С момента знакомства с Анной прошло всего несколько минут, но она уже крепко держала меня одной рукой за запястье, а второй похлопывала по щеке. Мне тогда было всего 22; я бесцельно бродил среди приземистых пастельных домишек итальянского острова Бурано и как раз увидел ее на крыльце — 90-летнюю женщину, рост — примерно метр пятьдесят, седые волосы собраны в пучок. Она посмотрела на меня туманным из-за тяжелой катаракты взглядом и спросила, не помогу ли я ей увидеть кое-что еще раз.

Анна проводила меня за полосатую занавеску, висевшую в проеме входной двери, в гостиную, где на стене, в рамках, мозаичной россыпью висело несколько белых картин. До меня даже не сразу дошло, что именно я увидел: каждое изображение состояло из тысяч микроскопических стежков, таких тонких и изящных, словно это была расшитая паутина. Я двигался вдоль стены, рассматривая каждую картину, а Анна шла рядом и просила описывать ей увиденное. Мое внимание привлек рыбак, как будто сплетенный из морской пены. Анна сказала, что это ее муж. Потом я описал ей изображение нескольких мостов, перекинутых через венецианские каналы, и подходящих к причалу гондольеров, чьи фигурки состояли из мелких плотных узелков.

Я никогда не видел ничего похожего на эти воздушные, затейливые творения, и Анна объяснила мне, что она была одной из последних наследниц невероятно сложного искусства плетения игольного кружева, известного только женщинам этого маленького острова, — «вышивания воздуха», как она его назвала. Более трехсот лет эта тщательно охраняемая техника позволяла создавать одни из самых ценных изделий в западном мире. Буранские кружева становились предметом гордости королевских особ, писком моды и желанной добычей международных контрабандистов. Но в первую очередь они были гордостью Бурано — как труд всей жизни удивительного безымянного сообщества нескольких женщин, подаривших миру нечто особенное и таким образом сформировавших образ острова. Постепенно ручной труд стал вытесняться механизированным, и по мере того, как женщин, продолжавших ремесло, становилось все меньше, нить распутывалась, и в итоге осталось всего несколько человек, в том числе и Анна, — мечтающих, чтобы те, кто переживет их, смогли видеть и помнить, чем когда-то славился остров Бурано.

Эта случайная встреча вдохновила меня написать самый первый рассказ о путешествиях, а заодно пробудила во мне симпатию и почтение к таким последним хранителям, и эти чувства все еще ведут меня даже спустя семнадцать лет. Мы так часто слышим о людях, которые сделали что-то впервые — о новаторах, первопроходцах, о тех, кто двигает нас вперед. Однако редко кто хотя бы шепотом скажет о последнем носителе традиций или сделает паузу, чтобы оглянуться и подумать, как эти традиции повлияли на нас и на те места, откуда мы родом. Наоборот — многие восхитительные, необычные, хрупкие творения погибают тихой смертью, и лишь после их исчезновения мы осознаем, что именно утратили. И я не могу отделаться от ощущения, что мы в долгу перед этими стареющими мастерами, угасающими ремеслами, простыми движениями. Один человек, о котором я расскажу на страницах этой книги, после встречи с пожилым мастером, спасшим древнее ремесло от исчезновения, сказал следующее: «Этот человек заслуживает почестей, и, если вы намерены их оказать, сделайте это, пока он еще жив».

В настоящее время я работаю журналистом на Би-би-си и последние семь лет по большей части посвятил рассказам о замечательных людях со всего мира, являющихся хранителями собственных культурных чудес, каждое из которых иначе попросту исчезло бы. Возможно, я выбрал странный способ осмысления мира, но именно он стал для меня самым щедрым и смиренным учителем, причем лучшим из возможных. Эти хранители доверили мне не только свои истории — они показали свой путь, поделились сокровенными радостями и бедами и рассказали, что вдохновляет их продолжать свой труд. Заодно они напомнили мне, что путешествия — это лучшая тренировка любознательности и что мир гораздо богаче, чем мы порой о нем думаем.

В этой книге я расскажу о десяти самых редких и поразительных чудесах культуры, находящихся на грани исчезновения, от имени последних из ныне живущих людей, их сохранивших. Вы посетите пять континентов, увидите более десятка ремесленников, хранителей и защитников, несмотря ни на что поддерживающих эти традиции. Например, в Италии вы найдете одинокую женщину, проживающую в отдаленном городишке, прилепившемся на склоне горы, которая готовит единственную в своем роде пасту. В Перуанском нагорье вы встретитесь с последним строителем инкских мостов, который из года в год, балансируя над крутым ущельем, подплетает траву в последний из подвесных мостов инков. На юге Индии вы познакомитесь с обширной семьей алхимиков, хранящих формулу создания редкого и загадочного металлического зеркала, которое, как считается, способно показать вашу истинную суть. В эпоху, когда все, казалось бы, уже изучено и объяснено, когда цинизм затмевает любознательность и способность удивляться, такие хранители культуры напоминают нам, как много вокруг осталось неизведанного, и приглашают заново влюбиться в этот мир.

Скорее всего, вы ни разу не слышали ни о людях со страниц этой книги, ни об их роде занятий. О них не слагают песни, им не вручают награды, это почти никому неизвестные люди, живущие своей простой жизнью. Однако их необычные занятия раскрывают глубинную и малоизвестную правду об уникальности мест, где они обитают. Моя книга не об особой пасте, которою вы, возможно, никогда не попробуете, не о мосте, по которому вы никогда не пройдете, и не о таинственном зеркале, в которое вы никогда не заглянете. Она о важности невероятных вещей, о существовании которых вы, скорее всего, даже и не подозревали, о причинах, по которым мастера не бросают свое занятие, о том, что происходит, когда угасают уникальные традиции и ремесла, делающие нас теми, кем мы являемся. В первую очередь эта книга — ода искусности, творческой фантазии и самоотдаче, признание в любви тем людям, местам и практикам, которые делают наш мир поистине удивительным.

Если уж пандемия коронавируса и обнажила какую-то правду, то это правда о нашей взаимосвязанности, о том, как поступки одного человека влияют на целое сообщество, и о том, как пожилые люди, рабочий класс и все те, у кого нет никакой подстраховки, оказываются в наиболее уязвимом положении. Неудивительно, что большинство историй из моей книги посвящены как раз этой теме. Например, когда из-за карантинных ограничений всем пришлось сидеть по домам, оказалось, что последнему в Скандинавии ночному дозорному попросту некого охранять. Когда по всей Кубе начали закрываться фабрики по производству сигар, сигарные лекторы остались практически без аудитории. А когда на Тайване случился коллапс в индустрии кинотеатров, последние художники-плакатисты Азии чуть не потеряли работу. Каждая из этих некогда востребованных профессий еще до пандемии была на грани исчезновения, а реальность последних лет только подчеркнула необходимость рассказать о них.

Обстоятельства пандемии не только усилили чувство коллективной взаимосвязи, но также вынесли на поверхность необратимые последствия глобализации. Когда локальность уступает интернациональности, теряются те самые особые пережитки и рудименты, которые делают наш мир столь восхитительно разнообразным, — и такая всемирная «гомогенизация» как раз происходит на наших глазах. Ежегодно исчезает девять языков мира. Ожидается, что к 2080 году это число вырастет до шестнадцати, и, если мы ничего не предпримем для сдерживания такого лингвистического вымирания, в ближайшие лет сто количество языков на нашей планете сократится вдвое^{1}. К 2030 году примерно 8,5 % живой рабочей силы заменят роботы^{2}. Почти три тысячи испанских деревень с большой степенью вероятности станут поселениями-призраками^{3}, в 2,5 тысячах населенных пунктов количество населения неуклонно падает^{4}, а по всей Японии к 2040 году, по предварительным прогнозам, 896 городов и деревень станут нежизнеспособными, поскольку молодежь перебирается в крупные города ради высоких зарплат — бывший министр внутренних дел Хироя Масуда назвал этот феномен «локальным вымиранием»^{5}.

Эти обстоятельства не сулят ничего хорошего тем, кто отправляется в путешествия ради восхищения неизведанным, ради познания безграничных глубин влияния природной среды на человеческое самовыражение. Не радуют они и последних редких мастеров, хранящих знания, которых иначе ждет полное забвение. Во многих смыслах такие хранители стоят ближе всех к мудрецам человечества. И хотя культура постоянно развивается и самовоспроизводится, с исчезновением подобных людей и ремесел исчезнет не что иное, как причудливая и многообразная душа мира.

И наконец, есть еще одна причина, по которой я чувствую себя обязанным поделиться этими историями именно сейчас. Рассказывать о людях со всего мира, для которых главная мечта — передать своим сыну или дочери традицию, которой они посвятили всю жизнь, меня вдохновило известие, что я сам скоро стану отцом. Я не смогу научить своего сына сплетать траву в прочные, как сталь, узлы или складывать и растягивать тесто для того, чтобы сделать 256 идеально ровных и тонких, как игла, макаронин. Но я надеюсь, что оставлю ему некий стимул поворачиваться вслед за солнцем, осмеливаться слушать и развивать способность удивляться, а также с любопытством смотреть на необыкновенный мир, в котором мы живем.

Расстояния между нами становятся все меньше, различия стираются, и я не могу перестать думать о том, что нам стоило бы многому поучиться у этих хранителей и мастеров. Все вместе они напоминают нам, что культура формируется медленно и постепенно, что она складывается из крошечных личных проявлений, и когда одно незначительное, казалось бы, чудо исчезает, вместе с ним уходит и невосполнимая часть нашей человечности.

Когда Балла Койате впервые попал в США, он был в полном замешательстве. Его старшая сестра Каниба, известная в Южной Африке певица, получила приглашение выступить в Нью-Йорке. Из их семьи никто раньше не бывал в Штатах и не знал ни слова по-английски, так что Каниба попросила 27-летнего брата ее сопровождать, и летом 2000 года они оказались в Нью-Йорке, куда летели с несколькими пересадками из родного малийского Бамако. Когда после двадцатичасового путешествия они с сестрой приземлились в аэропорту Кеннеди, Балла хотел только одного — курить. Он дождался багажа, вышел на улицу, достал из кармана «Dunhill», потянулся было за зажигалкой, и тут к нему подошел незнакомец. Ни единого слова из речи этого парня Балла не понял, но в итоге сообразил, что тот просит сигарету — его сигарету. Балла ошарашенно разглядывал мужчину. О США он до этого слышал только одно: стоит туда приехать, как сразу же разбогатеешь. На деле же, едва получив трехмесячную визу, Балла раздал все свои пожитки — телевизор, мотоцикл, кровать, вообще все вещи, кроме одежды, которая теперь лежала у него в чемодане, и балафона, — с уверенностью, что они ему больше не понадобятся. Так почему какой-то чужак стреляет у него курево? Балла отдал незнакомцу всю пачку и поспешил увести сестру обратно в здание аэропорта, чтобы там попросить помощи по-французски. Он думал, что это еще один пересадочный пункт. Не может быть, чтобы они уже находились в Штатах.

Балла и Каниба остановились с еще тремя малийскими музыкантами в тесной квартирке в Бронксе, где ему пришлось спать на диванчике. По-английски Балла знал только «привет» и первую неделю жизни в Бронксе здоровался со всеми, кого встречал на улице. Дома, в Бамако, так было принято — приветствовать и знакомых, и незнакомых людей, но в этом новом и странном месте, похоже, действовали другие правила.

— На меня смотрели, как на сумасшедшего, который от всех чего-то хочет. Я испытал культурный шок во многих смыслах, — признается Балла с характерной мягкой артикуляцией носителя языка мандинка.

Когда у Канибы закончились концерты, она решила ехать обратно. Жить в США оказалось сложно, да и по дому она скучала. Балла тоже хотел вернуться, но один из соседей-музыкантов убедил его остаться. Сосед сказал, что во всей Америке вряд ли найдется еще человек, играющий на балафоне, и уж тем более — такой, как он. Балла понимал, что если хочет самостоятельно добиться чего-нибудь, то это — его шанс, нужно только найти источник дохода.

Другой сосед Баллы устроил его на работу на манхэттенскую автомойку. В первый же рабочий день Балла встретил еще одного сотрудника-малийца и когда подошел знакомиться, тот от неожиданности чуть не уронил ведро с водой. «Ты как вообще сюда попал?» — спросил малиец. Балла объяснил, что хочет сделать музыкальную карьеру в Америке. Спустя несколько недель, когда сарафанное радио разнесло, что Балла живет в Нью-Йорке, его пригласили выступить на свадьбе одной пары из Западной Африки. Только вот Балла не знал, как сказать боссу, что ему нужен выходной, поэтому попросил сотрудника-малийца перевести его просьбу. Тот объяснил молодому белому менеджеру, что Балла будет выступать на торжественной церемонии.

— Сэр, он играет на балафоне, — сказал малиец.

— На чем играет? — переспросил менеджер. — Слушай, мне плевать. Скажи, что если не выйдет на смену, то я его уволю.

Что, собственно, и произошло.

Спустя некоторое время знакомая певица из Западной Африки намекнула Балле, что в один минимаркет требуется работник, только магазинчик располагался в городке под названием Олбани, штат Нью-Йорк. Так что, когда наступила осень, Балла наскреб по сусекам на дешевый автобусный билет в одну сторону и устроился на должность грузчика-кладовщика. Он никогда в жизни так не мерз, как в то время; ночью он спал на голом матрасе в проходной комнате прямо над магазином, натянув на себя три пары штанов и прижав к себе под одеялом балафон. Но когда Балла звонил родителям в Мали, он ни разу не признался, насколько ему холодно и одиноко. И даже спустя 20 лет у него в ушах звучали слова, которыми его отец заканчивал каждую их междугороднюю беседу: «Балла, помни, ты — Койате. Ты — джели. Занимайся чем угодно, но не позволь умереть этой традиции».

Почти 800 лет назад Сундиата Кейта основал одно из крупнейших и величайших царств в истории Африки — империю Мали. Вскоре после этого он назначил специального человека по имени Балла Фассеке (прямого предка нашего Баллы, в честь которого его и назвали) хранителем священного инструмента под названием «балафон». «Прадедушка» ксилофона и маримбы, балафон состоит из двадцати одной специально вырезанной деревянной дощечки; они имеют разную длину и особым образом закрепляются над полыми резонаторами из высушенной тыквы-горлянки. По этим дощечкам бьют молоточками с наконечниками из смолы и сока каучукового дерева. Задача Фассеке заключалась не только в том, чтобы играть на балафоне, но и в том, чтобы быть хранителем истории империи и передавать ее публике во время игры.

С тех времен и по сей день мужчины двадцати семи поколений рода Койате учились владеть балафоном и быть живыми историческими архивами, в которых собраны древние сказания, культура и традиции народа манде, живущего в Мали и Гвинее, а также еще восьми народностей Западной Африки. В книге Алекса Хейли «Корни»^{6} можно как раз прочесть об этой традиции и о людях, которых называют гриотами. Но в западноафриканском языке мандинка для них есть другое название — джели. Слово «джели» означает кровь: точно так же, как человек не может жить без крови, народ манде не может жить без джели. Право стать джели определяется по рождению, так что долгие века эти древние барды с балафонами выступали в равной степени и историками, и певцами-восхвалителями, и послами своих царей и народов. Они хранили и передавали национальный эпос, с энциклопедической точностью запоминали генеалогические древа, даты рождений и смертей, объявляли о важных событиях в семьях и устраивали браки излишне застенчивых пар.

Примечательно, что самый первый балафон, который Кейта (чаще его называют просто Сундиата) подарил Фассеке более 800 лет назад, сохранился до наших дней. Он носит имя Соссо-Бала, и держат его в специальной круглой глинобитной хижине в Ньягасоле, гвинейской деревне с населением в 150 человек, где нет ни водопровода, ни электричества. Все современные балафоны сделаны по образу и подобию этого инструмента, а оригинал разрешается выносить из деревни исключительно на голове его официального хранителя — балатигуи. Его выносят из хижины всего раз в год для ритуального исполнения во время праздника Ид-аль-Адха[1], и играет на нем только балатигуи. Последние 24 года официальным хранителем Соссо-Бала был отец Баллы — Хаджи Секу Койате, — но он умер в возрасте девяноста лет вскоре после моего знакомства с Баллой, и почетная обязанность перешла к старшему из дядьев Баллы. Настанет день, когда и сам Балла должен будет занять это место.

В 2001 году ЮНЕСКО внесло Соссо-Бала в Список нематериального культурного всемирного наследия. Из представленных в этом списке 678 мировых традиций, практик и прочих нематериальных ценностей человечества — куда входит и аргентинское танго, и китайская каллиграфия, и индийская йога — Соссо-Бала является единственной традицией, поддержание которой осуществляется силами всего одной семьи^{7}. Когда ЮНЕСКО пополнился этим обновлением, сам Балла был нелегальным мигрантом, жил в Олбани, изо дня в день таскал с грузовиков консервы и ночами потихоньку играл на балафоне в комнатушке над магазином, аккуратно касаясь дощечек пальцами, чтобы не разбудить соседей.

Балла все еще живет в Штатах, но ситуация радикально поменялась. Ему 49, он востребованный музыкант, принял участие в записи более 45 альбомов, в том числе двух пластинок Йо-Йо Ма, получивших «Грэмми». Записи его музыки хранятся в Библиотеке Конгресса, он выступал в Кеннеди-центре, в Линкольн-центре и в Карнеги-холле, проводил мастер-классы в Гарварде, Массачусетском технологическом институте и в Консерватории Новой Англии, где преподает курс музыкальной импровизации. В 2019 году он стал стипендиатом Национального фонда искусств, что является высшей правительственной наградой США в области народного и традиционного искусства. И хотя в Мали и Гвинее новость об этой награде приняли с большим энтузиазмом, в Штатах о его семье и удивительном наследии практически никто не писал.

И так случилось, что в январе 2022 года, после недельных поисков, — пройдя информационный квест от императора тринадцатого века до Медфорда, штат Массачусетс, через Ньягассолу, Гвинея, — я отправил совершенно незнакомому человеку исполненное надежды электронное письмо, в котором спрашивал, не согласится ли он со мной встретиться, рассказать историю своей семьи и сопроводить меня туда, откуда все началось. Я нажал «отправить», и через полчаса мне позвонили с неизвестного номера. Это оказался Балла, и первыми его словами были «я ждал этого письма более двадцати лет».

Тогда я еще не знал, что у Баллы большое горе. За три месяца до нашего разговора умерла от рака его жена Крис, оставив Баллу одного заботиться о пятнадцатилетнем сыне и дочери на год младше. Балла рассказывал, что Крис была не просто партнером: она стала его главной опорой, стержнем, на котором все держалось. Она сыграла важную роль в его успехе. Именно Крис заполняла все заявки на гранты, находила ему преподавательские места и в 2007 году организовала ему звукозапись первого альбома в студии в Гарварде, где сама работала техником. В 2017 году Балла, Крис и дети совершили первое и единственное семейное путешествие в Бамако и Ньягассолу — Балла хотел показать им, где вырос, и познакомить с родственниками. Именно в этой поездке Крис заметила, насколько сильно Балла любит музицировать вместе с братьями, и предложила ему записать семейный альбом. Когда я приезжал к Балле в Медфорд, он как раз заканчивал работу над этим проектом, который готовил пять лет и посвятил своей почившей супруге. Участие в нем приняли не только родные и двоюродные братья Баллы, но также его родившиеся в Америке дети — они исполнили бэк-вокальные партии на языке мандинка.

Через десять дней я вместе с Баллой и его детьми пустился в путешествие по Мали и Гвинее, в которое он планировал отправиться после смерти Крис. По его словам, это был шанс вернуться домой, исцелиться, напомнить детям об их корнях. И по пути я понял, что мне важно разобраться, как именно этой восьмивековой традиции удалось сохраниться. Я хотел познакомиться с нынешним балатигуи и попросить разрешения стать одним из первых иностранных журналистов, увидевших Соссо-Бала своими глазами.

В 1216 году к трону западноафриканского правителя Наре Маганна Конате подошли двое охотников. С ними явилась горбунья по имени Соголон Конде, и уверенно остановив на ней свой взгляд, мандинкский монарх ахнул от неожиданности. Дело было в том, что ее прибытие предсказал королевский джели Балла Фассеке: он сказал Конате, что, если тот возьмет в жены непривлекательную женщину, она родит величайшего из правителей, которых только знала земля. У Конате уже были жена и сын, но помня пророчество Фассеке, он сделал Соголон своей второй супругой, и уже на следующий год она родила мальчика. Ребенка назвали Сундиата, хотя впоследствии он стал известен под другим именем — Мари Диата, что означало «Король Лев». Говорят, что именно история Сундиаты послужила основой для диснеевского мультфильма^{8}.

Все это описывает знаменитый «Эпос о Сундиате»^{9}, который с тринадцатого века передавался из поколения в поколение в династии джели. Принц Сундиата родился на руинах великой западноафриканской цивилизации, империи Гана, находившейся на территории современной Мавритании и Мали. К тому времени, когда ко двору народа мандинка явилась вышеупомянутая горбунья, от империи осталась лишь горстка разрозненных и воюющих между собой феодов. Несмотря на великое пророчество Фассеке, принц Сундиата родился слабым и в детстве даже не мог ходить, из-за чего мачеха и сводный брат его постоянно высмеивали. Конате умер, когда Сундиате было всего семь лет, и, хотя король желал видеть своим преемником именно Сундиату, на трон все равно влез его брат. Из соображений безопасности мать Сундиаты бежала вместе с юным принцем в соседнее царство искать убежища, и вскоре, вооружившись железным посохом, Сундиата сделал первые героические шаги.

Сундиата рос и постепенно не только стал великим охотником, как отец, но и обрел огромную силу и даже, по слухам, мог выдернуть с корнем целый баобаб. А сила эта ему вскоре пригодилась: пока Сундиата с матерью жили в изгнании, правитель соседнего народа, соссо, злой «Король-Колдун» Сумангуру Кваннте захватил бывшую столицу Ганы и напал на земли манде. Сумангуру был невероятно жесток: в преданиях джели говорится, будто он хранил головы всех восьми побежденных царей, а их кожу пустил себе на туфли. Брат Сундиаты испугался Сумангуру и вместо того чтобы вступить в бой, попросту бежал, бросив народ мандинка на произвол судьбы, так что в итоге людям пришлось воззвать к принцу-изгнаннику, чтобы он избавил их от гнета Сумангуру. Сундиата поклялся защищать родные земли, а когда оставил чужбину и объединил народы манде для борьбы против войск Сумангуру, у Фассеке случилось второе видение.

Однажды ночью Фассеке приснилось, будто некий джинн подарил Сумангуру волшебный молоточек, и чтобы народ мандинка смог победить злого короля, Фассеке должен заполучить этот молоточек. На следующий день он отправился на поиски Сумангуру. Войдя в покои короля соссо, Фассеке не обнаружил там правителя, но зато заметил некий ударный инструмент и принялся тихонько по нему постукивать. Когда же Сумангуру вернулся и застал незваного гостя у балафона, он был так поражен нежной мелодией, что сразу же предложил Фассеке стать его джели. Фассеке вспомнил свой сон и согласился, однако сообщил злому королю, что неизменно предан народу мандинка, произнеся при этом слова «ко ян тэ», что означало «между нами существует тайная и невыразимая связь». С этого момента верный мандинкский джели стал известен под именем Балла Фассеке Койате, и с тех пор все его потомки носят эту фамилию^{10}.

Объединенные силы народов манде под руководством Сундиаты разбили армию соссо, возглавляемую Сумангуру, в битве при Крине в 1235 году, в результате чего Сундиата стал первым правителем империи Мали в возрасте всего 18 лет. Он забрал себе мифический балафон Сумангуру, Соссо-Бала, в качестве военного трофея, и назначил Фассеке Койате своим придворным джели, каким тот и был при его отце. Сундиата попросил Фассеке Койате оберегать священный инструмент, а также выразил желание, чтобы все его потомки служили хранителями культуры и памяти империи.

Спустя 800 лет та самая невыразимая связь, которая существовала между Кейта и служившими им Койате, никуда не исчезла. Я впервые ощутил ее, когда мы с Баллой встретились на Манхэттене в представительстве Мали при ООН, чтобы оформить визы мне и его детям. Регистратор назвала свое имя — Мириам Кейта — и Балла тут же начал захватывающий монолог на языке мандинка, пересказывая Эпос о Сундиате, сообщая, как предки регистратора из северного Мали мигрировали на юг и припоминая всю историю своей семьи за восемь веков. Когда Балла, окруженный собравшейся толпой малийских слушателей, закончил, та девушка повернулась ко мне и сказала: «Вам очень повезло, что вы знакомы с этим человеком. В нашей культуре принято считать, что, когда умирает джели, вместе с ним умирает целая библиотека знаний».

Почти все, что мы сегодня знаем о настоящем африканском Короле Льве и о древней истории Мали, исходит именно от этой непрерывной цепочки историков-джели, передающих свои повествования из уст в уста, а для многих жителей Западной Африки Сундиата до сих пор остается полумифической фигурой. Считается, что помимо объединения народов манде (среди которых мандинка, или, как их еще называют, малинке, — самая многочисленная группа), Сундиата также создал одну из первых в мире хартий о правах человека — устную конституцию, известную как Курукан-Фуга, она же Хартия Манден. Среди прочего, в ней говорится о мире внутри многообразной нации, о продовольственной безопасности, образовании и свободе слова^{11}. Сундиата правил империей скорее как многонациональной федерацией, избегая установления авторитарного режима, причем каждое из двенадцати объединенных им племен имело равное представительство при дворе. Его модель правления оказалась настолько успешной, что не только положила начало одному из самых продолжительных периодов мира между некогда враждовавшими кланами внутренних районов Западной Африки, но и позволила Мали во многом превзойти Гану и стать одной из крупнейших и богатейших цивилизаций в истории материка.

— По своим размерам, влиянию и богатству Мали была величайшей империей Западной Африки, — говорит Кевин Макдональд, 30 лет проработавший в Мали археологом и сейчас занимающий пост директора колледжа при Лондонском институте археологии. — От предыдущих империй Мали принципиально отличает система правления. Вместо того чтобы ради контроля постоянно объединять и запугивать разные этнические группы, к периоду своей «зрелости» монарх сделал империю Мали государством, организованным по принципу территориальных сообществ, управляемых так называемыми маса. Центральная власть была активным координатором, а регионы и территориальные образования были в большей степени интегрированы в империю.

Согласно Макдональду, на пике своего расцвета, примерно к 1300 году, империя Мали простиралась почти на две тысячи километров с запада на восток — от побережья Сенегала через территории современной Гамбии, Гвинеи-Бисау, Гинеи, южной Мавритании, Кот-д’Ивуара, северной Ганы, Мали, северной части Буркина-Фасо, западного Нигера и северо-западной Нигерии, — занимая площадь, примерно равную нынешней Западной Европе. Как прежде Гана, империя обогащалась за счет налогообложения купцов из народности амазигов (их иногда оскорбительно называют берберами), которые по этим землям шли на юг торговым маршрутом через Сахару, меняя соль на золото. Но в отличие от Ганы, чьи границы пролегали между северными соляными месторождениями и южными золотыми рудниками, империя Мали стала стратегически контролировать и соль, и золото. На протяжении всего Средневековья Мали была крупнейшим в мире поставщиком золота^{12}. Благодаря неуемному аппетиту Северной Америки и Средиземноморья в отношении этого металла, из которого можно делать ювелирные украшения, изготавливать декор для мечетей и церквей и чеканить монеты, чтобы оплачивать армию, торговцы-амазиги толпами шли через песчаные дюны Сахары, отправляясь ради добычи золота в многомесячные путешествия на верблюдах. К 1230-м годам империя Мали стала одним из богатейших государств в истории^{13}.

Однако поражает, что об ослепительной и процветающей империи Мали в период расцвета ее могущества внешний мир знал крайне мало — и сегодня ученые знают ненамного больше. Помимо огромного расстояния, отделявшего Мали от ее основных торговых партнеров в Северной Африке, империя, как считается, славилась своей скрытностью. Высокоорганизованные вооруженные силы тщательно охраняли караванные пути, не допуская, чтобы торговцы, пересекая границу, отходили слишком далеко от санкционированных государством мест для торговли и увлекались осмотром достопримечательностей^{14}. Именно потому, что история империи окутана завесой тайны, а также по той причине, что лишь немногие иностранцы могли путешествовать по этой стране, устные предания, передаваемые джели внутри империи, имеют такую ценность.

Поскольку письменная история коренных народов этого региона практически отсутствует, источников знаний об империи, помимо рассказов джели, довольно мало. Один из них — тунисский интеллектуал Ибн Халдун; он никогда не посещал Мали, но беседовал со многими, кто там бывал, и по их свидетельствам написал историческую книгу о Северной и Западной Африке «Китаб аль-Ибар». Два других источника — западноафриканские хроники «Тарих аль-Фатташ» и «Тарих аль-Судан», написанные уже через сотни лет после падения империи. В результате если сегодня остановить любого человека на улице за пределами Западной Африки и спросить его, слышал ли он когда-нибудь об империи Мали, он сможет смутно вспомнить только две вещи: город Тимбукту и императора Мансу Мусу — как самого богатого человека в истории и как того, кто в буквальном смысле нанес империю Мали на карту мира.

Муса был десятым императором Мали, и во время его 25-летнего правления с 1312 по 1337 год империя достигла пика своего могущества. Он развил торговые пути, увеличил территорию государства и присоединил 24 города, включая Тимбукту. По мере расширения империи росло и богатство Мусы. По данным Британского музея, во время правления Мусы почти половина золота поступала в Старый Свет именно из империи Мали, и всем этим золотом владел Муса. Би-би-си назвало его богатство «неописуемым», а по некоторым оценкам, его чистая стоимость составляет от 400 до 500 миллиардов долларов^{15} — примерно вдвое больше, чем у Илона Маска, самого богатого человека в мире на сегодняшний день^{16}. Однако Муса не просто хотел, чтобы империя Мали была богата, он хотел, чтобы ее признавали и уважали во всем мусульманском мире.

Хотя ислам еще в VIII веке достиг Африки к югу от Сахары через арабских торговцев из Северной Африки, у правителей Мали эта религия прижилась только к 1300 году^{17}. В результате, хотя империя и контролировала прибыльные торговые пути между Сахарой и Мали, торговые партнеры из Северной Африки по-прежнему считали ее землей далекой и «отсталой». Кроме того, империя оставалась относительно неизвестной внешнему миру. Муса, правоверный мусульманин, хотел это изменить, поэтому отправился в величайший в истории хадж — частично паломничество, частично рекламную кампанию — в Мекку, чтобы продемонстрировать богатство его государства и ослепить исламский мир.

В 1324 году Муса со свитой из 60 тысяч чиновников, солдат, рабов и джели отправился через Сахару в путешествие длиной в шесть с половиной тысяч километров. По словам арабских писателей, караван его был задрапирован в персидские шелка, путники опирались на золотые посохи, а сто верблюдов тащили по триста фунтов (примерно 136 килограммов) чистого золота. Через пустыню двигался позолоченный, сияющий город — процессия была настолько блистательной, что, по словам летописцев, «почти затмевала солнце Африки»^{18}. Другие утверждают, что по пути император раздавал нищим горсти золотого песка. Но наиболее тщательно задокументирована та часть путешествия Мусы, когда его караван проходил через Каир, где он и его королевская свита провели три месяца, раздавая щедрые подарки султанам, эмирам и дипломатам. По всей видимости, за время пребывания в Каире Муса раздал и потратил так много золота, что в одиночку вызвал обвал курса национальной валюты, разрушив экономику всего Ближнего Востока на двенадцать ближайших лет^{19}.

Судя по всему, Муса, рассчитывая своей тщательно продуманной экспедицией привлечь внимание всего мира, достиг своей цели. Сирийский историк XIV века Шибаб аль-Умари, посетивший Каир через двенадцать лет после отъезда Мусы, свидетельствовал, что жители города все еще восторгались щедростью заезжего правителя^{20}. Рассказы об этом экстравагантном кросс-континентальном путешествии продолжались еще долго после его смерти и в конце концов достигли Европы. В 1375 году империя Мали впервые появилась на карте: в Каталонском атласе Муса был изображен в золотой короне, с золотым скипетром и с гигантским золотым самородком в руках. Мировое турне Мусы принесло империи и другие выгоды. Король привез на родину целый сонм религиозных ученых и архитекторов, которые впоследствии превратят Тимбукту в выдающийся интеллектуальный и религиозный центр^{21}. Но хотя хадж Мусы cделал его величайшей фигурой во всем арабском мире, сегодня в Западной Африке к этому правителю относятся совершенно иначе — все потому, что сопровождавшие его джели позаботились о том, чтобы потомки не забыли, как он направо и налево раздавал богатства империи.

— Неспроста существует эпос о Сундиате, но не существует эпоса о Мусе, — говорит Дауда Кейта, директор Национального музея Мали, офис которого находится в Бамако. — О нем многие знают, это правда, вот только он разбазарил богатство страны и отвернулся от местных анимистических традиций ради более популярного ислама.

Одним из тех, до кого дошли подвиги Мусы, оказался путешественник и исламский ученый Ибн Баттута. В 1325 году, в возрасте 21 года, этот юноша отправился в собственное паломничество из дома в Танжере (Марокко) в Мекку. По пути он остановился в Каире, где узнал, что всего два года назад здесь гостил король с таким количеством золота, которого жители города никогда и не видели ранее. Баттута завершил свой хадж и продолжил странствовать по миру. За следующие 29 лет он преодолел примерно 120 тысяч километров (почти в пять раз больше, чем Марко Поло), посетив почти все уголки мусульманского мира от Андалусии до Индонезии, и стал величайшим путешественником Средневековья^{22}.

По пути на него нападали разбойники, он едва не погиб в кораблекрушении и семь дней прятался в болоте, когда местные партизаны решили его казнить. При этом Баттута никогда не забывал то, что слышал об африканском короле, и, хотя он 25 лет добирался до этой далекой страны, приключение стало одним из величайших в жизни исследователя. В 1351 году Баттута отправился из города Фес (Марокко) в путешествие длиной в 2,4 тысячи километров через Сахару в страну, которую мало кто из иностранных путешественников когда-либо видел: империю Мали. На сегодняшний день его книга «Путешествия Ибн Баттуты» остается единственным сохранившимся рассказом очевидца об этом королевстве^{23}.

Перевалив через Атласские горы, Баттута добрался до небольшого оазисного городка, где провел четыре месяца, покупая верблюдов и ожидая отправки с большими североафриканскими торговыми караванами, идущими на юг через Сахару. Группа путешествовала ранним утром и поздним вечером, чтобы избежать палящего солнца, и в апреле 1352 года, преодолев 800 километров пустыни с одним-единственным оазисом по пути, пройдя по продуваемой всеми ветрами, «полной демонов» Сахаре, караван наконец вошел в таинственную Малийскую империю. В течение следующих восьми месяцев Баттута совершил множество путешествий по торговым путям Мали к югу от Сахары, посетил столицу и Тимбукту, встретился с губернаторами, судьями и самим королем. Во многих аспектах рассказ Баттуты об империи окрашен откровенным презрением к чернокожим африканцам; он требовал, чтобы человек его положения получил щедро оплаченный прием вместо обеда из толченого проса, меда и молока, который ему предложили вначале; он в целом осуждал тот факт, что многие жители Мали все еще придерживались традиционных религиозных верований, а не были полностью поглощены исламом — факт, который сохраняется на большей части территории бывшей империи и сегодня. По-видимому, его не образумило даже то, что, угостившись «баландой», Баттута проболел целых два месяца, а его попутчик вообще умер. Однако, несмотря на постоянное ворчание по поводу еды и малийских женщин, не закрывающих лицо в присутствии мужчин, Баттута был восхищен империей. Он рассказывал о «тонких египетских тканях», которые носили люди, о «непревзойденной красоте» женщин и об эгалитарном отношении к гендерной динамике, когда женщины могли иметь «„друзей“ и „компаньонов“ среди мужчин, не являющихся членами их семей». Он также был поражен идеально налаженной безопасностью в империи, отметив, что «ни путешественнику, ни жителю можно не бояться ни вора, ни захватчика».

Одна из самых ярких встреч Баттуты произошла на фестивале, устроенном правителем империи мансой Сулейманом (младшим братом мансы Мусы, умершего пятнадцатью годами ранее)^{24}. Хотя Баттута не мог сказать ничего хорошего о «скупом короле», он был восхищен его джели по имени Койате. Он описывает джели как человека, играющего на инструменте «с помощью палочек, извлекающих дивные звуки», и добавляет: «Он стучит по инструменту, сделанному из тростника и маленьких тыкв [балафону], восхваляя султана, вспоминая в своей песне походы и деяния. Жены и наложницы поют вместе с ним… а также примерно 30 его пажей… у каждого на перевязи висит барабан, и он бьет в него. Затем… [приходят акробаты и жонглеры мечами]»^{25}.

Рассказ Баттуты о Мали особенно интересен тем, что он дает возможность увидеть великую африканскую державу незадолго до начала трансатлантической работорговли. Сулейман умер через шесть лет после визита Баттуты, а неэффективные лидеры, сменявшие друг друга после его смерти, ввергли Мали в гражданскую войну, обанкротили государство и чрезмерно расширили империю. Примерно к 1450 году, отмечает Макдональд, Мали стала все больше подвергаться набегам и восстаниям со стороны сельских территорий, и совсем скоро формирующаяся соседняя империя Сонгай, которая в конечном итоге поглотит большую часть Мали, начала кромсать ее северные и восточные территории. Чтобы адаптироваться, империя обратила свой взор на запад, сосредоточив внимание на Атлантическом океане и португальских кораблях, которые все чаще стали подходить к ее берегам.

Благодаря подвигам Мусы рассказы о богатствах Мали дошли до европейских правителей, и к середине 1400-х годов португальцы стремились обойти переполненные торговые пути между Сахарой ради прямого доступа к тому, что позже назовут «Золотым берегом» Африки. Поскольку соперничающая империя Сонгай все активнее контролировала торговые пути Западной Африки с севера на юг, партнерство с этими странными белыми гостями открывало перед малийскими лидерами уникальные экономические возможности. Однако последствия оказались разрушительными. В 1456 году португальские исследователи достигли устья реки Гамбия и заключили соглашение с малийским губернатором об обмене шелка, оружия и лошадей на золото, слоновую кость и людей, положив начало крупномасштабной африканской работорговле^{26}. На рубеже XVI века, когда португальские и испанские исследователи Нового Света наполнили Европу награбленным золотом империй Южной и Центральной Америки, стоимость самого ценного малийского металла резко упала. Вскоре европейские корабли прибывали в Мали уже не за золотом, а за рабами для работы на колониальных плантациях.

И дальше империя Мали держалась большей частью на рабстве. Рабы с завоеванных Мали территорий работали в соляных и золотых шахтах, служили в армии, производили продовольственные товары, излишки которых укрепляли экономику, и отправлялись на север через Сахару к арабским правителям вместе с огромными запасами полезных ископаемых^{27}. Но, как отмечают ученые, система рабства в Мали была скорее похожа на крепостное право, которое в различных формах существовало и в средневековой Европе^{28}. Сегодня роль Малийской империи в трансатлантической работорговле остается весьма спорной темой, но масштабы, жестокость и долгосрочные последствия европейского рабства сомнений не вызывают: работорговля в Европе процветала в течение последующих 350 лет, и ее влияние оказалось страшнее всего, что происходило в Западной Африке. Однако еще более глубокое противоречие сформировалось вокруг наследия рабства в Мали, которое до последних десятилетий хранилось в тайне многими поколениями джели народа мандинка.

По словам Ва Камиссоко, главного джели Мали в 1970-х годах, одним из величайших достижений Сундиаты была отмена в империи работорговли. Однако Камиссоко утверждал, что через 20 лет после смерти Короля Льва рабство в Мали возобновилось. Это предательство указаний Сундиаты, видимо, стало таким страшным общенациональным позором, что джели сочли необходимым вычеркнуть реформы Сундиаты из анналов истории империи. По словам Камиссоко, на протяжении столетий балатигуи и другие высокопоставленные джели изучали истинную историю, но должны были поклясться никогда не разглашать ее публично. Лишь незадолго до своей смерти в 1976 го-ду Камиссоко решил нарушить обет молчания и раскрыть прежде тайную историю королевства в вышедшей в 1973 году книге «Сундиата — слава Мали» (Soundjata la Gloire du Mali).

По мере того как усиливалась трансатлантическая работорговля, трудовые ресурсы Западной Африки истощались, и регион становился все более уязвимым для вторжений марокканских войск, которые в конце 1500-х — начале 1600-х годов фактически сравняли с землей то, что осталось от империй Сонгай и Мали. В то же время прекращение трансатлантической работорговли в 1800-х годах разрушительно повлияло на Западную Африку, так как подорвало зависящую от этого бизнеса экономику региона и открыло его для завоевания и колонизации. К началу XX века французы контролировали большую часть бывшей территории империи Мали. Французские колонии Западной Африки обрели независимость к 1960 году, но эксплуатация природных ресурсов и империалистическая монетарная политика Франции по-прежнему наносят ущерб региону. По сути, единственное, что можно сказать хорошего о французском владычестве, — это то, что в наши дни в любой точке Мали и Гвинеи вы с легкостью сможете купить свежий багет.

Тем не менее, несмотря на столетия войн и оккупации, в Мали сохранились два основных языковых наследия: свой язык (мандинка) и носители устного исторического знания (джели). Хотя, по словам доктора Нубии Каи, автора книги «Историография кума малинке: от Сундиаты Кейта до Самори Туре» (Kuma Malinke Historiography: Sundiata Keita to Almamy Samori Toure), джели всегда являлись больше чем просто рассказчиками: «В традиционную доколониальную эпоху гриоты были главными политическими советниками королей, вождей и других высокопоставленных правительственных чиновников. Они выступали посредниками в международных, национальных и местных спорах. Они служили послами и дипломатами в соседних странах. Они были главными советниками по судебным делам и национальной обороне. Они также проводили обряды посвящения, инициации, бракосочетания, церемонии наречения, похороны, национальные инаугурации, праздники урожая, религиозные фестивали, спортивные состязания и другие мероприятия национального значения. Они вели переговоры о браке и приданом между семьями жениха и невесты. Они были передовыми историками, архивистами, специалистами по генеалогии, социальными и культурными антропологами, педагогами, музыкантами и драматическими артистами»^{29}.

Сегодня роль джели практически не изменилась. Может, малийских королей больше и нет, но политики и президенты из племени манде полагаются на своих джели, выступающих в роли советников и миротворцев.

— Наша задача заключается в том, чтобы помогать людям принимать решения: и при взаимодействии друг с другом, и при конфликтах с самими собой, — говорит двоюродный брат Баллы Алие Диабате, который служил джели у бывшего президента Мали Ибрагима Бубакара Кейта. Гостиная Алие в Бамако заполнена фотографиями, на которых он пожимает руки западноафриканским лидерам, а рядом в рамке висит сертификат, подтверждающий рыцарское звание, полученное от Национального ордена Мали.

Во многих семьях манде до сих пор есть джели, который знает их родословную и участвует в самых личных, почти интимных, делах. Как сказал мне Ибрагима Диабате, джели из города Кела, расположенного в 100 километрах к югу от Бамако, «джели [семьи] остается с человеком на всю жизнь. Когда рождается ребенок, с ним рядом находится джели. В нашей культуре имам шепчет новорожденному на ухо имя, которое выбрала семья, чтобы он первым узнал, кто он такой, но именно джели объявляет это имя всем остальным. Когда человек хочет жениться, именно джели идет в другую семью, чтобы представиться, подарить орехи кола, объяснить намерения и рассказать историю этого человека. На свадьбе джели тоже присутствует. Если в браке возникают проблемы, джели помогает их разрешить. А когда человек умирает, джели хоронит его и рассказывает о жизни, которую он прожил. Мы делаем этого человека вечным».

Как объяснил Балла, существует несколько типов джели. Один из них — «верховные» советники и хранители, такие как Койате, которые исторически служили королевским особам. Есть и, условно, «местные» джели, которые хранят историю конкретных городов и деревень, откуда они родом, — как, например, Ибрагима. Когда-то единственными джели были Койате, но с течением веков эта социальная каста музыкантов расширилась, включив в себя другие семьи, такие как Диабате и Сиссоко. И хотя чаще всего джели играют на балафоне, он далеко не единственный их инструмент. Наберите в гугле «музыка гриотов», и помимо выступлений с балафоном вы найдете переложения древних эпосов, народные песни и современный афропоп. Вы увидите записи, на которых мужчины играют на джембе (барабан, по форме напоминающий бокал), нгони (инструмент, похожий на лютню, который, как считается, стал прототипом банджо) и коре (21-струнная арфа, издающая одни из самых чарующих звуков в мире). Женщины — например Каниба, сестра Баллы, — также могут стать джели, обычно они специализируются на песнопениях на исторические темы. В наши дни джели — это, по сути, поп-звезды и дивы малийской музыки, а если вы заглянете в любое кафе или клуб в Бамако, где фоном крутят музыкальные клипы, то заметите, что многие из артистов носят фамилию Койате.

Макдональд отмечает, что западные ученые обычно с подозрением относятся к достоверности устных рассказов джели, однако вклад этих людей в раскрытие тайн Малийской империи огромен. В период с 2005 по 2013 год Макдональд и малийский историк Сейду Камара опросили более семидесяти деревенских старейшин и джели в южно-центральном регионе Сегу в Мали. Профессия привела их в Соротомо, руины крупного поселения, которое, по слухам, долгое время было важным оплотом политической и военной силы именно благодаря долгой памяти джели. На этом месте никогда не проводились раскопки, и в результате собственных археологических изысканий команда обнаружила один из крупнейших древних центров в Западной Африке: процветающий город площадью в 72 гектара, существовавший примерно с XIII по XV век, превосходящий масштабами столицу империи Ниани. Находка заставила экспертов задуматься, действительно ли Соротомо и окружающий его регион Сегу были сердцем королевства^{30}.

— В каком-то смысле устная история и археология — очень хорошие партнеры, потому что археология может определить географические границы и датировать поселения, а устная история предоставляет возможную версию событий, — говорит Макдональд. — Гриоты — это переговорщики и певцы, которые выступают не только перед королевскими особами, но и перед жителями небольших общин. Они сформировали сознание целой цивилизации.

Действительно, именно Койате написал национальный гимн Мали. Позывной «Радио Мали» — припев из «Эпоса о Сундиате», который впервые исполнил Фассеке Койате. А истории, пересказанные поколениями Койате, послужили источником вдохновения для малийских фильмов и сериалов. Именно такое наследие с рождения окружало Баллу. Кейта из Национального музея Мали сказал: «Мы — общество устных традиций. Только джели знают нашу историю целиком, а Койате — подлинные джели. Они хранят коллективную память нашего народа. Если мы потеряем их, мы потеряем историю нашей культуры».

По странному совпадению Балла, как и Сундиата, первые семь лет своей жизни по неизвестной причине не мог ходить. Он, младший из одиннадцати детей, провел детство между родовым гнездом в Ньягасоле и ближайшим городом, Бамако. В глинобитном доме не было ни электричества, ни водопровода, и семейство Койате, как и многие другие семьи в современных Мали и Гвинее, готовило еду на уличном очаге, а по ночам освещало свое скромное жилище масляными свечами. В шесть лет отец дал Балле два молоточка и сообщил, что сын готов.

— В то время меня не водили в больницы и не показывали докторам, так что никаких диагнозов у меня не было, — рассказывает Балла, удобно устроившись в своей гостиной в Медфорде и лихо заломив на бок неизменную шляпу. — Но главное преимущество балафона в том, что на нем можно играть сидя, так что меня все устраивало.

В итоге Балла научился ходить, но в свободное время, когда не лазил по манговым деревьям и не гонял ящериц, все равно предпочитал сидеть на коленях возле балафона, когда играли его отец и братья. Сперва он запомнил базовые гармонии, потом взялся за изучение «Эпоса о Сундиате», который со всеми вариациями и бесконечными подробностями опытные джели могут рассказывать несколько дней подряд. Отец Баллы был джели всей Западной Африки, основы игры на балафоне он передал всем сыновьям, но Балла увлекся сильнее остальных: «Я смотрел на папу и братьев, и говорил себе, что ни за что не отступлюсь, пока не научусь всему, что умеют они. Если мне в руки попадала кассета с любой записью игры на балафоне, я слушал ее дни напролет, отвлекаясь только на еду».

Балла также рассказал, что джели не только запоминают все эти сказания и играют музыку; они также обязаны уметь самостоятельно смастерить тот инструмент, который считается традиционным для их семьи:

— Когда отец возвращался из поездок, он или ремонтировал свой балафон, или делал новый. Я научился у него — и вырезать, и собирать, и настраивать. Этот, например, сделан из бамбука. Клавиши чаще всего изготавливаются из розового дерева — собираешь в лесу, сушишь на солнце. У Соссо-Бала элементы связаны кожей антилопы, а у нас [балафоны, на которых играли в семье] — чаще лентами из козлиной шкуры. В США такое не прокатит, так что здесь я беру нейлоновые шнуры, — смеется Балла, показывая мне многочисленные балафоны, которыми заполнены шкафы в его квартире.

Отец Баллы надеялся, что по его стопам пойдет хотя бы один из сыновей, но поскольку всех тянуло к пению и прочим инструментам, Балла только сильнее влюблялся в балафон.

 — Я хотел быть таким, как папа. Он не учился в школе. Не умел писать и читать. Но он был великодушным человеком, и люди так его любили, что даже носили за ним балафон между выступлениями. Мне не хотелось, чтобы моя семья загубила эту традицию, — рассказывает он.

В двенадцать лет Балла бросил школу и принялся выступать для фермеров за пределами Ньягассолы. Ему помогала мама: он был таким маленьким, что ей приходилось усаживать его на большой камень, и пока она пела и играла на кариньяне (металлическая трубка, которая звучит как коровий колокольчик), Балла часами исполнял исторические эпосы, а мужчины, собравшись в группы по 25 человек, возделывали поля под ритмичные напевы.

— Хозяин фермы платил нам по мешку риса, кукурузы или арахиса в день, — говорит Балла. — И если мы выступали так два-три месяца подряд, то на год обеспечивали семью едой, так что мы решили ходить по всей Гвинее и Мали.

В тринадцать лет Балла отправился к границе Мали и Гвинеи, чтобы заняться работой, которая настолько укоренилась в культуре мандинка, что по значимости переплюнула даже балафон:

— Я работал в шахтах, махал киркой и добывал золото, — говорит он. — Ненавистное занятие. Каждую неделю прилетал самолет из Франции и забирал все добытое.

Во время посевной и сбора урожая он возвращался на поля, чтобы вместе с матерью играть для фермеров. Когда поползли слухи о его талантливой игре на балафоне, его стали приглашать на детские праздники, церемонии совершеннолетия и свадьбы от Бамако до Ньягассолы. Благодаря растущей популярности сестры Балла смог уйти из шахт уже в восемнадцать лет, чтобы сопровождать Канибу в гастрольных поездках по Буркина-Фасо, Кот-д’Ивуару, Сенегалу и Республике Конго. Вскоре музыканты по всей Западной Африке стали приглашать его на запись, и к 26 годам Балла стал одним из самых востребованных сессионных исполнителей в той части континента. Но Балла хотел не просто поддерживать других артистов, он мечтал заниматься своим делом. Так, в 1999 году, через год после того, как его отец стал хранителем балафона Соссо, Балла сделал со старинным инструментом нечто неслыханное: он начал играть на двух инструментах одновременно.

— С одним балафоном у вас семь нот. А два я настраиваю так, что могу сделать двенадцать с половиной плюс четвертные. С помощью этой [полной хроматической шкалы] я могу играть любую музыку мира — и традиционную музыку джели, и ту, для которой балафон вообще не предназначен.

Я никогда раньше не слышал балафона, тем более двух сразу, поэтому перед нашей поездкой я отправился в Квинс, чтобы увидеть выступление Баллы. Инструмент звучит богаче, чем маримба, а полые тыквы-резонаторы под планками-клавишами усиливают каждую древесную ноту. В течение первого часа Балла играл традиционную музыку джели. Когда какая-то малийская женщина из зала пронзительным вибрато радостно распевала фрагменты эпосов, Балла аккомпанировал ей в качающемся синкопированном ритме. Позже вышла американская блюз-группа и пригласила Баллу на сцену: он вышел со своим двойным балафоном, с каждым звуком раскрывая все более глубокий диапазон человеческих эмоций, переходя на импровизированные соло и выпевая всю боль и тоску старинным инструментом, с помощью которого его семья прославляла величие истории. Естественно, такое отклонение от традиций было встречено неоднозначно, особенно близкими Баллы:

— Мой отец решил, что я сошел с ума. В нашей культуре никто никогда не играл на двух балафонах. Он считал, что это не по правилам. Но когда я все ему объяснил, он меня понял. Я сказал: «Папа, я не просто хочу сохранить эту традицию, я мечтаю показать ее всему миру».

А всего год спустя Балла последовал за своей сестрой и сел на самолет до Америки.

Однажды, когда Балла еще работал в магазине в Олбани, ему позвонил друг детства, музыкант, играющий на инструменте под названием кора. Музыкант теперь жил в Сомервилле, штат Массачусетс, и играл по воскресеньям в местном баре с ближневосточной стилистикой. Он пригласил своего старого товарища выступить вместе, и Балла купил билет на рейсовый автобус до Бостона. В конце выступления к балафонисту подошла американка и доброжелательно ему улыбнулась. Она родилась и выросла в Массачусетсе, но прекрасно говорила по-французски, так как училась в Париже. Она даже провела некоторое время в Мали, изучая африканские танцы.

— Так я познакомился со своей женой, — вспоминает Балла, разглядывая фотографии Крис, расставленные по гостиной: на одних она изображена с вьющимися каштановыми волосами, спадающими на плечи, а на более поздних — в шапочке после химиотерапии. В тот вечер Балла заработал 30 дол-ларов, которых не хватило даже на обратный автобус, но тому другу, который играл на коре, он пообещал вернуться в следующее воскресенье. Балла хотел увидеть ее.  — Изначально я не собирался заводить девушку или жениться, мне хотелось найти друга, — улыбается Балла. — Здесь не так много людей, знающих мою культуру.

Вскоре Балла и исполнитель на коре подружились с другим музыкантом из Гамбии и выступления стали регулярными. Балла покинул Олбани, переехал в студию в Гарлеме и начал посещать джазовые клубы.

— Я говорил, что играю на балафоне, а меня спрашивали: что это? Я отвечал, что это ксилофон на букву «б», и мы начинали джемовать. Мне нравилось! — вспоминает Балла.

Он также начал выступать на западноафриканских церемониях наречения и свадьбах от Нью-Йорка до Новой Англии, и таким образом мог встречаться с Крис лично, а не только говорить с ней по телефону. Шло время, Балла понял, что его чувства к американской подруге стали глубже, и в 2005 году они поженились и переехали в Бостон.

— Есть такое слово джелия, — продолжает Балла, — это когда мужчина и женщина вместе. Мужчина обычно играет и рассказывает историю, а женщина поет. Что-то вроде взаимодополнения, взаимообмена, — говорит Балла. — Она была моей джели мусса, что означает «моя женщина-джели, моя ровня».

Два года спустя музыкант из группы Баллы был номинирован на премию «Грэмми» за их совместный альбом, что подтолкнуло Баллу к записи собственного альбома «Sababu». Его успех и последующие гастроли привели к сотрудничеству с такими артистами, как Йо-Йо Ма (который пригласил его присоединиться к своей группе Silkroad Ensemble), банджо-виртуоз Бела Флек (чья семья по-прежнему близка с Баллой) и гитарист Бен Харпер (который расплакался, впервые услышав игру Баллы, и сказал, что она цепляет что-то глубинное, задевает его африканские корни). Хотя Крис так и не довелось услышать второй альбом Баллы, вдохновителем которого она стала, Балла уверен, что он ей понравился бы — не меньше, чем его родина, которую она увидела во время единственной поездки семьи в Западную Африку.

— Говорю вам, там все совсем иначе, — сказал мне Балла, выглядывая в окно на викторианские дома Медфорда в декабрьские два градуса выше нуля. — Вот увидите.

Я проснулся ровно в семь утра от резкого и пронзительного крика барана, которого резали буквально в нескольких метрах от моего спального места на полу. Четырьмя часами ранее мы приземлились в аэропорту Бамако; там нас встретили таблички с надписью «Вас приветствует Мали, земля золота», потом на Баллу и его двоих детей набросилась толпа родственников и друзей, а затем на пяти машинах нас в темноте повезли к новому дому Баллы. Он был настолько новым, что Балла даже ни разу не переступал его порог. В течение последних нескольких лет он потихоньку откладывал деньги на строительство поместья, где могли бы жить его 90-летняя мать и две сестры, а также он сам и его семья, приезжая погостить. Когда мы отпирали черные ворота, ведущие в элегантный бело-красный дом, я заметил, как один из двоюродных братьев Баллы тащит на веревке во двор одинокого барана. После бессонного тридцатичасового перелета из Нью-Йорка в Мали через Стамбул я даже на секунду задумался, к чему бы это, но вскоре плюхнулся на матрас по другую сторону стены, где было привязано животное.

Через несколько часов после того, как при мне обезглавили барана, Балла постучал в мою дверь и позвал кое на что посмотреть. Мы вышли во двор, и там на земле, в луже крови, в жаре за плюс 30, лежала баранья голова. Балла объяснил, что в его культуре при переезде в новый дом принято на счастье приносить в жертву животное.

— Позже будет большая вечеринка, — сказал он, когда к поместью стали собираться женщины в расписных платьях бубу, неся на головах гигантские миски риса со свежей бараниной. — Но сначала я хочу показать вам хранилище, названное в честь моего прямого предка Баллы Фассеке.

Я забрался на заднее сиденье автомобиля, где уже сидели его шестнадцатилетний сын Секу и пятнадцатилетняя дочь Джоссире — имена детям дали в честь родителей Баллы. Едва Секу научился сидеть, Балла усадил его рядом с крошечным балафоном и дал ему два молоточка, нежно направляя маленькие ручонки к нужным нотам. Когда Джоссира была совсем маленькой, Крис взялась учить ее основам малийского танца. Дети сопровождали отца в поездках из Новой Англии в Нью-Йорк и, пока он выступал, спали в пустом кофре от балафона. Когда они подросли, Балла стал брать их с собой на сцену: Секу играл на балафоне ритм-партию, сестра танцевала, а Балла импровизировал. Но вне музыкального наследия их семьи, базового понимания французского колониального языка Мали, а также безупречной западноафриканской вежливости и щедрости, дети выглядят как обычные американские подростки. Оба слушают трэп-музыку и смотрят TikTok, играют в школьных футбольных командах и любят видеоигры, подрабатывают после уроков, и после четырех часов сна и смены часовых поясов меньше всего им хочется, чтобы отец вытаскивал их из кроватей.

— Вам обязательно нужно увидеть это место, — сказал Балла детям, оборачиваясь с переднего сиденья.

— Мы выросли в дороге и засыпали в футляре от балафона, так что можем спать где угодно, — пробормотала Джоссира, положив голову на плечо Секу.

Мы выехали из поместья по пыльной дороге, поднимая облако красного песка, из которого фактически построен Бамако. Машина виляла, объезжая свободно гуляющих быков и детей, гоняющих рваные футбольные мячи среди приземистых шлакоблочных домов. Бамако больше похож на деревню-переросток, чем на столицу, — город выглядит как слепленный из сухой паприки замок с населением 2,7 миллиона человек. Когда нет дождя, здесь очень жарко, а когда жарко (как всегда в сухой сезон с ноября по май), жизнь выбирается прямо на улицы, которые служат кухнями, гостиными, свалками, игровыми площадками и пастбищами для животных. Запах горящих дров и угольных грилей, в которых коптится рыба и тушится мясо, переходит в густой смог дизельного топлива, ощутимый при приближении к немногочисленным асфальтированным улицам города. На них — хаотичный поток мотороллеров, управляемых мужчинами, к спинам которых прижимаются женщины с примотанными к их спинам младенцами, делит бездорожье с детьми, скачущими на белых лошадях. Вдоль дорог стоят деревянные лавки с соломенными и жестяными крышами, и в этих лавках продается все — от арбузов до сумок и шин. Мы проехали по французскому мосту от двух минаретов Большой мечети к реке Нигер — жизненно важной артерии засушливой страны, не имеющей выхода к морю, — где рыбаки перегружали нильских окуней в деревянные каноэ. Вскоре мы поднялись на холм к белому дворцу малийского президента и вошли в Консерваторию искусств Баллы Фассеке Койате. Директор школы, доктор Бурбайма Фофана, уже ждал нас. Наш караван из четырех машин прибыл в окруженный пальмами кампус. Директор сперва поприветствовал Баллу и его детей, а затем проводил нас в большую, отделанную дубовыми панелями комнату. Фофана объяснил, что школа ставит перед собой сразу две цели: дать возможность самым перспективным молодым малийским балафонистам, исполнителям на коре, джембе и нгони отточить свое мастерство, а также почтить наследие первого и самого известного в мире джели.

— На африканском континенте 54 государства, из них шестнадцать сохраняют традицию джели, — сказал он. — Даже в наши дни в любом месте Африки люди знают о Сундиате Кейта, а уж упоминая Сундиату, обязательно придется упомянуть и Баллу Фассеке. Мы не хотим забывать историю, но в последнее время эта история отходит на задний план. У нас теперь телевидение, радио. Люди черпают вдохновение из других мест, и эта особая культура понемногу угасает. Поэтому в 2004 году президент основал эту консерваторию и дал ей имя в честь Фассеке. Мы не хотим, чтобы традиция умерла.

Поскольку при этом разговоре присутствовала вся обширная семья Баллы, я попросил доктора Фофана рассказать, чем именно семья Койате так важна для народностей манде в современных реалиях. Он немного подумал и ответил:

— Задача джели — создавать мир между людьми и хранить нашу историю. Вознося хвалу Койате, мы помним, что они отличаются от остальных джели, их род напрямую связан с Сундиатой. Тут вот какое дело: мусульмане верят, что пророк Мухаммед был посланником Божьим. Христиане верят, что Иисус был посланником Божьим. Мы верим, что Койате — посланники Сундиаты, правителя, который остановил насилие и объединил всех нас. Без Койате сообщества манде вообще бы не было.

К тому времени, когда наш импровизированный караван вернулся в поместье Баллы, там уже собралась вся округа. Меня приветствовала целая толпа улыбчивых школьников в футболках, проехавших в составе гуманитарных миссий не меньше, чем я проехал до Бамако. Надписи на футболках гласили «Юные спортсмены Брайтона», «Школа Чинцзин, Пекин — 2011», «Баскетбольный лагерь «Рома Мини» — 2004». Я оставил обувь у двери, и братья Баллы, Фантамади и Диангине — кстати, они исполнили гитарную и вокальную партии на последнем альбоме Баллы, — повели меня на крышу, где уже стояли огромные миски, наполненные зааме, малийским вариантом джолофа, — смесью из риса, баклажанов, чеснока, помидоров и той самой жертвенной баранины. Мальчик в футболке с пекинской надписью передал каждому из нас квадратный пакет с водой. Мужчины разгрызали край пакетика, из него текла вода, и они таким образом мыли руки. Я сделал то же самое. Фантамади любезно предложил мне ложку, но выделяться сильней, чем я и без того выделялся, мне не хотелось, так что я сел на корточки, как четверо мужчин рядом, и по примеру остальных закатал рукава. В Мали, как и во многих других странах, принято есть руками. Но, например, если в Индии и Юго-Восточной Азии еду в рот закладывают большим пальцем, то в Мали блюда скатывают кончиками пальцев в шарики, к тому же представители разных полов едят из разных мисок. За все время поездки я попробовал разные блюда — от жареного цыпленка диабаджи с луком до острого набулу с соусом из арахиса и листьев баобаба — и ни одно из них в точности не повторялось. Неизменным оставалось только одно: родственники Баллы все время настаивали, чтобы я попробовал блюдо первым, подталкивая самые сочные куски мяса к моему краю миски до тех пор, пока я не перекладывал их обратно к хозяевам — так проявляется бесконечная щедрость и гостеприимство в стране, которая до сих пор пытается выйти за рамки натурального хозяйства.

Когда мы дружно прикончили последнюю миску зааме, в дом вошли два имама в куфиях и туниках до колена. Они сели на ковер в гостиной и 30 минут читали Коран, чтобы благословить новый дом семьи Койате и умилостивить Пророка. А потом настало время веселиться. Имамы ушли, зато появились несколько племянников Баллы с балафонами над головой. Снаружи дома двое его двоюродных братьев принялись отбивать гипнотический ритм на барабанах нтаман, висящих на ремнях через плечо. Еще несколько братьев и племянников принесли гитары из дома через дорогу и начали наигрывать пронзительные мелодии и ритмичные пентатоники[2], которые скорее пристало бы слушать на крыльце своего дома в дельте Миссисипи. Получился эдакий импровизированный фестиваль семьи Койате; я бродил от музыкантов к музыкантам, пока не вернулся в гостиную Баллы, куда меня привели звуки балафона — двое подростков играли мелодию, под которую неудержимо тянуло танцевать. Только я вошел — на меня подняла взгляд 90-летняя мать Баллы. Остальные женщины собрались в круг, синхронно хлопая в ладоши, и она медленно встала с дивана, игриво указала на меня, качнула подолом цветастого платья бубу, приложила руку ко лбу и возглавила семейный «танец Койате» — женщины этого рода исполняли его уже несколько сотен лет под аккомпанемент играющих на балафоне мужчин. Она качала головой из стороны в сторону, взмахивала платьем и вращалась по часовой стрелке, а ритм все усложнялся и усложнялся. Вскоре каждая из двадцати женщин в комнате, включая двухлетнюю прапраправнучку, была на ногах — пять поколений женщин одной семьи шагали, изгибались и кружились с такой радостью, как будто улыбались всем телом. Для Койате это был вечер воссоединения, а для меня — напоминанием, почему я так заинтересовался культурой и историей Мали еще несколько лет назад.

Мали — одна из величайших музыкальных колыбелей мира. Ее мелодии очаровывали иностранцев еще с тех пор, как Баттута впервые увидел выступление Койате. Спустя столетия рабы-малийцы принесли свою особую мелодику и манеру пения, построенную как вопрос-ответ, на хлопковые поля американского Юга. А поскольку они не только пели, но и сами изготавливали простые щипковые и ударные струнные инструменты вроде кора и нгони, многие музыковеды объявили Мали родиной блюза^{31}. На самом деле, если послушать малийских эстрадных суперзвезд, таких как покойный Али Фарка Туре, чьи задумчивые и проникновенный гитарные риффы, рожденные буквально от сохи, принесли ему славу «африканского Джона Ли Хукера», разницу между малийским фолком и южноамериканским блюзом заметить довольно сложно. Однако Туре в свое время сказал знаменитую фразу: «Эта музыка родом отсюда [из Мали]. Я играю традиционную музыку и понятия не имею, что такое блюз»^{32}. Афроамериканцы берут эту мелодику, видоизменяют и перекомпоновывают, получая на выходе джаз, рок-н-ролл, фанк и хип-хоп. Но поскольку в свое время джели были единственной социальной стратой, которой в империи Мали — и на ее территориях после падения — позволялось музицировать, можно предположить, что именно они и завезли в Новый Свет многое из африканских традиций в период работорговли. Это наследие имеет исключительную важность: их память и передаваемые из поколения в поколение эпосы не только стали основой для воссоздания истории Мали, принесенная ими музыка сформировала также и костяк большей части западной музыкальной традиции. Я помню, что сказал Балла: «Наша роль, роль джели, всегда заключалась в том, чтобы рассказывать, говорить о событиях в обществе. Потому рэп, блюз или кантри — это как бы повествования американских джели».

Сегодня отголоски этого богатого музыкального наследия доносятся в Бамако отовсюду. На следующий день после обеда мы с Баллой снова сели в машину, миновали группы детей, слушающих малийский афропоп из карманных радиоприемников, проскочили мимо продавцов, торгующих фруктами по обе стороны улицы, и въехали в пыльный квартал, где жили Фантамади и Диангине, от шлакоблочных стен которого ровным барабанным перестуком доносились звуки молотилок проса в руках женщин, сидящих под манговым деревом. Мы планировали отправиться всей большой семьей в Ньягассолу, легендарную родину Соссо-Бала, но желательно не на пустой желудок. К моему удивлению, отрезанная баранья голова, которая еще вчера медленно разлагалась на жаре и кишела мухами, теперь стала основой густого супа. Койате сидели на корточках вокруг черепа, отламывали кусочки багета и смотрели на меня, показывали жестами, что извилистые, паутинистые вены, выпирающие из бараньих глазниц, — это самое вкусное. Я присел рядом с семьей и закрыл глаза, выскребая мякотью багета липкую полость. Позже от этого блюда Секу и Джоссире стало плохо. Мне же каким-то образом удалось его переварить.

На четырех машинах мы начали 215-километровый путь к родовому дому Койате. Я ехал с Баллой, его детьми и весьма молодым двоюродным братом Баллы, Макане, который тоже играет на балафоне вместе с Баллой на его новом альбоме. Мы прослушали несколько композиций из альбома, пока ехали на юго-запад через запруженные транспортом щупальца автодорог Бамако. Голос Диангине взлетал и парил над многослойным ритмом балафона Баллы и Макане, а гитарные риффы Фантамади то взмывали вверх, то растворялись в ритмичной солнечной мелодии. Пейзаж смягчался вместе с саундтреком, и вскоре горы металлолома Бамако сменились песчаниковыми хребтами и острыми вершинами гор Мандинго. Согласно «Эпосу о Сундиате», именно здесь, среди обдуваемых ветром горных вершин и бесплодного ландшафта в стиле спагетти-вестернов, Король Лев объединил свой союз из двенадцати стран против злого Короля-колдуна. Деревни проплывали мимо в охристом мареве, пейзаж разбавляли лишь высокие баобабы, белые минареты и конусообразные глинобитные хижины, пронзающие своими контурами горизонт.

По пути Макане рассказал мне, что несколько лет назад навещал Койате в Бостоне, а потом разговор быстро перешел на одного из членов семьи, которого с нами не было. Макане сказал, что никогда не забудет, как Крис по-матерински относилась к нему, заставляя есть больше овощей, пока он у них гостил, и перед сном выдавая ему дополнительное одеяло с оглядкой на климат Новой Англии. Секу рассказал, как его мама всегда оставляла апельсины в их с Джоссирой рождественских носках — эту традицию они повторили всего шестью днями ранее, на свое второе Рождество без нее. Вскоре дети стали вспоминать, что их родители придерживались совершенно разных стилей воспитания.

— Когда мы были совсем маленькими, папа нанимал нянь из Западной Африки, чтобы они присматривали за нами, — рассказывает Джоссира, уже хихикая.

Балла наклонился и ответил:

— Я хотел приобщить вас к культуре, но твоей маме никто из этих женщин не нравился.

— Папа! А помнишь, что одна учудила? — спросила Джоссира.

— Какая? — переспросил Балла.

— Та, которая, не спросив тебя и маму, проколола мне в детстве ухо, потому что решила, что уже пора! — воскликнула Джоссира.

— О да! Мама тогда звонила мне и кричала, чтобы я ее выгнал, — сказал Балла, и дети разразились хохотом. Когда все наконец стихло, Балла посмотрел в окно и негромко добавил:

— Мы по-разному делали многие вещи, но главное в том, что мы их делали. — Он обращался то ли к самому себе, то ли к Крис.

Мы пересекли границу Гвинеи в полной темноте, а через пятнадцать километров остановились и купили несколько живых кур: их нужно было привезти в Ньягассолу, чтобы зарезать, а потом приготовить. Затем мы свернули с асфальтированной дороги и еще четыре часа ехали 77 километров по безлюдному, изрытому кратерами лунному ландшафту, настолько ухабистому, что у меня заболели зубы. Каждые несколько минут Макане приходилось сворачивать прямо в выжженный буш, потому что проще было трястись по бездорожью, чем биться днищем о термитники высотой по пояс, усеявшие грунтовую дорогу. Единственное, что поддерживало меня, — это осознание, что где-то впереди, в темноте, 90-летняя мать Баллы тоже едет в машине по этой дороге. Балла объяснил, что поскольку этот маршрут — единственный путь в Ньягассолу и обратно, он служит чем-то вроде защитника Соссо-Бала, изолируя древний инструмент от внешнего мира. Но пока лучи наших фар метались из стороны в сторону по безлюдному пейзажу, он добавил: «И все же у меня есть важная цель в жизни — добиться того, чтобы здесь проложили нормальную дорогу».

И когда меня уже чуть не стошнило, наш караван внезапно остановился. Диангине подошел к моей двери с ухмылкой от уха до уха и радостно воскликнул: «Bonne année! Bonne année!»[3] Я посмотрел на свой телефон. Была полночь, и начинался новый год. Пошатываясь, мы вышли из машины, дискомфорт внезапно сменился безумной радостью, и мы обнялись в лунном свете. Несколько мгновений спустя в темноте что-то зашуршало, и из кустов появились нечеткие силуэты жителей близлежащих деревень, которые услышали наше приближение. Вскоре мы уже танцевали, обнимались и фотографировались все вместе — созвездие незнакомцев, празднующих очередной год полета вокруг солнца под морем звезд.

К двум часам ночи мы въехали в бетонный жилой комплекс, который Балла построил для семьи, — через десять часов после выезда из Бамако. Одной рукой я нес в тускло освещенный дом чемодан, а другой держал за ноги квохчущую курицу. Диангине указал на одну из четырех спален, и после того как Секу порекомендовал мне побрызгаться спреем от насекомых перед сном, я улегся на тонкий матрас на полу и уснул, убаюканный храпом трех кузенов Баллы, зная, что завтра будет важный день.

Рассвело. Я прошлепал по прохладному бетонному полу дома и вышел на огненно-красный песок, чтобы осмотреть дом Соссо-Бала. На первый взгляд, Ньягассола — не самое подходящее место последнего пристанища священного инструмента, почитаемого одиннадцатью миллионами представителей народности мандинка по всей Западной Африке. Также оно кажется сомнительным как место паломничества. Во время ежегодного праздника Табаски (он же Ид), знаменующего окончание Рамадана, тысячи людей со всей Гвинеи и Мали преодолевают ту самую грунтовую дорогу и приезжают в деревню, чтобы увидеть Соссо-Бала и послушать, как играет целый оркестр современных балафонов. В остальные 364 дня в Ньягассоле гораздо тише. Деревня на 150 человек представляет собой скопление круглых глинобитных хижин, увенчанных коническими соломенными крышами. Закутанные в платки женщины и их босые дети ростом едва ли выше колена толкали тачки, наполненные пластиковыми канистрами, к трем водяным насосам деревни. Под гроздьями высоченных баньяновых деревьев толклись быки, овцы, козы, индейки и куры на свободном выгуле, обгладывая иссушенные солнцем, потрескавшиеся побеги, которые были скорее хворостом, чем травой. Вздымающаяся багровая пыль делала это место неземным, сказочным, как будто находишься в «снежном шаре», наполненным тертым сумахом[4]. Возле одинокого кафе, похожего на салун, сидели трое мужчин с обветренными лицами и мушкетами; выглядели они так, как будто сошли с плакатов 1900-х годов о розыске. Один из них, Нерамани, сказал, что у них, оказывается, одна из самых уважаемых — и немногих — профессий в деревне: они охотники, которым поручено защищать и кормить всю Ньягассолу. В обычный день им удается добыть несколько кроликов, обезьян или бородавочника. В удачный же — подстрелить целую антилопу или льва.

Кроме мечети, поместья Койате и закрытого здания, где хранится Соссо-Бала, в деревне было всего одно бетонное строение — школа (она же почтовое отделение). Во время утренней прогулки мне показалось, что занятий в школе сейчас нет. В какой-то момент я обернулся и увидел, что за мной бежит десятка два детей, и все они разразились хохотом, как только странный, похожий на инопланетянина гость им улыбнулся. Тогда я сделал еще несколько шагов, обернулся и скорчил глупую рожицу, отчего они засмеялись еще сильнее. Мы продолжали эту игру в кошки-мышки несколько минут, пока все дети наконец не подбежали ко мне, а некоторые даже нерешительно потянулись к моим голым рукам с невинным любопытством, восклицая «тубабу!» (белая кожа). Вскоре эта ребятня стала моими деревенскими гидами: они тащили меня за руку то в одну сторону, то в другую, и предлагали совершить экскурсию по их миру — пальмовой роще, где они играют в прятки, по пыльному полю, где они пинают тряпичные футбольные мячи вокруг бродячего скота, и по песчаным дорожкам, где они гоняют шины старых мопедов, толкая их палками.

Когда я вернулся в лагерь, все семейство Баллы сидело под жестяным навесом, распивая сладкий чай, подогретый на тлеющих углях, — по традиции туарегов. Балла протянул мне стакан и сказал: «Когда закончишь, заходи в дом. У нас будет семейный совет, и твое присутствие очень важно». Сделав несколько нервных глотков, я направился в гостиную, где Балла, Секу и семь старших мужчин семьи Койате уже сели в круг. Я не мог понять, то ли мне устраивают обряд инициации, то ли показывают, что я вмешиваюсь в жизнь народа мандинка.

Балла объяснил, что традиция предписывает чужаку, пожелавшему увидеть Соссо-Бала, заявить о своих мотивах и намерениях старшим из Койате. Эти старейшины передадут послание действующему балатигуи, Сириману Докала Койате, и он одобрит или отклонит запрос. Я сделал глубокий вдох и обратился к старшим из братьев Баллы, Мамби и Маманди, сказав, что я приехал изучать их традиции, писать о них, и хочу, как Балла, пробудить в людях понимание, показав им нечто великое и прекрасное, о существовании которого они пока не знают. Я объяснил, что, хоть мы принадлежим к разным культурам и говорим на разных языках, я все равно чувствую, как мы понимаем друг друга без лишних слов. Койате исторически были миротворцами, рассказчиками, историками; я же — квакер-пацифист[5] и писатель, глубоко убежденный, что настоящее любого социума — это отражение его прошлого. Я сказал им: «Вы, джели, живете публичными выступлениями, я — тихим созерцанием, но наши сердца бьются в одном ритме». И как Балла Фассеке ощущал невыразимую связь с народом мандинка, я ощущаю некое родство с этой традицией и хотел бы собственными глазами увидеть, с чего она началась.

Дослушав меня, Мамби и Маманди вышли наружу, под слепящий солнечный свет. Через несколько минут они вернулись в тускло освещенную комнату и обратились к клану Койате. На лицах тех, кто приехал из Бамако, включая Фантамади и Диангине, промелькнуло выражение неуверенности, и они даже придвинулись ко мне поближе, как будто желая защитить. Вскоре разговор на языке мандинка стал более оживленным.

— Что происходит? — спросил я Баллу.

— Сириман разрешил тебе увидеть Соссо-Бала, — сказал он. — Но есть один нюанс. Дело в том, что любой человек, который приходит посмотреть на Соссо-Бала не во время Табаски и при этом не является членом семьи, должен привести в деревню корову. И неважно, кто ты — сосед-фермер или президент Гвинеи.

Балла очень извинялся и был немного смущен. Он сказал, что поскольку за традиционным протоколом следят старейшины Койате, живущие в Ньягасоле, он и его братья из Бамако не знали этих правил. Кроме того, опасный путь в 77 километров преодолевает настолько небольшое количество желающих увидеть Соссо-Бала вне Табаски, что ему и в голову не пришло задавать дополнительные вопросы.

— Честно говоря, люди помнят всего одного иностранного журналиста, который явился посмотреть на Соссо-Бала. Он был французом и приезжал 40 лет назад, — сказал Балла. — И, как я понимаю, корову он привез с собой.

Узнав, сколько стоит корова в гвинейской деревне, я, к своему стыду, был вынужден признаться, что нужная сумма гораздо больше той, которой я располагал. «Папа, может, он просто переведет кому-нибудь деньги за эту корову?» — предложил Секу, подняв лицо от белого ведра, в котором он варил суп из бараньей головы. «Секу, посмотри вокруг, — сказал Балла. — Думаешь, здесь у кого-то есть онлайн-банк?» В Ньягасоле не было электричества, а у меня не было сигнала сотовой связи, но мысль Секу натолкнула меня на одну идею, и я спросил Баллу, могу ли я компенсировать ему стоимость коровы, когда мы вернемся в Бамако. Балла передал это сообщение Мамби и Маманди, которые тут же снова вышли наружу. Ждали мы их довольно долго, но они вернулись и пробормотали Балле что-то на языке мандинка, отчего все братья встали и облегченно выдохнули. «Сириман это позволит, — улыбнулся Балла. — Но он сказал, что такого в истории Соссо-Бала еще не бывало».

Теперь, прежде чем увидеть легендарный инструмент, оставалось сделать еще одну вещь: познакомиться с его хранителем. Сириману Докала Койате 70 лет, и он — самый крупный из примерно 40 мужчин рода Койате, которых я встретил в Западной Африке. Сириман, массивный, со смолянисто-черной кожей и седеющими волосами под шапочкой-куфи, выглядит — подобно Сундиате — так, будто с легкостью может выдернуть из земли баобаб. Он встретил меня в королевском пурпурном одеянии, и пока мы стояли там, под навесом, вместе с семьей Койате, я вспомнил слова Диангине, сказанные еще в Бамако: «Быть балатигуи — значит быть королем».

Балатигуи говорил глубоким, звучным голосом, как будто через тыквенный резонатор балафона. Я спросил его, как этот 800-летний военный трофей оказался в Ньягасоле. Сириман развел ладони в стороны, словно выстраивая невидимую линию времени, и рассказал о пути инструмента:

— После смерти Сундиаты он побывал, насколько известно, только в шести местах: это Кениба, Нареа, Кита и Каран в Мали, затем — Кеньекуру в Гвинее, а в 1930 году он прибыл в Ньягассолу. Тогда это была одна земля. Даже сегодня граница [между Гвинеей и Мали] в некоторой степени условна, поэтому, когда что-то происходит с Соссо-Бала, полагается проинформировать правительства обеих стран.

Также Сириман рассказал, что в тех редких случаях, когда инструмент путешествует, его нужно нести на голове балатигуи. Я деликатно поинтересовался, как джентльмены определенного возраста носят на голове этот, должно быть, весьма тяжелый груз несколько дней подряд в палящий зной саванны.

— Его сопровождает целая процессия, — сказал Сириман, смеясь. — Когда балатигуи устает, он передает инструмент следующему человеку, затем следующему и следующему, но всегда все начинается и заканчивается с него.

Сириман утверждает, что он первый в истории «интеллектуал», охраняющий Соссо-Бала. Он проводит время между Ньягассолой и Конакри, столицей Гвинеи, где работает судьей в Верховном суде Гвинеи:

— Из всех моих профессиональных обязанностей охрана Соссо-Бала — главная, — говорит он. — Ему более 800 лет, и я отвечаю за его благополучие и безопасность. Когда меня нет на месте, я должен поручить охранять его старшим Койате, охотникам, всей деревне. Все люди манде несут этот дар.

Я спросил, помогает ли ему опыт джели разрешать конфликты в роли судьи, и он, наклонившись вперед, рассказал следующее:

— Однажды я рассматривал дело между двумя семьями, которые на протяжении многих поколений спорили за землю. Ни один судья до меня не мог разрешить их проблему, поэтому во время перерыва в судебном заседании я снял судейскую мантию и переоделся в традиционное облачение, а потом отозвал их в сторону и сказал: «Я прямой потомок Балла Фассеке. Если вы оба утверждаете, что являетесь потомками Сундиаты, то прекратите ваш спор здесь и сейчас». Они оба расплакались, как дети, и на этом все закончилось.

К этому моменту вся семья Койате собралась послушать нашу беседу. Я не был уверен, уместен ли мой последний вопрос в присутствии старших братьев Баллы, но все равно задал его: «Если однажды Балла станет балатигуи, как вы думаете, сможет ли он правильно поддерживать эту традицию?» Судья на мгновение задумался, а затем вынес вердикт: «Знаете, перед Баллой еще много людей, но мало ли как сложится. У меня, как и у Баллы, есть старшие братья, и я вообще никогда в жизни не думал, что стану балатигуи».

По общему мнению, Сириман не должен был становиться балатигуи, но, как объяснил мне Балла еще в Медфорде, его предшественник отступил от древнего поверья:

— Когда мой отец умер, балатигуи должен был стать его брат, Мамудуба. Но когда балатигуи умирает, по традиции жена и семья не выходят на улицу в течение 40 дней, а Соссо-Бала не покидает хижину. Мой дядя [Мамудуба] не верил в эту концепцию и не следовал ей, и что получилось? Он так и не смог стать балатигуи, потому что внезапно умер. Он не был болен, ничего такого; он просто лег спать и умер, потому что не поступил правильно.

Это не единственная тайна, окружающая трон Соссо-Бала. Всякий раз, спрашивая Койате о линии наследования балатигуи, я сталкивался с атмосферой двусмысленности, граничащей с тайной. Официально эта роль передается по линии братьев от старшего к младшему, а затем переходит к старшему мужчине в следующем поколении. Сириман — младший брат отца Баллы, и если бы все шло в идеальной последовательности, то роль перешла бы от Сиримана к его единственному младшему брату (младшему дяде Баллы), а затем — к старшему брату Баллы. По этой логике, между Баллой и местом балатигуи — еще девять человек. Однако три старших брата Баллы примерно на 20 лет его старше, так что вряд ли возможна такая идеальная преемственность. Я также догадался, что стать балатигуи можно не только по возрасту. Несколько раз Балла намекал, что, подобно тому, как врач должен в совершенстве знать медицину или адвокат — юриспруденцию, балатигуи должен владеть балафоном — и, несмотря на семейное наследие, нынешнее положение вещей несколько иное.

— Балафон — инструмент моей семьи. Мы все с детства учились на нем играть. Но некоторые мои братья предпочитают другие инструменты и не могут сыграть на балафоне ни одной песни, — сказал Балла. — А один мой старший брат вообще не имеет никакого отношения к музыке и работает механиком.

Когда я спросил Баллу, что будет, если тот, кто должен стать следующим балатигуи, не умеет играть на балафоне, он ответил, что семья может не позволить такому человеку занять положенное место. Поэтому, хоть между Баллой и официальным хранителем памяти манде и тянется длинная ветвь семейного древа, во многих отношениях он, по логике вещей, является ее вероятным будущим наследником. С благословения Сиримана мы с Койате поднялись со стульев и пошли к зданию кремового цвета, охраняемому несколькими овцами и двумя быками, лениво загорающими на улице. Пока мускулистый младший кузен Сиримана отпирал решетчатую дверь, похожую на вход в тюремную камеру, Балла объяснил, что на деньги, полученные после попадания в реестр ЮНЕСКО, семья огородила маленькую круглую глинобитную хижину, в которой хранится Соссо-Бала, более надежным сооружением. Мы пробрались внутрь новой крепости и подошли к внешней стороне старой хижины, где на небольшой деревянной дверце высотой в метр болтался огромный стальной висячий замок. Кузен-крепыш отпер засов, медленно распахнул скрипучую дверь, и в кромешную тьму древней хижины хлынул поток дневного света. Один за другим 20 Койате — и я вместе с ними — сняли обувь, протиснулись в дверной проем явно для гномов и ступили на земляной пол хижины без окон. Хижина имеет около четырех метров в поперечнике, а в ее центре стоит толстая ветка-рогатина, поддерживающая соломенную крышу. Пока мы обходили хижину по периметру, вся семья хранила молчание. Внимание всех было приковано к белой простыне, накинутой на объемный полутораметровый предмет, прислоненный к стене хижины. Прямо над простыней на глинобитной стене висели семь фотографий в рамках. На шести из них были изображены последние балатигуи Соссо-Бала, также имелись рукописные пометки, указывающие на годы службы каждого. На седьмой — пожилая женщина с откинутой назад головой, застывшая в середине песни; она пела вместе с Соссо-Бала в течение целых 40 лет, и все в Ньягасоле называли ее Матерью. Сбоку от белого полотна стоял деревянный ящик, похожий на шкатулку, — в нем перевозят Соссо-Бала в тех редких случаях, когда он покидает хижину, — а также острое железное копье, которое, как говорят, было захвачено вместе с балафоном у Сумангуру.

Маманди сжимал копье и смотрел на меня сквозь тусклый свет. «Ты готов увидеть Соссо-Бала?» — спросил он. Я кивнул. Затем они с Мамби осторожно сняли белую ткань, открыв связку темно-коричневых тыкв-резонаторов, прикрепленных полосками из кожи антилопы к старым, почти черным от времени, деревянным планкам. Клавиши и резонаторы держались на прочной прямоугольной раме, обтянутой шкурой антилопы так туго, что она напоминала мумию. Мне не разрешили прикасаться к инструменту, но когда я наклонился, чтобы рассмотреть его поближе, то заметил, что все деревянные клавиши имеют один и тот же оттенок, и спросил, не заменяли ли их когда-нибудь.

— Они все родные, — ответил Маманди глубоким голосом. — Заменялись только несколько тыкв и шкура антилопы.

Балла также объяснил еще одну аномалию Соссо-Бала:

— У этого инструмента 20 клавиш, но, поскольку все остальные балафоны происходят от этого, ни у одного другого балафона не может быть 20 клавиш. У некоторых — 19, у моих — как правило, 21 или 22, но 20 — никогда.

Я спросил, как именно настраивают инструмент, которому целых 800 лет.

— Никак, — рассмеялся Балла. — Он такой древний, что никто не осмелится его тревожить, поэтому для Табаски настраивают не Соссо-Бала, а все остальные балафоны подстраивают в тон с ним.

К этому моменту все уже обливались потом, и я спросил у семьи, делают ли они что-нибудь, чтобы защитить инструмент от удушающей жары и влажности в хижине. Несколько Койате пытались вежливо скрыть свой смех, и я воспринял это как исчерпывающий ответ, а когда Мамби и Маманди начали обмахиваться веерами, стало ясно, что пора уходить.

Я вышел из темной хижины и последовал за семьей обратно к дому Койате под слепящим светом солнца. Пока остальные Койате расходились, я устроился под жестяным навесом рядом с Баллой, Секу и Джоссирой и молча размышлял об увиденном, которое казалось мне совершенно невозможным. Я не задавался вопросами, действительно ли Соссо-Бала был создан джинном и подарен Королю-колдуну, как ему удалось пережить восемь веков или почему он попросту не раскис за 90 с лишним лет, проведенных взаперти в затхлой глинобитной хижине. Вместо этого я наконец осознал двойственность реальности, с которой Балле пришлось столкнуться после отъезда из Западной Африки, и понял, как много будет значить для него и его семьи, если он когда-нибудь вернется в качестве балатигуи.

Покинуть дом — значит закончить одну историю и начать другую, и, хотя мы можем вернуться туда, откуда пришли, это все больше никогда не станет прежним, потому что мы сами уже не те, кем были. Каждый, кто когда-либо добровольно или вынужденно эмигрировал, представляет собой единство двух несопоставимых частей: одна — то, кем он был раньше, вторая — то, кем он стал. Мы, как сторонние наблюдатели, не видим тех жизней, которые они оставили позади. Моя свекровь из Никарагуа была первой в своей семье женщиной с официальным трудоустройством; в Вашингтоне она научилась прятать глаза, чтобы другие женщины, чьи офисы она убирала каждый вечер, не видели ее слез. В Западной Африке Балла был потомком королевской семьи, факелоносцем коллективной памяти империи; на Манхэттене же он был анонимным мойщиком машин, чье имя босс даже не удосужился запомнить. Но, как и в случае с семьей моей свекрови, Койате решили полагаться на то, кем Балла становился в своем условном новом доме, чтобы обеспечить их жизнь в старом. Новый дом, который он построил в Бамако для своей матери и сестер, семейный жилой комплекс в Ньягасоле, который он оплатил, и финансовая поддержка, которую он регулярно посылает многочисленным родственникам в Гвинее и Мали, стали возможны только потому, что Балла решил разорвать связи с традицией. Если бы он однажды стал балатигуи и вернулся в Ньягассолу, то карьера, которую он построил для себя в новом доме, и помощь, которую он может оказывать близким в старом доме, прекратились бы — и он это прекрасно понимает.

Когда вся его родня разошлась и не могла нас услышать, я спросил Баллу, переживает ли он по этому поводу и чего он желает для двоих самых важных людей, оставшимся в его жизни.

— Здесь многие полагаются на меня, и когда я возвращаюсь, даже ненадолго, как в этот раз, мне приходится нелегко в финансовом плане. Но я продолжу делать так ради своих детей, чтобы они знали, откуда они родом, и понимали, насколько важна их семья для этого общества, — ответил Балла. — Правда в том, что наша традиция исчезает. Интернет, журналисты — вот кто заменил джели в наши дни. Поэтому, если мы не будем заботиться о наших традициях и не научим этому наших детей, чудо исчезнет. Если это случится, народ манде, моя семья, потеряет свою идентичность. Через сто лет меня здесь не будет — возможно, не будет и моих детей. Но что станет с моими внуками, если я не сохраню эту традицию? Я всегда говорил детям: вы не обязаны быть балафонистами, если не хотите. Вы можете быть кем угодно, хоть следующим Обамой, — лишь бы вы принесли балафон в Белый дом.

Солнце опускалось за горизонт, пока небо и песок не стали одинаково красными. Я спросил Баллу: если однажды его объявят новым балатигуи, бросит ли он свою жизнь в Медфорде и все, к чему стремился, чтобы вернуться в Ньягассолу?

— Только Бог знает, наступит ли этот прекрасный день, — сказал он. — А я знаю только, что в будущем может случиться что угодно, как хорошее, так и плохое.

Он прав. Невозможно быть готовым к тому, что твою жизнь перевернет трехмесячная виза, женщина, говорящая на знакомом языке в далеком баре, или обнаружение аномального образования во время обычной маммографии.

— Но, если такое когда-нибудь случится, я бы все отдал, чтобы вернуться сюда, да. Это даже не вопрос. Это нечто гораздо большее, чем я сам.

Стояла сырая ноябрьская ночь, холодный ветер завывал над Балтийским морем и проносился по узким мощеным улочкам Истада, расположенного на южной оконечности Швеции. Укрывшись под зонтиком, я проследовал вдоль хаотичных рядов фахверковых коттеджей к церкви XIII века, чей темный шпиль возвышался над средневековым рыночным городом словно ведьминский колпак, и осторожно постучал в деревянную дверь внизу. Мне неспешно открыл мужчина в длинной синей тунике, тень широкополой фетровой шляпы скрывала его лицо.

— Я Роланд, — сказал он, выходя из дверного проема и глядя на стрелки часов на башне. — И нам уже пора.

В мгновение ока 74-летний крепыш захлопнул дверь и быстро зашагал по ступеням, ведущим от основания башни к его каморке на четырнадцатом этаже, над колокольней. Я последовал за ним по тускло освещенной и покрытой паутиной винтовой лестнице, ее сто десять изношенных деревянных ступеней стонали при каждом шаге. Отперев стальную огнеупорную дверь в верхней части лестницы, Роланд ненадолго остановился, чтобы дать мне перевести дух, затем быстро поднялся еще на два этажа и протиснулся мимо трех громадных колоколов к последней лестнице. Затем, пригнувшись под толстой деревянной балкой, он через небольшой люк пробрался в темную комнату смотрителя башни. Там он зажег два светильника, со скрежетом повернул металлический рычаг, чтобы закрыть люк, и улыбнулся.

— Вы же не хотите стоять прямо на колокольне, когда часы пробьют девять? — спросил он.

Мгновением позже деревянные половицы завибрировали: металлические шестеренки с диким скрежетом вывели колокол весом в три тонны и 300 кило на орбиту прямо под нашими ногами, создавая лязгающую какофонию, от которой содрогнулись недра святилища. Я схватился за балку, чтобы устоять на ногах, а Роланд, держа медный рог длиной четыре фута, спокойно смотрел из окна в северной стене колокольни на раскинувшийся внизу город, осматривая горизонт на предмет пожаров и любых других признаков опасности. Когда звон колоколов стихал до гула, он просовывал рог через открытое оконное стекло и истошно, жутко дудел в него, заверяя 29 тысяч жителей города, что все в порядке. Он повторял эти призывы каждые пятнадцать минут, поочередно высовываясь из четырех окон башни в направлении север — восток — юг — запад с девяти вечера до часу ночи, точно так же, как делал это на протяжении последних 57 лет.

Сегодня Роланд Борг — один из последних ночных дозорных в мире и, вероятно, самый близкий — по современным меркам — к средневековым стражам человек. Почти каждую ночь последних 500 лет с наступлением в этом прибрежном поселке темноты на башню истадской церкви Святой Марии поднимался одинокий дозорный, чтобы наблюдать за распростертым внизу городом, и на протяжении последних 103 лет такими дозорными становились мужчины семьи Борг. Дед Роланда, Фриц, взял на себя эту роль в 1921 году, и его шерстяной плащ весом в целых восемнадцать кило, в котором он отважно спасался от холодных шведских зим, до сих пор висит в углу на стропилах храма. Двадцать лет спустя сын Фрица, Хелмер, сменил его на посту; он же отлил семикилограммовую геральдическую трубу, в которую Роланд трубит по ночам.

Роланд — единственный оставшийся в Скандинавии ночной дозорный — играет поистине уникальную роль. Ночь за ночью в одиночестве, невидимый, словно призрак, он бродит по башне и замечает все, при этом оставаясь никем не замеченным. Закутанный в плащ до пят и идущий на свой пост в мерцающем свете, он — персонаж совсем другого времени; его невысокая фигура, медный инструмент и округлые очки делают его похожим и на умудренного опытом чародея, и на седовласого Гарри Поттера. В скромном жилище Роланда, обшитом деревянными панелями, нет ни ванной, ни кухни, ни кровати, ни беспроводного Интернета. Здесь нет даже центрального отопления, и единственным спасением от долгих холодных шведских ночей является крошечная утепленная угловая каморка, в которую удалось втиснуть лишь электрический обогреватель, икеевское кресло, телевизор, старый кнопочный телефон для вызова пожарной службы в случае необходимости, а также коллекцию плакатов Элвиса и рисунков внуков Роланда, которые он развесил по стенам.

Последние 49 лет никому не разрешалось подниматься на башню вместе с Роландом.

— Когда работал мой отец, посетителей пускали сюда с девяти до одиннадцати вечера, — говорит он, заводя перемотанный изолентой будильник, который он использует вместо наручных часов, чтобы следить за временем.

По иронии судьбы, в 1975 году пожарные сочли старейшую пожарную каланчу в Истаде пожароопасной и фактически закрыли ее от внешнего мира для всех, кроме дозорного. Но когда Роланд узнал, что я хочу поговорить с ним, он настоятельно попросил городские власти сделать исключение и пустить меня в башню, чтобы я мог понаблюдать за работой дозорного.

— Роланд совершенно не привык к тому, что люди интересуются его работой. У ночного дозорного там образовался свой собственный пузырь, своя собственная вселенная, — сказал мне один из сотрудников администрации перед приездом.

«Он с нетерпением ждет встречи с вами, — написал другой. — Это очень важно для него».

Мне же показалось, что Роланд чувствует близкое окончание своей службы в башне, и догадывается, что ему, возможно, выпадает последний шанс поговорить с кем-нибудь о деле всей своей жизни. Итак, в течение семи дней в Истаде и четырех холодных ночей, проведенных в сторожевой каморке вместе с Роландом, я узнал совершенно невероятную историю о том, как этот идиллический средневековый городок стал вымышленной столицей убийств в Швеции, как полуслепой дозорный помог защитить его от одного из самых известных преступников страны и как этот хладнокровный беглый преступник пообещал вернуться в Истад, чтобы отомстить. Но прежде всего, в век датчиков дыма, уличного освещения и видеонаблюдения, я задумался о том, кому нужен последний ночной дозорный, когда за всем следят технологии.

Ночные дозорные так или иначе существовали с незапамятных времен, начиная с тех дней, когда люди только научились бояться темноты. Исследования показывают, что наши древнейшие предки, по видимости, спали большими группами под открытым небом, бодрствуя по очереди, чтобы кто-то всегда был начеку в случае потенциально таящейся в темноте опасности^{33}. На самом деле уже давно можно утверждать, что древнейшая из профессий — это не «женщины ночи», а как раз мужчины ночи.

Первым ночным дозорным был пророк Иезекииль, которому, согласно ветхозаветной истории (Иезекииль 33:1–9), Господь повелел предупреждать народ Израиля о возможных захватчиках^{34}. Это была задача жизненной важности, и Бог предупредил: если Иезекииль, заметив опасность, не протрубит в свою трубу, и по этой причине кто-то погибнет, то «кровь его взыщу от руки стража». В Древнем Риме император Август ввел должность вигилов (сторожей) после того, как в VI веке н. э. в городе вспыхнул пожар. Именно их принято считать первой в мире общественной пожарной дружиной — они служили официальным ночным дозором империи, патрулировали улицы и, когда не заливали пожары водой из ведер, следили за ворами и грабителями^{35}.Однако знакомый многим образ ночного сторожа восходит к Средним векам, когда развитие сельского хозяйства привело к тому, что европейцы начали переселяться из разрозненных сельских общин и феодальных поместий в укрепленные города для торговли излишками урожая^{36}. И когда на людные, неосвещенные улицы опускалась темнота, вместе с ней приходила и потенциальная опасность. Помимо того, что ночь служила укрытием для карманников, грабителей и чужеземных врагов, города были наиболее уязвимы перед гораздо более серьезной бытовой угрозой, чем чума или нападение врагов, — пожаров.

В мире, наполненном термостатами и электричеством, легко забыть, какой холодной и темной была прежняя жизнь и как сильно выживание людей зависело от огня.

— Если вы хотели согреться, вам нужно было развести огонь. Если вы хотели что-то приготовить, вам нужно было развести огонь. А если вы хотели увидеть что-то ночью, нужно было зажечь свечу, — говорит Ингела Бергильс, антиквар из истадского аббатства Грейфрайерс XIII века. — Но поскольку развести огонь было порой непросто, часто приходилось одалживать горящую головешку у соседа и нести ее по мощеным улицам, на которых довольно легко споткнуться и упасть, особенно в ночное время.

Поскольку многие средневековые города были плотно застроены деревянными зданиями с соломенными крышами, открытый огонь мог быстро охватить весь район, если его сразу не заметить. Поэтому уже в IX веке города по всей Европе стали нанимать ночных дозорных, чтобы защитить себя от многочисленных опасностей ночного времени. Патрулируя темные улицы и объявляя время, следя за приближающимися врагами, бурями и дымом с церковных парапетов, эти зоркие стражи порядка были в равной степени разведчиками, хронометристами, средневековыми метеорологами и пожарными, которые будили народ в случае чрезвычайной ситуации с помощью серии условных сигналов, известных только местным жителям.

В Истаде эти сигналы менялись в зависимости от положения часовых стрелок на башне.

— Если пожар или преступление случались днем, сторож спускался вниз к колоколам, бил по ним молотком и вывешивал на башне красный флаг с нужной стороны, чтобы люди знали, куда идти, — рассказывает Роланд, проводя рукой по вмятине на самом большом колоколе на колокольне. — Ночью вместо флага зажигался красный фонарь.

Эта практика продолжалась до 1884 года, когда на башне установили первый в Истаде телефон, чтобы связать сторожа с пожарной службой и полицией.

— В свое время по всей Европе были, вероятно, десятки тысяч ночных сторожей, — говорит Кэрол Роуклифф, почетный профессор средневековой истории Университета Восточной Англии и соредактор книги «Городское патрулирование в досовременной Европе» (Policing the Urban Environment in Premodern Europe). — Они были простейшими полицейскими силами еще до того, как появилось само понятие полиции, и, несмотря на то что в целом их задачи выглядели примерно одинаково, в разных регионах их работа могла значительно различаться.

В Вене, Зальцбурге и городах Германии по улицам бродили дозорные с длинными топорами-алебардами, таким образом демонстрируя господство закона и порядка. На датских территориях от Рейкьявика до Рибе они предпочитали булавы с шипами по типу «утренней звезды». Стражники в Праге часто работали в тандеме и сообщали друг другу о положении дел в городе, дуя в бычьи рога^{37}. Стражники в Брюгге перекликались с помощью шалмеев, деревянных предшественников гобоя. Когда же они научились играть на своих дудках больше нот, чем одну, но долгую, знатные семьи стали нанимать их для выступлений на банкетах и свадьбах, превратив ночных дозорных в первых профессиональных духовых музыкантов Европы^{38}. В Мадриде XVI века так называемые серенос играли более знакомую нам роль: их называли так потому, что они, объявив время, добавляли «Sereno!» (дескать, все спокойно), эти патрульные работали за чаевые — открывали двери, выполняли разные поздние поручения жителей и даже устраивали тайные свидания между влюбленными, подавая тайный знак «все чисто» хитрецам, когда те потихоньку выскальзывали из домов^{39}.

Одна из самых ранних и обширных национальных сетей дозорных была создана в Англии. Уже в 1252 году согласно ассизе «О вооружении» был установлен следующий порядок: правление регионов (оно носило название shire-reeve — буквально «глава графства», — от него позднее произошло слово «шериф») назначало ночных дозорных, которые бы «несли вахту всю ночь от захода до восхода солнца»^{40}. На протяжении сотен лет эти люди отвечали за все — от звонка в комендантский час и охраны городских ворот до обязанностей «полиции нравов». В Лондоне эти дозорные часто задерживали пьяниц, справлявших среди ночи нужду в общественных местах, и следили за тем, чтобы проститутки не выходили за пределы отведенных им кварталов. Они также носили с собой палку, которой толкали и закрывали незапертые двери, и использовали деревянные погремушки, чтобы предупредить спящих граждан об опасности^{41}. Англия распространила эту практику на свои колонии в Новом Свете, и первыми общественными полицейскими в США были как раз дозорные с фонарями, которые начали патрулировать улицы Бостона, Нью-Йорка и Плимута в 1630–1670-х годах — такая традиция сохранялась в этих местах в течение следующих двух сотен лет^{42}. Помимо того, что сторожа должны были следить за очевидными опасностями, им также поручалось защищать свои города от невидимых угроз вроде болезней.

— Когда в Европе бушевала чума, людям из семей, в которых был инфицированный, предписывалось не выходить из дома, — говорит Роуклифф. — Нужен был кто-то, кто следил бы за соблюдением этих правил, и таким человеком был ночной дозорный. Так выглядела средневековая изоляция.

Но хотя ночной дозорный и занимал одну из самых важных должностей в обществе, желанной эта профессия не была. Во многих городах, таких как Истад, сначала искали добровольцев, призывая всех трудоспособных мужчин по очереди выполнять эту роль в течение года в качестве гражданского долга, наряду с их обычной дневной работой.

Предсказуемо, что мало кто хотел подписываться на бесплатную опасную работу с неудобным графиком, поэтому богатые семьи по всему континенту стали нанимать людей, чтобы те служили вместо них. К XVI–XVIII векам во многих городах Европы была создана система наемных профессиональных ночных дозорных, труд которых оплачивался за счет обязательных для каждой семьи регулярных церковных пожертвований. Но когда в период с 1500 по 1750 год население Европы удвоилось и культурный сдвиг эпохи барокко привел к резкой популярности ночных театров, опер и развлекательных заведений, роль ночного дозорного стала постепенно терять свою актуальность. И хотя обязанности ночного сторожа были по-прежнему значительны, их репутация двигалась ровно в противоположную сторону.

В некоторых частях Германии единственными профессиями, имевшими в обществе еще меньший статус, чем Türmerin (охранник башни), были могильщик и палач. Детям сторожей даже запрещалось вступать в другие гильдии^{43}. В Англии дозорные были печально известны как пьяницы, лентяи и коррупционеры. В пьесе Шекспира «Много шума из ничего» констебль Догберри говорит своей комически неуклюжей группе сторожей, что спать на посту — это совершенно нормально, и что если они увидят вора, то, конечно, могут попытаться его задержать, но не замечать злодея — еще проще. «Чарли» — так их назвали после того, как Карл (он же Чарльз) II в 1663 году учредил штат оплачиваемых дозорных — часто были чудаковатыми стариками с трещотками, которые брали взятки, вступали в сговор с преступниками и играли в карты, прозябая в пабах. В георгианскую эпоху скучающие подростки вообще часто развлекались тем, что опрокидывали деревянные сторожевые будки, в которых нагрузившиеся выпивкой «чарли» засыпали на работе^{44}. Когда в 1666 году Великий лондонский пожар сжег треть города и оставил без крова 100 тысяч человек, по всей Европе в последующие десятилетия начали активно создаваться пожарные бригады^{45}. В том же году Людовик XIV учредил в Париже первую в Европе централизованную полицию в специальной униформе, а к концу 1800-х годов в большинстве крупных европейских городов появились как профессиональные пожарные, так и полицейские подразделения. Когда две главные функции дозорных были переданы другим ведомствам, эта уже устаревшая к тому времени профессия оказалась фактически за бортом^{46}.

Сегодня в Европе много людей, изображающих таких дозорных, но настоящих сторожей практически не осталось. Во многих популярных туристических городах в сумерках туристов по улицам водят гиды в костюмах дозорных, повторяя заученные фразы, показательно «совершая обход». Удивляет тот факт, что при наличии во многих городах программ распознавания лиц, искусственного интеллекта и тепловизоров это, казалось бы, устаревшее занятие не исчезло совсем и вопреки всему сохранились элементы такой средневековой практики.

В швейцарской Лозанне уже более 600 лет существует должность официального городского хронометриста, который встает на крыше собора и, сложив ладони рупором, объявляет каждый час с 22:00 до 02:00, и эта традиция идет с 1405 года^{47}. Как минимум с 1392 года в польском Кракове группа музыкантов (каждый раз в разном составе) каждый час играет пять нот на горне с башни церкви Святой Марии^{48}. В немецком Нёрдлингене с башни церкви Даниэля за городом наблюдает некий Хорст Леннер вместе со своим котом по имени Вендельштейн и несколькими амбарными совами. Над круглым грузовым лифтом, который когда-то приводили в движение заключенные, бегавшие в нем, словно в гигантском колесе для хомяков, Леннер подносит руки ко рту и кричит: «So, G’sell, so!» («Все хорошо, друзья! Все хорошо!») каждые 30 минут с 22:00 до полуночи^{49}. В еще одном немецком городе, Аннаберг-Буххольц, Маттиас Мельцер и его жена Марит живут в маленькой квартирке, приютившейся под шпилем церкви Святой Анны, и часто сушат мокрое белье на готических шпилях церкви^{50}. В немецком городе Мюнстере некто Мартье Салье стала первой женщиной-сторожем за более чем 600 лет, причем в 2014 году ее официально благословили на должность в церкви Святого Ламберта^{51}. А в английском Рипоне с 886 года каждый вечер в 21:00, без перерыва, трубач в треуголке «заводит часы», торжественным звуком рога. По словам Дэвида Уинпенни, вице-президента Гражданского общества Рипона и автора многочисленных книг по истории города, когда в 1604 году в Рипоне прекратилась ночная вахта, начальник дозорных стал первым мэром города. Он не был уверен, что трубач с рожком нормально справится с обязанностями, поэтому назначил еще одного, и эта должность сохраняется до сих пор.

— Каждый вечер, заведя часы на Рыночной площади, он должен найти мэра, где бы тот ни находился — в пабе, церкви, у себя дома, — снять свою треуголку и сказать: «Господин мэр, часы заведены».

— А как он узнает, где находится мэр? — спросил я.

— О, в наши дни это очень легко, — ответил Уинпенни. — Он просто пишет ему сообщение.

И хотя в каждом из этих мест упорно сохраняются свои традиции средневекового хронометража, в Истаде они особенно поддерживаются. Начнем с того, что этот город — единственное место на планете, где 365 дней в году работает штатный башенный сторож, в обязанности которого входит слежение за пожарами. В Лозанне, Кракове, Нёрдлингене и Аннаберг-Буххольце башни превратились в популярные туристические достопримечательности. В Истаде существует милая традиция, согласно которой, если помахать рукой сторожу, он всегда помашет в ответ, а тот факт, что башня и ее хранилище закрыты для посторонних глаз, придает ей флер застывшей во времени тайны. Дозорный — неотъемлемая часть жизни Истада. В отличие от больших городов, Истад довольно компактен, так что медный рог, появляющийся каждую ночь через крошечное окошко в шпиле, виден практически из любой точки города, причем игнорировать его звук, похожий не на пение, а на рев туманного горна, не получится при всем желании.

— Мы живем с этими сторожевыми сигналами так же, как с ветром и морем, — говорит Петер Шёнстром, чей отель Sekelgården, построенный в 1793 году в бывшем средневековом кожевенном заводе рядом с башней, оснащен звуконепроницаемыми окнами. Но самое главное, из всех немногих оставшихся в мире ночных сторожей никто не продолжает традицию так долго, как семья Борг.

— Это удивительно. Истад — единственное место в Европе, где традиция передается строго внутри одной семьи, — говорит Йоханнес Тьер, глава Европейской гильдии ночных дозорных и башенных стражников, ассоциации гидов и реконструкторов, представляющей десять стран и 67 городов, где когда-то работали такие стражники. — В других городах традиция в большей степени поддерживается ради образа, но в Истаде это настоящая работа.

Дед Роланда, Фриц, уже был трудоустроен в 1921 году, когда начал работать в ночном дозоре. Неприхотливый тюремный охранник из Истада, который умел выполнять приказы и не задавал лишних вопросов, был идеальным кандидатом, и ему даже не пришлось подавать заявление.

— Все было очень легко: деда просто спросили, хочет ли он получить эту работу. В отличие от других мест, здесь профессия считалась уважаемой, к тому же выдавали униформу, так что он сказал: «Почему бы и нет», — вспоминает Роланд, выдыхая облака пара: желтый термометр, прибитый к центральной балке хранилища, показывает четыре градуса по Цельсию.

Когда Фриц начинал, здесь не было ни отдельной комнаты, ни радиатора, чтобы спастись от холода, ни электричества. Сторожа дежурили с 22:00 до 04:00, а в конце 1920-х годов город обустроил первое помещение, неутепленную угловую комнату, куда Роланд нынче приходит погреться. В ней был короткий соломенный матрас, на котором Фриц помещался лишь поджав ноги, и ему категорически запрещалось зажигать свечи и курить, чтобы случайно не поджечь соломенную подстилку. Фриц оставался на своем посту в течение 20 лет, вручную звонил в церковные колокола, высматривал дым в темноте и дул в свой рожок один раз в четверть первого, два раза через четверть часа, три раза — за пятнадцать минут до того, как пробьет следующий час, и четыре — в час ночи, как всегда было принято.

— Спустя два десятилетия дед сказал моему отцу: «Ладно, теперь тебе пора вступать в должность», что он и сделал, — сказал Роланд.

Отец Роланда, Хелмер, был очень занятым человеком. Днем он работал резчиком по листовому металлу, просыпаясь в шесть утра, чтобы провести весь день на кровельных работах. Затем он приходил домой, ужинал и отправлялся на вышку, где работал с 22:00 до 04:00. Одни из самых ранних воспоминаний Роланда — это как Хелмер, шатаясь, возвращался домой перед рассветом, шел на кухню и, прислонившись к стене, засыпал на часок, пока не наступало время начинать новый рабочий день.

— Между прочим, он всегда брился и причесывался перед тем, как идти в башню, — вспоминал Роланд, глядя на черно-белую картину, изображавшую Хелмера, дующего в рог, выставленный в башенное окно. — Он был очень, очень гордым человеком — гордился своей работой, гордился городом.

У Хелмера было восемь детей, и если первые семеро не слишком стремились к семейному ремеслу, то самый младший — весьма. Хелмер построил для своей семьи дом в непосредственной близости от башни ночного дозорного, и Роланд помнит, как в трехлетнем возрасте он не спал, чтобы услышать глубокий, гулкий зов своего отца.

— Поскольку я проявлял интерес к этому с самого раннего возраста, отец решил, что я стану сторожем после него, — говорит Роланд.

В пять лет Роланд уже взбирался по винтовой лестнице, сопровождая Хелмера на вахту. Во время монаршего визита в Истад в 1956 году король Густав VI Адольф не мог поверить, что где-то в его стране до сих пор существует ночной дозорный, и настоял на том, чтобы подняться в башню и увидеть его своими глазами. Роланд говорил, что, когда король появился в люке, пожал Хелмеру руку и сказал, что очень рад знакомству, сам Хелмер не услышал ни слова.

— Он оглох от звона колоколов, — сказал Роланд. — Уже когда дед ушел со службы, на колоколах закрепили веревку, чтоб было легче звонить, и она была такой тяжелой, что поднимала моего отца с земли, как Горбуна из Нотр-Дама!

С 1937 года Ролан работал в башне вместе с отцом, познавая все тонкости ремесла: как отличить дым от световых бликов, как издавать одинаковые звуки, глубоко вдыхая животом и долго и равномерно выдыхая. В тот год на Истад обрушилась страшная буря, сорвав со шпиля металлическую обшивку и раскачивая башню во все стороны на полметра. Когда буря утихла, Хелмер, которому уже стукнуло 64 года, собственноручно отремонтировал кровлю и еще четыре года обучал Роланда. И вот однажды, в 1971 году, после тридцати лет службы, Хелмер понял, что что-то не так. Сперва ему стало тяжело подниматься по лестнице. Вскоре у него даже не осталось сил, чтобы нормально дуть в горн. Хелмер был из тех мужчин, которые не ходят по врачам, но и глупцом он тоже не был. Выглянув в южное окно, выходящее на гавань, Ролан вспомнил, как отец, заболев, взял его однажды за руку и сказал: «Ты готов. Возьмись за эту работу — и никогда не пожалеешь».

Родные отвезли Хелмера к врачу. Тот сообщил, что у него крайне агрессивная форма рака с метастазами по всему организму. Спустя три недели его не стало, и Ролан стал последним в длинном роду истадских дозорных, упорно поддерживающих городскую традицию. Проблема была только в одном: оказавшись на башне в одиночестве, Роланд вдруг осознал, что боится темноты.

Как и в случае с происхождением самого явления ночного дозора, никто в точности не знает, когда и как эта работа появилась конкретно в Истаде. Однажды утром в аббатстве Грейфрайерс Бергильс передала мне стопку старых архивных документов и объяснила:

— Я думаю, что ночные дозорные появились в Скандинавии около 1300 го-да, а к 1500-м годам в датских городах стало появляться все больше и больше изображений людей этой профессии, — сказала она, отметив, что Истад и вся южная часть шведского округа Сконе входили в состав Дании до 1658 года. — С Истадом же другая история. Мы знаем, что город был основан примерно в 1200 году, и что церковь — самое старое здание в городе, но все городские архивы были уничтожены в 1569 году. — Она сделала паузу. — Шведы все сожгли. Часто случались пожары, сами понимаете.

В 1748 году шведский король Фредерик I издал документ, определяющий функции и обязанности ночных сторожей по всей стране, копию которого Роланд до сих пор хранит в башне как напоминание об ушедших временах. В нем говорится, что «сторож должен быть трезвым и бодрым и внимательно следить за угрозой пожара». Если он приходит на работу поздно, засыпает или курит во время дежурства, наказание варьируется от «увольнения» до «18 пар прутьев» или «в тяжелых случаях — казни». К 1913 году порка и повешение считались в Истаде уже не актуальными, и мэр города полагал, что роль сторожа тоже устарела. Когда он предложил упразднить эту должность, начальник пожарной охраны Истада выразил протест, заявив: «Мы должны использовать все средства для предотвращения пожара!», так что городской совет подавляющим большинством голосов проголосовал за сохранение этого института.

— Люди здесь чтят свои традиции и установленные порядки, — сказал мне однажды вечером Роланд, помахав рукой паре на Сторторгет, центральной площади Истада, где стоит церковь. — Каждый раз, когда нам предлагают покончить с этой традицией, жители протестуют.

Прогуливаясь по городу, не сразу поймешь, почему это уже непопулярное занятие до сих пор сохранилось в таком месте, как Истад. С его извилистыми каменными улочками, деревянными домиками, раскрашенными в веселые цвета пасхальных яиц, и краснокирпичной готической архитектурой, город выглядит по-средневековому идиллически. Здесь больше фахверковых домов, чем где-либо еще в Скандинавии (около трехсот), и многие из них датируются XV веком. Здесь также находится самый хорошо сохранившийся средневековый монастырь Швеции (аббатство Грейфрайерс), самый старый отель страны («Continental du Sud») и один из старейших театров (Ystad Teater). В день моего приезда рой розовощеких детей помогал родителям устанавливать рождественские елки на главной улице Истада, на Сторе Остергатан, и когда они запели колядки, мне показалось, что я попал прямиком в адвент-календарь.

Город расходится от площади Сторторгет — причудливого рынка, окруженного зданиями с двускатными крышами, где торговцы продают все: от свежесобранной малины до местной сельди, как это было во времена основания Истада как рыбацкого поселения в начале XIII века. В подтверждение многонационального прошлого Истада на многих домах гордо развевается флаг Сконе, сочетающий красный цвет датского знамени с желтым шведским крестом, а несколько переселенцев рассказали мне, что местные жители по-прежнему говорят по-шведски с датским акцентом. Даже в угрюмую осеннюю погоду в воздухе царит размеренное спокойствие. Велосипеды снуют по мощеным улицам, предназначенным только для пешеходов, а после обеда, когда компании приходят сюда на ежедневный кофе-брейк fika, все кафе забиты битком, и по стенам коттеджей в центре города, похожих на лилипутские домики, вьются розы.

Это не совсем то место, которое обычно ассоциируется у меня с убийствами и хаосом, но благодаря бестселлеру Хеннинга Манкелля о детективе полиции Истада Курте Валландере этот тихий приморский городок стал в Скандинавии бесспорной столицей расследования убийств. Благодаря одиннадцати книгам, шведскому телесериалу и хитовому спин-оффу Би-би-си с сэром Кеннетом Браной в главной роли миллионы людей по всему миру следят за Валландером — разведенным и обрюзгшим любителем виски, эдаким антигероем — и за тем, как он гоняет тени убийц и злодеев по узким переулкам Истада. В «Истаде» Манкелля за ярким фасадом города таится зло, и этот контраст распространяется на окружающие его кинематографические пейзажи с широко распростертым небом, рапсовыми полями и крутыми прибрежными скалами, где регулярно находят трупы.

— Истад славится прежде всего двумя вещами: сторожем и Валландером, — говорит Джек Лофвинг, разработчик бизнеса на студии Ystad Studios, расположенной в бывшей военной казарме в километре к востоку от башни Святой Марии. С 1994 года здесь было снято 54 фильма о Валландере. Благодаря этой франшизе Ystad Studios стала крупнейшей киностудией в Скандинавии — а также благодаря тому, что почти каждый житель Истада в тот или иной момент невольно становился статистом: вымышленные злодеи взрывали машины и таскали по улицам залитые кровью тела. За эти годы Валландер сражался с криминальным авторитетом, вознамерившимся обрушить мировую экономику на площади Сторторгет, противостоял террористу-смертнику под башней и загнал в угол захватчика заложников, взорвавшего себя прямо у церкви Святой Марии. В каждом случае режиссерам приходилось подстраивать съемки к сигналам Роланда, которые раздавались каждые четверть часа.

— Меня как-то спросили, не могу ли я перестать дудеть хотя бы ненадолго, но я сказал, что не могу, — рассказывает Роланд, разворачивая домашнюю выпечку и наливая себе газировку карамельного цвета, пока мы с ним сидим у радиатора во второй вечер нашего пребывания в башне. — Когда я дую в горн, все спокойно. Когда я перестаю дуть, значит, есть проблема. Жителям Истада нужен свой сторож.

Для поклонников триллеров Истад может быть синонимичен самому Валландеру, но для местных жителей сторож является образным, а в некоторых случаях и буквальным символом города.

— Церковь находится в центре города, а ночной дозорный — на вершине церкви. Он всегда был сердцем Истада, — говорит Йохан Леннгерд, управляющий местным отелем Hotell Tornväktaren («Башенный страж»).

За выпечкой в кафе «Lurblåsaren» Анна Рёинг, владеющая антикварным магазином в фахверковом здании 1500-х годов, прямо сказала: «Истад без ночного дозорного не был бы Истадом. Это был бы просто еще один старый город».

Рёинг также помогла мне разгадать загадку, над которой я долго ломал голову. Ежедневно бродя по Истаду, я часто заглядывал в закрытые окна коттеджей, чтобы полюбоваться их подвесными каминами, функциональным минимализмом и лаконичными интерьерами в стиле сканди, взятыми как будто прямо из дизайнерского каталога. А ночью, когда температура опускалась ниже нуля и ветер продувал город насквозь, я замечал, что почти в каждом доме окна распахнуты настежь. Может, это какой-то странный шведский обычай сна, о котором я не знал?

— Нет, это такая местная особенность, — улыбается Рёинг. — Многие люди в Истаде открывают окна, чтобы лучше слышать сигнал. Они не могут уснуть, пока не услышат его. Он дает нам спокойствие, особое чувство комфорта. Мы привыкли к нему, как дети, и любим его.

За семь дней, проведенных в Истаде, почти все коренные старожилы, с которыми я беседовал, выражали те же чувства, включая 77-летнюю Лену Пальмгрен:

— Иногда в город приезжают новые люди, они селятся рядом с башней и думают: «Ой, каждые четверть часа? Я так не усну!». Но я живу рядом с церковью и как раз не могу заснуть, если он не дудит. Здорово же, что у нас есть сторож, который присматривает за нами. В детстве я чувствовала себя в безопасности, когда выходила в город, зная, что он там, в башне, — вспоминает Пальмгрен, рассказывая, как она забиралась на башню и навещала отца Роланда, когда это еще разрешалось. — Я была очарована ночным дозорным с самого детства. Когда мы учились в школе, у нас был конкурс поделок, я изобразила ночного дозорного и получила приз. Он вдохновил меня вот на это, — говорит она, протягивая мне глиняную фигурку сторожа, дующего в медный рожок.

Вот уже 61 год Пальмгрен обжигает, раскрашивает вручную и продает маленькие фигурки дозорных в своем магазине «Krukmakaren Ystad» («Истадский гончар»), построенном в 1600-х годах и расположенном на площади Сторторгет, стараясь изобразить им глаза «добрые, как у Роланда». Заворачивая для меня маленького трубача, Пальмгрен говорит: «Все традиции хороши, особенно старые. Истад бы опустел без ночного дозорного».

Но что же именно в ночном дозорном и конкретно в Роланде вдохнуло в это место столько жизни? Чтобы выяснить, я разыскал Фредрика Сьёстранда, репортера местной газеты «Ystads Allehanda» («Истадская всячина»), который за последние 24 года брал интервью у Роланда почти 50 раз. Когда мы встретились у его офиса, я поднял голову и заметил вывеску с логотипом газеты, на котором, что неудивительно, изображен ночной дозорный.

— Невозможно обойти стороной тот факт, что жители Истада очень гордятся своими традициями и историей, — говорит Сьёстранд. — Вот человек, который олицетворяет это явление. Он надевает свой костюм и шляпу и становится символом города. Он мало говорит, но много значит. Ему нравится то, что он делает, и, как оказалось, он отлично справляется со своей работой.

Однако ему пришлось учиться, и после смерти Хелмера, оставившего Роланда коротать ночи в башне в полном одиночестве, ему потребовался целый год, чтобы преодолеть страх темноты.

— С отцом нас было двое, но когда я оставался один, то постоянно слышал какие-то скрипы и думал: «О, что это было?» — рассказывает Роланд следующей ночью под звуки дождя, который хлещет по медной крыше, восстановленной Хелмером. — Раньше здесь не было столько света. До прошлого года здесь едва горел только один фонарик, и тот совсем тусклый, как в фильме ужасов.

Роланд был не первым ночным дозорным, которому стало страшно на шпиле Святой Марии. Копаясь в городских архивах, Бергильс обнаружила записи о том, что на протяжении веков сторожа башни якобы сталкивались с некой Иоганной, безголовой дочерью священника 1600-х годов, которая, по слухам, проникала сквозь стены во время дождя. Один молодой дозорный был так напуган этим явлением, что попросил старшего сторожа проводить его вниз по лестнице и больше не вернулся. Хелмер тоже предупреждал Роланда, что многие охранники часто чувствовали, будто за ними кто-то следит, когда спускались по винтовой лестнице после смены.

— В тот первый год я изо всех сил боролся со своими страхами, и чтобы их преодолеть, лучше всего годилось чтение ужастиков. Я открывал какой-нибудь триллер и сразу же погружался в его мир, — сказал Роланд, широко распахивая зеленые глаза.

Несколько мгновений спустя, как по заказу, два светильника в башне внезапно погасли, и все вокруг стало черным. Я услышал, как Роланд пробирается в темноте через хранилище к свету от люка, и, щелкнув выключателем, он появился снова.

— Такое бывает, — сказал он невозмутимо. — Когда кто-то выключает свет внизу, в церкви, он гаснет и здесь. На чем я там остановился?..

1971 год выдался для Роланда мрачным: сперва умер отец, потом его самого в башне одолели страхи, но в середине года неожиданно забрезжил свет. Однажды вечером, когда на дежурстве был заместитель дозорного, друг потащил Роланда на местные танцы. Его внимание привлекла одна женщина в другом конце зала, и он набрался смелости заговорить с ней.

— Она была привлекательной, стильной, честной, а я танцевал, как верблюд, — сказал Роланд без улыбки.

Он узнал, что ее зовут Ивонна, и они договорились встретиться снова. Ивонна не возражала против ненормированного рабочего дня Роланда — она пела в хоре, любила вязать и имела достаточно разных хобби, чтобы не тосковать от безделья. Они поженились тем же летом, и даже 52 года спустя Роланд говорит, что первое впечатление не подвело его: «Она самый красивый и искренний человек на свете».

А еще она спасла Роланду жизнь. Помимо того, что Роланд унаследовал работу Хелмера, он также глубоко принял жесткую трудовую этику своего отца, потому в течение 40 лет он днем работал оператором погрузчика, а затем ночью приходил на башню.

— Между этими двумя работами перерыва почти не было, и я работал очень интенсивно, спал всего два часа каждую ночь, — говорит Роланд.

Однажды утром в 2000 году, после двойной смены, Роланд проснулся рядом с Ивонн, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Она спросила его, что случилось, но он не отвечал. Ивонна сразу поняла, что у него инсульт, и вызвала скорую помощь. В больнице врачи сказали Роланду, что, если бы он не поспешил обратиться за помощью, инсульт повредил бы его мозг или вообще убил бы его. Вместо этого пострадали только глаза.

— У меня нет периферического зрения в правом глазу, — признается Роланд.

И тут возникает вопрос: как ночной дозорный может наблюдать, если он плохо видит?

Роланду велели отдохнуть и не возвращаться на башню в течение месяца, что он назвал «ужасным» опытом. Но за это время он постепенно приспособился к своему новому зрению.

— После стольких лет я научился смотреть. Вперед я вижу идеально, как сокол. Единственное, что я теперь делаю по-другому, — это чуть активнее верчу головой, — объясняет Роланд, демонстрируя, как он поворачивает голову влево-вправо у каждого окна, прежде чем дать сигнал о том, что в Истаде все в порядке. — Это не повлияло на мою работу.

Однако это повлияло на то, как Роланд добирается до своей работы. После инсульта Роланду запретили водить машину, поэтому последние 23 года он ходит пешком от своего дома в крошечном городке Гярснас до железнодорожной станции, едет полчаса поездом до Истада, а затем пешком поднимается на холм к башне Святой Марии. Каждый вечер, опустив люк и подав первый сигнал, он первым делом достает из кармана плаща свой старый сотовый телефон, открывает его и сообщает Ивонне, что прибыл в целости и сохранности. Ивонна всегда говорит Роланду: «Я не против, чтобы ты работал по ночам — главное, чтобы ты возвращался домой», и после очередной поездки на поезде он в конце концов возвращается — далеко за полночь.

Поездки Роланда — не единственное, что изменилось с тех пор, как он начал работать дозорным. Три колокола на колокольне в 1980 году были автоматизированы, а до этого звонить в них входило в обязанности Роланда. «Правда, в отличие от моего отца, я надевал защитные наушники», — говорит он, когда мы между сигналами смотрим документальный фильм о природе в его утепленной каморке. Телевизор — еще одна роскошь, которой Хелмер не пользовался. Когда в 1971 году Роланд собрал достаточно денег, чтобы перевезти сюда черно-белый телевизор, он хорошо помнит, что показывал только один канал, и вещание прекращалось в 22:30. Сейчас у него шесть каналов, а благодаря полному шкафу DVD-дисков, которые он собирал годами (включая все фильмы про Валландера), ему никогда не бывает скучно. На удлинителе над люком висит старый магнитофон, и Роланд каждый вечер слушает диски и радио. Он любит классическую музыку, особенно Бетховена и Вагнера, и говорит, что иногда смотрит на город внизу, представляя, что пение его горна, огни и люди — это все участники огромного оркестрованного концерта.

— Но кое-кого я слушаю особенно часто, — признается Роланд, подводя меня к восточной стене комнаты, где собраны более тридцати плакатов Элвиса, от пола до потолка. — Элвис стал великим артистом, но как человек он был обычным, земным. Мне всегда это нравилось, — говорит он. Затем Роланд направляет свой горн в открытое окно, тихонько напевая «Are You Lonesome Tonight?», а потом подает сигнал жителям Истада, греющимся в своих постелях. Примечательно, что за 57 лет работы Роланд забыл подать сигнал только один раз, и было это в 1970-х годах.

— Владелец отеля «Continental du Sud» очень гордился традицией ночных дозорных и выводил всех своих гостей на балкон в час ночи, — вспоминает Роланд. — Он сказал им: «Посмотрите на башню. Вы сейчас услышите!», но никто ничего не услышал. Через некоторое время он позвонил мне по телефону и спросил: «Какого черта ты там делаешь?» А я ответил: «Простите, но должен признаться, что я тут заснул». Это случилось единственный раз в жизни, и я пообещал себе, что больше никогда не буду спать на работе.

Естественно, за последние полвека у Роланда сформировались свои собственные ритуалы. Каждую рождественскую ночь, когда друзья и семьи поют псалмы в залитых теплым светом домах, Роланд в одиночестве смотрит в башне «Леди и Бродягу»[7]. В канун Нового года он подносит магнитофон к восточному окну и врубает Элвиса, пока веселящиеся на площади внизу люди отсчитывают время до полуночи. Летом Роланд проводит большую часть времени дежурства, глядя на улицу через стекло. Больше всего ему нравится вид из наружного окна, где над Балтикой мерцает луна, а на набережной покачиваются лодки. Поскольку в июне и июле на севере светло до 22:30, Роланд говорит, что нагретая солнцем каморка превращается в духовку, а температура воздуха поднимается до 40 градусов. «Иногда я тут в одних шортах сижу», — усмехается он. Зимой, когда в неизолированной части помещения пробирает до костей, Роланд обычно устраивается в своем теплом углу у радиатора, а когда приходит время открывать окно и подавать сигнал, кутается в дедушкин шерстяной плащ.

— Раньше по ночам бывало до минус двадцати, — говорит он, слушая звучащую из магнитофона песню Отиса Реддинга. — А теперь климат переменился, стало полегче.

Если учесть, что Роланд проработал на своем посту достаточно долго, чтобы почувствовать физические перемены на планете, страшно представить, насколько мир вокруг Роланда изменился в целом с тех пор, как он сидел в башне и отмерял время пятнадцатиминутными интервалами. Через два года после того, как он начал работать вместе с отцом, человек впервые побывал на Луне. Он помнит, как в 1980 году, находясь на посту в башне, услышал, что «звезда западного кино» Рональд Рейган станет следующим президентом США, как в 1986 году был прерван выпуск ночных новостей для объявления, что премьер-министр Швеции Улоф Пальме был застрелен, как в 1989 году по его черно-белому телевизору показывали молодых людей, бьющих кувалдами по Берлинской стене. В 2000 году вокруг взметались фейерверки, а он выглядывал из окон башни — средневековый хронометрист, возвещающий о наступлении нового тысячелетия.

Истад тоже изменился. По сравнению с тем временем, когда Роланд только приступил к работе, он стал больше. Город разросся за пределы порта, а пригороды поглотили фермы. Когда начинал работать Фриц, газовые фонари Истада каждый вечер загорались усилиями одного человека с горящей палкой. Теперь фонари на солнечных батареях включаются в сумерках автоматически, освещая прежде темные переулки. В 1970-х годах жители могли набрать номер 112, чтобы быстро сообщить о пожаре, краже или чрезвычайной ситуации. В 1980-х годах в домах Истада появились детекторы дыма. В наши дни семьи и предприятия полагаются на сигнализацию, системы видеонаблюдения, полицию и пожарную охрану, и хотя в должностные обязанности Роланда входит дозор города, он понимает, что его реальная роль в большей степени связана с сохранением культурного наследия.

— Современные технологии позволяют обнаружить начинающийся пожар гораздо быстрее, чем его замечу я, но, если в поле моего зрения попадает что-то необычное, из ряда вон выходящее, я сразу вызываю полицию или пожарных, — объясняет Роланд. — Это моя работа, мой долг, и я исполняю их, как завещали мне отец и дед. Продолжаю дело их жизни.

Роланд говорит, что за долгие годы он звонил в специальные службы раз 20, увидев из башни нечто из ряда вон выходящее. Как-то он заметил пожар в порту, когда старые краны грузили тюки сена, или увидел банду воров, ворвавшихся поздно вечером в радиомагазин на площади Сторторгет, недавно был сигнал SOS в море и многое другое. За месяц до моего приезда Роланд услышал взрыв к западу от башни. Диспетчер службы 112 спросил его, откуда раздался грохот, и Роланд, который всю жизнь только и делал, что всматривался и вслушивался, не только назвал улицу, где, по его мнению, произошел взрыв, но и указал номер дома. Диспетчер перезвонил Роланду через час и подтвердил точность данных, а также добавил, что пожарные обнаружили в указанном здании взорвавшуюся бомбу.

Однако в промежутках между пожарами, грабителями и бомбами роль Роланда может показаться абсурдной. Когда ничего необычного не происходит — часто годами — его работа заключается в том, чтобы каждые пятнадцать минут высовываться из окна, выдавать повисающую в воздухе долгую ноту и успокаивать людей: «С вами все в порядке». Как сказал мне Сьёстранд, «он у нас вроде антипода спецназа».

— Реальность такова, что с виду кажется, будто в современной Швеции эта профессия не нужна, — говорит Тина Вестергрен, сотрудница муниципалитета Истада, ответственная за найм ночного дозорного. — Можно решить, что, мол, раз мы живем в современном обществе, то уже много веков как не нуждаемся в ней, верно?

Но, как известно любителям «скандинавского нуара», даже в таком, казалось бы, идиллическом месте, как Истад, могут происходить жуткие вещи.

В 2000 году человек по имени Ульф Боргстрём начал систематически устраивать пожары по всему югу Швеции. Боргстрём, вечный аутсайдер, над которым издевались в детстве и который не раз в подростковом возрасте попадал в тюрьму за кражи, выбирал для поджогов сооружения культурного или исторического значения, пытаясь отомстить обществу, которое, по его мнению, поступило с ним несправедливо. В течение следующих десяти лет Боргстрём сжег более двухсот строений, наводя ужас на жителей по всему Сконе. Здание за зданием сгорало дотла, и власти были уверены, что в поджогах виновен Боргстрём, но ему постоянно удавалось ускользать от полиции, не оставляя после себя ни малейших улик. Он как будто бросал вызов властям — мол, попробуйте поймать меня на месте преступления. Он опустошал регион все наглее и наглее, так что шведская газета Expressen даже назвала его «самым разыскиваемым преступником страны»^{52}. После поджогов церквей и домов XVIII века по всему Сконе Боргстрём взял курс на Истад. Он поселился в вагончике на окраине города и использовал его как базу, откуда отправлялся вершить акты сожжения, уничтожая все — от близлежащей фермы XIV века до исторической бумажной фабрики.

— Местные были напуганы, никто не знал, на что он способен, — вспоминает Лофвинг. — Это был лишь вопрос времени.

Однажды ночью, в 2003 году, во время дежурства Роланд выглянул из окна башни и увидел то, чего не видел ни один сторож Истада: в городе одновременно полыхали четыре пожара — по одному с каждой стороны света.

— Я позвонил в пожарную охрану и закричал: «В Истаде везде горит!» — вспоминает Роланд. Его быстрые действия не только помогли спасти людей в двух ресторанах, молодежном центре и жилом доме, но и обеспечили прозвище самому печально известному поджигателю Швеции.

— СМИ стали называть его «Рассветным пироманом», потому что поначалу он устраивал пожары ночью, но Роланд и другие дозорные его замечали, поэтому он стал ждать рассвета, когда на вахте никого нет, — говорит Лофвинг, отмечая, что на истории Рассветного пиромана впоследствии был основан один из сюжетов про Валландера. — Полиция ни разу не застала его на месте преступления. К тому времени, когда приезжал наряд, он всегда был уже далеко. Дело оказалось долгим, запутанным. В течение многих лет оно попадало в национальные и международные новости и изменило шведскую криминальную хронику.

Оно также заставило многих жителей Истада пересмотреть свое отношение к символической роли ночного дозорного. Пожарная служба Истада, которая уже давно считала башню пожароопасной, начала расспрашивать Роланда, можно ли использовать ее в качестве ежедневного наблюдательного пункта. Поэтому, закончив ночную смену, Роланд оставлял ключ от башни для пожарных в крошечной щели за дверью. По мере того как в Сконе сгорало все больше зданий, а полиция не находила ни следов, ни отпечатков пальцев, имея в качестве улик лишь скомканные газеты и полусгоревшие свечи, национальные СМИ начали спрашивать Роланда о том, когда и где, по его мнению, Рассветный пироман совершит следующее преступление.

— Когда начались пожары, произошло нечто любопытное: по идее, люди должны были смотреть на полицию и просить: «Защитите нас», но все наши взгляды были обращены к Роланду, — вспоминает Лофвинг. — Как будто прежде это все было только историей, уходящей вглубь веков, а теперь все происходило в настоящем, и он делал свою работу, а мы чувствовали себя в безопасности.

Как и Валландер, который погружается в свои дела в ущерб здоровью, поиски Рассветного пиромана не прошли даром и для Роланда. Несмотря на то, что Боргстрём теперь работал после окончания вахты дозорного, Роланд стал гораздо внимательнее относиться к мелким деталям, видимым с башни, — свету в домах, который обычно не горел, теням, которых не было накануне вечером, — всему, что могло помочь полиции. Он стал меньше спать и начал внимательно следить за новостями о Боргстрёме. «Это был самый тяжелый период в моей карьере, — признается Роланд. — Мерзавец был повсюду одновременно».

Так продолжалось годами, причем поджоги Боргстрёма, казалось, вообще не подчинялись никакой закономерности. Он поджигал дом в городе Виммербю, а на следующий месяц — древний исторический амбар в 250 километрах от Кристианстада. Он сжигал новые виллы в Истаде, а затем — фахверковые дома в Хамменхёге. Спалил завод по производству ножей в Море, и в ту же ночь сжег фабрику мороженого. Боргстрёму предъявляли обвинения, он несколько раз представал перед судом, но его так и не посадили из-за недостаточности доказательств.

Роланд собирался было сдаться и оставить все на усмотрение полиции, но однажды вечером в 2009 году после смены он спустился по винтовой лестнице башни и обнаружил нечто такое, от чего волосы у него на затылке встали дыбом. К двери была привалена стопка скомканных газет и рваного тряпья, облитого керосином. Похоже, Боргстрём нацелился на церковь Святой Марии — или на хранителя ее башни. «Он уже поджигал другие церкви, и я подозревал, что эта будет следующей», — говорит Роланд.

Поимка Рассветного пиромана вскоре стала вопросом национальной безопасности, и в 2010 году шведская полиция применила новую тактику. Впервые в истории страны Швеция выделила из средств налогоплательщиков примерно семь-восемь миллионов крон на круглосуточное наблюдение за Боргстрёмом. Они назвали это операцией «Персональная опека» («Punktmarkering»). Двум гражданским лицам под прикрытием и двум офицерам в форме было приказано постоянно находиться в пределах полутора метров от него. Они должны были дежурить у палатки в центре Истада, где Боргстрём ночевал, следить за ним, когда он гулял в парках Истада, и сопровождать его, когда он ужинал в ресторанах Истада. Удивительно, но ему по-прежнему удавалось ускользать от них.

— Полный сюрреализм. Куда бы он ни направился, они ходили за ним, как приклеенные. Эти группы полицейских от него не отставали, и все думали: «Ну все, он попался», — говорит Карл Юхан Энгвалл, репортер газеты Ystads Allehanda, освещавший это дело. — Помню, однажды они потеряли его, он сел в поезд, потом пересел на другой и умудрился сжечь старую ветряную мельницу.

Боргстрём в итоге был осужден за поджог при отягчающих обстоятельствах в декабре 2010 года: его «опекуны» заметили, как он покинул жилой дом в Истаде, и через несколько минут здание загорелось. Его приговорили к восьми годам лишения свободы, и с тех пор он неоднократно сбегал из-под стражи. В 2018 году он окончательно вышел на свободу и сразу же поджег офис социальных служб в Кёпинге. За месяц до моего приезда он ухитрился срезать ножные кандалы, сжег еще одно здание и снова был задержан. Все это время он неизменно обещал вернуться в Истад и спалить его дотла. «Месть — это то, ради чего я живу, — сказал он шведским журналистам из-за решетки. — И пылать ей в Истаде»^{53}.

— Ни у кого нет сомнений, что он вернется и устроит здесь ад, — сказал мне Лофвинг. — Мы надеемся, что Роланд будет на месте, когда это случится.

Однако после пятидесяти семи лет охраны Истада будущее Роланда в башне — как и сама эта пятивековая традиция — вызывает все больше сомнений. Когда Роланд только вступил в должность, ночной дозорный дежурил с 21:00 до 3:00. В 2005 году муниципалитет сократил временной интервал до часу ночи, а в 2021 году — до полуночи. В декабре 2019 года городские власти поняли, что условия работы в башне не соответствуют нормам, и отправили Роланда в отпуск на целых шесть месяцев, пока в башне модернизировали освещение, чинили несколько деформированных и шатающихся ступенек и заменяли подоконники, принявших гребенчатую волнистую форму за сотни лет ложащегося на них горна. По словам Бергильс, это был самый долгий перерыв в службе дозорного за всю историю Истада. Тем не менее Роланд приходил в канун Рождества и Нового года, чтобы посмотреть «Леди и Бродягу», послушать Элвиса и поработать бесплатно.

— Вряд ли у нас когда-нибудь появится другой ночной дозорный, настолько же преданный своему делу, как господин Борг, но он, к сожалению, не будет здесь вечно, — сказал Андерс Андерссон, управляющий церковью Святой Марии. — Мы очень много раз обсуждали, как сохранить эту вакансию после него. Можно ли нанять кого-то взамен? Он же не такой, как все. Он всем сердцем любит и эту работу, и эту традицию.

— Поймите, это тяжелая работа — подниматься в холодную башню и сидеть там в одиночестве, — говорит Сьёстранд. — То еще удовольствие. И не очень хорошо оплачивается. И график ужасный. Но для Роланда это место, где он черпает энергию. Так что да, сегодня трудно представить, кто мог бы его заменить.

Но если спросить Роланда, он скажет, чтоб выбор очевиден.

Однажды в 1985 году, во время ночного дежурства, Роланд смотрел репортаж о гражданской войне в далекой-далекой стране, о которой он никогда не слышал. Правительство Гватемалы истребляло десятки тысяч этнических майя и оставляло сиротами бесчисленное множество младенцев. Не в силах сидеть сложа руки, Роланд рассказал Ивонне о геноциде. Супруги давно хотели иметь детей, но у них ничего не получалось. И вот, в разгар гуманитарной катастрофы Роланд и Ивонна договорились с одной монахиней о воздушной перевозке осиротевших брата и сестры из Гватемальского нагорья в Швецию, чтобы усыновить их — одному из детей требовалась срочная операция по устранению паховой грыжи.

— Монахиня не говорила нам о состоянии ребенка, пока мы с ним не познакомились. Она боялась, что мы не захотим его брать, — говорит Роланд, вытирая слезы. — Но мы бы захотели. Как иначе-то?

Сегодня Роберту и Каролине Борг 39 и 37 лет, а у Роланда и Ивонны семь внуков. В отличие от Фрица и Хелмера, Роланд обещал, что никогда не попросит своего сына заняться семейным ремеслом — он просто надеялся, что тот сам заинтересуется. Какое-то время так и было. С 2000 по 2006 год Роберт стажировался вместе с отцом в башне, как в свое время Роланд.

— У него есть нужная жилка. Он все чувствует и быстро учится, — радуется Роланд. — Моя семья занимает эту должность уже больше сотни лет, и я мечтаю, чтобы он тоже встал на мое место, хотя заставлять, конечно, не буду.

Как у Фрица, Хелмера и Роланда, у Роберта теперь есть своя семья, которую нужно содержать. Роланд зарабатывает 137 шведских крон (12,55 доллара) в час как последний ночной дозорный в Швеции, что намного ниже средней зарплаты по стране, составляющей 193 шведские кроны (17,70 доллара). Как и все предыдущие дозорные Истада, Роланд считается работником с почасовым наймом, то есть у него нет отпуска и мало льгот. Поэтому, по горькой иронии судьбы, когда у Роберта появились дети и ему понадобилась зарплата на полный рабочий день, чтобы содержать их, он оставил работу средневекового сторожа и стал сторожем современным.

— Он работает охранником в Ландскроне, — невозмутимо сообщает Роланд. — У меня еще теплится надежда, что он захочет пойти по моим стопам, но будущее всегда туманно.

Пока же во время отсутствия Роланда вместо него работают три сменщика. Один из них — Ларс Перссон, бизнесмен, коллекционирующий статуэтки сторожей со всего мира. Другой — Ева Милберг, бывшая сотрудница «IBM» из Стокгольма, которая стала первой ночной женщиной-сторожем в Истаде, когда Роланд рекомендовал ее на эту должность в 2020 году. («Это не исключительно мужская работа, — сказал мне Роланд. — Она справляется с ней ничуть не хуже меня».) А третий — Людвиг Олссон, 42-летний сотрудник пожарной службы Истада, который обычно играет в башне на своей 200-летней скрипке-башмаке (скрипку в виде деревянного башмака иногда называют «национальным» инструментом Сконе). И хотя каждый из них твердо сказал, что даже после отставки Роланда традиция должна продолжаться, они также опасаются, что она может исчезнуть вместе с ним.

— Здесь буквально вся жизнь Роланда, и когда он больше не сможет находиться в башне, то просто начнет угасать, — сказал мне Перссон. — И в таком случае у нас останутся только рассказы: «Давным-давно жил один человек, который сидел в башне...» Наша история будет забыта.

Никому в семье Роланда не приходилось подавать заявление на должность ночного дозорного: Фрицу просто выдали форму, затем он велел Хелмеру занять это место, а предсмертным желанием самого Хелмера было, чтобы Роланд стал его преемником. По словам Перссона, 24 года назад, когда он только собирался стать сменщиком, в аббатстве Грейфрайерс ему задали три вопроса: «Вы курите? Пьете? Боитесь ли привидений?»

— Я ответил «нет» на каждый из них, и меня приняли на работу. В сторожа не берут кого попало, — сказал он без малейшего намека на шутку.

Но как стать стражем сегодня? Если главный вопрос заключается в том, кто заменит Роланда, то как происходит этот процесс? Существует ли алгоритм подачи заявок? Или муниципалитет просто размещает информацию на LinkedIn?

— Я тоже задавалась этим вопросом, и мне в целом тревожно, потому что нанимать его должна я, — сказала мне Вестергрен, когда мы с ней встречались в ее офисе. — Правда в том, что единых правил не существует. Никто не продумал эту процедуру. Роланд уже пожилой, но никто не задумывается об этом всерьез. Я беспокоюсь, что у нас в итоге просто появится еще одна история об утраченной профессии. А когда что-то потеряно, это уже не вернуть.

Мне было трудно принять, что последнего настоящего ночного дозорного в мире, скорее всего, вытеснят не технологии, а бюрократия и плохое планирование. Когда Валландеру нужно побыть в тишине, чтобы собраться с мыслями, он часто отправляется в Алес Стенар — мегалитический памятник к востоку от Истада. Поэтому в свой последний день пребывания в городе я одолжил у Вестергрена велосипед и проехал против ветра 19 километров через лоскутные сельскохозяйственные угодья и отвесные скалы, омываемые холодным, грохочущим Балтийским морем. Алес Стенар, который иногда называют шведским Стоунхенджем, — одна из величайших неразгаданных загадок Европы. Монумент расположен высоко над обрывом на южном побережье, где материковая Швеция резко обрывается над морем. Древние жители Сконе каким-то образом умудрились затащить на этот холм 59 каменных валунов весом около двух тонн каждый, чтобы сформировать 67-метровый овал в форме корабля викингов. Эксперты считают, что это загадочное образование появилось около 1 400 лет назад, но никто точно не знает, как и почему.

Поскольку камни расположены таким образом, что солнце каждое лето заходит точно на «форштевень» «корабля», а зимой встает на его «корме», некоторые историки считают, что это «судно» представляет собой древние астрономические часы, и это свидетельствует в пользу гипотезы, что люди в этих местах следили за временем задолго до появления ночных дозорных. Глядя на море, я вспомнил написанный несколькими годами ранее рассказ о последнем смотрителе маяка на одном из островов. Как и Роланд, он работал один на башне, где сотни лет непрерывно дежурили люди, где до него работали 88 сторожей, и ему сказали, что скоро его заменит автоматизированный пульт управления, которому не нужны ни сон, ни зарплата. В каком-то смысле работа смотрителя маяка была куда более простой, чем у Роланда. Ночь за ночью он вглядывался в океан, выискивая одинокий проблеск в бесконечном черном море. Задача сторожа несколько противоположна: просканировать ночной пейзаж, все больше заполняемый искусственным светом, и найти огонек, появившийся не на своем месте. Тем не менее все капитаны и рыбаки, с которыми я разговаривал, признавались, что больше всего им будет не хватать не практической функции маяка, а его физического присутствия — ощущения комфорта от того, что кто-то там наверху наблюдает за тобой. То же самое происходит и в Истаде. Уже несколько столетий в гавани нет вражеских кораблей, а к воротам не подбираются закованные в броню захватчики. Здесь нет комендантского часа. Люди узнают время по наручным часам и мобильным телефонам. Но, как сказала мне Пальмгрен, гончар, «когда я слышу, как Роланд трубит в рог, я чувствую себя дома».

Ходят разговоры о том, чтобы установить инфракрасные камеры на шпиле Святой Марии и автоматизировать сигнал рожка, как в свое время — церковные колокола. Но я ни разу в жизни не видал такого места, где люди в мороз распахивают окна, чтобы услышать автоматический церковный колокол. «Пение горна — это часть нашего наследия, нашей истории. В нем особый смысл», — говорит Андерссон.

Возможно, я ошибался. Может быть, самая важная часть работы ночного дозорного заключается не в том, чтобы разносить по воздуху теплую ноту, успокаивающую людей («вы в безопасности»), а в том, чтобы напоминать им, что такая безопасность была не всегда. Что задолго до того, как нам стало уютно и тепло в наших постелях, в темноте таились реальные угрозы, и что нынешняя жизнь — это результат миллионов невидимых выборов, жертв и чудес из прошлого, о которых мы никогда не узнаем. И тем, кто верит, что благодарность и удивление — это навык, я не могу предложить ничего более волнующего, чем этот ночной призыв к созерцанию.

Я крутил педали, возвращаясь в Истад, чтобы провести последнюю ночь в башне с Роландом, но ветер так яростно хлестал по забрызганному солью побережью, что меня сдуло вместе с велосипедом и швырнуло в придорожную картофельную грядку. Когда я вернулся на площадь Сторторгет, уже наступили сумерки, и в воздухе чувствовалось заметное напряжение. Обычно веселые продавцы на площади выглядели озабоченными, и жители сбивались в кучки, молча глядя в свои мобильные телефоны. Я спросил у бариста в ближайшем кафе, все ли в порядке.

За те шесть часов, что меня не было, Рассветный пироман был освобожден из тюрьмы строгого режима в Кумле после отбытия срока^{54}. Тем вечером, когда мы смотрели вечерние новости в его комнатушке с радиатором, я спросил Роланда, что он думает по этому поводу.

— Он всегда говорил, что, когда его выпустят, он вернется и сожжет весь Истад дотла, но я сам в это не верю. Пустые угрозы. Тем не менее я слежу за ним отсюда, — сказал Роланд, бросив взгляд на окна башни.

Только время покажет, вернется ли Боргстрём, чтобы снова терроризировать Истад, и будут ли Роланд, Роберт или кто-нибудь еще здесь, в башне, если он это сделает. Я спросил Роланда, как бы он поступил, если бы однажды проснулся и обнаружил, что ему больше никуда не надо ездить по ночам, и у него есть все свободное время в мире. Он заколебался. Может, съездил бы в Грейсленд, сказал он, или стал бы путешествовать по Швеции. Он никогда не летал на самолете, потому что боится высоты. Но здесь, в четырнадцати этажах над Истадом, все было по-другому.

— Когда я начинал, отец сказал мне: «Ты никогда не пожалеешь об этой работе», и я не пожалел ни об одном дне, — говорит Роланд, потянувшись к горну, чтобы подать последний в этой ночи сигнал. — Как и он, я буду делать это до тех пор, пока не перестану подниматься по лестнице.

Я ухватился за вертикальные перила и осторожно спустился по скрипучей, заросшей паутиной лестнице вместе с Роландом, чтобы попрощаться. У подножия башни средневековый дозорный сунул свой плащ в сумку, застегнул черную мембранную куртку и исчез в ночи. Вскоре Роланд станет просто еще одним человеком, едущим на скоростном поезде домой.

Голос витой раковины прорезал пространство каньона. Двое мужчин в белых шерстяных куртках и ярких шапочках чульо положили блестящий плод, нерожденного детеныша ламы, на тлеющие угли костра, питаемого окровавленным бараньим сердцем. Воздев руки к небу в надежде, что боги примут подношение, Викториано Аризапана перекинул через каждое плечо по золотистому мотку веревки и пошел к краю обрыва. Толпа — целое море людей в сомбреро — благоговейно замолчала и расступилась, когда 60-летний мужчина медленно приблизился к пропасти. Глубоко вздохнув, Аризапана осторожно опустился на четыре перекинутых через тридцатиметровую пропасть тугих плетеных троса, каждый толщиной в человеческое бедро, и сел на них верхом, свесив босые ноги. Затем он вылил на каждый трос по несколько капель прозрачного тростникового ликера каньясо, прошептал имена четырех горных духов, которые решат его судьбу, и оттолкнулся от края каменной опоры, двинувшись к зияющей расщелине.

Балансируя на высоте 22 метров над стремительной рекой Апуримак, Аризапана работал медленно. С каждым движением он тянулся вверх, высоко поднимая руки, захватывая тонкие веревки с верхней части поручней, чтобы крепко привязать их к внешним тросам и соединить с основанием в качестве балясин. Затем он наклонился вперед, вытянув туловище параллельно четырем толстым кабелям, на которых покачивался, как на качелях, чтобы пропустить под ними канаты поменьше, соединив четыре нижние балки в единый шатающийся настил. Ястребы и воробьи носились под ногами Аризапаны и скрывались в своих гнездах, выдолбленных сбоку в скалах. Было всего одиннадцать градусов тепла, последние проблески дня окрашивали небо в розовый цвет и подсвечивали испанский мох, свисающий с базальтовой стены каньона. Поднялся ветер, и подвесная конструкция принялась раскачиваться взад-вперед, как гигантский гамак. Аризапана внезапно прекратил работу и схватился за оба поручня, чтобы удержать равновесие, в результате чего тонкие веревки выпали из его рук и упали в пенящуюся внизу реку. На языке кечуа «Апуримак» означает «Бог, который говорит», и, как и все апус (горные духи), он — живое существо, которое нужно кормить, чтобы поддерживать пламя жизни. Аризапана был бы не первым человеком, которого поглотила река, и он знал, что один неверный шаг сейчас может стоит ему жизни.

Тросы над ущельем продолжали дрожать, и Аризапана вспомнил слова, которые когда-то сказал ему отец: «Верь в себя, верь в апус и не смотри вниз». Он потянулся через голову за новой веревкой, наклонился вперед настолько, что его лицо коснулось раскачивающихся тросов, и продолжил усердно выполнять долг, который мужчины его семьи выполняют уже более пяти сотен лет: плести Кэсуачака — последний веревочный мост империи инков.

Расположенная на западной окраине Южной Америки, между самым большим на Земле тропическим лесом (Амазонка), самой сухой пустыней (Атакама) и самым высоким горным хребтом в Западном полушарии (Анды), империя инков была одной из самых уникальных империй в мире. Она развивалась практически в изоляции, расширив свою территорию от Куско (Перу) в 1430-х годах, и процветая всего 100 лет до испанского завоевания 1532 года. Но благодаря инженерной гениальности и строгой организации инкам удалось создать самую большую империю, когда-либо существовавшую на Американском континенте, — разросшуюся цивилизацию площадью два миллиона квадратных километров, которая простиралась на территории современных Колумбии, Эквадора, Перу, Боливии, Чили и Аргентины. На ее землях жило до 12 миллионов человек, говоривших почти на ста языках. Она была примерно в десять раз больше империи ацтеков и имела вдвое больше населения. Примечательно, что инкам удалось создать это огромное общество, не зная ни колеса[8], ни лука, ни денег, ни железных или стальных инструментов, ни тягловых животных, способных вспахивать поля, и даже не имея письменности^{55}.

Вместо этого одним из ключей к быстрой экспансии инков стала необыкновенная сеть дорог, использовавшихся для связи, торговли и военных кампаний, известная как Кхапак-Ньян («Королевская дорога»). Она считается одним из величайших инженерных подвигов древнего мира, а географ и исследователь XIX века Александр фон Гумбольдт восторженно провозгласил ее «самой потрясающей и полезной работой, когда-либо выполненной человеком». Кхапак-Ньян тянулась почти на 40 тысяч километров — расстояние, почти равное длине экватора Земли^{56}. Она простиралась от Кито (Эквадор) до Сантьяго (Чили) по двум главным артериям с севера на юг, а также более чем по двадцати меньшим маршрутам, идущим с востока на запад, как гигантская лестница. Уступая по протяженности только системе Римских дорог, Кхапак-Ньян во многих отношениях была даже более впечатляющей, поскольку проходила через самые экстремальные географические районы планеты. Эта доисторическая дорога соединяла заснеженные вершины Анд высотой более шести тысяч метров с тропическими лесами, бесплодными пустынями и зияющими каньонами континента. Для этого инки прокапывали обширные тоннели в горах, прокладывали в долинах безупречные каменные тропы и высекали винтовые лестницы в склонах скал. Там, где земля резко обрывалась, они использовали великолепную систему подвесных мостов, чтобы перебираться через каньоны и объединять дорожную сеть. Но инки строили свои мосты не из металла или дерева. Они плели их из травы^{57}.

По оценкам экспертов, во времена расцвета империи внутри сети Кхапак-Ньян было выстроено около 200 подвесных мостов, соединяющих скалы, каждый из которых был достаточно прочным, чтобы выдержать вес марширующей армии^{58}. Сегодня, спустя почти пять веков после распада империи инков, остался только один мост, и он висит над рекой Апуримак возле деревни Уинчири с населением 500 человек в южном нагорье Перу. В прошлом за каждым мостом инков следил свой мастер (чакакамайок), который отвечал за его охрану и ремонт. В наши дни за единственным уцелевшим мостом инков следит последний живущий мастер инкских мостов: Аризапана, последний в непрерывной череде чакакамайоков, которая, по его словам, тянется от древних инков, как плетеный канат.

Аризапана использует тот же метод строительства и ремонта Кэсуачака, что и его предки полтысячелетия назад, поэтому конструкция моста функциональна всего год и нуждается в постоянном ремонте, чтобы не разрушиться. Чтобы сплести достаточно травы для тридцатиметрового подвесного моста, требуется много рабочей силы. Поэтому каждый год во вторую неделю июня 1 100 человек из четырех окрестных общин, живущих на высоте более 3 600 метров над уровнем моря, собираются вместе, чтобы срезать, сплетать и превращать травинки, похожие на солому, в золотые катушки, прочные, как сталь. В течение трех дней Аризапана следит за каждым аспектом строительства моста — от измерения длины тросов и поперечных балок до толщины перил. После того как тросы доставляются к краю скалистого каньона, их старательно натягивают бригады, работающие на противоположных берегах реки, жители деревни срубают старый, покосившийся мост, позволяя конструкции из исключительно природных материалов упасть в Апуримак и медленно разложиться. Затем, когда приходит время, Аризапана произносит благословение Пачамаме (Матери-Земле) и поддерживает этот священный символ связи инков с природой, совершая прыжок веры, предписанный ему предками, общиной и богами.

В 1911 году американский лектор-исследователь из Йельского университета по имени Хайрам Бингем III заинтересовался слухами, которые ходили уже много лет: где-то высоко в перуанских Андах находится затерянный город, скрытый в облаках. Собрав сведения в древней столице инков Куско о предполагаемом местонахождении города, Бингем отправился в долину Урубамба. Через четыре дня он практически застрял на глубине более километра в каньоне, окруженном высокими скалами. Когда скалы сомкнулись и наступили сумерки, он стал продираться сквозь заросли, пока не заметил крытую травой хижину.

Хозяин представился Мельхором Артеагой, а когда Бингем поинтересовался, нет ли поблизости каких-нибудь руин, мужчина указал на вершину горы. На следующее утро моросил холодных дождь, и Бингем спросил Артеагу, может ли он отвести его к тому месту, о котором шла речь. Артеага отказался, сказав, что там слишком холодно и сыро, поэтому Бингем согласился заплатить ему по одному солу (примерно 0,25 доллара) за каждый день сопровождения, и они отправились в путь^{59}.

Берег стремительной реки мужчины медленно преодолевали по хлипкому настилу, сделанному из четырех тонких веток, скрепленных между собой лианами. «Было очевидно, что никто не смог бы прожить и мгновения в этом течении, а сразу же разбился бы вдребезги о гранитные валуны», — писал Бингем^{60}. На другом берегу им пришлось карабкаться вверх по почти вертикальному обрыву. «Большую часть пути мы шли на четвереньках, иногда цепляясь за поверхность только кончиками пальцев», — продолжает Бингем^{61}. По мере подъема шум реки стихал, заглушенный раскинувшейся внизу зеленью. После изнурительного двухчасового подъема скалы превратились в холмы, и мужчины в изнеможении рухнули на укрытую травой поляну. На вершине горы Бингема приветствовали несколько фермеров, предлагая ему воду в полых тыквах. Артеага не мог идти дальше, но один из фермеров предложил нового проводника, который поведет Бингема на финишном отрезке пути к затерянному городу: своего босоногого сына, которому едва ли исполнилось одиннадцать.

Маленький мальчик в рваных штанах и полосатом пончо бежал вниз по склону, уворачиваясь от спутанных веток и колючек, которые то и дело заставляли долговязого американца мешкать. Бингем не ожидал найти ничего особенно интересного, но, когда он проследил за тенью мальчика сквозь буйство лиан и обогнул мыс, он взглянул вверх и увидел ее: Мачу-Пикчу, величественную цитадель инков с храмами, фонтанами и дворцами, построенными без цементного раствора. На протяжении почти четырех столетий это место было забыто внешним миром и никогда не открывалось испанцам. Бингем наткнулся на одни из самых необычных архитектурных руин на Земле.

«У меня просто перехватило дыхание, — писал он. — Что же это за место?»^{62}. Спустя несколько десятилетий после его смерти находку объявили одним из новых семи чудес света^{63}. Самопровозглашенное Бингемом «открытие» Мачу-Пикчу фактически познакомило империю инков с большей частью современного мира. В 1913 году его история была увековечена в захватывающих рассказах от первого лица с сотнями завораживающих фотографий в журналах National Geographic^{64} и Harper’s^{65}, а позже — в книге-бестселлере «Затерянный город инков». Но в этом бесстрашном рассказе упущена информация о том, что именно вообще изначально побудило Бингема исследовать Перу. За несколько лет до своей экспедиции Бингем наткнулся на опубликованную в 1877 году книгу американского археолога и художника Э. Джорджа Сквайера под названием «Перу: происшествия в пути и исследования в Стране инков» (Peru: Incidents of Travel and Exploration in the Land of the Incas). «В этом издании нашлось изумительное изображение долины Апуримак, — писал позже Бингем. — На переднем плане виден изящный подвесной мост, который начинается в туннеле в отвесной скале и висит в воздухе на огромной высоте над бурлящими водами… Вдали, возвышаясь над массой огромных гор, красуется великолепная заснеженная вершина». Мост, о котором говорил Бингем, находится в 58 километрах вверх по реке от Кэсуачака. Завораживающая иллюстрация Сквайера, изображающая людей и лошадей, пересекающих эти скалы на головокружительной высоте по 45-метровой наклонной, поросшей травой дорожке, также вдохновила Торнтона Уайлдера на роман «Мост короля Людовика Святого» (The Bridge of San Luis Rey), удостоенный Пулитцеровской премии. «Желание увидеть Апуримак и испытать острые ощущения от перехода через этот мост заставило меня сделать выбор в пользу сухопутного путешествия в Лиму, — писал Бингем. — В результате я отправился в Куско»^{66}.

Бингем и Сквайер были далеко не первыми иностранцами, восхитившимися подвесными мостами инков. Когда испанцы в 1532 году прибыли в Перу, открывшееся зрелище, должно быть, потрясло их. В Андах они точно никогда не видели ничего похожего. Подвесные мосты инков имели пролеты более 45 метров, что превышало длину любого европейского каменного моста того времени. Самый длинный римский мост[9] в Испании имел максимальный пролет между опорами в 29 метров^{67}. Летописцы писали, что испанские солдаты были так напуганы этими плетеными тросами, протянутыми через ущелья царства инков, что называли их «работой дьявола» и стояли в благоговейном страхе, прежде чем осмелиться проползти весь путь на четвереньках^{68}.

«Непривычному человеку переправа кажется опасной, потому что мост провисает из-за своего длинного пролета… так что человек движется вниз, пока не достигнет середины, а оттуда начинает взбираться вверх к дальнему берегу; и мост очень сильно дрожит, когда по нему проходят», — писал конкистадор Педро Санчес де ла Хос в 1543 году^{69}. Но, несмотря на хрупкий вид, эти висячие дорожки были невероятно крепкими, каждая из них «настолько прочна, что лошади могут скакать по ней галопом, как будто переходят мост Алькантары или Кордовы», — писал в 1553 году другой летописец, Педро Сьеса де Леон. По его оценке, они были такими же надежными, «как улицы Севильи»^{70}. Согласно современным испытаниям, проведенным профессором Массачусетского технологического института и инженером-строителем доктором Джоном Охсендорфом, четыре основных троса Кэсуачака могут выдержать 9 388 килограммов — это примерно 110 человек, равномерно расположенных по мосту^{71}. И в отличие от арочных каменных мостов Европы, сплетенные из травы творения инков можно было при наступлении армии быстро разрубить, а затем построить заново. В некоторых случаях одного вида этих чудес инженерной мысли было достаточно, чтобы заставить чужака отступить. «Многие племена добровольно сдавались, благодаря славе этих мостов, — писал в 1609 году Гарсиласо де ла Вега, сын инкской императрицы и испанского конкистадора, один из немногих летописцев инкского периода. — Это было чудом, новинкой, работой, которая казалась выполнимой только для людей, спустившихся с небес»^{72}.

Инки соткали свой мир из природных волокон, поэтому, если возникала проблема транспортировки людей через скалы, решение казалось вполне естественным. Они выстилали свои дома толстыми коврами и одеялами из меха ламы и альпаки. Использовали хлопок и шерсть для изготовления самой ценной одежды и текстиля, который когда-либо видели в Америке, — до 120 уточных нитей на сантиметр. Строили лодки из тростника, почти такие же длинные, как корабли Колумба. Вшивали хлопок и шерсть альпаки между слоями кожи, чтобы сделать усиленные шлемы и нательные костюмы, которые были легкими и при этом почти такими же прочными, как испанская сталь. Эти стеганые одеяния настолько эффективно останавливали выпущенные стрелы, что конкистадоры взяли их на вооружение во время завоевания — они выходили из сражений с таким количеством застрявших в них стрел, что были похожи на дикобразов. Одним из самых смертоносных видов оружия империи была варака — связанная из волокон праща, которая позволяла метать камни с такой силой, что ими можно было раскроить человеческий череп и расщепить надвое испанский меч^{73}.

Инки даже общались с помощью нитей и волокон, используя для хранения информации сложную систему многоцветных пряденых узловатых шнуров под названием кипу^{74}. Эти замысловатые, похожие на ожерелье, связки могли содержать сотни нитей и записывать десятичные числа до 10  тысяч. В отсутствие письменности инки использовали кипу для самых разных целей: от документирования семейной генеалогии и отправки военных приказов до расчета государственных налогов и проведения переписи населения. Однако по мере того, как испанцы устанавливали контроль над инками, способность читать кипу исчезала, а примерно 600 оставшихся не поддаются современной расшифровке. В результате большая часть нынешних знаний об империи инков появилась усилиями этих испанских летописцев, и они рисуют увлекательную (хотя неполную и предвзятую) картину этой огромной федерации.

Древнее Перу было одной из шести мировых колыбелей цивилизации, где общества отказались от кочевого образа жизни охотников-собирателей и поселились в одном месте. Между 8000 и 3000 годами до н. э. люди здесь одомашнили лам и альпак, а также освоили огромное разнообразие сельскохозяйственных культур, таких как картофель, киноа, кукуруза и кабачково-тыквенные культуры. Империя инков — или Тауантинсуйу (можно перевести как «Четыре объединенных провинции») — стала последней великой цивилизацией, появившейся в этих краях, хотя в течение примерно двухсот лет после своего основания в начале XIII века она была не более чем скромной территорией под управлением племенного вождя^{75}.

Все изменилось в 1438 году, когда на трон взошел девятый правитель инков, Пачакути. Во время 33-летнего правления Пачакути этот «инкский Александр Македонский» начал ошеломляющую серию инженерных и военных кампаний. Он перестроил Куско в имперский город, вымощенный идеально обработанным камнем, велел построить многие из архитектурных памятников империи, таких как Мачу-Пикчу, и расширил территорию инков от Чили до Эквадора, превратив некогда скромную деревушку в самую большую империю в то время на Земле. Для этого Пачакути создал Кхапак-Ньян — огромную систему дорог, которая начиналась на центральной площади Куско и продолжалась в противоположных направлениях, соединяя четыре сую (региона) Тауантинсуйу^{76}.

Пачакути посылал группы шпионов вдоль своей Королевской дороги, чтобы оценить военную мощь и богатство соседних краев. Затем он пытался убедить вождей этих земель присоединиться к империи, обещая, что они станут еще могущественнее, если объединятся с племенем инков, при этом, ведя переговоры, он предварительно выставлял на своих дорогах весьма угрожающего вида подкрепление.

— Типичная стратегия инков по привлечению сторонних общин к себе заключалась в том, чтобы приехать на окраину населенного пункта, где проживало, скажем, пять тысяч человек, с армией в 50 тысяч человек и сказать: «Мы приглашаем вас стать частью империи инков. Если вы согласитесь, мы построим вам здания, мы будем кормить вас, мы будем защищать вас. А если нет, мы проводим вас к границе империи. Так или иначе, эта земля наша. Не хотите ли присоединиться?» — рассказывает доктор Эдвин Барнхарт, археолог, специализирующийся на древних цивилизациях Америки. — Эта стратегия была весьма успешна и совершенно невозможна без Кхапак-Ньян.

Любые общины, которые сопротивлялись, были разгромлены постоянно растущей армией Пачакути, а те, которые смирились, мирно влились в мультикультурную империю инков^{77}.

Когда армия инков маршировала по безупречно ухоженной Королевской дороге, на ночлег воины устраивались в похожих на бараки убежищах под названием тамбо (tambos), которые располагались на расстоянии дня ходьбы друг от друга (примерно в 20 километрах), и брали продукты из специальных каменных хранилищ кюлька (qullqas). Помимо запасов основных продуктов питания длительного хранения, таких как кукуруза, бобы и сублимированный картофель, в каждом из примерно 10 тысяч хранилищ инков также обычно устраивались склады одежды, одеял, инструментов и оружия. Все эти запасы записывались на кипу и передавались по всей империи через разветвленную систему связи, состоящую из гонцов, отправленных вдоль Кхапак-Ньян^{78}.

Эти гонцы, известные как часки, были самыми быстрыми и сильными людьми из близлежащих к пунктам отдыха городов. Эти курьеры в белых одеждах преодолевали 10–15 километров от точки до точки по Королевской дороге через горы, неся заученные наизусть послания и сжимая в руках кипу, — они были настолько важны, что в случае неверного толкования могли повергнуть империю в хаос^{79}. Пачакути и его преемники использовали кипу и часки для быстрой мобилизации и руководства армией инков прямо из императорской резиденции в Куско. Однако, в отличие от многих христианских империй, инки не вытесняли силой местные верования и обычаи по мере расширения своей территории. Вместо этого они впитывали новые культуры и традиции, внедряя характерные элементы инфраструктуры инков в каждую новую завоеванную коммуну: гонцов, хранилища и новые участки мощеной Королевской дороги.

— Инки явились и сказали: «Вам не нужно менять свою религию или образ жизни. Вы просто переходите под новое управление, поэтому, если умеете что-то делать — будь то гончарное дело, ткачество или металлургия, — то продолжайте заниматься своим ремеслом, а мы будем продвигать его через всю империю по нашей системе дорог», — говорит Барнхарт.

Эта новая система «управления» была одним из самых удивительных аспектов общества инков, и без нее многие из их ключевых достижений вообще никогда не состоялись бы. В стране, где не было тяглового скота, вся обработка земли, фермерские процессы и строительные работы выполнялись вручную^{80}. Древние андские общества быстро поняли, что коллективный труд более эффективен, чем каждого отдельного работника, и единственной гарантией выживания в экстремальной среде было объединение усилий. В результате в отдаленных горных общинах возникла система взаимовыручки и общественного сотрудничества. Инки закрепили эту практику в законе и тем самым создали то, что некоторые называют первой социалистической цивилизацией^{81}.

Инки управляли крупнейшей в мире империей без денег. Производство, хранение и распределение товаров полностью контролировалось центральным правительством. Понятия частной собственности не существовало, все активы и ресурсы были общими. Никому не нужно было ничего продавать, тратить деньги или что-либо покупать. Когда пара инков сочеталась браком, государство предоставляло им дом, землю, инструменты из ближайшего хранилища, а также двух лам и достаточное количество семян для выращивания собственной пищи. Часть продовольствия каждой семьи обязательно отдавалась в жертву богам. Все остальное, что не съедалось, сдавалось в хранилище в качестве налога. Самой распространенной формой налога было то, что называлось мита, или общественный труд^{82}.

Если Кхапак-Ньян был магистралью империи инков, то мита — двигателем, и они работали в паре. С помощью миты правительство инков могло быстро организовать мобилизацию рабочих и солдат, в один день созвать огромные силы в 140 тысяч человек и отправить их по Королевской дороге решать задачи самых насущных гражданских проектов империи — завоевывать новые земли или строить новые дороги. Все мужчины в возрасте от 15 до 50 лет должны были выполнять эту имперскую повинность примерно три месяца в году. Мита — это секрет того, как инки смогли построить цитадели на высоте облаков и сплести две сотни подвесных мостов из травы за свое короткое столетнее правление^{83}.

По иронии судьбы, та же самая система дорог, которая создала империю инков, привела и к ее краху, поскольку испанские войска (и, что еще более разрушительно, завезенная ими смертоносная оспа) двигались именно по Кхапак-Ньян, чтобы нанести поражение уже ослабленной армии инков. Однако даже столетия колониального правления не смогли вытеснить культуру инков с большей части бывшей империи. Сегодня восемь миллионов человек в Андах все еще говорят на официальном языке инков — кечуа. Обширные участки Королевской дороги по-прежнему используются от Аргентины до Колумбии. Радужный флаг инков гордо развевается над статуей Пачакути на центральной площади Пласа-де-Армас в Куско, где берет свое начало сеть дорог Кхапак-Ньян. А на отдаленных пастбищах, где-то вблизи моста Кэсуачака прямые потомки империи, минка, все еще поддерживают древнюю инкскую традицию мита^{84}.

Для строительства Кэсуачака требуется более 25 километров плетеной веревки. Сотни сельских семей до сих пор пользуются этим мостом для переправы через Апуримак. Предполагалось участие каждого домохозяйства в империи в гражданских проектах общего назначения, и точно так же каждое домохозяйство всех четырех общин, окружающих мост, обязано было предоставить 80 локтей (примерно 70 метров) плетеной травы койа. Однако, в отличие от времен инков, это больше не обязательная повинность. Более того, никто даже не дает указаний ежегодно перестраивать Кэсуачака. По словам Гвидо Хара Угарте, антрополога из перуанского Национального университета Святого Антония Аббата, «реконструкция моста — это живое выражение времени и культуры, которые все еще глубоко типичны для этих общин». Местные жители с гордостью относят себя к инкам, и, хотя последние пять столетий находились под новым «правлением», они просто продолжали делать то, что умеют лучше всего: сплетать волокна.

— Кэсуачака — это прекрасно, потому что у нас есть, во-первых, физический артефакт эпохи инков, и также великолепно сохранившийся процесс организации и строительства инков, который дошел до наших дней вместе с мостом. Вместе это очень мощные символы, — говорит Хара Угарте. — Андское мировоззрение полно взаимодополняющего дуализма: хаос и порядок, вода и земля, жизнь и смерть. Кэсуачака воплощает эту двойственность, соединяя оба аспекта, физический и духовный.

Так продолжалось веками. В мире противопоставлений люди собираются на противоположных берегах реки и тянутся друг к другу, превращая напряжение в порядок, соединяя воду с землей и празднуя обновление жизни из года в год с каждым новым мостом. Таким образом они напоминают нам о том, что сделало «Четыре объединенных провинции» такими особенными. Каждая травинка в Кэсуачака символизирует жителей далекого царства инков, уязвимых поодиночке, но непобедимых, когда они объединяются.

Апуримак несется к реке Амазонке от своего истока в снежных ледниках горы Мисми вниз по скалам и узким протяженным каньонам, и его путь составляет 700 километров. Прорезая высокогорные луга пуна в южной части Куско, она делит округ Кеуэ на две части. С одной стороны находится административная столица, город Коллана-Кеуэ. С другой стороны лежат деревни Чокайуа, Чаупибанда и Уинчири. Традиционно жители этих деревень перебирались через реку только по мосту Кэсуачака, а труднодоступность данной местности помогла сохранить многие обычаи доколумбовой эпохи. Спустя примерно 200 лет после испанского завоевания здесь по-прежнему правили традиционные кураки (инкские магистраты). В результате ритм сельской жизни остался практически таким же, что и во времена инков. Более 90 % жителей используют язык кечуа как родной^{85}. Немногочисленные жители региона по-прежнему носят традиционные домотканые юбки польера (pollera), накидки льикльа (lliclla) и шапки чульо (chullo), причем яркие цвета этих предметов гардероба контрастируют с сухими пыльными кустарниками, простирающимися до горизонта. Большинство жителей деревни ведут натуральное хозяйство, выращивая на склонах гор те же выносливые культуры, что и их предки. А в нескольких минутах ходьбы от места, где Кэсуачака склоняется над рекой Апуримак, в небольшом саманном доме на склоне горы в одиночестве живет последний инкский мастер мостов. Рост Аризапаны — 180 сантиметров; получается, что он выше большинства других потомков инков в этом регионе. Он немногословен, у него короткие иссиня-черные волосы, вечно обветренная от жизни на открытом воздухе кожа и высокие скулы, как бы сходящиеся к узкому подбородку. Когда я прибыл в Уинчири после крайне утомительной четырехчасовой поездки на юг из Куско, до трехдневного фестиваля строительства моста оставалось четыре дня, и каждый человек — включая самого мастера мостов — был занят приготовлением своей части плетеной травы. Сидя возле своего беленого дома на скошенном поле золотистой травы койа под пылающим закатным солнцем, Аризапана демонстрировал, как превратить срезанную траву в плетеную веревку.

Сначала он с помощью изогнутой косы срезает пучки койа у основания и раскладывает их на склоне холма, чтобы высушить на солнце. Аризапана требуется целый день, чтобы собрать достаточно койа для плетения 70 метров веревки, и несколько дней, чтобы срезанная койа высохла. Затем он сбрызгивает высушенную траву водой, кладет пучок на плоский камень и легонько стучит по нему маленьким круглым камешком, чтобы сделать стебли более податливыми, но не расслоить сами травинки. Когда стебли становятся пластичными, он берет влажную размятую койа и растирает ее между ладонями, скручивая в жгут и добавляя новые растения, чтобы уплотнить пасму травы, если она кажется ему слишком тонкой. Уже готовую часть веревки он придерживает ногой, чтобы по мере подплетания травяной канат оставался в натяжении. Аризапана рассказал, что в некоторых семьях на плетение этих 70 метров травы уходит целый день, а он занимается этим так давно, что может закончить свою часть работы менее чем за три часа, причем в одиночку. Скручивая койа между ладонями, мастер моста оглянулся на свою однокомнатную глиняную хижину, стоящую в нескольких минутах ходьбы от его родного дома, и объяснил, что всю жизнь прожил на этом небольшом участке земли. В детстве и юности он боготворил своего отца, Леонардо, который был мастером мостов до него.

— Я помню, как он плел Кэсуачака, когда мне было семь или восемь лет, и я хотел быть таким же, как он, — вспоминает Аризапана.

Он сидит со мной рядом, одетый в желто-красную чульо и белую шерстяную куртку. Леонардо настоял на том, чтобы Викториано получил образование, поэтому каждое утро он просыпался в 6:00 и два часа топал в гору в ближайшую школу.

— Я проучился в начальной школе четыре года, но часто сбегал и возвращался сюда, чтобы быть ближе к отцу. Я всегда был очень привязан к нему.

У Викториано было две сестры и ни одного брата, и Леонардо часто рассказывал своему единственному сыну о «гордости семейной родословной» — древней нити, связывающей поколения семьи его матери со времен империи инков. Когда Викториано было двенадцать лет, отец впервые позволил ему помочь строить мост, попросив его аккуратно встать на четыре несущих троса и сплести несколько балясин, соединяющих два поручня с основой моста.

— Я очень нервничал, боялся высоты и допустил несколько ошибок, поэтому отцу пришлось переделывать, — говорит он. — К пятнадцати годам я стал более уверенным в себе, а в шестнадцать начал монтировать отдельные участки, чтобы отец мог дать передышку своим израненным рукам.

Традиционно действующий мастер моста сам решает, кто станет его преемником, и после того как Викториано проявил себя в подростковом возрасте, отец однажды наклонился к нему и сказал: «Ты продолжишь дело после моей смерти, и, как я, станешь уважаемым человеком для всех в общине». Леонардо умер, когда Викториано было 35, и хотя под бдительным оком отца Викториано превратился в уверенного в себе ученика, стать одиноким чакакамайоком оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал.

— Я боялся свалиться, сделать что-то не так без поддержки отца, — вспоминал Аризапана. — Первые три года, как я стал чакакамайоком, мне постоянно снились сны, в которых я падал с моста и попадал на небеса. Во время этих кошмаров я громко стонал и вскрикивал, будил жену. Мне потребовались годы, чтобы освоиться на этой работе.

В конце концов кошмары прекратились, но через несколько лет мастера моста постигла трагедия в реальной жизни. Однажды вечером во время вечеринки в деревне жена Аризапаны потянулась за стаканом, как ей казалось, тростникового ликера. Она сделала глоток, упала в обморок на руки Аризапаны и умерла на глазах десятков людей, которые в ужасе на это смотрели. Местный андский целитель позже сказал Аризапане, что, вероятнее всего, его супруга в разгар веселья случайно глотнула из бутылки с пестицидом, стоявшей неподалеку, но тот факт, что он был не в силах спасти ее, до сих пор преследует Аризапану.

— Это был самый печальный момент в моей жизни, — говорит он, отводя взгляд. — Я больше не женился и не хожу на вечеринки.

Вместо этого Аризапана посвятил себя своим маленьким детям и Кэсуачака.

— Мост — часть моей жизни, — говорит он, поднимая глаза и глядя вниз по склону горы на реку. — Я забочусь о нем, как о собственном сыне. — У Викториано двое взрослых сыновей, Видал и Юрий. Долгие годы он мечтал, чтобы старший, Видал, пошел по его стопам, но с годами эта надежда постепенно улетучилась. — Он знает ремесло, но нервничает и боится, — говорит Викториано. — Раньше он помогал мне во время ремонта, как я помогал своему отцу. Теперь у него другие интересы.

Из-за отсутствия работы на плато многие молодые жители, говорящие на языке кечуа, вынуждены переходить на испанский и переселяться в близлежащие города, чтобы содержать свои семьи. В результате население сельской провинции Канас, где расположен мост Кэсуачака, неуклонно сокращается на протяжении последних трех десятилетий^{86}. Долгие годы Видал жил в Лиме, занимаясь музыкой и играя на чаранго, а затем поселился с женой и дочерью в столице соседней провинции Ливитаке. Из пятерых детей Викториано только Юрий по-прежнему живет в Уинчири, и Викториано не скрывает, что его «предсмертное желание» — чтобы Юрий «пошел по моим стопам и продолжил род инкских чакакамайоков», если Видал откажется. Во времена инков чакакамайок обычно жил в небольшой хижине возле самого моста или поблизости. Помимо обслуживания, хозяин моста также отвечал за его охрану. Посягательство на любую часть Кхапак-Ньян было серьезным делом, а разрушение подвесного моста могло остановить и движение, и сообщение на огромной территории империи. Как писал в 1653 году испанский миссионер-иезуит падре Бернабе Кобо, любой, кто сжигал мост инков, подлежал смертной казни, «применяемой неукоснительно»^{87}.

В наши дни Аризапана — один из редких людей на плато, имеющих круглогодичную работу. Дважды в неделю он заходит на Кэсуачака, чтобы починить все разболтавшиеся и подплести распустившиеся канаты, поврежденные стихией, и обеспечить жителям деревни и их ламам безопасную переправу через реку. За эту работу он получает 200 солей (52 доллара) в месяц, а когда не занят мостом, живет так же, как и все остальные в этом отдаленном регионе.

За семь дней моего пребывания в городе температура воздуха каждую ночь опускалась до минус трех по Цельсию, так что ночами я сворачивался в клубок под одеялом из альпаки. Как и у других здешних жителей, в четырехкомнатном доме Аризапаны нет отопления. Над ним нависает прохудившаяся металлическая крыша, а в окнах где-то вставлены стекла, а где-то — просто хлопчатобумажные занавески. Сам он спит на тонком матрасе, а на глиняных стенах прикреплены календарь, газетные вырезки и фотографии его детей. В углу примостилась небольшая глиняная печь, а деревянная уборная находится рядом с домом, на пастбище. Он выращивает картофель, лимскую фасоль, ячмень, овес и киноа. В сухой сезон он выживает в основном за счет картофеля, который готовит в глиняной андской печи времен империи инков, называемой уатиа. В сезон дождей он ест суп из лимской фасоли и киноа и добывает птичьи яйца на берегах Апуримака. Если повезет, в горах удается поймать дикую куропатку. Раз в неделю он вместе с другими жителями Уинчири забирается в кузов большого грузовика и едет в Коллана-Кеуэ, чтобы купить рис, масло и сахар. До 1987 года грузовиков не было, поэтому он переходил Кэсуачака, шел три часа пешком, чтобы купить продукты, и три часа нес их домой.

У каждого из пятерых детей Викториано теперь свои семьи и дома, а после того, как умер Леонардо, Викториано еще заботился о своей престарелой матери Сесилии. Когда четыре года назад она наконец скончалась, последний в мире чакакамайок похоронил ее, а затем задумался о своей судьбе.

— Кто придет за мной? — Он посмотрел на пустые комнаты, где раньше спали его дети. — Мне так одиноко, когда я остаюсь здесь один. Иногда можно отвлечься: я включаю радио, слушаю музыку, но счастье наступает только когда приходят мои дети. Мост спасает меня от одиночества. Он приносит мне много радости, особенно когда наступает время ремонта. Пусть я живу один, но три дня в году я самый важный здесь человек.

В Уинчири я остановился за горой, у племянника Аризапаны, Грегорио Уайхуа Калласи, и его жены Хосефины, которая ткет и шьет одежду из шерсти овец и альпак. Грегорио — один из духовных лидеров общины, и когда за день до начала фестиваля он повел меня в поле, помогать собирать урожай койа для своей семьи, он прошептал имена четырех апус и бросил на землю три листка коки. Затем он положил горсть листьев в рот и мне также предложил пожевать. Я видел, как Аризапана и другие делают то же самое, и решил расспросить подробнее. Грегорио объяснил, что инки и их потомки считают, что перед любым вмешательством человека в мир природы — будь то вспашка поля, сбор койа или плетение моста — необходимо произнести имена местных апус, попросить их о защите, а затем совершить им подношение.

— Из четырех апус Кэсуачака самый важный, потому что он соединяет землю и может говорить со всеми остальными апус, — объяснил он. — Если не просить защиты у апус, могут случиться очень плохие вещи.

— Какие вещи? — спросил я, пытаясь изогнутой косой разорвать колючие снопы койа и в кровь стирая руки.

— Голод, болезни, боль и наказание, — ответил он довольно бесстрастно. — Если хочешь узнать больше, поговори с Балтазаром Пума. Он все помнит.

Балтазар Пума — андский шаман, ему 104 года, и он живет на самой вершине горы. Он также приходится дедушкой Хосефине. Когда я спросил, как добраться до дома Пума, она дала мне следующие указания: «Поднимись на гору, перейди ручей у водопада, там будут коровы — за ними налево, пройди мимо лисьих нор и иди по каньону до самой вершины». Поднимался я часа полтора и когда оказался на высоте 4 050 метров, воздуха мне уже не хватало. Когда я наконец добрался до глинобитного дома столетнего жителя, я обнаружил его сидящим на груде камней с деревянной тростью в руках и молча смотрящего на долину внизу. На нем была коричневая шапка-чульо, а сверху — серое сомбреро, украшенное белыми сухоцветами. Когда я представился, он попросил меня говорить громче, потому что 40 лет назад его прокляла одна ведьма и с тех пор он практически оглох. В течение следующих нескольких часов я задавал вопросы правнучке шамана на испанском языке, и она наклонялась и поднимала ухо чульо, чтобы прокричать вопрос в его более-менее рабочее ухо на языке кечуа, а Пума рассказывал всякие истории, которые скоро могут вообще исчезнуть из памяти. Например, он вспомнил, как прапрабабушка рассказывала ему, что ее предки перерезали мост, спасаясь от наступающей испанской армии во время восстания Тупака Амару II в 1780 году — это было крупнейшее восстание коренных народов в колониальной испано-американской истории. Он также вспомнил, что через каньон неподалеку были перекинуты и другие подвесные мосты, которые падали в сезон дождей, но мост Кэсуачака — никогда.

— У этого моста особая сила, — сказал Пума, глядя на меня стеклянными карими глазами, видавшими давно ушедший мир. — Мы почитаем его и боимся того, что может произойти, если его не уважать.

Шаман также объяснил, что может произойти, если люди не будут при строительстве моста обращаться к апус. Однажды в молодости он и другие целители не совершили подношение должным образом, и через три дня в автомобильной аварии погибли три человека. А 75 лет назад один врач, не веривший в апус, помогал рубить старый мост, потерял равновесие и утонул в реке. Около 20 лет назад какой-то сотрудник министерства культуры сказал андским целителям, что подношения вообще не нужны. Во время строительства моста этот человек упал в Апуримак и умер в больнице Куско. Однажды, вспоминал Пума, мост сняли и не стали восстанавливать, и тогда «град уничтожил большую часть урожая, животные погибли, и был сильный голод».

Пума также рассказал, что в нескольких минутах ходьбы вверх по реке от Кэсуачака находился еще более ранний памятник инженерной мысли инков, существовавший до сравнительно недавнего времени: оройя. Это был, пожалуй, самый страшный способ переправы через реку в империи инков: оройя представляла собой крошечные шаткие корзины, подвешенные на одном тросе, перекинутом через ущелье. Чтобы перебраться с одного берега на другой, нужно было подтягивать веревку руками и таким образом двигаться над ущельем. Пума рассказал, что он и многие другие пользовались оройя, когда Кэсуачака был занят, и что некоторым людям было настолько страшно, что они во время переправы попросту закрывали глаза. Только когда в 1960-х годах одна женщина выпала из корзины и разбилась насмерть, оройя наконец заменили стальным мостом.

И в этом кроется великая ирония Кэсуачака. Исчезла не только империя, которая давала бы указания строить и восстанавливать этот мост, но пропала и необходимость переправлять жителей и скот через Апуримак по этим шатким канатам. Стальной мост, расположенный всего в 200 метрах от Кэсуачака, был реконструирован в 2013 году. Теперь он достаточно прочный и широкий, чтобы выдержать большой грузовик. Но по причинам, которые, как я вскоре выяснил, толком никто не может объяснить, многие жители этих четырех общин по-прежнему предпочитают пользоваться шатким сооружением из сплетенной травы.

В первое утро после трехдневного обновления моста на обычно тихом плато царила бурная деятельность. По пыльной горной дороге в сторону Уинчири из трех близлежащих общин ехали грузовики, полные мужчин, сжимавших в руках семидесятиметровые мотки из койа. Женщины в ярких куртках хобона (jobona) с младенцами на спине собирались со всех сторон морщинистого нагорья, некоторые отправились в путь еще с наступлением ночи. После того как Грегорио и Хосефина поднесли рис, нут и анис своим апус, а их четырехмесячная альпака Куйя («Королева» на языке кечуа) потерлась о мою куртку, я спустился по крутой горной тропе от их дома, чтобы принять участие в обряде, которому более 500 лет. К полудню все окрестные общины собрались вдоль одинокой грунтовой дороги Уинчири над Апуримаком. Некоторые семьи еще доплетали веревки до длины в 80 локтей, поэтому пока женщины сидели на склонах холма, деловито скручивая в ладонях последние пасмы койа, назначенный от каждой деревни теньенте измерял длину веревки тех, кто ее уже сдал, вычеркивая их имена из списка, если она была достаточной, или приказывая доплести, если длины не хватало. Семьи наливали соседям чашки желтой инка-колы, а по обоим берегам реки разносился запах жареного мяса морских свинок. Пробираясь по современному стальному мосту от места, где ютилась одна община, к другой, я спрашивал жителей, почему они продолжают восстанавливать Кэсуачака, ведь есть современный мост.

Серапио Диас из Чаупибанды сказал мне, что строительство моста и переход по нему «приближает к предкам-инкам». Сиксто Уанка из Уинчири признался: «Я чувствую этот мост, когда перехожу по нему». А Уолтер Ороче из Коллана-Кеуэ объяснил: «Кэсуачака — это часть Кхапак-Ньян, и, проходя по нему, мы чувствуем связь с нашими предками, с апус, с горами, рекой и долиной. Мы получаем их энергию». Все это указывает на большую истину, которую попытался мне открыть Хара Угарте: инки верили, что мир природы наполнен духами, которых люди должны почитать, и точно так же были убеждены, что у Кхапак-Ньян есть свой собственный дух, который проникает в людей, когда они путешествуют по этим дорогам. «Люди говорят, что когда они идут по уцелевшим частям Кхапак-Ньян, то ощущают определенный тип энергии. Они никогда не устают, в отличие от других дорог, — сказал он. — Дорога инков — живая».

В каком-то смысле эта живая дорога является идеальным олицетворением поразительно разных мировоззрений двух империй, которые столкнулись здесь самым роковым образом. Инки прокладывали свой путь через тщательно выверенный танец двойственности, оценивая, будет ли каждый рукотворный акт экологически нейтральным или разрушительным, впитывая новые культуры и полагаясь на систему подвесных мостов, сделанных людьми, прилагающим для их установки одинаковое усилие с разных сторон одной территории, чтобы соединить части своей вселенной. Мировоззрение испанцев было прямо противоположным: территории должны были быть завоеваны, люди обращены в веру, а земли соединены системой жестких арочных мостов. Это была философия силы. Удивительно, как что-то из этой прошлой вселенной смогло устоять перед такой силой, не говоря уже о чем-то столь внушающим благоговейный трепет, как Кэсуачака.

К полудню каждая семья с плато наконец закончила свою необходимую часть работы по плетению. Когда теньенте зачитывал фамилию каждой семьи из списка, люди клали конец уже проверенной веревки под один из трех больших камней, а другой конец вытягивали на 70 метров в сторону, укладывая его на грунтовую дорогу по прямой линии. Для создания целого каната требуется примерно 40 веревок, но, как объяснил Аризапана, поскольку у каждой семьи веревка может быть разного калибра в зависимости от толщины травы, единой нормы не существует. Вместо этого мастер моста ходил вверх и вниз по грунтовой дороге, осматривая каждый пучок веревки и давая указания теньенте добавлять или убирать веревки, чтобы канаты получились примерно одинаковыми по толщине.

Когда Аризапана окончательно одобрил все сложенное, примерно по 50 мужчин из каждой общины взяли в руки эти семидесятиметровые пучки и совместными усилиями медленно скрутили их в канаты по всей длине. Затем они определили, где находится середина каждого такого жгута, разделились на две команды и устроили нечто вроде игры в перетягивание циклопического каната, чтобы надежно укрепить его. Это заняло больше часа и потребовало силы и координации каждого трудоспособного мужчины в деревне — или, как в моем случае, любого трудоспособного постороннего человека, готового помочь. Как только мужчины стянули один канат, они взяли следующий пучок из примерно 40 веревок, и потом следующий — чтобы сделать еще два толстых жгута. Эти три каната образовали один несущий трос. Деревенские жители заплетали эти канаты, как волосы, перекладывая один конец в середину, наступая на него, чтобы затянуть, потом заводя в центр боковой конец и повторяя это действие снова и снова. Пока мужчины по очереди скручивали и натягивали канаты, Аризапана проверял руками каждый метр и указывал рабочим, где трос получается слишком тонким, а где слишком толстым. Всего для Кэсуачака нужно шесть таких тросов — четыре для основания и два для поручней, и они тоже должны быть примерно одинаковой толщины. Поскольку никаких письменных инструкций не существует, Аризапана может полагаться только на свой опыт и осязание.

В 17:30 целая армия мужчин из Уинчири спустила последний трос по крутой, извилистой лестнице, ведущей к каменной опоре. Когда солнце село за горы и отбросило тень на стену каньона, я не мог не задаться вопросом, как инкам вообще пришел в голову подобный проект. Придумать сплести кучу травы, чтобы пройти через каньон, — это одно, но меня жуть берет, когда я представляю, сколько проб и ошибок нужно было совершить, чтобы выработать общий план, в котором целые общины режут, плетут и стягивают койа в тросы весом почти 450 килограммов, а затем перебрасывают их через пропасть. Я заметил, что Аризапана смотрит с причала на стремительную реку, и даже было решил высказаться, но не успел. Он опередил меня словами: «Сегодня только первый день. Настоящая работа начнется завтра».

Каэтано Канауири Пума был последним, кто покинул каньон ночью, и первым, кто прибыл на следующее утро. Как главный андский жрец этого района, он единственный может напрямую общаться с апус, так что во время строительства Кэсуачака он и его помощники постоянно поддерживают огонь возле каменной опоры, подпитывая его жертвенными подношениями.

— Я прошу Землю поддержать мост, а воду — принять его присутствие, — сказал он, когда Аризапана спустился по ступеням и положил в огонь три листа коки. — Если апус примут подношения с радостью, они будут защищать нас. Если же они отвергнут подношения, то могут наказать нас. Мы должны получить их разрешение, чтобы заменить Кэсуачака.

В отличие от прошлых лет, в этом году Аризапане и его команде не пришлось рубить старый Кэсуачака, когда строили новый. За три недели до моего приезда Министерство культуры решило, что круглые кольцевые крепления в каменной опоре, на которых держатся тросы, нуждаются в ремонте, а для того чтобы их укрепить, нужно было разрушить старый мост раньше обычного. Поэтому вместо того, чтобы перебрасывать новые тросы по старому мосту с одной опоры на другую, как это обычно делают рабочие, в этом году Аризапане пришлось придумать другой способ преодолеть ущелье, и для этого он привлек своего ученика, Элеутерио Кальо Тапиа.

Первые несколько лет после смерти Леонардо Викториано сам плел Кэсуачака от края до края, и на это у него уходила вся ночь. Поэтому, по примеру Леонардо и других предыдущих мастеров мостов, когда его сыновья еще пешком под стол ходили, он назначил и обучил помощника, чакарувака, и этим человеком стал Кальо Тапиа. С тех пор Аризапана и Кальо Тапиа начинают плести мост с противоположных концов и каждый год встречаются в середине. Кальо Тапиа сейчас 64, он на четыре года старше Аризапаны, но ему приходится подчиняться приказам одинокого чакакамайока. Он признался мне, что надеется однажды стать мастером моста, если Видал или Юрий не согласятся на эту роль. В его взгляде читается леденящее душу бесстрашие и решимость, которые контрастируют с чувствительностью и ранимостью Аризапаны.

Положив листья коки в костер, Аризапана выглянул из-за края каньона, чтобы убедиться, что Кальо Тапиа добрался до назначенной ему позиции на дальнем берегу Апуримака. Затем Аризапана приказал человеку на своей стороне реки найти камень, обвязать вокруг него кусок плетеной койа и перебросить веревку через Апуримак к Кальо Тапиа. Когда конец веревки долетал до него, он и тот, кто бросал, медленно несли веревку каждый со своей стороны к стене каньона, к противолежащим опорам. Рабочие на одном из устоев привязывали эту веревку к концу толстого троса, и по команде Аризапаны 15 человек на противоположной стороне мало-помалу тянули его через реку, пока он не повисал над стремниной. К началу дня четыре массивных троса, образующие несущий настил Кэсуачака, свисали над Апуримаком. Оставалось только закрепить их, что, как я вскоре узнал, было очень трудоемкой работой.

Чтобы Кэсуачака оставался в натяжении и выдерживал нагрузку, каждый из 450-килограммовых тросов должен быть зафиксирован массивным узлом вокруг одного из шести толстых кольцевых держателей в каменной опоре. Помимо Аризапаны и Кальо Тапиа, торнильерос, отвечающие за эту задачу, выполняют самую важную работу на строительстве моста, и им, как выразился Грегорио, один из главных торнильерос, «приходится изрядно попотеть». Когда торнильерос заняли свои места под кольцевыми креплениями, Аризапана встал на краю опоры, повернувшись лицом к своей команде, как капитан на носу корабля. Затем он закричал: «Uno, dos, tres… Tira! Tira! Tira!»[10] При каждой команде стоящие на ступенях опоры 75 мужчин в одинаковых белых сомбреро и шерстяных куртках синхронно подавались назад, натягивая трос с такой силой, что на висках вздувались вены. Аризапана повторял этот приказ десятки раз для каждого троса, пока совсем не охрип. С каждым рывком торнильерос старались плотнее обернуть трос вокруг каждого кольца, и только когда трос был натянут настолько туго, насколько это вообще возможно, мастер моста переходил к следующему. Однако вскоре обнаружилась серьезная проблема.

Каждая из четырех общин отвечает за свою часть моста, но, когда торнильерос несколько часов безуспешно пытались закрепить трос, сделанный в деревне Коллана-Кеуэ, стало ясно, что каждый из трех канатов слишком толст, чтобы обвязать его вокруг кольцевого захвата. Аризапана сообщил об этом Кальо Тапиа, стоящему у противоположной опоры, и тот подошел, чтобы разобраться в проблеме.

— За этот трос отвечал Элеутерио. Его назначил Викториано, — прошептал мне Грегорио; он беспокоился, с него ручьями лился пот. — Видишь костер, вон там? Когда мы подносим яйца апус [и кладем их в огонь], они должны взорваться, но в этом году этого не произошло. Нехороший признак.

Уставшие и разбитые, мужчины, пошатываясь, поднялись по лестнице к дороге, пообещав Аризапане, что после долгого ночного отдыха они вернутся на следующий день рано утром, чтобы закончить работу — с божьей помощью.

К половине девятого утра отдохнувшие рабочие начали занимать свои места на опорах. Вскоре они перебросили через каньон два троса с перилами и уложили их в желобки, за долгое время протершиеся в камне. Четыре общины ожидали, что мост будет восстановлен к сумеркам, и в звенящем воздухе Анд чувствовалось напряжение. Но когда Аризапана глотнул сброженной кукурузной чичи и оценил успехи команды, он осторожно улыбнулся. «Работаем вместе, — сказал он. — У нас все получится». Затем он отломил сосновую веточку и велел группе мужчин собрать 30 веток с близлежащих кустов, точно такой же длины, как у него. Они с Кальо Тапиа закрепят их в основании моста по ходу плетения, чтобы те служили поперечными балками для стабилизации пола. Чтобы натянуть толстый трос Коллана-Кеуэ, Аризапана приказал двум десяткам помощников перейти с противоположного берега на его сторону, и, когда оглушительные команды «Взяли!» эхом отражались от стен каньона, 100 человек наваливались со всей силой.

Когда спустя несколько часов два помощника андского священника положили в потрескивающий костер окровавленное овечье сердце, казалось, что апус наконец-то смирились с появлением нового моста: торнильерос каким-то образом удалось закрепить огромный трос в кольце, и Аризапана, уже едва хрипя, призвал оставшиеся силы команды подтянуть четыре троса, чтобы они образовали ровную дорожку. Когда поручни и основание были установлены, мастеру моста и его ученику оставалось только встать над ущельем. Кальо Тапиа первым шагнул в пустоту. Он осторожно опустился по четырем тросам на дальнем берегу реки и начал привязывать веревки от поручней к несущим тросам, сплетая ограду со своей стороны моста. Затем настала очередь Аризапаны: среди моря рабочих в сомбреро я заметил человека в желто-красном чульо. Он медленно сошел со скалы, встал на тросы, а затем быстро оглянулся на берег. Но это был не Викториано, а его сын Юрий.

За несколько дней до этого Викториано сказал мне, что, как и его отец, он благословит на этот труд Юрия или Видала, только когда они проявят себя. Сейчас выпал шанс Юрию. Пока Кальо Тапиа связывал, балансировал и медленно двигался вперед с плавностью канатоходца, Юрий изо всех сил пытался дотянуться до канатов над головой, замирая каждый раз, когда тросы под ним ходили ходуном. Через некоторое время несколько торнильерос оглянулись на Аризапану, который спокойно наблюдал за происходящим, стоя у опоры. Затем мастер моста надел чульо, перекинул через каждое плечо по золотому мотку веревки и подошел к краю обрыва. Не говоря ни слова, он решил, что с его сына хватит. Время Юрия наверняка еще придет, но не в этом году.

Наблюдать, как кто-то делает то, чего не умеет почти никто в мире, — это поистине уникальный опыт. Это как подсмотреть тайну. В одной из наших первых бесед я спросил Аризапану, что происходит в его голове, когда он стоит там, на высоте семи этажей над Апуримаком. Глубоко вздохнув, он ответил:

— Я полностью сосредоточен, абсолютно спокоен. Я не думаю ни о своем отце, ни о предках, ни о реке. Мой долг — сделать идеальный мост.

Наблюдая за его работой, я понял, что он имел в виду. Здесь нет места импровизации или сентиментальности; это древний танец, который руки мастера повторяют раз за разом, пока он не становится второй натурой: дотянуться, связать, согнуть, передать, закрепить, повторить. Эта хореография дана ему от рождения, она — его идентичность, но она не принадлежит ему. Как и все чакакамайоки до него, Викториано следует за своим призванием — служить обществу. Когда ты — одна травинка, связанная с тысячами других, ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Возможно, именно поэтому одинокий мастер моста продолжает работу.

За десять минут двое мужчин продвинулись, сплетая траву, на метр вперед, и через каждые несколько шагов Аризапана и Кальо Тапиа прикрепляли к основанию моста деревянную поперечную балку. Чем дальше они удалялись от края каменной опоры, тем сильнее раскачивался мост. Никто не осмеливался разговаривать, и тишину нарушал только шум бегущей внизу реки. Каждое движение Аризапаны и Кальо Тапиа заставляло тросы вибрировать и ощущалось человеком на противоположной стороне вдвое сильнее. Когда по каньону пронесся ветер, заставив тросы качнуться взад-вперед, мастер и его помощник даже выронили свои веревки и попытались вместе восстановить равновесие. И только я начал отворачиваться, опасаясь увидеть худший из исходов, Аризапана повернулся к соседнему утесу, откуда я наблюдал за происходящим вместе с другими жителями деревни, закрыл глаза и улыбнулся. Он живет ради этого.

Через два часа после начала работы их ноги уже почти соприкасались в центре моста. Прежде чем солнце скрылось за горами, оно отбросило тени Аризапаны и Кальо Тапиа на стену каньона — два силуэта, медленно сближающиеся в танце под колеблющимися струнами, как марионетки в человеческий рост. Когда Аризапана закрепил последнюю поперечину, Кальо Тапиа помог ему подняться на ноги. Мастер моста выпрямился, поднял глаза к небу и закричал: «Hailli Huinchiri! Hailli Quehue!» («Да здравствует Уинчири! Да здравствует Кеуэ!»), а толпа притихших зрителей, выстроившихся по обе стороны каньона, вторила ему. Вскоре мужчины из Чокайуа расстелили на мосту настил из веток, перевязанных полосками воловьей кожи, чтобы на канатах не скользили ни ноги, ни копыта. На этом строительство Кэсуачака было завершено. Женщины спустились с грунтовой дороги, чтобы найти внизу своих мужчин, а рабочие вместе со своими семьями пошли на другой берег по новому мосту.

Вскоре на ночном небе высыпали звезды, и среди веселой толпы я заметил Викториано, который молча стоял в стороне рядом с Юрием. Его руки были изранены. Он сказал, что после двух часов балансирования на плетеных тросах едва способен переставлять ноги. Я не мог не задаться вопросом, сколько еще лет осталось в запасе у мастера моста, и вдруг осознал, насколько я потрясен его самопожертвованием. То, как он и Кальо Тапиа рискуют жизнью, чтобы продолжить традицию, соединяющую века, империи и сообщества, оказалось одним из самых потрясающих зрелищ за всю мою жизнь, и я сказал ему об этом. В ответ на мое признание он опустил глаза, улыбнулся несколько смущенно, а затем снова поднял взгляд и стал искать кого-то в темноте. За несколько дней до этого он сказал, что надеялся на возвращение в Уинчири старшего сына, Видала, к ремонту моста, и когда он осматривал толпу, я увидел в его глазах нотки грусти. Когда Викториано снова посмотрел на меня, я спросил Юрия, что он чувствует, наблюдая, как его отец плетет Кэсуачака. Юрий обнял Викториано и ответил:

— Я люблю своего отца. Я могу только надеяться, что когда-нибудь стану таким же человеком и таким же чакакамайоком, как он.

Я никогда раньше не видел, чтобы мастер моста бурно проявлял эмоции, но тут его лицо вспыхнуло. Возможно, призвание Аризапаны — служить обществу, но я знал, что самое важное в его жизни — это сыновья и мост, за которым он ухаживает, как за еще одним сыном. В тот вечер я был последним, кто прошел по Кэсуачака. Когда я сошел с каменной опоры, было так темно, что я не видел Апуримака; я только слышал его — невидимый призрак, несущийся, как ветер, где-то подо мной. Я ухватился обеими руками за толстые перила и ступил на неровную, выложенную ветками опору, ориентируясь на сияние луны, которая направляла каждый мой осторожный шаг. По правде говоря, было невыносимо жутко. Мост не только раскачивался взад-вперед от ветра, но и с каждым шагом сперва прогибался вниз, а затем снова вздымался вверх, как волна. Будто пытаешься идти по канату, проложенному по водяной кровати. Единственное, что не давало мне повернуть назад, — это осознание, что Аризапана и его предки-инки уже сотни лет надежно соединяют землю и небо.

Каждый год на следующий день после завершения строительства моста тысячи людей со всего плато собираются на склоне Уинчири, чтобы потанцевать, пообщаться и отпраздновать обновление Кэсуачака и самой жизни. Когда я тем вечером медленно переходил по мосту с одной стороны на другую, я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу Аризапану. У каждого начала в Андах есть конец, у каждой силы — противостоящая сила. Человек, который объединяет эти сообщества, живет в полном одиночестве. Без него не обходится ни один праздник, но он больше не может выносить вечеринки. На следующий день звучали речи и тосты, шла вечеринка, но я так и не нашел среди этого веселья мастера моста. Мне хочется думать, что он вернулся в свой саманный дом, смеялся с Юрием, ждал Видала и надеялся, что его шрамы заживут и он сможет сплести Кэсуачака и в следующем году.

Каменистая тропинка открывалась с каждым новым шагом. Бурая земля сливалась с ночной тьмой там, куда не доставал свет наших фонариков, и эта тьма поглощала нас целиком, как будто стараясь удержать на месте. В четыре часа утра было довольно прохладно. Шел пятый час, как мы вышли из беленой церкви в городке на вершине горы — 400 паломников, тихо дрейфующих в темноте в поисках света. Но через 15 километров мы не прошли и половины пути, зато почти перестали различать темноту и свет, землю и небо, а заодно и понимать, где находимся, — только тени, тишина и неотвратимое ощущение окружающей нас Сардинии.

Мутные силуэты ободранных пробковых деревьев и разросшихся колючих груш выстроились вдоль пастушьей тропы. Скрученный можжевельник, терзаемый вековыми мистралями, торчал из-под гранитных валунов. В воздухе витало дыхание дикого фенхеля и мирта, растущего из средиземноморского маквиса[11]. Цветущие свечи асфоделии освещали ночь белыми лепестками. Где-то справа раздавался звон овечьих колокольчиков, свидетельствующий о том, что за нами наблюдают. Гор я не видел, но чувствовал, что они окружают меня со всех сторон — как и раскинувшийся внизу извилистый лабиринт черных пропастей. Еще несколько часов назад мы вышли с асфальтовой дороги на потрескавшуюся грунтовку и дальше двигались в тихом одиночестве, полагаясь на звук шагов. Скрежет гравия сменился хлюпаньем грязи, которое перешло в журчание холодного ручья, а затем тропа резко накренилась, и мы стали подниматься по осыпающемуся косогору. В конце очередного подъема я оглянулся через плечо и оценил масштабы нашего маршрута. Мы были крошечным созвездием вспышек, неуклонно движущимся на фоне океана звезд.

И тут меня схватила чья-то рука. Это был Паоло Ладу, шестидесятилетний проводник, который ходит по этой тропе с тринадцати лет. «Первый раз такое вижу», — сказал он, сжимая мое плечо для поддержки. За несколько месяцев до этого по долине пронесся циклон, обрушив лавину камней и бурелома на хребет, по которому мы поднимались. Поход вскоре превратился в карабканье по веткам, но на мне хотя бы были ботинки. Ладу же морщился от боли, босиком поднимаясь по склону, прыгая с камня на камень точно так же, как он делал это дважды в год на протяжении последних 47 лет. Тех, кто преодолеет этот мучительный поход, в награду ждет миска пасты — но такой, которую не назовешь обычными макаронами. И пока я искал сцепление с рыхлой сыпучей поверхностью, единственное, что тянуло меня вперед, — это обещание, что Ладу ведет меня к этому угощению.

 — Мы должны пройти через тьму, чтобы получить благодать, — сказал Ладу, переводя дыхание. — Вот что для нас су филиндеу — благодать.

Вдали от лазурных морей скалистые внутренние районы Сардинии представляют собой суровое лоскутное одеяло из глубоких складок и непроходимых горных массивов, в которых сохранились некоторые из древнейших европейских традиций. Жители здесь до сих пор говорят на сардо, самой близкой к латыни живой форме языка. Бабушки настороженно смотрят на чужаков из-под черных вуалей. А на втором этаже скромного многоквартирного дома в столице провинции Нуоро маленькая 69-летняя женщина по имени Паола Абраини каждый день просыпается в семь утра, надевает фартук и начинает готовить су филиндеу — редчайшую пасту в мире. «Su filindeu» означает «Божья пряжа», и на планете ее умеют делать только три женщины кроме Паолы: две ее племянницы и невестка. Все они живут в этом отдаленном городке, расположенном между парящей вершиной Монте-Ортобене и зубчатыми скалами Монте-Корраси. Приготовление су филиндеу настолько сложно и трудоемко, что на протяжении сотен лет единственным способом отведать священное блюдо было ночное паломничество протяженностью в 33 километра, из Нуоро в одинокое сельское святилище за деревней Лула на праздник Сан-Франческо, день Святого Франциска, который проводится раз в два года. Именно ради этого я и приехал.

Никто не помнит, как и почему женщины в Нуоро начали готовить су филиндеу, но вот уже более 300 лет рецепт и техника приготовления передаются только через женщин семьи Абраини, каждая из которых тщательно хранит его, прежде чем научить своих дочерей. Однако меня пригласили в дом Абраини, я неожиданно оказался на ее кухне, наблюдая за тем, как она превращает муку в филиндеу. Впрочем, я был не первым ее гостем. Несколькими годами ранее команда инженеров из Barilla, самой известной в мире компании по производству макаронных изделий, приехала посмотреть, смогут ли они воспроизвести технику Абраини с помощью технических устройств. Им не удалось. После слухов о секретной сардинской пасте в дверь Абраини постучался Карло Петрини, основатель Slow Food International. Затем к ней явился знаменитый шеф-повар Джейми Оливер, чтобы узнать, не может ли она научить его готовить это блюдо. После двух часов сплошных неудач он поднял руки вверх и сказал: «Я готовлю пасту уже 20 лет и никогда не видел ничего подобного… Это просто неприлично красиво. Это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо видел».

— Многие говорят, что у меня есть секрет, который я не хочу раскрывать, — с улыбкой говорит Абраини, облокотившись на кухонный стол. — Но секрет находится прямо перед вами. Он в моих руках.

Су филиндеу делают, растягивая и сворачивая кончиками пальцев манное тесто в 256 идеально ровных нитей, а затем укладывая эти тонкие волокна по диагонали на большую круглую рамку замысловатым трехслойным узором. В завершенном виде каждая рамка превращается в решетку из тончайших макаронных нитей, настолько нежных и ровных, настолько хитроумно переплетенных, что они напоминают кружево. Хотя считается, что само блюдо появилось еще до праздника Сан-Франческо (самого важного события года в Нуоро), который отмечается два раза в год, за последние несколько столетий оно настолько прочно связалось с майским и октябрьским праздниками, что для многих сардов су филиндеу — это сам Сан-Франческо.

— Су филиндеу — это больше, чем еда, это священное блюдо, — говорит Антонио Коседду, священник, который следит за праздником и благословляет су филиндеу, предлагаемый паломникам в густом супе из бараньего бульона и свежего сыра пекорино. — Как нельзя провести мессу без причастия, так нельзя провести праздник Святого Франциска без су филиндеу.

Я приехал за три дня до начала майского праздника, и Абраини только что закончила готовить 100 килограммов этого продукта. Для этого она работала по пять часов каждый день в течение двух месяцев подряд, но этого все равно было недостаточно, чтобы накормить шесть тысяч паломников со всей Сардинии, которые, как ожидается, прибудут в святилище во время девятидневной новенны[12]. Поэтому две племянницы Абраини, живущие в нескольких минутах ходьбы от ее дома, занялись приготовлением еще сотни килограммов.

Несмотря на свою удивительную сложность, су филиндеу очень прост.

— В нем всего три ингредиента: пшеничная мука грубого помола, вода и соль, — говорит Абраини, энергично вымешивая тесто на маленьком кухонном столе. — Но поскольку все делается вручную, самый важный ингредиент — это трудолюбие.

Каштановые волосы Абраини собраны в хвост, на ней бело-голубой фартук, футболка-поло и серый сарафан до щиколоток. Она терпеливо объясняет, как тщательно вымешивает тесто, пока оно не достигнет консистенции, напоминающей глину для лепки. Затем она делит тесто на более мелкие части и скатывает из них колбаски. Потом наступает самое сложное — процесс, который она называет «понять тесто руками». Если она чувствует, что тесто нужно сделать более эластичным, она окунает кончики пальцев в миску с соленой водой. Когда тесту не хватает влажности, она опускает их в отдельную миску с обычной водой. Как и во многих других рукотворных чудесах, единственный «секрет» — в осязании, невидимом инстинкте, сформированном тысячами повторений до тех пор, пока он не вливается в жилы, как сама память.

— Чтобы понять технологию, могут потребоваться годы, — сияет она. — Это как будто играть с собственными руками. Но как только вы достигаете понимания, происходит волшебство.

Когда тесто обретает нужную консистенцию, Абраини берет одну из колбасок, потом растягивает ее и складывает вдвое, сжимая концы будущего филиндеу в ладонях, как пластилин. Затем она размашистыми движениями тянет болтающийся U-образный кусок теста вниз, подхватывая кончики обратно на ладони, но при этом каким-то образом сохраняя тонкие нити в целости. Она повторяет эту последовательность плавных движений восемь раз, и с каждым движением пряди становятся все тоньше и тоньше. Один пласт превращает в два, два пласта — в четыре пряди, четыре пряди — в восемь нитей. После восьми последовательностей у нее в руках оказывается 256 ровных нитей, каждая примерно в два раза тоньше, чем «волосы ангела»[13]. Она аккуратно укладывает съедобную вышивку на круглую основу-рамку, один слой на другой, крест-накрест, снимая пальцами излишки по краям, а затем повторяет процесс снова и снова.

После того как Абраини выложила три слоя на рамке, я отправился за ней мимо стоящих на кухне мешков с мукой высотой по колено на балкон, где она аккуратно разложила круглые заготовки на столе, чтобы просушить их на сардинском солнце. Она объяснила, что каждый пласт должен сохнуть под солнечными лучами не менее трех-четырех часов, поэтому она обычно начинает готовить тесто с раннего утра. Через несколько часов слои затвердели, превратившись в тонкий гобелен из белых нитей, напоминающих шелковую пряжу. Затем Абраини разломала круглые листы на куски и упаковала их в коробки. Команда поваров, назначенная настоятелем праздника, отправляла разломанные филиндеу в котел с кипящим бульоном из баранины, приправленным луком, вялеными томатами, сельдереем, морковью, солью и щедрыми порциями свежего пекорино, чтобы угостить паломников, как только они прибудут в святилище.

— Филиндеу — это то, что существует с начала времен. Это то, что умеют делать немногие из нас и единицы во всем мире. Вы нигде больше не найдете такой пасты, — говорит Абраини, и ее темные глаза сияют от восторга. — Знаете, для меня счастье — просто уметь готовить су филиндеу. Я влюбилась в это блюдо с первого раза, как только увидела, и с каждым днем влюбляюсь все сильнее.

Но после более чем трех веков существования одного и того же матрилинейного семейного древа сохранить эту «Божью пряжу» для будущих поколений может помочь только чудо. Лишь одна из двух дочерей Абраини знает основы техники изготовления, но ей не хватает страсти и терпения своей матери. Ни у одной из дочерей Абраини нет детей. Трем другим женщинам в семье Абраини, продолжающим традицию, уже за 50, за 60 и за 70 соответственно, и им еще предстоит найти желающих преемников среди своих собственных отпрысков.

— Это один из тех продуктов питания, риск исчезновения которых исключительно высок, потому что это одна из самых сложных в приготовлении паст, — говорит Рафаэлла Понцио, главный координатор «Ковчега вкуса», проекта «Slow Food International», который представляет собой общественную инициативу по сохранению кулинарных традиций в мире путем «сбора небольших высококлассных производств, которые являются достоянием культуры, истории и традиционных ремесел всей планеты»^{88}. — На сегодняшний день в каталог проекта внесено более 6 300 наименований, которые варьируются от макаронных изделий «чекме», изготовленных на единственной мельнице в Фоче (Турция), до поджаренных волокон «катта», которые готовят женщины в Тимбукту, скатывая тончайшие нити пшеничной муки пальцами, и китайской рисовой лапши «ту чжа», придуманной во времена династии Мин и на изготовление которой может уйти 20 дней. Однако ни одна другая паста на Земле не производится таким малым количеством умельцев, как су филиндеу, что делает ее одновременно и самой редкой в мире, и находящейся под угрозой исчезновения.

— Сохранение су филиндеу — это не только вопрос кулинарного искусства, но и части культурной идентичности, — говорит Понцио.

Если при сардинцах упомянуть су филиндеу, они испытывают нечто вроде тихого благоговения.

— Это блюдо настолько странное, замысловатое, красивое, что на самом деле оно и не паста вовсе — утверждает Джованни Фанчелло, местный журналист и автор нескольких книг о сардинской кухне. — Паста — это еда, которую вы едите регулярно, а это блюдо — нечто более древнее и глубокое, напоминающее нам о том, кто мы.

На самом деле, если взглянуть на долгую и запутанную историю Сардинии и осознать, насколько сильно ее характер связан с пасторальными корнями, становится понятно, что су филиндеу — это не просто нити, связующие фестиваль в единое целое, но символ самой Сардинии. А если задуматься о том, что представляет собой эта паста и скольких людей она затрагивает, то становится ясно, что на карту поставлено выживание сурового характера и непоколебимого духа целого острова.

В 1921 году Д. Х. Лоуренс, проколесив три дня на паровозе по гористой местности Сардинии, написал, что остров находится «за пределами цивилизации» и что это земля, «затерянная между Европой и Африкой и ничему не принадлежащая»^{89}. До ближайшего материка — 178 километров, к Тунису ближе, чем к Италии: ни один другой остров не заброшен в Средиземное море так далеко, как Сардиния, и этот факт исторически определил его уникальный характер и заинтриговал меня в тот же миг, как я увидел его на карте.

Когда мне было пять лет, моя семья переехала в дом в Мэриленде, где по соседству жила неаполитанская женщина лет пятидесяти по имени Мария. Она была неравнодушна к маленьким детям, а мне нравилось, как она разговаривает, поэтому я стал напрашиваться в ее скромный домишко, чтобы учить итальянский. Уроки языка вскоре переросли в полноценное культурное погружение, и я регулярно возвращался домой весь в пятнах от томатного соуса. Однажды, когда мне было лет восемь, Мария показала мне карту Италии. Она была заполнена маленькими картинками, представляющими каждый из двадцати итальянских регионов: пицца символизировала Калабрию, Колизей — Лацио, винный бокал — Тоскану. Но одно большое место на карте, почти за пределами страницы, оставалось пустым.

— А там что? — спросил я, указывая на ничем не отмеченный остров в форме подошвы, дрейфующий в синем море.

— Не знаю, — ответила Мария. — Овцы? — Даже для итальянцев это был некий абстрактный вопрос.

Я продолжал появляться в доме Марии каждую неделю, пока не поступил в колледж. Я специализировался на итальянском языке, изучал социо-лингвистику в Сиене, а после окончания колледжа работал гидом, водил студентов по стране. Вскоре я побывал во всех итальянских регионах, кроме одного — того самого, стоящего под вопросом, о котором время и картографы как будто забыли. Поэтому я взял свой дневник, сел на паром до Сардинии и в итоге задержался там на несколько лет, чтобы вести колонку об острове для римского журнала и составлять путеводитель для британского издательства. С тех пор я постоянно возвращаюсь сюда, и оказалось, что Мария была права: на Сардинии очень много овец (по две на каждого из 1,65 миллиона жителей на втором по величине острове Средиземноморья, если быть точным).

Сардиния бесспорно кажется чем-то очень далеким и необычным — это понимаешь довольно быстро. Она — единственный регион Италии, жители которого конституционным законом признаны этнически отличным от остальной части страны народом. Это автономный регион с собственным президентом, правительством и официальным языком. Жители считают себя в первую очередь сардинцами и во вторую — итальянцами, а материковую Италию называют il continente (континент). Это место, которое на протяжении тысячелетий находилось в самом центре западной цивилизации, но при этом на достаточном от нее отдалении, чтобы помнить о вещах, о которых весь остальной мир забыл.

Как и многое другое на этом острове, сама Сардиния очень древняя. Геологически она появилась раньше Италии и представляет собой один из самых древних участков суши в Европе, что придает ему несколько мистический, даже толкиеновский характер. На острове находится более двух тысяч высеченных в скалах камер времен неолита, называемых «домами фей» (domus de janas); 800 мегалитических могил, известных как «гробницы гигантов» (tombe dei giganti); и более семи тысяч массивных каменных башен-нураги, построенных между 1600 и 1000 годами до нашей эры одним из самых развитых, хотя и загадочных, обществ бронзового века — нурагической цивилизацией. Эти усеченные крепости не встречаются больше нигде на Земле, и, хотя их происхождение и назначение до сих пор практически не определены, большинство археологов считают, что изначально они строились как территориальные ориентиры между кланами. Забравшись на одну из них, практически всегда можно увидеть другую, и это заставляет экспертов полагать, что они образовывали эдакую остроумную коммуникационную сеть по всей Сардинии, которая положила начало зарождающейся сардинской идентичности. Сегодня эти доисторические башни все еще встречаются по всему острову, и они стали таким же символом Сардинии, как ее еда, вышитые вуали и костюмы с плиссированными юбками, характерные для каждой деревни, и язык сардо^{90}.

Примерно к 1000 году до н. э. строители нураги использовали башни для срочного оповещения жителей всего острова: к нему стали время от времени подходить иностранные корабли, причем вскоре это явление превратилось в тенденцию. Стратегическое положение Сардинии на перекрестке путей ближневосточных, африканских и европейских держав привлекло не один десяток захватчиков, которые бросали якорь в ее чистых, как слеза, бухтах, превращая побережье острова в культурный пазл. С 2007 по 2009 год я жил в Кальяри, столице Сардинии, городе, который многое может рассказать о бурной истории острова. Он был основан в 814 году до нашей эры и доныне является одним из старейших постоянно населенных мест в Италии. А ведь начиналось оно как финикийское поселение, расширенное карфагенянами, с римским амфитеатром, купольными византийскими церквями, которые были разграблены арабскими пиратами, укрепленной пизанской стеной, испанскими сторожевыми башнями и неоклассическими дворцами, построенными герцогами Савойскими. И после всего этого Кальяри окончательно перешел под контроль Италии. В результате, хоть Сардиния известна своими голубыми пляжами на Карибском берегу, тысячи лет иностранных набегов и правителей привели к тому, что сами сардинцы традиционно поворачивались спиной к морю, опасаясь тех, кто придет их эксплуатировать. Даже сегодня по всему острову разносится эхо древней пословицы: «Furat chi beit dae su mare» («Тот, кто приходит с моря, приходит грабить»).

История же Сардинии в целом — это вечное сопротивление постоянному натиску захватчиков. Когда на их белоснежные пляжи один за другим, подобно волнам, совершались набеги завоевателей, сардинцы сумели сохранить свою самобытность и совершенно независимый дух, найдя убежище в неприступных глубинах острова — суровом ландшафте гранитных скал, скрытых карстовых пород и усыпанных валунами каньонов. На протяжении сотен лет, пока пунические и римские войска продвигались все дальше и дальше вглубь острова, потомки нурагической цивилизации использовали лабиринты коридоров своих замков для партизанских вылазок против наступающих врагов. В результате, несмотря на 700 лет господства на побережье, римлянам так и не удалось завоевать или даже покорить скалистое ядро Сардинии. Пережив шестнадцать восстаний хитрых горцев-островитян, римский оратор Цицерон назвал эту местность Барбарией за свирепость ее жителей, похожих на варваров «в одеждах из грубой шерсти», а после римляне отступили^{91}. Спустя почти две тысячи лет это название стало звучать как «Барбаджа», а суровое и непокорное сообщество одиноких деревень, упирающихся в вершины гор Дженнарженту и Супрамонте, до сих пор определяет такой же суровый и непокорный нрав всего острова. Во многих отношениях Барбаджа — это духовное сердце Сардинии, а Нуоро — ее географический и культурный центр. Внушительные горные массивы служили естественным бастионом этой местности, фактически создавая остров внутри острова, где и сохранились древние обряды коренных жителей Сардинии.

В городе Десуло люди поклонялись дереву и камню вплоть до средневековья. До 1950-х годов во многих деревнях была пожилая женщина-колдунья, известная как агаббадора (от команды на сардо «accabbadda!», что означает «кончай его!»), которую вызывали к смертному одру человека, чтобы избавить его от страданий одним ударом молотка по голове. По всей Барбадже я видел пастухов в шерстяных плащах, которые собирались в плотный круг с опущенными головами и лицами, освещенными пламенем костра, при этом они торжественно распевали cantu a tenòre — серию печальных пасторальных стихов, традиционно исполняемых глубоким гортанным голосом, еще с тех времен, когда все люди знали только четыре звука, которые имитирует каждый певец: блеяние овец, мычание скота, шум ветра и зов пастуха. А в нескольких минутах езды к югу от Нуоро, в городке Мамойяда, я наблюдал, как каждый январь мужчины перевоплощаются в чудовищ, надевая угрожающие маски из черной кожи, темные туники из овчины и пристегивая к спине килограммов по 30 коровьих колокольчиков. Ночью они медленно тащатся, ссутулившись, по улицам, а заканчивается это серией синхронных конвульсий, и их медные колокольчики заходятся в громоподобном трезвоне. Эти существа называются мамутонес (mamuthones). Они являются каждую зиму с таких давних времен, что никто уже толком не знает, откуда пошла эта традиция, что означает само слово, — но многие сардинцы полагают, что действо отсылает к неким доисторическим обрядам экзорцизма^{92}.

В каком-то смысле давно исчезнувшая нурагическая цивилизация Сардинии никогда не исчезала полностью. В Барбадже до сих пор говорят на самом консервативном языке сардо, в котором сотни слов сохранились еще с бытности древних строителей-нурагов. Века отступления вглубь материка привели к тому, что остров стал одним из самых генетически изолированных в Европе: почти 80 % современных сардинцев имеют прямое родство с исконными жителями острова эпохи неолита^{93}. Продолжительность жизни этих горцев выше, чем где-либо еще. На Сардинии проживает почти в десять раз больше столетних людей на душу населения, чем в США, и она стала первым из пяти глобальных регионов так называемой «голубой зоны» (мест, «где продолжительность жизни и показатели здоровья людей наиболее высоки»)^{94}.

Как и подобает острову с древней душой, у сардинцев долгая память. Века, в течение которых непрошеные гости обращались с ними как с гражданами второго сорта, научили сардинцев полагаться в вопросах выживания исключительно на свои силы, что привело к формированию замкнутой культуры, привязанной к своей земле и с явной настороженностью по отношению к чужакам. Люди здесь никогда не забывали, как римляне поработили столько жителей прибрежных районов Сардинии, что термин «Sardi venales» («сарды на продажу») стал общим латинским выражением по всей империи, означающим все дешевое и никчемное^{95}. Или как арагонцы насадили по всему острову феодализм. Но самое главное — многие сардинцы так и не простили своим нынешним хозяевам, что они продолжают эксплуатировать остров как колонию.

«Эта Италия — самые худшие правители, которые у нас когда-либо были», — сказал сардинский журналист и режиссер-документалист Антонио Санна. Мы с ним сидели на площади Сатта в Нуоро, и он вспоминал, как пьемонтские лесорубы вырубали леса на острове, чтобы построить железные дороги на материковой части Италии для усиления промышленной революции в Северной Италии в XVIII и XIX веках. В XX веке итальянское правительство замусорило Сардинию скоплением военных баз НАТО и нефтехимических заводов, которые выводят большую часть прибыли за пределы острова. Созданный Ага-ханом в 1962 году на северо-восточном побережье острова роскошный курорт Коста-Смеральда, Изумрудный берег, райское, ухоженное местечко для европейских и арабских мультимиллионеров, возможно, и вывел Сардинию на карту, но с самой Сардинией он имеет так мало общего, что в народе его называют La Costa Rubata («Краденый берег»)^{96}.

Это объясняет, почему сегодня на острове вы непременно увидите «национальный» флаг Quattro Mori («четыре мавра»), гордо развевающийся над окнами квартир, и надписи «Sardigna non est Italia» на стенах, провозглашающие: «Сардиния — не Италия». В Барбаджи эта тяга к независимости проявляется еще ярче, и на пути между городами везде стоит по два уличных указателя: один с названием города на итальянском, а другой — на сардинском. И в каждом населенном пункте надписи на сардо неизменно сохраняются в первозданном виде, а те, что на итальянском, пестрят дырами с кулак от прямых попаданий из ружья.

— Это правительство замалчивает историю нурагической цивилизации, отрицает сардинский язык и забирает нашу землю, — говорит Санна. — Фестиваль Сан-Франческо и су филиндеу — это сопротивление тем внешним силам, что сровняли с землей нашу традиционную культуру.

На протяжении веков личная и сельскохозяйственная жизнь в центральной части Сардинии диктовалась рядом неписаных правил, основанных на принципах достоинства, чести и мести, известных как «кодекс Барбаджи» (codice barbaricino), главный указ которого гласил: «sangue chiama sangue» («кровь взывает к крови»)^{97}. В этом мире Дикого Запада пастухи часто воровали овец из деревень противника, но никогда не трогали овец из своих собственных городов, запуская бесконечный цикл бандитизма и вендетты, а иностранные правительства тщетно пытались пресечь это безобразие, запретив сардинцам отращивать бороды, чтобы воров было проще опознать. Но к 1800-м годам бандитизм в Барбадже превратился из частного явления в политическое: вооруженные винтовками пастухи начали ради выкупа похищать богатых иностранных землевладельцев, пряча их в горных пещерах Барбаджи, и эта практика продолжалась до 1990-х годов. Однако в самой Барбадже разбойников не считают преступниками; на Сардинии к ним всегда относились даже с уважением — как к благородным борцам с захватчиками, воплощающим историю острова. Эти борцы грабили богатых, чтобы помочь менее удачливым, и бросали вызов римскому правительству, как их предки бросали вызов Римской империи. Та самая Божья пряжа — своего рода дань уважения их образу.

— Праздник Сан-Франческо посвящен бандиту из Нуоро, в начале 1800-х годов обвиненного в убийстве, которого он не совершал, — рассказывала Абраини, заканчивая последний, шестой круглый лист филиндеу за день. Затем она повесила фартук с вышитой по-итальянски надписью «СУ ФИЛИНДЕУ, СТАРИННАЯ ПАСТА ИЗ БАРБАДЖИ», налила каждому из нас по эспрессо и постелила на стол пластиковый коврик, превратив свою паста-лабораторию снова в кухню. — Этот разбойник прятался в пещерах и обратился к Святому Франциску со словами: «Если в твоей милости спасти меня, то я сяду в свою телегу, запряженную волами, и там, где волы остановятся сами, я построю церковь в твою честь». Разбойник был освобожден, и, как гласит легенда, он запряг свою повозку, отправился в путь от церкви в Нуоро и побрел по диким, безмолвным внутренним районам Сардинии. Через 33 километра волы замерли среди живописного пейзажа из известняковых карстов и белых ущелий, который официальный туристический сайт Сардинии описывает как «Среднеземье».

— А вы знаете, почему волы остановились именно там, у подножия Монте-Альбо? — спросил меня муж Паолы, Тонино, за кухонным столом.

— Почему? — отозвался я.

— Наверное, потому что они устали идти, — сказал он, усмехаясь.

— О, перестань! — сказала Паола, игриво хлопнув Тонино по руке. — С годами всякие разбойники стали даже считать Святого Франциска своим покровителем. Говорят, что, когда власти находят беглого бандита в храме Сан-Франческо, его не трогают, потому что там святое место.

Маленькая церквушка Сан-Франческо — это, по сути, изолированная деревня-призрак. Тихая в течение всего года, она пробуждается только тогда, когда семьи из Барбаджи дважды в год собираются вместе на девятидневное празднество, чтобы петь традиционные песни, танцевать, устраивать поэтические конкурсы, а затем спать в маленьких белых домиках (кумбессиях), окружающих сельскую церковь. Традиция сардинских семей собираться и ночевать в священных местах восходит к нурагическим временам, и что сейчас, что тогда кульминацией этих культурных и духовных бдений была общая трапеза.

Кодекс Барбаджи опирается на суровые правила бандитизма и вендетты, но уравновешиваются они щедрой системой приготовления и разделения пищи внутри общины (imbiatu). По словам Козимо Дзене, сардинского антрополога из Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета и автора исследовательской работы «Симбиату: дары и сообщества Центральной Сардинии» (S’Imbiatu: Gift and Community in Central Sardinia), бандитизм может разлучать сардинские семьи, но эти кулинарные сборища вновь сплачивают сардинское общество^{98}. Один из самых ярких примеров — праздник Сан-Франческо. Не только пастухи со всей Барбаджи жертвуют своих овец для приготовления пекорино и су цурретте (это сардинская разновидность рубца с потрохами), которые подают на празднике вместе с су филиндеу, но и различные общины приносят муку для приготовления самого филиндеу.

— Во время трапезы люди по-прежнему создают союзы, подтверждают дружбу и укрепляют социальные связи, — говорит Зене. — Таким образом, Божья пряжа связывает наше сообщество, как нечто, чем мы решили поделиться. Это благословение, причастие, а также обет — обещание соблюдать эти символические принципы вендетты и силы, а также подкармливать друг друга дарами и таким образом выживать. Исчезнет это — исчезнет сам характер, душа Барбаджи.

И вот уже 200 лет, каждое 1 мая и 4 октября, сардинцы всего острова, обладающие долгой памятью, приезжают в Нуоро. Паломники тихо движутся в темноте мимо двух рассыпающихся фейских домиков, нескольких разрушающихся башен нураги и гробницы великана к деревне-призраку. Они прослеживают путь беглого разбойника, которого никогда не знали, чтят древний кодекс, связывающий их, и чувствуют захватывающую благодать, запоминая каждый миг.

Возможно, мир никогда бы не узнал о су филиндеу, если бы не самая известная писательница Сардинии Грация Деледда. Миниатюрная женщина ростом метр пятьдесят, которая сама о себе говорила, что она «смелая и отважная, как великан»^{99}, Деледда стала первой (и пока единственной) итальянкой, получившей Нобелевскую премию по литературе в 1926 году. Первые 29 лет жизни лет она провела в Нуоро — месте, которое она назвала «деревней бронзового века», где «женщины с глазами как у египтянок, либо закутанные в богатые и толстые традиционные костюмы, либо бедно одетые, носят на головах корзины и кувшины»^{100}. Как и большинство девочек в Нуоро, она, как и все в ее семье, говорила дома только на сардо, но после окончания четырех классов начальной школы решила брать частные уроки, чтобы выучить итальянский. Деледде разрешалось покидать дом только для того, чтобы сходить на мессу или погулять по деревне, и в детстве она ни разу не видела океана, пока в подростковом возрасте не поднялась верхом на лошади на вершину Монте-Бардии, где наконец увидела вдали Средиземное море. Вместо этого она часами наблюдала через окно своей спальни, как свет танцует по дубам и могучим вершинам гор Ортобене и Дженнардженту. В ее семейном доме часто пускали на постой усталых конных путников, и с юных лет она слушала, как мужчины рассказывают о трагедиях, несчастьях и вековых распрях. Вопреки желанию родителей в возрасте пятнадцати лет она начала публиковать рассказы в литературных журналах на принятом ею итальянском языке, заполняя страницу за страницей рассказами о дикой красоте, библейской простоте, глубоком уединении и мистических верованиях Барбаджи, которые станут ее фирменным стилем. Узнав о присуждении ей Нобелевской премии за то, что написала о «своем родном острове с глубиной и симпатией», она, уже седовласая 51-летняя женщина просто сказала: «Già!» («Наконец!»), вернулась за письменный стол и продолжила работать. В своей самой короткой в истории нобелевской речи Деледда поблагодарила «пастухов Сардинии», а затем поспешила домой, чтобы покормить свою ручную ворону Чекку.

Слава настигла Деледду в 1903 году с написанием романа «Элиас Портолу», рассказывающего историю пастуха из Нуорезе, только что освобожденного из тюрьмы накануне праздника Сан-Франческо. Обратившись к святому в тюрьме, Портолу поклялся по завершении паломничества помолиться в храме под Лулой. Именно здесь, в беленой церкви, окруженной коттеджами, завязывается сюжет истории. После изрядного количества вина и филиндеу Элиас встречается с Маддаленой, девушкой, в которую прежде был отчаянно и безнадежно влюблен.

Тонино успел влюбиться в Паолу, как Элиас в Маддалену, когда увидел ее на празднике Сан-Франческо в 1969 году.

— Она всегда улыбалась, — сказал Тонино, глядя на Паолу через стол. — Такая была красавица. И до сих пор ею остается.

Но имелась одна проблема: Паола была родом из Санту-Преду, района Нуоро на вершине холма, где выросла Деледда, традиционно населенного пастухами, а Тонино — из Сеуны, менее богатого фермерского района, который спускается в горный кратер. Сегодня пожилые нуорези еще помнят, как эти две враждующие группы встречались на мощеной Корсо Гарибальди, соединяющей два района, и как пастухи швыряли камни в фермеров внизу. Таким образом, как и любовь Элиаса к Маддалене в книге, любовь Тонино к Паоле была под запретом. Однако восьмичасовая прогулка ночью без сна придает мужчине смелости, и к тому времени, когда 21-летний Тонино наконец добрался до сельского храма, у него была только одна мысль.

— Когда паломники только прибывают, они идут в кумбезии, где женщины омывают им ноги, — говорит Тонино, с озорством ухмыляясь в густые седые усы. — Я знал, что Паола будет там, и постарался, чтобы именно она омыла мои ноги.

И вот, когда багровое зарево рассвета заиграло на соломенной крыше домика на склоне горы, шестнадцатилетняя Паола взяла ведро с соленой водой, нагретой пламенем от потрескивающих можжевеловых поленьев, и принялась ухаживать за уставшим паломником.

— Я влюбилась в него, — говорит она, сияя, хотя прошло уже 53 года. — Он был добрым, элегантным, так чудесно улыбался. К тому же я знала, что он — сын Розарии, и потому влюбилась в него еще больше.

Розария Селис была единственной женщиной в Нуоро, которая умела делать су филиндеу. Сегодня те немногие женщины, которые владеют этой техникой, учились у нее или у ее дочерей. Когда Паола и Тонино начали встречаться, она регулярно спускалась с горы, чтобы помочь Розарии по дому. Розария быстро привязалась к Паоле, как не привязывалась к подружкам других своих четырех сыновей, и когда между ней и Тонино уже завязались серьезные отношения, Розария однажды привела Паолу на кухню и положила на стол два небольших кусочка теста. Паола сразу поняла, что происходит. Розария не просто принимала ее в семью, она распутывала священную нить, сотканную руками бесчисленных женщин до нее, чтобы Паола могла вплести в нее свою историю.

— Я не нервничала, я была тронута до глубины души. Очень эмоциональный момент, — вспоминает Паола. — И спустя столько лет су филиндеу по-прежнему вызывает у меня сильные эмоции. — Паола помнит, как внимательно наблюдала за Розарией, пытаясь подражать ее движениям, работая с тестом. Но каждый раз, когда она брала в руки заготовку, ей не удавалось растянуть ее, и она продолжала месить ее снова и снова. — Моя свекровь наконец сказала: «Паола, дай мне свои руки, и ты научишься». Мне потребовался целый год, чтобы понять, как делать правильно — и еще шесть лет, чтобы добиться настоящего мастерства, которое становится уже искусством. Но она видела, с какой страстью я берусь за тесто. Поэтому после первого года обучения она попросила меня помочь ей сделать су филиндеу к фестивалю, и мы вместе приготовили целых 400 кило.

Тонино и Паола поженились в 1975 году. Через год Розария сказала, что она уже слишком стара и слаба, чтобы продолжать готовить су филиндеу, и передала эстафету Паоле, которая с тех пор делает его к празднику.

Су филиндеу может быть самой замечательной пастой Сардинии, но это далеко не единственное кулинарное чудо острова. Запутанная история Сардинии и ее изолированность позволили сохранить самую самобытную кухню в Италии, а ее основные блюда не встречаются больше нигде: тонкий хлеб pane carasau, завернутый в листья мирта, приготовленный в яме с углями молочный поросенок porcheddu, а также ликер mirto из ягод мирта и другие кулинарные чудеса. Но на острове, который традиционно был обращен спиной к морю и на котором многие крестьяне еще сравнительно недавно не могли позволить себе регулярно есть мясо, сардинцы в своем рационе традиционно полагались на зерно и крупы. И благодаря обширным плодородным зерновым полям южной Сардинии на острове производится больше видов хлеба и пасты, чем где-либо еще в стране, славящейся изобилием углеводной пищи.

— Сардиния — территория одной из самых богатых культур использования зерновых в мире, и в каждой из ее 377 деревень и городов есть свой уникальный продуктовый облик, — говорит обладатель мишленовской звезды сардинский шеф-повар Роберто Петца, который посвятил свою карьеру распространению информации о сардинских ингредиентах и документированию островных традиций приготовления пасты. — Во всей Италии насчитывается около 700 видов пасты. Только на Сардинии их пять сотен, и они появились непосредственно благодаря истории наших захватчиков и смешения их традиций с нашими собственными рецептами.

Именно финикийцы впервые привезли сюда шафран, секретный ингредиент многих самых известных макаронных блюд Сардинии. Затем были карфагеняне: они тщательно следили за тем, чтобы золотые зерновые поля острова непрерывно купались в лучах солнца, угрожая убить любого, кто посадит рядом с ними хоть одно дерево, а уж римляне и вовсе так эксплуатировали землю и население, что остров прозвали «житницей Рима»^{101}. Две тысячи лет спустя описания многих современных разновидностей сардинской пасты кажутся сказочными сюжетами.

Самая известная ее разновидность, маллореддус — это ньокки, которые скатывают большим пальцем о ребристый край плетеной корзинки. И по сей день невесты в традиционных костюмах шествуют по деревням в брачную ночь, надевая серебряные украшения и неся в дом новоиспеченного мужа корзину, полную этих ракушек ручной работы. Лоригиттас — паста из переплетенных колбасок теста, сложенных в кольцо, как коса Рапунцель, которую обычно готовят незамужние женщины. Макарронес де буса — тонкие цилиндрические полоски, которые скручивают на китовом усе. Андаринос — макароны в форме спирали, которые готовят в одном прибрежном городке, накручивая тесто на тростниковый стебель^{102}. Но только одна паста на Сардинии имеет божественный статус, и мы, возможно, никогда не узнаем, откуда она взялась изначально.

Распространенная легенда гласит, что Марко Поло привез пасту на территорию современной Италии после своего исследования Китая в XIII веке. На первый взгляд, существует поразительное сходство между ручным изготовлением су филиндеу и эластичной щелочной пшеничной лапшой из южного Китая. Но после многолетних исследований Фанчелло пришел к выводу, что блюдо, скорее всего, попало на Сардинию где-то между XIV и XV веками благодаря арабам.

В своей книге «Паста: История и приключения еды на пути от Сардинии к Средиземноморью» (Pasta: Storia ed Avventure di un Cibo tra Sardegna e Mediterraneo) Фанчелло объясняет, что существует некий рецепт еще восьмого века от арабского писателя по имени Ишу бар Али, в котором описывается нитевидная паста, «сотканная как ткань»^{103}. Фанчелло говорит, что, когда арабы вторглись в Испанию в 711 году, они привезли с собой тип сухой пасты под названием fidaws, что означает «тонкая, как волос». В Испании это блюдо стало со временем известно как фидео (или фидеуа по-каталонски): эти короткие нити, похожие на вермишель, чаще всего варят в насыщенном ароматном бульоне, и они весьма популярны в наше время. Когда в 1300-х годах на Сардинию прибыли арагонцы, их фидео стали называть по-сардински в разных городах фидеусом, фундео и филиндео, и это всегда означало «тонкую, как волос» пасту, которую варят в бульоне.

— В «Таможенном кодексе» (Aduanas Sardas) Кальяри за период с 1351 по 1397 и с 1427 по 1429 годы сообщается, что с острова в Барселону, Майорку, Валенсию, Геную, Неаполь и Пизу в значительном количестве поставлялись макароны «местного происхождения» с названием «фидеу», — говорит Фанчелло. — Но только в Нуоро эти тончайшие кружева из теста стали называться «филиндеу» и приобрели такую высокую, чуть ли не священную ценность, что стали уже не просто пастой, а настоящим даром.

С тех пор как Абраини стала хранительницей этого дара 50 с лишним лет назад, она посвятила свою жизнь тому, чтобы поделиться су филиндеу со всем миром. Она ездит по стране, демонстрируя технику приготовления и рассказывая об истории блюда, которое до недавнего времени было никому не известно за пределами Сардинии. За последние несколько лет главный итальянский журнал о еде и вине Gambero Rosso дважды приглашал ее в Рим, чтобы заснять процесс приготовления су филиндеу. Недавно она также начала готовить его для ресторана «Il Rifugio» в Нуоро, и таким образом его могут попробовать не только паломники.

— Я могу сказать, что помогла сделать су филиндеу известным на весь мир. Многие люди даже здесь, на Сардинии, не знали о нем, но я хотела, чтобы и другие увидели это чудо, — говорит Абраини. — Это мое главное увлечение. Я вкладываю в него всю свою душу, но не могу сказать, что то же самое происходит с моими дочерьми. Это занятие требует упорного труда, последовательности и страсти, а у обеих моих дочерей есть работа, и работают они каждый день. Так как же я могу требовать, чтобы они еще приходили ко мне учиться или помогать?

В связи с этим Абраини однажды сделала нечто неслыханное для ее семьи: она попыталась научить других девочек Нуоро готовить это блюдо.

— Результат вышел так себе, — признается она. — Много лет назад две девочки сказали, что хотят научиться делать эту пасту, и попросили меня показать им, как это делается. Как раз в то время я готовила су филиндеу для Сан-Франческо, так что я согласилась. Они приехали на три дня, а когда увидели весь процесс, всю эту ручную работу, сказали: «Это очень тяжело» и больше не вернулись.

В другой раз племянница Абраини сняла видео, как та готовит су филиндеу, и выложила его в Интернет.

— Там был показан каждый шаг приготовления, вся техника, — говорит Абраини, помахивая кончиками пальцев. — Однажды к нам пришел мужчина, страшно огорченный, что его мама посмотрела эту запись и не смогла повторить увиденное, и сказал, что видео специально сделано неправильно, что наверняка есть еще какие-то секреты. Я ответила, что никаких секретов нет, все показано на камеру, просто требуется много времени и упорного труда. И что же он сделал? Он позвонил мне на следующий день, очень рассерженный, и сказал, что у его матери по-прежнему ничего не получается. Тогда я отказалась от попыток обучать посторонних. Если больше никто из нашей семьи не захочет взяться за ремесло и научиться ему, эта паста попросту однажды исчезнет.

А потом, несколько лет назад, произошло нечто неожиданное. Я на недельку вернулся на Сардинию и случайно узнал о су филиндеу от одного пастуха в Нуоро. Потом Абраини пригласила меня к себе домой, через несколько недель я вернулся и написал небольшую статью о ней и об этом священном сардинском обряде для BBC Travel. Статья стала самой читаемой на сайте за год, она «познакомила су филиндеу с внешним миром»^{104}, как выразилась одна сардинская газета. Вскоре люди со всего мира стали съезжаться в этот городок на вершине холма в надежде встретиться с Абраини и спасти редчайшую в мире пасту от исчезновения.

— Вы даже не представляете, сколько людей приехало искать меня! — сказала Абраини, наливая нам с Тонино по рюмке домашнего ликера мирто. — Приходил шеф-повар Йотам Оттоленги. Затем в дверь позвонил Горацио Пагани, автопромышленник: он явился в компании пятнадцати сотрудников и сказал, что не может покинуть Сардинию, не встретившись со мной. У нас под окнами стояли автомобили стоимостью по два миллиона евро! Шеф-повара из Канады просили меня научить их. Женщина из Греции, прочитавшая вашу статью, позвонила мне и предложила 500 евро за один урок, а я вежливо отказала, и она расплакалась в трубку.

Я нечаянно стал частью истории, которая мне не принадлежала, и от этого чувствовал себя не очень комфортно. Несколько лет спустя, снова сидя на их кухне, я извинился перед Паолой и Тонино за то, что вызвал, по словам Паолы, «давку» из желающих научиться готовить су филиндеу.

— Нет, нет! Мне же только в радость! — сказала Абраини. — Вы помогли мне показать су филиндеу всему миру. Раньше, если бы те немногие, кто хотел научиться, приложили усилия, я бы, возможно, научила их. Но сейчас, в моем возрасте, я уже не хочу учить никого, кроме членов своей семьи, просто из уважения к моей свекрови и традициям, которые в свое время передали мне.

Понятно, что на Сардинии это вызвало немалую панику.

— Без филиндеу не будет Сан-Франческо, поэтому мы беспокоимся о будущем, — сказал мне распорядитель праздника Франческо Лой. — Мы говорим о священном обряде, который необходимо сберечь. Очень многие люди полагаются на золотые руки этих женщин.

Он прав. История Сан-Франческо, может, и связана с разбойником, но его почитает целый остров, и почти у каждого сардинца, с которым удается побеседовать, обязательно найдется история о том, как этот святой и его священное воплощение каким-то образом повлияли на их жизнь.

Ладу, тот самый босоногий паломник, за которым я следовал от Нуоро до храма, дал Святому Франциску обещание 47 лет назад, когда его мать уже пребывала на смертном одре:

— Она уже приняла последние таинства. Врачи сказали мне, что они ничего не могут сделать, — рассказывал он через час после восхождения по осыпающемуся склону холма. — Я помолился Святому Франциску и сказал: «Если ты спасешь мою мать, дважды в год буду босиком совершать этот пусть во имя твое». Она прожила еще 35 лет и умерла в 91 год, а я сдержал свое обещание.

Несколькими часами ранее, во время посиделок у костра в середине паломничества под мирто и желтоватый яичный ликер «Vov» я встретил Франческо Калледду, мужчину 85 лет с библейским посохом, который вот уже 40 лет проходит 96 километров от своего родного города Аритцо до храма, потому что, как он сказал, «филиндеу и Сан-Франческо принадлежат всем сардинцам». А за день до паломничества я побывал в доме 80-летней Бадоры Пиредда, матери десяти детей, которая по праздникам начала готовить бульон для су филиндеу после того, как, по ее словам, Святой Франциск помог ее сыну выздороветь от лейкемии:

— Я помню, как еще ребенком ходила к Розарии и даже к ее матери, чтобы посмотреть, как они готовят филиндеу, — сказала мне Пиредда, выглянув в окно своей квартиры в Нуоро и сверкая белозубой улыбкой. — Я смотрела, как они работают, и говорила себе: «Как это вообще возможно?» Я могу приготовить почти все сардинские блюда. Только су филиндеу мне никогда не давалось. Но, возможно, перед смертью я наконец-то научусь!

Со времени выхода моей предыдущей статьи на Сардинии все чаще звучат призывы обеспечить выживание су филиндеу. Но поскольку главная хранительница блюда теперь не желает учить тех, кто не принадлежит к ее семье, люди стали обращаться к другим женщинам семьи с просьбой раскрыть секреты приготовления этого блюда. В нескольких минутах ходьбы от квартиры Абраини я встретил двух ее племянниц — 60-летнюю Рафаэллу Маронгиу Селис и Розарию Музину, самую молодую наследницу филиндеу — ей 54. Сидя на кухне Маронгиу Селис, я наблюдал, как две сестры в чепчиках прядут в воздухе Божью пряжу, размашистыми движениями растягивая и вытягивая тесто, а затем укладывают его на круглую раму. Пока они готовили оставшиеся 100 килограммов филиндеу, необходимых для праздника, Маронгиу Селис — женщина с гладкой оливковой кожей и мягкой дикцией, темноволосая, коротко стриженая, в очках в красной оправе — объяснила, что они с Музиной научились делать филиндеу еще девочками у своей матери, Гавины (дочери Розарии). Как и Абраини, сестры начинали с того, что брали маленький кусочек теста и подражали маме. И так же, как и Абраини, им потребовались годы, чтобы овладеть этим мастерством.

 — Моя дочь Кьяра учится, но в наше время у девочек гораздо больше занятий. Да еще они и в телефонах сидят. Когда мы были детьми, мобильных телефонов не было. В шесть часов вечера мы уже были дома. Вообще другой мир, — говорит Маронгиу Селис, пока Музина продолжает ткать круглое полотно филиндеу. — Я ей говорю: Кьяра, научись! Не только для себя, но ради всей семьи. Но она не особо горит желанием. А филиндеу — такое дело, для которого нужна страсть, здесь нужно потрудиться.

В течение многих лет Гавина говорила Рафаэлле, что, если она однажды возьмется учить других ремеслу филиндеу, это может подпортить отношения с Абраини. Но когда здоровье Гавины и самих сестер пошатнулось, Рафаэлла изменила свое мнение:

— Мне шестьдесят лет. Я пережила две опухоли. У Розарии склероз, и Паола не молодеет. В какой-то момент я подумала, что если не передам свои навыки дальше, то никто не передаст, — говорит она. Недавно к ней обратилась Мария Антониетта Маццоне, возглавляющая организацию La Cucina delle Matriarche («Кухня матриархов»), целью которой является «распространение информации и передача древних кулинарных традиций Сардинии, чтобы избежать исчезновения, коммерциализации и товаризации наших традиций». — Я связалась с Рафаэллой и спросила ее, не собирается ли, по ее мнению, кто-то из ее дочерей или племянниц продолжать это дело, — говорит Маццоне. — Я сказала ей, что традиция, несомненно, умрет, если они откажутся, и что это будет большой потерей для человечества. Поэтому я спросила: «Если мы все устроим правильно, не могли бы вы обучить нескольких избранных людей секретам филиндеу, чтобы сохранить эту традицию?»

К большому удивлению Маццоне, Маронгиу Селис ответила согласием. Заявки поступали со всего мира, и с каждым желающим Маронгиу Селис проводила собеседования, чтобы узнать, для чего эти люди хотят научиться готовить су филиндеу. Потом она отобрала шесть участников, у которых, как ей показалось, были наилучшие шансы освоить эту технику и почтить ее наследие: среди них был один австралийский шеф-повар, работающий в итальянской сети ресторанов «Eataly», и некий молодой человек из Кальяри. Все участники собрались на небольшой ферме на Сардинии, и после того, как Фанчелло рассказал об извилистом историческом пути блюда от арабских пиратов до сардинских паломников, он передал слово Маронгиу Селис.

— Я честно сказала ученикам, что рецепта как такового нет. Я училась у своей матери, и никто никогда не записывал никаких рецептов, поэтому я постараюсь объяснить все буквально на пальцах, — рассказывает она. В течение следующих двух дней Маронгиу Селис учила их тому, что умела сама, а в конце курса попросила каждого участника принять три принципиально важных вещи: 1) каждый раз, когда вы готовите су филиндеу, вы должны объяснять тем, кто собирается его вкушать, что это священное сардинское блюдо; 2) нужно рассказывать историю о том, где и как оно появилось; 3) никто не должен изменять традиционную технику приготовления или рецепт этого блюда.

Пока Маронгиу Селис брала очередную колбаску теста и взмахивала ею в воздухе так быстро и точно, будто дирижирует оркестром, я спросил ее:

— Если вам и другим женщинам вашей семьи потребовались долгие годы, чтобы освоить су филиндеу, то неужели кто-то из этих поваров научился делать его всего за два дня?

— Ну нет, — сказала она. — Не то чтобы эти люди ушли, целиком и полностью зная, как готовить эту пасту — совершенно нет. Я сказала им: «Я покажу вам последовательность действий, а дальше все зависит от вас». Я преподала урок, но они должны делать домашнюю работу, изучать процесс самостоятельно, отрабатывать знания на практике. Насколько я знаю, никому из них не удалось овладеть этим искусством, но, если однажды у них все получится, я буду безмерно счастлива. Да, таким образом я вывела бы искусство су филиндеу за пределы семьи — но таким же образом я бы и сохранила его.

За неделю до моего возвращения в Нуоро скончалась Гавина Селис, женщина, которая предупреждала свою дочь никогда не выносить ремесло су филиндеу из семьи. С ее смертью число живых мастеров филиндеу снова сократилось. Но, вопреки опасениям, тот факт, что дочь учит чужаков, не вызвало неприязни у Абраини, которая присутствовала на похоронах, чтобы утешить двух своих невесток.

— Су филиндеу — не моя собственность. Не я его придумала, так что, если Рафаэлла хочет научить других, кто я такая, чтобы запрещать ей делать так, как она хочет? — говорит Абраини. — Для меня это вопрос принципа, традиции. Я как хранительница этой традиции, которая передавалась от матери к дочери, неизменно обещала и обещаю уважать ее. Мои дочери знают, насколько тяжел для меня этот труд, но также знают, как сильно я его люблю, поэтому пока Господь милосердный дарует мне здоровье и жизнь, я буду продолжать. Я не теряю надежды, что когда-нибудь одна из них возьмет этот труд на себя, но, если у них не сложится, мне будет безмерно жаль. В этом мире так много вещей, которые существовали, а теперь исчезли.

Прощальное послание Абраини было похоже на пророчество, настойчивое напоминание о необходимости беречь прекрасные, нежные обычаи, которые заставляют мир переливаться и сверкать, предупреждая нас о том, что проморгать их нельзя. Я пытался вытеснить эту мысль из головы, пока шел вслепую сквозь ночь к храму, следя за отблесками фар, которые то поднимались, то опускались на фоне пышного черного пейзажа, но она поглощала меня. Как бы мне ни хотелось, чтобы су филиндеу не исчезло, я понимаю, почему Абраини не хочет передавать свои умения первому попавшемуся канадскому или греческому шеф-повару, который вдруг ей позвонит. Конечно, через несколько лет ей, возможно, удастся передать свой навык, но, по ее словам, если взять что-то, так плотно переплетенное с конкретным местом, событием и конкретным народным кодексом, и попробовать воплотить в другом контексте, «это будет уже не Божья пряжа, а просто тонкие макароны». Это все равно что подавать просвиры на футбольном матче.

В то же время я не могу винить Маронгиу Селис за попытку спасти традицию от полного исчезновения. Но тяжелее мысли о том, что пряжа канет в вечность, — понимание, что вместе с ней закончится и фестиваль, и тот образ жизни, которые она объединяет. Одно дело — годы практики, чтобы овладеть этим ремеслом, и совсем другое — дважды в год ездить в Нуоро, чтобы приготовить сотни килограммов филиндеу для Сан-Франческо. Готов ли к этому хоть кто-то из учеников Маронгиу Селис?

Возможно.

Маронгиу Селис рассказала, что из всех ее учеников лучшим был 42-летний шеф-повар из Нуоро по имени Роберто Руйу. Он восемнадцать лет проработал в ресторанах по всему миру, а недавно вернулся в Барбаджу. Там Маронгиу Селис и приняла его. Возможно, благодаря близкому знакомству с сардинской пастой, Руйу сразу же принялся за филиндеу, но как только занятия закончились, все пошло прахом.

— Я вернулся домой и все перестало получаться. Нити рвались. Ничего не выходило, — вспоминает он. — Тогда я вернулся к Рафаэлле домой, и она снова и снова провела меня через весь процесс. С тех пор я постоянно практикуюсь и звоню ей. У меня уже довольно хорошо получается, но я знаю, что на изучение этого искусства уходят годы.

Руйу признается, что мечтает жить на две страны, перемещаясь между Нью-Йорком, его последним зарубежным местом работы, и Нуоро, чтобы знакомить мир с филиндеу и одновременно поддерживать его существование на родине.

— Еда помогает познакомиться с истоками. Это обмен опытом, — говорит он. — Мне посчастливилось путешествовать и узнавать мексиканскую кухню от мексиканских поваров, а польскую — от польских. Я надеюсь, что смогу познакомить с этой едой, с этой прекрасной традицией тех, кто не может путешествовать сам, и тем самым показать другим частичку моего дома.

Каждое блюдо рассказывает свою историю, и, как в любой хорошей истории, важны детали. Между сохранением традиции и ее изменением лежит очень тонкая грань. Инженеры компании Barilla не смогли воплотить секреты филиндеу, но им удалось наладить массовое производство любимой сардинской пасты маллореддус, которая теперь продается по всей Европе под названием «ньокетти сарди», на итальянский манер. Долгие годы я чувствовал себя виноватым в том, что моя история изменила естественную траекторию развития филиндеу — что я, вопреки своим лучшим намерениям, был просто еще одним чужаком, приехавшим на Сардинию и сующим свой нос куда не следует. Но я полагаю, что Руйу и Абраини говорят об одном и том же: никто не является собственником какого-либо рецепта вообще, и филиндеу в частности, если уж на то пошло. Так что если я смогу каким-то образом почтить ее с глубиной и достоинством, заслуживающими истории острова и его людей, которые навсегда изменили меня, и поделиться этой традицией с теми, кто не может отправиться в отдаленный горный храм, то, возможно, в этом и есть моя благодать.

Мы прибыли последними, что сделало наше появление в храме более эффектным. Когда мы подошли к последнему холму у церкви и стоящим вокруг домикам, распорядитель пиршества Лой спустился, чтобы помочь Ладу. Босоногий пилигрим развернул белое знамя Сан-Франческо, которое он носил, обернув вокруг туловища, последние девять часов, уткнулся в него лицом и заплакал. По-прежнему морщась от боли при каждом шаге, он повел наш маленький отряд вверх по холму к открытым зеленым воротам. Звон единственного церковного колокола возвестил о нашем прибытии. Вскоре сотни паломников, прибывших несколько часов назад, вышли из возродившейся деревни-призрака.

Они заполнили последние метры мощеной дорожки и начали напевать что-то старинное, далекое, язык был мне совершенно не понятен. После утомительной мессы и успокаивающей ванны для ног нас привели в большую столовую с деревянными потолочными балками, где на стенке висело в рамке стихотворение на шесть строф в честь су филиндеу. Мы выстроились в очередь, один за другим, чтобы получить свои порции угощения. Когда мы подошли к дымящемуся металлическому котлу, женщины, назначенные настоятелем, подали нам по щедрой миске филиндеу и провозгласили на сардо: «За вашу преданность, да будут благословлены нити Божьи». Как и от любого хорошего супа, от су филиндеу течет из носа. Бульон из баранины так обильно приправлен свежим сардинским пекорино, что это больше похоже на рагу, нежели на суп; это скорее сытная пища, чем просто угощение. Даже снятые с круглой рамки, нити пасты настолько легки, настолько незаметны в бульоне, что единственный способ выловить их — сунуть ложку под эти кусочки, похожие на черепки, а затем медленно поднять, чтобы филиндеу не соскользнул через край. Если удается зачерпнуть кусочки пекорино и Божью пряжу в одну ложку, острота сыра деликатно уравновешивается удивительной тонкостью вкуса пасты. На острове, который производит более 80 % всего пекорино в Италии и славится своими сказочными пастами, су филиндеу — это вся суть Сардинии в одной миске.

Когда я прощался с жителями Нуоро, Маронгиу Селис сказала, что хочет мне кое-что мне подарить. Я вернулся к ней на кухню, и она вручила мне специально упакованный поднос, полный высушенного, рассыпчатого филиндеу, который я аккуратно положил в рюкзак и не выпускал из рук на протяжении всего десятичасового перелета домой. Вернувшись в свою квартиру, я освободил целый отсек в кухонном шкафу и положил туда Божью пряжу отдельно от всего остального. Я не знаю, удастся ли Руйу когда-нибудь освоить эту священную сардинскую пасту или познакомить с ней Нью-Йорк, в котором я сейчас живу. Я еще не осмелился попробовать приготовить свою су филиндеу, но время от времени открываю шкаф, чтобы взглянуть на нее, чтобы убедиться, что она не исчезла.

В Керале стояла черная непроглядная ночь. Пальмы, растущие вдоль берега Памбы, бесконечно тянулись к горизонту, застывшими фейерверками вздымая к небу длинные стволы и раскидистые листья. Я шел по дымному следу через мангровый лес и джунгли к маленькой храмовой деревне Аранмула, чтобы найти женщину, известную как Хранительница Тайны.

Кокосовые пальмы, похожие на фирменный знак «Найка», низко склонялись над кромкой воды, над красноватой землей колыхались листья размером со слоновьи уши. Накануне вечером на берег косыми струями падали горячие, тяжелые капли дождя размером с пятак, и в воздухе все еще висел привкус влаги от муссонных облаков, зависших над юго-западным Малабарским побережьем Индии. Я пробирался сквозь густую сырую темноту, как будто находился у кого-то во рту, слушая влажный, теплый и сладкий шепот, в котором таяли ароматы корицы и ванили. Сверчки трещали в унисон, их хор нарушался клоунскими воплями диких павлинов, возившихся в хаотичных трудноразличимых сплетениях зелени. Вскоре дорогу осветили огни от ряда хилых домиков-срубов, и показался шлейф дыма, выходящий из открытых железных ворот.

Там, за ними, Хранительница Тайны, более известная как Судхаммал Джей, чиркнула спичкой, зажигая маленькую латунную лампу с изображением Лакшми, супруги Господа Вишну. Она поставила подношение перед деревянным сараем под открытым небом, стоящим напротив ее белого шлакоблочного дома. Умиротворив индуистскую богиню процветания и удачи, Судхаммал приступила к работе.

Женщина 48-ми лет убрала от лица длинные черные волосы, приоткрыв круглые золотые серьги-кольца, обтянула подол голубого платья-курта длиной до щиколоток и присела на низкий деревянный табурет, едва возвышавшийся над земляным полом сарая. Затем она начала крутить рукоятку, прикрепленную к старой электрической воздуходувке для листьев, круг за кругом, издавая ритмичный стук швейной машинки. По белой ПВХ-трубе, подсоединенной к этому устройству, воздух поступал в отверстие в нижней части очага, представляющего собой пять рядов кирпичей, уложенных квадратной башенкой. Шлейф дыма вскоре превратился в облако, которое поднялось к одинокой лампочке, свисающей из-под черепичной крыши сарая. Свободной рукой Судхаммал размахивала куском картона, раздувая огонь и время от времени останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба и с коричнево-желтого бинди. Когда после 40 минут непрерывного раздувания пламя из оранжевого превратилось в желто-голубое, Судхаммал встала и исчезла.

Через несколько минут она вышла из дома с двумя пакетами и медленно развернула их передо мной. В одном лежали длинные узкие ленты свернутой в тугой рулон меди, в другом — зазубренные осколки олова размером с ладонь, блестевшие на свету. Она положила олово в U-образный тигель, раскаленный на огне, и закрыла емкость, подхватив щипцами крышку. Затем она набила очаг древесным углем и сушеной кокосовой шелухой, собранной на берегу реки, и все это начало постепенно тлеть, расплавляя олово, а ее сын Ниранджан, молодой мужчина 26 лет, взялся крутить рукоятку. Час спустя Судхаммал с помощью железного ковша залила сплав в две прямоугольные формы, выдолбленные в кусках старой черепицы и обмазанные мокрой глиной, чтобы раскаленный жидкий металл не протек в щели. Когда оловянные заготовки остыли, став из огненно-оранжевых пепельно-серыми, Судхаммал разбила их молотком на кусочки размером с гальку и завернула кучу этих обломков в красную бандану. Затем она точно так же разбила медные стержни, которые накануне отлила в другом тигле, собрала такую же горсть медных кусочков и посмотрела на меня.

— Следуйте за мной, — мягко позвала Судхаммал на малаялам, языке, который звучит так же мелодично, как и его название. Она провела меня через груды джутовых мешков и керамических заготовок, похожих на бутылочное горлышко, в темный угол сарая, достав древний кераланский безмен, велликол. — Очень немногие люди за пределами семьи когда-либо видели этот этап работы, — сказала Судхаммал, сверкнув натянутой улыбкой. — Но и вам я не все покажу.

Она обмотала веревку вокруг плеча безмена и привязала красную бандану с оловом к крюку снизу. Удерживая балансир весов за веревку одной рукой, другой она осторожно, словно обращаясь с аптечными весами, принялась двигать петлю с тонкого конца весов к более толстому и тяжелому краю. Когда концы безмена застыли в идеальном равновесии, она ухватилась обеими руками за веревку, затаила дыхание, пока качание груза и весов полностью не прекратилось, и отметила точку на шкале, замеряя вес олова. Потом она отложила олово в сторону и точно так же взвесила медь, чтобы переплавить ее вместе с оловом. Но сперва она на всякий случай отвернулась от меня, чтобы секретная формула священного изделия, которое она как раз изготавливала, осталась известной исключительно небольшой группе алхимиков, передающей ее по наследству.

Сотни лет под покровом темноты семья Судхаммал смешивала жидкие металлы, чтобы создать Аранмула каннади — редкое и загадочное зеркало из металлического сплава, которое, как считается, способно раскрыть ваше истинное «я». Говорят, что вы никогда по-настоящему не видели себя, пока не взглянули в полированную поверхность Аранмула каннади. В стандартных плоских зеркалах изображение, которое вы видите, исходит не от поверхности, по которой можно провести пальцем, а от серебряного или алюминиевого покрытия за стеклом. Когда свет проходит через стекло к этой задней поверхности, а затем обратно, возникает так называемая аберрация, искажение; то есть ваше отражение, которое вы видите, показывает не совсем то, каким вас видят другие люди^{105}. Уникальность Аранмула каннади заключается в том, что оно изготовлено вручную с использованием особого сплава меди и олова, благодаря чему отражающей является именно передняя его поверхность. Поскольку свету не нужно проникать через преломляющую среду и менять направление, то лицо, которое смотрит на вас из зеркала, и является идеальным вашим отражением.

Никто точно не знает, когда и как началось изготовление металлических зеркал, но вот уже более 300 лет точное соотношение меди, олова и дополнительных компонентов вроде хлорида аммония, входящих в состав сплава, является строго охраняемым секретом, передаваемым из поколения в поколение внутри одной большой семьи из Аранмулы^{106}. Хранителями этой формулы всегда были члены общины Вишвакарма — касты ремесленников, чье имя означает «создатель всего» и которые утверждают, что являются прямыми потомками Вишвакармы, божественного архитектора Вселенной. На отливку, формовку и полировку хрупкого сплава, который позволяет добиться идеального отражения, уходит около пяти дней. Считается, что в наше время только 26 человек знают точные пропорции металлов. Но из-за огромного объема тяжелого ручного труда по изготовлению Аранмула каннади, активно поддерживает эту традицию едва ли половина их них. И вот они как раз по-прежнему живут на родине зеркала: в сонной деревне, любимой паломниками, с населением 16 тысяч человек, расположенной на середине пути вдоль русла реки Памба на запад от покрытых пряными зарослями нагорий Западных Гат к Аравийскому морю. Деревня окружает тысячелетний центральный храм, посвященный индуистскому божеству Кришне, и именно здесь, как утверждается, родилось зеркало.

По легенде, где-то в XVI или XVII веке раджа Аранмула нанял мастеров Вишвакармы из соседнего штата Тамилнад, чтобы они отлили бронзовых идолов для храма. Жена главного мастера молилась о том, чтобы ее муж смог произвести впечатление на царя, и в ту ночь сам Кришна открыл ей во сне секретную формулу зеркала. По другой версии, полируя для царя корону из меди и олова, мастера обнаружили, что ее зеркальная поверхность обладает необыкновенной отражающей способностью. Царь был так доволен, что дал тамильским ремесленникам землю для поселения вокруг храма, а саму зеркальную корону решил отдать богам. Вскоре люди Вишвакарма использовали ту же технику сплава для создания ручных зеркал овальной формы, называемых ваал каннади (vaal kannadi), которые предназначались только для королевских особ и священников и использовались для проведения религиозных ритуалов^{107}.

Сегодня эти таинственные зеркала стали более доступными и продаются по цене от 40 до 350 долларов, в зависимости от размера, но их секретная формула и духовное значение остаются неизменными. В Керале считается, что Аранмула каннади приносит дому, в котором хранится, процветание и удачу. Его часто дарят на свадьбу, рождение ребенка и новоселье, также оно является одним из восьми благоприятных предметов, входящих в набор аштамангальям, используемый в индуистских священных таинствах. И если в современном мире большинство зеркал используется просто для оценки внешности, то в Керале они служат инструментом самоанализа, позволяющим исследовать как тело, так и душу^{108}.

В 2004 году Аранмула каннади стал вторым товаром в Индии, получившим право географического наименования, после чая Дарджилинг — это означает, что только те, кто унаследовал от своих предков его запатентованную формулу, могут продолжать ремесло в Аранмуле. Традиционно эта тщательно охраняемая формула передается от отца к сыну, однако Хранительница Тайны — исключение из общего правила.

— Мои деды были мастерами каннади. Мой отец, М. С. Джанардханан Ачари, тоже занимался этим делом, но у него родилось четыре дочери, — говорит Судхаммал, пока Ниранджан разжигает огонь, а ее 68-летняя мать Поннаммал предлагает нам кхир[15], щедро приправленный шафраном. — В 2007 году он сильно заболел лихорадкой. Из всех дочерей здесь жила только я, и за день до смерти он взял меня за руку, раскрыл мне формулу и попросил беречь эту традицию. Я видела все с детства, поэтому многое знала, но девочкам попросту не разрешалось работать и даже входить в мастерскую. А я решила, что буду продолжать дело, даже если оно считается неженским. Такова была последняя воля моего отца.

Сегодня Судхаммал — одна из немногих женщин в истории, которые, как считается, занимались изготовлением Аранмула каннади, и времени на освоение ремесла у нее было не очень много. Через несколько дней после смерти отца она оставила работу учительницы начальной школы, чтобы заняться семейным бизнесом, и внезапно узнала, что крупная компания из Кералы заказала отцу две тысячи зеркал. Понимая, что ей нужна помощь, Судхаммал поручила матери собирать глину для отливок на близлежащих рисовых полях, сыновьям, которым тогда было одиннадцать и четыре, — делать из глины те самые бутылочные горлышки, а дяде, К. Г. Мохану Ачари, — наставлять ее и учить всему, что он знал сам. Семья неустанно работала три месяца подряд, выполняя как можно больше заказов, чтобы эти всеми почитаемые предметы могли освятить дома индусов по всему Малабарскому побережью.

Но хотя считается, что зеркала Аранмула каннади приносят удачу своим владельцам, эта удача обделила вниманием мастеров, которые трудятся над их созданием, — многие из них живут небогато и потеряли почти все несколько лет назад во время сильнейшего наводнения, какие случаются едва ли раз в жизни. Теперь будущее этих священных зеркал и алхимиков, которые их отливают, под вопросом.

Зеркала всегда имели над нами некоторую власть. Они могут влиять на наше ощущение счастья, управлять нашим поведением и формировать восприятие реальности. Английское название зеркала — mirror — происходит от латинского mirari («восхищаться» или «удивляться»), а людей всегда увлекало наблюдение за собственным отражением, начиная с человека, который первым увидел свой образ в луже, и заканчивая Нарциссом, который был настолько поглощен своей отраженной красотой, что утонул, глядя в собственные глаза^{109}. Мы являемся одним из немногих видов, способных узнавать себя в зеркале, причем никакой другой объект не связан с нашим самосознанием настолько тесно. Взгляд в зеркало позволяет одновременно рассмотреть сразу две вещи, которые иначе недоступны для наблюдения: это и вы сами, и то, каким вас видит мир. На протяжении всей истории человечества эта способность видеть невидимое придавала зеркалам флер волшебства и таинственности. В результате люди прилагали немало усилий, чтобы и увидеть свой отзеркаленный образ, и понять его значение.

Узнать, когда люди впервые обнаружили свое отражение, не представляется возможным, но мне хочется думать, что это произошло, когда какая-нибудь молодая особь гоминина наткнулась на ручей в тихой части его русла. Наклонившись попить, она, возможно, заметила странное лицо, уставившееся на нее, а когда поняла, что это существо проявляет к ней не меньший интерес, высунула язык и принялась гримасничать. Где-то между этой первой встречей и эпохой неолита, когда люди начали селиться общинами, одомашнивать животных и изготавливать каменные орудия, мы вдруг поняли, что эти любопытные существа, смотрящие на нас из темной, неподвижной воды, — мы сами. К 6000 году до н. э. ремесленники в центральной Анатолии (современная Турция) полировали обсидиан до тех пор, пока на поверхности черного вулканического стекла не проступало их лицо. Потом обработанный кусок выпуклой стороной закрепляли в камне, и так получались первые в мире ручные зеркала. Некоторые археологи считают, что эти предметы использовались просто для изучения своей внешности. Но поскольку их ценность была весьма велика, что подтверждает наличие таких зеркал в захоронениях, бытует также мнение, что ими пользовались шаманы для изучения сверхъестественных явлений^{110}.

Прошло еще несколько тысяч лет, прежде чем наши предки научились плавить и смешивать металлы, отражающая способность которых, как оказалось, выше, чем у обсидиана. Самые ранние металлические отражатели появились в Месопотамии около 4000 года до н. э.: изготовлением медных зеркал занимались древние иракцы. К 2900 году до н. э. египтяне полировали бронзу и формировали из нее плоские эллиптические диски, опирающиеся на ручки, напоминающие стебли папируса, — таким образом они символически изображали, как Ра, бог Солнца, выходит из первобытного болота и создает Вселенную^{111}. В книге «Зеркало зеркал» Марк Пендерграст пишет: «Египтяне верили, что у каждого человека есть двойники: первый, Ка, представляет собой непосредственно духовную сущность, энергию и личность человека, а второй, Ба, — душу или сознание». Считалось, что зеркала, наряду с мумификацией, сохраняют и Ка, и Ба, и Пендерграст отмечает, что они «были важным элементом захоронений»^{112}. Когда люди по всему миру начали создавать все новые и новые отражающие поверхности, долго и пристально всматриваясь в их глубины, эти волшебные зеркала обросли множеством мифов и верований.

Одна из самых ранних цивилизаций Мезоамерики, ольмеки, еще в 2000 го-ду до н. э. изготавливали зеркала из камня и считали их порталами в другое измерение, которое можно увидеть, но в которое нельзя войти^{113}. Их потомки, майя, плавили шарики железной руды и полировали их до блеска, чтобы общаться с богами и своими предками, которые, по их мнению, обитали в глубине таких зеркал^{114}. Примерно в то же время в Древнем Китае мастера начали делать бронзовые зеркала круглой формы, что символизировало удачу и целостность^{115}. Китайцы верили, что душа человека заключена в его отражении, поэтому после смерти было принято накрывать или выносить из дома все зеркала — к подобной практике и в наши дни прибегают многие скорбящие католики и иудеи.

В своей книге «История зеркала» (The Mirror: A History) Сабина Мельшиор-Бонне объясняет, что древний мир был одержим красотой не меньше, чем современный^{116}. От Египта до Италии и от Мексики до Китая археологи обнаружили сотни изображений на античных сосудах и гравюрах, где наши предки смотрят на себя в маленькие диски из полированного металла. Но помимо нанесения макияжа, укладки париков и любования своим обликом, зеркала в древнем мире, похоже, чаще всего использовали для предвидения будущего и влияния на него. Всматривание в блестящие поверхности — одна из древнейших форм гадания: оракулы пристально глядят в своих мистических посредников, чтобы увидеть нужные образы или узнать пророчества. Задолго до того, как мы научились смотреть в хрустальные шары, шумеры, арабы и персидские волхвы (от которых мы узнали слово «магия») заглядывали в наполненные водой кубки ради еще не явленных видений. В книге «Уродливая история красивых вещей: Эссе о желании и потреблении» (The Ugly History of Beautiful Things: Essays on Desire and Consumption) Кэти Келлехер описывает, как «древние греки использовали зеркало, чтобы поймать свет луны, и, глядя в него, прочитать предсказания будущего»^{117}.

А в своем труде «О граде Божьем против язычников», написанном в V веке, богослов Святой Августин писал, что в III веке до н. э. фессалийские ведьмы писали свои оракулы на магических зеркалах человеческой кровью^{118}.

Возможно, ни одна цивилизация не любила так часто смотреть в зеркала для предсказания будущего, как римляне. В классическом Риме орден священников, известный как specularii, утверждал, что может видеть прошлое, настоящее и будущее в зеркале из металлического сплава, называемое speculum — отсюда и произошло слово «спекуляция»^{119}. У римлян также были специальные прорицатели, называемые «мальчиками с завязанными глазами», которые, как пишет Келлехер, «могли вызывать образы будущего на тонкой пленке конденсата на поверхности зеркала»^{120}.

Согласно тексту IV века Scriptores Historiae Augustae, смерть императора Юлиана была с помощью этой техники предсказана мальчиками с завязанными глазами^{121}. Путешественник II века Павсаний описал, как римские прорицатели также использовали зеркала для предсказания исцеления больных, объясняя, что они прикрепляли к зеркалу нитку, опускали его в воду и «затем, глядя в зеркало, [видели] предвестие смерти или выздоровления»^{122}. Как и многие до них, римляне верили, что в отражениях заключена вся наша сущность, и таким образом человек, разбивший зеркало, был обречен на семь лет невезения, поскольку именно столько времени требовалось душе на обновление, — причем большая часть западного мира до сих пор придерживается этого поверья.

Согласно «Естественной истории» Плиния Старшего, первые стеклянные зеркала были изготовлены в Сидоне (современный Ливан) в I веке. Эти бета-зеркала были крошечными (примерно от 2,5 до 7,5 сантиметров в диаметре), изогнутыми (как в комнате кривых зеркал) и пользы от них было не много. Кроме того, их было очень сложно сделать. В результате металлические зеркала пользовались популярностью у мировой знати более тысячи лет^{123}. Только в XV веке мастера из Мурано, что в Венецианской лагуне, наконец-то разгадали секрет изготовления прозрачных и прочных стеклянных зеркал. Как и производители зеркал в Аранмуле, венецианские стеклянных дел мастера ревностно охраняли свою тайную формулу, и в течение следующей сотни лет ремесленники по всему миру ударились в шпионаж и подкуп, пытаясь воспроизвести их методику.

Но особенно драматично события развивались во Франции, когда Людо-вик XIV в 1660-х годах якобы приказал похитить трех лучших стеклоделов Мурано и попытался силой вытащить из них секреты^{124}. «Король-Солнце» питал особую симпатию к стеклянным зеркалам и хотел открыть местное производство муранских зеркал в Париже. Но, как рассказывает Мельшиор-Бонне, прежде чем мастера смогли раскрыть полную формулу, они один за другим начали умирать при загадочных обстоятельствах. Следователи того времени подозревали, что печально известный венецианский правительственный Совет десяти послал шпионов, чтобы отравить и убить предателей. Однако единственный выживший мастер, Джероламо Барбин, принял участие в создании знаменитого Зеркального зала Версаля в 1684 году, и он же сообщил миру секретную формулу Мурано^{125}.

Благодаря промышленному шпионажу Людовика XIV французские мастерские вскоре начали выдувать, собирать и полировать свои собственные зеркала, став одними из первых, кто начал массовое производство стеклянных зеркал, сделав их доступными для буржуазии. Историк Ян Мортимер в своей книге «Тысячелетие: От религии до революции. Как изменилась цивилизация за тысячу лет» (Millennium: From Religion to Revolution: How Civilization Has Changed Over a Thousand Years) объясняет: трудно переоценить, насколько распространение стеклянных зеркал изменило человеческий опыт.

К 1600-м годам стеклянные зеркала в телескопах и микроскопах революционно повлияли на нашу способность смотреть вглубь и за пределы осязаемого мира, поскольку люди возжелали лучше понять свое место во Вселенной и разобраться, что же именно делает нас теми, кто мы есть. Но как только зеркала стали доступны широким массам, человеческая идентичность, как утверждает Мортимер, кардинально изменилась. Мы перестали воспринимать себя в первую очередь как часть сообщества — как члена деревни, гильдии или церкви — и начали осмысливать свою уникальность. Чем больше мы смотрели на себя и становились центром собственного внимания, тем ярче расцветал наш индивидуализм. Именно тогда мы начали ценить собственное пространство и перестали спать в одной комнате с другими членами семьи. Написание личных писем и романов от первого лица стало привычным делом, а мир искусства насытился призрачными, экзистенциальными автопортретами людей, которые глядят на зрителя, как бы требуя: «Посмотри на меня!», но одновременно задаваясь вопросом «Кто я такой?»^{126}.

«Появление стеклянных зеркал знаменует собой важнейший исторический сдвиг, поскольку они впервые позволили людям увидеть себя как следует, со всеми своими уникальными проявлениями и особенностями, — пишет Мортимер. — Полированные металлические зеркала из меди или бронзы, отражавшие лишь 20 % света, были очень неэффективны по сравнению со стеклянными»^{127}. Однако так было не везде, и пока европейские фабрики старательно шлифовали и серебрили стекло, небольшая община мастеров на поросших пальмами берегах реки Памба открыла в металлическом сплаве более точное отражение, чем показывало любое другое зеркало.

Главным мировым экспертом по Аранмула каннади является доктор Шарада Шринивасан, археолог, защитившая докторскую диссертацию по южноиндийской металлургии и изучающая зеркала Аранмулы уже более 30 лет. Как она объяснила, от месопотамцев до цивилизации майя древний мир был наполнен металлическими зеркалами, передняя поверхность которых давала искаженное изображение, потому что доля определенных сплавов в них была либо слишком высокой, либо слишком низкой. Затем люди научились изготавливать стеклянные зеркала, и как только увидели, что они отражают более точно, чем их металлические предшественники, больше не оглядывались назад — явно не подозревая, что отражение от задней поверхности все равно претерпевает некоторое искажение.

— Что действительно уникально в Аранмула каннади, так это то, что у нас есть сообщество творцов, которые продолжают изготавливать зеркала аутентичным способом, как это давным-давно делали древние общества, только вот этим мастерам удалось определить идеальный состав сплавов для достижения так называемой дельта-фазы, — говорит Шринивасан, имея в виду соотношение олова и меди с точностью до десятых долей процента, при котором полученный материал может быть нужным образом отполирован для получения идеального зеркального изображения. — Металлурги скажут вам, что очень трудно «поймать дельту» даже в лабораторных условиях, так что эти умельцы добились кое-чего поистине впечатляющего. Это одна из величайших металлургических инноваций древности, наряду с китайским производством чугуна, использованием стекла в Иране и инкскими сплавами золота с медью.

Сегодня, когда нам нужно точное отражение, будь то медицинские лазеры или космические исследования, мы используем металлические зеркала с передней отражающей поверхностью. Но одно дело, когда инженеры-биомедики и NASA разрабатывают металлические зеркала в самых современных оптических лабораториях, и совсем другое — когда мастера-самоучки создают их в джунглях.

Трудно сказать, как и когда мастера Вишвакарма нашли это идеальное соотношение. Самый древний экземпляр Аранмула каннади, изученный Шринивасан, относится к 1600–1700-м годам, и, как она говорит, «это абсолютно, почти полностью чистая дельта-фаза». Но наряду с Древним Египтом и Месопотамией на территории современного Пакистана и северо-западной Индии процветала третья культура бронзового века — цивилизация Инда, которая начала изготавливать бронзовые зеркала уже в 2800–2600 годах до нашей эры. Эти мастера производили свои артефакты с зеркальной поверхностью, используя так называемую технику утраченного воска, когда расплавленный металл заливается в форму, созданную по восковой модели^{128}. Это очень похоже на то, как сегодня Вишвакарма изготавливают Аранмула каннади. Шринивасан отметила, что британские археологи тщательно исследовали зеркало, сопоставимое с Аранмула каннади, датируемое 500 годом до н. э. и найденное в Тамилнаде, откуда родом мастера Аранмулы. Поэтому она считает вполне вероятным, что эти древние индские зеркальных дел мастера могли мигрировать на юг и придумать формулу Аранмула каннади задолго до появления легенды о храме.

— Возможно, это последнее сохранившееся сообщество изготовителей зеркал в мире, — говорит Шринивасан. — Удивление вызывает сама мысль о том, что эти мастера все придумали много веков назад. В их труде столько достоинства — за ними очень трогательно наблюдать. Индийские мастера-ремесленники обычно остаются безымянными, так что сохранение таких традиций зачастую держится на подлинной самоотверженности. Ремесло — это одновременно и воплощение единства народа, и путь к спасению души.

В Аранмулу невозможно забрести случайно. Эта деревня не упоминается ни в одном путеводителе, здесь есть только один постоялый двор и нет ни одной приветственной вывески для тех, кто, возможно, два часа добирался сюда от безмятежных лагун, которые привлекают в Кералу большинство неорганизованных туристов. Когда я приземлился в главном аэропорту Кералы и таможенный агент попросил меня назвать планируемое место пребывания, я ответил: «Аранмула». Безучастно потаращившись на меня несколько секунд, он спросил: «…Это где?»

Аранмулу лучше всего рассматривать с ее двухэтажного храма, куда ведут 20 ступеней. Оттуда открывается вид на паутину провисающих телефонных линий, которые цепляются за приземистые строения с терракотовыми и жестяными крышами, пробираясь дальше и дальше, исчезая в джунглях. Пыхтящие авторикши, ворчащие мотороллеры и нахохлившиеся бродячие собаки соседствуют на раскаленных цементных улицах с торговцами в открытых витринах, продающими собранные в лесу бананы, джекфрут и манго. Район, в котором находится деревня, называется Патанамтхитта, это означает «несколько домов на берегу реки» и вполне подходит для описания спокойствия, которым пропитаны эти затененные пальмами деревушки. В Патанамтхитту практически не заезжают иностранцы, но южноиндийские путешественники наведываются сюда уже несколько веков — и их очень много. А все потому, что в 65 километрах к востоку от Аранмулы, где в туманных складках Западных Гат ряд крошечных ручейков сливается в единое целое и образует реку Памба, есть холм. На самой вершине этого холма стоит храм XI века под названием Сабаримала, где, по мнению индуистов, медитировал бог Айяппа (сын Шивы и Вишну). Это место является конечной точкой одного из крупнейших в мире ежегодных паломничеств^{129}.

Каждый год с ноября по январь 20 миллионов верующих с Малабарского побережья и из Тамилнада надевают на шею медальон с изображением Айяппы и приступают к торжественному испытанию аскезой, называемому vrata (обет или преданность). В течение 41 дня они воздерживаются от половых контактов, мяса, алкоголя, курения и бритья, носят только черное и ходят босиком. Они отрешаются от материального мира, делая все возможное, чтобы приблизиться к версии бога, которого они надеются увидеть, когда доберутся до храма на вершине холма. Затем, ритуально выпустив воду из кокосового ореха, что символизирует избавление от земных привязанностей, паломники следуют по течению Памбы через Аранмулу и до Сабарималы, где, наконец, видят долгожданное божество — только это не статуя и не земное воплощение Айяппы. Вместо этого, поднявшись к храму по 18-ти золотым ступеням, они оказываются прямо перед большим глянцевым столбом и посланием, написанным над входом: «Тхатвамаси» («Это ты»). Бог, которым они надеялись стать, находится внутри них, и так было всегда. Увидев свое зеркальное отражение и впустив в себя истину, паломники сбрасывают черные одежды, спускаются с вершины горы и купаются в Памбе, чтобы очистить свою душу^{130}.

— Знаете, Аранмула каннади — это гораздо больше, чем просто зеркало, — сказала мне Дивия Айер, магистрат Патанамтхитты, пока местные репортеры фотографировали нас. Мой визит в Аранмулу совпал с 75-й годовщиной независимости Индии, и пока официальные лица торжественно поднимали по всей стране индийские флаги, я получил неожиданное приглашение от Айер в ее белоснежный дворец. Казалось, не так много иностранных журналистов осмеливаются посетить этот уголок Кералы, и она очень хотела встретиться со мной и убедиться, что я понял глубокий смысл зеркала. — В индуистском образе жизни то, что мы считаем высшей истиной, называется ахам брахмасми. «Ахам» — это то, что внутри, и вся вселенная, все творение на самом деле содержится в вас. Процесс жизни — это попытка разгадать секреты вселенной через свое внутреннее «я». Таков кодекс индуизма. Зеркало — это идеальное отображение того, как вы пытаетесь увидеть Бога и вселенскую истину через свой собственный образ или внутреннее «я».

— Как вы думаете, каким образом Аранмула каннади делает это лучше, чем обычное зеркало? — спросил я ее.

— Давайте покажу, — ответила она и повела меня прочь от телекамер в комнату для пуджи — самую священную часть индийского дома, где семьи хранят изображения божеств, идолов и религиозные тексты, чтобы привлечь положительную энергию. Айер потянулась к запертому шкафу и достала Аранмула каннади, потемневшая латунная рама которого свидетельствовала о том, что ему не меньше века. — Помимо поиска окончательной истины внутри себя, еще одна базовая концепция индуизма заключается в том, что жизнь непрерывна, — сказала Айер. — Ничто не существует само по себе; все является продолжением чего-то. Мы все несем в себе кусочки и частички тысяч вещей, которые делали те, кто пришел до нас. Все представления о жизни, смерти и возрождении проистекают из этой концепции непрерывности. И когда вы берете в руки что-то вроде зеркала Аранмула, это символизирует продолжение жизни и традиций, не говоря уже о том, что оно является невероятно красивым воплощением культуры, науки и духовности.

От Древнего Египта до Мезоамерики и Рима зеркала всегда соединяли физический и невидимый миры, отображая не только то, как мы выглядим, но и то, во что мы верим. Однако, пожалуй, нигде зеркала не являются предметом более сокровенным, чем в Индии, где они издавна использовались как инструменты самоанализа и самореализации — и это особенно верно для Малабарского побережья.

Как объяснила Шринивасан, «каннади» — это тамильское слово, которое переводится как «зеркало», но его истинное значение несколько шире. «Kannu» — это глаз, а «adi» — вся глубина того, что видят глаза. Слово удивительное, у него множество метафорических слоев, но оно скорее обозначает не предмет, а разум, который определяет, что именно увидят глаза.

Эта символика помогает объяснить множество традиционных для Кералы ролей каннади. Мать дарит Аранмула каннади своей дочери в день свадьбы, чтобы та могла в последний раз посмотреть на нынешнюю себя, прежде чем ее душа соединится с душой ее партнера. В Вишу, малаяламский Новый год, детям завязывают глаза и ведут в комнату для пуджи, чтобы их первый взгляд в новом году был обращен к каннади. По всей Керале считается, что Бхагавати (Богиня-мать) настолько могущественна, что один лишь ее взгляд может погубить преданных, поэтому ей поклоняются через отражение в изысканном металлическом зеркале. Один из самых захватывающих примеров того, как зеркала связывают миры, разворачивается во время тейям — священного танца, исполняемого жителями северной части Кералы, который, как считается, появился еще до индуизма. В кульминационный момент, когда пламя костра лижет небо, а барабаны заходятся в неистовом ритме, исполнитель в гриме, напоминающем традиционный раскрас актеров кабуки, и сложном головном уборе высотой в несколько метров смотрится в зеркало, а затем превращается из человека в бога^{131}.

Современным почтительным отношением к зеркалам Малабарское побережье обязано по большей части одному человеку: Шри Нараяна Гуру. Родившись в 1855 году в бедной семье, этот духовный лидер и социальный реформатор возглавил революцию против дискриминационной кастовой системы Кералы, призывая всех стремиться к просветлению, включая так называемых «неприкасаемых» далитов Индии, к которым относились как к объектам ниже человеческого достоинства. Гуру освятил более четырех десятков храмов по всей Керале и побудил тех, кого общество сторонилось, использовать зеркала для самосозерцания^{132}.

— Раньше представителям низших каст не разрешалось посещать храмы. Эти люди видели, что другие общины не хотят их пускать, и им казалось, что они попросту не достойны молиться из-за своего слишком низкого статуса, — рассказывал мне Мурукан Раджан под молитвенные песнопения, доносящиеся до его маленькой лавчонки у подножия храмовой лестницы. Ему 39 лет, и он самый молодой в Аранмуле мастер по изготовлению каннади. — Но Шри Нараяна попросил поставить зеркала в каждом храме и призвал людей верить, что Бог находится везде, даже внутри каждого из нас. Поэтому при входе в храм вы должны склониться перед своим отражением и увидеть бога внутри себя. Он пробудил людей, вывел их на новый уровень.

Социальная революция гуру затронула и изготовителей металлических зеркал в Керале. Несмотря на то что Вишвакарма считаются потомками божественного архитектора, они исторически были одной из самых маргинальных групп населения штата и входили в список «отсталых классов», составленный индийским правительством, пока трехтысячилетняя кастовая система в стране не была официально отменена в 1950 году. Мурукан объяснил: «Традиция изготовления зеркал передавалась в моей семье сотни и сотни лет, но даже те из нас, кто делал [каннади], не имели собственных зеркал до недавнего времени, потому что только аристократы могли себе их позволить».

Затем Мурукан встал со своего места возле жужжащего вентилятора и подвел меня к витрине своего магазина. Он залез внутрь, достал Аранмула каннади и положил его на витрину рядом с обычным стеклянным зеркалом.

— Видите? — спросил он, вертикально приставив визитную карточку к поверхности зеркала. Я внимательно посмотрел на то место, где визитка касалась стекла, и заметил небольшое пространство между нижней частью визитки и местом, где начиналось ее отражение. — Появляется некоторое искажение, потому что обычное зеркало не точно, не идеально, — сказал он. — А теперь взгляните сюда. Вы увидите себя в этом зеркале совсем иначе. — Мурукан прислонил ту же визитку к каннади и удовлетворенно погладил свои черные усы. Просвет исчез; карта и отражение слились в единое целое. — Вот каким было послание Шри Нараяны низшим кастам: тхатвамаси. Это ты — и ты Бог. Все едино. Это одна из причин, по которой мы относимся к Аранмула каннади как к святыне.

Мурукан объяснил, что некоторые производители каннади в Аранмуле до сих пор используют аюрведическую технику для очистки металла, погружая медь и олово в смесь кипящей воды, коровьей мочи и листьев тамаринда на несколько дней. Когда я заглянул в подсобку позади его киоска, где двое его помощников занимались шлифовкой глины, он объяснил, что весь процесс изготовления каннади происходит с использованием местных ресурсов и не оставляет отходов, а все обрезки и осколки материалов возвращаются в следующую смесь. Чтобы сделать формы для зеркал, художники добывают глину на близлежащих рисовых полях. Они создают новые зеркала, сначала измельчая глиняные формы от предыдущей заливки в мелкий порошок с помощью каменной терки и плитки, похожей на скалку. Затем они поливают этот порошок водой, рубят джутовое волокно с помощью мачете и подмешивают эти тонкие волокна в глиняную смесь в качестве армирующего материала. Художник и его помощник — в случае Судхаммал этим занимается ее мать — придают глиняной смеси форму двух круглых рамок и оставляют их на несколько дней на улице высыхать на жаре. После высыхания они шлифуют обе стороны круглых глиняных рамок мелким порошком, а затем наносят слой влажного угля на одну сторону диска, чтобы заполнить поры в глине. Между двумя дисками должен быть небольшой зазор для затекания расплавленного металла, поэтому мастера кладут крошечные кусочки металлического лома на края одного диска, а затем накрывают его другим — получается своеобразный сэндвич. Ширина этого зазора определяет толщину будущего зеркала. Затем с помощью оставшейся глины они герметично скрепляют оба диска, а сверху прикрепляют ту самую глиняную часть в форме бутылочного горлышка. В получившееся отверстие и закладываются кусочки меди и олова в секретной пропорции. Перед тем как запечатать горлышко еще одним куском глины, мастер с помощью тонкого металлического стержня прокалывает в горлышке крошечное сквозное отверстие, по которому в щель между дисками и затекает расплавленный металл. После высыхания глины тигли готовы к отправке в огонь.

Помимо сохранения атмосферы секретности, есть и практическая причина, по которой производители каннади обычно работают по ночам.

— Днем слишком жарко, — рассказал К. Гопакумар. Ему 59, он мастер каннади уже в девятом поколении. — Чтобы не тратить хворост, художники обычно отливают столько металла, сколько могут за один раз.

Была ночь, я сидел в открытой шлакоблочной мастерской Гопакумара и наблюдал, как один из его помощников установил десять тиглей горловиной вниз, обложил камин углем и кокосовой шелухой, а затем с помощью такого же приспособления, как у Судхаммал, раздул пламя до синего цвета.

— Это самая сложная часть, — сказал Гопакумар. — Пламя может нагреваться до 1 200 градусов по Цельсию.

В зависимости от размера зеркала тигель будет находиться в огне от одного до пяти часов. Чтобы проверить, расплавилась ли смесь, мастер с помощью железных щипцов вынимает тигель из огня и помещает тонкий стебель пальмового листа в крошечное отверстие тигля. Если стебель вибрирует, значит, смесь закипела и готова к дальнейшей обработке. Затем тигель осторожно переворачивают так, чтобы металл заполнил все пространство между дисками, и оставляют его на ночь. На следующий день мастер, аккуратно постукивая молотком по верхней части горлышка, вскрывает его, как яичную скорлупу, и разъединяет два находящихся внутри металлических диска черного цвета. Если на горячую поверхность металла во время этой фазы капнет хоть одна капля пота, заготовка будет безнадежно испорчена, поэтому рабочие приступают к делу только тщательно обтерев брови. Прежде чем взяться за полировку, мастера с помощью двустороннего напильника придают литому металлическому диску форму круга или овала, двигая полотно напильник вперед-назад обеими руками и медленно поворачивая заготовку подошвами ног — вот почему Гопакумар и другие работают босиком.

После обточки металлического диска до идеальной круглой или овальной формы, мастера каннади приклеивают заготовку к деревянной рамке, используя смесь разогретой сосновой камеди и воска. Затем с помощью мок-рой наждачной бумаги они медленно выравнивают поверхность металла. Этот кропотливый процесс может занять несколько дней, и когда достигнута желаемая степень гладкости, на металл наносят несколько капель любого растительного или кокосового масла и еще раз доводят его джутом. На обратную сторону зеркала наносят клейкую смесь из песка, ладана и воска, ее пропорции также держатся в секрете, и прикрепляют его к латунной раме, которая изготавливается вручную методом литья в песок. После финальной полировки бархатной тканью и наклеивания голограммы, подтверждающей подлинность каннади, зеркало наконец готово показать вас настоящего.

В интервью Шринивасан описывала работу изготовителя каннади как танец, близкий к дзэну, когда движения повторяются снова и снова, пока эго не растворится, а ремесленник и ремесло не сольются в одно целое. Как сказал Шри Нараяна, все — едино. За время, проведенное в Аранмуле, я тоже погрузился в дзеноподобный ритм: научился просыпаться вместе с остальными жителями деревни, когда через жестяные динамики доносятся первые храмовые песнопения; собирать с тарелок из банановых листьев кончиками пальцев рис и карри, приправленные чили и тамариндом, заталкивая их в рот большим пальцем, как принято в Керале; идти через плавящий зной мимо кучи запыленных сандалий, которые верующие оставляют у подножия храмовой лестницы, прежде чем подняться на молитву; следовать по грязным переулкам за ароматом тлеющей кокосовой шелухи в мастерские с соломенными крышами, чтобы посмотреть, как мастера отливают священные зеркала, опираясь только на опыт и память. За неделю, проведенную в Аранмуле, я встретился со всеми оставшимися мастерами каннади, кого удалось найти, и провел с каждым из них несколько часов, часто возвращаясь к себе глубокой ночью и ложась ненадолго, неизбежно просыпаясь вдруг от отдаленного шума, похожего на то, как будто кто-то трясет сухой рис в миске. Я выходил на балкон и, когда шум приближался, а птицы улетали, подходил к перилам, смотрел вверх и вытягивал руки, позволяя летнему муссону пролиться на меня, как будто принимал божественный душ.

Индия — это целая вселенная. Здесь проживает более миллиарда человек, существуют миллионы богов и звучат сотни языков. Я приехал, чтобы найти одну крошечную звезду, пока она не погасла; увидеть это отражающее свет чудо, которое пленило меня с тех пор, как я впервые узнал о нем много лет назад из местной газеты. Вот чем я занимался в Индии день за днем. Я не могу передать, каково это — купаться в бирюзовых водах Кералы, бродить по ее кардамоновым холмам, пахнущим пряностями, или наслаждаться аюрведическим массажем. Но я до сих пор чувствую во сне древесные, шоколадные оттенки аромата обугленной кокосовой шелухи. Я помню глухой хлопок, который издает глиняный слепок, когда его разбивают молотком, помню яркий белый дымный шлейф, который вырывается из котлов, когда алхимики добавляют последнюю щепотку хлорида аммония в свой сплав. Чем больше времени я проводил с каждым мастером, тем очевиднее становилось, насколько взаимосвязаны их личные истории, и видел, как некоторые из них претендуют на роль законного наследника этой традиции, подобно персонажам «Игры престолов». Также стало ясно, что при всей одинаковости процесса работы разных мастеров, некоторые из них склонны добавлять в свои повествования такие детали, которые другие члены семьи быстро отметают.

Мурукан рассказал, что глину для форм можно брать только с берегов реки Памба. Однако его троюродный брат, пятидесятилетний К. А. Сельварадж Ачари, который беседовал со мной в своем шикарном шоуруме с кондиционером, расположенном в нескольких минутах ходьбы от дома, заявил, что глина может быть взята с любого близлежащего рисового поля. Он также сказал, что он и его брат Гопалакришнан, за которым я наблюдал, пока он вручную выбивал сложные узоры на латунных рамах, занимают особое положение среди мастеров каннади, поскольку они научились этому ремеслу у непрерывной линии отцов, насчитывающей 800 лет, в отличие от других современных мастеров, которые учатся у более дальних родственников. А вот по словам Гопакумара, этой традиции всего 500 лет. Он рассказал мне, что самые первые Аранмула каннади были, по сути, старинными карманными зеркальцами, которые использовали аристократки для нанесения порошка кумкум на лоб во время религиозных церемоний. Он также объяснил, что существует причина, по которой это ремесло традиционно передается от отца к сыну, а не от матери к дочери:

— Это слишком опасная и тяжелая работа, чтобы женщина в одиночку с нею справлялась, — сказал он, пока его помощники-мужчины рубили джутовые мешки лезвием, похожим на саблю.

А потом я вернулся в джунгли, к Судхаммал, и она сказала, что, по ее мнению, этой традиции примерно 300 лет, и попеняла Гопакумару на его заявление.

— Раньше во всей Керале обязанностью женщины было только приготовление еды. Сегодня все изменилось. Я очень горжусь этой работой и надеюсь, что другие женщины узнают секреты ремесла и присоединятся ко мне в будущем.

Именно тогда я рассказал Судхаммал то, чем не делился ни с одним другим изготовителем зеркал: у меня тоже есть секрет. За время моих интервью кое-кто случайно раскрыл мне тщательно охраняемую формулу каннади. Я никогда не стремился заполучить его, и, хотя я унесу этот рецепт с собой в могилу, но все равно сказал Судхаммал, что сам факт раскрытия этой тайны ощущается как нарушение священного договора. Как объяснила Айер, «секрет Аранмула каннади — это своего рода интеллектуальная собственность. Они сами решают, кого учить, кого нет, — и это способ поддержать традицию, а также контролировать свою судьбу». Но, к моему огромному облегчению, Судхаммал улыбнулась и сказала то, что каждый из других изготовителей каннади повторил бы независимо друг от друга: есть секретная формула, есть навыки ремесла, и только через годы опыта, наблюдений, неудач, пробных и повторных отливок эти элементы становятся единым целым, как и сам каннади. «Вот в чем заключается секрет», — сказала она.

Эта неотъемлемая истина связывает каждого изготовителя каннади так же сильно, как кровь, и, хотя каждый из них рассказывает немного другую версию того, когда зародилась многовековая традиция их семьи, у всех есть общая история о том, как она едва не оборвалась. В 2018 году Керала пережила сильнейшее за столетие наводнение: летние муссоны обрушили на регион более 240 сантиметров осадков, в результате чего погибли по меньшей мере 480 человек, еще 1,8 миллиона были вынуждены покинуть свои дома, а ущерб составил более трех миллиардов долларов^{133}.

Одним из наиболее пострадавших районов была Патанамтхитта, где вода быстро вышла из берегов Памбы и поглотила все на своем пути. Восемнадцатого августа Сельварадж как раз вернулся из Дели, где подарил премьер-министру Индии Нарендре Моди каннади из Аранмулы. К четырем часам дня в его шоурум хлынула вода. Когда они с Гопалакришнаном поспешили перенести как можно больше зеркал наверх, в мастерскую, чтобы спасти их, снаружи здания упало огромное дерево, фактически заперев их внутри. По сути, они были одними из тех, кому повезло.

— Наводнение затронуло всех. Люди погибли, люди потеряли свои дома, свой бизнес, своих животных. Я потерял все, — сказал мне Мурукан. — Я потерял инструменты, зеркала, рамы, все смыло. Вода стояла до потолка, а весь магазин был завален грязью и песком. Мой ущерб составил минимум десять лакхов [около 12 030 долларов].

Не имея возможности работать, Мурукан взял кредит и был вынужден продать все украшения жены и даже серьги шестилетней дочери, чтобы спустя несколько месяцев возобновить свой бизнес.

Судхаммал как раз закончила очередную дюжину рамок в своей мастерской под открытым небом, когда началось наводнение. Это было как раз перед фестивалем урожая Онам в Керале — самым напряженным временем года для многих изготовителей каннади, поскольку старейшины обычно готовят подарки членам семьи.

— Все было готово, а потом разом все исчезло: отливки, коробки, инструменты, все, — говорит она. — А потом вода внезапно начала заливать дом, продолжая прибывать.

Судхаммал поспешила за матерью и двумя детьми на второй этаж, где жила семья. Когда вода дошла почти до крыши, они вчетвером выпрыгнули из окна в темный поток и рванули вплавь к узкой плоскодонке, которую спасатели каким-то образом протащили через джунгли. Семью отвезли в приют в соседней школе, где они пробыли почти месяц.

Когда я спросил Судхаммал, каково это — наконец-то вернуться домой, она приложила руку к груди и опустила взгляд.

— Мое сердце было разбито, — сказала она. — Грязи в доме осело столько, что невозможно было войти.

Керала — первый штат в Индии, куда приходят летние муссоны, и один из самых уязвимых штатов для наводнений. Отчасти это связано с природными особенностями региона, но многочисленные исследования показали, что по мере дальнейшего потепления муссоны будут становиться все более губительными и менее предсказуемыми.

На самом деле, каждое лето, начиная с исторического наводнения 2018 го-да, индийскому правительству приходилось проводить экстренные военные спасательные операции, чтобы спасти тысячи бедствующих керальцев. Согласно правительственному отчету 2018 года, Керала также является одним из наиболее отсталых штатов в управлении водными ресурсами, а несколько исследований завершились выводом, что местные власти грубо нарушили алгоритм действий при наводнении 2018 года, разом спустив воду из 59 плотин региона, чтобы предотвратить их прорыв^{134}. Некоторые плотины вмещают столько же воды, сколько 1 625 олимпийских бассейнов, так что открытие даже одной плотины может вызвать эффект, подобный цунами. В разгар муссона 2018 года правительство открыло 34 плотины менее чем за неделю, вызвав приливную волну, которая поглотила целые города и затронула дома и имущество 5,4 миллиона человек^{135}. Та же Судхаммал понесла ущерб — вместе с потерянными зеркалами и затопленным бунгало — на сумму более 15 тысячи долларов США, а такая сумма может радикально изменить жизнь в штате, где средний годовой доход составляет от 2 350 до 5 050 долларов. Сочетание частных займов, государственной помощи и поддержки таких групп, как Habitat for Humanity, в конечном итоге помогло и Мурукану, и большинству других производителей каннади, с которыми я встречался, и Судхаммал восстановить дом и возобновить свой бизнес. Однако вскоре после того, как она и ее семья снова начали отливать зеркала, разразилась пандемия. Судхаммал не получала ни одного заказа в течение целых восьми месяцев, просрочила выплаты по кредитам и была вынуждена взять дополнительные займы. По словам Судхаммал, из-за проблем с поставками, связанных с пандемией, стоимость сырья для каннади повысилась в два с лишним раза по сравнению с той, что была до пандемии. Но, несмотря ни на что, Судхаммал продолжает выполнять последнюю волю своего отца. Как производителю каннади удалось пережить две уникальные, редкие катастрофы, случившиеся с разницей менее чем в три года, остается только удивляться. Но, как я вскоре узнал, это удалось не всем.

Во время моего пребывания в Аранмуле снова и снова всплывало одно и то же имя: К. Г. Мохан Ачари. Он — самый старый из ныне живущих людей, который до сих пор знает, как делать зеркала, ему уже 77, и именно ему позвонила Судхаммал, когда ей понадобилась помощь в выполнении заказа на две тысячи зеркал после смерти ее отца. Мохан не только научил племянницу всему, что знал сам, но и подарил ей десять готовых зеркал, чтобы помочь начать свой бизнес. Мохан также научил своего племянника, Мурукана, делать каннади. А когда Мурукан почувствовал, что его тринадцатилетний сын готов освоить семейное ремесло, он не стал учить его самостоятельно, а отвел к Мохану. На самом деле 19 из 26 человек в мире, которые умеют делать Аранмула каннади, учились у Мохана. Он также дважды в одиночку спасал это ремесло от вымирания. После нескольких дней и ночей, проведенных с другими мастерами каннади, стало ясно, что если и существует человек, у которого на эту традицию больше прав, чем у других, то это Мохан. Оставалось только найти его.

Я не могу сказать, где живет Мохан, — не потому, что это секрет, а потому, что поездка на машине представляла собой такое тряское и тошнотворное блуждание по джунглям, что я потерял всякое представление о том, где нахожусь. Знаю только, что, когда машина остановилась, перед нами был самый последний дом на тупиковой грунтовой дороге, а в зеленых зарослях порхали желтые бабочки. Мохан живет в небольшом домике из красного кирпича, скрытом банановыми и баньяновыми деревьями. Голубой брезент закрывает часть жестяной крыши, которая в противном случае протекала бы в дождь, и тянется от дверной коробки, как тент, во двор, нависая над ковром из шести сшитых вместе рогожных мешков из-под кофе. Было слишком жарко, чтобы надевать рубашку, поэтому Мохан встретил меня в клетчатом саронге, обернутом вокруг талии и прикрывающем его босые ноги.

— Добрались-таки, — сказал он, улыбаясь во все лицо и сжимая ладони в знак приветствия.

В идеально уложенных, зачесанных назад волосах, соли было больше, чем перца, а под брезентовым навесом они вообще показались синими: он повел меня знакомиться с его женой, которая стояла, сжимая трость, в дверном проеме. Когда она ушла в дом готовить чай, Мохан жестом пригласил меня сесть на пластиковый стул напротив него. Затем он представился, назвав три основополагающих факта, которые, как я понял, были ключевыми в его самовосприятии: «Я — К. Г. Мохан Ачари, мы принадлежим к общине Вишвакарма, а наводнение 2018 года уничтожило все, что у меня было».

Мохан научился ремеслу каннади в одиннадцать лет у своего деда, Кришны Ачари (который также является дедом Сельвараджу и позже обучал его). В то время Кришна был одним из немногих, кто умел делать зеркала, поэтому он организовал курс обучения для десяти детей аранмульского рода Вишвакарма, чтобы традиция сохранилась.

— Из десяти учеников ремесленного класса полный секрет открылся только мне, — говорит Мохан с мягкой непринужденностью. — Мой дед обучил всех разным этапам производства зеркал, но он никогда не давал полного рецепта кому-то одному. Мастер дает подсказки своим ученикам, и если они действительно заинтересованы в обучении, то ради новых знаний всегда двигаются дальше. Мне было интересно, так что я прошел весь путь и сделал все возможное, чтобы передать эту традицию дальше, как хотел мой дед.

Даже после изучения секретной формулы Мохану потребовалось несколько лет, чтобы овладеть ремеслом. Ради экономии он делал собственные инструменты, и в конце концов смог открыть небольшой магазинчик возле храма, где продавал каннади.

— Тогда [в 1960-х годах] квадратное зеркальце шириной в два с половиной сантиметра продавалось за десять рупий. — Он улыбнулся. — Сегодня то же самое стоит две тысячи рупий.

Мохан десятилетиями спокойно продолжал работать в своей маленькой мастерской, но в 1990 году, когда людей как будто перестали интересовать палящая жара, долгие рабочие часы и изнурительный труд, необходимый для изготовления зеркал, производство каннади снова оказалось на грани исчезновения.

— Мы понимали, что ремесло вот-вот исчезнет, поэтому, чтобы возродить его, кто-то из нас должен был обучить следующее поколение, — сказал Мохан. — За это взялся только я.

Мохан отобрал десять учеников из общины Вишвакарма, обучил их и во второй раз в своей жизни обеспечил выживание Аранмула каннади.

В последующие годы Мохан путешествовал по южной Индии, представив Аранмула каннади на более чем 150 выставках и повысив его популярность за пределами Кералы, на благо всех алхимиков Вишвакарма. А в 2001 году Мохан однажды отправился на рынок за металлом для зеркал, и рикша, в которой он ехал, перевернулась, придавив его, сломав позвоночник и парализовав его на четыре месяца. Мохан три года был прикован к постели, но не терял надежды, что однажды сможет вернуться к изготовлению зеркал. После нескольких лет реабилитации Мохан в конце концов обрел достаточно сил, чтобы ходить, пусть даже с болью и прихрамывая, и снова принялся самостоятельно отливать, отбивать и полировать каннади. Он также продолжал учить других, и за годы, прошедшие после несчастного случая, он обучил всех членов семьи, кто обратился к нему с искренним желанием учиться.

Затем пришли дожди. Мохан рассказал мне, как в августе 2018 года сидел там же, где мы сидим сейчас, и наблюдал, как рисовые поля за его домом медленно затопляются. Когда вода поднялась, он увидел соседей, бегущих к возвышенностям, но поскольку был маломобилен, то фактически оказался заперт в своем доме. Когда вода уже доходила Мохану до пояса, пришли двое мужчин, подняли пластиковый стул, с которого Мохан не мог встать, и отнесли его в дом на холме, где он пробыл восемь дней. Когда он вернулся домой, его самодельные инструменты и отполированные каннади были настолько повреждены, что он продал некоторые из них на металлолом, а остальные раздал многочисленным мастерам, которых обучал, — труд всей его жизни смыло в одночасье водой.

За три года, что Мохан был прикован к постели, он не появлялся в мастерской. В результате, в отличие от других изготовителей каннади в Аранмуле, в 2018 году он так и не получил ни копейки от правительства или благотворительных организаций, потому что во время наводнения не занимался бизнесом. Мохан рассказал, что в годы, предшествовавшие пандемии, спрос на каннади из Аранмулы был выше, чем когда-либо, а цены превышали все, что он мог бы заработать за период обездвиженности. Между тем, сейчас он и его жена живут на ежемесячную пенсию в 3 200 рупий (38 долларов) и государственный паек из 20 килограммов риса. Лишь несколько его бывших учеников, например Мурукан, все еще приходят проведать его, хотя сам он уже много лет никого не учит. Пожалуй, наиболее душераздирающая часть истории — это когда Мохан и его жена вернулись домой после наводнения и к своему недоумению обнаружили, что на их стене остался нетронутым один-единственный каннади его работы — как проблеск света среди руин. Правда, за несколько недель до моего появления кто-то спросил Мохана, не осталось ли у него зеркал на продажу.

— Нам нужны были деньги, — сказал он. — Поэтому зеркало со стены я продал.

Я не мог не спросить Мохана о горькой иронии всего этого. Он посвятил свою жизнь обществу и ремеслу, спас традицию от исчезновения, бесплатно обучал ею других, но так и не воспользовался спросом, который сам же и помог создать. Это казалось неправильным. Однако Мохан смотрит на свою ситуацию со спокойной верой в карму, которая глубоко тронула меня и подтвердила все, что я узнал о преемственности, возрождении и понимании общей картины через собственное изображение.

— Если бы раньше популярность каннади была такой же, как сейчас, я бы получил выгоду, да, — сказал он, соединяя кончики большого и указательного пальцев в индуистском жесте осознанности и истины. — Я самый нищий из всех, кто делает каннади. У меня нет ни нормального дома, ни возможности передвигаться, в то время как остальные пользуются всеми благами. Но я начал учить людей, чтобы это ремесло не умерло и чтобы другие могли зарабатывать на жизнь. Даже если сейчас я не могу извлечь никакой выгоды, я чувствую себя полноценно, зная, что другие могут и будут это делать.

Той ночью меня снова разбудили раскаты грома и стук огромных дождевых капель о дверь. Я вышел на балкон, но на этот раз не потянулся к дождю, а отпрянул от него и молча сидел, вглядываясь сквозь черноту в берега Памбы. Как и в случае с Моханом, меня не покидала горькая ирония моего положения. Я приехал в Кералу, чтобы почтить традицию, но, преодолев 13 500 километров на пожирающем огромное количество топлива самолете, я вносил непосредственный вклад в то, что вскоре может смыть ее. Гораздо проще было сосредоточиться на полном надежды взгляде, который бросал на меня каждый мастер, когда узнавал, что кто-то — кто угодно посторонний — хочет не просто изучить их ремесло, но также понять источник их гордости и глубину их боли. Но не признать свою роль в том, что я способствовал обоим этим явлениям — значит не увидеть всей правды, которая смотрит на меня в ответ. Нельзя отделить намерение от следствия, хорошее от плохого. Все едино. Можно путешествовать, познавать мир, влюбляться в него и призывать других заботиться о нем, одновременно нанося ему вред.

На следующее утро я получил неожиданное сообщение из офиса магистрата. Бывший посол Индии в Нидерландах был в городе, и Айер хотела, чтобы я встретился с ним перед отъездом. Я быстро нашел последнюю свежую рубашку, и через 30 минут мы сидели под высоким потолком во дворце Айер. В Индии окружной магистрат отвечает за то, как регион расходует свои деньги. В штате Керала на них также возложена особая обязанность — управлять плотинами штата и решать, открывать ли их во время чрезвычайных ситуаций. Во время беседы Айер с послом стало ясно, что она испытывает огромное давление. За несколько недель до моего приезда практически безостановочный ливень привел к масштабным наводнениям, и многие жители Патанамтхитты опасались, что стоят на пороге новой катастрофы. Айер отметила, что в отличие от Нидерландов, где сеть дамб и плотин является вопросом национальной безопасности, в Керале сочетание государственных и частных водохранилищ делает координацию ответных мер практически невозможной. Затем два представителя правительства вежливо поинтересовались у приехавшего писателя, что он думает обо всем этом.

Я сочувствовал Айер. Проблема казалась намного больше зоны ответственности любого человека, и уж точно больше моей. Я поблагодарил ее за то, что она приняла меня в разгар сезона муссонов, и перевел разговор на другую тему, в которой чувствовал себя свободнее и которую Айер могла напрямую поддержать как руководитель районного управления финансами. Я рассказал ей, что, хотя миллионы индийцев проезжают через Аранмулу, чтобы увидеть бога внутри себя в Сабаримале, они, похоже, ищут Аранмулу именно ради ее одноименного каннади. За время моего пребывания здесь стало ясно, что эта гордость Патанамтхитты не существовала бы без труда одного человека, который дважды возвращал ее практически из забвения. Я рассказал о его обстоятельствах, о том, что он получил, что потерял, как он не может работать и как о нем по большому счету забыли. Признав, что лезть в местные события — не мое дело, я повторил слова Мурукана, сказанные мне однажды вечером после многочасового рабочего дня: «Этот человек заслуживает почестей, и если вы намерены их оказать — сделайте это, пока он еще жив».

Айер любезно пригласила меня остаться на обед, но было уже поздно, а мне предстояло сделать еще два дела до отъезда из Аранмулы. Попрощавшись, я покинул дворец и вернулся в джунгли. Судхаммал знала, что я приду, и поставила на стол у своей мастерской несколько зеркал, чтобы я мог в них посмотреться. По причинам, которые я не могу до конца объяснить, за все время, проведенное в окружении каннади в Аранмуле, я так и не набрался смелости, чтобы обратить к ним лицо. Вместо этого я попросил Судхаммал выбрать то зеркало, которое, по ее мнению, лучше всего мне подойдет. Она выбрала ручной ваал каннади и аккуратно упаковала его в красную бархатную коробочку, а я отдал ей половину всех оставшихся у меня рупий.

У меня не было возможности снова найти ее дядю, но зато это могла сделать она, так что я просто попросил ее отдать оставшуюся сумму Мохану. Точно так же я поступил и с Муруканом. Я не ожидал, что получу весточку от кого-либо из правительства Патанамтхитты по поводу всего, что я сказал Айер, но несколько месяцев спустя мне неожиданно пришло письмо от секретаря местного совета по туризму. Оказалось, что министр культуры согласовал с Айер фонд помощи Мохану, а сам совет по туризму организует несколько мероприятий в его честь. Это было похоже на знак. Тем вечером я достал красную бархатную коробочку, которая так и лежала нераспечатанной под комодом в моей спальне. Вытирая с нее пыль, я вспомнил слова Мохана: «У меня нет другого пути, кроме как поверить, что каннади священен. Для создания зеркала нужно быть чистым духовно и физически. Если ты отдашь себя Вселенной и отбросишь свое эго, ты увидишь, как Он смотрит на тебя». Я медленно открыл коробку, сделал глубокий вдох и поднес каннади к лицу — не зная, где заканчивается Он и начинаюсь Я.

В центре Тайнаня, на Тайване, было семь утра. К зданию подъехал на синем скутере маленький человек в розовом шлеме. Старик лет 70-ти, небольшого роста, медленно слез и, шаркая сандалиями, подошел к двери без опознавательных знаков напротив театра «Цзин Мэнь», после чего отпер ее и скрылся внутри. Через несколько мгновений он вышел, волоча по тротуару шесть квадратных холстов, каждый из которых был значительно больше, чем он сам, и прислонил их один за другим к стене. Затем он залез в боковой карман своего мешка с краской, вытащил оттуда постер фильма «Топ Ган: Мэверик» размером почти формата 27 на 40 дюймов[16], и поднес его к глазам, внимательно изучая. Через несколько секунд он кивнул и скрылся в своей каморке — нужна была линейка. Пора за дело.

Художник опустился на зеленый пластиковый табурет в тени под металлическим навесом и разложил плакат на испачканной краской фанерке, лежащей на земле. Более часа он провел, склонившись над импровизированным чертежным столом с линейкой и синей ручкой, вычерчивая на плакате сетку из горизонтальных, вертикальных, а затем диагональных линий, которая становилась все мельче и мельче. Пожилой мастер время от времени останавливался, чтобы поправить очки в толстой оправе, вытереть пот с растрепанных черно-белых волос (стояла 32-градусная жара) и посмотреть на спешащих мимо на работу бизнесменов в костюмах. Закончив чертить на плакате идеально ровную сетку из крошечных треугольников, он покопался в другом кармане, нашел кусочек белого мела и вернулся к холстам, прислоненным к стене. Затем, с точностью архитектора и мастерством импрессиониста, художник терпеливо воссоздал ту же самую образцово ровную разметку на холстах с помощью мела, им же вырисовывая в масштабе набросок Тома Круза — очень живого, реалистичного, напряженного чего-то ожидающего. Когда стали проявляться очертания нахмуренных бровей актера, торчащая челка и оправа солнцезащитных очков-авиаторов, несколько прохожих замедлили шаг. Другие останавливались как вкопанные, глядя сначала на человека, сидящего на крошечном табурете, а затем на гигантские рекламные щиты, расположенные на фасаде театра через дорогу. Когда контуры были намечены, пришло время оживить изображение. Художник взял несколько кистей, шесть банок с краской и положил на землю еще один кусок фанеры, используя его как палитру для создания калейдоскопа оттенков из основных и дополнительных цветов.

Следующие десять часов он трудился на жаре, неспешно смешивая краски, и заполняя все шесть частей единого холста аккуратными мазками. Ближе к вечеру художник наконец отошел от своей работы, склонил голову набок и задумался. Он оценивающе оглядел налитый сталью взгляд Круза, блики солнца на складках его зеленой куртки-бомбера и тени, очерчивающие морщинки вокруг глаз и рта актера. Через несколько мгновений на лице художника появилась улыбка. «Вот и все», — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, кроме, может быть, актера, смотрящего на него исподлобья.

Янь Чжэньфа никогда не встречался с кинозвездами, но он нарисовал их столько, что всех и не вспомнить. Почти каждый день в течение последних 52 лет этот застенчивый, тихий художник работает в одиночку в Тайнане, старейшем городе Тайваня, увековечивая легенд кино на огромных рекламных щитах, украшающих козырьки городских кинотеатров. День за днем, час за часом он приседает на небольшой табурет, встает на колени на земле и вытягивается высоко над головой, работая в своих студиях под открытым небом, ловкими мазками изображая киноидолов в сюрреалистических, почти нуарных вспышках напряжения, страсти или гордости. Каждый написанный маслом плакат Яня — это холст, заполненный мощными взрывами, заснеженными вершинами, благородными воинами или гнусными злодеями. Слои света и тени добавляют голливудским и тайваньским актерам гламурного сияния, а легкая винтажность стиля напоминает о золотом веке серебряного экрана.

За последним портретом Круза, выполненным Янем, на стене висел фотоколлаж из десятков прошлых работ художника. Здесь был «Логан», выполненный с такой четкостью, что выпуклые вены вокруг налитых кровью глаз Хью Джекмана отражались в блеске его когтей; «Ла-Ла Ленд», где Эмма Стоун и Райан Гослинг свободно скользят на фоне панорамы Лос-Анджелеса, синхронно раскинув руки; и «Воины радуги: Сидик Бале», где пылкий Ма Чисян (он же Умин Боя) сжимает кинжал, ведя легион тайваньских воинов в бой против японских колониальных хозяев острова в 1930-х годах. После того как Янь заканчивает работу над каждым из своих фантастических портретов, он взбирается на строительные леса кинотеатра и с помощью веревки поднимает шесть панелей готовых рекламных щитов общей площадью в 20 квадратных метров на несколько этажей в воздух, чтобы повесить их на фасаде кинотеатра.

— За свою жизнь я нарисовал тысячи фильмов, но мое имя никогда не стояло в титрах, и я никогда не подписывал свои работы, — говорит он. — И все же в какой-то мере я чувствую себя частью процесса кинопроизводства.

На каждый рекламный щит у Яня уходит от десяти часов до трех дней, и, как он мне сказал, «все начинается с лица». Если ему нравится плакат фильма в цифровой печати, он воссоздает его в виде здоровенного постера и пишет его маслом. Если нет, он садится в передней части пустого кинотеатра перед первым сеансом и смотрит фильм. Затем он выносит свои холсты на улицу и соединяет свой собственный стиль с сюжетом фильма, «чтобы попытаться по-новому и достойно его представить».

За последние 24 года единственным клиентом Яня был театр «Цзин Мэнь» — старейший театр в Тайнане и единственный в Азии, где сохранилась вековая традиция вывешивать рисованные от руки киноафиши. В эпоху цифровой печати и компьютерной графики Янь — один из последних художников в мире, продолжающих ремесло, которое находится на грани исчезновения. На самом деле, только два кинотеатра по всему миру до сих пор имеют штатного художника по рекламным щитам: один в Мюнхене, в Германии, и один в Афинах, в Греции, и ни один из них не работал плакатистом так долго, как Янь.

Но пока Янь продолжает мазок за мазком вести одинокую борьбу с современностью, жизнь, проведенная за масляной живописью, нанесла тяжелый удар по зрению. Много лет назад врачи обнаружили у него серьезные повреждения сетчатки, и, хотя левый глаз удалось вылечить, правый почти полностью ослеп. Мало-помалу зрение продолжает ухудшаться. Но все же, пусть и немного медленнее, частично ослепший художник продолжает трудиться.

Как раз в тот момент, когда Янь потянулся за кистью, чтобы нанести последние штрихи на нашивку «Top Gun» на куртке Мэверика, три тайваньских истребителя пронеслись в небе над Тайнанем плотным V-образным строем. Они пикировали низко и громко, с грохотом проносясь над улицами города на высоте не более полутора километров. Затем они заходили на посадку и повторяли этот тренировочный оборонительный маневр снова и снова. С каждым пролетом люди на улицах затыкали уши и задирали головы к небу — кроме мастера, который не отрывался от своей работы.

На Тайвань я попал в поистине удивительное время. За несколько дней до моего приезда остров посетила спикер палаты представителей США Нэнси Пелоси. Несмотря на наличие собственного президента, правительства, валюты, паспорта и вооруженных сил, Тайвань поддерживает дипломатические отношения только с четырнадцатью странами — и многие из них являются крошечными островными государствами, такими как Палау, Тувалу и Маршалловы острова^{136}. Китай же считает Тайвань частью своей территории и рассматривает визиты иностранных правительственных чиновников как признание суверенитета острова. Визит Пелоси спровоцировал крупнейшую в истории демонстрацию военной мощи Китая в Тайваньском проливе. В сторону острова были выпущены баллистические ракеты, военные корабли получили распоряжение собраться у тайваньских портов, а истребители в воздушное пространство Тайваня посылались примерно 600 раз^{137}. В ответ на «бесцеремонные провокации»^{138} США Китай пригрозил полномасштабным вторжением в свою «предательскую провинцию», и многие забеспокоились, что мир вскоре может быть втянут в Третью мировую войну^{139}.

Во многом центральным вопросом в этом конфликте является вопрос тайваньской идентичности. Более 90 % жителей Тайваня связывают свои корни с материковым Китаем, но также многие тайваньцы все больше воспринимают себя отдельным народом с отдельной культурой, отличной от своего соседа, управляемого коммунистами, — как непокорную, хрупкую демократию, стремящуюся отделиться от своего старшего брата по ту сторону пролива и проложить свой собственный курс^{140}.

Переводя взгляд с истребителей в небе на летчика-истребителя, которого, склонившись к земле, рисовал Янь, я не мог не восхищаться тонкой гранью между жизнью и искусством. Но когда речь заходит о тайваньских фильмах, одно всегда формирует другое. Фактически, сама идея тайваньской идентичности и то, как люди здесь исторически воспринимают себя, неразрывно связаны с одной из самых привлекательных традиций острова: нарисованными вручную киноафишами.

Сколько существует кино, столько существуют и афиши. Когда в 1910–1920-х годах стало популярным немое кино, кинотеатры по всему миру нанимали художников, чтобы подогреть волнительное предвкушение премьер и завладеть вниманием зрителей еще до того, как они переступят порог кинотеатра. В эпоху высокого уровня неграмотности некоторые из самых первых киноафиш были вдохновлены яркими, смелыми картинками, которые использовались для зазывания людей в цирки, на ярмарки и передвижные водевильные шоу. Эти так называемые однокадровые плакаты вывешивались в стеклянных витринах внутри и снаружи кинотеатров и обычно изображали одну из самых захватывающих сцен из фильма. «Золотой век» Голливуда 1930–1940-х годов способствовал росту числа кинотеатров по всему миру, и к 1950-м годам американские киностудии начали печатать и отправлять свои рисованные плакаты в другие страны. Примерно в то же время, с появлением автомобилей, возникла бурно развивающаяся индустрия рисованных рекламных щитов на автомагистралях, заметных с большого расстояния. Кинопродюсеры поняли, что чем крупнее реклама, тем больше шансов привлечь большую аудиторию, и стали воспроизводить свои однокадровые плакаты в виде больших, привлекающих внимание изображений^{141}.

Но во многих местах, где квалифицированный труд был дешевле, чем печать на рекламных щитах, картины ручной работы продолжали украшать кинотеатры на протяжении десятилетий. Индийский Болливуд нанял три сотни художников, чтобы расписать кинотеатры страны яркими портретами принцесс и махараджей, и эти художники работали на протяжении большей части XX века^{142}. В Гане местные художники до 1980-х годов рисовали киноафиши на мешках из-под муки, которые можно было свернуть и забрать с собой, а потом снова достать к следующему фильму^{143}. В Польше одним из немногих видов изобразительного искусства, не подвергавшихся цензуре со стороны коммунистического правительства, были киноафиши, поэтому с 1950-х годов и до распада Варшавского договора в 1991 году художники, нанятые государственной компанией Film Polski, создавали потрясающие абстрактные, сюрреалистические и дадаистские афиши, которые зачастую не имели почти ничего общего с самим фильмом^{144}. А в Таиланде, Мьянме и на Филиппинах до начала 2000-х годов художники взбирались по бамбуковым лестницам, чтобы нарисовать кадры из самых запоминающихся сцен фильма, в то время как водители тук-туков ездили по улицам городов, объявляя в мегафоны о новинках кино^{145}.

И все же, пожалуй, нигде эта художественная традиция не была столь глубокой, как на Тайване, где гигантские плакаты, написанные маслом, когда-то были одними из самых впечатляющих достопримечательностей на улицах острова.

— Во времена расцвета кунг-фу и [тайваньского кино] в 1970-х годах в стране было более семи сотен кинотеатров, и почти в каждом из них работал свой художник, — говорит Чэнь Пинчуань, бывший директор Тайваньского института кино и аудиовизуального искусства. — Сейчас господин Янь последний. Он является настоящим сокровищем тайваньского кинематографа.

Как говорит доктор Роберт Жушоу Чэнь, автор трех книг о тайваньском кино и докторской диссертации о тайваньской идентичности, история кино Тайваня и его художников-плакатистов не только отражает прошлое острова, но и раскрывает более глубокую правду о том, как себя воспринимают сами тайваньцы.

— Что значит «быть тайваньцем» — тема сложная. Мы не японцы. Мы не китайцы. И те и другие были на Тайване, оккупировали нас и правили нами. Они — часть нас, но они не определяют, кто мы такие, — говорит Чэнь. — Режиссеры и художники нередко размышляют о том, кто они и откуда. Это происходит во многих странах, но особенно на Тайване, потому что у нас — своя история, мы — остров-отшельник, своего рода ничья земля.

Стратегическое положение Тайваня, расположенного в Южно-Китайском море в 160 километрах от юго-восточного побережья Китая и в 115 километрах от самой западной точки Японии, предопределило его судьбу как пешки в грязной игре в перетягивание каната между двумя соперничающими державами. В 1500-х годах пронырливые португальские моряки заметили эту неизведанную территорию и окрестили ее Ilha Formosa («Прекрасный остров») — причем название сохранялось за ним в англоязычном мире на протяжении почти всего XX века. За ними в 1600-х годах последовали голландцы, основав колонию на территории современного Тайнаня на юго-западном побережье. Это недолговечное поселение было сметено с лица земли, когда в 1664 году на остров отступили последние сторонники угасающей китайской династии Мин. Они назначили Тайнань столицей и планировали использовать Тайвань как стартовую площадку для отвоевания материка у Цин — клана, отобравшего весь Китай у Мин. Но прежде чем это произошло, Цин вторглись на Тайвань и аннексировали его в 1684 году.

Их власть над Тайванем стала самым долгим периодом правления среди всех занимавших остров держав. Он длился без перерыва 212 лет и способствовал формированию общей национальной идентичности с материковым Китаем. В 1895 году династия Цин потерпела поражение от японских войск в Первой китайско-японской войне, и Тайвань на ближайшие 50 лет стал японской колонией. Японцы управляли островом жестко, подавляя местную культуру и фактически принуждая жителей Тайваня становиться японцами. Именно в этот период колониального правления на Тайвань пришел кинематограф^{146}.

— К тому времени, когда на Тайване [в 1920-х годах] появилось кино, остров уже некоторое время находился под контролем Японии, и процесс японизации шел полным ходом, — говорит Крис Берри, профессор киноведения в Королевском колледже Лондона и соредактор книги «Остров на окраине: новое кино Тайваня и так далее» (Island on the Edge: Taiwan New Cinema and After). — Тайвань теперь воспринимался как новая часть Японии. Культурная политика заключалась в том, чтобы люди принимали японские имена, говорили по-японски на публике и воспринимали себя как японских граждан.

Колониальное правительство хотело, чтобы жители острова выглядели, жили и думали соответствующим образом: они поощряли их носить кимоно, жить в типично японских домах и исповедовать синтоизм. Берри объяснил, что в рамках этой ассимиляции на всем острове власти придерживались строгой политики показа только японских фильмов и ввоза киноафиш, созданных японскими художниками. Японско-тайваньские переводчики на местах даже сопровождали тайваньских зрителей в кинотеатрах острова. А тем временем в материковом Китае произошли масштабные перемены: Национальное правительство Китайской республики возглавило восстание, в результате которого 15 китайских провинций объявили о своей независимости от династии Цин. Разгоралась Вторая мировая война, Китай нанес большой урон японским войскам, лидеры союзников, такие как Уинстон Черчилль и Франклин Делано Рузвельт, стали рассматривать новое китайское правительство и ее нового лидера Чана Кайши как законное — и для Китая, и для Тайваня. Лидеры решили, что в случае победы союзников они вернут остров обратно в состав материковой части страны, что и произошло после капитуляции Японии в 1945 году^{147}.

Через четыре года после возвращения Тайваня Китаю, гражданская война в Китае, длившаяся несколько десятилетий, достигла кровавой кульминации, национальное правительство Китайской республики было свергнуто и правление перешло к коммунистической партии Мао Цзэдуна (КПК), в результате чего Чан Кайши отступил на Тайвань. Его армия последовала за ним, как и сотни тысяч его сторонников и их семей. К концу 1948 года на Тайвань ежедневно прибывало около 30 тысяч китайских беженцев с материка. В общей сложности с 1945 по 1955 год с территории материкового Китая бежало от одного до двух миллионов китайских националистов, чтобы присоединиться к правительству Кайши в изгнании на гористом острове размером со штаты Делавэр и Мэриленд. Самое странное, что Тайвань и по сей день официально называется Китайской Республикой^{148}.

Первоначальный план Кайши — как и династии Мин до него — заключался в том, чтобы затаиться, как следует натренировать войска и ждать того дня, когда он и его солдаты смогут вновь захватить материк. Этот день так и не наступил, и вместо того, чтобы прекратить затянувшуюся войну своего правительства с китайским правительством (которая чисто технически продолжается и по сей день), Чан держал Тайвань в ежовых рукавицах, продолжая провозглашать себя и свою партию единственными законными правителями «Свободного Китая». Чан Кайши обеспечил себе абсолютную власть, казнив до 25 тысяч предполагаемых тайваньских инакомыслящих, заключив в тюрьму около 140 тысяч гражданских лиц и объявив постоянное военное положение, известное как период «белого террора», который продлился 38 лет — они стали самым продолжительным периодом военного положения в мировой истории на тот момент^{149}.

Когда Кайши и его последователи прибыли на остров, они оказались рядом с сотнями тысяч коренных жителей и примерно четырьмя-шестью миллионами ханьцев. Большинство этих ханьцев несколькими столетиями ранее эмигрировали из Фуцзяня, юго-восточной провинции, расположенной напротив острова, прямо через Тайваньский пролив. Первоначально они поселились на территории современного Тайнаня и назвали этот район «Тайюань», что впоследствии дало название всему острову. Ханьские поселенцы говорили на языках хакка и хоккен (также называемых тайваньскими) — похожих друг на друга и на слух не отличимых от мандаринского языка. Но поскольку Чан считал свое правительство в изгнании единственным истинным Китаем, этот автократ ввел ряд широкомасштабных националистических мер, направленных на подавление местных языков и культур, а также сделал мандаринский язык единым стандартом на всем острове, подобно тому, как предыдущие колониальные правители поступили с японским^{150}.

По сути, Тайвань променял одну колониальную державу на другую, обе стремились подчинить его, лишить самобытности и превратить в то, чем он не являлся. Первый демократически избранный президент острова Ли Дэнхуэй позже вспоминал об этой болезненной эпохе повторения истории, написав: «В период колониального правления Японии тайваньца могли наказать, заставляя его стоять на коленях под палящим солнцем за то, что он говорил [на тайваньском языке]. Ситуация не изменилась, когда Тайвань был возвращен [Чаном]: моим сыну и дочери часто в школе вешали на шею табличку с надписью «олух» в наказание за то, что они говорили по-тайваньски… Я думаю, вряд ли найдутся люди более нечастные, чем тайваньцы, которые всегда тщетно пытались поднять голову над водой»^{151}.

По словам тайваньского киноведа доктора Чэнь Явэнь, с 1945 по 1955 год националистическое правительство Кайши ввозило китайские фильмы и киноафиши с материка, а тайваньской индустрии киноплакатов попросту «не существовало». То же самое было во времена японского правления, когда тайваньских зрителей заставляли смотреть японские фильмы. Поскольку националистическое правительство лишь несколькими годами ранее ввело строгую мандариноязычную политику, почти никто из тайваньцев не понимал фильмы, которые показывали на острове. Однако по объяснениям Явэнь, мандаринский хоть и был обязательным языком в школах и официальных администрациях, жителям острова не запрещалось говорить на тайваньском у себя дома, на улицах и на киноэкране. И вот в 1955 году вышел первый тайваньский фильм, адаптация традиционной тайваньской формы оперы гэцзайси (gēzǎixì), снятый тайваньским режиссером, а афишу к нему рисовал на этот раз тайваньский художник. Так родился тайюйпянь (taiyupian), тайваньский кинематограф: с 1955 по 1981 год на Тайване было снято более 1 100 малобюджетных фильмов, которые запечатлели сознание и характер острова, отчаянно пытавшегося увидеть себя в условиях военного положения^{152}. По сравнению с высококлассными китайскими и японскими фильмами того времени — взрывы, герои, злодеи предлагали свое видение эскапизма — тайюйпянь опирался на более доступные темы тоски, страсти и приключений, которые отражали повседневную жизнь тайваньцев. В этой бурно развивающейся новой киноиндустрии также появились тайваньские киноафиши ручной работы, и, по словам Берри, сам факт того, что тайваньские художники изображали портреты тайваньских актеров на плакатах размером больше человеческого роста, рисуя их борьбу, их радости, способствовал формированию зарождающегося представления о том, что значит быть тайваньцем.

— Эти фильмы с самого начала привлекли внимание обширной аудитории потому, что местные жители узнавали в них себя, видели свой опыт и откликались, — говорит Берри. — В то время правительство очень сильно подчеркивало, что Тайвань — всего лишь еще одна провинция Китая, но эти фильмы соответствовали ритмам и привычкам Тайваня и отражали реалии повседневной жизни на острове.

Как объяснил Жушоу Чэнь, эти местные фильмы и сопровождавшие их постеры также рассказывали тайваньцам об их собственном острове.

— Когда я учился в начальной школе, мне нужно было запоминать названия гор и рек материкового Китая, но я ничего не знал даже о горах и реках рядом с моим собственным домом, — сказал он. — Тайваньские режиссеры и тайваньские художники использовали эти фильмы и плакаты, чтобы люди больше узнали о Тайване. Они использовали кино и иллюстрации к нему, чтобы заставить зрителей задуматься о собственной идентичности в быстро меняющееся время.

По словам Явэнь, сегодня молодым тайваньцам трудно понять, какое огромное влияние оказали эти ранние тайваньские фильмы на остров — особенно в таком месте, как Тайнань, которое всегда считалось бастионом тайваньской культуры и где вместо мандаринского до сих пор почти везде говорят на хоккен.

— Важно понять, какие настроения царили на острове в то время, когда появились эти фильмы, — говорит она. — Нас подавляли, нам грозили наказаниями за то, что мы говорим на своем языке, поэтому сходить на фильм, посидеть в кинотеатре, посмотреть на себя самих и поплакать вместе с героями, было настоящим катарсисом. И частью этого переживания было то, что мы увидели нарисованными себя на этих больших рекламных щитах.

Тайваньская традиция ручной отрисовки киноплакатов восходит к одному человеку: Чэнь Цзэфу. Названный тайваньским правительством «национальным сокровищем», Цзэфу за пять десятилетий своей карьеры создал умопомрачительное количество киноплакатов — целых пять тысяч, — часто имея лишь беглое представление о сюжете фильма. Его невероятный дар композиции и способность уловить суть были настолько убедительными, что с 1950-х по 1970-е годы продюсеры тайваньских фильмов приходили к нему в студию и просили нарисовать постер еще до начала съемок^{153}.

— Он как бы предвосхищал фильмы, — рассказывает Явэнь, автор книги «Кинопостеры Чэнь Цзефу и визуальная культура послевоенного Тайваня» (Chen Tze-fu’s Film Posters and the Visual Culture in Postwar Taiwan). — Он был креативным директором и художником в одном лице, но одно из истинных достижений его жизни и работы — это то, как он убедительно изображал тайваньскую культуру в целом.

Цзэфу родился на Тайване в 1926 году во времена японского колониального правления, и, как большинство тех нестареющих тайваньцев, которым сейчас уже за 80, был воспитан своими тайваньскими родителями как японец. Во время Второй мировой войны он сражался на стороне Императорской армии Японии против Китая (прародины его семьи), а в конце войны вернулся на Тайвань, после того как его корабль был подорван и потоплен союзными войсками. «Из 303 [находящихся на борту] тайваньских добровольцев специального назначения 215 погибли, — написал позже Цзэфу в одной из японских газет. — Когда я думаю о душах, блуждающих по морскому дну, то не могу не задаваться вопросом, за какую страну они погибли и действительно ли оно того стоило». По окончании войны Цзэфу вернулся на свой остров, где ему сообщили, что он теперь гражданин Китая: «Возвращаясь на Тайвань из Кагосимы, я поднял голову и увидел незнакомый флаг Китайской Республики, о которой когда-то говорили, что она вражеская. Тогда я понял, что подобен листу, уносимому стремительным течением»^{154}.

Как только Цзэфу вернулся на Тайвань, китайский флот принял его на службу в звании лейтенанта. Но во время пребывания в Японии он познакомился с художниками, которые рисовали киноафиши, — на острове он ни разу не сталкивался с этой профессией. И службе в новой стране он предпочел новый вид искусства. Единственная проблема заключалась в том, что националистическое правительство острова ввозило все свои фильмы и киноплакаты из Китая. Поэтому, когда в 1940-х годах началась карьера Цзэфу, ему разрешили всего лишь приводить в порядок китайские плакаты, причем только в Шанхае. Как объяснила Явэнь, «в некотором смысле противоречивая национальная идентичность Цзэфу была отражением наше-го острова в прошлом веке».

Карьера Цзэфу пошла в гору в 1950-х годах с появлением тайваньских фильмов.

— Тогда ведь не было тайваньских художников-плакатистов. Все великие мастера, такие как Янь Чжэньфа, появились благодаря ему и выработали свой стиль на основе его манеры, — говорит доктор Чжуньцзи Ван, бывший директор Тайваньского института кино. — Он так хорошо умел выбрать момент, который приковывал внимание людей, что все студии просто мечтали, чтобы он нарисовал для них плакат. Это стало началом целой индустрии и помогло популяризировать тайваньское кино.

В 1960–1970-х годах, на пике карьеры, Цзэфу рисовал по 40 плакатов в месяц, и вскоре почти каждый кинотеатр на Тайване начал нанимать собственного художника для воспроизведения его работ на своих фасадах. По иронии судьбы, чем больше тайваньских детей постепенно изучали в школе мандаринский язык, а националистическое правительство продолжало оттеснять тайваньский язык на второй план как «язык безграмотных», тем быстрее исчезали и практически вычеркивались из памяти фильмы на тайваньском языке. Сегодня сохранилось едва ли 20 % из более чем 1 100 тайваньских фильмов, и во многих случаях, как объясняет Явэнь, единственное, что свидетельствует об их существовании — «коллективной культурной памяти Тайваня», — это работы Цзэфу^{155}.

И все же, когда в 1970-х годах тайваньские фильмы начали исчезать, Тайвань и Гонконг постепенно становились мировыми центрами производства фильмов о боевых искусствах. Вскоре кинотеатры стали нанимать еще больше художников-плакатистов, и это запустило на Тайване, как выразился Янь, так называемый «всплеск» эры билбордов ручной работы, начавшейся в конце 1960-х и в 1970-х годах. Тогда же Янь и сам начал рисовать киноафиши.

Янь, старший из пятерых детей, вырос в деревне в округе Тайнань. По утрам они с матерью покидали свой скромный фермерский дом, чтобы собрать яй-ца от домашних кур и урожай с небольшого участка. У их дома стоял крошечный оранжевый киоск, там они все это продавали — вместе с рыбой и креветками, которые ловил отец Яня. Доход семьи был скудным, хватало ежедневных трудностей, но Янь вспоминает свою мать как любящую женщину, совсем не похожую на его отца.

— Он был очень строгим человеком. И жестоким, — говорит Янь, сидя в окружении десятков холстов с прошлых рекламных щитов; мы общаемся в его студии, расположенной прямо над открытой площадкой, куда он каждый день выходит рисовать. — Он связывал меня и порол. Я так боялся его, что прятался под кроватью, чтобы избежать любого контакта с ним. Даже когда он умер, я не мог его простить.

Вместо этого Янь нашел спасение в искусстве. Он рассматривал киноафиши в местной газете и пытался воссоздать их карандашом, просиживая в своей спальне.

— Так начался мой роман с киноафишами, — говорит Янь, на мгновение заглядывая мне прямо в глаза, но затем быстро опуская взгляд. — В третьем классе я даже занял третье место на конкурсе рисунков. Думаю, я был довольно талантлив.

Однако Яню было не до школы, и к двенадцати годам он решил, что с него хватит. Вместо учебы он целыми днями шатался по проселочным дорогам, ловя кузнечиков и рассматривая, как по небу, бросая на землю подвижные тени, бегут облака. Больше всего ему нравилось пробираться в два захудалых кинотеатра-второэкранника[17]. Иногда он смотрел до семи фильмов в день, а потом возвращался домой, чтобы зарисовать понравившиеся сцены.

— Пленки были такого ужасного качества, что изображение расплывалось до невозможности их разглядеть, поэтому персонажей приходилось воображать, — улыбаясь, говорит Янь. — В те времена во всех кинотеатрах был свой мастер, который вручную рисовал афиши.

Когда Яню исполнилось восемнадцать, он наконец набрался смелости и сказал родителям, что хочет заниматься киноживописью. Мать поощряла его стремление следовать своей страсти. Отец же буквально выпихнул его из дома метлой.

— Он сказал, что я буду подыхать с голоду, — вспоминает Янь. — И он был прав.

Тетя Яня работала в центре Тайнаня и знала в индустрии киноплакатов одного человека, который познакомил Яна с Чэнь Фэнъюнем, одним из величайших мастеров рекламных плакатов на юге Тайваня. Фэнъюнь согласился взять Яна в ученики. Первые два года Янь зарабатывал в месяц сумму, эквивалентную шести долларам, и не мог позволить себе снимать жилье, поэтому спал в крошечном, меньше кровати, закутке под ступеньками кинотеатра.

— Я мог позволить себе есть только суп и рис. Тяжелейшее было время. Я похудел до 39 килограммов, но никогда и не думал сдаваться. Я знал, что если у человека есть специальность, то он всегда сможет заработать на жизнь. Просто нужно стать мастером своего дела, — говорит Янь, кивая.

Как и Цзэфу, Фэнъюнь учился своему искусству у мастера японской школы, и поэтому обучал Яня в том же традиционном японском стиле: он никогда не давал прямых указаний, просто позволяя Яню наблюдать за тем, как он работает. Янь смотрел, как мастер держит кисти, запоминал цветовые сочетания Фэнъюня и неустанно тренировался, вычерчивая сетки с помощью куска фанеры на обратной стороне старых холстов, которые мастеру были уже не нужны. И вот однажды, примерно через два года, что-то прояснилось.

— У любого объекта есть своя суть, и нужно понять ее, эту суть, чтобы оживить ее, — объясняет Янь. — Именно смешение света и тени, глаза человека и ракурсы делают его живым.

Как раз в тот период, когда Янь оттачивал свой стиль и начинал более тесно сотрудничать со своим наставником в крупных проектах, долг призвал его.

— В те времена служба в тайваньской армии была обязательна и длилась три года. Сейчас гораздо меньше, — говорит Янь. — Я служил на Мацзу и Цзиньмэне (это две группы островов, управляемых Тайванем, расположенные недалеко от материковой части Китая). Это было время, когда отношения между Тайванем и Китаем были очень, очень напряженными.

Начиная с 1940-х и 1950-х годов Цзиньмэн стал ареной ожесточенных атак коммунистического Китая, который пытался вторгнуться на остров, но встретил мощное сопротивление тайваньских бойцов, спрятавшихся в вырытых на пляже цементных бункерах. Бомбардировки продолжались до 1970-х годов, когда КНР выпустила тысячи артиллерийских снарядов по воде в надежде заставить жителей острова сдаться.

— Китай запускал ракеты в нашу сторону, и я наблюдал, как они пролетают над моей головой в сторону Тайваня, — вспоминал Янь. — Обязательно нужно было носить противогазы, чтобы защититься от дыма.

Когда Янь в 23 года вернулся из армии, его бывший наставник спросил, не хочет ли Янь работать под его началом. Впервые в жизни Янь смог зарабатывать достаточно денег, чтобы содержать себя, и больше не нужно было, возвращаясь домой, терпеть издевательства отца.

— Я работал под руководством Фэнъюня несколько лет. Целых десять лет я постигал технику, но как только овладел ею, меня стали узнавать все чаще и чаще. Это был, пожалуй, лучший период в моей карьере, — говорит Янь, перелистывая хранящиеся в студии черно-белые фотографии самых ранних рекламных щитов, которые он рисовал вместе с бывшим учителем: на многих из них были старые тайваньские фильмы, повторно демонстрировавшиеся во второэкранниках Тайнаня.

В конце 1970-х годов бывший подмастерье наконец вышел из тени своего мастера и начал обслуживать почти все кинотеатры Тайнаня. С 1977 по середину 1980-х годов Янь, по его оценкам, рисовал от 100 до 200 рекламных щитов в месяц, многие из которых были выполнены с мрачной пронзительностью, чтобы отразить авангардные эксперименты и антиправительственные взгляды грядущего большого кинематографического движения на острове — Тайваньской «новой волны».

Тайваньская «новая волна» исследует головокружительные социально-политические и культурные трансформации, произошедшие за годы до и сразу после того, как на острове в 1987 году было окончательно отменено военное положение. Фильмы отличаются сознательным противостоянием глянцевому стилю китайского и голливудского кинематографа того времени и представляют собой реалистичное, почти документальное изображение тайваньской повседневности. Как и более ранние тайваньские фильмы, «новая волна» запечатлела Тайвань, стоящий на культурном и духовном перепутье, и показала остров, все больше разочаровывающийся в националистическом правительстве, военном положении, а также неспособный самостоятельно принимать решения. И, как сказал Янь, «я был там, чтобы нарисовать все это».

К фильму 1989 года «Город печали», в котором рассказывается о страданиях тайваньской семьи в период «белого террора», на официальном плакате была изображена тайваньская семья, одетая в официальную японскую одежду, как будто позирующая для портрета. Янь решил отказаться от этой версии и создал свой собственный вариант, заполнив холст крупным планом тайваньской женщины, чье лицо частично закрыто вуалью, и ее мужа в костюме, подносящего к глазам белый платок. Для фильма 1987 года «Соломенный человек», рассказывающего о последних годах японской оккупации Тайваня, Янь не стал копировать постер продюсерской компании с изображением женщины, смотрящей на пугало в поле, а нарисовал двух тайваньских крестьян, несущих неразорвавшуюся японскую бомбу. Это была аллюзия на множество неразорвавшихся японских взрывных устройств, которые даже сегодня засоряют остров и его воды. А в фильме 1985 года «Время жить и время умирать» о китайской семье, мигрирующей с материка на Тайвань, и нарастающей отстраненности их сына от родителей по мере того, как он перенимает тайваньские обычаи, Янь проигнорировал карикатурно изображенного мальчика с оригинального постера. Вместо этого он нарисовал одинокого ребенка с опущенным взглядом, жаждущего принятия с мольбой в глазах. Янь говорит, что частично вдохновлялся собственными воспоминаниями о детстве.

— Тайваньская «новая волна» отражала современный, обновленный Тайвань и само ощущение этого бытия Тайваня, который находился в процессе становления, — говорит Берри. Нетрудно понять, как реклама этих фильмов, часто выполненная с личным, автобиографическим рвением сотнями художников всего острова, вписывается в растущее чувство собственной идентичности целого народа, отстраняющегося от материка. За несколько поездок на остров я пообщался со многими молодыми людьми и обнаружил, что туманный вопрос «Что значит быть тайваньцем?» имеет тенденцию по-разному восприниматься разными поколениями, причем многие их тех, кто родился в годы ослабления военного положения и появления тайваньского кино новой волны, осознают самих себя совсем не так, как их предки.

— Никто не отрицает, что у нас общие корни с Китаем, но мы, безусловно, тайваньцы, — сказал тридцатилетний Уильям Хуан, с которым я познакомился в городе Тайчжун. — Мы молодые, мы родились и выросли здесь. Нам нравятся здешние свободы, и мы не хотим обратно в прошлое. То, что некоторые люди сбежали из Китая и приехали сюда, не означает, что здесь — Китай.

Я слышу эти слова снова и снова, и они отражают расцвет той самой истины, из-за которой обострилась напряженность в отношениях с Пекином. По данным BBC, опросы общественного мнения показывают, что от 70 до 80 % 23-миллионного населения острова теперь считают себя тайваньцами — это показатель более чем в три раза выше, чем в 1992 году^{156}.

Янь помнит, как в период его службы на острове Цзиньмэн КНР активно возила пропагандистские плакаты из шумного китайского города Сямынь, расположенного всего в нескольких милях от него, в тихие деревушки Цзиньмэна, предупреждая жителей Тайваня о том, что их предполагаемому национальному существованию скоро придет конец. Я спросил Яня, были ли его попытки «по-новому и достойно представить [фильмы]» через оригинальные произведения искусства ответом на неоднократные угрозы со стороны китайцев.

— Когда я работаю, то отвечаю за фильм, персонажей и сюжет, — сказал Янь. — Я просто стараюсь расположить и уравновесить элементы на баннере так, чтобы это было красиво и вызывало нужные эмоции.

Но в последние десятилетия эти былые напоминания о прошлом Тайваня практически исчезли. В начале 1980-х годов только в Тайнане работало более 30 штатных плакатистов^{157}. К 2000 году «Цзин Мэнь» был последним театром в городе, сохранившим эту практику. С появлением DVD, потокового вещания, управляемого стриминга и мультиплексов многие кинотеатры-второэкранники по всему острову закрыли свои двери. Это, а также постоянное удешевление типографского масс-маркета, заставило выживших отказаться от традиции плакатов ручной работы. Янь же настаивает на том, что, если бы не театр «Цзин Мэнь» и семья, которая преданно руководит им уже более 70 лет, он был бы безработным и неизвестным. «Меня бы не было», — говорит он.

— Здесь всегда были мастера плакатной живописи, поэтому важно, чтобы эта культура не исчезла, как произошло повсеместно, — говорит 70-летний управляющий театра «Цзин Мэнь» Ву Чуньчэн. — В торговых центрах сейчас все плакаты печатают на компьютерах, но они выглядят скучными и мертвыми. Искусство мастера Яня яркое и живое.

В «Цзин Мэнь» мало что изменилось с тех пор, как отец и дядя Ву открыли его в 1950 году. Никаких компьютерных билетных систем: кассир по-прежнему вручную выписывает места. Табличка у входа вежливо напоминает мужчинам снять головные уборы, а на стене висит указатель вниз, к бомбоубежищу — реликвии тех времен, когда Мао регулярно угрожал вторгнуться на остров, и Ву надеется, что им не придется пользоваться этим бункером, когда напряженность в отношениях с Китаем снова возрастет.

Под экраном театра к зрителям обращена большая деревянная сцена, на которой раньше ставили тайваньскую оперу, пьесы и кукольные спектакли.

— Я хочу показать вам кое-что особенное, — сказал Ву, ведя меня по лестнице в аппаратную кинотеатра, где в один щелчок металлического выключателя оживлял японский кинопроектор «Rola» 1930-х годов. Рядом до сих пор стоит старинный дополнительный проектор, который выводит объявления на боковую часть экрана во время сеансов. — До появления мобильных телефонов мы использовали ее, чтобы помочь людям найти друг друга в тесном и темном зале, — говорит Ву, меняя местами слайды с китайскими иероглифами, чтобы настроить проецируемое сообщение. — В наши дни мы используем его, когда клиентам нужно, чтобы другие люди переставили свои машины у входа, а иногда и для неожиданных предложений руки и сердца.

— Все, что связано с «Цзин Мэнь», — это возврат к прошлому, напоминание о былых временах, — говорит Явэнь. — Раньше посещение театра на Тайване было очень увлекательным занятием, своего рода физический опыт. Вы видели большие нарисованные рекламные щиты, в период военного положения вам приходилось вставать, чтобы спеть национальный гимн перед началом фильма, а затем вы садились и слышали стрекотание проектора. Сейчас почти все кануло в прошлое — но в этом кинотеатре сохранилось, за исключением разве что гимна.

Брат Ву раз в неделю проезжает по улицам на старом грузовике, выкрикивая в рупор анонсы уже далеко не премьерных фильмов, которые идут в «Цзин Мэнь». В фойе продаются чипсы в пакетах, дизайн которых придумал и нарисовал Янь. А рядом с билетной кассой под куполом кинотеатра стоит вырезанная в натуральную величину фигура режиссера Энга Ли — свое-образный памятник самому знаменитому покровителю «Цзин Мэнь».

— Когда Энг Ли был школьником, он жил на Тайнане и часто ходил в этот кинотеатр смотреть фильмы, — говорит Ву. — Он всегда говорил, что именно здесь и влюбился в кино.

Ву тоже влюбился. С первого класса начальной школы до последнего года учебы Ву и его семья жили на втором этаже «Цзин Мэнь», в комнатах прямо за куполом.

— Нас здесь было семеро, — говорит Ву, показывая помещение, которое сейчас является офисом театра, и где находится то самое двойное окно, через которое Янь вылезает привязывать свои рекламные полотна к металлическим лесам. — Здесь мой дом. Я буквально вырос в этом здании.

Когда Ву был мальчиком, он каждый день проводил внизу, помогая отцу и дяде в театре. В то время его отец нанял киномехаником человека по имени Лин. Ву помнит, что Шу Хуэй, дочь господина Лина, время от времени приходила помогать ему. Им было тогда по одиннадцать лет, и виделись они в театре, встречаясь неделю за неделей, год за годом и помогая своим отцам — сначала обменивались парой слов, а затем тайными взглядами. Когда Ву исполнилось 19, его отец понял, что сын влюблен в эту девушку, и удивил ее семью, постучав в их дверь.

— Он спросил меня, не хочу ли я стать его невесткой. Вы представляете? — сказала мне однажды вечером Шу Хуэй, глядя через обеденный стол на Ву, как будто до сих пор не могла в это поверить. — Я согласилась, сходила на несколько свиданий, а дальше все пошло своим чередом.

Именно отец Ву также первым нанял Яня для росписи рекламных щитов театра в 2000 году, и за эти годы художник стал членом семьи Ву.

— У нас такая долгая совместная история и очень тесная связь. Я видел, как растут их дети, — говорит Янь, показывая мне фотографию, на которой он запечатлен в окружении семьи Ву в ресторане на праздновании своего последнего дня рождения. — Именно господин Ву помог в продвижении моего ремесла. Только благодаря ему я все еще работаю.

Янь, бездетный холостяк, воспринимает живопись как спутницу жизни и самоотверженно вкладывается в каждый портрет. За годы работы он сформировал довольно глубокое понимание того, как стареют некоторые знаменитости, а еще есть одна актриса, которую он любит рисовать больше всего: Галь Гадот.

— Я большой поклонник этой Чудо-женщины![18] — восторгается Янь. — Она даже краше, чем все остальные красавицы Голливуда!

Однако «Цзин Мэнь» может позволить себе весьма ограниченное количество холстов, и поэтому с выходом каждого нового фильма Яню приходится закрашивать свои старые работы, теряя их навсегда и освобождая место для новых. Но сперва художник достает старую цифровую камеру, подходит к вывеске и делает снимок фасада кинотеатра на память.

По иронии судьбы, в то время как забрызганная краской вывеска театра «Цзин Мэнь» стала одной из самых уникальных достопримечательностей Тайнаня, на протяжении последних нескольких десятилетий сам художник, работающий буквально через дорогу, оставался неузнанным и незамеченным.

— Люди проходят мимо меня по улице и не останавливаются, не глазеют ни на меня, ни на мою работу. Тайваньцы застенчивые, стараются никого не беспокоить, — сказал Янь однажды утром, размазывая белую краску по своему последнему плакату и набрасывая скелет тираннозавра и лицо Криса Пратта для фильма «Мир Юрского периода». — Некоторые поднимают взгляд к фасаду кинотеатра и понимают, что там висят мои рисунки. Некоторые даже фотографируют эти афиши, так что я счастлив.

По оценкам Яня, за 52 года своей карьеры он нарисовал постеры не менее чем к пяти тысячам фильмов. Это вполне сравнимо с количеством работ великого Цзэфу и, по всей вероятности, делает его одним из самых плодовитых когда-либо живших кинохудожников. Однако одно дело — иметь занятие, другое — иметь талант.

Лично я нахожу работы Яня поразительными, особенно с учетом специфики среды. Тайнань часто называют культурной и духовной колыбелью Тайваня: там сохранились деревянные японские постройки и конфуцианские храмы, а жители все еще тщательно следуют религиозным ритуалам, оставшимся с тех времен, когда город был последним оплотом династии Мин. Тем не менее основная часть города с населением в 1,9 миллиона человек теперь имеет совершенно современный вид. Как и в Тайбэе, сердце города в районе «Цзин Мэнь» горит разноцветными светодиодными вывесками, украшающими плотную высотную застройку из стекла и бетона. Четыре картины маслом высотой в два этажа резко выделяются на этом фоне, заставляя буквально застыть на месте. Но поскольку я не художник, то не могу судить о работе мастера. Поэтому я отправил изображения некоторых картин Яня легенде Голливуда, чтобы услышать его мнение о технике художника.

— Я совершенно поражен великолепными работами этого человека, — сказал Дрю Струзан, художник, собственноручно создавший более 150 постеров для фильмов-блокбастеров, включая «Инопланетянина», а также серий «Индианы Джонса», «Назад в будущее», «Звездных войн» и «Гарри Поттера». — Масштабы, с которыми он работает, его энергия и страсть восхитительны. Я никогда не видел ничего подобного.

Я показал Яню сообщение Струзана и могу сказать, что таким счастливым, как в тот момент, я его еще не видел. Ему было интересно узнать, какие из картин я послал Струзану, и я вручил ему стопку открыток со снимками некоторых из его плакатов — я купил их в киоске кинотеатра. Янь поднес стопку к глазам, почти прижав к носу, и прищурился.

Пятьдесят два года тесного контакта с парами масляной краски привели к тому, что в сетчатке обоих глаз Яня образовалось несколько разрывов. Поскольку в левом глазу они были расположены по краю, врачи смогли устранить их хирургическим путем. А вот дыра в правом глазу была больше и располагалась посередине. «Так что мой правый глаз теперь почти слепой, — сказал Янь. — Сохранилось только боковое зрение, а середина расплывается». Врачи сказали Яню, что ему необходимы плановые осмотры каждые три месяца, чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение зрения, но Янь признался, что уже и не помнит, когда в последний раз ходил в клинику. «Я очень занят, — сказал он. — И еще меня пугает ковид».

Я приехал на Тайвань, ожидая увидеть остров, готовящийся дать отпор надвигающейся угрозе. Вместо этого я обнаружил людей, которые, похоже, в первую очередь намеревались просто не подпустить инфекцию к своим берегам. Тайвань стал пионером политики «нулевой терпимости к COVID-19», которая сослужила Китаю неоднозначную службу, и когда я приехал туда, это было одно из немногих мест на Земле, в значительной степени изолированное от внешнего мира. Стюардессы на моем рейсе «China Airlines» были одеты в костюмы химзащиты и пластиковые маски. Как только мы прибыли в аэропорт Таоюань, сотрудники в таких же глухих медицинских костюмах бросились к нам, чтобы спешно облить и нас самих, и наш багаж дезинфицирующим средством из специального распылителя, а затем провести первый из нескольких тестов на COVID-19. Затем нас на «карантинном такси» доставили в официально назначенный карантинный отель и велели четыре дня сидеть в крошечных комнатушках без окон. Сотрудники отеля, также в костюмах химзащиты, оставляли возле моего номера коробки с едой, звонили в дверь, а затем быстро исчезали, не дожидаясь, пока я открою. Каждый прибывший на Тайвань должен был получить местную SIM-карту, чтобы правительство могло отслеживать и контролировать точное местоположение путешественника, и мне доводилось слышать истории и о том, как люди в карантинных отелях сталкивались с полицией буквально через несколько минут после того, как их мобильные телефоны разряжались и их местоположение не регистрировалось в Сети. Ко мне был приставлен правительственный агент, представившийся мистером Ли, который каждое утро звонил мне по телефону и на безупречном и строгом английском требовал немедленно отправить ему фотографию выданного мне в отеле термометра, чтобы зарегистрировать мою текущую температуру. Когда я отправлял ему фото, он мгновенно оттаивал и присылал в ответ эмодзи с танцующими плюшевыми медведями или младенцами, посылающими воздушные поцелуи, что меня одновременно и смущало, и умиляло.

В результате этих мер на Тайване был зафиксирован один из самых низких в мире уровней заболеваемости коронавирусной инфекцией на протяжении большей части пандемии^{158}. Но, как, впрочем, и в других странах мира, пандемия оказала разрушительное действие на кинотеатры острова, особенно на независимые второэкранники вроде «Цзин Мэнь».

— Во время пандемии кинотеатр почти никто не посещал, и нам пришлось закрыться на несколько месяцев в прошлом [2021] году, — говорит Ву. — Этот кинотеатр — судьба и цель нашей семьи. Мы работаем уже 73 года и очень хотим продержаться до 100, но дела идут крайне плохо. Мы теряем деньги.

В каком-то смысле «Цзин Мэнь» — счастливчик. По словам Ву, из 17 оставшихся в 2020 году на Тайване второэкранников из-за последствий пандемии закрылось не менее десяти. Одним из них был театр «Чжунъюань» в северном городе Таоюань: там прежде работал мастер-плакатист Се Сэншань, и он был последним оставшимся на Тайване художником, помимо Яня, до закрытия театра в июне 2020 года. Известный под именем Морияма, 70-летний мастер рукописного плаката проработал в театре «Чжунъюань» более 60 лет. Как и Янь, он мечтал рисовать киноафиши еще в детстве и начинал с низкооплачиваемого и вечно голодного подмастерье, которому разрешалось только наблюдать за своим учителем. Он помнит, как шестнадцатилетним подростком проехал ночью 25 километров от Таоюаня до оживленного кинотеатрального района Аймендзин в Тайбэе, где здания были выше, рекламные щиты — больше, а их цвета — ярче, чем все, что он видел раньше. Он рассматривал смешения красок, подсвечивая фонариком работы мастеров на холстах из парусины. С 1960-х по 1980-е годы Морияма работал для семи второэкранников в Таоюане, но по мере распространения цифровой печати список его заказчиков постепенно редел, пока не остался только «Чжунъюань».

Когда я спросил по телефону Морияму, что он думает по поводу возможного полного исчезновения этой традиции, прежде актуальной по всему Тайваню, на другом конце провода повисло молчание.

— Я очень эмоционально отношусь к этой ситуации. Наше ремесло — такое сложное, но теперь в мастерах вроде нас особой нужды нет. Мне пришлось уйти на пенсию. Господину Яню уже за 70, его глаза не вполне здоровы, и я беспокоюсь, что после его ухода в отставку некому будет продолжать это дело. Прекрасная традиция нашего острова погибнет.

Янь отдает себе отчет, что тайваньские киноафиши ручной работы, скорее всего, исчезнут вместе с его зрением. Поэтому после 52 лет трудов по увековечиванию звезд последние восемь он посвятил обучению начинающих художников. Теперь по выходным группа из 10–15 учеников с нетерпением ждет под навесом напротив театра «Цзин Мэнь», когда прибудет их наставник на дребезжащем синем скутере. Вооружившись мольбертом, мелом и красками, Янь терпеливо показывает группе, как размечать холст сеткой из треугольников, как превращать шесть банок краски в тысячи цветов и оттенков и как искать в глазах объекта «его суть». Однако его стиль преподавания сильно отличается от того, как много лет назад учили его самого.

Несколько жарких дней я по утрам наблюдал, как ученики пытались воспроизвести уменьшенную версию плаката Яня «Топ Ган: Мэверик». Мастер обошел всех учеников, чтобы понаблюдать за их работой, позволяя задавать ему вопросы и давая деликатные советы.

— Я действительно восхищаюсь его упорством, не только в живописи, но и во всем, что он делает в жизни. Он рвется выполнять любую задачу на сто процентов, и старается делать это идеально, — говорит Ву Хао Цзэ, который начал ассистировать Яню восемь лет назад, сперва таская инвентарь, а теперь помогая ему рисовать один-два больших проекта в год. — Когда он был подростком, у него была мечта, чтобы на кинотеатре красовались его картины. Он работал не покладая рук, чтобы воплотить эту мечту в жизнь.

Жу-Жу Као, еще одна ученица, появилась в жизни Яня совершенно случайно. — Я живу в Тайбэе, но очень люблю Тайнань и часто приезжаю сюда. И в каждый приезд я видела этого пожилого господина: он сидел тут в одиночестве, и было ясно, что передо мной — настоящий мастер. Я изучала живопись в колледже и была очарована его техникой, тем, как он создает цветовую гамму и как, бросив один быстрый взгляд на плакат, понимает, куда должны падать тени и свет. Наконец я набралась смелости и спросила, не плакатист ли он. После паузы он ответил утвердительно. Я спросила, могу ли стать его ученицей, и вот уже семь лет следую за ним, — говорит она.

Как и Ву, Хао Цзэ и Као — семья Яня. Хао Цзэ бросает все свои дела, чтобы помочь Яню, когда ему нужна помощь — будь то монтаж холстов на театральном куполе или наведение порядка в захламленной квартире, где Янь живет один. Он говорит, что останется с мастером, пока тот не выйдет на пенсию. Янь — закрытый человек, он почти ни с кем не общается. Однако Као сказала, что Янь звонит чаще всего ей и «болтает часами», а еще намекнула, что она знает о мастере секрет, который он никогда никому не рассказывал.

И вот, после нескольких дней наблюдения за работой Яня, я задал ему последний вопрос: написав за эти годы столько картин о любви, был ли он сам когда-нибудь влюблен? Мастер улыбнулся и покраснел, мгновенно превратившись в застенчивого подростка. — У меня есть кое-кто на примете, но наша дружба так и не переросла в настоящий роман, — сказал он с легкой усмешкой и опустил взгляд. — Я никогда не признавался ей в своих чувствах. Я слишком застенчив. Но, возможно, она и так знает.

Выяснилось, что эта женщина — парикмахер Яня. Раз в неделю на протяжении последних 30 с лишним лет, независимо от того, нужна ему стрижка или нет, робкий художник заканчивает работу, садится на свой синий скутер и едет к ней, чтобы она подровняла то, что осталось от его редеющих и седеющих волос. Янь даже водил ее в театр «Цзин Мэнь», чтобы она увидела его работы, и она сказала, что у него, как ей кажется, уникальный дар. — Мы хорошо ладим, — мягко сказал он. — Я думаю, мы могли бы быть счастливы вместе. Может быть, когда-нибудь я ей признаюсь.

Это не единственное «может быть» в жизни мастера. Янь не уверен, что кто-нибудь из его подмастерьев когда-нибудь пойдет по его стопам, и сомневается даже в том, что найдется кинотеатр, где будет нужна подобная работа. Как он объяснил, это зависит не только от него. — Я ищу того, кто продолжит эту традицию, но все зависит от удачи, кармы и судьбы. Силой никого не заставишь, — сказал он. Полагаю, то же самое верно и в отношении любви.

В разговоре с Янем я выразил надежду, что когда-нибудь он решится на признание в чувствах к своей подруге, что Тайвань продолжит мирно идти своим путем, и что его зрение сохранится в достаточной степени, чтобы в следующий визит я смог бы найти его работающим здесь — в уединении, если не в анонимности — на забрызганном краской тротуаре. Чем закончится история Яня, он не знает и сам, но это не мешает ему воображать себе финальную сцену: — Меня иногда спрашивают, когда я прекращу работать, и я отвечаю, что буду рисовать до тех пор, пока мои глаза не перестанут видеть.

Элисон Уэйкман навсегда запомнит момент, когда раздался тот телефонный звонок. Это было 18 января 2022 года; она ехала в одиночестве из своего дома в Телфорде, Англия, мимо средневековых городов и их рынков, через бархатистые вересковые пустоши графства Шропшир, примыкающего к валлийской границе. Утром ее мать попала в больницу: у нее начались проблемы с дыханием, ей требовался кислород, и Уэйкман нужно было выполнить несколько поручений, прежде чем они с отчимом заберут ее после обеда. По пути на техосмотр у Уэйкман зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но она съехала с дороги на обочину и нерешительно ответила: «Алло?»

Звонила медсестра из больницы. Она сообщила Уэйкман, что, пока ее мать проходила какие-то обычные обследования, у нее случился инфаркт, и врачам не удалось ее реанимировать. Медсестра выразила искренние соболезнования. Первоначальной реакцией Уэйкман было не горе, а шок и неверие. Ее отношения с матерью были довольно прохладными, да и здоровье у той давно пошатнулось из-за курения. Тем не менее всего несколько часов назад Элисон обещала маме, что привезет ее домой. Уэйкман взяла себя в руки и молча уставилась на дорогу через лобовое стекло. Был необычайно теплый январский полдень. Солнце уже начало опускаться за холмы, и лучи света косыми полосами пробивались сквозь облака.

— Я прямо помню, как подумала: ух ты, какой великолепный день для смерти, — вспоминает она.

Уэйкман развернула машину и по дороге домой принялась мысленно составлять список людей, которым нужно сообщить о случившемся. Сначала она позвонила отчиму, Лэну. Затем брату, водителю грузовика, потом нескольким тетям и дядям.

— Кто-то же должен этим заниматься, — говорит Уэйкман. — Ты просто включаешь внутренний автопилот и берешься за всю эту рутину. Но потом я поняла, что мне нужно сделать что-то нормальное, правильное. И тогда я пошла сообщить об этом пчелам.

В тот вечер, в мягких сумерках, Уэйкман открыла дверь в сад на заднем дворе и печально прошла мимо овощных грядок, разросшихся яблонь и груш и четырех кудахчущих кур к одинокому улью на краю участка. Она опустилась на ближайший штабель из бревен и тихим, успокаивающим голосом начала рассказывать пчелам о смерти в семье. Уэйкман сказала, что хотя они с матерью не были особенно близки, она очень расстроилась, узнав о ее внезапной кончине. Она рассказала, что, когда позвонила Лэну — ему 85, он на год старше ее матери, — на другом конце линии повисло долгое молчание, а потом он произнес: «Мне будет очень одиноко». И еще она сказала пчелам, что если загробная жизнь существует, то, может быть, они смогут передать ее матери сообщение, что ее будет весьма не хватать.

— Эмоции захлестывали, конечно. Было тяжко, но я просто обязана была сказать им. Пчелы — часть моей семьи, так что это базовые правила вежливости, — сказала Уэйкман с приятным уэст-мидлендским акцентом. Только позже, выбравшись из душевного тумана, Уэйкман поняла, что забыла о чем-то важном. — Когда мама умерла, я была в таком шоке и даже в оцепенении, что забыла обвязать улей черной лентой в знак траура.

Прежде в сельской местности Британских островов почти все семьи пасечников следовали довольно странной и трогательной традиции. Когда в семье происходило важное событие, пчеловод должен был выйти к ульям и сообщить пчелам эту новость. Такой ритуал, известный как «общение с пчелами», чаще всего выполнялся во время рождения, брака и смерти, но семьи также держали своих пчел в курсе и других значимых семейных событий и даже местных сплетен. Когда рождался ребенок, принято было нести его к улью и показывать пчелам. Перед тем как поженить пару, новобрачный должен был сначала представиться пчелам ее дома, чтобы получить их одобрение, иначе брак был обречен на неудачу. Если в доме играли свадьбу, ульи часто украшали цветами, а на улице оставляли кусочки торта, чтобы пчелы могли принять участие в торжестве. А если в семье случалась смерть, пчеловод должен был объявить пчелам траур: медленно подойти к колонии ночью, торжественно сообщить новость и накрыть улей черной тканью или закрепить траурную повязку, чтобы соседи знали, что насекомые скорбят. Если пчеловод уходил из жизни, то обязанность сообщить об этом пчелам ложилась на плечи нового пчеловода: он должен был постучать в ульи ключом от дома, сообщить скорбную весть о кончине хозяина или хозяйки и попросить пчел принять нового смотрителя, а затем любезно попросить их остаться.

Считалось, что если этот ритуал не соблюсти, то колония не будет производить мед, сбежит или даже погибнет. Для сельской семьи, зависящей от своего улья, — ужасная перспектива. Однако самое интересное — это множество свидетельств того, что судьба пчеловодов связана с тем, насколько тщательно они следовали этому ритуалу^{159}.

Никто точно не знает, где и как зародился данный обычай. Некоторые считают, что он восходит к древним грекам или римлянам, которые верили, что пчелы способны передавать послания между духами и смертными^{160}. Другие утверждают, что он берет начало у египтян, которые считали пчел священными существами и наследниками грядущего мира^{161}. Несомненно то, что, хотя обычай рассказывать все пчелам широко практиковался во Франции, Германии и США, нигде он не прижился настолько сильно, как в Великобритании в 1800-х годах^{162}. Правда, к началу следующего века эта традиция начала исчезать, а к началу 1900-х годов и вовсе сошла на нет.

Впервые я узнал об этом милом обычае, когда делал репортаж для BBC в Северной Ирландии о другом вековом британском обычае (сборе редкой красновато-пурпурной морской водоросли под названием дульсе). Когда я приехал в сонную прибрежную деревню Кушендан, на тумбочке у моей кровати в гостинице лежал экземпляр увлекательной книги Стива Руда «Путеводитель по суевериям Британии и Ирландии» (The Penguin Guide to the Superstitions of Britain and Ireland)[19]. Я полистал ее, и среди множества ритуалов и иррациональных верований, которым и сам бессознательно следую — от избегания числа «13» и черных кошек до привычки стучать по дереву и скрещивать пальцы на удачу, — был один характерный для этих краев ритуал, о котором я никогда не слышал, но нашел его весьма трогательным: общение с пчелами. Краткая статья Руда на эту тему написана полностью в прошедшем времени и наполнена историческими анекдотами и рассказами от первого лица о прошедших веках. Однако его последняя строчка захватила меня: «Неудивительно, что этот обычай до сих пор соблюдается некоторыми современными пчеловодами». Я просто обязан был найти их.

Оказалось, что большинство пасечников — довольно спокойные, не склонные к суете люди. По сравнению, скажем, с последним мастером моста инков или последним ночным дозорным Скандинавии, чьи древние ритуалы открыты публике, найти человека, который тихо шепчет насекомым самые сокровенные подробности своей жизни в уединении на заднем дворе, оказалось настоящим испытанием. Больше года я обращался в десятки местных пчеловодческих ассоциаций по всей Британии, Ирландии и США (где британские пчеловоды позже обосновались и ввели этот обычай; в частности, в Новой Англии и Аппалачах), чтобы узнать, не знает ли кто-нибудь пчеловода, который до сих пор придерживается этой традиции. Многие никогда и не слышали о таком. Другие говорили, что знают людей, которые «разговаривают» со своими пчелами, как можно разговаривать с домашним животным, но ни один из них «ничего не сообщает» пчелам. Большинство просто ответили: «Нет».

— Если бы я пришла в другую британскую ассоциацию и спросила, знают ли они кого-нибудь, кто рассказывает что-то пчелам, они бы почти наверняка ответили, что нет, — говорит Энн Роуберри, президент Британской ассоциации пчеловодов, которая представляет более 28 тысяч пчеловодов и 75 местных пчеловодческих ассоциаций по всей Великобритании. — Возможно, в мире найдется человек 150, которые все еще так делают. Мы не знаем точно, тут так просто не подсчитаешь.

И вот, когда я уже собирался сдаться, мне пришло электронное письмо от женщины из Телфорда. Это было через месяц после смерти матери Уэйкман, и она сообщила мне, что не только сама до сих пор спокойно соблюдает этот обычай, но знает еще одного хранителя в Шропшире. И вот, несколько месяцев спустя, в начале сезона роения пчел, я поехал через увенчанные замками деревни и ярко-желтые рапсовые поля в сторону краснокирпичного пригородного дома Уэйкман, расположенного прямо над Тесниной Айронбридж.

Пройдя мимо стоящего на подъездной дорожке черного «универсала» с наклейкой на дверце бензобака «работает на меду», я позвонил в дверь Уэйкман и тут заметил на крыльце два декоративных камня для пчелиного сада. Через пару секунд мне открыла женщина лет 55 — голубоглазая, с короткими седыми волосами и в футболке с надписью «Спокойно, я пчеловод!». Я прошел за ней через гостиную, заметив на диване покрывало с изображением Винни-Пуха с лапой в банке меда и две подушки со шмелями, и попал в оранжерею со стеклянными панелями и видом на задний сад. Пока хозяйка наливала мне кофе в украшенную пчелами кружку, я смотрел на термометр в форме пчелы, изучал аналоговые часы в форме сот и нежно гладил ее терьера по прозвищу Шмель, который положил голову мне на колени. В течение следующих трех дней Уэйкман объясняла, почему она и бесчисленное множество людей верили и верят, что эти маленькие занятые существа обладают необъяснимыми силами, выходящими за рамки жизни, смерти и логики. И пока я слушал, она нечаянно открыла мне что-то глубокое из прошлого моей собственной семьи — то, что я только начал понимать.

У людей всегда были близкие отношения с пчелами. Эти насекомые опыляют большинство выращиваемых нами культур и очень многие из деревьев, которые дают нам пищу и чистый воздух. На протяжении большей части нашей истории именно пчелы давали нам единственный натуральный подсластитель (мед) и самые долговечные и чисто горящие светильники (свечи из пчелиного воска). Пчелы подарили людям одно из первых в мире лекарств, и древние цивилизации — от китайцев и египтян до ассирийцев и арийцев — прописывали мед для лечения всего: от проблем с пищеварением и сердцем до кашля и ран^{163}. Пчелы также дали нам секретный ингредиент первого в мире алкогольного напитка — вина, похожего на медовуху, которое появилось в Китае девять тысяч лет назад^{164}. Сам акт охоты за медом, возможно, является одним из древнейших видов человеческой деятельности, и археологические данные свидетельствуют о том, что наши предки из каменного века прикладывались к диким ульям еще до того, как начали вести сельское хозяйство. Наскальные рисунки в окрестностях Валенсии (Испания) показывают, что к 5500 году до н. э. племена эпохи неолита ради добычи меда и пчелиного воска буквально рисковали жизнью, влезая на шаткие лестницы, чтобы достать и сбросить соты со скал^{165}. Некоторые антропологи даже считают, что богатое энергией вещество могло стать тем самым суперфудом, который 2,5 миллиона лет назад способствовал эволюции человека и развитию нашего большого, ресурсозатратного мозга^{166}.

Неудивительно, что эти крошечные золотистые существа удивляли и вызывали почтительное уважение еще на заре времен. Древние египтяне, вероятно, первыми одомашнили пчел как минимум 5,5 тысяч лет назад. Они верили, что насекомые появились, когда слезы Ра, бога Солнца, упали с неба и коснулись земли. В своей книге «Слезы Ра: Пчеловодство в Древнем Египте» (The Tears of Re: Beekeeping in Ancient Egypt) энтомолог Джин Крицки рассказывает, что уже в 3500 году до н. э. цари провозгласили пчелу царским символом Нижнего Египта, дарующим жизнь, смерть и воскрешение. Пчелы также играли важную роль в сопровождении умерших египтян в загробный мир, для бальзамирования мумий использовался мед, а саркофаги запечатывали пчелиным воском^{167}. Мед — один из редчайших продуктов в мире, который никогда не портится, потому его часто оставляли в гробницах фараонов, чтобы они не голодали во время своего путешествия в небытие. Когда в 1923 году была вскрыта гробница царя Тутанхамона, там обнаружились кувшины с медом, пролежавшие с 1324 года до н. э., и сам мед был вполне съедобен. В папирусном тексте, найденном в гробнице другого фараона примерно в 1500 году до н. э. под названием «Амдуат» («То, что в недрах»), говорится, что древние египтяне также верили, будто жужжание пчел — это голоса душ умерших^{168}.

Многие общества по всему миру разделяли подобные верования о медоносных пчелах. В истории о сотворении мира древнейших жителей Южной Африки богомол Сан был послан искать цель жизни и попросил пчелу направить его. Пчела перенесла богомола через реку, посадила его в цветок и посеяла туда семена, из которых выросли первые люди^{169}. В самой древней священной книге Индии, «Ригведе» (1500–1200 гг. до н. э.), индуистские боги Вишну, Кришна и Индра называются общим именем Мадхава от санскритского слова «мадху» (мед) и изображаются в виде пчелы. Вишну, например, выглядит как пчела на цветке лотоса — символе природы, жизни и возрождения, и там, где он ступает, появляется источник медовухи. Существует даже индуистская богиня-пчела Брамари, издававшая жужжание, имитация которого часто звучит в ведических песнопениях и считается самым первым звуком во Вселенной^{170}. Как и в Древнем Египте, правители Индии собирали мед в качестве подати, а еще считалось, что употребление меда дарует красноречие^{171}. Греки также верили, что любой ребенок, чьих губ коснулась пчела, станет великим поэтом и оратором^{172}. Предание гласило, что отец человечества Зевс в детстве питался медом священных пчел, что в итоге дало ему силы свергнуть своего родителя, Кроноса. Зевс отблагодарил насекомых, подарив им золотистый цвет и достаточную силу, чтобы противостоять холоду и ветру. Римляне в свою очередь переименовали Зевса в Юпитера и придумали, что пчелы когда-то прилетели на гору Олимп и принесли ему в дар мед. Взамен насекомые попросили бога помочь им защитить свои ульи. Юпитер согласился дать им жала, но предупредил, что дар дается не просто так и что платить за использование этого жала придется жизнью^{173}.

Благодаря своей гармоничной командной работе и сами пчелы, и производимая ими сладкая субстанция на протяжении всей истории символизировали любовь и брак. На древних индуистских свадьбах было принято мазать невесту медом, а индуистский бог любви Кама изображается с луком и стрелами, тетива которых сложена из пчел. В Древней Греции и Риме боги Эрос и Купидон тоже стреляли из лука, а в искусстве эпохи Возрождения их часто изображали окунающими пальцы в мед — традиция, восходящая к древней зороастрийской свадебной практике и широко распространенная среди мусульман по сей день^{174}. Точно так же на «Земле обетованной» (которую в Ветхом Завете называют «землей молока и меда») и во всей еврейской диаспоре некоторые молодожены в шабат ели халу с медом, чтобы первый год брака наполнялся сладостью. В раннем христианстве этот период «медового месяца» длился всего один лунный цикл, считается, что он восходит к пятому веку, когда новобрачных по всей Европе в течение месяца поили «возбуждающей» медовухой, которая якобы повышала шансы на зачатие^{175}.

По словам доктора Александры Сапозник, старшего преподавателя истории позднего Средневековья в Королевском колледже Лондона, пчелы в средневековой Европе символизировали не только вечные союзы, но и идеальную модель христианского общества. Считалось, что каждая пчела самоотверженно трудится на благо улья под началом одного «пчелиного короля», как его тогда называли, или фигуры папы Римского. Поскольку никто никогда не видел, как спариваются пчелы, средневековые христиане приняли на веру знаменитое высказывание Аристотеля, что пчелы не рожают, и поэтому считали их «божественными» существами, связанными с Христом и Девой Марией. В результате средневековые монахи по всей Европе стали держать пчел в своих монастырях и аббатствах, а фламандский монах XIII века Фома из Кантемпре писал: «Как единство, так и девственная чистота пчел должны служить примером для монахов. Вечером на монастырь должна опускаться тишина, как на улей»^{176}. Пчелиный воск вскоре стал единственным подходящим веществом для изготовления церковных свечей во всем христианском мире. Естественным образом возникает вопрос: не эта ли идея, будто пчелы в каком-то смысле представляют собой модель общества или даже божественности, привела к тому, что некоторые люди стали относиться к этим существам как к членам собственной семьи^{177}?

Как и в случае со многими другими мифами и народными обычаями, мы никогда не узнаем, почему ритуал общения с пчелами так плотно прижился в Британии. Но если суеверия — это современные пережитки верований прошлого, то их истоки, скорее всего, кроются в религиозных привычках народа, который когда-то процветал на Британских островах: кельтов. Кельты прибыли в Британию около 1000 года до н. э., и приплыли они вроде как специально для того, чтобы добывать диких медоносных пчел, которых здесь водилось в избытке^{178}. Согласно «Триадам острова Британия», сборнику средневековых манускриптов с образчиками фольклора, валлийскими бардами было записано, что первое название Британии после ее заселения было «Y Vel Ynys» («Остров меда») из-за огромного количества пчел^{179}. В кельтской мифологии считалось, что если вблизи умершего пролетает пчела, то это душа покидает тело. Как египтяне, греки и римляне (чье завоевание Британии в I веке нашей эры сильно повлияло на кельтские обычаи в Средние века), кельты верили, что пчелы могут передавать послания из одного мира в другой. Поэтому кельты поклонялись пчелам как носителям мудрости богов и обитателей загробного мира^{180}. К пчелам относились с таким почтением, что жители древней Ирландии разработали целый кодекс под названием «Бехбрета» — обширный двадцатистраничный список правил пчеловодства, впервые записанный в седьмом веке. Среди многочисленных «соображений о пчелах» в нем говорилось, что любой человек, ужаленный чужой пчелой, имеет право на угощение медом от этого пасечника. Если человек умирал от укуса, то семье погибшего полагалась компенсация в размере двух ульев. Кража улья, однако, являлась преступлением, за которое полагалась смертная казнь^{181}.

Почитание пчел сохранялось в некоторых районах Британских островов еще долго после того, как кельты приняли христианство. Современная шотландская поговорка «Спроси у дикой пчелы, что знали друиды» — это пережиток веры жителей западных шотландских островов в то, что пчелы обладают тайными знаниями, известными только религиозным лидерам и хранителям преданий^{182}. Одна старая английская и ирландская легенда гласит, пчелы громко жужжали вокруг хлева, где родился Иисус^{183}. Когда в 1752 году Британия окончательно перешла с юлианского календаря на григорианский (через 170 лет после основной части Европы), одиннадцать дней пришлось попросту выбросить из года, чтобы исправить ошибку в солнечных расчетах Юлия Цезаря, сделанных еще в 46 году до нашей эры. Согласно одной из историй, тот факт, что в новую дату Рождества больше нельзя было услышать жужжание пчел, был воспринят как знак того, что Господь недоволен новым календарем^{184}.

Несмотря на то, что «общение с пчелами» уходит корнями древние и средневековые корни, в общую практику эта традиция вошла только примерно к XVII веку. Как отмечает Руд, самое раннее письменное упоминание о том, что после смерти пчеловода ульи следует переставить в другое место, содержится в книге Филиппа Камерариуса «Живая библиотека, или Размышления и наблюдения исторические, естественные, моральные, политические и поэтические», написанной в 1621 году. Однако к началу XIX века в Англии появилось так много рассказов о семьях, которые распространяют траурные ритуалы на своих пчел, что эта практика, похоже, стала обычным делом. По мере того как люди общались с пчелами по всей Британии, эта традиция попала и в Европу, и в Соединенные Штаты, обрастая различными региональными особенностями.

В Ноттингемшире, когда умирал пчеловод, «старая нянюшка» дома должна была подойти к улью, постучать, а затем произнести: «Хозяин умер, но вы не уходите, ваша хозяйка будет вам хорошей хозяйкой». В Германии чаще пели так: «Маленькая пчелка, наш умер господин; не оставь меня с горем один на один»^{185}. В своей книге 2005 года «Пчелы в Америке: Как медоносная пчела сформировала нацию» (Bees in America: How the Honey Bee Shaped a Nation) пасечник Тэмми Хорн отмечает, что весть о смерти в Новой Англии нужно было не только пропеть, но и обязательно зарифмовать, например: «Пчелы, пчелы, проснитесь, пора вставать! Ваш хозяин умер, нужно нового искать»^{186}. В книге биолога Маргарет Уорнер Морли «Производители меда» (The Honey-Makers), вышедшей в 1899 году, отмечается, что в Йоркшире пчел приглашали на похороны, а в сельской местности Франции некоторые семьи закапывали старую одежду покойного рядом с ульями^{187}. Руд приводит слова одного пчеловода, который в 1895 году объяснил ей, что в его родном Дербишире «когда умирает хозяин пчел, перед ульями ставят банки с печеньем, смоченным в вине, чтобы пчелы тоже могли помянуть своего хозяина»^{188}. А пчеловод из деревни под Шеффилдом в 1869 году отметил, что было принято «не только сообщать пчелам, но и приносить им кусок поминального пирога и пиво, подслащенное сахаром»^{189}.

Помимо устного оповещения пчел — а в некоторых случаях и их ритуального кормления, — некоторые семьи в Англии и Новой Англии также поднимали и поворачивали свои ульи, что символизировало участие пчел в похоронной процессии. В Шропшире это называлось «поднимать ульи»^{190}. В некоторых районах США это называлось «переметывать»^{191}. В Девоншире — «переворачивать». Журнал The Gentleman’s Magazine в 1884 году писал: «Существует (или существовал в 1790 году) обычай переворачивать ульи, принадлежавшие покойному, в момент выноса тела из дома»^{192}. Для тех читателей, которые сочли эту практику устаревшей или ненужной, журнал предложил следующую поучительную историю: «Однажды в Калломптоне на похоронах богатого фермера, когда многочисленная процессия уже собиралась отправиться в путь, кто-то крикнул: «Переверните пчел»; слуга, не знавший об этом обычае, вместо того чтобы развернуть ульи, поднял их, а затем положил на бок. Потревоженные таким образом пчелы мгновенно накинулись на присутствующих, так что через несколько мгновений скорбящие, теряя шляпы и парики, в суматохе разбежались, бросив тело усопшего, и прошло немало времени, прежде чем несчастные вернулись к своим обязанностям»^{193}.

В своей книге Морли приводит несколько драматических историй из жизни английских пчеловодов XIX века, которые не позволили своим пчелам скорбеть. В одном случае некий мужчина из Норфолка приобрел улей вскоре после смерти его прежнего владельца. Принеся его домой, он обнаружил, что пчелы вялые и неактивные, и понял, что «им не дали отскорбеть по усопшему хозяину». После того как он повязал улей траурной лентой, «пчелы выздоровели; когда я их осмотрел, они были весьма бодры». Вторая история более мрачная: одна женщина из Оксфордшира вспоминала, что у ее скончавшегося деда-пчеловода было семнадцать ульев, «и поскольку никто не сообщил пчелам о его смерти, все насекомые погибли»^{194}.

К пчелам обращались не только в печальные времена. Считалось, что они настолько синхронизировались с человеческими ритмами и ритуалами, что их связь с нами не прерывается даже в самые интимные моменты нашей жизни. В журнале Journal of American Folklore за 1893 год описывается свадьба в Массачусетсе в 1830-х годах, на которой «маленькие работники должны были быть проинформированы о событии и получить немного свадебного торта»^{195}. Морли пишет, что в Вестфалии (Германия) молодые влюбленные обязаны были подойти к улью невесты, а старший член семьи говорил пчелам: «Это жених. Пусть он не покинет ее, когда родятся дети!» В Бретани было принято украшать ульи алой тканью, а молодоженов отправлять к пчелам за благословением перед первой брачной ночью^{196}.

Как и подобает такому ритуалу, практически таинству, самые выразительные примеры общения с пчелами можно найти в поэзии, и где-то там кроется разгадка истории происхождении традиции. В стихотворении валлийца Джорджа Эдварда Риса «Беседа с пчелами», написанном в 1917 году, есть пометка под заголовком: «Старое суеверие Глостершира». Рис описывает, как убитый горем отец медленно и тяжело идет к своему улью, чтобы сообщить пчелам о гибели сына во время Первой мировой войны. Много лет назад пчелы первыми узнали о рождении мальчика, и это был момент счастья, а теперь, в самый тяжелый для отца день, он говорит, что «не может не рассказать эту новость — пчелы имеют право знать», а затем умоляет свой улей^{197}:

Самая известная ода, посвященная этому погребальному обряду, — стихотворение квакерского поэта Джона Гринлифа Уиттьера 1858 года «Рассказ о пчелах»[20], в котором автор описывает возвращение в дом своей бывшей возлюбленной Мэри после года отсутствия. Он замечает маленькую девочку, которая ходит от улья к улью и печально напевает, «а на ульях креп, тягостный для взора». Он говорит:

Рассказчик до последней строфы думает, что умер дедушка его возлюбленной, но потом он слышит, как девушка умоляет пчел остаться дома, потому что «больше нету здесь нашей славной Мэри!». Уиттьер опубликовал это стихотворение в журнале The Atlantic с примечанием, в котором объяснил, что обычай разговаривать с пчелами был привезен в Соединенные Штаты из «Старой страны», где он «ранее преобладал», и это свидетельствует о том, что к середине XIX века обычай начал постепенно исчезать^{199}. Однако сообщения о том, что сельские жители по обе стороны океана продолжают общаться с пчелами, появлялись до конца XX века.

В 1956 году издание Associated Press опубликовало статью о странном инциденте, случившемся на похоронах одного пчеловода в Беркширских горах штата Массачусетс. «Странная традиция из забытых сельских лет, когда пасека была почти у каждой семьи, поразительным образом вспомнилась после смерти Джона Зепки, — говорится в заметке. — Когда похоронная процессия дошла до могилы, скорбящие обнаружили, что поминальный шатер кишит пчелами: они сидели на потолке шатра и на цветочных композициях… Ничего подобного раньше не наблюдалось. Пришлось вспомнить о существовании традиции „общения с пчелами“»^{200}.

Пять лет спустя, в 1961 году, произошел не менее загадочный случай, когда умер другой пчеловод, Сэм Роджерс, из шропширской деревни Миддл, расположенной всего в 24 километрах от дома Уэйкман. Газета Shrewsbury Chronicle сообщила, что дети Роджерса рассказали пчелам о кончине хозяина, и на его похоронах скорбящие заметили, что «насекомые тучами слетаются со стороны дома Сэма Роджерса», расположенном в полутора километрах от кладбища. Пчелы, «к изумлению прихожан», роем облепили надгробие покойного. Глава Шропширской ассоциации пчеловодов сообщил, что «никогда раньше не слышал ни о чем подобном». Необъяснимо, но «к вечеру все пчелы вернулись в свои ульи, в сад Сэма Роджерса, где он и держал их много лет»^{201}.

Расскажу вам самый известный случай, связанный с этим интимным обрядом. Через несколько месяцев после того, как я покинул дом Уэйкман, скончалась королева Елизавета II, и газета Daily Mail опубликовала статью, которая начиналась так: «Королевский пчеловод, согласно загадочной традиции, которой, как считается, уже несколько столетий, сообщил пчелам, ульи которых расположены на территории Букингемского дворца и Кларенс-хауса, о смерти королевы». В статье подробно рассказывается, как королевский пчеловод повязал на ульи черные траурные ленты, и поясняется: «Пчелам также тихо доложили, что их новым хозяином теперь является король Карл III».

Когда я, сидя с Уэйкман в ее теплице, пересказал ей несколько таких исторических случаев, она, похоже, только укрепилась в уверенности, что между пчелами и людьми существует врожденная симпатия. И все же, в отличие от многих пчеловодов, которые до нее чувствовали себя связанными этим обычаем, Уэйкман научилась разговаривать с пчелами не по семейной традиции. Она пришла к этому совершенно случайно, благодаря одному старому дому и одной старой женщине.

Младшая из трех детей, Уэйкман — плод невероятного романа между шахтером и продавщицей зелени. Большую часть своего детства она провела, возясь по хозяйству в семейном саду — чем, впрочем, занимается и сейчас. Никто из ее родственников не держал пчел, и только во взрослом возрасте, когда она наткнулась на выставленный на продажу дом, ей пришла в голову мысль заняться пчеловодством.

— Дом был огромный и ветхий. Агент по недвижимости показала мне его, а я спросила: «Что там за большие ящики в саду?» Она ответила, что это пчелиные ульи. Я поинтересовалась: «А если я куплю этот дом, их отсюда заберут?» А она ответила: «О нет. Покупаете дом — ульи в комплекте», — говорит Уэйкман, пришивая к своему комбинезону пасечника нашивку с изображением медоносной пчелы.

— Я никогда и не думала заводить пчел, но это был момент озарения. Агент объяснила, что не хозяева дома выбирают пчел, а пчелы выбирают их.

Уэйкман уже почти купила эту развалюху, но тут вмешалась судьба — волею Камы[21] и Купидона, стрелков из лука пчелиной расцветки. На дне рождения подруги Элисон познакомилась с мужчиной по имени Стив и была очарована его мягкостью, добрыми глазами и умением никого не осуждать. Как и Элисон, Стив любил садоводство, зверей и жизнь на природе. Вскоре между ними вспыхнула любовь. И спустя всего три недели после знакомства, Стив задал Элисон неожиданный вопрос. На работе ему предложили переехать в Швейцарию, и Стив хотел знать, согласится ли Элисон присоединиться к нему.

— Он сказал, что если я с ним не поеду, то и он откажется от задания. Он сказал, что не хочет меня оставлять! — вспоминает Элисон, заливаясь румянцем и глядя в окно на Стива, ухаживающего за помидорами в теплице. — Мы поженились в Швейцарии и провели там 23 месяца. Это было потрясающе, но пока мы там жили, я все время мечтала только об одном — вернуться домой, завести собак, разводить кур и пчел. Когда мы наконец вернулись и поселились здесь, сразу же взяли собаку. Затем приобрели кур. И вот в 2013 году, после нескольких лет изучения пчеловодства, мы поставили ульи.

Как и большинство начинающих пчеловодов, большую часть первого года на пасеке Уэйкман страдала от укусов. Она вступила в Ассоциацию пчеловодов Шропшира и прошла теоретический курс, но научиться реально взаимодействовать с пчелами оказалось непросто.

— Это довольно сложно, потому что пока учишься, реального опыта работы с пчелами в костюме и маске у тебя нет. Первый год ты просто привыкаешь к пчелам, учишься с ними обращаться. И ошибок хватает, но что мне нравится в пчеловодстве, так это именно непрерывность обучения. В конце концов, пчелы живут на этой планете уже миллионы лет. Они сами прекрасно во всем разбираются. Это мы, люди, все портим.

Я спросил ее, не боялась ли она когда-нибудь аллергии на пчелиный яд, но она только отмахнулась. Оказывается, ученые высчитали, что потенциальная возможность прямого попадания в вас молнии почти в четыре раза выше, чем вероятность умереть от укуса шершня, осы или пчелы^{202}.

На следующий год Уэйкман попросила учительницу местной начальной школы рассказать ученикам о пчелах.

— Мне так понравилось! — с восторгом рассказывает Уэйкман. — И детям тоже настолько понравилось, что после двух занятий директор школы попросила меня и дальше сотрудничать с ними, уже за деньги. Вскоре эта школа порекомендовала Уэйкман другим школам, а их руководство продвигало ее дальше. — Это просто нарастало, как снежный ком, — говорит она. — То, что начиналось как волонтерство, превратилось в оплачиваемое хобби.

На сегодняшний день Уэйкман рассказала о пчелах и их важности для окружающей среды уже десяткам тысяч детей в более чем 50 школах. Ее «Пчелиный класс Элисон» получил награду как лучшая образовательная компания в Шропшире. Теперь она выступает не только в школах, но также ведет лекции и курсы по пчеловодству в женских группах, садоводческих объединениях и даже в клубе любителей старинных мотоциклов. «Это просто группа простых мужиков, которые случайно заинтересовались пчелами», — говорит она.

В конце одного из ее выступлений в 2016 году какая-то пожилая женщина, сидевшая в конце зала, подняла руку и задала Уэйкман совершенно неожиданный вопрос.

— Она спросила: «Вы общаетесь с пчелами?», — вспоминает Уэйкман. — Я не поняла, что она имеет в виду, и уточнила: «Что вы называете общением?»

Старушка рассказала Уэйкман об обычае, который знала еще с юности, и, вернувшись домой, Уэйкман принялась искать информацию об этом ритуале с усердием и энергией рабочей пчелы.

— Я решила, что это потрясающе! Обряд очень древний, откуда взялся — непонятно, и в нем мне видится что-то первобытное, но вполне осмысленное: в пчеловодстве вообще есть что-то очень духовное. Когда возишься с пчелами, то чувствуешь настоящую связь, — говорит Уэйкман. — Я еще подумала тогда, что если случится какое-нибудь важное событие, о котором я смогу рассказать пчелам, то обязательно это сделаю.

Впервые она отправилась с сообщением к пчелам в 2018 году, когда скончалась жена ее отца, Барбара. Уэйкман сшила черную ленту, накинула ее на улей во дворе и села на траву, чтобы тихо поведать новость. По словам Уэйкман, как и в случае со смертью ее собственной матери, когда она сообщила об этом улью, пчелы полностью притихли, как будто выражали межвидовое соболезнование. Когда позже она сообщила радостную новость о бракосочетании двух семей, раздалось однозначное торжественное жужжание. А когда она сообщила пчелам о рождении двух племянниц — тем же спокойным тоном, которым всегда излагает пчелам новости, — насекомые заметно активизировались.

— Когда я рассказываю людям, что на своей пасеке поддерживаю эту традицию, их лица кривятся, и я вижу, что все это кажется им какой-то ерундой. Действительно, объяснения могут показаться нелепыми, но ведь есть же причина, по которой люди соблюдают этот обычай на протяжении долгого времени.

Сегодня Элисон и Стив содержат около 20 пчелиных колоний в трех разных местах. Когда мы погрузились в их черный «универсал» (который Элисон называет «пчеломобилем») и отправились на соседнюю солнечную ферму, где на травянистом лугу живет большинство их пчел, Элисон рассказала, что самый глубокий опыт общения с пчелами был не после смерти ее матери, а когда по Британии прокатился COVID-19 и в Соединенном Королевстве объявили режим изоляции.

— Это было как-то сюрреалистично. Помню, я смотрела по телевизору обращение Бориса [Джонсона] к нации и пребывала в неописуемом ужасе. Как и все, я просто сидела и думала: неужели это конец жизни, какой мы ее знаем? Первое, что пришло мне в голову: как я доберусь до пчел? Мы сели в «пчеломобиль», поехали на ферму, я села на поддон возле ульев и просто принялась изливать душу, — говорит Уэйкман. Стив тогда как раз оставил корпоративную работу, чтобы помочь Элисон с ее бизнесом, и одна мысль о том, что им придется бросить большую часть своих колоний, выматывала им всю душу. — Пчелы — это наша жизнь. Я посчитала своим долгом рассказать им о происходящем, и когда я договорила, они просто притихли, как будто после новостей о смерти. Мы, люди, теряли голову, а пчелы продолжали жить.

Пока Стив отпирал калитку, ведущую к обширному, густо поросшему травами лугу, Элисон объяснила, что в Великобритании пчел со временем классифицировали как домашний скот, а это значит, что они со Стивом могут приезжать сюда и ухаживать за ними, пока все остальные сидят по домам.

— А вы рассказывали пчелам какие-нибудь другие новости или сплетни? — спросил я, застегивая одолженный мне Элисон костюм пчеловода и пробираясь через траву высотой по колено к деревянным ульям.

— Конечно, — ответила Элисон. — Я вот сказала им, что сегодня приедете вы.

Затем она осторожно приподняла крышку одного из ульев, открыв спрятанную под ней замысловатую цивилизацию.

Пчелы — одни из самых приспособленных к жизни существ на Земле. Спустя две тысячи лет после того, как Зевс якобы дал им силу противостоять холоду и ветру, они обитают на всех континентах, кроме Антарктиды, и отлично устраиваются и на высоких горах, и во влажных тропических лесах, и в жарких пустынях планеты^{203}. Альпийские шмели могут перелететь через вершину Эвереста, изменяя частоту взмахов крыльев, чтобы выжить на экстремальных высотах с низким содержанием кислорода^{204}. Пчелы в Амазонии строят сложные плетеные конструкции на нижнем ярусе тропического леса, чтобы колония оставалась сухой даже при самых сильных ливнях^{205}. А в 2016 году в Долине Смерти был обнаружен новый вид пчел, которые выживают, выкапывая гнезда в прохладных песчаных скалах, чтобы не сгореть под палящим солнцем^{206}.

На сегодняшний день известно более 20 тысяч видов пчел. Только 10 % из них социализированы, и всего два вида пчел считаются домашними: азиатская медоносная пчела и западная медоносная пчела — как раз последних и разводит Уэйкман^{207}. Хотя о большой части диких и не живущих колониями видах пчел многое остается неизвестным, исследования показали, что, несмотря на мозг размером с кунжутное семя, медоносные пчелы, которых люди издревле почитали и почитают, являются удивительно умными существами, способными учить, учиться, давать указания и даже вести демократические дебаты^{208}.

Типичная колония медоносных пчел состоит из одной королевы-матки, сотен трутней-самцов и 10–60 тысяч рабочих пчел. Матка контролирует население улья и обладает уникальной способностью самостоятельно определять пол своих детей, откладывая оплодотворенные женские яйца или неоплодотворенные мужские. У трутней всего одна цель — спариваться с маткой. Трутни не работают, не производят мед и не могут жалить. В основном они сидят на месте и лакомятся медом. А поскольку матки способны спариваться только очень короткий промежуток времени, большинство трутней даже не получают возможности выполнить свою единственную в жизни задачу^{209}.

Вот что объяснила Уэйкман:

— Поскольку трутни, как типичные мужчины, не хотят вставать слишком рано, улей они покидают обычно около десяти утра и собираются в эдаких «мужских зонах», местах скопления себе подобных. Там они ждут, пока девственные королевы совершат брачный полет. Молодая королева пролетает через зону скопления трутней, и тут уж каждый трутень сам за себя. Тараща свои смешные глазищи и напрягая мощные мышцы крыльев, самые сильные и быстрые трутни гонятся за королевой со скоростью примерно 35 километров в час и пытаются вцепиться ей в спину. Затем — и это, должно быть, один из самых драматичных брачных ритуалов в животном мире — самец осеменяет самку, причем его гениталии взрываются со звучным хлопком, который слышно за несколько метров. После этого трутень теряет сознание от возбуждения, переворачивается и героически падает навзничь, в то время как его гениталии остаются в репродуктивных органах матки. Это способ природы убедиться в том, что еще одного трутня не выбросило за борт, — говорит Уэйкман. — Десяток-два других трутней повторяют этот эпический акт во время первого вылета матки, и вся эта сперма остается жизнеспособной до конца ее трех-четырехлетней жизни.

За весь период своего существования пчелиная матка может отложить более миллиона яиц, и от 90 до 99 % из них будут пчелами-работницами, которые отвечают за строительство, содержание и размножение гнезда и колонии. Хотя у каждой пчелы в колонии есть своя роль, все рабочие пчелы сменяют множество специальностей за свою короткую жизнь, которая длится от 30 до 60 дней. С момента рождения пчела начинает работать уборщицей и чистит соты, в которых вылупилась. Затем она может превратиться в кормилицу, которая кормит расплод; в терморегулятор, который машет крыльями синхронно с другими пчелами, поднимая водяной конденсат и коллективно управляя его движением внутри улья для коррекции микроклимата; в архитектора, который вырабатывает воск для строительства сот; в генерального подрядчика, который заделывает трещины прополисом; в телохранителя, который блокирует вход в улей от врагов; в гробовщика, который поддерживает гигиену в улье, убирая мертвых пчел^{210}.

В своей новаторской книге «Демократия медоносных пчел» (Honeybee Democracy) биолог и эксперт по поведению медоносных пчел доктор Томас Сили объясняет, что количество дней, которые каждый работник проводит за выполнением своей задачи, зависит от потребностей улья. Медоносные пчелы — невероятно чувствительные существа, поэтому, когда повышается приоритет некоторых задач колонии, у медоносной пчелы меняется гормональный фон, отчего пчела получает новую специальность. Как пишет Сили, колония медоносных пчел — это не просто тысячи отдельных насекомых, а «монолитный живой организм, который функционирует как единое целое»^{211}. Другими словами, подобно муравьям-листорезам, термитам и людям, медоносные пчелы представляют собой исключительный вид — сложный суперорганизм.

«Подобно человеческому телу, состоящему из множества клеток, но функционирующему как единое целое, суперорганизм колонии медоносных пчел функционирует как единое целое, хотя и состоит из множества пчел», — пишет Сили^{212}. Поэтому распространенное мнение о том, что колонией управляет ее величество королева, неверно. Королева не управляет колонией, наоборот — коллективная целостность колонии управляет ею. И, подобно людям, медоносные пчелы также собираются для общего «мозгового штурма» как равноправные носители коллективного разума, принимая таким образом фундаментальные решения, которые могут определить будущее и судьбу колонии. Нигде это не проявляется так ярко, как на последних и самых опасных должностях в жизни рабочей пчелы: пчела-разведчик, а после — пчела-фуражир.

По сути, пчела-фуражир и пчела-разведчик покидаю улей, чтобы отправиться на поиски чего-либо — в первую очередь пыльцы и нектара^{213}. На протяжении большей части истории считалось, что пчелы-фуражиры передают информацию о местонахождении источника пищи в улей с помощью приносимого на себе запаха, а другие пчелы-фуражиры затем отправляются на поиски этого запаха. Однако в 1944 году австрийский этолог Карл фон Фриш сделал поразительное открытие, которое принесло ему Нобелевскую премию. Он заметил, что пчелы-разведчики способны сообщать своим собратьям о направлении, расстоянии и качестве цветков, богатых нектаром, гениальным способом: танцуя. Их маленькие движения известны как «виляющий танец»[22], и это, по сути, краткое повторение недавнего полета пчелы. В процессе танца пчела виляет брюшком, пролетая по прямой линии. Угол этой линии указывает на местонахождение источника пищи относительно положения солнца. Время, в течение которого пчела движется по прямой линии, представляет собой расстояние до источника, причем каждая секунда равна примерно километру полета. Пролетев определенное расстояние, пчела поворачивает налево или направо, возвращается к началу линии по кругу и снова вытанцовывает эту «восьмерку» в течение нескольких минут, пока достаточное количество пчел не узнает местоположение цветника, чтобы полностью опылить его и принести в улей как можно больше нектара^{214}.

В конце весны, когда матка откладывает до двух тысяч яиц в день, ульи медоносных пчел переполняются настолько, что от 40 до 60 % пчел покидают улей и отправляются на поиски нового дома. Такая массовая миграция называется роением, и именно так медоносные пчелы размножаются, образуя новые колонии^{215}. Выбор правильного места для нового улья — это вопрос жизни и смерти. В своей книге Сили отмечает, что, если колония выберет слишком маленькое гнездо, в котором будет недостаточно меда, чтобы улей смог пережить зиму, или если оно будет плохо изолировано от хищников или стихий, пчелы все до единой погибнут. Как и во многих других человеческих обществах, когда пчелы сталкиваются с жизненно важными решениями, определяющими их коллективную судьбу, они принимают эти решения не индивидуально, а только путем достижения всеобщего консенсуса^{216}.

Когда встает вопрос нового жилья, на поиски подходящего нового дома отправляется целый комитет пчел-разведчиков; он сообщает улью о местонахождении потенциального жилья с помощью виляющего танца. После того как остальные пчелы посетят и осмотрят все предложенные варианты, они проголосуют за тот, который им понравился больше остальных, исполняя виляющий танец с указанием направления того, который, по их мнению, является лучшим. После того как в течение нескольких дней они придут к единогласному мнению, тысячи пчел одновременно вылетят из старого улья в выбранном направлении и соберутся у нового дома, скопом повиснув возле него наподобие живой бороды. Этот скоординированный акт символизирует не только суперорганизм, функционирующий как органическое целое, но и высокоорганизованный демократический процесс. Ученые обнаружили, что совместная работа отдельных пчел в улье похожа на работу отдельных нейронов в человеческом мозге, а коллективное принятие решений в колонии имеет все отличительные черты наших самых гармоничных обществ. Поэтому неудивительно, что люди используют термин «роевой интеллект» для обозначения как коллективного, скоординированного поведения отдельных людей в группе, так и общего консенсуса^{217}.

— Поведение пчел само по себе объясняет, почему пчеловоды относятся к ним совершенно по-особому. Насекомые вроде бы совершенно не похожи на нас, но между их действиями и тем, как работает наш собственный разум, существует особая эмоциональная и необъяснимая связь, — говорит доктор Рэндольф Менцель, зоолог, нейробиолог и один из ведущих мировых экспертов по нервной системе медоносных пчел. — Как и мы, пчела живет благодаря своему интеллекту. Но в отличие от нас, по возвращении в колонию она использует свой интеллект почти целиком на благо группы. Это довольно замечательный пример того, как могли бы быть организованы человеческие общества.

Эти особые отношения между пчеловодами и их пчелами привели к появлению всевозможных суеверий, основанных на поведении насекомых. Как рассказала Уэйкман, в Британии считается, что если пчелы залетают в дом, то надо ждать в ближайшее время визита незнакомца. Если они отдыхают на вашей крыше, то вас ждет удача. Пчела, севшая на руку, сулит скорое богатство, а если опускается вам на голову, то это знак грядущего успеха. Хотите узнать, изменяет ли вам муж? Проведите его мимо пчелиного улья. Если его ужалят, это означает, что он был неверен. Также считается, что покупать или продавать ульи — плохая примета, потому что, продавая улей, вы продаете свою удачу вместе с ним. А поскольку ни одна пчела не любит семейных сцен, всегда старайтесь разговаривать со своими пчелами вежливо и спокойно^{218}.

Когда я приехал в Британию, стоял конец апреля, начало сезона роения пчел. Уэйкман объяснила, что существует отдельный набор суеверий, основанных на том, когда пчелы перебираются в новое гнездо. «Рой в мае стоит тюка сена, рой в июне — серебряной ложки, а рой в июле не стоит и мухи», — сказала она. Уэйкман также призналась, что на самом деле пчеловоды не хотят, чтобы их ульи роились, поскольку это означает потерю примерно половины своих пчел. Поэтому мы приехали на солнечную ферму по двум важным причинам. Первая — чтобы спровоцировать «искусственное роение» и разделить колонию на две части, бережно удалив матку из одного улья, и поместив ее в другой, более просторный, чтобы позволить старому улью вырастить новую королеву.

— Разделив колонию на две части, вы предотвращаете их роение и увеличиваете поголовье, а не теряете пчел, — пояснила она, закрывая крышку второго улья, когда дело было сделано. Затем, когда Уэйкман достала розово-белую ленту и перевязала ею переднюю стенку своего любимого улья, я понял еще одну причину, по которой она пришла навестить пчел. Ей нужно было поделиться новостями.

— Привет, девочки, — тихо сказала Уэйкман, опустившись на колено рядом с ульем. — Я пришла сказать вам, что у наших соседей пять дней назад родилась девочка Кэсси, и они совершенно счастливы. Они не очень близкие наши друзья, иначе я бы принесла вам торт. Но я надеюсь, что эта хорошая новость поможет вам расширить свою собственную колонию, чтобы у вас тоже было много малышей и выводка. Спасибо, что выслушали меня.

Когда Уэйкман рассказывала свою новость, десятки пчел вылетели из улья и приземлились на спину ее розового пчеловодного костюма. Когда через несколько минут она закончила монолог, пчелы слетели с нее и вернулись в улей. Еще более странно было то, что случилось на следующее утро, когда я вернулся в дом Элисон и Стива. Мы с Элисон шли через ее сад, и она вдруг сказала:

— Знаете, когда мы со Стивом вчера вернулись с фермы, произошло нечто весьма странное. — Она посмотрела через забор в сторону соседского дома. — За два года, что эти люди здесь живут, мы общались буквально пару раз. Они довольно застенчивы. Но когда мы со Стивом приехали домой, они неожиданно постучали в нашу дверь и сообщили, что украсили детскую Кэсси в пчелиной тематике.

Я не нашелся, что ответить. Как и в том случае, когда я наблюдал, как Уэйк-ман рассказывала пчелам о рождении Кэсси, каждому из этих событий, конечно же, можно было найти логическое объяснение. Может быть, пчелы прилетели к Уэйкман, потому что начался сезон роения. Может быть, родители Кэсси решили украсить ее комнату пчелами, потому что знали, что их соседи — пчеловоды. Оказалось, что у тех немногих встреченных мною пасечников, которые до сих пор выполняют этот обряд, есть истории о пчелах, которые как будто не поддаются логическому объяснению.

Пока я был в городе, Элисон и Стив хотели познакомить меня со своим другом и коллегой-пчеловодом Дарреном Уильямсом. Высокий, стройный валлиец с каштановыми волосами до плеч, Уильямс живет со своей семьей вдали от всех, в изысканных руинах заброшенного монастыря XII века под названием Аббатство Билдвас. Там царит средневековая британская идиллия: семья спит в помещении, которое когда-то было личной часовней настоятеля, окна оттуда выходят на увитую плющом аркаду, окружающую внутренний двор и разрушающуюся башню, и все они ухаживают за цитрусовой рощей на лугу у реки Северн. Пять лет назад, едва переехав в эти края, Уильямс как-то посмотрел на цветущие яблони и сливы, а также на разросшиеся заросли полевых цветов и подумал: «Надо бы завести пчел. Монахи держали пчел. В аббатствах были пчелы».

— Мне захотелось продолжить эту средневековую традицию здесь, и я пошел на курсы пчеловодства к Элисон, — говорит Уильямс. Благодаря ей он узнал об обычае общаться с пчелами и вскоре применил его на практике. Когда в прошлом году Уильямс привез домой хантвея, новозеландскую овчарку, он привел ее на пасеку, чтобы познакомить нового члена семьи с пчелами.

Перед осмотром ульев Уильямс приветствует пчел мягким, успокаивающим голосом: «Как будто вы видите свою бабушку и разговариваете с ней». И пока мы сидели на скамейке во дворе Уильямса, он вспомнил кое-что необычное:

— В прошлом сезоне, когда я осматривал улей, пчелы жалили меня еще до того, как я начинал с ними разговаривать. А в этом году при первом осмотре улья я сразу же заговорил с ними, и меня ни разу не ужалили.

Как и в случае с Кэсси, возможно, это просто очередное совпадение, но может быть и нет. Кроме Уэйкман, единственным другим пчеловодом, которого мне удалось найти более чем за год поисков и который все еще придерживается этой традиции, была Жаклин Фергюсон, и в последний день моего пребывания в Шропшире я позвонил ей.

Фергюсон живет на овцеводческой ферме площадью шесть акров в Восточном Айршире, на западе Шотландии. О том, как разговаривать с пчелами, она впервые узнала от своего деда, который жил в Шотландском нагорье и держал пчел для опыления своей вересковой фермы. Фергюсон вспоминала, что в детстве однажды увидела, как один из фермеров ее деда мрачно натягивал черный креп на несколько ульев, и она, не по годам сообразительная, спросила его, что он делает. Вытирая слезы, он сказал, что у него только что умерла жена. Эта сцена не покидала Фергюсон на протяжении всего детства, и когда восемнадцать лет назад она начала заниматься разведением пчел, то решила и сама соблюдать этот обряд. Двенадцать лет назад она с радостью принесла к пчелам свою новорожденную дочь, чтобы они могли с ней познакомиться. За прошедшие годы она приходила сообщить пчелам, что ее матери поставили диагноз «деменция», что ее племянник обручился и что малышка, с которой когда-то познакомилась колония, стала достаточно взрослой, чтобы пойти в школу. «Все эти мелочи — часть истории нашей семьи», — говорит она.

Фергюсон также пришлось объявить пчелам траур, когда умер от инфаркта ее друг-пасечник Джим. Фергюсон накрыла улей Джима его одеждой в вечер его смерти и объяснила пчелам, что Джим больше не придет к ним и что теперь за ними будет присматривать она.

— Вы не поверите, но в то лето мы собрали почти 55 кило меда. Хотя за четыре года работы с этими пчелами Джим вообще ни разу мед не собрал, — говорит она. — Я разумная женщина и прекрасно понимаю, что виновата была погода и другие факторы. Но меня все равно не покидает мысль: не было ли это прекрасным жестом почтения в его адрес со стороны пчел.

На прощание Фергюсон поделилась последним желанием, которое Уэйкман также высказал несколькими днями ранее:

— Надеюсь, когда меня не станет, кто-нибудь скажет моим пчелам, что я тоже ушла из жизни. Это умирающее искусство, но оно еще не умерло совсем.

В мире, который все больше полагается на науку, а не на духовность, и на разум, а не на чувства, суеверия все еще имеют силу очаровывать нас и управлять нами. Миллиарды людей обращаются к молитве, не интересуясь доказательствами существования высших сил. Другие отказываются наступать на трещины, хотя нет никаких научных доказательств того, что хождение по трещинам в асфальте может навредить здоровью вашей матери. А в нескольких уголках Британии горстка пчеловодов продолжает рассказывать своим насекомым о личных самых глубоких печалях и самых больших радостях, хотя, как недвусмысленно сказал мне Мензел, «пчелы не слышат. Они не могут слышать. Они чрезвычайно чувствительны к вибрациям и изменению скорости звука, но они не могут слышать наш голос».

Суеверия выходят за рамки науки и логики. Они напоминают нам о том, что, несмотря на всю нашу мнимую способность всем управлять и все контролировать, мы, люди, остаемся уязвимыми и неуверенными в себе существами, готовыми довериться чему-то, кроме самих себя. Но хотя мы даем имена домашнему скоту, разговариваем со своими питомцами и даже поем песни растениям, я не знаю других отношений, в которых мы делимся самыми сокровенными подробностями своей жизни с другим видом, руководствуясь доверием и преданностью.

В некотором смысле, самая близкая аналогия общения с пчелами — это разговор с Богом. Мы — это то, во что мы верим; это отличает нас от всех других видов. И с самого начала своего существования мы, люди, распознали в пчелах нечто особенное, что заставляет нас верить, будто наши жизни взаимосвязаны. Сегодня, когда глобальный пчелиный кризис достиг угрожающих показателей, а мы наконец осознали, насколько важны эти существа для нашего собственного выживания, кажется, что мы вернулись к врожденному родству с пчелами. Проще говоря, мы не можем без них жить. Пчелы — важнейшие опылители 240 тысяч видов цветущих растений и более половины из трех тысяч видов сельскохозяйственных культур^{219}. Они отвечают за каждый третий кусочек пищи, которую мы едим, и опыляют 70 из 100 крупнейших сельскохозяйственных культур, которые кормят 90 % людей в мире^{220}. Пчелы, как ни одно другое существо, также делают мир, в котором мы живем, потрясающе разнообразным и красивым. Благодаря их опылению процветают тропические леса и луга, а также миллионы видов животных, которые в них обитают. По сути, современная наука доказала то, что давно поняли древние общества: эти крошечные золотистые создания наделены необыкновенной силой, которая может определить нашу судьбу как народа — или, в моем случае, как человека.

Я никогда не знал мать своей матери, но, как однажды написал другой квакерский поэт, мой отец, «столько весен она стояла на резиновом коврике в грязи, мульчируя и подрезая, сажая и прививая растения, эта невинная женщина, исполненная любви по милости цветов, дара пчел»^{221}. Однажды днем она открыла дверь своего сельского домика, как постоянно делала это весной и летом, вышла и опустилась на колени, чтобы вдохнуть жизнь в грязь. Когда она потянулась ножницами к кусту живучки, на ее палец села пчела и ужалила прямо в крупный сосуд, когда бабушка отрезала побег. Мой дедушка нашел ее без сознания среди ею же созданной цветистой россыпи, и немедленно сделал укол адреналина согласно назначению врача. Он прекрасно знал, как знала и сама бабушка, что противоядия как такового не существует, и когда они добрались до ближайшей больницы, было уже слишком поздно.

Моя мама была на пятом месяце беременности первым ребенком, когда один-единственный укус отнял у нее единственного человека, который мог научить ее быть матерью. Это сломило ее. Она перестала есть, похудела, а потом каким-то образом нашла в себе силы родить и вырастить сына, а потом еще одного, не переставая горевать. В детстве мы никогда не говорили об этом. Но я помню, как однажды, когда мне было шесть лет, она забрала меня из школы, и когда мы проходили мимо сада, я спросил ее: «Мама, что бы ты сделала, если бы встретила ту пчелу, которая ужалила твою маму?» На ее лице промелькнула душевная боль, но она быстро заставила себя улыбнуться и ответила: «Знаешь, пчела не виновата. Она просто сделала то, что обычно делают пчелы», — с этими словами мама взяла меня за руку, и мы вместе наклонились понюхать растущие вдоль дороги цветы. Это был единственный раз, когда она позволила мне увидеть тень, которую она, должно быть, всегда носила в себе. Она унаследовала от матери смертельную аллергию на пчел, но и любовь к цветам тоже. Она занималась садоводством каждую весну, наполняла наш дом букетами и целых двенадцать лет делала мне по утрам сэндвичи с медом.

Как раз когда я начал писать эту историю, мы с женой с радостным предвкушением ожидали появления нашего первенца. Во время планового скрининга в третьем триместре беременности врач заметил тревожные отклонения в сердцебиении нашего сына, причем ситуация очень быстро стала жизнеугрожающей. Не успел я осознать, что происходит, как уже сжимал руку жены, бившейся без сознания в конвульсиях на операционном столе. Я отвел взгляд, пока ее оперировали, и, когда наш сын сделал свой первый вдох и закричал, я молился, чтобы он, как и моя мама, не потерял свою мать именно в тот момент, когда она была ему больше всего нужна.

Шесть недель спустя, теплым весенним днем, мы с женой наконец-то смогли пригласить моих родителей в наш небольшой домик с садом, чтобы они познакомились с внуком. Мы сидели на улице в окружении клумб с цветами, которые когда-то давно научила меня сажать моя мама, стоял как раз сезон опыления, и среди лепестков слышалось нежное жужжание. Когда моя мама держала нашего сына на коленях, аккуратно контролируя, чтобы он не упирался в шприц с эпинефрином, который она всегда носит в кармане брюк, я сказал ей, что просто не могу вообразить, каким был для нее тот день много лет назад, а также все последующие дни. И тогда она впервые обо всем рассказала.

Говорят, что горе — это любовь, которую некуда деть. Одни люди выливают свои страдания в хобби, другие делятся ими с пчелами. В самый черный момент моя мама вложила эту любовь во все и во всех вокруг себя, проявив свои самые светлые стороны, находя красоту в простоте и сказав миру «да», не зацикливаясь на том, что он отнял у нее. Она вернулась к работе, продолжила смеяться и вернулась в свой сад, ни разу не отмахнувшись от пчелы. Как и ее мать, она до сих пор легко заговаривает с незнакомцами и считает, что сочувствие и любопытство можно натренировать. Она смирилась с неопределенностью жизни, но при этом позволяет ее чудесам преображать себя. Поэтому и меня она отправила в мир с такими типичными для нее оптимизмом и открытостью. Она дала мне смелость слушать и напомнила, что в каждом человеке есть свет и история, которую он может рассказать. Во многом эта книга — ее заслуга. Я никогда не узнаю, какой была бы моя мама, если бы не та пчела, и, следовательно, каким мог бы быть я сам. Но мне хочется думать, что, если бы моя мать однажды встретила пчелу, которая ужалила ее маму, она бы наклонилась к ней, тихо заговорила и попросила передать небольшую весточку.

Рабочие рассказали мне, что графа Монте-Кристо бросили в темницу буквально за неделю до моего прибытия на Кубу. Ложно обвиненный в государственной измене и заключенный в тюрьму на французском острове без суда и следствия, молодой человек гнил в камере, лишенный всякого человеческого общения. День за днем, страницу за страницей граф умолял о свежем воздухе, горячо молился и в ярости бросался на стены каменного мешка, но единственные люди, которые могли слышать его крики, находились в совершенно другом мире, на гаванской сигарной фабрике «La Corona». Здесь, на третьем этаже громадного здания в советском стиле, за длинными рядами стоящих на возвышении столов, похожих на школьные парты XIX века, сидели 335 крутильщиков сигар. В воздухе стоял густой аромат ферментированного табака, а через несколько щелей в окнах в здание просачивался влажный гаванский воздух, гарантирующий, что ценные листья не пересохнут. Пока рабочие вручную фасовали, резали и сворачивали нежные темные листья, на фабрике царила жуткая тишина. Мужчины и женщины вслушивались в каждое слово звучавшего с трибуны рассказа.

После четырех лет, проведенных в тюрьме на острове, граф смирился с тем, что ему, скорее всего, никогда не удастся вернуться на материк, снова увидеть отца и невесту, поэтому он решил уморить себя голодом и тем самым покончить с отчаянием. И вот, когда он уже был при смерти, послышался слабый царапающий звук, доносящийся из-за стены его камеры. Неожиданный шорох наполнил графа новой надеждой. Узнав об этом, несколько крутильщиков сигар внезапно остановили бешеную хореографию своих рук и подняли глаза от своих деревянных верстаков на ту, чей завораживающий голос звучал из передней части помещения.

— «Мысль, никогда не покидающая заключенных, — свобода! — мгновенно пронзила затуманенный мозг Дантеса»[23], — проговорила в микрофон сидящая за столом Одалис де ла Каридад Лара Рейес. Лара Рейес перевернула страницу в своей потрепанной книге и продолжила читать. — «Как знать, может быть, кто-нибудь из его друзей, кто-нибудь из тех дорогих его сердцу, о которых он думал до изнеможения, сейчас печется о нем и пытается уменьшить разделяющее их расстояние?» — Лара Рейес взглянула на часы, положила закладку в классическую книгу Александра Дюма и захлопнула ее. — Мы продолжим завтра, — сказала она, улыбаясь. Как по команде, сотни торседорес (крутильщиков) начали дико стучать изогнутыми лезвиями сигарных ножей чавета о деревянные столы под бурные аплодисменты, которые разнеслись по цеху.

Шесть дней в неделю на протяжении последних 30 лет Лара Рейес садится в автобус в шесть утра, чтобы приехать в Ла-Корону до рассвета. Затем она в своем кабинете просматривает полдюжины газет, после чего поднимается по трем скрипучим деревянным лестницам, ведущим на платформу скруточного цеха, и занимает место под огромной фотографией Фиделя Кастро в военной форме, чтобы начать свою работу в качестве лектора. Будучи официальным «чтецом» на крупнейшей сигарной фабрике Кубы, каждое утро она транслирует через громкоговоритель новости дня крутильщикам в цеху, а также еще 300 сортировщикам и чистильщикам табачных листьев, работающим на нижних этажах. После обеда она читает новые и классические романы, выбранные самими рабочими, и в это время на этаже воцаряется тишина, как в библиотеке. Если рабочим нравится услышанное, то в конце ее смены помещение буквально взрывается какофоническим стуком чавет. Но если выступление им не нравится, они в знак протеста просто бросают свои острые ножи на пол.

Кубинские сигары славятся как лучшие в мире, но одна из самых важных и наименее понятных составляющих их производства — роль чтеца на сигарной фабрике. Сегодня это уникальная и исключительно кубинская профессия, и такие лекторы, как Лара Рейес, уже более 150 лет читают новости дня, декламируют романы и стихи на сигарных фабриках острова. Поскольку в цехах нет никакого шумного оборудования, лектора могли слушать сотни торседорес, которые в ритм чтецу вручную скручивали абанос[24]. Идея была выдвинута политическими реформаторами как способ повысить уровень образования рабочих, расширить их мировоззрение и поднять классовое сознание, пока крутильщики сосредоточенно выполняли свою работу. Вдохновленные услышанными текстами, первые работники сигарной промышленности основали первые профсоюзы на Кубе, а многие из них впоследствии восстали против испанских правителей, сыграв ключевую роль в Войне за независимость Кубы. Почитаемые крутильщиками, проклинаемые владельцами фабрик и насильственно запрещенные испанским колониальным правительством, хранители этой в целом причудливой традиции стали громоотводом в идеологической борьбе за зарождающуюся идентичность Кубы в период с 1860-х по 1930-е годы. Даже «апостол кубинской независимости» Хосе Марти произносил некоторые из своих самых ярких речей с трибуны сигарного лектора перед толпами работников табачной фабрики^{222}.

Сегодня сигарного лектора называют «единственной должностью на Кубе, на которую назначают демократическим путем»^{223}, поскольку крутильщики сами голосуют за лектора, который будет им читать, а также за то, что именно будет прочитано. Хороший лектор поможет работникам сосредоточиться, пока они старательно сворачивают пуро абано мирового класса; неубедительный лектор может снизить производительность; а лектор-мастер, читающий захватывающее произведение, может вдохновить на прилив творческого настроения. Ходят слухи, что многие из самых известных марок сигар на Кубе названы в честь любимых книг тех, кто их скручивал из года в год, — от «Sancho Panza» в честь Санчо Пансы из «Дона Кихота» до «Romeo y Julieta» и одной из самых популярных сигар в мире — «Montecristo». Сигары и литература уже давно пребывают в дружеских отношениях. Поэт Ральф Уолдо Эмерсон, как говорят, выкуривал сигару после «обеда в середине дня»^{224}. Стадс Теркел, который прославил традицию лектора в книге 1970 года «Тяжелые времена: Устная история Великой депрессии» (Hard Times: An Oral History of the Great Depression), выкуривал по две сигары в день и дожил до 96 лет^{225}. А Марк Твен, который начал курить сигары в восьмилетнем возрасте и употреблял от 22 до 40 штук в день, однажды уже во взрослом возрасте заявил: «Если в раю нельзя курить, я туда не попаду»^{226}.

Признаться, я никогда не задумывался о сигарах. За всю свою жизнь я выкурил, наверное, две, и в целом они ассоциировались у меня с неким закрытым богатством и статусом, которые меня просто не интересуют. Для меня сигары с тем же успехом можно заменить гольфом. Затем в декабре 2019 года, перебирая стеллажи на открытом блошином рынке в Старой Гаване, я наткнулся на открытку 1902 года, на которой изображен мужчина на гаванской сигарной фабрике, сидящий на высоком стуле и читающий вслух газету собравшимся рабочим, которые, сидя за столами, деловито скручивают табачные листья. И читатель, и крутильщики были одеты в чистые рубашки и шляпы, и вся сцена излучала такое спокойное достоинство и простоту, что она навсегда запечатлелась в моей памяти. Узнав, что эта традиция с тех пор исчезла в других странах, но все еще сохраняется в некоторых уголках острова, где она зародилась, я дал себе обещание вернуться и узнать как можно больше об этом любопытном занятии.

Спустя три года, после пандемии, я снова оказался на Кубе в один из самых нестабильных периодов новейшей истории страны; там за мной пристально следил правительственный агент, он старательно совал нос во все щели истории, которая, как я вскоре понял, была гораздо больше, чем просто история лекторов и крутильщиков сигар. Как сказала мне Зои Носедо Примо, бывший директор гаванского Музея табака, «на самом деле невозможно объяснить Кубу, не поняв сначала историю и культуру кубинского табака».

Когда в 1492 году Колумб впервые сошел на берег в гавани Баракоа на Кубе, он записал в своем дневнике: «Этот остров — самый красивый из тех, что видели человеческие глаза»^{227}. Через несколько дней он заметил, что у нескольких встреченных им коренных жителей племени таино в руках были «полусгоревшие мотки» из высушенных скрученных листьев, свернутых в трубочку, которую поджигали с одного конца, а ртом вдыхали с другого^{228}. Таино называли свои цилиндрические курильницы «табако»^{229} и преподнесли их Колумбу в качестве подарка. В ответ он быстренько поработил таино и заодно послал несколько высушенных листьев в Испанию, дав европейцам возможность впервые сделать пару глотков табачного дыма.

По словам Примо, первые криоллос (criollos, этнические испанцы, родившиеся на Кубе) начали выращивать табак в XVI веке, и вскоре эта культура распространилась по сельским районам острова, поскольку фермеры стремились избежать высоких налогов, введенных колониальным правительством в городах. В 1717 году испанская корона приказала продавать весь выращенный на Кубе табак испанским агентам по низким фиксированным ценам, отправлять его в Испанию и скручивать в сигары на испанских фабриках, чтобы только у Испании было исключительное право продавать его за границу^{230}. Когда фермеры-криолло подняли восстание, оно было жестоко подавлено, что посеяло семена напряженности между табачниками-криолло и испаноязычной элитой на многие годы вперед^{231}.

В начале 1800-х годов Испания обнаружила, что готовые сигары лучше переносят трансатлантические путешествия, чем сушеные табачные листья, и указ 1817 года наконец-то позволил кубинцам самим изготавливать и экспортировать сигары^{232}. К середине 1800-х годов благодаря представителям среднего и рабочего класса, постепенно формирующегося в Европе и Северной Америке, гаванские сигары ручной скрутки стали ассоциироваться с богатством и роскошью. Это привело не только к росту спроса на кубинские сигары, но и к увеличению числа кубинских сигарных фабрик. Согласно потрясающей книге историка Арасели Тинахеро «Табачный лектор» (El Lector de Tabaquería), вышедшей в 2007 году, к 1865 году в одной только Гаване насчитывалось более 500 сигарных фабрик, на которых работало более полутора тысяч человек^{233}.

Как и сегодня, Куба в 1865 году представляла собой этническую кашу, в которой смешались и люди культуры криолло, и испанцы, и выходцы из Западной Африки, и другие представителей разных рас. Остров был также пороховой бочкой в плане политических и социальных идей: колониальных чиновников осаждали требованиями кубинцев отменить рабство, дать равный статус криолло и испанцам с материка, а также улучшить права рабочего класса. Напряженность нарастала. Крестьяне-криолло сформировали недолговечную Реформистскую партию (Partido Reformista). В то время передовыми линиями идеологической и социальной борьбы за общественное мнение на Кубе были газеты, и реформисты запустили ежедневную газету El Siglo («Век»), бросая вызов колониальной прессе и желая защитить права рабочего класса. Однако, как отмечает Тинахеро, в 1865 году 70 % белого и 95 % небелого населения Кубы были неграмотны^{234}. Реформисты могли сколько угодно писать о революции, но для того чтобы сплотить массы, им нужен был голос, который усилил бы их призыв.

И тут у некоего Сатурнино Мартинеса появилась идея. Мартинес, поэт-самоучка, работник сигарной фабрики, услышал, что в одной из гаванских тюрем недавно начали читать вслух для заключенных. Мартинес захотел перенять эту идею, но вместо религиозных текстов, как в тюрьме, мастера по скручиванию сигар сами выбирали бы произведения, которые расширяли бы их мировоззрение и побуждали к самостоятельному обучению. Мартинес даже выпустил первую рабочую газету на Кубе в октябре 1865 года, чтобы поддержать чтение. Он назвал ее La Aurora («Рассвет») — в знак коллективного интеллектуального «пробуждения», вдохновителем которого он себя видел^{235}. Двадцать первого декабря 1865 года в переполненном зале на гаванской фабрике «Эль Фигаро» состоялись первые чтения, на которые собралось 300 торседорес. Крутильщикам так понравилось это занятие, что всего через несколько месяцев читать вслух стали на всех крупных фабриках столицы, а вскоре — и во всех уголках острова^{236}. Седьмого января 1866 года газета La Aurora опубликовала статью, в которой отмечала успех этих первых чтений, написав следующее: «Сегодня даже в самом сердце производственных цехов… воображение трудящихся активно обращается к вопросам о научных и философских истинах, призванных держать рабочих в курсе эпохи, к которой они принадлежат. Они беседуют и обсуждают, читают произведения хороших современных авторов и советуются друг с другом по любому вопросу, выходящему за рамки их интеллектуальных возможностей; короче говоря, они делают все, чтобы учиться и продолжать идти по пути цивилизации»^{237}.

Первые лекторы на Кубе были не профессиональными чтецами, а просто грамотными рабочими, выбранными из числа самих крутильщиков, и читали они по очереди. Лекторы, одетые в строгие белоснежные рубашки, выходили на специальное возвышение и принимались за чтение: они просвещали и развлекали крутильщиков, пересказывая новости дня и исполняя захватывающие произведения классической литературы, занимая мысли рабочих, пока те молча выполняли свою работу.

— Это всегда была особая работа, как учитель и журналист в одном лице. Поэтому важно было выбрать человека с приятным голосом и четкой дикцией, — объясняет Примо.

Поскольку каждый крутильщик отвечал за производство определенного количества сигар в день, другие работники отдавали лектору часть своей дневной зарплаты, чтобы компенсировать заработок, который он упускал за чтением. Рабочие даже избирали президента, секретаря и казначея для контроля всего процесса. Помимо реформаторских призывов, печатавшихся в El Siglo и La Aurora, в ходу были также региональные газеты со всей Кубы. Архивы этих страниц служат лучшим свидетельством того, что читали своим слушателям первые кубинские лекторы — от биографий Бенджамина Франклина, Авраама Линкольна и Бернарда Палисси до романов Виктора Гюго и Мигеля де Сервантеса и пьес Фридриха Шиллера^{238}.

— Сигарные фабрики стали похожи на классы, где рабочие, сидящие бок о бок друг с другом, обменивались идеями и общались, — говорит Луис Перес, профессор истории из Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл и автор двенадцати книг по истории Кубы. — Я не могу представить себе более быстрого способа распространения информации и идей в эпоху до появления радио. На каждой фабрике работали сотни людей, и в конце дня они шли домой и рассказывали другим обо всем, что узнали, именно поэтому лекторы и прочитанный ими материал имели такое большое влияние.

Популярность чтеца оказывала немедленный и весьма впечатляющий эффект, который распространялся далеко за пределы сигарных фабрик. Историк Хосе Риверо Муньис в своем исследовании «Лекторы на табачных производствах», опубликованном в 1942 году, пишет: «Мастеру по производству сигар удалось благодаря чтению выделиться из остального кубинского пролетариата и стать наставником и проводником, когда на Кубе начался процесс социального освобождения»^{239}. В июне 1866 года, через шесть месяцев после первых публичных чтений, рабочие-табачники создали первую гильдию на Кубе, «Ассоциацию табачников Гаваны» (La Asociación de Tabaqueros de La Habana), и избрали Мартинеса (к тому времени уже работавшего лектором на гаванской фабрике «Partagás») ее президентом. Как отметил Муньис, «табачные рабочие приобрели истинное классовое сознание быстрее, чем любой другой сектор кубинского пролетариата», и эта первая табачная гильдия вскоре вдохновила людей на создание других ремесленных гильдий и рабочих профсоюзов^{240}.

Этого эффекта, вероятно, никогда бы не было, если бы не чтецы с сигарных фабрик и специально предназначенная для чтения рабочим газета La Aurora. В первые месяцы своего существования газета успешно боролась за продление времени работы библиотек с 15:00 до 21:00, чтобы кубинцы из рабочего класса могли посещать эти учреждения. Кроме того, руководство газеты открыло десятки ремесленных школ, в которых все рабочие, а не только те, кто скручивает сигары, могли получать бесплатное ежедневное образование. Муньис отмечает, что менее чем за год лектору и La Aurora «удалось пробудить классовое сознание [рабочего класса Кубы]»^{241}.

Весьма предсказуемо, что власти попытались укоротить язык чтеца почти сразу же, как только он открыл рот. Правительственные чиновники опасались, что просвещение масс представляет собой прямую угрозу колониальному режиму, а владельцы фабрик считали, что оно отвлечет крутильщиков от работы. Однако большинство наблюдателей того времени, включая госсекретаря США Уильяма Сьюарда, который в 1866 году посетил фабрику «Partagás» и отметил «абсолютную тишину среди рабочих, слушающих чтеца»^{242}, восхищались тем, насколько лектор помогает увеличить производство сигар, укрепляя дисциплину в цеху. Бывало, что некоторые крутильщики даже были готовы поработать подольше, если хотели узнать, куда повернет сюжетная интрига. Тем не менее дон Хайме Партагас, влиятельный испанский владелец фабрики «Partagás», требовал, чтобы «все произведения, которые будут прочитаны рабочим, сначала представлялись на мою цензуру»^{243}. Другой испанец с континента, Рамон Аллонес, владелец фабрики «El Designio», говорил своим рабочим, что «цеха предназначены для работы, а не для чтения»^{244}. Когда La Aurora защитила эту практику от колониальной критики, газету подвергли жесткой цензуре, а в конце концов и вовсе заставили замолчать.

В мае 1866 года колониальный губернатор Кубы дон Сиприано дель Мазо заявил, что «газеты и книги содержат некоторые софизмы и максимы, пагубные для слабого интеллекта людей, которым не хватает рассудительности и образования, необходимых для оценки авторов»^{245}. А в июне, спустя всего полгода после первых чтений, власти вообще запретили кубинцам собираться группами, читать книги и газеты и вести любые дискуссии о литературе, не имеющие прямого отношения к их работе. Этот запрет продлился до 1868 го-да, незадолго до того, как в Десятилетней войне (1868–1878) разгорелось пламя кубинского сепаратизма.

Последовавшее десятилетие было отмечено длительным периодом кубинских репрессий, промышленной разрухой и массовым бегством жителей с острова. В результате голос лектора вновь зазвучал на Кубе лишь в 1880-х годах. К 1869 году около 100 тысяч кубинцев были вынуждены отправиться в изгнание. Несколько тысяч из этих эмигрантов были крутильщиками сигар с очень конкретными политическими убеждениями, которые бежали всего за 140 километров в Ки-Уэст, штат Флорида, страстно поддерживая призыв к кубинской независимости и обеспечивая выживание кубинского лектора за границей, когда ему заткнули рот на родине^{246}.

В 1860–1870-х годах Ки-Уэст был не более чем пиратским логовом, но к 1880-м кубинцы превратили его в крупнейший город Флориды. Согласно исследовательской работе Джорджа Поццетты и Гари Мормино «Читатель и работник: Лекторы и культура производства сигар на Кубе» (The Reader and the Worker: Los Lectores and the Culture of Cigarmaking in Cuba and Florida), ссыльные крутильщики сигар начали работать на новых американских фабриках и приглашать талантливых чтецов, влияние которых в дальнейшем сформировало кубинскую идентичность^{247}. Среди них были Рамон Риверо-и-Риверо, который организовал революционные клубы, а также выступил учредителем и редактором четырнадцати газет, Фернандо Фигередо, который позже вернулся на остров и стал первым казначеем Кубы после обретения ею независимости, а также Карлос Балиньо, которому часто приписывают введение марксизма на острове^{248}.

Еще одним изгнанником был Висенте Мартинес Ибор, производитель сигар, который в 1868 году вступил в конфликт с испанскими властями за поддержку независимости Кубы. Поскольку ему светила смерть через повешение, он бежал из Гаваны в Ки-Уэст, нанял на свою новую фабрику столько ссыльных кубинских крутильщиков, сколько смог найти, а затем в 1885 году переехал на север, в Тампу, прихватив с собой десятки кубинских торседорес. Когда он впервые оказался в Тампе, там проживало менее двух тысяч человек, и не было ни фонарей, ни асфальтированных дорог. Поэтому он построил Ибор-Сити, промышленный район, который вскоре стал мировой сигарной столицей, производящей по 500 миллионов сигар ручной скрутки в год на более чем 200 фабриках, и на каждой из этих фабрик работал лектор^{249}.

Во Флориде, вдали от цензуры колониальных властей Кубы, роль чтеца превратилась в нечто вроде лидера и организатора общины. Многорасовое сообщество рабочего класса Ибор-Сити демонстрировало яростную приверженность идеям социальной справедливости и независимости Кубы, а сами чтецы сыграли ключевую роль в раздувании пламени революции. По утрам лекторы читали местные реформистские газеты, а также ежедневные новостные сводки, прибывавшие с Кубы и из Нью-Йорка, налету переводя с английского на испанский и вкладывая чувство в каждое печатное слово. Во второй половине дня они брались за Толстого, Маркса, Бакунина, Флобера и Достоевского, используя свои трибуны как сцену, на которой оживали герои книг. За пределами фабрик они помогали создавать социальные клубы, предлагавшие бесплатные вечерние школы, библиотеки и публичные лекции^{250}.

Одной из самых популярных газет, которые читали вслух лекторы в Ибор-Сити, стала Patria («Родина»), главным редактором которой был Хосе Марти из Нью-Йорка. Учитель и писатель кубинского происхождения, чьи пламенные речи против испанского режима сделали его изгнанником еще в подростковом возрасте, Марти стал величайшим революционным героем Кубы — возвышенной фигурой, которую Мормино называл «Джорджем Вашингтоном, Авраамом Линкольном и Томасом Джефферсоном в одном лице»^{251}.

В ноябре 1891 года группа известных лекторов пригласила Марти выступить перед работниками сигарной промышленности в Ибор-Сити. Крутильщики даже вскладчину оплатили его поездку. С того момента, как Марти ступил на землю Флориды, читатели, обрадованные этому визиту, сопровождали и представляли его на фабриках, где он выступал. Тинахеро пишет: «Марти знал, что если он хочет завоевать расположение сигарных рабочих Тампы, то сначала должен подружиться с лекторами, потому что именно они были стержнем сигарных фабрик»^{252}. Марти произнес две из своих самых известных речей перед переполненным цехом крутильщиков сигар с читательской трибуны на фабрике «El Liceo Cubano» в Иборе. Эти речи заложили основу для создания Кубинской революционной партии (КРП) Марти, которая в конечном итоге возглавила восстание против Испании. Лекторы переписывали патриотические высказывания Марти и рассылали их в газеты, а чтецы на фабриках в Ки-Уэсте и на Кубе (где возобновились регулярные чтения) декламировали их с пылкой страстью, и именно эта страсть объединила рабочих, дав толчок успешной борьбе Кубы за независимость. Через лекторов Марти мог обратиться ко всем кубинцам — и изгнанникам, и тем, кто остался вести борьбу на родине. «В значительной степени эти лекторы изменили ход истории», — пишет Тинахеро^{253}.

— Не одно поколение ученых привычно считало, что до 1890 года движение за независимость на Кубе [характеризовалось] регулярным спонтанным появлением военных лидеров, которые восставали в какой-то части острова, провозглашали независимость и терпели поражение, — говорит Перес. — Марти же создал политическую партию, собрал ресурсы и сформировал структурированное руководство для организации войны. Это было чертовски дерзко для латиноамериканских движений XIX века за независимость — фактически он на целое столетие опередил свое время. Марти не случайно смог донести радикальное видение суверенной нации до работников сигарной промышленности — он понимал мышление этих людей.

С 1891 по 1894 год Марти посетил Тампу и Ки-Уэст более 20 раз, каждый раз в сопровождении лекторов и общественных лидеров, которые сформировали его революционное окружение^{254}. В 1893 году в Тампе он произнес речь, которая, по мнению многих историков, привела непосредственно к войне с Испанией. Более 10 тысяч кубинских изгнанников и работников сигарной промышленности собрались у сигарной фабрики В. М. Ибора, чтобы услышать призыв Марти «Cuba Libre!» («Свободная Куба!») и в ответ на этот призыв поднять ножи с возгласом «Free Cuba!» («Свободу Кубе!») Вскоре работники сигарных фабрик начали раз в неделю жертвовать один дневной заработок, чтобы помочь партии Марти приобрести военное снаряжение для грядущего восстания, а сотни крутильщиков постепенно сформировали пехотные роты и начали готовиться к бою^{255}.

Кульминацией этого революционного пыла стала самая знаменитая сигара из когда-либо скрученных. В 1895 году Марти созвал в Нью-Йорке тайное совещание революционного кабинета КРП, на котором было принято решение начать внезапное восстание против Испании. После того как Марти подписал приказ о начале восстания на обычном листе белой бумаги, на партию была возложена опасная миссия — доставить это рукописное послание кубинским лидерам. Секретарь КРП положил записку в карман, сел на поезд до Ибор-Сити и встретил Фигередо на вокзале. Чтобы пронести записку мимо представителей кубинских колониальных властей, Фигередо предложил им спрятать приказ, завернув его в сигару. Однажды поздно вечером Фигередо привел группу революционеров на сигарную фабрику «O’Halloran Cigar Co», где он служил лектором, и они свернули пять тонких сигар-панетел. Они выглядели совершенно одинаково, за исключением одной с двумя едва заметными желтыми крапинками. Это и была та самая «Сигара Свободы»^{256}.

Двадцать первого февраля 1895 года на бурлящий напряжением остров Куба отплыл курьер с четырьмя сигарами в кармане и одной во рту. Прибыв в порт Гаваны, он спокойно отдал таможенникам четыре панетелы, оставил во рту «Сигару Свободы», и вошел прямиком в историю. Во многом благодаря кубинским лекторам, которые страстно передавали призывы Марти «Свободная Куба!» из Флориды рабочим по всему острову, 24 февраля боевой клич «Да здравствует свободная Куба!» окончательно наэлектризовал нацию, и кубинцы начали свою последнюю борьбу за независимость, которая в итоге все-таки наступила в 1902 году^{257}.

Сегодня большие крутильные цеха на кубинских сигарных фабриках, где читают лекторы, по-прежнему называются галерас (как тюремные корпуса) — в знак уважения к местам, где на острове впервые начали проводиться публичные чтения. Однако после того, как чтение вслух способствовало укреплению суверенитета Кубы и вдохновило на создание самых узнаваемых сигар в мире, эта гордая устная традиция исчезает. Появление сигарет, сигар машинной скрутки и период Великой депрессии в 1930-х годах заставили лекторов Флориды замолчать. В 1920–1930-е годы появление радиоприемников на кубинских фабриках привело к сокращению времени чтения вслух, в конце концов они и вовсе вытеснили многих чтецов. К 2009 году на Кубе осталось около 250 лекторов. Десять лет спустя их было всего 150. Теперь, по данным Habanos S.A., организации, контролирующей государственную сигарную промышленность Кубы, их осталось всего 50.

Тем удивительнее, что эта как будто устаревшая традиция не исчезла совсем. Но на острове, где отношения со временем вообще весьма сложны, ее выживание кажется вполне логичным. Как только вы покидаете гаванский аэропорт имени Хосе Марти и направляетесь в город, вам открывается параллельный мир, где каждый момент, который, казалось бы, на Кубе уже должен был отжить свое, все еще длится в настоящем. Конные экипажи делят дорогу с американскими «Крайслерами» 1950-х годов и советскими «Ладами» 1970-х. Разрушающиеся дворцы в стиле барокко соседствуют с неоновым освещением театров в стиле ар-деко и бруталистскими офисными зданиями. Приверженцы афро-карибской сантерии[25] во всем белом бродят мимо нарядно одетых испанских светских львиц, беседующих с криолло, работниками винных погребов в кепках «New York Yankees». Такой вот умопомрачительный коллаж роскоши и упадка, колониализма, капитализма и коммунизма, Европы, Африки и Америки.

В социалистической реальности современной Кубы время, как и все остальное, является общим достоянием. Пройдитесь по Гаване, и вы неизбежно увидите на улице людей, стоящих в длинных очередях в супермаркеты, банки, почтовые отделения — куда угодно. Густаво Гарсия Белло, крутильщик сигар на фабрике «Partagás», рассказал мне, что кубинцы настолько привыкли стоять в очередях, что самих очередей уже не существует. Вместо этого остров заполнен группами людей, которые просто стоят рядом, переписываются, болтают, смеются и занимаются своими делами в процессе ожидания своей очереди на все и вся:

— Вы приходите куда вам надо, спрашиваете «Ultimo?» («Кто последний?») и просто ждете, когда подойдет ваш черед.

Я прибыл на Кубу первого числа — в день, когда кубинские газеты печатают информацию о местах, где люди могут получить от правительства свой ежемесячный паек: пять яиц, литр растительного масла, полкило спагетти, полтора килограмма сахара, три кило белого риса, полкило черных бобов, два пакета кофе и булочки. Когда я пришел на фабрику «Partagás», лектор, работающая первый год, Фелисия Алехандра Торрес Родригес — мастер-часовщик, мечтавшая стать сигарным лектором еще в начальной школе, — только что закончила зачитывать список мест, куда рабочие могут явиться и постоять в очереди с официальной Libreta de Abastecimiento (продовольственной книжкой).

Позже я спросил Белло насчет очередей, мимо которых я проходил по дороге на фабрику: не длиннее ли они первого числа, чем обычно. «Нет, нет, — ответил он, улыбаясь. — Здесь все дни одинаково медленные». На этом фоне, где старое и новое сливаются воедино, а время будто застыло, профессия лектора тоже как бы застыла. Но если раньше в Гаване были сотни фабрик, на которых работал штатный чтец, то сегодня их всего три: «Partagás», «El Laguito» и «La Corona», где вышеупомянутая Лара Рейес читала «Графа Монте-Кристо».

Ларе Рейес 60 лет. Эта невысокая женщина с седеющими волосами, заразительным смехом и идеальной дикцией раньше работала новостным диджеем на радиостанциях. Затем в 1995 году ее двоюродный брат, инструктор по скручиванию сигар на фабрике «La Corona», сообщил ей, что у них открывается вакансия лектора, но предупредил, что ей придется участвовать в отборочном конкурсе.

— Моими конкурентами были двое мужчин, каждого из нас пригласили читать крутильщикам в течение 21 дня, — с улыбкой вспоминает Лара Рейес, сидя в своем небольшом кабинете на первом этаже фабрики под плакатом с изображением Че Гевары в рамке на стене. — Труднее всего мне было выучить бейсбольные термины, но крутильщики очень любезно подсказывали мне, как их произносить, когда наступала моя очередь читать им газету. В конце этих трех испытательных недель табакерос [производители сигар] провели тайное голосование, и я победила!

Теперь, когда в Partagás и El Laguito появились новые чтецы, Лара Рейес — последний опытный лектор, оставшийся в Гаване. Как она объяснила, крутильщики всегда оставляли за собой право решающего голоса в вопросе о том, кто им читает, а сама Лара Рейес очень серьезно относится к своей обязанности их наставника и воспитателя.

— Я знаю всех крутильщиков по именам, а их ведь 300 человек. Я помню дни рождения многих из них и личные подробности об их семьях. Некоторые приходят ко мне в офис и звонят по телефону, чтобы посоветоваться по разным вопросам, — говорит она. — Тридцать лет я им читаю, и все еще нервничаю перед этими тремя сотнями человек, но все это — из уважения и любви к ним.

Работа Лары Рейес начинается в 8:15 утра: она читает стихи, написанные ею для крутильщиков-именинников, потом — сообщения о рождении детей, потом объявляет минуты молчания для тех, кто недавно потерял близких. Затем она переходит к практическим советам, основанным на темах, по которым рабочие консультируются с ней в частном порядке, — от вопросов, как успокоить плачущего младенца, до рекомендаций, как беседовать с подростком о венерических заболеваниях. В 8:45 утра она переходит к рассказам об исторических личностях, которые часто связаны с романом, который она читает. Например, пока она медленно пробирается через «Графа Монте-Кристо», то зачитывает факты о Жанне д’Арк и Наполеоне. В 10:00 она переходит к национальным и международным новостям, читая помеченные ручкой статьи из Granma, Juventud Rebelde, Trabajadores и других кубинских газет. По словам Лары Рейес, за все годы работы в новостных программах ей особенно запомнились два момента: первый — радость от того, что она смогла рассказать табакерос о первом в истории страны приезде на Кубу Папы Иоанна Павла II в 1998 году. Второй — глубокая печаль, когда ей пришлось объявить о кончине титана-патриарха Кубы, Фиделя Кастро, в 2016 году.

— Это был один из самых печальных дней в моей карьере, — сказала она. — Мы плакали, нам было больно. Никакими словами не описать.

Затем в 14:00 Лара Рейес начинает читать роман. С 1880-х годов, когда на Кубе восстановили должность лектора, произошли два важных изменения, которые сохранились на всех фабриках и сегодня.

Первое — чтецом становятся не крутильщики по очереди, а сторонний профессионал, не работающий на фабрике. Второе — все книги выбирает «комитет по чтению», состоящий из рабочих и нескольких администраторов фабрики. Лара Рейес объяснила, что обычно она предлагает пять произведений, которые, по ее мнению, понравятся крутильщикам, либо из библиотеки в ее кабинете, либо по запросу самих работников. Она зачитывает краткие содержания, а затем все голосуют, вписывая название понравившегося варианта в бюллетень. Лектор проходит вдоль верстаков, собирая и подсчитывая бюллетени, и так определяет, что читать дальше.

Лара Рейес говорит, что за эти годы крутильщики голосовали за классические произведения — «Отверженные», «Ромео и Джульетта», «Три мушкетера», — а также за книги кубинских авторов, таких как Леонардо Падура. Она читала «Графа Монте-Кристо» бесчисленное количество раз, и, по ее словам, выцветшие чернила в книге, подаренной ей бабушкой еще несколько десятилетий назад, тому подтверждение. Она помнит, как несколько крутильщиков чуть не плакали, когда она читала дневник Анны Франк, а другие упорно пытались раскрыть дело, не успевала она дочитать детективные загадки Агаты Кристи. Она обожает книгу Габриэля Гарсии Маркеса «Полковнику никто не пишет» и называет роман «Сто лет одиночества» «идеальным». И хотя она не меняет голоса для каждого из персонажей романа, но варьирует интонацию, «чтобы попытаться уловить суть каждого героя».

По общему мнению, изначальная цель — вдохновить табачных мастеров на самостоятельное обучение — увенчалась успехом, и Тинахеро отмечает, что к началу XX века более 90 % гаванских сигарных рабочих умели читать и писать. По словам Лары Рейес, сегодня многие работники «La Corona» так и не получили формального образования; как и 150 лет назад, новости и романы, которые она читает крутильщикам на фабрике, оказывают влияние и на их семьи.

— До работы здесь я никогда не читал дома. Теперь я читаю книги своим детям, — говорит Иван Альварес, который катает «Montecristo», «Romeo y Julieta» и другие марки, не отрывая глаз от стола. — Наши руки заняты, и они делают дело, но наши уши свободны, и они слушают.

— Работа лектора особенно необходима нам, женщинам, — говорит другая крутильщица, Идалмис Ферро Медина, которая научилась скручивать сигары в «La Corona» еще 25 лет назад, будучи молодой матерью-одиночкой. — Я живу очень далеко, поэтому каждый день просыпаюсь в полпятого утра, возвращаюсь домой в полшестого вечера и начинаю готовить ужин. У меня нет времени читать новости. Я никогда не представляла, что буду работать в месте, где кто-то читает тебе и дает бесплатное образование. С самого начала это было для меня чем-то совершенно новым и удивительным.

Когда я разговаривал с Ларой Рейес в ее кабинете, через его двери потоком входили и выходили люди, обращаясь к ней за помощью по всем поводам сразу — от детского домашнего задания по истории до оплаты членских взносов в местный социальный клуб. Лектор мягко и любезно приветствовала каждого, подставляя щеку для поцелуя, расспрашивая о семьях и терпеливо выполняя просьбы. Когда последний крутильщик вышел, Лара Рейес сняла очки в красной оправе, облокотилась на стол и объяснила мне, что эти отношения взаимны.

— Чтец и крутильщики всегда были одной большой семьей. Недавно я заболела коронавирусом и одиннадцать дней лежала в больнице на кислороде. Мне стало очень плохо. Не могу вам передать, что я чувствовала, когда эти работники навещали меня. Они звонили, заботливо справлялись о самочувствии, помогали мне, как я помогаю им. Мы связаны друг с другом, идеально скручены, вот так, — сказала она, протягивая мне через стол мастерски свернутую сигару «Montecristo № 2» с торпедообразным кончиком. Даже некурящему человеку вроде меня трудно не восхититься красотой сигары ручной скрутки и тем, сколько труда требуется для ее производства. По словам сигарного журналиста и табачного мастера Николаса Сириса, который любезно сопровождал меня на Кубе, сигары проходят через 300 рук, прежде чем они наконец будут готовы к продаже и курению. Учитывая, что ни один табачный лист не подвергается химической обработке, что его сладкие или пряные ароматы имеют естественное происхождение, а коричневая окраска достигается органическим путем, готовая сигара — это не просто кульминация огромных человеческих усилий, но и естественный плод той земли, на которой она была выращена. Многие страны, такие как Доминиканская Республика, Никарагуа и Гондурас, производят качественные сигары. Но то, что делает гаванские сигары столь желанными, — это ингредиент, на который не может претендовать ни одна другая страна: особая ржаво-красная почва плодородной долины Пинар-дель-Рио на Кубе, где выращивается лучший в мире табак. Поэтому после нескольких дней на сигарных фабриках Гаваны я отправился в самую западную провинцию Кубы, чтобы узнать об удивительном пути табака от семечки до сигары, а также о многих чтецах-лекторах, которые помогают ему видоизменяться на этом пути.

Если ехать из Гаваны на запад по национальной автостраде Эсте-Оэсте, Куба предстает перед путешественником во всей своей пасторальной красе. Полотна медно-красных полей расстилаются перед коническими известняковыми валунами, торчащими в разные стороны под острыми углами. Мы уворачивались, чтобы не столкнуться с осликами, запряженными в тележки табачных фермеров в сомбреро, и едва не врезались в едущих вдоль обочины кампесино, которые везли неощипанных индеек, подвешенных вверх ногами. Мужчины и женщины прятались от злого полуденного солнца в любом доступном тенистом закутке — и под баньяновым деревом, и под придорожным рекламным щитом с надписью «Cuba Contro el Us Bloqueo» («Куба против блокады США»).

Если кубинская провинция Пинар-дель-Рио считается сердцем табаководства, то богатый минералами регион Вуэльта-Абахо вблизи городов Сан-Хуан-и-Мартинес и Сан-Луис — это святой Грааль. Сочетание песчаной, хорошо дренированной почвы, теплых дней и прохладных ночей, способствующих правильному «стрессу»[26] каждого табачного растения, позволило превратить эти плоские сельскохозяйственные угодья в сигарную Шампань. Среди десятков высококачественных вега (плантаций) и соломенных сушильных сараев, усеявших ландшафт, выделяется один: Finca El Pinar Robaina. Эта 40-акровая вега, за которой с 1845 года ухаживает она и та же семья, имеет репутацию величайшей табачной фермы в мире и является своеобразной данью уважения покойному производителю сигар Алехандро Робайна, настолько всеми любимого, что кубинское правительство даже выпустило марку в его честь^{258}. В то время как все остальные кубинские плантации производят табак для одного или нескольких государственных сигарных брендов страны, таких как «Cohiba», «Montecristo» и «Romeo y Julieta», Алехандро был единственным фермером, которому разрешили выращивать табак под собственным именем. В 2010 году Алехандро не стало, и семейный бизнес возглавили его племянник Франциско Хесус и внук Хироши (пятое и шестое поколения семьи, соответственно)^{259}. После того как Хироши показал мне оформленные в рамку благословения семье Робайна от двух римских пап и подписанную благодарственную записку от президента Обамы, который приобрел фирменные сигары «Vegas Robaina» во время своего исторического тура по острову в 2016 году, Франциско Хесус объяснил, что именно делает этот регион таким идеально подходящим для выращивания табака:

— Качество сигар зависит от четырех составляющих: это почва, погода, опыт и сорт семян. Два из этих элементов можно перенести в любую точку мира — семена и опыт. Однако уровень pH почвы и микроклимат делают уникальным именно этот регион, — говорит он, глядя с крыльца на свое поле с качающимися табачными побегами, рядом с нашими ногами кудахчут цыплята на свободном выгуле. — В этой местности почвы и микроклимат разделены на компактные и ограниченные зоны, поэтому по одну сторону дороги можно получить табак с одним вкусом, а по другую — с другим.

Точно так же, как из-за колебаний погоды и условий выращивания не бывает двух одинаковых по вкусу бутылок вина, не может быть и двух одинаковых сигар. Но если проводить параллели с виноделием, в котором пять основных этапов (сбор урожая, дробление и прессование, ферментация, осветление и выдержка), то каждое табачное растение проверяется в среднем 170 раз, прежде чем оно будет готово к первой ферментации. Все начинается с ручного отбора семян, которые высаживаются в питомниках. Через 35 дней ростки переселяют в подготовленную и влажную почву, химический состав которой тщательно анализируется для обеспечения оптимальных условий. Еще через 35 дней растения достигают зрелости и готовы к обработке. Фермеры начинают со сбора более тонких нижних листьев, которые содержат меньше никотина. Собирают их в шесть заходов, в среднем с интервалом в семь дней. Затем в обработку идут средние листья и наконец те, что ближе к верхушке растения, — самые толстые и содержащие больше всего никотина. Затем листья переносят в расположенный неподалеку деревянный сарай для вяления: их накалывают на длинные тонкие прутья, делая нечто похожее на шашлык из табачных листьев, и подвешивают под крышу примерно на семь недель для просушки. Когда листья становятся золотисто-коричневыми, они готовы к первой ферментации. В отличие от винограда в виноделии, при ферментации табачных листьев спирты не образуются. Вместо этого ферментация уменьшает содержание смол и никотина в листьях и делает их менее горькими, усиливая цветочные и ореховые нотки.

Примерно через шесть месяцев после посадки семян ферментированные табачные листья готовы к тому, чтобы покинуть ферму и отправиться в местную эскогиду (сортировочный цех). Здесь специально обученные работники в ярко освещенных комнатах тщательно анализируют листья, рассматривая их на угольно-черном фоне, отбраковывая все, на которых есть трещины или дефекты и сортируя их по 20 цветовым градиентам для подготовки к повторной ферментации. Интересно, что такую работу почти всегда выполняют женщины, поскольку считается, что они более внимательны к деталям и оттенкам, чем их коллеги-мужчины^{260}.

Сортировка табачных листьев в течение восьми часов в день — работа весьма монотонная, поэтому многие эскогиды нанимают лектора, чтобы стимулировать своих сотрудников. Так обстоит дело в крупнейшем сортировочном заводе в этом районе — в V13 Escogida в Пинар-дель-Рио. После двухчасового блуждания по грунтовым дорогам я наконец нашел Бернардо Кампоса Иглесиаса, бывшего чтеца фабрики, живущего в скромном шлакоблочном домике, к которому вела заросшая паутиной дорожка. В свои 87 лет Иглесиас — самый старый из ныне живущих лекторов на Кубе, а также единственный, кто работал и до, и после Кубинской революции (1953–1959). Крепко сжав в приветствии мою ладонь обеими руками, он бодрым шагом повел меня в свою гостиную, оформленную в разных оттенках охры.

— Я родился в 1935 году фактически на табачной фабрике и ни разу в жизни не болел, — говорит Иглесиас. На его смуглых, мускулистых руках проступают вены, и на вид ему не дашь больше 65 лет. — Я никогда не курил сигар, я не пью и каждый день занимаюсь спортом. Человеку нужно быть в хорошей моральной и физической форме. Если этого нет — вы проиграли. Я всегда говорил это своим ученикам и в школе, и на заводе.

Иглесиас получил степень бакалавра философии и проработал учителем 33 года. В детстве он любил читать, и стал лектором в местной эскогиде еще в 17 лет.

— В то время Куба была капиталистической, и до революции лектор по-прежнему собирал деньги с рабочих, как это всегда делалось с момента возникновения традиции. После революции за эту работу уже полагалась фиксированная официальная ставка. Да и читать мы стали совсем иначе. При капитализме владелец фабрики велел не отзываться плохо о капиталистическом обществе. При социализме нельзя говорить плохо о социалистическом обществе, — рассказывает Иглесиас. Тогдашним владельцем фабрики был Хосе Падрон, убежденный противник революции, который в итоге бежал с Кубы и пережил четыре бомбовых удара после того, как Кастро отобрал землю его семьи в 1961 году. В том же году новое правительство Кастро приказало Иглесиасу присоединиться к боевому батальону, сражавшемуся с оставшимися на острове контрреволюционерами в горах на западе Сьерра-де-лос-Органос.

— Я работал под началом командира, который был очень близок к Че Геваре. Командир знал, что я любитель чтения, поэтому меня выбрали читать батальону газету Revolución ежедневно в полдень. Это было в период операции в бухте Кочинос. Мы знали, что по нам ударят, но не знали, где, поэтому должны были мобилизоваться и быть готовыми. Когда все случилось, батальон узнал об этом как раз из газеты, которую я читал бойцам.

После двух лет работы в СССР в качестве переводчика с русского и долгой преподавательской карьеры преподавателя Иглесиас вернулся в Пинар-дель-Рио, чтобы служить лектором в V13 Escogida с 1998 по 2011 год.

— Лектор всегда играл очень важную роль: защищал рабочий класс, при этом обучая его. Я хочу лучшего для Кубы, но ситуация сложная, особенно экономическая. Проблема в вас. Из-за агрессивной блокады США мы оказались вот в таком положении, — сказал Иглесиас, глядя мне в глаза и медленно проводя пальцем по шее, словно перерезая себе горло. Хотя Иглесиас больше не работает лектором, все равно не перестает читать. Провожая меня, он прихватил четыре свежие кубинские газеты, которые уже прочел в тот день от корки до корки, и отдал их мне. Когда я медленно отъезжал от загородного дома Иглесиаса, сжимая в руках новости дня, за машиной поднялось облако пыли. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидел ветерана революции, стоящего по стойке смирно и глядящего мне вслед.

После выхода из сортировочного цеха листья с цветовой маркировкой делают еще одну остановку, прежде чем отправиться на прокатные фабрики в Гаване: они прибывают в деспалильо (цех очистки), где рабочие аккуратно удаляют центральную жилку ферментированного табачного листа. Главный цех очистки Вуэльта-Абахо находится в столице провинции Пинар-дель-Рио, в тихом местечке с населением 125 тысяч человек, состоящем из полуразрушенных колониальных вилл и неоклассических зданий, окрашенных в веселые пастельные тона. Именно здесь, в «Niñita Valdés Despalillo», я встретил самого опытного лектора страны, Марию Каридад Гонсалес Мартинес, женщину, чья история не похожа ни на одну другую судьбу кубинских чтецов.

Гонсалес Мартинес выросла всего в двух кварталах от «Niñita Valdés», где ее мать работала чистильщицей табачных листьев. Много дней Гонсалес Мартинес стояла после возвращения из школы у окна фабрики, ожидая, пока мать закончит, и слушала, как лектор Эсперанса читает романы.

— Меня это завораживало: разные интонации, драматургия, голоса каждого персонажа, — с улыбкой говорит 58-летняя женщина в солнцезащитных очках, поправляя свои короткие осветленные волосы. — Я начала работать на фабрике в 1986 году и примерно через пять месяцев узнала, что Эсперанса собирается уходить на пенсию. Меня с детства привлекала эта работа, поэтому, когда я узнала, что появилась вакансия, то немедленно решила попытать счастья!

Гонсалес Мартинес соревновалась с пятью другими претендентками в течение месяца, пока руководитель «Niñita Valdés» не сообщил ей, что работники выбрали на должность лектора именно ее.

— Наверное, им понравился мой голос, — говорит она.

Затем в 1989 году, после трех лет ежедневного чтения работникам, слушавшим ее с явным удовольствием, Гонсалес Мартинес однажды вечером вернулась домой, достала блокнот и начала писать. Когда через несколько недель пришло время голосовать за следующий роман, крутильщики выбрали книгу «Тьма и судьба» (Oscuridad y Destino), историю о слепой девочке из приюта, которая вырастает и находит своего давно потерянного отца.

— Помню, я читала и вкладывала в текст всю свою страсть. Я знала каждый поворот, каждый взлет и падение, чувства каждого персонажа и все то, чего не знала ни об одной другой книге, потому, что я сама ее написала. Но никто не был в курсе, — говорит она. — В самом конце, когда работники узнали, что автор я, они были потрясены. Некоторые даже заплакали. Получилось очень эмоционально. Меня поддерживали, мне советовали продолжать творчество.

В течение следующих 14 лет Гонсалес Мартинес написала еще 18 романов. Она записывала их в блокнотах и тетрадках, а потом читала вслух, и ее слушали 130 рабочих. Ни одна их этих книг не была опубликована. Гонсалес Мартинес возвращалась домой, готовила ужин, делала уборку, укладывала дочь спать, а сама принималась за работу и писала от руки до двух часов ночи, а затем читала каждую главу своей аудитории в конце того же дня — и так далее, пока не заканчивала книгу.

— Я читала, наблюдала за реакцией слушателей и меняла сюжет, чтобы удивить их, или придумывала концовку, которая, по моему мнению, им бы очень понравилась, — говорит она. — В каком-то смысле работники стали моими редакторами.

В начале 1990-х годов после распада СССР, который десятилетиями поддерживал Кубу в экономическом плане, на острове наступила эпоха крайнего дефицита. В этот так называемый «особый период» Гонсалес Мартинес иногда не могла найти достаточно бумаги, чтобы закончить свои романы, поэтому она вырывала пустые страницы из школьных тетрадей дочери или использовала «все, что попадалось под руку». Она все еще хранит дома несколько своих рукописных романов. Среди них «Тайны» — о семье, которая притворялась богатой, пока один из ее членов не раскрыл их глубокий, темный секрет; и «Резьба по мечте», в котором бедный плотник тоскует по девушке, с которой вырос, и ищет ее в Гаване. Затем в 2003 году, после четырнадцати лет, в течение которых она делилась своими произведениями только с коллегами на фабрике по обрезке листьев, лектор узнала, что одна из ее книг наконец-то будет опубликована.

— Это было поистине ошеломляюще. Вся фабрика праздновала, — сказала она. С тех пор Гонсалес Мартинес опубликовала на Кубе девять детских книг и получила четыре национальные премии за свои работы. — Люди иногда спрашивают меня: «Почему бы тебе не уехать? Ты могла бы найти работу редактора где-нибудь еще». А я отвечаю: «С чего бы это?» Мне здесь очень нравится, — объясняет она. — Я всегда говорю, что моя основная работа — это работа лектора. Именно здешние работяги вдохновили меня стать писательницей. Если бы не они, я бы никогда не набралась смелости показать кому-нибудь свои тексты.

Когда Гонсалес Мартинес проводила меня до погрузочного дока, откуда высушенные листья отправляются в Гавану, я спросил ее, не скучает ли она по чтению своих произведений табачным рабочим.

— О нет, я же не переставала читать и писать! — ответила она. — Сейчас я работаю над тремя новыми романами для рабочих. Я все еще пишу до поздней ночи, только теперь это происходит, когда спит моя внучка, а не дочь.

Когда листья наконец попадают на фабрики в Гаване, старшие мастера сортировки в тесном помещении классифицируют их по секретным стандартам, соответственно каждой марке и размеру сигары. Затем готовые пучки поступают к крутильщикам, которые превращают их в сигары — примерно по сто штук на человека в день.

— Скручивание сигары — это скорее искусство, чем наука, — говорит Леопольдина Гутьеррес Эспиноса, одна из самых известных торседорес на Кубе. — Чтобы стать хорошим крутильщиком, требуется девятимесячное обучение, и, как все ремесленники, мы черпаем вдохновение из многих источников, в том числе из голоса лектора.

Известная на Кубе как La Chinita (китайская девушка) из-за того, что в ее западноафриканских корнях есть намек на азиатское происхождение, Гутьеррес Эспиноса более 40 лет работала на гаванской фабрике «H. Upmann». Многие годы она придавала покровному листу округлую или торпедообразную форму с помощью чаветы, обматывала им наполнитель, склеивала и обрезала ножом, и большую часть этого времени она слушала успокаивающий голос Грисель Вальдес-Ломбильо.

Бывшая учительница истории — обладающая уютной материнской теплотой и копной золотистых локонов, спадающих на смуглые плечи, — Вальдес-Ломбильо работала чтецом на «H. Upmann» в течение 27 лет. Но, как я вскоре узнал, побывав в Гаване у нее в гостях, в 2020 году она была вынуждена покинуть эту должность при довольно подозрительных обстоятельствах.

— Я скучаю. Я скучаю по всему сразу, — говорит Вальдес-Ломбильо, сидя под большой фотографией в рамке, на которой она читает в «H. Upmann». Этот снимок выразительнее, чем фотографии ее внуков и распятие Иисуса, висящие в ее гостиной. — Двадцать семь лет мы были как одна семья, да мне и кажется, что я потеряла члена своей семьи. — При этих словах на глаза лектора навернулись слезы, и, посмотрев через всю комнату на мужчину, наблюдавшего за нами, она начала всхлипывать.

— Почему бы нам не отвлечься на минутку? — сказал этот джентльмен и вышел на улицу, чтобы выкурить сигару.

С тех пор как я приехал на Кубу, правительственный агент следовал за мной на каждое официальное интервью, которое я устраивал. Иногда он стоял у меня за плечом и делал заметки, иногда сидел в сторонке. Но он всегда был рядом, наблюдал, слушал, следил. Он заявил, что является представителем Tabacuba, холдинговой компании, контролирующей производство табака на Кубе (все кубинские сигарные фабрики принадлежат государству). Когда я рассказал об этом простым кубинцам, каждый из них открыл мне маленький секрет:

— Да, он работает на «Tabacuba», — подтвердил один таксист, сделав радио погромче. — Но, скорее всего, подчиняется G2 [кубинское государственное разведывательное управление, созданное по образцу советского КГБ]. Они ведут на вас ежедневное досье, и, если вы никого не видите, это не значит, что за вами не следят.

Присутствие агента не беспокоило меня, но, похоже, заставляло нервничать многих чтецов и крутильщиков, с которыми я беседовал, например Вальдес-Ломбильо. Когда наш соглядатай удалился, я предложил Вальдес-Ломбильо салфетку и спросил, все ли в порядке.

— Есть вещи, о которых я не могу рассказывать — тихо ответила она, не сводя глаз с дверей, за которыми скрылся агент. — Цензура процветает. У нас, лекторов, больше нет той свободы, чтобы читать то, что мы хотим, или то, что хотят услышать работники. — Кивая и завуалированно отвечая на мои вопросы, Вальдес-Ломбильо объяснила, что по мере распространения пандемии коронавируса и ухудшения экономической ситуации на Кубе недовольство рядовых кубинцев, в том числе работников табачной промышленности, усиливалось.

Примерно в это время на фабрике «H. Upmann» появился новый менеджер, который не только заявил Вальдес-Ломбильо, что она не может читать ничего политического, но и лишил ее всякой самостоятельности, указывая, что именно она должна читать. Вскоре одного из самых любимых и долгоживущих лекторов Гаваны вынудили уйти на пенсию, сославшись на «опасения по поводу коронавируса». Несколько лет спустя компания «H. Upmann», в которой лектор работала с 1866 года, до сих пор не нашла замену и, видимо, не собиралась этого делать.

— Можно заставить чтеца замолчать, но проблема таким образом не разрешится, — говорит Вальдес-Ломбильо. И она права.

В июле 2021 года, во время самой тяжелой для Кубы фазы пандемии, та же напряженность, которая бурлила в среде табачников, когда Вальдес-Ломбильо вынудили уйти, выплеснулась наружу, а по острову прокатилась редкая и не виданная ранее волна антиправительственных протестов.

В ходе крупнейшей за последние 30 лет политической демонстрации тысячи кубинцев вышли на улицы, скандируя: «Вы уморите нас голодом!», осуждая повсеместную нехватку продовольствия и медикаментов, частые перебои с электричеством и безудержную инфляцию на острове. В ответ на это кубинское правительство быстро отключило Интернет, арестовало сотни протестующих и предъявило многим из них обвинения в подстрекательстве к мятежу, приговорив некоторых к 30 годам тюрьмы. С тех пор напряженность на Кубе обострилась, что, вероятно, объясняло, почему за мной следили. Официальная позиция министра иностранных дел Кубы по поводу восстания гласила: «Нет никакого народного восстания»^{261}. Вместо этого руководство страны и контролируемые государством СМИ утверждали, что «бунты» и «беспорядки» были результатом «извращенной» скоординированной попытки США, «лабораторий» и «технологических платформ» свергнуть кубинское правительство^{262}. Версии этого заявления были опубликованы в каждой из двух главных ежедневных газет страны: Granma, которая издается кубинским правительством, и Juventud Rebelde, выпускаемая Лигой коммунистической молодежи. Каждый лектор, с которым я беседовал, рассказал, что им разрешено читать новости только из кубинских газет или одобренных государством веб-сайтов, поэтому если о демонстрациях и разрешалось говорить в цехах, то только официальные версии. Лара Рейес объяснила мне правила чтения следующим образом:

— Утром, когда я прихожу в «La Corona», сразу просматриваю внешние сайты, чтобы узнать, что происходит в мире, просто из личного интереса — например, El Pais или BBC. Но крутильщикам я зачитываю только нейтральные истории, связанные с популярными бытовыми сюжетами.

— А вы можете читать им вслух новости из El Pais или BBC? — спросил я ее.

Она нервно рассмеялась, а затем ответила: «Я бы не осмелилась». Вместо этого, если Лара Рейес хочет познакомить работников с международной перспективой, ей предлагается читать новости с сайта Russia Today, который финансируется российским правительством. СССР был ближайшим товарищем Кубы во время холодной войны, а Россия остается ее крупнейшим кредитором и сегодня. Мой визит на Кубу проходил в тот момент, когда Россия усиливала полномасштабное вторжение в Украину. Хотя все кубинцы, с которыми я разговаривал, выражали обеспокоенность происходящим насилием, они старались не называть вторжение «вторжением» или «войной». Напротив, кубинские власти, государственные СМИ и обычные кубинцы приняли официальный нарратив своего союзника, назвав его «специальной операцией». Когда я спросил Торрес Родригес, нового лектора «Partagás», читает ли она крутильщикам новости о событиях в Украине, она сделала паузу, потом осторожно ответила: «Это не моя задача. Я рядовой сотрудник, и я принимаю это. Я стараюсь не опускать профессиональную планку, поэтому не буду читать ничего противоречивого.

В этом контексте трудно не сочувствовать последним кубинским лекторам и не замечать парадоксальность их роли: как можно информировать рабочих о том, что происходит на Кубе и в мире в целом, если ты не можешь сказать, что происходит на Кубе или в мире в целом? Конечно, с виду простая задача чтения вслух на кубинских сигарных фабриках была с самого начала неоправданно сложной. Лекторы подвергались цензуре со стороны колониальных властей, за ними следили владельцы фабрик, комитеты указывали им, что читать, а рабочие выживали их, если считали неубедительными. Но, и здесь нет вины самих чтецов, я не мог отделаться от ощущения, что традиция, которая была заложена для расширения мировоззрения рабочих, когда Куба не была свободной, превратилась в инструмент ограничения мировоззрения рабочих теперь, когда Куба эту свободу обрела.

Такое внутреннее противоречие характерно не только для лекторов. Чем больше вы общаетесь с обычными кубинцами, тем яснее становится, что на острове нормальная жизнь в некотором смысле невозможна в принципе, и это ощущение в последние годы только усилилось.

— Вы приехали в самое худшее время в истории моей страны. Все в отчаянии. Все уезжают, — сказал мне за ужином в Гаване один кубинский журналист. Данные таможенной и пограничной службы США показывают, что число кубинцев, выезжающих в США, достигло пикового значения с 1980 года, когда в результате резкой нехватки товаров Кастро призвал всех кубинцев, желающих покинуть страну, сесть на корабль и уехать. Многие кубинцы теперь пытаются попасть в США через Никарагуа, которая отменила визовый режим для кубинцев незадолго до моего приезда, и признаки этого массового бегства видны повсюду^{263}.

В аэропорту Гаваны очередь кубинцев, ожидающих рейса в столицу Никарагуа Манагуа, буквально вытекала из дверей. Учитывая спрос, власти задирали цены на билеты для кубинцев до трех тысяч долларов, а некоторые семьи продавали ради оплаты поездки все свое имущество и отправлялись в путь только с ручной кладью^{264}.

— Едете «посмотреть вулканы»? — тихо спросил я одного мужчину, используя кодовый термин, которым кубинцы пользуются, чтобы объяснить, что они едут в Никарагуа, перебираются на север в США и никогда не вернутся. Он опустил глаза и кивнул.

Другие — как, например, сортировщик табака, которого я встретил в гаванском районе Мирамар, говоривший на пяти языках, — рассказывали о намерении нанять человека в Мексике, чтобы тот переправил их через границу в Калифорнию. Затем, заметив у себя за спиной камеру в государственном сигарном салоне, где мы сидели, он быстро сменил тему и ушел.

— У нас нет еды. Все, что мы едим, привозное, — продолжил вышеупомянутый журналист за ужином. — При средней зарплате я не могу позволить себе отправить сына в школу.

Он объяснил, что зарабатывает шесть тысяч песо (примерно 250 долларов) в месяц, и это хорошая зарплата на острове, где средняя месячная зарплата составляет примерно четыре тысячи песо (именно столько получают лекторы, с которыми я встречался). Хотя зарплаты низки во многих странах, но непомерно дорогая стоимость повседневных товаров на Кубе просто обескураживает. Например, большинство кубинцев не пьют воду из-под крана. Но поскольку бутылка воды стоит 80 песо — примерно 2 % от средней месячной зарплаты, — большинство кубинцев не покупают и воду.

— Так какую же воду вы пьете? — спросил я журналиста.

— Кипятим водопроводную, — ответил он.

Когда принесли счет на две тысячи кубинских песо (83 доллара) за наш ужин, состоящий из двух порций курицы с рисом, двух бутылок пива и одной большой бутылки воды, журналист объяснил, что он имеет в виду под «нормальной зарплатой»:

— При устройстве на работу первый вопрос, который вы себе задаете, это «сколько мне будут платить?», а второй — «что я могу украсть?». Если у вас нет родственников во Флориде, которые присылают вам деньги (а даже если есть), единственный способ жить на Кубе — это включать творческий подход и «что-то иметь» со своей работы. Водители компаний по ночам подрабатывают извозом на рабочих авто. Крутильщики сигар забирают домой пять сигар из сделанных за день, копят их, пока не наберется целая пачка, и продают туристам на улице. А я? Я выступаю в роли посредника, продавая сигары канадцам. Иначе я не смог бы выжить.

В Пинар-дель-Рио, когда третье за день отключение электричества окутало город чернотой, Карлос, 50-летний хранитель музея, в доме которого я остановился, позвал меня на крышу, чтобы спастись от ночной жары в 33 градуса по Цельсию. Пока мы смотрели на звезды, я спросил его, как он относится к положению дел на Кубе.

— Система сломана. Ничего не работает, — сказал он. — Фидель был лидером. Когда начинался ураган, он на следующий же день был на месте, с народом. Сейчас мы в эпицентре урагана, и у нас нет ни плана, ни лидера.

Я спросил его:

— Если бы вы поговорили с руководителем и сказали: «Месячная зарплата на Кубе такая-то, пайки такие-то, а другие предметы первой необходимости стоят столько-то — как кубинцы должны выживать?» Что бы вам ответили?

 — Они ответят, что всего достаточно.

— А если сказать им, что когда бутылка воды стоит 3,35 доллара, а пакет риса — 3 доллара, то это ведь не похоже на достаток? — спросил я.

Карлос улыбнулся и сказал:

— Если бы я такое сказал, то уже сидел бы в тюрьме.

После долгого молчания Карлос спросил меня, что я думаю о Кубе, и я ответил. Я сказал, что Кубу легко романтизировать — восхищаться автопарадом «плимутов» на мощеных улицах, сверкающими по ночам неоновыми вывесками, поблескивающей в темноте открытых дверей старинной утварью, которую кто-то возвращает к жизни. Однако американцу гораздо сложнее понять, как возникла эта ретро-реальность. В США нам говорят, что все из-за экономического «эмбарго» — этот термин обозначает решение одной страны запретить коммерческую торговлю с другой. Но я объяснил, что мало кто из американцев понимает, насколько сильно США наказывают многие иностранные компании или правительства, которые торгуют с Кубой, — в некоторых случаях вообще запрещая им это делать, — если они одновременно желают торговать и с США. Я сказал, что мы не можем представить себе, как эти масштабные глобальные санкции влияют на повседневную жизнь кубинцев. Они ограничили доступ к продовольствию, строительным материалам и лекарствам и, по данным Организации Объединенных Наций, принесли Кубе ущерб более чем в 130 миллиардов долларов с момента их введения в 1962 году. Как ни назови — хоть «эмбарго», как это делают американцы, хоть «блокадой», как это делают кубинцы, — но лично я вижу беспощадный акт войны, направленный на то, чтобы задушить кубинскую экономику, уморить голодом ее народ и коллективно наказать остров за то, что 60 лет назад он попал под контроль США. Это бесчеловечно.

Горькая ирония такова: причиной того, что США поддерживают политику, против которой последние 30 лет голосуют все остальные страны — члены ООН, кроме Израиля, во многом является право голоса кубинской общины Флориды. Спустя несколько поколений после того, как первая волна политически активных читателей и крутильщиков сигар помогла построить Флориду и поднять революцию против Испании, их потомки являются одними из самых ярых противников Кубинской революции и самыми стойкими сторонниками антикубинских санкций. Многие американцы кубинского происхождения видят, как эгалитарные мечты Марти рушатся под гнетом социалистического режима Кастро. И вот, спустя шесть десятилетий после того, как президент Кеннеди распорядился доставить в Белый дом партию из 1 200 кубинских сигар, а спустя всего несколько часов санкционировал экономическую политику, специально разработанную, чтобы «вызвать голод, отчаяние и свергнуть правительство», как позже стало известно из просочившегося меморандума, санкции продолжают действовать. Вместе с ними остается боль, отчуждение и идеологическая пропасть между кубинцами и кубинскими американцами, живущими всего в 140 километрах друг от друга^{265}.

Когда Лара Рейес закончила чтение «Графа Монте-Кристо» на фабрике «La Corona», к ее трибуне медленно подошел крутильщик средних лет с паутинкой морщин вокруг глаз и застенчивой улыбкой. Он спросил лектора, не может ли она раскрыть концовку и рассказать ему, что в итоге случилось с графом. Удалось ли ему выбраться из островной тюрьмы? Действительно ли слабое царапание, которое он слышал в своей камере, издавал давно потерянный, но любимый человек с материка, стремясь сократить разделявшее их короткое расстояние? Лектор бросила на крутильщика лукавый взгляд и сказала: «Полагаю, вам придется подождать до завтра.»

У Ясуо Ямамото есть секрет — точнее, целых 87 секретов. Когда над японским островом Сёдосима взошло солнце, 49-летний Ямамото вышел из своего деревянного дома XIX века, стоящего у подножия горы, прошел по гравийной дорожке к семейному складу, снял сандалии и переобулся в резиновые рабочие сапоги. Он открыл массивную черную дверь, потянув ее обеими руками, и его стройный силуэт скрылся внутри тускло освещенного амбара. Я последовал за ним в этот сарай с земляным полом, и меня окутал дрожжевой, карамельный аромат. Мгновением позже Ямамото включил одинокую лампочку, свисающую с трехсотлетней деревянной балки, и передо мной открылся вид на двухуровневую лабораторию. Передо мной стояли 87 массивных кедровых бочек, покрытых таким количеством грибкового нароста, что казалось, будто у каждой из них растет борода.

Пока мои глаза привыкали к полумраку, Ямамото, держась за бамбуковые перила, повел меня вверх по скрипучей лестнице на темный, заросший паутиной чердак склада. Потоки утреннего света проникали внутрь через маленькие квадратные окна, падали на эти кадушки высотой в два с половиной метра и освещали узкий деревянный настил, петляющий мимо круглых отверстий чанов. Я посмотрел вниз, вокруг себя и вверх. Каждый сантиметр дощатых проходов, балок из древесных стволов и потолочных перекрытий амбара был покрыт вековым черным бактериальным налетом, заставлявшим густую коричневую слизь внутри трехтонных бочек пузыриться и подрагивать. Все здание было живым.

Ямамото осторожно пробирался по покрытой плесенью дорожке, молча изучая плотную, пеструю, как фасоль, бродящую жижу внутри каждого сосуда. Затем мастер по приготовлению соевого соуса в пятом поколении подошел к кедровой бочке, покрытой особенно хаотичным клубком бактерий, похожим на паутину, присел и потянул носом воздух, исходящий от смеси. При этом варево внутри огромного котла стало булькать активнее, словно реагируя на его присутствие.

— Вот что придает нашему соевому соусу неповторимый вкус, — сказал Ямамото, слегка постукивая по крышке полуторавековой деревянной бочки с целым лесом микроорганизмов. — Сегодня в Японии таким образом производится менее одного процента соевого соуса.

Еще 75 лет назад почти весь японский соевый соус делался именно таким способом, и его вкус совершенно отличался от того, что известен миру сегодня. Но, несмотря на правительственное постановление о модернизации производства после Второй мировой войны, несколько традиционных мастеров продолжают делать соевый соус по старинке, в кедровых бочках киоке, и Ямамото — самый главный из них. Он не только поставил перед собой задачу показать миру, каким должен быть вкус настоящего соевого соуса, но и возглавил общенациональную кампанию по сохранению секретного ингредиента 700-летнего рецепта до его исчезновения.

Сёю (соевый соус) — самая важная приправа в японской традиционной кухне васёку, внесенной в список ЮНЕСКО. Он есть на каждой кухне, используется почти в каждом блюде и стоит на каждом столе в японских ресторанах от Токио до Техаса. Дело не только в аромате: его фирменный вкус умами — совершенно иное измерение вкуса, настолько особенное, что в 1990 го-ду ученые включили умами в число пяти основных воспринимаемых человеком вкусов наряду со сладким, кислым, соленым и горьким^{266}. Когда соевый соус выдерживается и ферментируется в деревянной бочке, он может стать таким же изысканным, как тончайшее из вин, но сегодня большая часть мира макает свои суши в эквивалент розового вина из пакетов в коробках. А все потому, что в целях увеличения производства в период послевоенного восстановления страны японское правительство призвало мастеров соуса отказаться от традиционных деревянных бочек, в которых обычно шла ферментация продуктов, использовать чаны из нержавеющей стали и сократить привычный многолетний процесс ферментации всего до двух месяцев. По словам Ямамото, киоке — это не просто сосуд, а важнейший ингредиент, необходимый для приготовления соевого соуса, потому что пористая древесина является домом для миллионов микробов, которые углубляют и обогащают его вкус умами. Поскольку эти бактерии не могут выжить в стальных резервуарах, многие коммерческие компании наполняют свои соевые соусы разными добавками. Так что, если вы не бывали на старинных ремесленных соусных производствах или в домашних магазинах Японии, то, скорее всего, пробовать вам довелось лишь жалкую соленую имитацию сложной, богатой вкусовыми нюансами приправы.

Вот уже 150 лет Ямамото и миллионы микробов, живущих в их доме, делают соевый соус «Yamaroku», смешивая соевые бобы с пшеницей, солью и водой и давая им бродить в течение четырех лет. Но по мере того как все больше японских соевых пивоваров меняют деревянные бочки на стальные резервуары, возникает большая проблема: в стране почти не осталось бочек киоке, а как их изготавливать, почти никто не знает. В последние десять лет Ямамото решил освоить это древнее ремесло и обучить ему как можно больше людей, чтобы попытаться обеспечить его выживание.

На кону стоит нечто гораздо большее, чем просто соевый соус. Еще столетие назад пять основных ферментированных приправ Японии (соевый соус, мисо, уксус, мирин и сакэ) изготавливались в киоке. Сегодня для приготовления соевого соуса в Японии по-прежнему используется всего около четырех тысяч киоке, а для ферментации других основных приправ — и того меньше^{267}. Когда эти естественные камеры для ферментации заменяются стальными чанами, теряется подлинный вкус традиционной японской кухни. А если они исчезнут совсем, то вместе с ними пропадет и незаменимая часть культурного и кулинарного облика Японии.

Соевый соус — одна из старейших приправ в мире. Мы, люди, добавляем соль в пищу уже не менее пяти тысяч лет, но около 2,5 тысяч лет назад китайские повара обнаружили, что если ферментировать соленое мясо и рыбу, то можно получить пикантную пасту, которую они называли цзян^{268}.

Примерно к 200 году до н. э. на смену этим труднодоступным ферментам пришли соевые бобы, которые было гораздо проще собирать, чем ловить животных, и которые в процессе постепенного разложения не так сильно пахли. К эпохе династии Тан (618–907 гг.) китайские семьи стали заквашивать цзян в глиняных кувшинах, делая его из соевых бобов, и эта ранняя версия соевого соуса стала привычной приправой к блюдам по всей стране. И если бы не один странствующий буддийский монах, мир мог бы навсегда ассоциировать соевый соус именно с Китаем, а не с Японией^{269}.

В XII и XIII веках во всех социальных слоях Японии начал распространяться буддизм, и все больше японцев стали следовать указу императора, запрещавшему есть мясо. Эта практика неукоснительно соблюдалась в течение последующих семи сотен лет^{270}. В результате в качестве богатого белком заменителя мяса многие фермеры начали выращивать соевые бобы. В 1249 году монах по имени Синти Какусин отправился из Японии в Китай изучать буддизм у знаменитого мастера дзэн. К сожалению, к моменту прибытия Какусина мастер умер, поэтому монах поступил так, как поступил бы любой хороший путешественник, чьи наипрекраснейшие планы рухнули: он смирился с этим. Монах отправился в пятилетнее паломничество, исходил всю китайскую провинцию Чжэцзян вдоль и поперек и впитал максимум возможного опыта из буддийских храмов и китайской культуры. Вернувшись в Японию в 1254 году, Какусин стал настоятелем монастыря в городке Юаса, а заодно привез рецепт киндзандзи-мисо — сладкого и сытного гарнира из ферментированных соевых бобов, ячменя и овощей^{271}. Легенда гласит, что, когда Какусин обучал этому рецепту мисо своих братьев-монахов в Юаса, он заметил, что из-за тяжелых камней, которыми придавливалась смесь для брожения, на дне чана скапливается лужица вязкой жидкости. Не из тех, кто тратит что-либо впустую, бережливый монах макнул палец в эту жижу, был очарован ее вкусом и стал применять ее в готовке. Вскоре все семьи в Юасе использовали такую жидкость в качестве приправы, а потом этот побочный продукт мисо (называемый тамари) распространился по соседним деревням и стал основой для соевого соуса, каким мы его знаем^{272}.

К началу XIV века кулинары Юаса отказались от глиняных сосудов, которые ранее использовались для приготовления киндзандзи-мисо, и начали варить свой первый соевый соус в тех же деревянных бочках киоке, которые использовались для ферментации сакэ, что придавало ему более мягкий и ароматный вкус. В отличие от китайского соевого соуса, который традиционно изготавливался на 100 % из сои, японские мастера смешивали пшеницу и сою в равных пропорциях, из-за чего вкус их соуса был менее соленым, но более многогранным и сладким. Это остается главным отличием китайского соевого соуса (jiàng yóu) от японского сёю, который сегодня потребляет большая часть мира^{273}.

— Основа соевого соуса пришла из Китая, но способ его приготовления был доведен до совершенства именно здесь, так что соевый соус, каким мы его знаем сегодня, несомненно, японское блюдо, — говорит Кейко Куросима, автор внушительной книги о японском соевом соусе под названием «Сёю Хон» (Shoyu Hon), и один из всего трех сомелье соевого соуса в Японии (сертифицированных инспекторов, посещающих соусные производства и составляющие отчеты об их продукции).

Слухи о пикантной приправе Юаса в конце концов достигли острова Сёдосима, который в средневековые времена был одним из главных производителей соли в Японии. Этот остров, расположенный в центре Внутреннего Японского моря, служил до появления дорог естественным мостом, соединявшим южные острова Японии с оживленными центральными портами страны. В конце 1500-х годов солевары острова отправились в Юасу, чтобы изучить технику медленного брожения, а когда вернулись, поняли, что сухой, похожий на средиземноморский, климат Сёдосимы хорошо подходит для дрожжевого брожения, а значит, и для производства соевого соуса. В то время, как в период Эдо, по всей Японии сёю, сваренный в киоке, становился все более популярным, Сёдосима (что в переводе означает «маленький бобовый остров») сыграл решающую роль в удовлетворении растущих аппетитов нации^{274}.

Период Эдо (1603–1867) заложил основу современной Японии и японской идентичности. После 150 лет почти непрерывных гражданских войн и социальных потрясений в предшествующий период Сэнгоку (Воюющих провинций) эпоха Эдо была отмечена более чем 260 годами спокойствия и стабильности. Страна объединилась под властью центрального сёгуна, перенесла столицу из Киото в Эдо (современный Токио) и к 1721 году превратила некогда сонную рыбацкую деревушку в крупнейший город мира. Правительство также приняло политику самоизоляции от внешнего мира, фактически закрыв свои границы и на 200 с лишним лет запретив торговлю со всеми странами, кроме Нидерландов и, в меньшей степени, Китая и Кореи. Предоставленная сама себе Япония, наслаждаясь вновь обретенным спокойствием, превратилась в закрытый инкубатор идей, что позволило культуре страны расцвести в полной мере^{275}.

— Подавляющее большинство того, что мы считаем «японским», приобрело узнаваемую форму как раз в эти два с половиной века — суши, кабуки, хайку и многое другое, — говорит доктор Эндрю Гордон, профессор современной истории Японии в Гарвардском университете и автор нескольких книг о Японии. — Создание национальной сети дорог, рост торговли по всей стране и расцвет книгопечатания — все это также способствовало формированию общей культуры.

Одним из самых типично «японских» продуктов, распространившихся по стране в этот период, был соевый соус. К началу 1600-х годов густой соевый соус из киоке, производимый в Юаса, развозили по всей стране и продавали на рынках. Люди все сильнее проникались симпатией к этой приправе, появлялись местные вариации. На западе Японии мастера использовали жареный ячмень для приготовления более светлого тамари-сёю. В восточной Японии появился более темный вариант, ферментированный пшеницей и известный просто как сёю. Некоторые семьи предлагали эту приправу вождям самураев в качестве дани. Те, в свою очередь, угощали свои войска, которым этого продукта не хватало, и способствовали распространению информации о солено-сладкой приправе. В таких городах, как Осака и Нагоя, в XVI и XVII веках начали возникать местные производства, чтобы обеспечить соевым соусом рабочих, нанятых для строительства новых замков^{276}.

Растущая популярность сёю в Японии была напрямую связана с быстрой урбанизацией Японии эпохи Эдо. Как отмечает Гордон, «по большей части так называемая японская культура и восприятие себя как японца, которые выкристаллизовались в это время, расцветали именно в городах по той простой причине, что там было легче обмениваться товарами и идеями». Согласно ранним переписям, до 1600-х годов в городах проживало менее 2 % населения Японии, а к 1725 году — уже около 20 %^{277}. В это время возникли два крупных центра производства соевого соуса: один находился в регионе Кансай — в частности, в городах Киото и Кобе, — где производили более легкий, тонкий и соленый сёю, называемый усукути («бледный рот»). В городах Нода и Тёси, расположенных неподалеку от новой столицы Эдо, производили более насыщенный и крепкий коикути («темный рот»), который сегодня известен во всем мире. Поскольку заводы по производству соевого соуса должны были вмещать сотни больших бочек киоке, эти предприятия были одними из самых больших сооружений в Японии того времени, соперничая только с буддийскими храмами^{278}.

Во второй половине периода Эдо расширение производства морской соли во Внутреннем море привело к тому, что спрос на товарную культуру Сёдосимы упал^{279}. Чтобы заполнить пустоту, фабриканты острова переключили свое внимание на сёю, который до этого производился небольшими партиями для местного потребления. Благодаря центральному расположению Сёдосимы на главной японской судоходной линии, небольшой гористый остров мог легко приобретать высококачественные соевые бобы и пшеницу из Кюсю на юге и пшеницу из Хёго на севере. Единственными ингредиентами, необходимыми для приготовления соевого соуса, были вода и соль, которых на острове было в избытке, поэтому мастера добавляли в смесь ценную, чистую белую сима-сио (островную соль) Сёдосимы и ферментировали состав в течение нескольких лет в старых киоке, которые они покупали у производителей сакэ^{280}.

В результате получался маслянистый и густой, как сливки, сёю, настолько выразительный и изысканный, что едва его начали поставлять в Киото, Кобе и Осаку в конце 1700-х годов, заказов стало так много, что острову пришлось открывать все новые и новые заводы по производству сёю для удовлетворения спроса. По данным Ассоциации Сёдосима сёю, к 1870-м годам на острове с населением 24 тысячи человек работало 400 мастеров, производящих соевый соус, — больше, чем где-либо в Японии в пересчете на душу населения в то время^{281}.

— Сёю стал частью рациона каждого жителя Японии в XVIII и XIX веках, когда японская культура достигла расцвета, и этот остров сыграл ведущую роль, — говорит Куросима, выросший в Сёдосиме. — Прежде еда была средством выживания, но в период Эдо она превратилась в источник удовольствия и экспериментов. Люди начали понимать, насколько соевый соус делает все вкуснее.

Пока мы сидели возле живого, дышащего ферментационного цеха Ямамото, Куросима объяснял, почему сёю стал таким незаменимым продуктом на японской кухне и почему коикути (который традиционно варится в Сёдосиме) в итоге стал самым популярным сортом в Японии.

— По сравнению с солью (которая не имеет ни запаха, ни вкуса умами) или мисо (который требует дополнительных действий, ведь пасту сперва нужно растопить), сёю невероятно прост в использовании: вы просто наливаете его на еду, и он хорошо сочетается практически с любым японским блюдом. Из всех разновидностей соевого соуса именно коикути, который, как правило, более густой, сочетает все пять ощущаемых человеком вкусов. Он также обладает дезодорирующим эффектом, маскируя «рыбный» запах сырой рыбы и одновременно убивая бактерии. Сёю — отличный консервант и абсолютно универсальная приправа.

Жители Японии XIX века, похоже, были согласны с этим, и к концу периода Эдо, согласно записям, каждый из примерно 35 миллионов жителей страны потреблял в среднем более четырех литров приправы в год^{282}. В первом издании Японской энциклопедии еды и напитков (Inshoku Jiten) говорится, что «сёю превосходит другие приправы в своей способности сделать каждое блюдо уникальным, подчеркивая сложные и тонкие вкусовые оттенки самой еды»^{283}. Японская кухня всегда отличалась простотой и акцентом на легких и натуральных вкусах. Куросима даже намекнул, что такая преданность и даже зависимость нации от сёю может объяснить, почему японцы никогда не изобретали много разновидностей соусов (как это произошло в Европе и Латинской Америке) и не использовали специи и травы (как это делают во многих других странах Восточной Азии). Но несомненно то, что по мере триумфального шествия соевого соуса из буддийских храмов на городские рынки и превращения его в рабочую лошадку японских кухонь, его роль в формировании кулинарных традиций страны была огромной.

— Многие японские блюда попросту не существовали бы без соевого соуса: например, суши, сукияки (горячее блюдо из мяса и овощей в горшочке) и темпура, — говорит Масахару Моримото, Железный шеф[27] и владелец 19 японских ресторанов по всему миру. — Это незаменимый ингредиент.

По словам Ямамото, поскольку соевый соус может использоваться в качестве приправы или для усиления естественного вкуса блюда, многие из самых знаковых региональных блюд Японии появились тогда, когда местные соусье принялись адаптировать свои соевые соусы к местному рациону. Благодаря токийскому сёю, традиционно плотному и насыщенному, получились соленый угорь унаги и соленые яки онигири (рисовые шарики на гриле). Фирменная лапша сануки удон и охлажденная лапша сомэн в Кагаве приобрели характерный вкус благодаря сливочному сёю из Сёдосимы в бульоне даси. В Киото и Осаке более легкий и соленый сёю «бледный рот» вошел в состав таких распространенных блюд, как юдофу (горячий тофу), акасияки (круглые пельмени из теста с большим содержанием яиц) и кабаяки (рыба на гриле). В Нагое, чьи региональные блюда настолько уникальны, что имеют собственное название — Нагоя-меши, — одним из ключевых ингредиентов является соевый соус тамари, которым приправляют такие блюда, как кисимэн — разновидность плоской лапши удон, которую часто называют «пищей души префектуры Айти».

В некоторых случаях история местного японского соевого соуса рассказывает об истории самой Японии. Португальцы были первыми европейцами, прибывшими в Японию в начале 1600-х годов, но их попытки обратить население в христианство быстро разгневали правящего японского сёгуна^{284}. Военный диктатор в конце концов выдворил из страны и португальцев, а заодно и представительства всех других западных стран, которые помогали Португалии в ее миссионерской деятельности, и положил начало самоизоляции Японии в 1630-х годах. Единственным западным торговым партнером, которого допустила Япония, была Голландская Ост-Индская компания, которая зарекомендовала себя как ценный торговый союзник и в целом не совала нос не в свои дела. Голландским кораблям разрешалось заходить в страну только в районе Кюсю, недалеко от порта Нагасаки, и одним из самых желанных товаров, которые они поставляли, был сахар.

— Поскольку в период изоляции сахар разрешалось ввозить только через Нагасаки, тамошние соусовые мастера начали добавлять его в свой сёю, — объясняет Ямамото. — Даже сейчас сёю и большая часть продуктов, производимых на Кюсю, намного слаще, чем в остальной Японии.

Сегодня, независимо от региона, утверждает Ямамото, «не проходит и дня, чтобы японец не использовал соевый соус». И это правда: после трех поездок по стране я не могу вспомнить ни одного блюда, в которое не было бы добавлено ни капли соевого соуса. В классическом трио завтрака — рис, мисо-суп и сушеная рыба — рыба обычно приправлена сёю, а рис иногда дополняется натто (ферментированными соевыми бобами, настоянными на сёю). Неизменные обеденные миски с лапшой рамэн, собой или удоном содержат бульон на основе соевого соуса, а популярные коробочки-бенто, из которых обычно едят на ходу, часто содержат либо рыбу (которую японцы приправляют сёю), либо курицу или говядину (нередко приготовленную в сёю), либо мясо, глазированное терияки (фирменным ингредиентом которого является сёю). Ужин, как правило, считается самым объемным и важным приемом пищи в Японии. Несмотря на то, что суши и сашими (которые всегда подаются с соевым соусом) являются одними из самых известных в мире кулинарных традиций страны, большинство японцев едят их лишь в редких случаях. Вместо этого ужин, как правило, проходит по классическому плану итидзю сансай (один суп, одна миска риса и три гарнира). Суп часто готовится на мисо или суимоно (в состав которого входит сёю), а гарнир — это овощи, тушеные в мирине[28] и соевом соусе с пшеничным протеином[29], приправленным сёю. Как объяснил Куросима, «из пяти традиционных японских ферментированных приправ сёю — единственная, без которой мы не можем жить, потому что это ключевой ингредиент васёку».

В простом смысле слова, washoku — это традиционная японская кухня. Исторически сложилось так, что этим словом обозначают привычный рацион японцев до того, как страна окончательно открыла свои границы и впитала больше западных влияний в последние годы периода Эдо. Но как средиземноморская диета не является исключительно «диетой», а представляет собой в широком смысле образ жизни, так и васёку включает в себя целый ряд принципов, социальных практик и ценностей, которые передавались из поколения в поколение.

 — «Васёку» — это сочетание иероглифов «ва» (和), означающего «Япония» или «гармония», и «сёку» (食), означающего «еда». Буквально, васёку — это гармония еды, и в основе этой аутентичной культуры питания лежит гармоничный баланс элементов, которые питательны, полезны и представлены в эстетически привлекательном виде, — говорит Элизабет Андох, выпускница престижной токийской школы японской кухни «Yanagihara» и автор шести книг по японской кухне, в том числе известной англоязычной кулинарной книги «Васёку» (Washoku). — Но вообще васёку — это скорее философия, образ кулинарного мышления, который очень соответствует системе ценностей большинства японцев и является настоящим окном в японскую культуру.

В центре этой философии — акцент на простом приготовлении местных сезонных продуктов, уважительное отношение к природе и рациональному сбору урожая, а также бережное приготовление и подача блюд. Каждое угощение должно отличаться разнообразием текстур, привлекательной и продуманной палитрой цветов и полным спектром вкусов. Но, подобно набору матрешек, даже заповеди васёку имеют взаимосвязанную симметрию: существует пять всеобъемлющих принципов приготовления пищи, каждый из которых содержит пять пунктов.

Во-первых, это вышеупомянутый итидзю сансай, предполагающий, что каждая трапеза строится вокруг структуры из пяти элементов (рис, суп и три гарнира), а более сложные варианты, такие как итидзю рокусай (рис, суп и шесть гарниров), вытекают из этого основного квинтета. Следующий принцип — гохо: он предписывает пять способов приготовления пищи (варка, тушение, приготовление на пару, жарка и отсутствие термической обработки, когда пищу оставляют сырой), где каждое блюдо должно содержать по одному компоненту, приготовленному разными способами. Далее, все блюда должны содержать пять основных человеческих вкусов, называемых гоми. Наконец, каждое из блюд должно включать пять цветов (черный, белый, красный, желтый и зеленый), называемых госики, которые не только придают блюду эстетический вид, но и указывают на его питательную ценность. Кульминацией этих усилий является то, что каждое блюдо должно воздействовать на пять органов чувств, или гокан. Важнейшим элементом этого «принципа пяти» является порядок применения пяти приправ, которые служат основой каждого блюда васёку: сахара, соли, уксуса, соевого соуса и мисо. Эта формула настолько укоренилась в головах многих японцев, что большинство детей заучивают формулу «са-си-су-се-со» (что соответствует названию каждой приправы на японском языке) еще до того, как могут дотянуться до плиты.

— Это наша азбука, — говорит Мисао Сугибаяси, преподаватель кулинарной школы Цукидзи в Токио. Как она объяснила, основная идея заключается в том, что ингредиенты, вкус которых наиболее подвержен изменению при тепловой обработке, добавляются в последнюю очередь. — Кроме соли и сахара, остальные три приправы традиционно ферментируются в киоке. Однако нет ничего важнее сёю. Если у меня есть сёю, я могу приготовить японскую еду в любой точке мира.

Помимо приготовления и подачи блюд, одним из наиболее фундаментальных элементов васёку является глубокое чувство благодарности к семье и природе, уходящее своими корнями в традицию почитания предков и анимизм коренной японской религии, синтоизма. Каждую трапезу сидящие за столом начинают со слова «итадакимасу». Это переводится как «я смиренно принимаю», но Сугибаяси объяснила, что на самом деле это искренняя благодарность всем и всему, что участвовало в приготовлении еды: членам семьи, которые передавали друг другу рецепты, поварам, фермерам и рыбакам, которые предоставили эти продукты, а также животным и растениям, которые пожертвовали своей жизнью, чтобы могли жить те, кто их ест. В конце трапезы обедающие говорят «готисосама», что означает «это был великий пир», но на самом деле так скорее выражается благодарность за усилия и заботу, которые хозяева приложили, чтобы вас угостить^{285}.

— Васёку одновременно воплощает и поощряет японскую самобытность. Она показывает, что гармония и баланс очень важны, а разлад нежелателен. Она ценит мир природы, уважает правила и структуру и фокусируется на благе общества, а не на индивидуальных желаниях, — говорит Андох. — Пять традиционных ферментированных приправ — основа этой кухни. Без них у вас не будет васёку в том виде, в котором мы знаем ее сегодня. И здесь кроется проблема.

По словам Гордона, после того как США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки и фактически завершили Вторую мировую войну, ситуация в Японии представляла «полный крах и упадок — материальный, социальный, психологический и эмоциональный». Бомбардировки союзников опустошили все крупные города, кроме Киото, разрушили транспортную сеть и энергосистему страны, уничтожили четверть жилых домов, оставили в живых два с половиной миллиона японцев и вызвали нехватку продовольствия в стране, которая продлилась многие годы. Стремясь подавить «милитаристский национализм» Японии, коалиция союзных войск во главе с США (в Японии их называли GHQ, Генштабом) оккупировала страну с 1945 по 1952 год и провела ряд радикальных преобразований в рамках капитуляции Японии. Под руководством американского генерала Дугласа Макартура этот Генеральный штаб ввел народный суверенитет, передал японские вооруженные силы под гражданский контроль и фактически написал конституцию, которой Япония пользуется до сих пор^{286}.

— С самого начала постоянно звучали два слова: «демилитаризация и демократизация». Такова была повестка дня. О помощи Японии в экономическом процветании речи изначально не шло, но затем цели изменились, — говорит Гордон. — Что действительно повлияло на ситуацию, так это ужесточение линий холодной войны в 1947–1948 годах. Китайская Республика проигрывала [свою гражданскую войну] коммунистам, и США очень боялись, что Япония сделает свой выбор вместе с Китаем. США поняли, что им нужно не просто принести в Японию демократию, но и помочь ей восстановить процветающую капиталистическую экономику, чтобы она могла стать опорой и партнером США.

Для этой цели было решено стимулировать Японию совершенствовать свои производственные системы. Гордон объяснил, что послевоенное правительство Японии «отчаянно нуждалось» в восстановлении экономики и модернизации производства, поэтому оно предлагало компаниям субсидии, налоговые льготы и кредиты, чтобы перезапустить безжизненные отрасли, и многие из этих компаний использовали полученные средства для внедрения американских технологий. Японское правительство также поощряло промышленников делиться новыми патентами и технологиями производства ради всеобщего процветания, по сути, подавляя конкуренцию в рамках своего рода «управляемого капитализма». Эти элементы наряду с широкой серией земельных, трудовых и экономических реформ и привели к «японскому экономическому чуду» — бурному возрождению страны в период между окончанием Второй мировой и финалом холодной войны, в результате которого Япония превратилась из жертвы атомной бомбардировки в экономического гиганта. С 1950 по 1973 год экономика Японии росла в два раза быстрее, чем экономика Западной Европы, и более чем в два с половиной раза быстрее, чем экономика США^{287}. Всего за 30 лет она стала второй по величине экономикой мира и предметом всеобщей зависти^{288}. Но это же привело и к началу упадка традиционной кухни сёю и васёку.

В 1917 году три крупнейшие семьи, производящие сёю за пределами Токио, объединили свои предприятия и создали компанию Noda Shoyu Co., Ltd., которая со временем превратилась в Kikkoman, крупнейший в мире бренд соевого соуса. Согласно корпоративному сайту Kikkoman, когда во время Второй мировой войны японское правительство начало вводить нормы поставок сои и пшеницы, именно инженеры Kikkoman справились с нехваткой сырья, разработав метод производства полуферментированного соевого соуса: такой соус делается с использованием различных химически гидролизованных соевых и пшеничных белков, «которые являются альтернативой соевым бобам». Когда после войны правительство продолжило нормировать поставки, компания Kikkoman в 1948 году разработала второй метод, который позволял нагревать ферментирующее сусло для увеличения в нем количества азота и таким образом сокращая время естественного брожения с более чем года до всего двух месяцев. Кинитиро Сакагути, ведущий японский специалист того времени по биохимии ферментации, назвал эту находку «революцией соевого соуса», а в 1951 году Японский институт изобретений и инноваций наградил модифицированный метод Императорской премией за изобретения^{289}.

При поддержке правительства компания Kikkoman открыла патенты на новые формулы ферментации для своих конкурентов, и производства сёю по всей стране быстро адаптировали их^{290}. Этот радикальный, общепромышленный сдвиг в производстве сёю соответствовал рекомендации Генерального штаба по отказу от деревянных киоке и переходу на массивные резервуары из нержавеющей стали, чтобы быстро накормить большее количество людей. По общему мнению, это решение сработало, и сегодня компания Kikkoman хвастается, что именно эта «революция» побудила Генеральный штаб накормить соевым соусом всю разрушенную войной Японию^{291}. Однако появление химического сёю в Японии имело и другой, более долгоиграющий эффект.

Компания Kikkoman в значительной степени ответственна за превращение соевого соуса из традиционно японского продукта во всемирно используемую приправу. Компания поглотила десятки конкурентов и работает в более чем ста странах^{292}. С момента открытия первого зарубежного филиала в 1957 го-ду международный успех Kikkoman вдохновил бесчисленных конкурентов по всему миру. В 1970 году компания отказалась от использования химически модифицированных ингредиентов, однако многие ее конкуренты не сделали этого и используют вместо пшеницы пшеничные отруби или муку, добавляя в чаны ту же карамель, сахар и консерванты. Kikkoman также продолжает варить свой соевый соус в современных стальных резервуарах с подогревом и полугодовым периодом ферментации — фактически внедряя глобальную модель производства того соевого соуса, который весьма отличается по вкусу от аутентичного.

На сегодняшний день в список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО включены всего три кухни: французская, мексиканская и японская васёку. По словам Андоха, который сыграл важную роль в номинировании васёку в ЮНЕСКО, целью включения этой кухни в список была защита традиционных методов производства, которые положили начало японской кухне, от дальнейших изменений в ходе индустриализации и модернизации. И центральное место тут занимает сохранение самих киоке. Как сказал Ямамото, настоящая, аутентичная японская кухня началась с первого киоке и может закончиться с последним.

— Японские базовые приправы в основном производятся массово. Настоящих [продуктов] почти не осталось, — говорит Ямамото. — Когда исчезнет возможность производить бочки киоке, исчезнут и основные ингредиенты. Необходимо сохранить настоящее и передать его поколениям моих детей и внуков. Вот в чем заключается наша миссия.

Жители Сёдосимы расскажут вам, что их остров площадью 155 квадратных километров по форме напоминает корову. Чтобы попасть в Ямамото, нужно пройти по дороге на север от коровьего вымени через скопление вековых деревянных складов, источающих непередаваемый запах брожения сёю, известное как Деревня соевого соуса, повернуть направо на одном из редких на острове светофоров, миновать два синтоистских святилища и свернуть на узкую однополосную дорогу в сторону горы. В конце переулка с каменными стенами и двускатными черепичными крышами посмотрите направо — на гравийной дорожке вы увидите две огромные бочки киоке, окруженные двухэтажным домом и складом, обшитым деревянными панелями. Там, на участке с родниковой водой в тени горы Хосигадзё, семья Ямамото и их многомиллионная колония микробов живут вот уже 300 лет.

В детстве Ямамото даже не задумывался о том, что мужчины его семьи варят соевый соус. В то время как отец и дед делали пюре, смешивали и отмеряли сою в тускло освещенном сарае, Ямамото и его друзья частенько играли в бейсбол перед семейным складом. К десяти годам он понял, что дома его друзей пахнут не так, как его дом, и ни в одном из них не было больших кедровых бочек.

— Отцы моих друзей обычно уходили на работу, а я всегда удивлялся, почему мой отец и дед остаются дома, — говорит Ямамото, показывая мне коллекцию выцветших черно-белых фотографий семьи Ямамото, на которых его предки стоят на фоне огромной киоке в семейном ферментационном сарае. — Хотя мы не то чтобы сильно отличались от других; на острове всегда было много мастеров, производящих соус.

Отличие заключается в том, что многие мастера Сёдосимы продолжают делать сёю по старинке. Как объяснил Ямамото, одна из главных причин, по которой на этом маленьком острове когда-то жило целых 400 производителей соевого соуса, — это сплоченность самого острова. По сравнению с большими городами, компании по производству соевого соуса в Сёдосиме платили своим работникам хорошую зарплату и позволяли каждому из них покупать киоке у своих работодателей по сниженным ценам. Таким образом, если кто-то хотел развиваться и открывать собственный бизнес, такая возможность была. В результате того, что компании уделяли больше внимания сообществу, чем капиталу, пока остальная Япония с молниеносной скоростью внедряла резервуары из нержавеющей стали и модернизировала производство сёю, многие из небольших семейных компаний острова — например, Ямароку — не могли позволить себе так быстро приобрести стальные чаны. «Полагаю, мы отставали от графика», — усмехаясь, говорит Ямамото. Вместо этого мастера острова держались за свои деревянные бочки, и, накопив достаточно денег и имея потенциальную возможность ставить на своих фабриках стальные чаны, перешли на новые, более короткие сроки брожения, а в киоке добавляли те же гидролизованные белки, добавки и консерванты, что и крупные производители. Сегодня в некогда оживленной Деревне соевого соуса Сёдосима по-прежнему работают 15 компаний, производящих сёю, и, хотя все они теперь используют емкости из нержавеющей стали для приготовления большинства своих составов, каждая из них также хранит коллекцию стареющих, наполненных грибком киоке для варки настоящего японского сёю. По словам Ямамото, из примерно четырех тысяч киоке, которые до сих пор используются для ферментации соевого соуса по всей Японии, более 1 100 находятся здесь, на Сёдосиме.

Как и большинство семей на острове, Ямамото никогда не ели в ресторанах, пока Ясуо был еще ребенком. Только впервые покинув Сёдосиму, чтобы изучать экономику в Нагое, он впервые попробовал сёю, отличный от того, который его отец варил годами.

— Я подумал: «Почему этот соевый соус такой соленый? Как кто-то может это есть?» — вспоминает он.

После окончания учебы Ямамото вернулся на остров и спросил отца, стоит ли ему продолжать семейный бизнес. Он вспоминает, как отец посмотрел на него и ответил, что за четыре поколения от настоящего семейного бизнеса ничего не осталось.

— Он сказал, что у нас нет ни денег, ни будущего, — говорит Ямамото, проводя руками по растрепанным черным волосам, уложенным на прямой пробор. Времена изменились, рынок перешел от кустарных продуктов местного производства в сторону более крупных брендов. А отец Ямамото, несмотря на весь свой опыт в соусоварении, не был ни толковым бизнесменом, ни маркетологом. — Наследовать было попросту нечего. Моей семье удавалось выживать, питаясь только рисом и овощами со своего огорода.

Удрученный и безработный, Ямамото устроился продавать традиционную японскую приправу цукудани (нори, вымоченные в сёю) в сети супермаркетов в Токио и Осаке.

— Я ненавидел это дело, — честно признался он. — Семь лет я ходил по супермаркетам с высококачественным цукудани, приготовленным из настоящего сёю и мирина. Все отказывали мне, потому что хотели покупать продукты подешевле, сделанные из ненатуральных ингредиентов.

Однажды, просматривая один за другим прилавки с приправами для васёку, стандартными для масс-маркета суррогатами на синтетических ароматизаторах, на Ямамото сошло озарение. Вместо того чтобы умолять покупателей, привыкших к дешевой типовой еде, купить традиционные японские ингредиенты, не будет ли лучше помочь отцу продавать его аутентичный сёю клиентам, которые устали видеть в супермаркетах только дешевый сёю массового производства?

Ямамото быстро уволился и вернулся домой. Но через несколько месяцев после возвращения к тому, что осталось от семейного бизнеса, он однажды обнаружил своего отца на земле возле ферментационного сарая: тот упал, его рвало кровью. Отец Ямамото никогда в жизни не обращался к врачам.

— Он ненавидел больницы, — говорит Ямамото. Тем не менее по настоянию Ямамото отца повезли через весь остров к врачу, и тот обнаружил язву желудка. Вскоре развился диабет, и доктор посоветовал семье готовиться к худшему.

— Он каким-то образом протянул еще 20 лет и умер только в этом году, — сказал Ямамото, снимая очки. — Но перестал работать, когда заболел.

Так в 2003 году, в возрасте 31 года, Ямамото стал ответственным за будущее семейного бизнеса. У его отца никогда не было достаточно денег на стальные чаны. Поэтому он, как и многие другие мастера острова, использовал большую часть своих киоке для приготовления более дешевого сёю с соленой пастой, производство которого правительство поощряло наряду с традиционным соевым соусом. Используя обретенный опыт в области маркетинга, Ямамото, возглавив компанию, первым делом избавился от современного соевого соуса, который продавался не так хорошо, сделал ставку на традиционную для его семьи рецептуру с четырехлетней выдержкой и начал поставлять продукцию напрямую покупателям, а не оптовым дилерам. Однажды рано утром Ямамото показал мне, что именно входит в эту многовековую четырехлетнюю рецептуру.

Было пять утра и кромешная тьма, когда Ямамото заехал за мной на своем белом минивэне к семейному рёкану, в котором я остановился. Мы мчались на юг по узким однополосным дорогам острова, пока не добрались до неприметной фабрики рядом с Деревней соевого соуса. Внутри металлического собора грохотали механизмы, обжаренная пшеница скользила по конвейеру к прессу. После дробления пшеница смешивалась с пропаренными соевыми бобами; из гигантского котла валило облако пара. Затем эта смесь подавалась на второй конвейер и опрыскивалась кодзи-дзином — грибком, запускающим процесс брожения пшеницы и соевых бобов, растущим в стоящем здесь же гигантском чане неподалеку. Ямамото приезжает сюда 16 раз в год, чтобы собрать сырье и наполнить киоке после того, как он разольет сусло по бутылкам — и неизменно до восхода солнца.

— Я всегда приступаю к работе в шесть утра, так что если приезжаю сюда пораньше, то успеваю вернуться до начала рабочего дня, — говорит Ямамото, пока он и двое его работников грузят в машины десятки джутовых мешков, наполненных смесью. Вернувшись в свой ферментационный сарай, Ямамото направляет погрузчик по грунтовому проходу, разделяющему кедровые киоке, и поднимает мешки на верхний деревянный настил. Пока сотрудники Ямамото засыпают 1 110 килограммов соевых бобов и тысячу килограммов пшеницы в новую деревянную бочку, шланг, перекачивающий 3 500 литров соленой воды, наполняет киоке, а Ямамото протыкает темно-коричневую жижу длинным бамбуковым шестом, чтобы выпустить воздух. Эта смесь, называемая мороми, дозревает 24 месяца, пока микробы в бочках, бактерии на складе и собственные ферменты мороми делают свое дело — как группа секретных агентов брожения. Весной сарай наполняется фруктово-цитрусовым ароматом. Летом дрожжи заставляют сусло энергично бурлить. А осенью и зимой споры наполняют воздух пьянящим маслянистым духом.

Через два года Ямамото перельет сусло из этой киоке и с помощью старинного пресса выжмет из него до последней капли душистый сок. Позже в тот день я наблюдал, как он выкладывает густую и вязкую массу из другой бочки киоке на пресс и с помощью металлического рычага аккуратно отжимает ее. Когда перебродивший мороми стекал по прессу, Ямамото зачерпнул белой плошкой небольшую лужицу черного сёю и дал мне попробовать. То, что вытекло наружу, было чистым жидким умами, со сладкими и ореховыми нотками всех пяти вкусов, как и объяснял Куросима. Но вместо того, чтобы сразу разливать его по бутылкам, Ямамото переливает этот крепкий сёю обратно в более старую киоке, чтобы он бродил и дозревал еще два года. Как сигары или вино, две бочки сёю не могут быть одинаковыми на вкус, и к тому времени, когда Ямамото в конце концов разольет эту смесь по бутылкам, крупные бренды уже опустошат от 8 до 24 стальных чанов своего ширпотреба.

Ямамото, может, и единственный мастер соуса в «Yamaroku», но он работает не один. Он считает, что его роль заключается в заботе о миллионах усердно трудящихся микробов.

— Соевый соус делаю не я, а бактерии. Я только помогаю, — говорит он, глядя на черные, заплесневелые споры, покрывающие ферментационный амбар узором, похожим на картину Джексона Поллока. — Моя задача — поддерживать эту экосистему. Тогда бактерии будут счастливы и сделают отличный соевый соус.

В этом и заключается фундаментальное отличие Ямамото от других японских производителей данного продукта. Он не только не пытается строго контролировать естественную среду, в которой процветают бактерии, придающие вкус сёю; он убежден, что его микробы живые и полностью осознают происходящее. «Я верю, что у них есть сознание», — говорит он.

Поэтому дважды в день алхимик сёю поднимается на чердак и осторожно ступает по узким доскам, чтобы почувствовать запах мороми и «поговорить с бактериями от всей души». По словам Ямамото, бактерии отвечают ему громким бульканьем.

— Некоторые исследователи посмеялись бы надо мной, но чем ближе к ним подходишь, тем громче они бурлят. Я думаю, они чувствуют, когда я рядом. Они как будто сильнее стараются, если приходят посетители, особенно женщины. Я думаю, что сами киоке, скорее всего, мужчины.

Ямамото также открыл секрет, которым позже поделился со мной и Куросима, знакомый с сотнями соусье и их сёю: со временем каждый соевый соус приобретает индивидуальность и черты того, кто его создает.

— Соус моего поколения имеет вкус более насыщенный и глубокий, чуть слаще того, что получался в поколении моего отца, и люди говорят, что я такой же, — с улыбкой говорит Ямамото. — Я думаю, это говорит о том, что [бактерии] счастливы. А когда бактерии счастливы и стараются изо всех сил, соевый соус у них получается фантастический.

Ямамото говорит о своем сёю как о близком человеке, и во многих отношениях это связано с прошлым и будущим его семьи. Самое важное, что сделали предки Ямамото, — это передали не только знания о приготовлении сёю, но и сами бактерии, необходимые для него. При строительстве склада Ямамото сто лет назад были использованы балки, колонизированные бактериями, которые семья культивирует уже 300 лет — части бывшего дома Ямамото эпохи Эдо, стоявшего на этой земле. Благодаря этому, а также 150-летним киоке, Ямамото на протяжении многих поколений создавали и сохраняли два разных сорта сёю: крепкий, сливочный и насыщенный Цуру-бисио и более легкий и нежный Кику-бисио.

Сегодня в Японии насчитывается около 1 140 производителей сёю^{293}, и «Yamaroku» — одно из едва ли десятка производств, работающих только с бочками киоке. Это отличие помогло Ямамото возродить семейный бизнес в благоприятную для крафтового соусоварения эпоху, но оно также означает, что хрупкую экосистему его семьи ждет весьма неопределенное будущее. Поскольку эффективный срок службы киоке составляет 150 лет, предкам Ямамото никогда не приходилось делать новые бочки. Теперь же многие из его бочек находятся на грани непригодности. До Второй мировой войны сотни компаний по всей Японии производили киоке, и в них производили пять традиционных ферментированных приправ для васёку. Спустя десятилетия осталась только одна мастерская: «Fujii Seiokesho», расположенная за пределами Осаки. Когда в 2009 году Ямамото связался с ними, чтобы заказать три новые бочки, то узнал, что они не получали новых заказов на киоке со времен войны, занимаясь последние 70 лет ремонтом старых деревянных бочек по всей стране. Также выяснилось, что самому молодому бондарю в компании, состоящей из трех человек, стукнуло 68, преемников у него нет, и он планировал уйти на пенсию в 2021 году. Таким образом, хоть Ямамото и мог заказать новые бочки, скоро просто некому будет чинить старые.

Осознав, что будущее его семейной компании и всех аутентичных ферментированных японских продуктов зависит от продолжения этого ремесла, Ямамото с двумя плотниками в 2012 году отправились в мастерскую «Fujii Seiokesho», чтобы самим научиться этому древнему искусству. После трех дней обучения и полутора лет практики они в 2013 году собрали свою первую киоке. Изготовление этих огромных бочек объемом 3 600 литров — командная работа, для которой нужны пять человек и десять рабочих дней. Сорок с лишним оструганных досок столетнего японского кедра[30] выстраиваются вертикально, формируя цилиндр. Чтобы зафиксировать доски, мастера «Fujii Seiokesho» посоветовали Ямамото использовать не клей, а бамбук. Поговорив с пожилым соседом, который работал в семье в 1940-х годах, Ямамото узнал, что его дед посадил секретную бамбуковую рощу перед Второй мировой войной именно с этой целью, зная, что одному из его потомков однажды понадобится построить новые бочки. Отец Ямамото даже не знал об этой роще, поэтому старик повел Ямамото на гору, чтобы показать, где она находится.

В наше последнее совместное утро мы с Ямамото свернули в узкую улочку и пошли по ней мимо террасных рисовых полей к густым, стоящим сплошной стеной зарослям бамбука в километре от его дома.

Я следовал за Ямамото, пока он пробирался через лес и потом остановился на поляне, рассматривая тянущиеся ввысь стебли, которые шуршали, скрипели и стучали друг о друга под горным ветром, словно качающиеся небоскребы.

— До слез просто, — сказал он, шмыгнув и вытерев нос рукавом толстовки. — Без этой посадки я бы не смог собрать свою первую бочку. Дед думал о будущем и о своей семье. И сделал вот такой подарок.

Для каждой киоке Ямамото ищет в роще подходящие растения. Он простукивает стебли над перетяжками и внимательно прислушивается: ему нужен звонкий, высокий звук. Если полый побег звучит правильно, он срезает его у основания. Мы вернулись в ферментационный сарай, и я смотрел, как он и его помощники разрезают стебли на полоски, отбивая их деревянным молотком для мягкости и эластичности, а потом сплетают из них обручи. Затем он и его ассистент забрались на лестницу, набросили цилиндрический обруч на бочку и, аккуратно подбивая его молотком, плотно усадили, как ремень, на середину киоке, чтобы предотвратить вытекание жидкости.

С 2013 года Ямамото и его коллеги построили 62 бочки, но не все из них сохранились. По мере распространения слухов о его стремлении возродить мастерство изготовления киоке, Ямамото начал получать заказы от других производителей ферментированных продуктов по всей стране.

— Бизнес «Fujii Seiokesho» закрылся в 2021 году. Тот [самый молодой бондарь] физически не мог продолжать работать. Теперь мы одни из последних, кто умеет делать киоке, — говорит Ямамото, набивая на бочку резиновым молотком последний из семи бамбуковых обручей. Ямамото знает, что если он не найдет достойного преемника, то секретный ингредиент японского васёку может умереть вместе с ним.

Поэтому каждый январь, начиная с 2013 года, он проводит на производстве бесплатный десятидневный мастер-класс по изготовлению киоке, где обучает своих коллег основам изготовления этих бочек. С момента проведения первого семинара тысячи мастеров соуса, плотников и других производителей ферментированных продуктов со всей Японии приезжали на остров учиться у Ямамото. На каждом занятии группа обычно изготавливает три или четыре новые бочки, и, хотя Ямамото оставляет некоторые из них себе, многие компании забирают свои изделия с собой. По его мнению, единственный для аутентичной васёку способ выжить — это построить больше киоке, заново познакомить мир с тем, какими должны быть на вкус настоящие японские ферментированные приправы, и повысить спрос. Для этого он предложил другим мастерам сёю амбициозную цель: увеличить рынок сёю, сваренного в киоке, с менее чем 1 % в Японии до 1 % в мире — а для этого, вероятно, потребуется построить сотни дополнительных бочек киоке.

— Никакими словами не передать, насколько господин Ямамото помог Японии и этому острову. Он своим примером показывает, чего мы можем добиться, используя старые традиционные методы соусоварения. Он очень вдохновляет нас, — говорит Косэй Такэбэ, руководитель Takesan, одной из крупнейших компаний по производству соевого соуса в Сёдосиме. — На самом деле, без проекта господина Ямамото настоящий соевый соус не выжил бы. Не выжила бы и моя компания. [Новые] киоке появились у нас именно благодаря ему. Если мы попытаемся конкурировать с такими гигантами, как Kikkoman, победа нам не светит.

По иронии судьбы, вспоминает Ямамото, несколько лет назад на одном из январских семинаров присутствовал человек, представившийся сотрудником Kikkoman. Этот господин был особенно заинтересован в том, чтобы научиться ремонтировать старые киоке, а не делать новые. Я спросил Ямамото, зачем компании Kikkoman, которая стала пионером массового производства сёю в баках из нержавеющей стали, знать, как ремонтировать деревянные бочки, и он открыл мне малоизвестный секрет. Несмотря на то, что японское правительство призывает мастеров соусоварения модернизировать производство, Kikkoman сохраняет несколько старых киоке и готовит в них настоящий сёю, который поставляется японскому императору и императорской семье.

— Все знают, что сёю из киоке вкуснее, даже правительство! — смеется Ямамото.

Можно было бы посчитать абсурдным тот факт, что более 99 % японских компаний, производящих сёю, охотно подчиняются неписаному правилу и осознанно делают свой сёю хуже. Но для нации, известной своим конформизмом, для общества, которое может подвергнуть публичному остракизму тех, кто переходит улицу в неположенном месте или мусорит, это вполне логично.

— В Японии не терпят отклонений, — сказала Харуко Хосокава, местный гид, когда мы смотрели вниз на ферментационный сарай Ямамото со смотровой площадки на вершине горы Хосигадзё. — Популярная японская пословица гласит: «Если гвоздь торчит, его забивают». Конечно, с годами внимание к мастерским Ямамото по производству киоке выросло, но появились и те, кто начал ставить под сомнение его стремление изменить статус-кво.

— Он белая ворона, — говорит Йосуке Сиота, президент Ассоциации Сёдосима сёю. Мы беседуем на его производстве, расположенном в Деревне соевого соуса. — В Японии не осталось никого, кто умел бы делать киоке, поэтому его инициатива — это замечательно, но он бежит быстро и в одиночку, а остальные остаются позади.

В нескольких минутах ходьбы я нашел Фудзии Ясуто, соусовара в четвертом поколении, который возглавляет компанию Shokin Shoyu, сделавшую 110 киоке. Когда я спросил его, почему, по его мнению, для Ямамото важно сохранить эти бочки, Ясуто стал тщательно подбирать слова.

— Киоке — это просто инструмент, как нож или миска для повара, и ни один повар не станет хвастаться: «Посмотрите на мои кастрюли и сковородки!» Я не принижаю достоинства господина Ямамото, но не очень корректно говорить об изготовлении сёю, сосредотачиваясь только на этих бочках. Есть и другие аспекты.

И все же, когда я попросил Куросиму высказать свое профессиональное мнение о продукте четырехлетней ферментации Ямамото в сравнении с сотнями других смесей, которые она пробовала в Японии, сомелье сёю засияла:

— Он очень смелый, очень смелый, — сказала она. — Если, например, взять жаренную свинину во фритюре или даже простой тофу и полить именно его соевым соусом, блюдо превратится в нечто волшебное.

По словам Ямамото, на сегодняшний день из тысяч мастеров и соусье, работающих в его мастерских, лишь человек пять способны изготовить настоящую киоке. Как и приготовление собственно аутентичного сёю, это медленный и напряженный процесс. Именно по этой причине многие люди давно отказались от киоке. И хотя Ямамото, скорее всего, никогда в жизни не сможет сделать достаточно киоке, чтобы спасти традиционный соевый соус и кухню васёку, есть три главные причины, по которым он продолжает работать: это Кодзо, Косукэ и Эми — его дети.

В прошлом дочь Ямамото, Эми, часто забегала на семейный склад, чтобы спросить, можно ли ей попробовать отцовский сёю. Его старший сын, Кодзо, на которого отец возлагает надежды по руководству семейным делом, охотно ходит в бамбуковую рощу своего прадеда на заготовку побегов. Сейчас все трое — подростки, у которых своя жизнь и интересы.

— Когда они были маленькими, то всегда охотно помогали. Теперь же они постоянно сидят в телефонах, — с легкой горечью шутит Ямамото. — Они понимают всю важность ремесла, но сейчас им неинтересно. Кодзо очень любит информационные технологии и собирается в профессиональное училище. Я сказал ему: «Иди и учись, а к тридцати годам, возможно, вернешься на остров, чтобы помогать мне управлять бизнесом». Да и Косукэ тоже хочет уехать из Сёдосимы.

Это слишком типичная история для Японии. Из-за быстрой сельской миграции, старения населения и низкого уровня рождаемости более половины из 1 718 муниципалитетов страны в настоящее время классифицируются японским правительством как «обезлюдевшие районы». Но на Сёдосиме ситуация особенно плачевна. С 1990 года население острова сократилось почти наполовину, и сегодня 43 % из 13 870 жителей острова составляют люди в возрасте 65 лет и старше (по сравнению с 29,1 % по всей стране)^{294}.

Признаки стареющего и сокращающегося населения Сёдосимы видны повсюду. На острове разбросаны пирамидообразные надгробия муэн-сан в честь душ усопших, за чьими могилами больше некому ухаживать. Начальные школы полупусты, а многим работающим жителям, с которыми я встречался, уже давно перевалило за 70: от 80-летних хозяев, управлявших моим рёканом, до согбенной 90-летней официантки, которая за ужином обслуживала нас с Ямамото. Чтобы сдержать отток молодежи и вдохнуть новую энергию в исчезающие общины, Сёдосима и одиннадцать соседних островов во Внутреннем море раз в три года проводят художественную выставку под названием Триеннале Сэтоути, которая превращает заброшенные дома и сельские пейзажи в современные художественные инсталляции, популярные в соцсетях.

Утром мы с Ямамото молча смотрели на колышущиеся стебли бамбука в роще его деда, а совсем скоро я оказался рядом с вереницей туристов, разглядывающих через объективы айфонов гигантский геодезический купол, сделанный из четырех тысяч бамбуковых стеблей, срезанных на острове иностранным художником. Покидая инсталляцию и направляясь в порт, чтобы успеть на паром с Сёдосимы, я не мог не вздрогнуть при мысли, что же почувствует Ямамото, если бамбуковая роща, которую его дед оставил для своей семьи ради сохранения подлинного соевого соуса, однажды будет использована просто в качестве фона для селфи.

Только время покажет, станет ли шестое поколение Ямамото использовать принадлежащую семье колонию бактерий для приготовления сёю, но, как сказал Ямамото, сколько бы стебли бамбука ни шуршали, ни скрипели и ни стучали на ветру, его желание передать ремесло детям по наследству — это лишь его желание, а в конечном итоге они сами сделают свой выбор. И все же при изготовлении каждой новой киоке он пишет свое имя и имена трех своих детей на внутренней стороне деревянной стенки, а затем уже закрывает бочку. К тому времени, когда новые киоке Ямамото полностью заселят вековые бактерии, взращенные его семьей, его самого, скорее всего, уже не будет в живых. К тому времени, когда бочки окончательно разойдутся по швам и откроют написанные внутри имена, его детей и внуков, возможно, тоже не станет. Но Ямамото надеется, что тот, кто обнаружит эти надписи в будущем, поймет то, что он постиг давным-давно: «Причина, по которой я могу употреблять этот соевый соус сегодня, заключается в том, что кто-то, мне не знакомый, сделал его сотни лет назад».

Стоял ясный морозный осенний день. Я сидел в одиночестве на покрытом мхом бревне в глубине Додауэрского леса на севере Германии. Потоки солнечного света проникали сквозь поредевшую крону, устилая землю у моих ног ковром желтых и бурых листьев. На деревьях резвилась пара белок, целеустремленно выстукивал дятел, флиртовали друг с другом певчие птички, и кроме них вокруг не было ни души. Мгновением позже из лесу показалась одинокая женщина-почтальон в яркой желто-черной униформе. Добравшись до поляны, она порылась в наплечной сумке и осторожно поднялась по трехметровой деревянной лестнице, чтобы доставить толстую пачку писем пятисотлетнему дубу. Затем так же быстро, как и появилась, она нырнула обратно в лес и исчезла в направлении следующего на ее маршруте почтового ящика.

Одно из писем было вложено в ярко-зеленый конверт. Его написал Ян. Ему 35, он Телец и хочет когда-нибудь завести детей. Ему нравятся долгие прогулки по лесу, и хотя он не против совершать их в одиночестве, но ему интересно, не найдется ли где-нибудь женщина — желательно в возрасте от 30 до 35 лет, с волосами средней длины и «свободным пространством в сердце», — которая захочет к нему присоединиться. Если да, то он надеется, что она тоже ищет любовь в дупле этого дуба.

Известный как Дуб жениха, Браутигамзее (die Bräutigamseiche), этот древний исполин, растущий под Ойтином, соединял одиноких людей задолго до приложений для знакомств и, по слухам, благодаря его молчаливому сводничеству было заключено более сотни браков. Сегодня люди со всей Германии пишут письма этому дереву, надеясь, заплатив всего лишь за почтовую марку, найти себе партнера. Вот некоторые из таких искателей: Даниэла, одинокая мать из Рёдингхаузена, которая ищет человека, способного рассмешить ее; Штефан, 31-летний любитель техно из Гамбурга, который хочет разделить свою жизнь с кем-нибудь, кто позволит ему «свободно читать много книг»; Селена, «веселая, искренняя и эмпатичная» женщина из Виттихенау, которая просто хочет знать, «есть ли еще кто-то, кто верит в судьбу».

— Во всем этом есть какая-то особая магия и романтика, — говорит 79-летний Карл-Хайнц Мартенс, который 20 лет, начиная с 1984 года, доставлял как почтальон письма на дерево. — В Интернете люди выбирают пару, сопоставляя факты и задавая вопросы, а через это дерево их как будто сводит сама судьба.

Мартенс уже вышел на пенсию и до сих пор хранит несколько альбомов, заполненных фотографиями, письмами и газетными вырезками времен его работы в качестве официального посланника любви, которые он с удовольствием показал мне за домашним яблочным сидром и марципановым печеньем в своем похожем на ранчо безупречно чистом доме, расположенном недалеко от Ойтина. За два десятилетия службы Мартенс носил к дереву письма из всех регионов Германии. Мы сидели у него на кухне за небольшим столом, и Мартенс рассказал, что, хотя сегодня о дереве знают многие люди, в далеком 1890 году это был секрет, который знали лишь двое юных влюбленных.

— Давным-давно в глубоком и темном Додауэрском лесу жила девушка по имени Минна, — начал Мартенс, понизив голос, и его глаза заблестели за очками в черной оправе. Минна была дочерью смотрителя леса Додауэр. И вот она полюбила парня по имени Вильгельм, сына шоколатье. Отец Минны не одобрял их отношений и запрещал ей встречаться с Вильгельмом, поэтому они стали тайно обмениваться письмами, оставляя их в дупле дуба. Через год отец Минны наконец дал ей разрешение на брак с Вильгельмом, и 2 июня 1891 года под раскидистыми ветвями 26-метрового дерева состоялась свадьба.

Перевернув страницу в своем альбоме, Мартенс показал мне выцветшую черно-белую фотографию свадебного торжества под высоченным дубом. «Кажется, это из местной газеты», — пояснил он, поглаживая свою короткую седую бородку. История о поистине сказочном романе этой пары распространилась по всей Германии, и вскоре полные надежд романтики, которым не повезло найти партнеров в биргартенах[31] или на танцах, стали писать любовные письма Дубу жениха. Но поскольку почтальоны не знали, какой из тысяч дубов Додауэра является тем самым деревом, они отправляли эти любовные послания по ближайшему адресу — в дом смотрителя леса. К 1927 году дерево стало получать так много почты, что лесничий вывел разносчиков писем к нужному дубу и убедил немецкую почтовую службу назначить дереву собственного почтальона и присвоить адрес: Дуб жениха, Додауэрский лес, 23701, Ойтин, Германия. Работники почты даже установили лестницу к почтовому дуплу размером с кулак, чтобы все желающие могли открывать, читать и отвечать на письма.

— Видите, «тайна переписки» на этот дуб не распространяется, — улыбается Мартенс. Единственное правило, пояснил он, заключается в том, что если вы открыли письмо и не захотели на него отвечать, то должны положить его обратно в дупло, чтобы его нашел кто-то другой.

По словам Штефана Ляйтша, представителя национальной почтовой службы Германии Deutsche Post, дерево получает около тысячи писем в год.

— Самые оживленные месяцы — апрель и май, — говорит он, глядя на узловатые дубовые ветви. — Кажется, весной всем хочется любви.

Мартенс объяснил, что существует легенда, согласно которой женщина должна трижды обойти пятиметровый ствол дуба под полной луной, думая о своем возлюбленном, не разговаривая и не смеясь, и тогда в течение года она выйдет замуж. Сегодня Дуб жениха остается единственным деревом в мире с собственным почтовым адресом. Вот уже 97 лет почтальон шесть дней в неделю ходит через лес — в дождь, снег или жару — и взбирается на восемь ступенек лестницы, чтобы засунуть в дупло письма от мечтателей-одиночек. И за все эти годы никто так долго не работал почтальоном у этого дуба, как Мартенс.

— Я обожал эту часть дня, — говорит Мартенс, протягивая мне фотографию: на ней он запечатлен в возрасте 45 лет, на нем кепка с околышем, бифокальные очки, он гладко выбрит и улыбается, опуская письма в дупло дуба с вершины лестницы. — Люди запоминали мой маршрут и буквально ждали моего прихода, потому что не могли поверить, что почтальон действительно доставляет письма на дерево.

Но несмотря на то, что Мартенс 20 лет занимал самую романтичную должность в Германии, сам он отказался от любви, когда только поступил на эту работу. В 1984 году ему было всего 40, он как раз развелся и жил один со своей черной собакой Мейкой, помесью кокер-спаниеля и лабрадора. Дни он проводил, усердно разнося почту и деля опеку над сыном Олафом, а вечерами смотрел спортивные программы и играл в боулинг с парнями из почтового отделения. «Мне не хотелось ни с кем опять встречаться, — прямо говорит Мартенс. — Вообще». И все же что-то из прошлого Мартенса подсознательно влекло его к этому волшебному дереву в лесу.

Закрыв свои альбомы и сцепив руки, Мартенс принялся рассказывать удивительную историю об удаче и обстоятельствах, столь же сказочную, как и все немецкие легенды. Бывшая жена Мартенса, Ютта, тоже работала в почтовой службе, и за год до рождения Олафа в 1972 году Мартенс переехал к ней на родину, в Ойтин, тихий городок с населением 17 тысяч человек, расположенный в 90 километрах к северо-востоку от Гамбурга. Ограниченный с двух сторон озерами, а с третьей — густыми лесами, Ойтин похож на эталонный заповедный край. Это одно из последних мест в Германии, где проживала королевская семья, а его огромный, окутанный рвом замок до сих пор находится в частной собственности династического дома Ольденбургов. Город окружает романскую церковь XII века, острый готический шпиль которой за 90 лет уже слегка накренился. На мощеных улицах стоят фахверковые краснокирпичные дома XVII века, а над городом по-прежнему возвышается пятиэтажная ветряная мельница 1850-х годов с соломенной крышей. В течение многих лет Мартенс водил свой желтый почтовый грузовик по узким улочкам Ойтина по одному из самых приятных и компактных почтовых маршрутов в городе. Однажды, когда один из сотрудников заболел, Мартенса попросили его заменить и поработать на одном из наименее востребованных маршрутов.

— Надо было проехать 20–30 километров по окрестностям Ойтина, в основном на фермы и в соседние деревни, — вспоминает Мартенс. — И посреди маршрута нужно было сделать крюк в два километра, причем выйти из грузовика и идти пешком через лес. С того дня я неоднократно просил начальника снова отправить меня туда.

Мартенс просился на этот маршрут месяц за месяцем, год за годом. Даже когда его брак начал рушиться, а сам он стал полностью отказываться от любви, он по необъяснимым причинам искал работу, которая удлиняла его рабочий день и заставляла играть роль сводни для одиноких сердец. Но почему?

— Самое удивительное, что здесь не соблюдается тайна переписки, — объяснил Мартенс. — В моей жизни благодаря этому совпадению уже произошел счастливый случай, так что я чувствовал долг перед деревом.

Мартенс родился в Гельтинге, рыбацкой деревушке с населением в две тысячи человек, расположенной на северной оконечности Германии, напротив Дании, на другом берегу Балтийского моря. Его воспитывали отец, бабушка и дедушка по отцовской линии, а о матери, Иветте, он знал только то, что удавалось услышать в детстве краем уха. Родители Иветты владели прачечной в маленькой деревушке недалеко от французской провинции Коньяк. В 1943 году, за год до рождения Мартенса, его отец, парашютист немецкой армии, был расквартирован во Франции. Когда он не десантировался на территорию союзников с разведывательными миссиями, в его обязанности входила стирка белья других солдат. Однажды он забрел в ближайшую прачечную и там заметил троих дочерей хозяина. Указав на самую младшую, он заявил: «Она будет моей женой». Он спросил у отца девушки, можно ли им встречаться вне прачечной, и в итоге все закончилось тайным ночным свиданием с возлежанием под лунным светом. «Моей матери тогда было всего 17 или 18 лет», — вспоминает Мартенс. Вскоре после этого отца Мартенса отправили из Франции в Италию, и он не узнал о беременности Иветты. А потом он получил боевое ранение и даже не успел написать ей ни одного письма. Поскольку они с Иветтой не были женаты, немецкая армия так и не сообщила ей о его местонахождении, и она решила, что он пропал без вести или погиб.

Иветта назвала своего сына в честь его отца, Карла Мартенса-старшего, и была уверена, что больше никогда не увидит своего возлюбленного и ничего не услышит о нем. Прошло больше года, война закончилась, Иветта собрала волю в кулак и решила жить дальше. А в конце 1945 года ей вдруг пришло известие о том, что Карл-старший чудесным образом отыскался в итальянском военном госпитале. После того как отец нашего Карла пришел в себя в достаточной степени, чтобы вернуться в Германию, Иветта воссоединилась с ним в Гельтинге и познакомила его с сыном, о существовании которого он ничего не знал. Они поженились, но вскоре Иветте стало очень одиноко в Германии. Она никого не знала, не говорила по-немецки и так тосковала по дому, что умоляла Карла-старшего вернуться с ней во Францию и воспитывать ребенка там. Его родители же настаивали, что в Германии их внук получит лучшее воспитание в окружении большой семьи, к которой он уже привык. Поэтому, когда Мартенсу было всего два года, Иветта вернулась во Францию одна. Вскоре они с Карлом-старшим развелись, и он женился повторно; Мартенс называл вторую супругу отца холодной и отстраненной. В течение многих лет отец, бабушка и дедушка Мартенса никогда не говорили об Иветте, и только в одиннадцать лет он выяснил, что у него есть мать. Все, что он знал, — это что она была привлекательной женщиной с черными вьющимися волосами и что она жила где-то во Франции, но возможности найти ее у него не было.

Когда Мартенсу исполнилось шестнадцать, отец велел ему выбирать профессию.

— В то время в Гельтинге можно было стать либо рыбаком, либо каменщиком, либо строителем, — говорит Мартенс, сложив на объемном животе мускулистые руки. — Я не умел ловить рыбу и не хотел класть кирпичи, поэтому решил стать почтальоном, как и мой отец.

В 25 лет Мартенс работал в небольшом городке Каппельн, расположенном к югу от Гельтинга. Его работа заключалась в доставке писем от двери до двери, но однажды ему поручили разобрать несколько куч неправильно оформленных посылок и писем, оставленных в почтовом отделении. В те времена, объяснил Мартенс, на западногерманской бундеспочте действовало правило, согласно которому в случае, если адресат был недоступен или его имя и адрес указали неразборчиво, письмо не возвращалось отправителю: сперва почтальон должен был вскрыть его, прочитать и попытаться определить, куда оно должно быть направлено.

— Это был единственный период в истории Германии, когда тайна переписки нарушалась, — сурово объяснил Мартенс. — Мы, почтальоны, должны были принести клятву не разглашать личную информацию, содержащуюся в письме.

Бундеспочта изменила это правило в 1970 году, но в тот случайный день 1969 года Мартенсу вручили несколько стопок недоставленных конвертов и велели просмотреть их. В самом низу стопки Мартенс обнаружил письмо, адресованное его к тому времени уже покойной бабушке в Гельтинге. Фамилия отправителя была Фусс, она ни о чем не говорила Мартенсу, а марки были французскими. Он открыл письмо, прочитал несколько первых строк и чуть не упал в обморок. Это было письмо от его матери. Она была жива, снова вышла замуж — за француза по фамилии Фусс — и выучила немецкий достаточно хорошо, чтобы написать письмо, в котором объясняла, что отчаянно ищет своего давно потерянного сына. Причем поиски вела не только она: французские военные тоже разыскивали его, приняв за перебежчика. Иветта надеялась, что Карл-младший найдет в своем сердце силы простить ее отъезд, и приглашала его приехать к ней в Мюлуз, находящийся за немецко-французской границей. Успокоившись, Мартенс отправился к своему начальнику и попросил особого разрешения оставить этот потерянный конверт себе, хотя почтовые правила это строго запрещали. Начальник почтовой службы сделал для Мартенса исключение. Мартенс же тщательно все обдумал и ответил матери. «Я никогда в жизни не писал таких длинных писем», — вспоминает он.

После еще нескольких обменов письмами Мартенс погрузился в свой «Фольксваген-жук» и с тревогой поехал к французской границе, чтобы встретиться с женщиной, которую он совершенно не помнил, как будто и вовсе не знал. Когда они встретились у дома Иветты, весь гнев и обида из детства Мартенса улетучились, и он впервые за много лет расплакался. В течение следующих нескольких дней Мартенс познакомился с двумя единоутробными сестрами, о которых прежде не знал, и довольно быстро начал сближаться с матерью. Он обнаружил в ней общительность и любовь к интересным историям, которые давно замечал и в самом в себе, но никак не мог понять, откуда у него эти черты, и стал ездить во Францию трижды в год вместе с Олафом, чтобы навестить ее.

— Мы просто подходим друг другу, — говорит Мартенс, показывая мне фотографию в рамке, на которой они с матерью запечатлены вместе в Мюлузе. — Может быть, это судьба, называйте как хотите, но если бы не счастливая случайность, если бы не разрешение нарушить тайну переписки, я бы никогда не встретил ее. Вот почему я так люблю Дуб жениха. Я почувствовал особую связь с ним, как только впервые его увидел.

К 1984 году начальник Мартенса уже хотел, чтобы почтальон не только доставлял письма к дубу, но и рассказывал жителям окрестностей Шлезвиг-Гольштейна о его истории.

— В течение многих десятилетий после войны мы, немцы, стыдились своего прошлого. Мой босс хотел, чтобы кто-то помог заново познакомить людей с ним, кто-то легкий и общительный. А поскольку я родом из Франции, то это у меня в крови, — говорит Мартенс, усмехаясь. И поскольку Мартенс больше не был связан узами брака, он посвятил себя дереву. Если он не работал на своем маршруте, то, согласно собственным представлениям о долге, просматривал потрепанные документы в местных обществах наследия (heimatverein), где в свое время нашел не только фотографии и записи о состоявшейся благодаря этому дубу свадьбе Минны и Вильгельма, но и романтическую легенду о происхождении самого дуба.

— Кхм… — говорит Мартенс, снова понизив голос и наклонившись ко мне через кухонный стол. — Однажды в этих лесах к дереву привязали одного принца, сына кельтского вождя. А юная дева с длинными светлыми волосами прискакала на белом коне и спасла его. В знак благодарности принц посадил саженец там, где сейчас стоит этот могучий дуб, и жили они долго и счастливо.

Мартенс также опросил пожилых жителей района, собирая их воспоминания о дубе, и ему рассказывали историю за историей об одиноких сердцах, которые встретили свои половинки благодаря дубу-своднику много позже Минны и Вильгельма. Среди них была фрау Сёрнсон. В 1970 году брат рассказал ей, что недавно ходил в лес и оставил в дупле дуба письмо надежды для одной женщины. Сёрнсон сперва посмеялась над братом, а потом и сама отправилась в тот же лес попытать счастья. Правда, уже возле дуба она обнаружила, что бумаги у нее с собой нет, а есть только старый чек за бензин, поэтому она написала на нем свое имя и адрес и положила в дупло. Через неделю она получила ответ от человека, который впоследствии стал ее мужем. Вскоре после этого ее брат тоже женился на женщине, с которой познакомился через дуб. Еще одной парой были Петер и Марита Памп. В 1958 году Петер был молод, служил в армии, и оказался в Плёне, в четырнадцати километрах к западу от Ойтина. Однажды на учениях военрук привел Петера и других новобранцев в лес и рассказал им о дубе с почтовым адресом. Петер сунул руку в дупло, нащупал несколько писем и вытащил клочок бумаги, на котором значились только имя и адрес. Вернувшись в казарму, он написал ответное послание: ««Достопочтенной госпоже Марите», — рассказывал этот уже 82-летний солдат в интервью немецкой газете. — Это было что-то вроде шутки»^{295}.

«Естественно, я была очень удивлена, получив его записку, я-то ничего не оставляла в том дупле, — цитирует Мариту газета. — Это сделали мои друзья с работы, потому что я была слишком застенчива». Марита не стала сразу отвечать Петеру, но потом письмо парня нашла ее мама, отметила, насколько «умно» оно написано, и убедила Мариту ответить на него. «Это она виновата в том, что я ему написала», — сказала девушка^{296}. Молодые люди переписывались целый год, прежде чем Питер набрался смелости и встретился с ней. Вскоре он уже по нескольку раз в месяц ездил из Плёна к Марите за 27 километров, в Хаффкруг. «В те времена это было как половину кругосветки на автобусе проехать», — рассказывал он газете. Они поженились в 1961 году и до сих пор раз в несколько лет регулярно проезжают по 47 километров от своего дома в Ноймюнстере, чтобы навестить дуб. «Проверяем, на месте ли дерево», — сказал Петер^{297}.

Мартенс постарался познакомиться с как можно большим количеством пар, которых свело дупло для писем, а потом принялся выполнять свой долг и делать все возможное, чтобы история дерева стала всеобщим достоянием. Сначала он просто парковал свой желтый почтовый грузовик у ближайшей дороги и пробирался сквозь заросли дубов, буков и каштанов к Дубу жениха, и если по пути встречал кого-нибудь, то начинал рассказывать легенду о том, как принц посадил его для своей принцессы и как двое молодых влюбленных впоследствии сыграли свадьбу под ветвями дуба. Вскоре любопытные прохожие стали целенаправленно собираться в этом лесу и поджидать Мартенса у дерева. В стране, славящейся своим порядком и дисциплиной, многие не верили, что Бундеспочта действительно обслуживает почтовый ящик в зарослях и что Мартенс вообще настоящий почтальон.

— Когда я приходил туда, люди буквально открывали рты, как бы говоря: «Правда, что ли? Этого не может быть!» — говорит Мартенс.

Поэтому в течение нескольких лет, начиная с 1986 года, Мартенс постепенно уговаривал своего начальника разрешить ему проехать на желтом почтовом грузовике по просеке прямо к дереву.

— Тогда-то все и завертелось, — говорит Мартенс, протягивая мне через стол вырезки из местных газет, на одной из них, за 1989 год, изображен полуседой Мартенс, стоящий на лестнице, сверху крупный заголовок: «Сердечные проблемы? Напишите этому дубу». — Конечно, до меня к дереву доставляли письма многие почтовые работники, но именно я, так сказать, удобрил популярность дуба.

Мартенс приходил к дереву каждый полдень. Поначалу его там встречали в основном жители Ойтина. Затем, по мере того как распространялась молва, а региональные и национальные газеты начали печатать историю о Дубе жениха, люди стали съезжаться со всей Германии. Вскоре через Додауэр двинулись группы туристов из соседней Австрии, прибывшие послушать историю дерева и попытать счастья в любви через древесную почту.

— Я рассказывал историю дерева с удовольствием, но не затягивая, — говорит Мартенс. — Почта требует пунктуальности, и я должен был заканчивать свой маршрут к 13:30.

После того как Институт имени Гёте опубликовал рассказ о дереве в учебнике немецкого языка^{298}, Мартенса у дуба стали поджидать уже журналисты из других стран. Вскоре он стал доставлять любовные письма на непонятных ему языках. «Африка, Америка, Россия, Япония, Скандинавия, — говорит Мартенс, загибая пальцы. — На следующий день не было ни одного письма, все разобраны». По словам Мартенса, за 20 лет работы он всего на два дня брал больничный, а дней, когда для дуба не было ни одного письма, набралось всего десять. И хотя временами он приносил в дупло по 50 посланий, не все из них были любовными.

— До объединения люди из ГДР (Восточная Германия), не имевшие контактов с Западом, писали на адрес дерева и интересовались, на каких машинах мы ездим и какую музыку слушаем, — вспоминал Мартенс. — Некоторые дамы даже спрашивали, не могу ли я прислать им женские колготки.

— И вы отвечали? — спросил я.

— На просьбу о колготках? Нет, я же почтальон, мне за это не платили. Мало ли, вдруг они потом попросили бы прислать им еще и бюстгальтеры! — воскликнул Мартенс.

— Я имею в виду вопросы о жизни в Западной Германии, — сказал я.

— Я хотел написать ответ, но начальник посоветовал этого не делать. Так что я просто распечатал историю дерева, а когда шеф посмотрел и одобрил, то в качестве ответа разослал ее немцам с востока.

По мере роста популярности дерева росло и количество браков, заключенных при участии Мартенса. Он вспоминает историю об одном мужчине, который в одиночку приехал в Ойтин на каникулы из немецкой земли Северный Рейн-Вестфалия, расположенной недалеко от границы с Нидерландами и Бельгией. Однажды в дождь он решил прогуляться по лесу и достал из дупла конверт. В нем он обнаружил письмо, которое Мартенс доставил несколькими днями ранее, написанное женщиной, также приехавшей в Ойтин на отдых. Они выяснили, что живут всего в 19 километрах друг от друга, и вскоре сыграли свадьбу.

А вот история семьи Кристиансен. В 1988 году Клаудия Майер, 19-летняя медсестра, жила за «железным занавесом» в Рудных горах Восточной Германии. Поскольку дом ее семьи стоял на вершине горы, они были одними из немногих в деревне, чья телевизионная антенна ловила сигнал из Западной Германии. Однажды вечером ее мама включила западногерманскую викторину, где шла речь о Дубе жениха, и в конце передачи на экране появился адрес дуба. Мама Клаудии взяла ручку, записала его и посоветовала дочери отправить письмо.

— Я написала, просто чтобы найти друга по переписке, — рассказывала мне Клаудия, когда мы сидели в ее столовой. — Мне было интересно узнать о жизни на Западе.

Мартенс доставил письмо в январе, а через несколько дней некий Фридрих Кристиансен, сельскохозяйственный механик из Маленте, у которого были «проблемы с поиском девушек», залез в дупло и обнаружил послание.

— Меня поразил красивый почерк, — сказал он, аккуратно развернув передо мной на столе лист оранжевой бумаги с той самой первой запиской Клаудии. — Такой ровный, четкий. Я подумал: «Эта женщина должна быть идеальной».

Он написал ответное письмо. Всего писем было 40, а потом эти двое начали осторожно звонить друг другу по ночам. «Задача была сложная, потому что полиция Штази[32] постоянно подслушивала», — говорит Фридрих. Целый год они вели эти полусекретные телефонные беседы, и в начале 1989 года договорились встретиться в Рудных горах. Но поскольку Германия все еще была расколота пополам и перемещение между странами было делом рискованным, пара разработала тайный план. Они обсуждали его в письмах, составленных совершенно иносказательно, чтобы их не разоблачило Штази: сперва Фридрих, который жил неподалеку от Дуба жениха, десять часов ехал до границы, а затем пробрался на Восток, выдав себя за двоюродного брата Клаудии.

В течение четырех дней Клаудия с гордостью показывала Фридриху светлую сторону восточногерманских земель — отцовскую фабрику аккордеонов, шпили Дрездена, песчаные скалы Саксонии. К концу визита Фридриха Клаудия поняла, что испытывает к нему романтические чувства. «Наверное, можно сказать, что это была любовь со второго взгляда», — говорит она. Почти год они продолжали обмениваться письмами и кодовыми звонками через границу, предаваясь новообретенной тоске друг по другу. Когда в ноябре 1989 года Берлинская стена наконец рухнула, они встретились во второй раз и в мае 1990 года сыграли свадьбу в деревне Клаудии. Сегодня они живут всего в шести километрах от дуба и по-прежнему счастливы в браке. Они никогда не забывают, что их история закончилась так сказочно именно благодаря особому дереву в лесу.

— Этот дуб для нас волшебный, — говорит Клаудия, протягивая Фридриху руку. — Как в настоящей немецкой сказке.

Дуб жениха отлично вписывается в традиции немецкого фольклора. В немецких сказках, от «Красной Шапочки» до «Белоснежки», нередко фигурирует зачарованный лес и томящиеся в ожидании влюбленные. Именно в лесу впервые встретились принц Филлип и Аврора из «Спящей красавицы»[33]. Именно в лесу другой принц услышал голос Рапунцель, поющей в своей башне. Да и Золушка в немецкой версии сказки знакомится со своим принцем не на балу, а в туманной лесной чащобе. И хотя велик соблазн списать сводническую лепту дуба на случайность или милое совпадение, или то, что жизнь снова и снова подражает искусству, поступить так — значит не заметить леса за деревьями. Чем больше времени вы проводите в Германии, тем очевиднее становится, что история Браутигамзее, Дуба жениха, — это то, что могло произойти только здесь, и это потому, что во многих отношениях история дуба отражает историю самой Германии.

Несмотря на то, что Германия — одна из наиболее современных и индустриально развитых стран на Земле, немцы всегда считали себя людьми леса.

— Даже до мозга костей городские немцы чувствуют лес внутри себя, — объясняет Карен Лидер, профессор современной немецкой литературы в Оксфордском университете. — Лес — это немецкая душа. Он вплетается в самые корни страны.

Как говорит Лидер, эмоциональная связь немцев с лесом восходит к одному из самых переломных событий в европейской истории^{299}. В 9 году нашей эры на территории нынешней Германии, на всей густо заросшей лесом местности жили тевтонские племена. Римская армия, пытаясь подавить эти кланы и расширить свои территории на запад, отправила три лучших легиона в Тевтобургский лес, находившийся на территории современной Нижней Саксонии. Непривычные к сражениям в туманном и негостеприимном ландшафте римляне были разбиты наголову, и это сражение стало для них настолько сокрушительным, что положило конец экспансии империи и даже поставило под сомнение выживание самого Рима. Изгнав римлян из Германии, эти племена быстро проложили географическую границу между германской и латинской культурами, которая существует и по сей день, более двух тысяч лет спустя. Это также зародило германский национальный дух; по описанию римского историка Тацита, Германская империя — это земля, сплошь укрытая непроходимыми лесами и наполненная любящими леса племенами, чья культура плотно связана с деревьями^{300}.

— Представление о Германской империи как о «лесных землях» закрепилось довольно быстро, а битва в Тевтобургском лесу была воспринята как акт защиты древними германцами своей идентичности, — говорит Лидер. — Это основополагающая идея Германии.

Мифологическая связь страны с лесом только укреплялась с течением веков. В 1800-х годах немецкий романтизм популяризировал идею леса как места тоски, уединения и любви. Целая плеяда писателей, поэтов и художников, от братьев Гримм до Гёте, будоражила воображение нации, помогая оживить древние легенды о влюбленных и мистических лесах. Примерно в эти же времена Минна и Вильгельм сыграли свадьбу под ветвями Дуба жениха, а их история любви, захватившая весь мир, пленила сердца местных читателей. Немецкий романтизм также изображал лес как символ национального единства^{301}. Когда в начале 1800-х годов войска Наполеона шли к Германии, немецкие лесоводы были убеждены, что, если вдоль границы с Францией высадить достаточно деревьев, эти романоговорящие захватчики заблудятся в лесу, как и римляне до них^{302}. «Лес стал защитой границ и национальной идентичности», — объясняет Лидер.

Однако даже на лес легла тень национал-социализма, и нацисты использовали идею вековечного немецкого леса как метафору несокрушимости арийской расы. Выступая в 1935 году из своего лесного охотничьего домика, заместитель Гитлера Герман Геринг сказал: «Мы привыкли считать немецкую нацию вечной. Для нас нет лучшего символа, чем лес, который всегда был и всегда будет. Вечный лес и вечная нация — они принадлежат друг другу»^{303}. Годом позже нацисты сняли популярный фильм «Вечный лес» (Ewiger Wald), чтобы показать единую судьбу немецкого леса и арийского народа, и этот термин стал одним из наиболее часто используемых нацистами митинговых лозунгов наряду с «Blut und Boden» («кровь и земля»)^{304}. С особым тщанием нацисты эксплуатировали образ национального дерева Германии, «могучего дуба», в качестве символа мощи нации. Рейх поощрял немцев сажать дубы в честь Гитлера, а на Олимпийских играх 1936 года в Берлине каждому обладателю золотой медали торжественно вручали саженец «гитлеровского дуба»^{305}. Поскольку в течение многих десятилетий после Второй мировой войны страна боролась со своим темным прошлым и сознательно отказывалась от любых символических связей с национализмом, неудивительно, что легенда о Дубе жениха практически забылась к тому времени, когда Мартенс начал ее возрождать.

Сегодня немцы восстановили свои близкие отношения с лесом, и, если внимательно посмотреть по сторонам, станет в целом ясно, почему это произошло: 33 % территории страны покрыто лесами. В Германии произрастает более 90 миллиардов деревьев, а количество охраняемых земель почти в три раза больше, чем в США, если считать пропорционально размерам стран^{306}. Дитер Борхмайер, профессор современной немецкой литературы Гейдельбергского университета и автор книги «Что значит быть немцем? Нация в поисках своей сути» (What Is German? A Nation’s Search for Itself), пишет: «Для немцев лес — это не что иное, как образ томления и ожидания, воплощение покровительства природы, и этот факт часто вызывает изумление у представителей других народов»^{307}. Я сам три года прожил в Германии, и мне на это нечего возразить.

Впервые оказавшись в Берлине в 2016 году, я жил на соседней улице от одного из более чем полутора тысяч бюджетных лесных детских садов (waldkitas)^{308}. В этих окруженных лесом классах под открытым небом отказываются от игрушек и жестких учебных программ и поощряют детей в возрасте от трех до шести лет использовать камни, листья и грязь, чтобы наладить связь с лесом, причем независимо от погодных условий. Много раз после обеда, когда я возвращался к своему дому довоенной постройки, я видел на лестничной площадке Джесс, у которой снимал квартиру, и ее четырехлетнего сына. Его лицо часто было перепачкано грязью после активно проведенного дня, когда он лазил по деревьям и без присмотра бродил по лесу, влекомый далекими звуками. Джесс часто рассказывала мне о многочисленных преимуществах такой свободной беготни по лесу и непринужденных игр. «А что будет, если ребенок потеряется?» — спросил я ее однажды. «Он откроет для себя что-то новое», — ответила она.

Вскоре я уже сам терялся вместе с немецкими друзьями на воскресных прогулках по хвойным и ольховым лесам Грюневальда и Шпреевальда. Прошагав 14 километров под проливным дождем по зарослям национального парка Зекзише Швайц и стараясь не отстать от моего вечно веселого друга Клауса, я впервые услышал популярное немецкое выражение «Es gibt kein schlechtes Wetter, nur schlechte Kleidung» («Не бывает плохой погоды, бывает неподходящая одежда»). А когда сквозь стену елей в горах Гарц начали валить хлопья снега, я узнал, что немцы считают, будто Дед Мороз приходит не с Северного полюса, а откуда-то из глубины леса.

— Ни в одной другой современной стране это самое чувство леса не сохранилось так, как в Германии, — утверждает Борхмайер. — Строгие параллели тянущихся ввысь стволов, их плотность и количество наполняют сердце немца глубоким и таинственным восторгом. По сей день он любит уходить в лес, где жили его предки; он чувствует себя единым целым с деревьями^{309}.

Это «чувство леса» — одна из причин, по которой Мартенса с самого начала так тянуло к Дубу жениха.

— Важно понимать, что для немецкого народа ходить в лес — это всегда нечто особенное, — говорит Мартенс, глядя на фотографию в рамке, на которой его внучка взбирается по приставленной к дубу лестнице. — В Гельтинге, в районе, где я рос, было много пасторов, и они все говорили мне, что я должен посещать церковь, а я отвечал: «Нет, спасибо, я лучше в лес схожу, один. Там у меня есть связь с природой». То же самое происходит и у дуба.

Когда я спросил Мартенса, почему ему так важно бывать у дуба одному, он на мгновение закрыл глаза и, казалось, погрузился куда-то глубоко внутрь себя.

— У дерева есть определенная аура. Стоит о нем хотя бы подумать, и у меня мурашки по коже, — сказал он, задирая рукав своего шерстяного свитера. — Я не могу описать… Вот подходишь к дереву, и сразу столько эмоций накатывает. Листва шумит, птицы поют, белки скачут. Это симфония. Вы не сможете испытать это особое чувство, если рядом будут другие люди. Совершенно необходимо, чтобы вы были одни, тогда можно прислушаться к собственной внутренней тишине. Тогда можно почувствовать, что waldeinsamkeit растет.

Немецкий язык полон восхитительных описательных выражений меланхолии, не имеющих английского эквивалента, от sehnsucht (тоска по чему-то недостижимому) до heimat (тоска по Германии и немецкой культуре). На первый взгляд, одним из таких выражений является waldeinsamkeit — сочетание слов wald (лес) и einsamkeit (одиночество). Однако буквальное определение «лесного одиночества» скрывает глубинную суть этого исконно немецкого понятия: просветленное самоощущение, которое можно обрести, лишь уединившись в лесу.

— Waldeinsamkeit — романтический образ одинокого странника, — говорит Лидер. — Это очень по-немецки: найти чувство связности, сопричастности в лесу. В одиночестве вы ощущаете истинную связь с самим собой и с другими живыми существами. Это как раз самое интересное: вы остаетесь наедине с самим собой и доверяетесь духу леса, чтобы найти что-то или кого-то.

А что для немцев может быть лучшим средством установления этих связей и поиска этого «кого-то», чем дупло дуба?

Мартенс продолжал ходить к дубу — день за днем, месяц за месяцем, и всегда один. Иногда те, чьей любви он помог взрасти, отмечали годовщину или приезжали в Ойтин в отпуск и приглашали Мартенса на ужин. Он вежливо соглашался, даже если предпочел бы отказаться.

— Я из тех, кто вне работы любит сидеть дома и вообще отдыхать в одиночестве, — говорит Мартенс, глядя в окно на свой безупречно ухоженный газон. — Я закрытый человек.

Однажды в 1989 году один из немецких телеканалов делал репортаж о дубе, и ведущий спросил Мартенса, не принесло ли это дерево любовь самому Мартенсу. Вопрос застал Мартенса врасплох, но спустя мгновение он опустил глаза и ответил: «Нет, сейчас я счастлив в одиночестве». Через несколько дней, когда Мартенс привычно поднимался по лестнице, чтобы опустить почту в дупло, он полез в сумку, достал пачку писем и случайно заметил письмо от женщины по имени Рената Хайнц. Оно было адресовано лично ему.

В тот день, когда Мартенс давал интервью в телепередаче, Рената смотрела эту передачу в 760 километрах от него, в Саарбрюккене, у себя дома. Разведенную и легкую на подъем мать-одиночку вдруг привлекло сочетание ранимости и уверенности в себе Мартенса. Когда почтальон смущенно признался, что у него никого нет, Рената повернулась к сыну Томасу и воскликнула: «Ну, я это исправлю!» Она достала серую визитную карточку, нашла синюю ручку и сразу перешла к делу, написав: «Я хотела бы познакомиться с вами поближе. Вы в моем вкусе. В данный момент я тоже одинока».

Мартенс был заинтригован прямотой Ренаты.

— Сначала я подумал, что письмо довольно дерзкое, но очень милое, — сказал он, краснея и глядя на открытку, которую до сих пор хранит на отдельной, первой странице своего альбома. Затем, когда Мартенс увидел, что обратным адресом указан Саарбрюккен, в нем включилась почтальонская точность. — Я подумал: что ж, она живет на границе Германии и Франции. Это как раз по пути к моей матери. И я, смущаясь, позвонил ей.

Вскоре они разговаривали по телефону каждый вечер.

— Я могу это подтвердить, у меня же сохранились телефонные счета! — смеется Мартенс. Через два месяца Мартенс предложил Ренате наконец встретиться лицом к лицу.

— Я сказал ей: «Я приеду, но тебе придется пригласить и мою собаку, Мейку».

Рената согласилась, и Мартенс во второй раз в жизни с тревогой загрузил свой «Фольксваген» и направился к французской границе, чтобы встретиться с женщиной, которую он почти не знал, и все благодаря письму, которое он случайно вытащил из стопки.

После десяти часов езды Мартенс и Мейка прибыли в Саарбрюккен и остановились ждать на парковке, где Рената предложила встретиться. По их поздним ночным разговорам Мартенс составил представление о внешности Ренаты, но на самом деле он ни разу ее не видел, так что неустанно осматривал окрестности и гадал — она это идет или нет? И тут к машине подошла привлекательная женщина с короткими светлыми волосами, в цветастом платье до колен. Рената хоть и предпочитала кошек, но все равно наклонилась и погладила Мейку, а затем поцеловала Мартенса в щеку.

— Для меня это было все, — признается он, положив руку на сердце. Они провели несколько дней в небольшой квартире Ренаты, выбираясь погулять по Саарбрюккену. Мартенс нашел ее легкой в общении, в ней было какое-то почти французское изящество и теплота, она даже была похожа на Катрин Денев. Мартенс хоть и отказывался от любви, но чувствовал, что уже влюбляется в нее.

— Что еще более важно, — говорит он, подняв указательный палец, — Рената и Мейка приняли друг друга. Иначе ничего бы не вышло.

Теперь оставалось только завоевать сердце матери Мартенса. Поэтому Рената, Мейка и Мартенс снова сели в «Фольксваген» и поехали на юг, в Мюлуз. К концу трехдневного пребывания во Франции, по словам Мартенса, Иветта и Рената совершенно привязались друг к другу. С одобрения Мейки и благословения матери на обратном пути в Саарбрюккен Мартенс набрался смелости и попросил Ренату переехать к нему.

— Два месяца спустя, 9 ноября 1989 года, она приехала — в тот самый день, когда пала Берлинская стена, — рассказывает Мартенс. — С этого момента жизнь Ренаты связалась с дубом так же крепко, как и моя.

Они выкрасили свой дом в тот же желтый оттенок, что и логотип немецкой почтовой службы, и жизнь пошла своим чередом. Каждый день они гуляли с Мейкой по Додауэрскому лесу, вечером Рената готовила разные затейливые блюда и приносила домой бутылки французского бордо и бургундского вина — она работала в местной винотеке. В отпуске они отдыхали в квартире ее родителей в Баварских Альпах, гуляя по лесу или тихо сидя среди деревьев. Однажды вечером, после того как Мартенс пригласил Ренату поиграть в боулинг со своими приятелями с почты, вся компания оказалась в своем любимом баре. Один из друзей наклонился к ним и сказал: «Вы живете вместе уже почти пять лет. Когда же вы наконец поженитесь?» После того, как его брак разрушился, Мартенс, конечно обещал себе больше никогда не жениться, но вдруг повернулся к Ренате и задал вопрос в лоб.

— Я сказал: «Да, мы должны пожениться!» Я бы встал на одно колено и все такое, но возраст был уже немножко не тот.

Несколько месяцев спустя, липким от зноя летним днем 1994 года пара обменялась клятвами в городской ратуше Ойтина в присутствии 50 человек, среди которых, разумеется, была и Иветта, специально приехавшая из Франции. Затем их отвезли к Дубу жениха, где друзья Мартенса, коллеги с почты, устроили молодоженам неожиданный прием под ветвями дуба. Местная газета сфотографировала пару, целующуюся у дерева, и на следующий день опубликовала статью с заголовком «Свадьба года».

— Я испытал абсолютный восторг, — говорит Мартенс, глядя на фотографию Ренаты, которую он хранит в своем кабинете. — Это были две любви всей моей жизни: дуб и Рената.

Шли годы, а Мартенс продолжал усердно служить дубу. Весть о сказочной истории любви почтальона привлекала все больше писем в дубовое дупло, и каждую весну, по мере того как голые ветви дерева оживали и зеленели, заключались новые браки. Волосы Мартенса постепенно седели, а посреди леса площадью 1 200 гектаров потихоньку образовалась хорошо утоптанная тропинка, поскольку все больше людей приходили к дереву ждать почтальона. Даже выйдя на пенсию в 2004 году, чтобы проводить больше времени с Ренатой, Мартенс продолжал выступать от имени дуба, когда к нему обращались немецкие СМИ, выполняя тот долг, который много лет назад возложил на него начальник. Но Рената всю жизнь курила, и несколько лет назад ей диагностировали рак легких. Когда ее состояние ухудшилось и Мартенс больше не мог как положено заботиться о ней, он был вынужден поместить ее в хоспис, и это решение разбило ему сердце. Он навещал ее каждый день, держал за руку и делал все возможное, чтобы утешить ее.

— Когда она умирала, я ничего не мог сделать, — говорит он, отводя взгляд. Рената скончалась в феврале 2019 года. — Нам оставалось всего несколько месяцев до серебряной свадьбы.

По словам Мартенса, в наши дни он не может пойти к Дубу жениха, не думая о Ренате, но дерево по-прежнему все манит и манит его. На следующий день после ее смерти он пришел к дереву и сел в его тени, и лес окутал его, и внутри у него постепенно стал разрастаться waldeinsamkeit — для Мартенса все это оказалось на удивление целительным опытом.

Нескольких дней мы беседовали с почтальоном у него дома, а потом он, тяжело шагая, повел меня через лес к старому дубу. Когда прохладный ветерок пробирался сквозь сплетение узловатых стволов Додауэрской чащи, а сверху осыпался целый каскад желтых листьев, я спросил его, что он чувствует, когда вновь приходит сюда.

— Как будто возвращаюсь домой, — сказал он, остановившись и оглядевшись по сторонам.

Туман окутывал стоящие вдали стволы берез и вязов. Когда мы подошли к круглому деревянному ограждению у дуба, я услышал тихий шелест быстро приближающихся шагов. Вскоре из леса показался мужчина в синей толстовке с всклокоченными светлыми волосами. Он направлялся к дереву, разметая ногами листья. Забравшись на лестницу, он просунул руку в дупло, вытащил все письма и покачал головой, перебирая их одно за другим.

— Ребята, вы во все это верите? — обратился он, прежде чем подойти к нам с Мартенсом и представиться. Это был тот самый Ян, Телец по гороскопу, 35 лет, чье письмо в ярко-зеленом конверте я прочел несколько дней назад. Он оказался фермером из Гросенброде, города на берегу Балтийского моря, и объяснил, что дважды в месяц проезжает по 130 километров от своего дома до Дуба жениха, чтобы прочитать письма, оставленные в дупле. Недавно он даже сам рискнул написать письмо на адрес дерева, но никто ему так и не ответил, и он уже готов был сдаться. «Нельзя терять надежду», — сказал Мартенс, похлопав Яна по плечу и рассказав свою историю о том, как счастливое письмо из дупла изменило его судьбу. К концу рассказа Ян обеими ладонями пожал Мартенсу руку и пообещал вернуться через две недели, если никто не напишет ему первым.

Когда Ян скрылся в лесу, Мартенс указал на два знака на краю поляны. Несколько лет назад в Ойтине поняли, что Мартенс — единственный человек, который может внятно и убедительно рассказать историю дерева.

— Господин Мартенс может многим поделиться с людьми, но он не вечен, — сказала мне Илка Клин, сотрудник по связям с общественностью туристической компании Eutin Tourism. — Будет очень, очень печально, если исчезнет все, что он знает.

Поэтому городские власти попросили его написать сокращенную версию истории запретной любви Минны и Вильгельма, которая воспламенила немецкие сердца. «Es began wie im Märchen…», — гласит первая строка. «Все началось как в сказке…»

Рядом — вторая надпись: «Пусть этот брак будет долгим!»

В 2009 году, после более чем 100-летней работы сводней, Дуб жениха был символически обвенчан с двухсотлетним каштаном недалеко от Дюссельдорфа. Несмотря на пролегающие между ними 500 километров, деревья оставались парой в течение шести лет, пока каштан не начал болеть от старости и его не пришлось срубить. Дуб жениха овдовел.

— Когда я только начал приходить сюда, дерево было сильнее и здоровее, — говорит Мартенс, указывая на ряд железных тросов, поддерживающих ветви дуба. — Видно, что он стал больше болеть. Но и я сам не особо здоров, так что, полагаю, у нас с ним особая связь.

В 2014 году лесоводы обнаружили у дуба грибковую инфекцию, в результате чего им пришлось обрезать несколько его ветвей, чтобы предотвратить распространение болезни. Примерно в то же время Мартенсу поставили диагноз «лейкемия». Он говорит, что его кости, как и ветви дерева, тоже уже не так крепки, как раньше.

— Но я все еще могу взобраться на лестницу, — говорит он, медленно поднимаясь по ступенькам и засовывая руку в дупло. — Не могу поверить, сколько здесь писем! — замечает он, положив ярко-зеленый конверт Яна обратно в дупло. — В мое время их бы все давно разобрали!

Мы уже выходили из леса, и я спросил Мартенса, что, по его мнению, может произойти, если здоровье дуба продолжит ухудшаться.

— Поговаривают, что его заменят обычным почтовым ящиком, когда он умрет, но зачем? Где тут традиция? — спрашивает он. — Не представляю, что будет с ним после того, как меня не станет. Знаю только, что вряд ли кто-то будет заботиться о дереве так, как я.

Затем он сел в свой «Фольксваген» и выехал из леса, направляясь к другим почтовым ящикам, которые когда-то обслуживал.

Перед отъездом из Ойтина я в последний раз вернулся в Додауэрский лес, чтобы бесцельно побродить там одному, принимая свое «лесное одиночество». Возможно, если я заблужусь, то открою для себя что-то новое, как сказала моя немецкая хозяйка. Это шестидневное путешествие стало моим первым возвращением в Германию после переезда из Берлина в Бруклин, и я был поражен тем, насколько сильно во мне укоренился heimat. Я скучал по тому, как низко опускаются немецкие облака в ноябре, окутывая страну тоскливым, бредовым сном, который не развеивается до весны. Я скучал по порази-тельному самосознанию немцев, по их пониманию того, кто они есть и кем они никогда больше не станут. Но прежде всего я скучал по романтическим отношениям немцев с природой. Это национальная черта, которая, кажется, бросает вызов всем немецким стереотипам о чопорности и дисциплине, и это одновременно озадачивает и поражает. Как может одна и та же законопослушная нация посылать каждому домохозяйству четырехстраничное руководство по сортировке мусора и одновременно финансировать лесные школы в духе «Повелителя мух»? Как немцы могут осуждать тех, кто перебегает дорогу или разговаривает в тихом вагоне поезда, и в то же время благословлять таких людей, как лесничий Петер Воллебен, автор книги «Скрытая жизнь деревьев», который умоляет своих соотечественников свернуть с тропинки и поговорить с деревьями? И зачем одной из самых эффективных почтовых служб в мире — гиганту международной логистики, который гордится тем, что доставляет 95 % писем в течение одного дня и 99 % в течение двух дней, — сохранять почтовый ящик на высоте трех метров на стволе дерева посреди леса, где никто не живет? Как говорит Лидер, «сама идея того, что почтальону разрешили доставку писем на дерево, настолько странная, что она явно связана с чем-то очень глубоким». Так и есть.

Если «лес — это немецкая душа», как сказала Лидер, то сказки и рожденные в них вымышленные миры открывают нам глубинную истину о том, как немцы умеют смиряться и надеяться. Когда я жил в Германии, коллективное отношение страны к лесу странным образом вросло и в меня, и с момента своего отъезда я сознательно стараюсь перенести эту чудесную часть немецкого мировосприятия в свою новую американскую жизнь. Площадь нашей квартиры — всего 49 квадратных метров, но мы выбрали ее потому, что она находится в нескольких минутах ходьбы от последнего оставшегося в Бруклине леса. Наш девятимесячный сын уже записан в очередь на посещение первой в городе лесной школы. А я по выходным часто в одиночку отправляюсь в густую рощу гикори, черных берез и тюльпановых деревьев в Проспект-парке, чтобы продолжить практику, которую я начал много лет назад в берлинском парке Тиргартен: waldeinsamkeit. В каком-то смысле все мы — «одинокие странники», бесцельно бредущие по темному лесу, жаждущие лишь любви и света, которые определяют наше предназначение. Просто немцы придумали для этого отдельное слово.

Пробираясь через лес к фахверковому домику лесничего, где когда-то жила Минна, я думал о ней и Вильгельме. Любовь по своей природе необъяснима, она не поддается контролю, она лишь случайное стечение обстоятельств, которое не может предсказать ни один алгоритм. Она переполняет нас, пугает и побуждает к совершенно иррациональным и восхитительным поступкам — например, сбежать ночью от строгого отца, чтобы сунуть в дупло дуба письмо объекту страсти, пробраться в чужую страну, притворившись чьим-то родственником, или десять часов ехать до города, где ты никогда не был, чтобы встретиться с женщиной, которую ты никогда не видел. В каком-то смысле Дуб жениха — это самый возвышенный пример waldeinsamkeit, вечное напоминание о том, что, если верить в дух леса, он может помочь вам не только обрести себя, но и полностью раствориться в чем-то большем, чем вы сами.

Солнце уже начало садиться, поэтому я повернулся и пошел по своим следам обратно к Дубу жениха. На краю поляны, окружавшей дерево, я поднял голову и увидел женщину: она стояла на лестнице и убирала что-то яркое и зеленое в карман своей куртки.

Эта книга никогда бы не появилась на свет, если бы не доброта, щедрость и терпение множества людей со всего света — в первую очередь замечательных хранителей, которые впустили меня в свою жизнь. Балла, Роланд, Викториано, Паола, Рафаэлла, Судхаммал, Мурукан, Гопакумар, Сельварадж, Гопалакришнан, Мохан, Чжэньфа, Морияма, Элисон, Даррен, Жаклин, Одалис, Фелиция, Бернардо, Мария Каридад, господин Ямамото и Карл: встреча с каждым из вас была мне дана как дар, и у меня просто нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность за то, что вы нашли для меня время и поделились своей мудростью.

Я также в вечном долгу перед многими переводчиками, историками и экспертами, которые нашли время и возможности внести свой вклад в этот проект. В Мали и Гвинее я хотел бы поблагодарить семью Койате за то, что приняли меня в гостях как своего, Кевина Макдональда за его знания о Малийской империи, а также Ибрагиму Диабате и Алие Диабате за их долгую память. В Швеции я благодарен Бенедикту Томпсону за его неустанную работу переводчиком, Тине Вестергрен за ее гостеприимство, Ингеле Бергильс за профессиональный экскурс в историю, Фредрику Сьёстранду за дружбу, а также Ларсу Перссона, Еве Мильберг и Людвигу Олссон за их время и экспертные мнения. В Перу я хотел бы поблагодарить Эдвина Куси, который показал мне ту сторону своей родины, которую почти никто из посторонних обычно не видит, Гвидо Хара Угарте и доктора Эдвина Барнхарта за то, что поделились своими знаниями о мире инков, а Грегорио и Хосефину — за тепло. На Сардинии я от всего сердца благодарю семьи Абраини и Селис, Антонио Санна, Джованни Фанчелло, Паоло Ладу, Бадору Пиредда, Кристиано Пили, Луку Ургу, а также весь остров за безграничное гостеприимство и за то, что я всегда чувствовал себя как дома. В Индии я выражаю огромную благодарность Даксу Гуизелару и Сатхишу Миранде за время, переводческую помощь и щедрость. Я также хотел бы поблагодарить Дивию Айер, которая так любезно приняла меня в своем доме, и доктора Шараду Шринивасан за терпеливое объяснение истории и науки, стоящих за исследуемым мною чудом. На Тайване я всегда буду помнить семейство Ву: вы дважды открывали для меня двери своей квартиры, театра и жизни и остаетесь моей тайваньской семьей.

Отдельно благодарю Лин за невероятные переводы; спасибо Чэнь Пинчуань, Жушоу Чэнь и Крис Берри, за то, что поделились со мной своими безграничными знаниями о тайваньском кино; а также Жу-жу и Хао-цзе за то, что показали мне мастера с той стороны, которую мало кто когда-либо видел. В Англии отдельное спасибо Элисон и Стиву за терпеливое объяснение тонких нюансов, которые делают пчеловодство таким удивительным, а также доктору Рэндольфу Менцелю за то, что поделился со мной своими обширными научными знаниями. Моя глава о Кубе была бы невозможна без новаторской книги Арасели Тинахеро «El Lector» («Лектор»). Спасибо также Гари Мормино и Луису Пересу за знания и опыт. Огромная, огромная благодарность Николасу Сирису. Ник, ты сопровождал меня на Кубу по собственной инициативе, познакомил меня с бесчисленным количеством людей по всей стране и щедро делился своими невероятными знаниями обо всем, что связано с гаванскими сигарами, на протяжении всей поездки. Благодаря тебе посвященная им глава стала намного богаче. Отдельная благодарность Дайми Дифурниао за всеобъемлющую помощь в организации этой поездки. В Японии я бы совершенно растерялся без Харуко Хосокавы и Мици Морикавы. Ваши переводы, терпение и знание прошлого и настоящего Японии просто поразительны. Спасибо также Кейко Куросиме и доктору Эндрю Гордону за то, что они добавили столько глубины этим страницам. А в Германии я и не подозревал, что случайная встреча с Ангеликой и Петером Бетке перерастет в такую крепкую дружбу. Вы двое стали мне родными в Ойтине, и я часто и с любовью вспоминаю о вас.

Мне невероятно повезло, что моей опорой на протяжении всего периода написания и исследования этой книги была Венди Левинсон. Ваше терпение и виртуозное руководство продолжают удивлять меня. Огромное спасибо за то, что вы первая читали каждую из этих глав, всегда направляли меня в нужное русло и давали мне шанс.

Моя глубочайшая благодарность неутомимой команде издательства St. Martin’s Press, начиная с Даниэлы Рапп, которая первой сочла эти страницы стоящими внимания. Майкл Фламини, ваши тщательные и бесценные правки сделали эту книгу намного круче, и я благодарен вам за то, что вы решили взяться за нее. Эд Чепмен, Киффин Стюрер и Лори Хендерсон, спасибо за то, что находили и исправляли мои ошибки и делали текст лучше. Клэр Чик, спасибо за то, что интеллигентно и по-доброму поддерживала все в рабочем состоянии. Кэти Бассел и Сара Бет Харинг, спасибо вам за то, что продвинули этот проект в мир. И Солей Паз, спасибо за такой потрясающий дизайн обложки.

Я безмерно благодарен замечательным сотрудникам BBC. Элли Кобб и Мириам Вайнер, спасибо вам за вдумчивое и мудрое редактирование материалов BBC Travel, которые послужили источником вдохновения для четырех глав этой книги. Саймон Франц, спасибо за то, что предоставили мне время и пространство, необходимые для моих исследований. И, прежде всего, огромное спасибо Анне Банас за веру в эту книгу и в меня. Ваша постоянная поддержка и ободрение помогли осуществить этот проект, и я никогда этого не забуду.

Кроме того, я безмерно благодарен Мередит Смолл и Дэвиду Фарли за то, что они согласились прочитать первую версию рукописи и значительно улучшили ее.

И наконец, спасибо моей семье, чью неизменную любовь и поддержку я нес с собой на протяжении всего этого пути. Мама и папа, вы повсюду на этих страницах. Я не могу выразить вам, насколько благодарен за то время, которое каждый из вас вложил в мои первые наброски, за то, что в детстве вы купили мне мой первый дневник, и за то, что показали мне, что в простоте есть красота и изящество. Юлисса, я не знаю, чем заслужил тебя. Спасибо тебе за то, что ты — мой свет, моя жизнь, мой редактор и мой лучший друг. И Оливеру: возможно, ты еще много лет не откроешь эту книгу, но если когда-нибудь прочтешь ее, надеюсь, она напомнит тебе, что мир может быть удивительным местом и что одно из величайших предназначений жизни — потратить ее на то, что может длиться дольше, чем она сама.

14ymedio. 2021. “‘There is No Popular Uprising, Only an Aggression by the United States,’ Says Cuba’s Foreign Minister.” July 14. URL: https: //translatingcuba.com/there-is-no-popular-uprising-only-an-aggression-by-the-united-states-says-cubas-foreign-minister/

Aanmeegam. 2022. Sabarimala Fasting Rules—Ayyappa Vratham Rules. January 31. URL: https: /www.aanmeegam.in/en/sabarimala-fasting-rules/

Agency, DPA news (Deutsche Presse-Agentur).2009. “Forest Love.” January 23. URL: https: //www.dw.com/en/love-for-the-forests-deeply-rooted-in-german-psyche/a-3970648

Ahmed, Dr. Nazeer. n.d. The Atlantic Slave Trade. History of Islam: An encyclopedia of Islamic history. URL: https: //historyofislam.com/contents/onset-of-the-colonial-age/the-atlantic-slave-trade/

Allsop, Laura, and Lianne Turner. 2011. “Bollywood poster painters face extinction in digital age.” CNN, June 23. URL: http: //www.cnn.com/2011/WORLD/asiapcf/06/23/bollywood.painted.posters/index.html

Andrade, Tonio. 2008. How Taiwan Became Chinese: Dutch, Spanish, and Han Colonization in the Seventeenth Century. New York: Columbia University Press.

Armario, Christine, and Nick Miroff. 2022. “Cubans arriving in record numbers along Mexico border.” The Washington Post, April 7. URL: https: //www.washingtonpost.com/national-security/2022/04/07/cuba-migration-border-miami/

Association, Shodoshima Shoyu. 2021. “Shodoshima Soy Sauce Kingdom of Wooden Barrels.” URL: https://shima-shoyu.com/history_en/

Athanassiadis, Barbara. 2018. My Venice. (Independently published.)

Augustine. 1998. The City of God Against the Pagans. Cambridge: Cambridge University Press.

Baldauf, Scott. 2010. “Timbuktu, the birthplace of blues.” The Christian Science Monitor, March 5. URL: https://www.csmonitor.com/World/Global-News/2010/0305/Timbuktu-the-birthplace-of-blues

Battuta, Ibn. 1929. The Travels of Ibn Battuta: Explorations of the Middle East, Asia, Africa, China and India from 1325 to 1354. N.p.: Pantianos Classics.

Baudin, Louis. 1961. A Socialist Empire: The Incas of Peru. New York: D. Van Nostrand.

Baxter, Joan. 2000. “Africa’s ‘Greatest Explorer.’” December 13. URL: http://news.bbc.co.uk/2/hi/africa/1068950.stm

Bellows, Keith. 2013. 100 Places 7at Can Change Your Child’s Life: From Your Backyard to the Ends of the Earth. Washington, DC: National Geographic.

Benes, Alejandro. 1995–1996. “Samuel Clemens and His Cigars.” Cigar Aficionado (Winter). URL: https://www.cigaraficionado.com/article/samuel-clemens-and-his-cigars-6042

Bennison, Amira, interview by Melvyn Bragg. 2015. “The Empire of Mali.” BBC (October 29).

Berry, Chris, and Ming-yeh T. Rawnsley. 2020. “Introduction to a special issue on Taiwanese-language films (taiyupian).” Journal of Chinese Cinemas.

Bingham, Hiram. 1913. “The discovery of Machu Picchu.” Harper’s (April).

Bingham, Hiram. 1922. Inca Land: Explorations in the Highlands of Peru. Boston and New York: Houghton Mifflin Co.

Bingham, Hiram. 1948. Lost City of the Incas: The Story of Machu Picchu and Its Builders. New York: Duell, Sloan and Pearce.

Bloch, Hannah. 2015. “How the Inca Empire Engineered a Road Across Some of the World’s Most Extreme Terrain.” Smithsonian, June 26. URL: https://www.smithsonianmag.com/smithsonian-institution/how-inca-empire-engineered-road-would-endure-centuries-180955709/

Bond, Jennifer K., Claudia Hitaj, et al. 2021. “Honey Bees on the Move: From Pollination to Honey Production and Back.” Economic Research Service.

Borchmeyer, Dieter. 2019. “A Very Special Relationship, Germans and Their Forest.” The German Times (April). URL: http://www.german-times.com/a-very-special-relationship-germans-and-their-forest/

Bordewich, Fergus M. 2006. “The Ambush That Changed History.” Smithsonian (September). URL: https://www.smithsonianmag.com/history/the-ambush-that-changed-history-72636736/

Boyce, Mary. 2000. Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices (The Library of Religious Beliefs and Practices). Abingdon, Oxfordshire: Routledge.

Breuer, Rayna. 2019. “The origins of the Germans’ special relation to the forest.” DW, September 24. URL: https://www.dw.com/en/the-origins-of-the-germans-special-relation-to-the-forest/a-45613711

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 1998. “Inca.” In Encyclopaedia Britannica Online, July 20. URL: https://www.britannica.com/topic/Inca

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 1998. “Mirror.” In Encyclopaedia Britannica Online, July 20. URL: https://www.britannica.com/technology/mirror-optics

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 1998. “Pachacuti Inca Yupanqui.” In Encyclopaedia Britannica Online, July 20. URL: https://www.britannica.com/biography/Pachacuti-Inca-Yupanqui

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 1998. “Tokugawa period.” In Encyclopaedia Britannica Online, July 20. URL: https://www.britannica.com/event/Tokugawa-period

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 1999. “Domestic Honeybee.” In Encyclopaedia Britannica Online, May 4. URL: https://www.britannica.com/animal/bee

Britannica, The Editors of Encyclopaedia. 2000. “Chiang Kai-shek.” In Encyclopaedia Britannica Online, January 12. URL: https://www.britannica.com/biography/Chiang-Kai-shek

Brodeur, Jean-Paul, and William Francis Walsh. 1999. “The decline of constabulary police.” In Encyclopaedia Britannica, July 26. URL: https://www.britannica.com/topic/police/The-decline-of-constabulary-police

Brodeur, Jean-Paul, and William Francis Walsh. 1999. “The French Police Under the Monarchy.” In Encyclopaedia Britannica Online, July 26. URL: https:// www.britannica.com/topic/police/The-decline-of-constabulary-police

Brodeur, Jean-Paul, William Francis Walsh, George L. Kelling, Michael Parker Banton, and Thomas Whetstone. 1999. “Early police in the United States.” In Encyclopaedia Britannica, July 26. URL: https://www.britannica.com/topic/police/Early-police-in-the-United-States

Bromwich, Rachel. 2014. Trioedd Ynys Prydein: The Triads of the Island of Britain. Cardiff: University of Wales Press.

Buettner, Dan. 2004. “Sardinia, Italy: Home to the world’s longest-living men.” URL: https://www.bluezones.com/explorations/sardinia-italy/

Carrington Bolton, H. 1893. “A Modern Oracle and Its Prototypes. A Study in Catoptromancy.” The Journal of American Folklore (American Folklore Society).

Cartwright, Mark. 2014. “Inca Civilization.” In World History Encyclopedia, September 15. URL: https://www.worldhistory.org/Inca_Civilization/

Cartwright, Mark. 2014. “The Inca Road System.” In World History Encyclopedia, September 8. URL: https://www.worldhistory.org/article/757/the-inca-road-system/

Cartwright, Mark. 2015. “Inca Textiles.” In World History Encyclopedia, February. URL: https://www.worldhistory.org/article/791/inca-textiles/

Cartwright, Mark. 2018. “Pachacuti Inca Yupanqui.” In World History Encyclopedia, 18 July. URL: https://www.worldhistory.org/Pachacuti_Inca_Yupanqui/

Castro, Jason. 2012. “You Have a Hive Mind.” Scientific American, March 1. URL: https://www.scientificamerican.com/article/you-have-a-hive-mind/

Census, Japanese. 2018. “Statistics of Foreign Residents (Former Statistics of Registered Foreigners).” E-Stat, December. URL: https://www.e-stat.go.jp/stat-search/files?page=1& layout=datalist&toukei= 00250012 &tstat= 000001018034 & cycle =1 & year =20180 & month =24101212 & tclass1=000001060399&tclass2val=0

Central Water Commission, Sewa Bhawan, and R. K. Puram. 2020. Flood Forecasting and Warning Network Performance Appraisal Report 2018. New Delhi: Government of India Central Water Commission Flood Forecast Monitoring Directorate.

Charles-Edwards, Thomas, and Fergus Kelly. 1983. “Bechbretha: An old Irish law-tract on bee-keeping.” Dublin Institute for Advanced Studies.

Cheng, Dr. Isabelle 2018. “Saving the Nation by Sacrificing Your Life: Authoritarianism and Chiang Kai-shek’s War for the Retaking of China.” Journal of Current Chinese Affairs.

Cheung, Han. 2016. “Taiwan in Time: The great retreat.” Taipei Times, December 4. URL: https://www.taipeitimes.com/News/feat/archives/2016/12/04/2003660529

China, Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of. 2022. “Foreign Ministry Spokesperson Wang Wenbin’s Regular Press Conference on August 8, 2022.” August 8. URL: https://www.fmprc.gov.cn/mfa_eng/xwfw_665399/s2510_665401/202208/t20220808_10737507.html

Chinta, Indu. 2020. “Mirroring the Past in Present.” September 24. URL: https://www.newindianexpress.com/cities/kochi/2020/sep/24/mirroringthe-past-in-present-2200953.html

Chiu, Wen-Ta, Jeremiah Scholl, Yu-Chuan Jack Li, and Jonathan Wu. 2021. “So Few COVID-19 Cases in Taiwan: Has Population Immune Health Played a Role?” Frontiers in Public Health.

CIA. n.d. The World Factbook. URL: https://www.cia.gov/the-world-factbook/countries/peru/#geography

Cieza de León, Pedro. 1999. The Discovery and Conquest of Peru. Durham: Duke University Press.

Cole, Pamela McArthur. 1893. “New England Weddings.” The Journal of American Folklore (April–June).

Coleman de Graft-Johnson, John. 2022. “Musa I of Mali.” In Encyclopaedia Britannica. URL: https://www.britannica.com/biography/Musa-I-of-Mali; 2022. “Musa I of Mali.” URL: https://www.britannica.com/biography/Musa-I-of-Mali

Collector, The Poster. 2016. “History of Movie Posters.” November 9. URL: https://postercollector.co.uk/articles/history-of-movie-posters/

Columbus, Christopher, and Clements R. Markham. 2010. The Journal of Christopher Columbus (during his First Voyage, 1492–93): And Documents relating to the Voyages of John Cabot and Gaspar Corte Real. London: Hakluyt Society.

Commission, Central Water. 2018. Report On Kerala Floods C Solutions. Indian Government.

Companies Market Cap. 2023. “Market capitalization of Kikkoman.” February. URL: https://companiesmarketcap.com/kikkoman/marketcap/

Conservancy, The Language. 2020. “Languages on the Edge of Extinction.” January 13. URL: https://languageconservancy.org/language-loss/

Cook, Arthur Bernard. 1895. “The Bee in Greek Mythology.” The Journal of Hellenic Studies.

Colnect.com. n.d. “Robaina with Cigar and Tobacco Field.” URL: https://colnect.com/en/stamps/stamp/574427-Robaina_with_Cigar_and_Tobacco_Field-93rd_Birth_Anniversary_of_Alejandro_Robaina-Cuba

Cooper, Adrian. 2019. “How Robots Change the World.” Oxford Economics. URL: https://www.oxfordeconomics.com/resource/how-robots-change-the-world/

Coote Lake, E. F. 1961. “Folk Life and Traditions.” Folklore.

Correspondent, Special, The Hindu. 2019. “Poor dam management blamed for Kerala floods.” April 3. URL: https://www.thehindu.com/news/national/kerala/amicus-curiae-for-panel-to-identify-flood-causes/article26726699.ece

Corson, Richard. 2005. Fashions in Makeup: From Ancient to Modern Times. London: Peter Owen Publishers.

Council, National Lightning Safety. 2022. “What are the Odds of Becoming a Lightning Victim.” URL: http://lightningsafetycouncil.org/Odds.pdf

Council, National Safety. 2020. “Odds of Dying.” URL: https://injuryfacts.nsc.org/all-injuries/preventable-death-overview/odds-of-dying/

Crane, Eva. 1999. The World History of Beekeeping and Honey Hunting. New York: Routledge.

Critchley, Thomas Alan. 1967. A History of Police in England and Wales, 900 — 1966. N.p.: Patterson Smith.

Crittenden, Alyssa N. 2011. “The Importance of Honey Consumption in Human Evolution.” Food and Foodways.

Culture, Taiwan Ministry of. 2022. “National treasure movie poster artist Chen Tzu-fu passes away at 97.” October 26. URL: https://www.moc.gov.tw/en/information_196_149103.html

D’Altroy, Terence N. 1985. “Staple Finance, Wealth Finance, and Storage in the Inka Political Economy.” Current Anthropology (April).

Dangerous Minds. 2017. “Amazing Hand-Painted Movie Posters by Legendary Thai Artist Tongdee Panumas.” May 19. URL: https://dangerousminds.net/comments/hypnotically_colorful_hand-painted_movie_posters_by_legendary_thai_artist_t. de la Vega, Garcilaso. 1994. Royal Commentaries of the Incas and General History of Peru. Austin: University of Texas Press.

De Montaud, Inés Roldán. 2002. “Spanish Fiscal Policies and Cuban Tobacco During the Nineteenth Century.” Cuban Studies.

De Souza Amorim, D., B. V. Brown, and D. Boscolo et al. 2022. “Vertical stratification of insect abundance and species richness in an Amazonian tropical forest.” Scientific Reports.

Deledda, Grazia. 2020. Elias Portolu. Translated by Kevan Houser. ISBN Services.

Denselow, Robin. 2006. “Obituary: Ali Farka Toure.” The Guardian, March 8. URL: https://www.theguardian.com/news/2006/mar/08/guardianobituaries.artsobituaries

Department, Town of Plymouth Police. 2006. “A Brief History of the Plymouth, Massachusetts, Police Department.” November 30. URL: https://web.archive.org/web/20070814000306/http://www.plymouthpolice.com/ourhist.htm

Desk, India Today Web. 2019. “Death toll in flood-hit Kerala rises to 121, 40 injured.” India Today, August 19. URL: https://www.indiatoday.in/india/story/death-toll-in-flood-hit-kerala-rises-to-121-40-injured-1582258-2019-08-19

Diep, C. 2020. “Number of businesses manufacturing soy sauce in Japan from 2010 to 2019.” Statista (September). URL: https://www.statista.com/statistics/1275945/japan-soy-sauce-manufacturer-number/

Dillon, Michael E., and Robert Dudley. 2014. “Surpassing Mt. Everest: Extreme flight performance of alpine bumble-bees.” Biology Letters.

Division, National Emergency Response Centre: Ministry of Home Affairs Disaster Management. 2020. “Situation report as on 18th August 2020 at 1900 Hrs.” National Emergency Response Centre.

Drake, Samuel Adams. 1901. A book of New England legends and folklore in prose and poetry. Boston: Little, Brown and Company.

Dunn, Ross E. 2012. The Adventures of Ibn Battuta: A Muslim Traveler of the Fourteenth Century. Berkeley: University of California Press.

Economics, Trading. 2023. “Germany-Terrestrial Protected Areas (% of Total Land Area).” February. URL: https://tradingeconomics.com/germany/terrestrial-protected-areas-percent-of-total-land-area-wb-data.html

Economist, The. 2017. “The people who read to Cuban cigar-factory workers.” October 14. URL: https://www.economist.com/the-americas/2017/10/12/the-people-who-read-to-cuban-cigar-factory-workers

Editors, History.com. 2022. “Inca.” July 26. URL: https://www.history.com/topics/south-america/inca

El-Soud, Neveen Helmy Abou. 2012. “Honey Between Traditional Uses and Recent Medicine.” Macedonian Journal of Medical Sciences.

Elder, Pliny the. n.d. The Natural History of Pliny. Translated by John Bostock, and Henry T. Riley. London: Taylor and Francis.

English, Colleen. 2018. “Telling the Bees.” September 5. URL: https://daily.jstor.org/telling-the-bees/

Ermlich, Günter. 2006. “Postilion d’Amour.” Zeit, August 24.

Ernst, A. 1889. “On the Etymology of the Word Tobacco.” American Anthropologist.

Eteraf-Oskouei, Tahereh, and Moslem Najafi. 2013. “Traditional and Modern Uses of Natural Honey in Human Diseases: A Review.” Iranian Journal of Basic Medical Sciences.

Factbook, The Library of Congress Country Studies and the CIA World. 1992. “Peru: The Andean Highlands.” URL: https://photius.com/countries/peru/society/peru_society_the_andean_highlands.html

Fancello, Giovanni. 2012. Pasta: Storia ed Avventure di un Cibo tra Sardegna e Mediterraneo. N.p. EDES.

Femmes, Fatales & Fantasies, Inc. n.d. “History of Movie Posters.” URL: https://fffmovieposters.com/history-of-movie-posters/

Filkins, Dexter. 2022. “A Dangerous Game Over Taiwan.” The New Yorker, November 14.

Fisher, Max. 2013. “A revealing map of the world’s most and least ethnically diverse countries.” The Washington Post, May 26. URL: https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2013/05/16/a-revealing-map-of-the-worlds-most-and-least-ethnically-diverse-countries/

Fletcher, Pascal. 2021. “Cuba protests: Frustration at government runs deep.” BBC, July 14. URL: https://www.bbc.com/news/world-latin-america-57823130

Florek, Dr. Stan. 2018. “Chinese Bronze Mirrors.” November 14. URL: https:// australian.museum/learn/cultures/international-collection/chinese/chinese-bronze-mirrors/

Foer, Joshua. 2011. “The Last Incan Grass Bridge.” Slate.com, February 22. URL: http://www.slate.com/articles/life/world_of_wonders/2011/02/the_last_incan_grass_bridge.html

Folger, Tim, and Roger Ressmeyer. 1991. “The Big Eye.” Discover (November).

Forman, Werner, and Stephen Quirke. 1996. Hieroglyphs and the Afterlife in Ancient Egypt. Norman: University of Oklahoma Press.

Foundation, Planet Bee. 2017. “The Sacred Bee: Ancient Egypt.” Planet Bee (blog), November 6. URL: https://www.planetbee.org/planet-bee-blog//the-sacred-bee-bees-in-ancient-egypt

France-Presse, Agence. 2018. “Facing US$3 billion in Kerala flood damage, India rejects UAE’s US$100 million offer.” August 23. URL: https://www.scmp.com/news/asia/south-asia/article/2160925/facing-us3-billion-kerala-flood-damage-india-rejects-uaes-us100

Franco, Ana Paula, Sebastian Galiani, and Pablo Lavado. 2021. “Long-Term Effects of the Inca Road.” National Bureau of Economic Research.

Fudala, Ayla. 2017. “The Sacred Bee: Ancient India.” Planet Bee (blog), December 5. URL: https://www.planetbee.org/planet-bee-blog//the-sacred-bee-bees-in-ancient-india-and-china-7tmcx

Fudala, Ayla. 2018. “The Sacred Bee: The British Isles.” Planet Bee (blog), March 9. URL: https://www.planetbee.org/planet-bee-blog//bees-in-the-british-isles

Good, Bee. n.d. “The Tradition of ‘Telling the Bees.’” Bee Good (blog) URL: https://beegood.co.uk/blog/the-tradition-of-telling-the-bees/

Gordon, Andrew. 2002. A Modern History of Japan: From Tokugawa Times to the Present. Oxford: Oxford University Press.

Goto-Jones, Christopher. 2009. Modern Japan: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press.

Graber, Cynthia. 2011. “Farming Like the Incas.” Smithsonian, September 6. URL: https://www.smithsonianmag.com/history/farming-like-the-incas-70263217/

Gregory, Alice. 2017. “Running Free in Germany’s Outdoor Preschools.” The New York Times, May 18. URL: https://www.nytimes.com/2017/05/18/t-magazine/germany-forest-kindergarten-outdoor-preschool-waldkitas.html

Gross, Michelle. 2018. “Lorighittas: An all-but-lost Sardinian dish.” BBC Travel, June 26. URL: https://www.bbc.com/travel/article/20180625-lorighittas-an-all-but-lost-sardinian-dish

Guides, Library of Congress Research. n.d. “Birth of Ybor City, the Cigar Capital of the World.” URL: https://guides.loc.gov/this-month-in-business-history/ybor-city

Guion, David. 2014. “Medieval Night Watchmen and the Modern Wind Band.” Musicology for Everyone (blog), June 16. URL: https://music.allpurposeguru.com/2014/06/medieval-night-watchmen-and-the-modern-wind-band/; Haley, Alex. 1976. Roots. Garden City, NY: Doubleday.

Hallfahrt, Philipp. 2018. “Forest cultural heritage in Germany.” September 24. URL: https://www.deutschland.de/en/topic/environment/how-large-are-germanys-forests-facts-and-figures

Hammer, Elizabeth. n.d. “Buddhism in Japan.” URL: https://asiasociety.org/education/buddhism-japan

Healy, Paul F., and Marc G. Blainey. 2011. “Ancient Maya Mosaic Mirrors: Function, Symbolism, and Meaning.” Ancient Mesoamerica.

Heaney, Christopher. 2011. Cradle of Gold: The Story of Hiram Bingham, a Real-Life Indiana Jones, and the Search for Machu Picchu. New York: St. Martin’s Griffin.

Heidborn, Tina. 2010. “Dancing with Bees.” Max Planck Research (February).

Hendricks, Scotty. 2018. “Was the Incan Empire a socialist paradise?” Big Think, February 21. URL: https://bigthink.com/politics-current-affairs/was-the-inca-empire-a-socialist-paradise-the-curious-case-of-the-inca-economy-and-how-it-worked/

Henry, Zane. 2021. “A beginner’s guide to mead, the drink shaking off its ‘ye olde’ image.” National Geographic, November 5. URL: https://www.national geographic.co.uk /travel /2021/11/a-beginners-guide-to-mead-the-drink-shaking-off-its-ye-olde-image#

Hill, Margari. 2009. “The Spread of Islam in West Africa: Containment, Mixing, and Reform from the Eighth to the Twentieth Century.” SPICE (January). URL: https://spice.fsi.stanford.edu/docs/the_spread_of_islam_in_west_africa_containment_mixing_and_reform_from_the_eighth_to_the_twentieth_century

Horn, Tammy. 2005. Bees in America: How the Honey Bee Shaped a Nation. Lexington: University Press of Kentucky.

Hrbek, Ivan. 2023. Ibn Battuta. In Encyclopaedia Britannica, February 2. URL: https://www.britannica.com/biography/Ibn-Battuta

Hsiau, A-Chin. 2005. Contemporary Taiwanese Cultural Nationalism. London: Routledge Press.

Hsin-yu, Wang, and James Lo. 2022. “National treasure movie poster painter dies at 96.” Focus Taiwan, October 25. URL: https://focustaiwan.tw/culture/202210250025

India, Press Trust of. 2019. “Lapses In Dam Management Worsened Kerala Floods: Amicus Curiae Report.” April 3. URL: https://www.huffpost.com/archive /in/entry/lapses-in-dam-management-worsened-kerala-floods-amicus-curiae-report_in_5ca4adeee4b079824025445f

Indian, Smithsonian National Museum of the American. 2015. “Ancestors of the Inka.” URL: https://americanindian.si.edu/inkaroad/ancestors/beginnings oftheroad/introduction.html

Indian, Smithsonian National Museum of the American. 2015.“The Four Suyus.” URL: https://americanindian.si.edu/inkaroad/engineering/activity/four-suyus.html

Indian, Smithsonian National Museum of the American. 2015. “The Chaski: Official Messengers of the Inka Empire.” URL: https://americanindian.si.edu/nk360/inka/pdf/inka-teachers-guide.pdf

Indian, Smithsonian National Museum of the American. n.d. “The Great Inka Road: Engineering an Empire.” URL: https://americanindian.si.edu/inkaroad/

Indian, Smithsonian National Museum of the American. 2015. “Inka Universe.” June. URL: https://americanindian.si.edu/inkaroad/inkauniverse/inkaroadexpansion/building-road.html

Institute, South African National Biodiversity. n.d. “Bees Are at the Heart of Biodiversity.” URL: https://www.sanbi.org/news/bees-are-at-the-heart-of-biodiversity/

Instituto Nacional de Estadística e Informática, Peru. 2017. Canas. URL: https://www.citypopulation.de/en/peru/admin/cusco/0805 canas/

J, Noake. 1884. “More Worcestershire Superstitions.” The Gentleman’s Magazine, January to June.

Jackson, Kellie Carter. 2019. “The true story behind ‘The Lion King.’” The Washington Post, July 17. URL: https://www.washingtonpost.com/outlook/2019/07/17/true-story-behind-lion-king/

Jamshidi, Jamshid. 2021. “Double Police Efforts Ahead of the Release of the Gryningspyromanen.” Aftonbladet, November 20. URL: https://www.aftonbladet.se/nyheter/krim/a/EaB6X2/dubbla-polisinsatser-infor-frislappandet-av-gryningspyromanen

Japan, Soy Sauce. 2020. “History of soy sauce.” Soy Sauce Japan (blog), February 26. URL: https://soysauce-japan.com/blogs/soy-sauce-museum/history-of-soy-sauce

Japan, Statistics Bureau. 2020. Japan: Kagawa. URL: https://www.citypopulation.de/en/japan/kagawa/

Johnson, Ben. n.d. “Give Us Our Eleven Days.” URL: https://www.historic-uk.com/HistoryUK/Historyof Britain/Give-us-our-eleven-days/

Johnston, Eric. 2015. “Is Japan becoming extinct?” Japan Times, May 16. URL: https://www.japantimes.co.jp/news/2015/05/16/national/social-issues/japan-becoming-extinct/#.WlHK_iOB3aZ

Kai, Dr. Nubia. 2015. The Oral Historiography of the Mali Empire. Performed by Dr. Nubia Kai. Library of Congress, Washington, DC, May 6.

Kase, Aaron. 2016. “How to Raise Bees in the Driest Place on Earth.” Vice.com, February 16. URL: https://www.vice.com/en/article/wnbydw/how-to-raise-bees-in-the-driest-place-on-earth

Kelleher, Katy. 2023. The Ugly History of Beautiful 7ings: Essays on Desire and Consumption. New York: Simon & Schuster.

Kikkoman. n.d. “Second Semi-Fermented Soy Sauce Manufacturing Method and Patent Available for Free.” URL: https://www.kikkoman.com/en/quality/ip/topics2.html

Kikkoman. 2023. “Soy Sauce Business.” URL: https://www.kikkoman.com/en/corporate/about/group/soysauce.html

Kite, W. 1889. “Telling the Bees.” The Magazine of American History with Notes and Queries (January — June).

Knight, Rosie. 2020. “The Fascinating World of Hand-Painted Ghanaian Movie Posters.” Nerdist.com, April 28. URL: https://nerdist.com/article/hand-painted-ghanaian-movie-posters/

Knowles, Andrew. 2016. “Georgian watchmen — security on the night-time streets.” Regency History, August 4. URL: https://www.regencyhistory.net/2016/08/georgian-watchmen-security-on-night.html

Kritsky, Gene. 2015. The Tears of Re: Beekeeping in Ancient Egypt. Oxford: Oxford University Press.

Kurihara, Kenzo. 2015. “Umami the Fifth Basic Taste: History of Studies on Receptor Mechanisms and Role as a Food Flavor.” Biomed Res Int.

Küster, Hansjörg. 2004. “Forests Against France. An important impetus for German forest plantations in the 19th century.” Revue de geógraphie historique.

Laver, Michael. 2020. The Dutch East India Company in Early Modern Japan: Gift Giving and Diplomacy. London: Bloomsbury Academic.

Lawrence, D. H. 1921. Sea and Sardinia. New York: Thomas Seltzer.

Lee, Robert G., and Sabine Wilke. 2005. “Forest as Volk: Ewiger Wald and the Religion of Nature in the Third Reich.” Journal of Social and Ecological Boundaries.

Levine, David. n.d. “The Population of Europe: Early Modern Demographic Patterns.” In Encyclopedia.com. URL: https://www.encyclopedia.com/international/encyclopedias-almanacs-transcripts-and-maps/population-europe-early-modern-demographic-patterns#:~:text=can%20be%20appre ciated.-,POPULATION%20GROWTH,almost%20300%20million%20 in%201900

Levtzion, N. 1963. “The Thirteenth— and Fourteenth-Century Kings of Mali.” The Journal of African History.

Linckersdorff, Sophie. 2021. “Der Türmer von Nördlingen.” Süddeutsche Zeitung, May 21.

Lindelöw, Per. 2011. “So the police cracked the dawn pyromaniac.” Expressen, June 22. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/sa-knackte-polisen-gryningspyromanen/

Local, The. 2011. “‘Dusk and dawn pyromaniac’ faces court.” The Local, March 14. URL: https://www.thelocal.se/20110314/32568/

Local, The. 2019. “Group of friends buy entire abandoned Spanish village to fulfil retirement dream.” The Local, August 14. URL: https://www.thelocal.es/20190814/group-of-friends-buy-entire-abandoned-spanish-village-to-fulfil-retirement-dream/

London, Museum of. n.d. “The Great Fire of London 1666.” URL: https://www.museumoflondon.org.uk/discover/great-fire-london-1666

Lunazzi, José J. 2007. “Olmec mirrors: An example of archaeological American mirrors.” Universidade Estadual de Campinas-Instituto de Física.

MacDonald, K., S. Camara, and S. Canós et al. 2011. “Sorotomo: A Forgotten Malian Capital?” Archaeology International.

MacEacheran, Mike. 2021. “Waldeinsamkeit: Germany’s cherished forest tradition.” BBC, March 15. URL: https://www.bbc.com/travel/article/20210314-waldeinsamkeit-germanys-cherished-forest-tradition

Magie, David 1921. The Scriptores historiae augustae with an English translation. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Mallory, Lester D. 1960. “499. Memorandum from the Deputy Assistant Secretary of State for Inter-American Affairs (Mallory) to the Assistant Secretary of State for Inter-American Affairs (Rubottom).” US Dept. of State: Office of the Historian, April 6. URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1958-60v06/d499

Manthorpe, Jonathan. 2008. Forbidden Nation: A History of Taiwan. New York: St. Martin’s Griffin.

Mastino, Attilio. 2021. The Making of Medieval Sardinia. Leiden: Brill.

Mattos, Ramiro. 2015. “El Qhapaq Ñan del Tawantinsuyu: Reflexiones sobre su significado político y social en el presente andino.” Revista de Antropología del Museo de Entre Ríos, December 20.

McGreevy, Nora. 2021. “Machu Picchu Is Older Than Previously Thought, Radiocarbon Dating Suggests.” Smithsonian, August 5. URL: https://www.smithsonianmag.com /smart-news/radiocarbon-dating-reveals-machu-picchu-older-previously-thought-180978360/

Meggers, Georg. 2017. “An Den Zufall Adressiert.” Marie, November 22.

Meghji, Shafik. 2021. “The innovative technology that powered the Inca.” BBC, December 13. URL: https://www.bbc.com/travel/article/20211212-the-innovative-technology-that-powered-the-inca

Meinert, Julian. 2021. “The Insane History of Polish Movie Posters.” Sabukaru, March 28. URL: https://sabukaru.online/articles/the-insane-history-of-polish-movie-posters

Melchior-Bonnet, Sabine. 2002. The Mirror: A History. New York: Routledge.

Melechi, Antonio. 2020. “Sardinia: The legacy of the notorious shepherd-bandits of the mountains.” BBC World Histories Magazine (May).

Metcalfe, Alex, Hervin Fernández-Aceves, and Marco Muresu, eds. 2021. The Making of Medieval Sardinia. Leiden: Brill.

Michaels, Samantha. 2013. “In Postcards, Movie Posters and Paintings, an Alternative Look at Burma’s Past.” The Irrawaddy, May 11. URL: https://www.irrawaddy.com/news/burma/in-postcards-movie-posters-and-paintings-an-alternative-look-at-burmas-past.html

Mille, Richard. 2022. “Forbes World’s Billionaires List: The Richest in 2022.” URL: https://www.forbes.com/billionaires/

Mohamud, Naima. 2019. “Is Mansa Musa the richest man who ever lived?” BBC, March 10. URL: https://www.bbc.com/news/world-africa-47379458

Morgan, Thaddeus. 2018. “This 14th-Century African Emperor Remains the Richest Person in History.” History.com, August 31. URL: https://www.history.com/news/who-was-the-richest-man-in-history-mansa-musa

Mortimer, Ian. 2016. Millennium: From Religion to Revolution: How Civilization Has Changed over a 7ousand Years. New York: Simon & Schuster.

Müller, Sarah. 2022. Promis Rätseln In TV-Show: Welches Geheimnis Steckt Hinter Dieser Sächsischen Familie? November 7. URL: https://www.tag24.de/nachrichten/regionales/erzgebirge-nachrichten/promis-raetseln-in-tv -show -welches -geheimnis -verbirgt-dieses -saechsische -ehepaar-2538459

Murdock, George Peter. 1934. “The Organization of Inca Society.” The Scientific Monthly (March).

Murra, John V. 1998. Andean Peoples. In Encylcopaedia Britannica, September 18. URL: https://www.britannica.com/topic/Andean-peoples

Museum, National Human Rights. n.d. “White Terror Period.” URL: https://www.nhrm.gov.tw/w/nhrmEN/White_Terror_Period

N/A. 1956. “Bees Join Mourners at Funeral Today.” The North Adams Transcript, April 27.

Needleman, Deborah. 2017. “Who Will Save These Dying Italian Towns?” The New York Times, September 7. URL: https://www.nytimes.com/2017/09/07/t-magazine/abandoned-italian-towns.html

News, ABS-CBN. 2018. “The lost art of hand-painted movie posters.” September 5. URL: https://news.abs-cbn.com/life/09/05/18/the-lost-art-of-hand-painted-movie-posters

News, SVT. 2018. “The dawn pyromaniac is sentenced to prison — the Court of Appeal lowers the sentence.” October 8. URL: https://www.svt.se/nyheter/lokalt/vastmanland/gryningspyromanen-doms-till-fangelse-hovratten-sanker-straffet

Niane, DT. 1984. The Decline of the Mali Empire. UNESCO.

Nijhawan, Surabhi. 2015. “Himalayas Are Home to the World’s Largest Bees Which Produce a Potent Variety of Honey.” India Times, November 12. URL: https://www.indiatimes.com/news/weird/himalayas-are-home-to-the-world-s-largest-bees-which-produce-a-potent-variety-of-honey-247203.html

Nippel, Wilfried. 1995. Public Order in Ancient Rome. Cambridge: Cambridge University Press.

Nippon.com. n.d. Japan Continues to Gray: Baby Boomers Reach 75. URL: https:// www.nippon.com/en/japan-data/h01446/

Noble Wilford, John. 2007. “How the Inca Leapt Canyons.” The New York Times, May 8. URL: https://www.nytimes.com/2007/05/08/science/08bridg. html/

Norman, Mark. 2020. Telling the Bees and Other Customs: The Folklore of Rural Crafts. Cheltenham: The History Press.

Ochsendorf, Dr. John 2005. “Engineering in the Andes Mountains: History and Design of Inca Suspension Bridges.” Library of Congress, and Sponsoring Body Library of Congress. Washington, DC, December 8.

Ogden, Daniel. 2019. Greek and Roman Necromancy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Ölander, Micke. 2015. “Gryningspyromanens hot: ‘Ska brinna igen.’” Expressen, March 23. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/gryningspyro manens-hot-ska-brinna-igen/

Ölander, Micke. 2021. “Ulf Borgström Is Released — the Threat: ‘Do What I Want.’” Expressen, April 10. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/krim/ulf-borgstrom-slapps-fri-hotet-gor-vad-jag-vill/

Ölander, Micke. 2015. “The Dawn Pyro Novel: Revenge, it’s sweet.” Expressen, March 24. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/gryningspyromanen-hamnden-den-ar-ljuv/

Ölander, Micke. 2015. “The threat of the dawn pyromaniac: ‘Will burn again.’” Expressen, March 23. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/gryningspyromanens-hot-ska-brinna-igen/

Oldstone, Michael B. A. 1998. Viruses, Plagues, and History. Oxford: Oxford University Press.

Orr, Michael C., Terry Griswold, James P. Pitts, and Frank D. Parker. n.d. “A new bee species that excavates sandstone nests.” Current Biology. URL: https://ucanr.edu/sites/PollenNation/Meet_The_Pollinators/Bees_496

Overbye, Dennis, Kenneth Chang, and Joshua Sokol. 2022. “Webb Telescope Reveals a New Vision of an Ancient Universe.” The New York Times, July12. URL: https://www.nytimes.com/2022/07/12/science/james-webb-telescope-images-nasa.html

Parpola, Asko. 2019. “The Mirror in Vedic India: Its Ancient Use and Its Present Relevance in Dating Texts.” Helsinki: Finnish Oriental Society.

Patowary, Kaushik. 2019. “The Adorable Custom of ‘Telling The Bees.’” April 23. URL: https://www.amusingplanet.com/2019/04/the-adorable-custom-of-telling-bees.html

PBS. 1998. Tug of War: The Story of Taiwan.

Pendergrast, Mark. 2004. Mirror, Mirror: A History of the Human Love Affair with Reflection. New York: Basic Books.

Persson, Daniel. 2018. “Ulf Borgström is charged with new crimes.” May 17. URL: https://sverigesradio.se/artikel/6948345

Peruviano, Gobierno. 2007. “Frequencias: Preguntas de Población.” Censos Nacionales 2007.

Planet, Protected. n.d. United States of America. URL: https://www.protectedplanet.net/country/USA

Potts, Mary Anne. 2010. “Finding Machu Picchu: A Look at Explorer Hiram Bingham, A Real-Life Indiana Jones.” National Geographic, May 26. URL: https://www.nationalgeographic.com/adventure/article/machu-picchu-hiram-bingham

Pozzetta, George E., and Gary R. Mormino. 1998. “The Reader and the Worker: Los Lectores and the Culture of Cigarmaking in Cuba and Florida.” International Labor and Working-Class History.

Prisco, Jacopo. 2020. “The unexpected art of Ghana’s hand-painted movie posters.” CNN, November 4. URL: https://www.cnn.com/style/article/ghana-film-posters/index.html

Ransome, Hilda M. 2004. The Sacred Bee in Ancient Times and Folklore. Mineola, NY: Dover Publications.

Rawcliffe, Carole, and Claire Weeda. 2019. Policing the Urban Environment in Premodern Europe. Amsterdam: Amsterdam University Press.

Reed, Lawrence W. 2022. “What Caused Japan’s Post-War Economic Miracle?” August 26. URL: https://fee.org/articles/what-caused-japan-s-post-war-economic-miracle/

Rees, G. E. 1917. “Telling the Bees.” In A Treasury of War Poetry: British and American Poems of the World War, 1914–1919. Edited by George Herbert Clarke. London, New York, Toronto: Hodder and Stoughton.

Resources, University of California: Division of Agriculture and Natural. n.d. “Bees.” URL: https://ucanr.edu/sites/PollenNation/Meet_The_Pollinators/Bees_496/

Rivero Muñiz, José. 1951. La lectura en las tabaquerías. Revista de la Biblioteca Nacional (October–December).

Rostworowski de Diez Canseco, Maria. 1999. History of the Inca Realm. Cambridge: Cambridge University Press.

Roud, Steve. 2003. The Penguin Guide to the Superstitions of Britain and Ireland. Penguin UK.

Rozman, Gilbert. 1974. “Edo’s Importance in the Changing Tokugawa Society.” Journal of Japanese Studies.

Rubinstein, Murray A. 2017. Taiwan: A New History. London: Routledge.

Sabarimala. n.d. Rituals. URL: https://sabarimala.kerala.gov.in/rituals

Sachs, Andrea. 2001. A Book of Life. TIME, October 22. URL: https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,1001056-2,00.html

Saed, Omnia. 2021. “Found: A 7,500-Year-Old Cave Painting of Humans Gathering Honey.” Atlas Obscura, December 16. URL: https://www.atlasobscura.com/articles/honey-cave-painting

Samson, David R. 2021. “The Human Sleep Paradox: The Unexpected Sleeping Habits of Homo sapiens.” Annual Review of Anthropology.

Sánchez de la Hoz, Pedro. 1917. An Account of the Conquest of Peru. New York: Cortes Society.

Sanchez-Parodi, Julie. 2009. “The Eleusinian Mysteries and the Bee.” Rosicrucian Digest.

Sandel, Todd L. 2003. “Linguistic Capital in Taiwan: The KMT’s Mandarin Language Policy and Its Perceived Impact on Language Practices of Bilingual Mandarin and Tai-gi Speakers.” Language in Society.

Sarmiento de Gamboa, Pedro. 2014. The History of the Incas. CreateSpace Independent Publishing Platform.

Sauce, The History of Soy. n.d. “The Roots of Soy Sauce Are in China.” URL: https://www.soysauce.or.jp/en/the-history-of-soy-sauce

Schiller, Tom. 2022. “Japan’s humble birthplace of soy sauce.” BBC, March 24. URL: https://www.bbc.com/travel/article/20220323-japans-humble-birthplace-of-soy-sauce

Schultz, Colin. 2012. “Honey Was the Wonder Food That Fueled Human Evolution (And Now It’s Disappearing).” Smithsonian, September 20. URL: https://www.smithsonianmag.com/smart-news/honey-was-the-wonder-food-that-fueled-human-evolution-and-now-its-disappearing-44399150/

Sciences, Nasa: Earth Science Applied. n.d. “Kerala India Flood 2018.” URL: https://appliedsciences.nasa.gov/what-we-do/disasters/disasters-activations/kerala-india-flood-2018

Sciolino, Elaine. 2005. Persian Mirrors: The Elusive Face of Iran. New York: Free Press.

Seeley, Thomas D. 2010. Honeybee Democracy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Service, National Park. n.d. “Ybor City Historic District Tampa, Florida.” URL: https://www.nps.gov/nr/travel/american_latino_heritage/ybor_city_historic_district.html

Service, National Park. n.d. “Ybor City: Cigar Capital of the World.” URL: https://www.nps .gov/teachers /classrooms /upload / TWHP-Lessons_51ybor.pdf

Sesin, Carmen, and Julia Ainsley. 2022. “Cuban migrants outpace Central Americans arriving at U.S. border.” NBC News, April 8. URL: https://www.nbcnews.com /news/latino/cuban-migrants-outpace-central-americans-arriving-us-border-rcna23644

Shakespeare, William. 2005. Much Ado about Nothing. London: Penguin.

Shally-Jensen, Michael. 2017. The Ancient World: Extraordinary People in Extraordinary Societies. Ipswich: Salem Press.

Shurtleff, William, and Akiko Aoyagi. 2004. “History of Soy Sauce, Shoyu, and Tamari.” Soy Info Center. URL: https://www.soyinfocenter.com/HSS/soy_sauce1.php

Siddharth, Gaurav. 2017. “My Quick Visit to Sabarimala — World’s second largest pilgrimage in Kerala.” March 30. URL: https://www.theindia.co.in/travelogues/about-sabarimala-worlds-second-largest-pilgrimage-in-kerala

Simon, Aneetta. 2018. “Craft Documentation: Metal Mirrors.” July 12. URL: https://issuu.com/aneettasimon/docs/book

Singapore, Sree Narayana Mission. n.d. “About Sree Narayana Guru.” URL: https:

//sreenarayanamission.org/about-us/about-sree-narayana-guru/

Slaven, James. 2022. “The Honey Bee.” August 11. URL: https://owlcation.com/humanities/Celtic-Lore-of-the-Honey-Bee

Slow Food Foundation for Biodiversity. n.d. Ark of Taste. URL: https://www.fondazioneslowfood.com/en/what-we-do/the-ark-of-taste/

Smith, Bardwell L. 1976. Religion and Social Conflict in South Asia. Leiden: Brill.

Smith, William. 1875. A Dictionary of Greek and Roman Antiquities. London: John Murray.

Smithsonian. 2011. “Quipu.” November 8. URL: https://www.si.edu/newsdesk/snapshot/quipu

Spufford, Peter. 2002. Power and Profit: The Merchant in Medieval Europe. London: Thames & Hudson.

Squires, Graham. 2022. “Edo Period.” October 11. URL: https://www.worldhistory.org/Edo_Period/

Staff, BK. 2017. “The man keeping Thailand’s hand-drawn movie poster art alive.” October 17. URL: https://bk.asia-city.com/city-living/news/thai-movie-poster-art

Stein, Eliot. 2009. Sardinia. Bath: Footprint.

Stein, Eliot. 2018. “The 96-year-old painter who saved a village.” BBC, November 29. URL: https://www.bbc.com/travel/article/20181128-the-96-year-old-painter-who-saved-a-village

Stein, Gary. 2019. Touring the Shadow Factory. Columbus: Brick Road Poetry Press.

Steves, Rick. 2020. “For the Love of Europe”. Rick Steves’ Europe. URL: https://www.ricksteves.com/watch-read-listen/read/articles/rothenburg-night-watchman

Stewart, Jocelyn Y. 2006. “Ali Farka Toure, 67; Malian Guitarist Was Hailed in U.S. as the ‘Desert Bluesman.” The Los Angeles Times, March 8. URL: https:// www.latimes.com/archives/la-xpm-2006-mar-08-me-toure8-story.html

Stewart, Jules. 1985. “Madrid Reviving 400-Year Tradition of Night Watcher.” The Los Angeles Times, December 29.

Stone Fish, Isaac. 2016. “Stop Calling Taiwan a ‘Renegade Province,” Foreign Policy, January 15. URL: https://foreignpolicy.com/2016/01/15/stop-calling-taiwan-a-renegade-province/

Strochlic, Nina. 2017. “These Stunning Pictures Revealed Machu Picchu to the World.” National Geographic, July 24. URL: https://www.nationalgeographic.com /photography/article /machu-picchu-panoramas-henry-bingham-discovery

Suckling, James. 2010. “Legendary Cuban Farmer Alejandro Robaina Dies.” Cigar Afficionado, April 19. URL: https://www.cigaraficionado.com/article/legendary-cuban-farmer-alejandro-robaina-dies-3871

Sui, Cindy. 2016. “Taiwan Kuomintang: Revisiting the White Terror years.” BBC, March 13. URL: https://www.bbc.com/news/world-asia-35723603

The Sun. 2017. “The surprising history behind honeymoons.” April 24. URL: https://nypost.com/2017/04/24/the-surprising-history-behind-honeymoons/

Survey, U.S. Geological. n.d. “Do native bees occur on every continent on the planet?” URL: https://www.usgs.gov/faqs/do-native-bees-occur-every-continent-planet

Szczepanski, Kallie. 2017. “The Invention of the Mirror.” ThoughtCo, March 8. URL: https://www.thoughtco.com/the-invention-of-the-mirror-195163#

Tai-lin, Huang. 2005. “White Terror exhibit unveils part of the truth.” Taipei Times, May 20. URL: https://www.taipeitimes.com/News/taiwan/archives/2005/05/20/2003255840

Taiwan, Government of. 2022. “History.” URL: https://www.taiwan.gov.tw/content_3.php

Taiwan, Ministry of Foreign Affairs Republic of China. 2020. “Diplomatic Allies.” URL: https://en.mofa.gov.tw/AlliesIndex.aspx?n=1294&sms=1007

Tampapix.com. n.d. “The Cigar That Sparked a Revolution.” URL: https://tampapix.com/revolution.htm

Taylor, Rabun. 2008. The Moral Mirror of Roman Art. New York: Cambridge University Press.

Telescope, James Webb Space. n.d. “Webb’s Mirrors.” NASA. URL: https://webb.nasa.gov/content/observatory/ote/mirrors/index.html

Times, Special to The New York Times. 1957. “Madrid Serenos Keep Night Peace: City’s Street Watchmen Are a Beloved Heritage of the Middle Ages.” May 12.

Thompson, Carol. 1998. The Empire of Mali. N.p. Franklin Watts.

Tikkanen, Amy. n.d. New Seven Wonders of the World. In Encyclopaedia Britannica. URL: https://www.britannica.com/list/new-seven-wonders-of-the-world

Tinajero, Araceli. 2010. El Lector: A History of the Cigar Factory Reader. Austin: University of Texas Press.

Torstensson, Ebba. 2021. “The ‘Dawn Pyroman’ has escaped — cut off the shackles.” Expressen, October 21. URL: https://www.expressen.se/kvallsposten/gryningspyromanen-har-rymt/

Tourism, Kerala. n.d. “Sree Narayana Guru.” URL: https://www.keralatourism.org/varkala/sree-narayana-guru.php

Tourisme, Lausanne. 2019. “The voice of the Cathedral.” November 28. URL: https://www.lausanne-tourisme.ch/en/the-lausanner/articles/the-voice-of-the-cathedral/

Travel, Kraków. n.d. “The legend of the bugle call from St Mary’s.” URL: http:// krakow.travel/en/artykul/116/the-legend-of-the-bugle-call-from-st-marys

UNESCO. 2009. “Manden Charter, proclaimed in Kurukan Fuga.” URL: https://ich.unesco.org/doc/src/28118-EN.doc

Urgu, Luca. 2022. “In cammino per Santu Frantziscu.” La Nuova Sardegna, May 3.

Vega-Hidalgo, Á., Y. Añino and E. Krichilsky et al. 2020. “Decline of native bees (Apidae: Euglossa) in a tropical forest of Panama.” Apidologie.

Venkataraman, Ayesha, Suhasini Raj, and Maria Abi-Habib. 2018. “After Worst Kerala Floods in a Century, India Rejects Foreign Aid.” The New York Times, August 23. URL: https://www.nytimes.com/2018/08/23/world/asia/india-kerala-floods-aid-united-arab-emirates.html

Version, Authorized King James. 1998. The Bible. Oxford UP.

Vinay, Harsha. 2019. “Mirrors of Malabar.” The Hindu, September 21.

W. von Hagen, Victor. 1952. “America’s Oldest Roads.” Scientific American, (July).

Waitman, Alixandra. n.d. “José Martí y El Pueblo Fiel.” URL: https://tampahistorical.org/items/show/43

Warner Morley, Margaret. 1899. The Honey-Makers. Chicago: A. C. McClurg & Company.

Warwick, Sarah. 2022. “Feng shui mirror rules — for wealth, prosperity and well-being.” September 26. URL: https://www.homesandgardens.com/interior-design/feng-shui-mirror-rules

Westin, Adam. 2018. “Dawn pyromaniac detained on suspicion of attempted arson.” Aftonbladet, January 19. URL: https://www.aftonbladet.se/nyheter/a/jPzbgq/gryningspyromanen-haktad-misstankt-for-forsok-till-mordbrand

Whittier, John Greenleaf. 1894. The Complete Poetical Works of John Greenleaf Whittier. Boston and New York: Houghton Mifflin.

Wiklund, David, interview by Radio Sweden. 2012. “From bullied teenager to Sweden’s worst arsonist.” February 13.

Wingfield-Hayes, Rupert. 2022. “Defiant Taiwan’s identity is moving away from China.” BBC, October 10. URL: https://www.bbc.com/news/world-asia-63196482

World, R&I. 2021. “Researchers Unearth the Most Well-Preserved Cave Painting of Gathering Honey.” July 7. URL: https://ruvid.org/ri-world/researchers-unearth-the-most-well-preserved-cave-painting-of-gathering-honey/

Yu, Verna. 2009. “Untold Stories of China and Taiwan.” The New York Times, October 5. URL: https://www.nytimes.com/2009/10/06/world/asia/06iht-taiwan.html

Zarodimos, Vasileios. 2019. “Cuban Cigars meet Great Literature: Cigar Smoking Authors.” February 12. URL: https://us.egmcigars.com/blogs/the-cuban-cigars-blog-by-egm-cigars/cuban-cigars-meet-great-literature-popular-cigar-smoking-authors

Zene, Cosimo. 2007. “S’imbiatu: Gift and community in central Sardinia.” Culture and Religion: An Interdisciplinary Journal. Vol. 8 (3).

Четыре главы этой книги («Самая редкая паста в мире», «Последний плакатист Азии», «Человек, спасающий японскую кухню» и «Самая романтичная работа в Европе») являются дописанными и доработанными статьями, которые я писал для ВВС. Чтобы расширить и углубить материал, я возвращался к хранителям и проводил с каждым из них дополнительное время. Временами я обращался к тем подробностям, которые узнал о них и поддерживаемых ими традициях еще во время первых командировок, чтобы глубже погрузиться в их повествование и как можно точнее и полнее поделиться тем, что узнал за проведенное вместе время.

Элиот Стайн — журналист и редактор BBC. На написание книги «Хранители чудес» его вдохновила собственная колонка для BBC Travel под названием «Сделано на заказ» (Custom Made), в которой он рассказывает о замечательных людях, поддерживающих древние традиции по всему миру. Его работы публиковались в The New York Times, Wired, The Guardian, The Washington Post, National Geographic, The Independent и других изданиях. В настоящее время живет в Бруклине с женой и маленьким сыном.

Copyright © 2024 by Eliot Stein

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2026

УДК 379.82

ББК 99.1

Х90

All rights reserved

Дизайн обложки Татьяны Сырниковой

В оформлении использованы материалы Shutterstock

Стайн, Элиот.

Х90 Хранители чудес. Старинные обычаи, великие традиции и последние, кто поддерживает в них жизнь : [пер. с англ. Д. Ивановской]. — Москва : Лайвбук, 2026. — 336 с. : ил.

ISBN 978-5-907784-80-2

УДК 379.82

ББК 99.1

ISBN 978-5-907784-80-2

Элиот Стайн

Хранители чудес. Старинные обычаи, великие традиции и последние, кто поддерживает в них жизнь

Научно-популярное издание

Перевод с английского Дарьи Ивановской

Редактор Ольга Шальнева

Верстка Дианы Левандовской

Корректор Юлия Борисова

Подписано в печать 1.04.2026

ООО «Издательство «Лайвбук»117105, Москва, Варшавское шоссе, д. 1, стр. 1–2

По вопросам оптовых закупок обращайтесь по электронному адресу tatiana@livebooks.

Все книги издательства можно приобрести в магазине редакции по адресу: Москва, ул. Большая Ордынка, д. 13/9, стр. 1, под. 2, оф. 9 и на сайте livebooks.ru

Наши контакты:

+7 (499) 398-52-45

livebooks.ru vk.com/livebookph t.me/livebooks

Соответствует Курбан-Байраму. — Здесь и далее примеч. пер.

Пентатоническая гамма (пентатоника) — музыкальная гамма, состоящая из пяти нот. В отличие от мажорной гаммы, которая включает семь нот, в пентатонике из натуральной гаммы убирают две ступени.

С Новым годом! С Новым годом! (фр.).

Плоды сумаха (кожевенного дерева) служат основой для изготовления специи красно-бурого цвета.

Квакеры (Религиозное общество Друзей) — изначально протестантское христианское движение, исповедующие принципы равенства всех людей перед Богом, честности (с отрицанием любых клятв или присяг), аскезы и простоты, а также пацифизма и антимилитаризма.

Пер. Н. Федоровой.

«Леди и Бродяга» (Lady and the Tramp, 1955) — анимационный фильм, в основе сюжета — история о сближении двух собак: породистой кокер-спаниельши Леди и бездомного пса Бродяги. Во многих странах есть традиция пересматривать его на новогодние каникулы.

На самом деле народы Мезоамерики знали колесо, однако использовали его как прикладной элемент конструкций, не связанных с транспортными целями. Археологи обнаруживали при раскопках множество инкских, ацтекских, ольмекских и майянских игрушек, стоящих на колесных основаниях, но в быту инки, как и другие их соседи, не использовали колесный транспорт по причине отсутствия у них тягловых животных.

Римский мост — это сооружение, построенное в Древнем Риме, которое использовало арки как базовую конструкцию. Римляне были первыми в мире крупными мостостроителями, их мосты отличались прочностью и долговечностью.

Здесь: Раз, два, три… Взяли! Взяли! Взяли! (исп.).

Маквис — низкорастущие вечнозеленые кустарниковые заросли, обычно состоящие из большого количества ароматических трав, а также колючих кустарников. Предполагается, что маквис является вторичным растительным покровом участков земли, с которых были сведены вечнозеленые дубравы в результате хозяйственной деятельности человека.

Новенна (девятина) — католическая традиция, суть которой в чтении определенных молитв в течение девяти дней кряду.

«Волосы ангела» (капеллини) — очень тонкие длинные макароны, созданные, по легенде, по образу и подобию белокурых волос итальянской красавицы Лукреции Борджиа.

Здесь приведена цитата из труда Ади Шанкары (Шанкарачарьи) «Вивекачудамани» в переводе на русский некоего Анаами Бабы. Этот псевдоним, взятый из традиционных притч, означает «Безымянный дедушка», однако настоящее имя автора перевода установить не удалось. Перевод на русский выполнен по переложению «Вивекачудамани» авторства Свами Махаванды в 1926 г.

Кхир — индийская разновидность рисового пудинга.

Формат 27 на 40 дюймов (686 на 1 016 мм) — традиционный размер плаката в США, который используется для рекламы новых фильмов.

Второэкранниками называют кинотеатры, где в прокате идут фильмы, с премьерного показа которых прошло не менее трех недель.

«Чудо-женщина» (Wonder Woman) — супергеройский фильм 2017 года, основанный на персонаже из комиксов DC Comics.

Penguin в оригинальном названии не имеет отношения к птицам. Речь идет об издательстве «Penguin», регулярно выпускающем путеводители, альманахи и справочники.

Здесь цитируется в пер. Э. Шустера; важно отметить, что стихотворение все же называется «Разговор с пчелами» или «Сообщение пчелам» (Telling the Bees), но на русском издавалось именно под приведенным здесь заголовком.

Кама — индуистский бог любви; как и Купидон, изображается с луком в руке.

Специалисты описывают два вида танца — круговой и виляющий. Круговой пчела-разведчик исполняет, если источник питания находится рядом с ульем, не более чем в 100 м от него, для больших расстояний используется танец виляющий. Некоторые также отписывают вихревый танец, побуждающий пчел к роению.

Пер. В Олавской и В. Строева.

Абанос (Habanos) — гаванские сигары.

Сантерия («Путь святых») — синкретическая религия, объединяющая элементы нескольких верований, в частности йоруба Западной Африки и католицизма; афро-кубинская или афро-карибская религия, созданная на Кубе народом йоруба, привезенным в качестве рабов.

Стрессовыми называют такие условия, при которых табачные растения вынужденно ограничивают рост новых листьев, направляя ресурсы на уже имеющиеся, что при правильном подходе положительно сказывается на качестве табачного листа. Это может быть водный стресс (при кратковременном дефиците влаги), солевой и т. п.

«Железный шеф» (Iron Chef) — японское кулинарное шоу, типовое соревнование шеф-поваров в кулинарном мастерстве. Железными шефами называются соревнующиеся постоянные участники, работу которых оценивает специальное жюри.

Сладкое рисовое вино, используемое в японской кухне в качестве приправы.

Речь идет о пшеничном глютене яки-фу, который выглядит как мелкие сухарики.

Японским кедром (Yoshino cedar) называется криптомерия японская — вечнозеленое дерево семейства кипарисовых, единственный вид рода Криптомерия. Является источником ценной древесины. Считается национальным деревом Японии.

Биргартен, он же пивной сад, — особый тип традиционного пивного ресторана на открытом воздухе, куда можно приходить со своими закусками. За длинными столами принято обращаться ко всем на «ты», чаще всего в бигартенах принято самообслуживание, а у постоянных клиентов есть «свои» столы, куда можно сесть только по приглашению.

Штази — неофициальное название Министерства государственной безопасности ГДР, по сути — тайная полиция и разведывательный орган.

Принц Филлип и принцесса Аврора — персонажи мультипликационного фильма «Спящая красавица» (1959) студии Walt Disney Productions.

(Conservancy 2020)

(Cooper 2019)

(Local 2019)

(Combs 2020)

(Johnston 2015)

В книге Хейли описывает, как отправляется в путешествие вверх по реке Гамбия в деревню Джуффуре, узнав, что гриоты могут помочь ему в составлении родословной. Там, по его словам, он встретил гриота, который смог проследить родословную Хейли до его предка Кунта Кинте, чья семья жила в Малийской империи.

Мне пришлось по одной перебрать 678 записей и прибегнуть к помощи администратора проектов ЮНЕСКО Джульетт Хопкинс, чтобы это подтвердить.

(Jackson 2019)

Единой версии Эпоса о Сундиате не существует, и его подробности зависят от конкретных джели, географии повествования и аудитории. «Усредненную» версию устного эпоса принято приписывать Д. Т. Ньяне, а мое сжатое изложение его сюжета опирается на его английский перевод 1965 года и дополнено деталями, рассказанными мне лично одним из величайших живых джели Мали, Алие Диабате.

Интервью с Алие Диабате.

(UNESCO 2009)

(Bennison 2015)

(Baxter 2000, «величайший исследователь» Африки)

(Battuta 1929)

(Mohamud 2019)

(Mille 2022)

(Hill 2009)

(Coleman de Graft-Johnson 2022)

(Coleman de Graft-Johnson, Musa I of Mali 2022)

(Levtzion 1963)

(Morgan 2018)

(Hrbek 2023)

(Dunn 2012)

(Battuta 1929, 7e Travels of Ibn Battuta: Explorations of the Middle East, Asia, Africa, China and India from 1325 to 1354)

(Battuta 1929, 7e Travels of Ibn Battuta: Explorations of the Middle East, Asia, Africa, China and India from 1325 to 1354)

(Ahmed n.d.). Считается, что португальцы совершали набеги за рабами в Африку еще в 1444 году, и это обычно рассматривается в контексте рабства, которое произошло в результате прямых переговоров с правителем Западной Африки, что послужило моделью для дальнейшей трансатлантической работорговли.

(Thompson 1998, 7e Empire of Mali)

(Niane 1984)

(Kai 2015)

(K. MacDonald 2011)

(Baldauf 2010), (Denselow 2006)

(Denselow, Obituary: Ali Farka Toure 2006)

(Samson 2021)

(Version 1998)

(Nippel 1995)

Интервью с Роуклиффом.

Большая часть информации об оружии, которым владели ночные сторожа, взята из интервью с Тьером, главой Европейской гильдии ночных сторожей и башенных стражей. Затем я сопоставил его слова с изображениями того, что показывают нынешние реконструкторы в тех же городах или странах, причем хотя последние и не выполняют больше эту работу, но сохранили верность тому, как эти люди одевались и какое оружие носили.

(Guion 2014)

(Times 1957), (Stewart 1985)

(Critchley 1967)

(Knowles 2016) и интервью с Роуклиффом.

(Brodeur et al. 1999), (Department 2006)

(Levine n.d.)

(Steves 2020)

(Knowles 2016), (Rawcliffe and Weeda 2019), (Shakespeare 2005)

(London n.d.)

(Brodeur and Walsh, “The decline of constabulary police” 1999), (Brodeur and Walsh, “The French police under the monarchy” 1999)

(Tourisme 2019)

(Travel n.d.)

(Linckersdorff 2021)

(Müller 2022)

Interview with Saljé.

(Ölander, “Gryningspyromanens hot: ‘Ska brinna igen’” 2015) (Wiklund 2012), (Local 2011), (News 2018), (Persson 2018), (Westin 2018), (Torstensson 2021), (Ölander 2021), (Ölander, “The Dawn Pyro Novel: Revenge, it’s sweet” 2015), (Ölander, “The threat of the dawn pyromaniac: ‘Will burn again’” 2015), (Lindelöw 2011)

(Jamshidi 2021)

(Editors 2022), (Britannica 1998), (Shally-Jensen 2017), (Indian n.d.), также интервью с Барнхартом, Баррейро, Хара Угарте и Бетши Апаза Уамани, андским археологом из перуанского Университета Трухильо.

(Indian, “Inka Universe” 2015), (Cartwright, “The Inca Road System” 2014), (W. von Hagen 1952)

(Ochsendorf 2005), (Rostworowski de Diez Canseco 1999), (Bloch 2015)

(Noble Wilford 2007), (Ochsendorf 2005)

(Bingham 1948), (Bingham, Inca Land: Explorations in the Highlands of Peru 1922), (Heaney 2011)

(Bingham, Inca Land: Explorations in the Highlands of Peru 1922)

(Bingham, Inca Land: Explorations in the Highlands of Peru 1922)

(Bellows 2013)

(Tikkanen n.d.)

(Strochlic 2017)

(Bingham, 7e Discovery of Machu Picchu 1913)

(Bingham, Inca Land: Explorations in the Highlands of Peru 1922)

(Ochsendorf 2005)

(Ochsendorf 2005)

(Sánchez de la Hoz 1917)

(Cieza de León 1999)

Эта статистика приводится по отчету, написанному Охсендорфом для Национального музея американских индейцев, в котором он заявляет: «Каждый основной трос, толщиной с человеческое бедро, может выдержать 5 175 фунтов, или 2 347 килограммов». Поскольку основных тросов четыре, я умножил килограммы на четыре и разделил это число на 110, что составляет 85,34 килограмма, примерный вес среднего взрослого мужчины.

(de la Vega 1994)

(Cartwright 2015), (Foer 2011)

(Smithsonian 2011)

(Indian, “Ancestors of the Inka” 2015), (Indian, “The Four Suyus” 2015), (Cartwright, “Inca Civilization” 2014)

(Cartwright, “Pachacuti Inca Yupanqui” 2018), (Cartwright, “Inca Civiliza — tion” 2014), (Britannica, “Pachacuti Inca Yupanqui” 1998), (McGreevy 2021), также интервью с Барнхартом и Баррейро.

Интервью с Барнхартом.

(Franco, Galiani, and Lavado 2021), (Cartwright, “The Inca Road System” 2014)

(Indian, “The Chaski: Official Messengers of the Inka Empire” 2015)

У инков были ламы, которых условно можно назвать тягловыми животными, хотя я имею в виду животных, которых специально научили тянуть тяжелые грузы, — таких как волы или лошади.

(Baudin 1961), (Murdock 1934)

(Baudin 1961), (Murdock 1934), (Hendricks 2018), а также интервью с Барнхартом.

(D’Altroy 1985)

(Oldstone 1998), (Bloch 2015)

(Peruviano 2007)

(Instituto Nacional de Estadística e Informática 2017)

(Ochsendorf 2005)

(Biodiversity n.d.)

(Lawrence 1921)

(Stein 2009). Я прожил на Сардинии несколько лет и много писал об этом острове. Большая часть представленной здесь исторической, культурной и этнографической информации взята из путеводителя, который я составил, пока жил там.

(Metcalfe 2021)

(Stein, Sardinia 2009)

(Stein, Sardinia 2009)

(Buettner 2004)

(Mastino 2021)

(Stein, Sardinia 2009)

(Melechi 2020)

(Zene 2007)

(Deledda 2020)

Это из Музея Деледдиано (Museo Deleddiano), бывшего дома и места рождения Деледды в центре Нуоро.

(Stein, Sardinia 2009)

(Stein, Sardinia 2009), (Gross 2018)

(Fancello 2012)

(Urgu 2022)

(Britannica 1998), (Folger and Ressmeyer 1991)

Возможно, мы никогда точно не узнаем, когда именно зародилось производство Аранмула каннади. Но основываясь на словах Шринивасан, что она лично исследовала Аранмула каннади 1600–1700-х годов, я считаю справедливым утверждать, что традиция насчитывает не менее 300 лет.

(Simon 2018)

(Simon 2018), (Vinay 2019)

(Kelleher 2023)

(Kelleher 2023), (Szczepanski 2017), (Melchior-Bonnet 2002), (Pendergrast 2004)

(Melchior-Bonnet 2002), (Pendergrast 2004), (Kelleher 2023)

(Pendergrast 2004)

(Kelleher 2023), (Pendergrast 2004), (Lunazzi 2007)

(Healy and Blainey 2011), (Kelleher 2023), (Pendergrast 2004)

(Kelleher 2023), (Florek 2018)

(Melchior-Bonnet 2002)

(Kelleher 2023)

(Augustine 1998)

(Carrington Bolton 1893), (Smith 1875), (Taylor 2008)

(Kelleher 2023)

(Magie, The Scriptores historiae augustae в переводе на английский, 1921)

(Ogden 2019)

(Melchior-Bonnet 2002), (Kelleher 2023)

(Melchior-Bonnet 2002), (Kelleher 2023), (Athanassiadis 2018)

(Melchior-Bonnet 2002)

(Mortimer 2016)

(Mortimer 2016)

(Parpola 2019), (Corson 2005), а также интервью со Шринивасан.

(Sabarimala n.d.), (Siddharth 2017). Оценки количества людей, ежегодно посещающих Сабарималу, сильно разнятся. В одних публикациях говорится о 10 миллионах, в других — о 100 миллионах. По словам гидов, сопровождавших меня в этой поездке, и представителя туристической службы Кералы, скорее всего, их 10–15 миллионов, а в год — до 20 миллионов.

(Sabarimala n.d.), (Sabarimala Fasting Rules—Ayyappa Vratham Rules 2022), а также интервью с президентом Общества развития Аранмулы Радхой Кришнаном П. Р. 

(Vinay 2019), (Chinta 2020)

(B. L. Smith 1976), (Singapore n.d.), (Tourism n.d.), а также интервью с президентом Общества развития Аранмулы Радхой Кришнаном П. Р.

(Sciences n.d.), (Venkataraman, Raj, and Abi-Habib 2018), (France-Presse 2018)

(Desk 2019), (Division 2020), (Correspondent 2019), (India 2019)

(Commission 2018), (Central Water Commission Sewa Bhawan 2020)

(Taiwan 2020)

(Filkins 2022)

(China 2022)

(Stone Fish 2016)

(Hsiau 2005), (Wingfield-Hayes 2022)

(Collector 2016), (Femmes n.d.)

(Allsop and Turner 2011)

(Prisco 2020), (Knight 2020)

(Meinert 2021)

(“Amazing Hand-Painted Movie Posters by Legendary Thai Artist Tongdee Panumas” 2017), (Staff 2017), (Michaels 2013), (News 2018)

(Andrade 2008), (G. O. Taiwan 2022), (PBS 1998), (Rubinstein 2017)

(PBS 1998), (Rubinstein 2017), (G. O. Taiwan 2022)

(PBS 1998), (G. O. Taiwan 2022), (Rubinstein 2017), (Yu 2009), (Cheung 2016). Сложно определить точное количество тайваньцев, переехавших в этот период из континентального Китая на Тайвань. Официальный сайт тайваньского правительства называет цифру 1,2 миллиона. В цитируемой здесь статье New York Times говорится о «примерно двух миллионах». А в материале Taipei Times указан «...всего 1 миллион, но по другим оценкам — до 2,5 миллиона».

(Britannica 2000), (Cheng 2018), (Museum n.d.), (Rubinstein 2017), (Tai-lin 2005), (Sui 2016) Большинство источников утверждает, что в эпоху «белого террора» было казнено от трех до четырех тысяч человек. Подавляющее большинство убийств при Кайши произошло во время так называемого «инцидента 228» (или «резни 228») в 1947 году, в ходе которого, как считается, было убито до 18 тысяч человек. Здесь я опираюсь на оценки, приведенные в цитируемой статье BBC.

(Rubinstein 2017), (Manthorpe 2008)

(Sandel 2003)

(Berry and Rawnsley 2020)

(Culture 2022), (Hsin-yu and Lo 2022), а также интервью с доктором Чэнь Явэнь. Как ни странно, возраст Цзефу в цитируемой статье Министерства культуры указан неверно. Он умер, не дожив до своего 97-летия.

Интервью с доктором Чэнь Явэнь. Она также прислала мне фотокопию газетной статьи, написанной Цзефу на японском языке, которую я отправил профессиональному переводчику. Заголовок статьи гласит: «Без сожаления, как японец / Моя потерянная молодость. Автор — господин Чэнь».

(Berry and Rawnsley 2020)

(Wingfield-Hayes 2022)

Интервью с Чэнь Пинчуаном, бывшим директором Тайваньского института кино- и аудиовизуальных средств (ранее — Тайваньского института кино).

(Chiu et al. 2021)

(English 2018), (Norman 2020), (Roud 2003), (Drake 1901)

(Cook 1895), (Norman 2020), (Ransome 2004)

(Cook 1895), (Kritsky 2015)

(English 2018)

(El-Soud 2012), (Eteraf-Oskouei and Najafi 2013)

(Henry 2021)

(World 2021)

(Schultz, “Honey Was the Wonder Food That Fueled Human Evolution [And Now It’s Disappearing]” 2012), (Crittenden 2011)

(Kritsky 2015)

(Ransome 2004), (Kritsky 2015), (Forman and Quirke 1996)

(Norman 2020)

(Ransome 2004), (Fudala 2017)

(Fudala 2017)

(Norman 2020)

(Cook 1895), (Ransome 2004), (Sanchez-Parodi 2009)

(Ransome 2004), (Fudala 2017), (Boyce 2000)

(Sun 2017)

(Crane 1999)

Интервью с Сапозник.

(Slaven 2022)

(Bromwich 2014)

(Slaven 2022), (Fudala, “The Sacred Bee: The British Isles” 2018), (Ransome 2004)

(Charles-Edwards and Kelly 1983)

(Slaven 2022)

(Norman 2020), (Good n.d.), (Slaven 2022), (Johnson n.d.)

(Good, “The Tradition of ‘Telling the Bees’” n.d.)

(Patowary 2019)

(Horn 2005)

(Warner Morley 1899)

(Roud 2003)

(Roud 2003)

(Roud 2003)

(Horn 2005)

(J 1884)

(J 1884)

(Warner Morley 1899)

(Cole 1893)

(Warner Morley 1899)

(Rees 1917)

(Whittier 1894)

(English 2018)

(N/A 1956)

(Coote Lake 1961)

(Council 2022), (N. S. Council 2020)

(Survey n.d.), (Nijhawan 2015), (Kase 2016), (Vega-Hidalgo 2020)

(Dillon and Dudley 2014)

(de Souza Amorim 2022)

(Orr et al. n.d.)

(Resources n.d.), (Britannica 1999)

(Seeley 2010)

Интервью с Уэйкман.

Интервью с Уэйкман.

(Seeley 2010)

(Seeley 2010)

Интервью с Уэйкман.

(Heidborn 2010)

Интервью с Уэйкман.

(Seeley 2010)

(Castro 2012)

Интервью с Уэйкман.

(Institute n.d.)

(Bond, Hitaj et al. 2021)

(Stein 2019)

(Tinajero 2010)

(Economist 2017)

(Zarodimos 2019)

(Sachs 2001)

(Benes 1995–1996)

(Columbus and Markham 2010)

(Columbus and Markham 2010)

(Ernst 1889)

(De Montaud 2002)

(De Montaud 2002)

(De Montaud 2002)

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Rivero Muñiz 1951) «La Lectura en las Tabaquerias» (Лекция о табакериях») — это 22-страничный очерк, написанный Хосе Риверо Муньисом в 1942 году, но опубликованный только в 1951-м. Его полный текст был выложен на сайте CubaMuseo.net, но затем был удален. Я читал перевод и отметил, что сайт описывает ее публикацию «как часть копии из Национальной библиотеки», а книга Муньиса «Tobacco, Its History in Cuba» («Табак и его история на Кубе») 1964 года названа «библией исследователя табака».

(Rivero Muñiz 1951)

(Rivero Muñiz 1951)

(Pozzetta 1998)

(Pozzetta 1998)

(Tinajero 2010)

(Pozzetta 1998)

(Tinajero 2010)

(Pozzetta 1998)

(Tinajero 2010)

(Pozzetta 1998), (Tinajero 2010), (Guides n.d.), (Service n.d.)

(Tinajero 2010), (Pozzetta 1998)

Интервью с Мормино.

(Tinajero 2010)

(Tinajero 2010)

(Waitman, “José Martí” n.d.)

(Service, “Ybor City: Cigar Capital of the World” n.d.), (Pozzetta 1998)

(“The Cigar That Sparked a Revolution” n.d.), (Waitman, “José Martí y El Pueblo Fiel” n.d.)

(“The Cigar That Sparked a Revolution” n.d.), (Waitman, “José Martí y El Pueblo Fiel” n.d.)

(Robaina with Cigar and Tobacco Field n.d.)

(Suckling 2010)

Из интервью с семьями Сирис и Робайна.

(14ymedio 2021)

(Fletcher 2021)

(Armario and Miroff 2022)

(Sesin and Ainsley 2022)

(Mallory 1960)

(Kurihara 2015)

Интервью с Ямамото.

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Hammer n.d.)

(Schiller 2022)

(Schiller 2022)

(Sauce n.d.), (Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Association 2021)

(Britannica 1998), (Squires 2022), (Gordon 2002)

(Japan 2020), (Shurtleff and Aoyagi 2004), (Sauce n.d.)

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Association 2021)

Интервью с Ямамото, Китисимо Хитоси и Фудзи Ясуто.

(Association 2021), а также интервью с Ямамото, Китисимо Хитоси и Фудзи Ясуто.

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Shurtleff and Aoyagi 2004)

(Goto-Jones 2009), (Laver 2020)

Интервью с Сугибаяси.

(Gordon 2002), а также интервью с Гордоном.

(Reed 2022)

(Reed 2022)

(Kikkoman n.d.)

(Kikkoman n.d.)

(Kikkoman n.d.)

(Kikkoman, “Soy Sauce Business” 2023)

(Diep 2020)

(S. B. Japan, Japan: Kagawa 2020), (Nippon.com n.d.) Данные о 43 % взяты из отчета, которым со мной поделился один из моих гидов, Харуко Хосокава.

(Meggers 2017)

(Meggers 2017)

(Meggers 2017)

(Ermlich 2006)

(Bordewich 2006)

(MacEacheran 2021), (Bordewich 2006)

(Breuer 2019)

(Küster 2004)

(Agency 2009)

(Lee and Wilke 2005)

(MacEacheran 2021)

(Hallfahrt 2018), (Economics 2023), (Planet n.d.)

(Borchmeyer 2019)

(Gregory 2017)

(Borchmeyer 2019)