Хейзел Райли

Игра Похоти: Искушение

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название книги: Game of Lust. Tentazione / Игра Похоти: Искушение

Автор: Хейзел Райли / Hazel Riley

Серия: Game of Gods #5 / Игра Богов #5

Переводчики: nasya29

Редакторы: nasya29

Глава 1. ФИНАЛЬНАЯ ИГРА

Согласно греческому мифу, Пандора была первой женщиной на Земле. Это создание Зевс предназначил людям в ответ на кражу огня, совершенную Прометеем. Таким образом, она стала проклятием для смертных, которым Титан, напротив, хотел помочь.

Гермес

В мире есть два типа людей: главные герои и персонажи второго плана. На подмостках жизни человеческие существа каждый день играют свои роли. И у каждого она строго определена. Есть те, кто жаждет внимания и грезит о свете рампы, а есть те, кто предпочитает оставаться в тени, оставляя аплодисменты другим.

Это я и люблю в театре: в нем потенциально может быть огромное количество актеров. И это меня успокаивает, потому что дает уверенность: в конечном счете на сцене хватит места всем, и у каждого из нас есть своя роль в этом мире. Неважно, маленькая она или большая. Не все рождаются, чтобы быть протагонистами, но пьеса состоит в том числе из массовки и второстепенных персонажей.

В конце концов, что это было бы за зрелище, будь на сцене всего один актер? В одиночку историю не вытянуть. Одного голоса недостаточно, чтобы рассказать оперу. Нужны антагонист, помощники, статисты.

Иногда случается и так, что второстепенный персонаж внезапно оказывается в свете прожекторов. Главный актер забывает реплики, переживает трудный момент, и кто-то другой должен подменить его, чтобы спасти спектакль.

Но что делать, если у тебя нет сценария, которому нужно следовать?

Импровизировать.

И я знаю об этом не понаслышке.

Я всегда обожал внимание, но всегда оставался в стороне, наблюдая за остальными. Пока не настал этот день.

Я в центре сцены, на меня устремлены все взгляды, и я должен импровизировать. Я — главный герой постановки, которую написали у меня за спиной, я не знаю своих слов и никогда не получу сценарий. Я даже не уверен, кто будут мои партнеры, кто сыграет со мной. Мне остается только делать всё возможное, чтобы сорвать аплодисменты публики.

— Они уже едут. Сколько им еще нужно времени? — восклицаю я нетерпеливо, возвращаясь в комнату.

Оставляю на столике круассаны, купленные в кофейне.

Аполлон стоит и одаривает меня своей обычной бесстрастной гримасой. — Он заканчивает укладывать волосы. Это может занять и несколько часов, вообще-то. Возможно, нам стоит выдвигаться без него.

Со вдохом я обхожу его. — Идем.

Аполлон следует за мной по пятам, и когда мы оказываемся перед ванной, он дважды стучит костяшками пальцев в дверь.

— Завязывай с этой вежливой херней, — отчитываю я его. Нажимаю на ручку и открываю дверь без лишних церемоний.

Хайдес стоит перед зеркалом, одетый так же элегантно, как и Аполлон. На обоих черные рубашки с парой расстегнутых пуговиц. Он втирает что-то в лицо.

Он бросает на меня убийственный взгляд. — Какого черта тебе надо?

— Они будут здесь с минуты на минуту. Выметай свою изящную задницу Дивы из этой комнаты.

Хайдес переводит взгляд с меня на Аполлона, и когда задерживается на последнем, тот вскидывает руки: — Я ни при чем. Я постучал и молчу. Это всё он.

Хайдес ворчит и убирает тюбик с кремом за дверцу шкафчика. Моя руки, он спрашивает: — Сколько осталось?

— Вопрос пары минут, — сообщает Аполлон.

Сегодня тот самый майский день, когда в Йеле проходит Commencement — церемония вручения дипломов.

Обычно всё начинается с процессии, во время которой выпускники проходят через кампус в традиционных академических мантиях. Они останавливаются в Олд-Кампусе — одном из центральных дворов, окруженном общежитиями, в одном из которых живем мы.

Нам было бы на это плевать, если бы не тот факт, что во время церемонии почтят память Афродиты и ей будет присвоена посмертная степень. Несмотря на то что она не завершила четырехлетний курс обучения, совет Йеля учел её блестящие оценки и то, что она значительно опережала студентов своего года.

Она начала учиться как сумасшедшая, потому что заключила сделку с Кроносом. Если бы она закончила факультет психологии, ей бы разрешили поступить на астрофизику — после долгих лет попыток убедить нашего отца.

Йель всё равно даст ей диплом. Кронос позаботился о том, чтобы её трагическая смерть, случившаяся несколько месяцев назад, превратилась в самоубийство с ложным диагнозом «депрессия». Как бы меня это ни бесило, я понимаю, что это был самый безопасный ход. Афина нажала на спуск. На пистолете были её отпечатки. Если бы мы не доверились отцу, чтобы замять этот инцидент, всё закончилось бы куда хуже.

Так что это еще и выпускная церемония нашей сестры. И никто не пропустит её ни за что на свете.

Прежде чем выйти из ванной, закончив прихорашиваться, Хайдес хмурится и указывает на меня. Не на меня самого, а на мою грудь. Я опускаю взгляд в замешательстве.

Ах, точно.

Я выбрал белую рубашку, и с воротника свисает золотистый галстук, который мне так и не удалось завязать.

Я пожимаю плечами. — Я не знаю, как делается узел. Папа меня никогда не учил. А вас?

Судя по взглядам Аполлона и Хайдеса, с ними обошлись так же.

Нашему отцу никогда не было дела до того, чтобы учить нас подобным вещам: как бриться, ездить на велосипеде, плавать. Его сверхинтеллектуальные дети были нужны ему для другого. Чтобы играть, жульничать, лгать, обводить вокруг пальца…

— Тебе стоит его снять. Вид нелепый, болтается на шее как поводок, — подкалывает меня Хайдес с усмешкой.

Аполлон спешит встать рядом со мной. — Оставь его, это неправда.

Я хватаю его за плечо в ласковом порыве и приближаюсь к его лицу: — Полло, если бы меня хоть каплю волновало его мнение, я бы уже был мертв. Не беспокойся о моих чувствах.

Аполлон закатывает глаза и высвобождается из захвата. — Терпеть не могу это прозвище.

Оба поворачиваются ко мне спиной и выходят из ванной. Я догоняю их прыжком, попутно выключая свет. — Ой, да ладно вам. Полло, Дива и Герми. Так было всегда и так будет.

Рука Хайдеса впечатывается мне в рот, и через секунду половина круассана оказывается у меня между губ. Отличная тактика, чтобы заставить меня замолчать, учитывая, что еда — единственное, что может прервать мою речь. Не помогая себе руками, я заталкиваю его целиком в рот и с аппетитом жую.

— Офень фкуфно, — говорю я при этом. — Там джем из лефных ягод. Офень фкуфно.

От меня не укрывается усмешка, которой обмениваются братья.

Мы недавно вернулись из Греции. Попрощавшись с Аресом, Хелл и Тимосом, мы сели на рейс до Коннектикута и вернулись к своей жизни.

В их отсутствие мы снова изменили распределение по комнатам. Я, Хайдес и Аполлон снова поселились вместе — по моему желанию. Видя эмоциональное состояние моих кузенов после прощания с Аресом (когда они не знали, увидятся ли снова), я ощутил мощный прилив чувства семьи и единства.

Ну и еще весело докапываться до этих двух хмурых рож.

Мне жаль Лиама, но он сейчас с Поси. Конечно, мы заглядываем к ним каждый день, чтобы убедиться, что они не сравняли комнату с землей, но они справятся. Надеемся.

Когда Хайдес открывает дверь, Хейвен уже стоит там, в коридоре. Её сопровождают Афина и Гера.

Хейвен и Хайдес обмениваются мимолетным поцелуем, она приподнимается на цыпочки, чтобы шепнуть ему что-то на ухо. Хайдес строит грустную гримасу, а она гладит его по лицу.

Афина фыркает. — Вы закончили с нежностями или нам нужно подождать еще вечность?

— Тена, трахни уже кого-нибудь и перестань донимать тех, кто счастлив, — подначиваю я, подходя к ней.

Она собирается возразить, но я опережаю её. Обнимаю её за плечи и прижимаю к себе. Афина ненавидит физический контакт, за исключением тех случаев, когда нужно избивать всякое отребье из Йеля в спортзалах этажом ниже.

— Как ты, Тена?

— Нормально, но я бы предпочла, чтобы меня не трогали, спасибо, — отвечает она, пытаясь вырваться.

— Смотрите, что я получила сегодня утром, — прерывает нас Гера. Она машет открыткой с ехидной ухмылкой.

Мой радар сплетен активируется, и я выхватываю её из рук Геры с излишним рвением.

Это открытка из Италии. На лицевой стороне — Колизей, но я уверен, что Арес и Хелл на самом деле не там. На обороте же приклеен полароидный снимок с посланием.

— Он на другом конце света, а умудряется бесить меня так, будто стоит прямо передо мной, — комментирует Афина.

На фото Хелл, Арес и Тимос сидят за столиком на открытом воздухе. На фоне виднеется какой-то частный садик с пышной зеленой травой. Хелл улыбается в камеру, на ней белое платьице. Арес, стоящий позади неё, скорчил дурацкую рожу и лапает её за грудь обеими руками. Фото сделано в тот самый момент, когда Тимос с раздраженным видом косится на выходку Ареса.

Послание на открытке гласит: «У нас всё пучком. Уже получил три пощечины. К сожалению, не в спальне с Хелл, а от Термоса. Мы в порядке. (Ш-ш-шс-с-с Ш-ш-шС-с-с-с ш-с-с-с-с — перевод на змеиный специально для Афины)».

Я громко хохочу и тут же передаю открытку Хейвен и Хайдесу. Аполлон, поворачивающий ключ в замке, оборачивается, чтобы подсмотреть. Уголок его губ дергается вверх, но стоит ему заметить мой взгляд, как он снова становится серьезным.

— Живее, студенты будут здесь с минуты на минуту, — призывает нас Афина.

Все направляются к выходу, и только оставшись позади, я замечаю еще одного человека. Она была настолько тихой, что я её даже не разглядел.

Сестра Тимоса. Агент Лиакос.

Не успеваю я ей улыбнуться, как она закатывает глаза. — Давай, Гермес, иди. Я замыкаю строй.

— Я составлю тебе компанию, иди со мной, — приглашаю я.

С некоторой неохотой она соглашается. Она не стала наряжаться так элегантно, как мы, но это неважно.

Её взгляд так часто стреляет в сторону моего галстука, что это начинает меня раздражать. — Что-то не так?

— Не умеешь завязывать узел?

— Нет. А ты умеешь?

— Конечно. Меня научил отец.

— А меня мой отец научил азартным играм и мошенничеству. Видимо, это проблема всех красивых людей.

— Потрясающе. Ладно, замри на секунду.

Агент Лиакос останавливается и жестом велит мне подойти ближе. Остальные члены семьи уже скрылись в конце коридора и выходят через боковую дверь в сад.

Я подхожу к ней с сомнением. — И что ты задумала?

Руки Лиакос хватают галстук, болтающийся у меня на шее, и начинают ловко манипулировать его концами. Она такая крошечная, что её лицо оказывается прямо на уровне моей груди; она предельно сосредоточена, пока возится с тканью.

Через несколько секунд узел готов.

Она случайно затягивает его слишком туго, на мгновение перекрывая мне кислород. Я издаю слабый хрип, и она тут же ослабляет петлю. — Прости. Теперь нормально?

— Было бы еще лучше, если бы твоя рука сжимала мне горло.

В ответ она снова дергает галстук, лишая меня воздуха. Я тут же вцепляюсь руками в шею и ослабляю узел, пока он не распускается наполовину. Галстук выглядит опрятнее, чем раньше, но всё равно слегка висит.

В общем-то, мне нравится такой стиль. Очень в моем духе.

— Послушай, я почти уверен, что знаю тебя, — восклицаю я, догоняя её. Несмотря на низкий рост, она шагает невероятно широко.

Я же очень высокий, но шаги у меня мелкие. Какой смысл делать дела в спешке? Так люди быстрее стареют и обзаводятся морщинами к тридцати годам. Я должен сохранять свой статус великолепия как можно дольше, принимая жизнь неспешно.

— Ах, да? — Лиакос придерживает для меня дверь, приглашая выйти первым.

— В моем заведении на Олимпе. В «Ласте». Ты запрыгнула ко мне на колени и поцеловала меня.

Это было в ночь после Игр Ахиллеса — одного из испытаний, которые дедушка Уран устроил для Ареса. Они играли на шахматной доске в человеческий рост, и мой кузен заставил половину семьи признаться в своих слабостях, обнажить свои ахиллесовы пяты. После великих драм и полуинцестов мы все разошлись, и я, как обычно, наблюдал за событиями со стороны.

Пока не почувствовал себя жутким вуайеристом и не решил забиться в своем клубе, чтобы завершить вечер приличной пьянкой.

Ну, на самом деле я не чувствовал себя вуайеристом, просто шпионить больше было не за чем.

Именно там, я уверен, мы и познакомились. Девушка запрыгнула ко мне на колени и поцеловала, а потом предложила сыграть вместе. Ей нужно было раздобыть денег на оплату учебы в университете.

Я убежден, что это была агент Лиакос. Но зачем она это сделала? Это было прикрытие? Она следила за мной? Или просто хотела поиздеваться?

Я не свожу с неё глаз в надежде уловить хоть малейший знак, который её выдаст. Она остается бесстрастной. Черт, она определенно сестра Тимоса. У обоих выразительность как у булыжника.

— Исключено.

— А я говорю — да.

— Как скажешь.

— У тебя всегда лицо как у истукана с острова Пасхи, любовь моя? Улыбнись хоть разок, — провоцирую я её, надеясь добиться своего.

И правда, она резко оборачивается ко мне. Я обхватываю её лицо ладонью и рывком притягиваю к себе, готовый поцеловать.

Наши губы в нескольких миллиметрах друг от друга, когда она уворачивается. В секунду она меняет позицию. И, сам не знаю как, я оказываюсь прижат к стене здания — щека впечатана в бетон, руки заломлены за спину.

— Ай! — взвизгиваю я на высокой ноте.

— И что ты, по-твоему, делал?

— Пытался тебя поцеловать. Уверен, если я тебя поцелую, то получу подтверждение, что это была ты.

В тот вечер я был одурманен алкоголем, только что поговорил с Тимосом об Афродите, и вообще произошло слишком много всего.

Несколько проходящих мимо студентов с интересом наблюдают за сценой, и я изображаю безразличную улыбку.

— Никогда больше не пытайся, — предупреждает она.

— Ладно. — Разумеется, я попытаюсь снова.

Лиакос отпускает меня, затем берет за предплечье и ведет к помосту, который соорудили под открытым небом для церемонии. Выпускники уже собрались в первых рядах. Следующие заняты семьями. В последних рядах и повсюду вокруг стоят остальные студенты кампуса.

Я замечаю свою семью и Лиама в тени дерева неподалеку. Несмотря на церемонию выпуска, мы, Лайвли, всё равно боремся за внимание публики.

Это то, что я всегда любил. Обожаю, когда на меня смотрят, когда мной восхищаются, когда находят меня красивым и притягательным. Я жажду внимания. Без него я бы просто умер.

Драматично? Нет, искренне.

Мы догоняем остальных членов семьи в молчании. Лиакос устраивается чуть в стороне от нас, скрестив руки на груди. Она напоминает мне Тимоса, особенно тем, как он защищал Афродиту.

Я достаю телефон и пишу сообщение на номер, не сохраненный в контактах.

Гермес: Ты тут?

Ответ приходит мгновенно.

Тимос: Да. Живее. Мы не можем больше так рисковать.

В тот момент, когда ректор начинает говорить о почестях и награждать студентов, отличившихся выдающимися результатами, я напрягаюсь и навостряю уши.

— …а теперь перейдем к вручению особой степени.

Я запускаю видеозвонок. Тимос отвечает после первого же гудка. Его лицо появляется на весь экран, фона совсем не видно. Он купил телефон с одноразовой сим-картой только для того, чтобы увидеть награждение Дейзи.

Как только звонок завершится, он уничтожит всё, и они переедут в другой штат.

— Сегодня мы хотели бы посмертно присудить степень Афродите Дейзи Лайвли. Блестящая студентка Йеля, она училась на втором курсе факультета психологии, когда её жизнь трагически оборвалась. Её оценки были лучшими, и все профессора сходятся во мнении, что она обладала исключительным, острым умом. Она сдавала экзамены на высший балл и даже начала проходить тесты за третий курс. К сожалению, Афродита покинула нас этой зимой. Но мы хотим провозгласить её доктором, несмотря ни на что. Она заслуживает эту награду, заслуживает это признание и заслуживает минуты молчания, о которой я прошу вас сейчас.

На кампусе — мертвая тишина.

Я опускаю взгляд на экран мобильного. Тимос наблюдает, прижав ладонь ко рту. У него суровое лицо, но глаза блестят. По щеке катится слеза, и за ней тут же следуют другие. Кадр дрожит, будто рука, которой он держит телефон, не может замереть от избытка чувств.

Он плачет не от боли. Я осознаю это, когда и у меня перед глазами всё расплывается, и я плачу вместе с ним.

Мы плачем от счастья. От счастья, что её труд, который она вкладывала во всё, что делала, был признан. Усердие, которое никогда её не покидало — даже когда отец строил ей козни и ни во что не ставил, даже когда её мечты втаптывали в грязь, а достоинство оскорбляли.

— Спасибо, — возобновляет речь ректор. — Пользуясь случаем, я и совет хотим передать вам последнее послание. Если вы переживаете трудные времена, если чувствуете себя раздавленными и не видите выхода — ищите помощи. Всегда. Берегите своё тело и свой разум. Пожалуйста, просите о помощи. — Она делает почти сокрушенный жест. — В конце церемонии мы раздадим вам листовки с информацией, которая, надеемся, будет вам полезна. Мы собрали номера горячих линий, по которым можно позвонить в случае необходимости, и указали кабинеты психологической поддержки, куда вы можете обратиться прямо здесь, в кампусе.

Я сжимаю свободную руку в кулак.

Очень мило, конечно. Жаль только, что Афродита не страдала депрессией. Жаль, что она хотела жить и учиться. Никто не любил жизнь так сильно, как она.

— Спасибо, Герм, — шепчет сквозь всхлипы Тимос.

Он не дает мне времени попрощаться. Резко вешает трубку, оставляя меня пялиться в черный экран. Несмотря на это, мне всё еще кажется, что я слышу его плач.

Проверяю, как дела у братьев и сестер. Аполлон непроницаем, у Хайдеса глаза блестят от эмоций, а Афина плачет, не издавая ни звука.

Когда Лиам протягивает ей платок, она отказывается.

— Мне не нужно, спасибо.

— У тебя сейчас сопли потекут. Уверена? То есть ты всё равно красавица, но…

Я оттаскиваю его прежде, чем Афина успеет его ударить.

Мы остаемся на церемонии, хотя мне хочется только одного: сбежать в комнату и разрыдаться. А потом трахнуть кого-нибудь случайного, чтобы поднять себе настроение.

Я уже собираюсь развернуться и так и сделать, но кто-то меня окликает. Незнакомый мужской голос.

— Какого черта… — восклицает Аполлон, глядя мне за спину.

На кампусе воцарилась тишина. Взгляды всех присутствующих устремлены на нас. Церемония внезапно прервалась.

Я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с офицером полиции. Он ростом с меня, но вдвое массивнее. У него симпатичное лицо, и вряд ли он намного старше нас. За его спиной стоят еще шестеро.

У сестры Тимоса глаза на лоб лезут; кажется, она в таком же замешательстве, как и остальные.

Что, черт возьми, происходит?

— Гермес Илай Лайвли? — спрашивает офицер, стоящий впереди всех.

— Да, сэр. Что-то не так?

Несмотря на мою улыбку, он хмурится. Из кармана он достает наручники. — Вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете оплатить его услуги, адвокат будет предоставлен вам государством.

Я беззвучно хватаю ртом воздух. Мне хочется рассмеяться.

Это шутка?

Да, может, это группа стриптизеров. Те, что переодеваются копами или пожарными и устраивают веселое шоу. Может…

Металл наручников смыкается на моих запястьях, сводя на нет все мои гипотезы.

Я поворачиваюсь к братьям и в этот миг понимаю: это не шутка в дурном вкусе. Хайдес выглядит так, будто готов наброситься на полицию, Хейвен держит его, сжимая руку так сильно, что костяшки побелели. Аполлон с другой стороны прижимает его за плечо, блокируя.

— Что это значит? За что вы его арестовываете? — вмешивается Афина.

— В его постели обнаружен труп студентки. Она числилась пропавшей два дня. Пройдемте в машину, немедленно.

Труп… кого?

Я никого не водил к себе в комнату ни вчера, ни сегодня. А час назад, перед выходом, там были только я, Хайдес и Аполлон.

Агент Лиакос делает мне едва заметный знак. «Иди за ними и ничего не говори», — читаю я по её губам.

Спасибо за «ценную» помощь, агент ЦРУ.

Двое полицейских встают по бокам от меня, а тот, что меня арестовал, идет впереди, выводя нас с территории кампуса к патрульной машине.

Что ж, я определенно получил то внимание, которого жаждал. Каждый студент смотрит на меня, наблюдает за моим «дефиле» в наручниках в сторону полицейского авто. Красота.

Уж точно не так я хотел начать свою историю.

Арест? Через две минуты после того, как я побывал на вручении диплома моей сестре-близнецу, погибшей пять месяцев назад?

Проклятье, я правда люблю адреналин и не выношу монотонности, но это уже перебор.

Спустя несколько шагов, когда мы оказываемся на достаточном расстоянии от толпы, случается нечто странное. То, что я, по идее, должен был предвидеть. То, что мы все должны были учитывать.

Офицер впереди меня произносит: — У Урана есть для тебя послание: начинается финальная игра. Начинается Игра Пандоры.

Глава 2. ВОРОВКА ПОЦЕЛУЕВ

Пандора была создана Гефестом из воды и земли, а затем украшена богами всевозможными дарами. Афина облачила её в пояс и блестящие одежды, а Хариты и Пейто преподнесли ей золотые ожерелья. Наконец, Оры возложили ей на голову венки из цветов. Однако её очарование, напоминающее божественную красоту, скрывает в себе обман («dolos»): именно Зевс приказал Гермесу наделить её голосом, способным соблазнять и вводить в заблуждение, состоящим из лжи («pseudea»), обольстительных речей («haimylious logous») и хитрого нрава («epiklopon ēthos»).

Гермес

Четыре месяца спустя

Пока я иду по кампусу Йеля, вокруг стоит гробовая тишина — из тех, что нагоняют тоску и жуть. Прохладный воздух середины сентября щекочет кожу.

Меня сопровождают двое агентов ФБР, которые забрали меня из тюрьмы и погрузили в патрульный внедорожник. На всякий случай мы ехали колонной — одна машина впереди, другая сзади, на случай неприятностей.

Это двое неразговорчивых мужчин: один темнокожий с черными волосами, другой — с густой каштановой копной кудрей.

Приятного в обвинении в убийстве мало. Еще меньше удовольствия в том, чтобы провести всё лето за решеткой. И всё же я выкрутился и даже умудрился завести кучу знакомств.

Среди моих соседей по коридору был сорокалетний тип с татуировкой лица Иисуса на лбу, который толкал любые вещества. Покурив немного его травки, я два дня ловил галлюцинации и официально решил завязать с наркотой. Мой сокамерник, напротив, отзывался на кличку Лил Бонзи и предложил мне услуги своих людей, если мне вдруг понадобится кто-то для «грязной работы».

В общем, суть ясна? Из любого опыта можно извлечь выгоду.

Судя по всему, Уран пытался меня подставить. Он сдержал слово: он не хочет моей смерти, но и видеть меня на свободе тоже не горит желанием. По идее, это плохо, согласен, но я решил придерживаться позитивного подхода. В конце концов, разве это не значит, что раз уж остался только я, мы сможем найти Пандору? Зачем бы еще меня запирать?

Эта ситуация уже начинает меня раздражать и утомлять. А ведь она только началась.

Я достаю телефон из кармана сумки, висящей на плече, и быстро печатаю сообщение Тимосу.

Гермес: Я вышел из тюряги. Спасибо, что провозились всего четыре месяца.

Ответ приходит через несколько мгновений.

Тимос: Пожалуйста.

Я фыркаю.

Гермес: Это была ирония. Четыре месяца — это целая вечность.

Тимос: Мы сделали всё возможное. Ты постарайся не отсвечивать. Моя сестра тебя прикроет. Мне нужно разобраться с этим придурком Аресом.

Не отсвечивать? Он вообще помнит, с кем имеет дело?

Гермес: Кстати, как там мой Q-зен?

Тимос: Что это значит?

Гермес: Q-зен. Кузен.

Тимос: Я по горло сыт вашим дебилизмом.

Гермес: Кстати, твоя сестра — конфетка. Ты разозлишься, если я затащу её в постель?

Тимос: Гермес, я гораздо ближе, чем ты думаешь. Уверяю тебя, мне ничего не стоит дойти до тебя и врезать.

Я ухмыляюсь.

Гермес: Эта твоя гиперопека токсична. Я дарил тебе презервативы, когда ты трахал мою сестру.

Не знаю, готов ли уже Тимос говорить об Афродите в таком спокойном тоне. Я просто хочу перестать страдать и делать то, чего, я уверен, она бы для нас хотела: идти дальше, вспоминая её с улыбкой.

Увлекшись перепиской, я слишком поздно осознаю, что свернул не туда. Поднимаю голову и оглядываюсь в замешательстве. Фонарей горит мало — уже одиннадцатый час вечера, — но я мгновенно узнаю крыло Йеля, в котором оказался. То самое, где находятся все аудитории факультативных клубов.

— Что-то не так? — спрашивает один из агентов.

Я уже собираюсь повернуть назад, но как только разворачиваюсь, замечаю приоткрытую дверь, из-под которой пробивается слабый луч света.

Поднимаю указательный палец: — Секунду, мне нужно кое-что проверить.

Мой радар сплетника активируется, и любопытство не дает мне уйти. Даже несмотря на то, что больше всего на свете я хочу обнять братьев. Я устал, я всё еще немного не в себе после травматичного ареста, и у меня слишком давно не было секса. Самоудовлетворение через какое-то время становится скучным. Теперь я понимаю, почему Аполлон вечно не в духе, надо найти ему девушку.

Музыкальный класс открыт. Это небольшой, частично звукоизолированный зал с черными креслами, расставленными полукругом перед подиумом, на котором стоят пианино и другие инструменты в чехлах.

Сегодня за клавишами сидит агент Лиакос. Единственный луч света, падающий с потолка — нежное сияние, касающееся её копны диких каштановых кудрей, рассыпавшихся по спине. Она неподвижна, взгляд опущен. И она чертовски красива.

Может, дело в том, что я не видел женщин четыре месяца, но мне безумно хочется подойти к ней и трахнуть её прямо на этом пианино.

— Эй, Воровка поцелуев, ты в курсе, что на нем играют, нажимая на клавиши?

Она, к моему удивлению, не вздрагивает. Даже глаз не поднимает, будто заранее знала о моем присутствии.

— Посмотрите-ка, кто тут у нас, тюремный выкормыш. — Затем она переключает внимание на моих конвоиров: — Ребят, можете идти. Дальше я сама. Спасибо.

Оба кивают мне и исчезают.

Лиакос наблюдает за мной исподлобья, пока я приближаюсь к сцене и бросаю свой жалкий багаж на пол. Прохожу вперед, опираюсь локтями о крышку пианино и подаюсь лицом к ней.

Она не отодвигается. Выпрямляет спину, отвечает на мое любопытство решительным взглядом, а на лбу у неё пролегает маленькая морщинка. На оливковой коже — ни грамма макияжа, кажется, она сама излучает свет. Маленький идеальный нос, кошачьи, интенсивно-зеленые глаза, неровная кожа на щеках со следами постакне.

Медленно я облизываю губу.

Её парфюм щекочет ноздри. Сладкий, почти карамельный аромат. И я ловлю себя на мысли: какова на вкус её кожа? Её рот?

Мне правда нужно трахнуться.

Она слегка наклоняет голову набок и прищуривается. — Ты собираешься завязывать с этим спектаклем «героя-любовника» или планируешь продолжать в том же духе?

Я застигнут врасплох и, вероятно, даже не могу этого скрыть, потому что её полные губы расплываются в ослепительной улыбке, которая переходит в смех.

— Лайвли, тебе стоит пойти в комнату и отоспаться. Ты провел последние месяцы в тюрьме, и мы поняли, что Уран хочет убрать тебя с дороги любыми способами. Сейчас не время строить мне глазки.

Теперь я обижен. — Я не строю глазки. Я — искусный соблазнитель. Мне никто не говорит «нет».

Её ладонь появляется прямо под моим носом в ожидании рукопожатия. — Приятно познакомиться, Никто.

Я вскидываю брови. — Красивое имя. А меня зовут «Твой следующий перепих».

Она закатывает глаза, но не может сдержать смешок. Убирает руку прежде, чем я успеваю её сжать. Затем откашливается и снова концентрируется на клавишах.

Внезапно я понимаю, что что-то не так. Пора заткнуть гормоны и приказать своему члену вести себя смирно. Я подсаживаюсь к ней на банкетку перед пианино. Похлопываю её по плечу и жестом показываю, чтобы она подвинулась к левому краю и освободила мне место.

— Забудь.

— Подвинься, Лиакос.

— Твое безразмерное эго «искусного соблазнителя» сюда не влезет.

— Мой безразмерный х…

Она громко фыркает, обрывая меня на полуслове, и отодвигается. Я мгновенно пользуюсь моментом и устраиваюсь рядом. Прижимаюсь своей ногой к её и оставляю бедро вплотную — просто чтобы посмотреть на её реакцию.

Никакой реакции. Она что, совсем не чувствует ко мне влечения?

— Можно задать вопрос? — Зачем спрашивать, если ты всё равно его задашь? — Мне нравится делать вид, будто я не сую нос в чужие дела.

Её указательный палец касается клавиши — так легко, что мне кажется, будто я это вообразил.

— Тебе нравятся женщины? — спрашиваю я наконец.

Она резко оборачивается. — Это еще что за вопрос?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Обычно меня не хотят только лесбиянки.

Я не преувеличиваю. Кто-то может счесть меня самовлюбленным наглецом, но реальность такова: я привык нравиться всем, мне никогда не отказывали. По крайней мере, в постели. И уж точно не хочется закончить как Лиам. Который целый год бегал за девчонкой, которой вообще не интересны парни.

— Я не лесбиянка, Лайвли.

— Тогда почему…

— Я не лягу с тобой в постель только потому, что тебе скучно и у тебя воздержание. Я здесь, чтобы помочь брату с его планом «доброго самаритянина». Судя по всему, ему очень важно защитить эту семью и отомстить за всех детей.

Я морщу нос. Не знаю, что сказать. А она даже не смотрит мне в лицо, так что я не могу ослепить её своими голубыми глазами или тем самым движением языка по губам. Черт, а ведь это всегда срабатывает.

— Почему ты сидишь тут и ничего не делаешь? Могла бы хоть сыграть что-нибудь.

Девушка, которая поцеловала меня в клубе тогда, давно, говорила, что хочет изучать музыку в Йеле. Нет никаких сомнений: она и Лиакос — один и тот же человек. Но почему она не признается? И зачем устроила тот спектакль, притворяясь, будто у неё нет денег на учебу? Я плохо помню тот момент, но не забыл её теплое тело на моем и то, как она двигала языком у меня во рту.

— Я не играла уже несколько месяцев, — бормочет она. — Больше не чувствую музыку.

— В каком смысле — не чувствуешь?

— Забудь, — она отмахивается. — Не хочу об этом говорить.

— Ладно, я подожду, пока ты созреешь.

Она кивает, но, кажется, делает это только для того, чтобы я отвязался. Снова начинает касаться клавиш длинными тонкими пальцами. Я считаю до двадцати.

— Теперь готова?

Она снова заливается гармоничным смехом. — Лайвли, лучше вернемся в комнату. Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню. В Йеле многое изменилось.

В данный момент у меня нет ни малейшего желания беспокоиться о её последней фразе. Я только что вышел из тюрьмы. Нам нужно искать Пандору, и непонятно как, раз уж все рассчитывают на меня. Мне бы хоть капельку передышки, покоя. Разве я многого прошу?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги, и Лиакос снова перемещается в центр обитой банкетки. Я остаюсь у неё за спиной, глядя сверху вниз. Объемные кудри скрывают почти весь обзор на клавиши, и я чувствую искушение схватить её за локон.

— По крайней мере, ты можешь назвать мне свое имя, Воровка поцелуев?

На мгновение я пугаюсь, что она ответит «нет» и приставит к моему горлу пистолет, требуя оставить её в покое. Кажется, у неё такой же тихий и мирный характер, как и у её брата…

— Лав.

Я прислушиваюсь. — Как, прости?

— Вообще-то Агапи, по-гречески. Здесь, в Йеле, я Лав Лиакос.

Я настолько ошеломлен, что не нахожу слов для ответа. — Тебя зовут «Любовь»?

— Да, наши родители назвали брата «Гневом», а меня — «Любовью». Весьма специфическая семейная традиция, у большинства из нас имена в честь чувств. Мою маму зовут «Надежда», — объясняет она.

Мне хочется её подколоть, но я боюсь, что она снова вывернет мне руку за спину. А если честно, мне нравится её имя.

— Очень мило. Лав. Лав…

Я начинаю повторять его снова и снова, катая на языке, пока оно не теряет смысл.

— Ты перестанешь или нет?

Недолго думая, я делаю шаг в сторону и обхватываю её лицо ладонью, заставляя повернуться ко мне. Наклоняю её голову так, чтобы мне было удобнее. Лав открывает рот, чтобы что-то сказать, но я склоняюсь к ней и прижимаюсь своими губами к её. Не жду ни секунды; я прокладываю путь языком и нахожу её — она не сопротивляется и поддается моему натиску. Я целую её с той же страстью, с какой, я уверен, она целовала меня несколько месяцев назад. И пока её вкус заполняет всё моё существо, любые сомнения исчезают.

Я отстраняюсь первым, но не выпускаю её лица из рук. Остановившись в нескольких миллиметрах от её рта, я выдаю довольную ухмылку.

— Ты украла у меня поцелуй в тот вечер, Любовь моя. Думала, я не заберу его обратно?

— Это была не…

— Это была ты. Я никогда не забуду такой поцелуй.

Она морщит нос, сдаваясь. — Теперь ты доволен? Оставишь меня в покое, Лайвли?

Я подмигиваю ей, поднимаясь в полный рост. — Возвращаемся в общежитие, Лав. Сможешь пойти в свою кроватку и пофантазировать обо мне.

Глава 3. УБИЙЦА

«Я им в обмен за огонь пошлю зло», — говорит Зевс в «Трудах и днях» Гесиода, имея в виду Пандору, которая считается точкой пересечения добра и зла, неба и земли, природы и культуры.

Гермес

Пока мы идем к общежитиям, в коридорах нам попадается лишь несколько студентов. Только один из них нерешительно здоровается со мной, остальные же сверлят меня взглядами и тут же опускают глаза.

Ни для кого не секрет, что в этом университете нас, Лайвли, недолюбливают и побаиваются почти все. Но я был единственным, кто каким-то образом избегал предрассудков. Люди всегда со мной здоровались, всегда останавливались поболтать. И я отвечал им тем же.

Я экстраверт — из тех, кому нужно окружение, чтобы чувствовать себя спокойно. Терпеть не могу одиночество, мне жизненно необходимо, чтобы кто-то был рядом, я обожаю чесать языком со всеми подряд.

Эта холодность мне не нравится и кажется подозрительной. Я хочу, чтобы все меня видели и ценили, у меня есть нутряная потребность нравиться людям.

В нескольких шагах от комнаты, которую я делю с Хайдесом и Аполлоном, мои ноги замирают. Их парализует, будто миллиарды иголок вонзаются в плоть, лишая возможности сделать малейшее движение.

На двери красуется надпись, сделанная из баллончика.

УБИЙЦА

Горло перехватывает, мне начинает не хватать воздуха. Я дышу порывисто, сбивчиво, грудная клетка ходит ходуном. Каждый глоток воздуха — словно пламя, которое разливается по горлу и спускается в легкие, поджигая их.

Из всех эпитетов, которыми меня можно наградить, «убийца» — самый точный.

В глубине души я знаю: так и есть.

Я не убивал ту студентку, которую нашли в моей постели в мае. Но я убил другого человека. Парня, которого любил. Первого и единственного человека, которого я когда-либо любил.

Иногда, если я закрываю глаза, я снова вижу его бездыханное тело, будто это случилось только что.

Вот он, тот самый миг, когда свет рампы выхватывает то, что я так искусно прятал в тени.

Всё должно быть не так. Моя история не должна так развиваться. Я поднялся на эту сцену не для того: я сделал это не для того, чтобы стать персонажем, которого все ненавидят.

Проходит всего пара мгновений, и дверь нашей комнаты распахивается, являя знакомую фигуру Аполлона. Брат бросает на меня взгляд, и на его губах начинает проступать слабая улыбка. Но стоит ему заметить надпись, в которую я неустанно пялюсь, как она тут же гаснет. Он делает знак агенту Лиакос, та кивает нам и направляется к своей комнате.

— Герм, оставь это, правда. Оно того не стоит.

— Это Гермес? — доносится голос из комнаты.

Хайдес.

— Здесь всё изменилось, — продолжает Аполлон, осторожно делая шаг в мою сторону. — Мы тебе всё объясним, заходи.

Я киваю, но как только он поворачивается спиной, чтобы войти, я бесшумно пячусь и пулей пролетаю по коридору общежития. Мне удается свернуть за угол прежде, чем я слышу, как выкрикивают мое имя.

Я не хочу бежать от семьи, не хочу оставаться один, я просто хочу глотнуть свежего воздуха.

Я добираюсь до Коннектикут-холла и взлетаю по лестнице, ведущей на крышу, в надежде, что дверь открыта. Когда замок поддается, я выдыхаю. По крайней мере, хоть что-то не изменилось.

Прохожу к самому краю и забираюсь на карниз, выпрямившись и балансируя. Весь кампус раскинулся подо мной, легкий бриз бьет в лицо и ерошит пряди волос.

Нет ничего, что я любил бы больше высоты. Мне нравится наблюдать сверху — это привилегированная позиция, из которой мне доступно всё.

Я начинаю идти по карнизу. Я уже на середине, когда дверь открывается.

— Герм, слезай оттуда. Пошли в комнату, — призывает Аполлон своим привычным тоном встревоженного папаши.

— Они думают, что я убийца, — отвечаю я. У меня вырывается смешок. — Забавно то, что они верят в это по ошибочной причине. Я не убивал ту студентку, но другого человека — да.

Брат опирается на карниз, его глаза следят за каждым моим движением. Он всегда так делает, когда я прихожу сюда. Он знает, что у меня отличное чувство равновесия, но всё равно переживает.

Афродита тоже так делала.

— Ты не убийца, ни в том, ни в другом случае.

Я останавливаюсь и смотрю на него. — Не хочешь организовать свои игры на этой неделе и пригласить кого-нибудь? Чтобы они увидели, что настоящий псих с сорванной резьбой — это ты.

Я уверен, что «Виселица» Аполлона мигом отвлекла бы всех от моего предполагаемого убийства.

— Герм.

На этот раз меня зовет не Аполлон, а Хейвен. Волосы заколоты карандашом, как обычно, на ней пижама и кеды Converse. За её спиной стоит Хайдес. Моё сердце наполняется радостью, и я забываю обо всём, что случилось за последние минуты.

— Маленький рай.

Хейвен бросается ко мне, и я спрыгиваю с карниза, чтобы заключить её в объятия. Крепко прижимаю её к груди и утыкаюсь лицом в изгиб её шеи.

— Я так скучал.

— Я тоже, безумно, — шепчет она.

Я ворую еще несколько секунд её тепла, прежде чем отпустить и снова вернуться на шаткий карниз.

— А вот и я! Я тоже здесь! — вопит запыхавшийся голос, и появляется Лиам, тяжело дыша. Должно быть, бежал всю дорогу.

— А ты-то что здесь забыл? — спрашивает его Аполлон.

— Пришел поднять Герму настроение.

— Зная тебя, хватило бы пары слов, чтобы он сам сиганул вниз, — подкалывает его Хайдес.

— Оставьте его в покое, — вмешиваюсь я.

Я снова начинаю мерить шагами карниз, и на несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием последнего прибывшего.

— Тебе бы легкие проверить. Всё еще сопишь? — спрашивает Хайдес.

Прежде чем Лиам успевает ответить, я решаюсь задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я увидел надпись «убийца».

— Что происходит в Йеле? Почему Аполлон говорит, что всё изменилось?

Троица переглядывается, видимо, решая, кто возьмет слово.

Очередь Аполлона. — После твоего ареста слухи, само собой, поползли мгновенно. Все узнали статью обвинения, и студенческому сообществу не потребовалось много времени, чтобы ополчиться против нас. Кто-то решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы настучать на наши игры.

Я замираю. — Что? Но мы же заставляем их подписывать соглашения о неразглашении. И вообще, большинство проигравших студентов потом сами уходят из Йеля. Не может быть, чтобы…

— Стоило ожидать, что среди тех немногих, кто остался, кто-нибудь да проболтается, — прерывает он меня. — Это и случилось. Кто-то, кому рассказали об играх Афины.

Я в упор смотрю на него, ожидая продолжения. — Боже, Аполлон, эти твои эффектные паузы действуют мне на нервы. Ты можешь продолжать?

— А по-моему, они к месту, — защищает его Лиам. — Добавляют саспенса.

Аполлон не может сдержать мимолетную усмешку, но тут же снова становится серьезным. — О боксерских поединках донесли ректорше, которая на тот момент еще не знала о смерти Кроноса и, будучи его подругой, замяла дело. Но, в общем, если раньше студенты этого места нас боялись, то теперь они нас еще и ненавидят.

— И убеждены, что я действительно убийца, — заключаю я.

Все кивают.

— То есть я потерял титул самого популярного парня Йеля? И больше не смогу подцеплять девчонок, как раньше?

Хайдес чертыхается, а Хейвен предостерегающе сверлит меня взглядом.

— Сейчас это не самое главное, — добродушно укоряет меня Аполлон.

Согласен, наши игры никогда не были образцом морали. Мы всегда меняли правила как нам вздумается, как нам было удобнее, и развлекались, унижая некоторых студентов, но…

В этом всё же была логика. Мы никогда не приглашали невиновных, случайных людей, которых видели в коридорах. Хотя все вокруг были уверены в обратном, реальность была совсем иной. С нами играло только университетское отребье. Я никогда не забуду, как Хайдес сломал руку одному придурку со второго курса: этот идиот подсыпал наркотики в напиток девушке на вечеринке в честь Хэллоуина.

Единственным исключением всегда была Афина. Как бы мы ни пытались её сдерживать, она слишком часто шла на поводу у своих симпатий и антипатий. Хейвен тому подтверждение.

Факт остается фактом: мы никогда никого не убивали. Мы никогда не причиняли вреда невинным. Сломали пару костей домогателям, ворам и подонкам? Да, и гордимся этим.

Никто из нас не убийца.

Никто, кроме меня. Но это история многолетней давности. Здесь, в Йеле, я никогда не делал ничего плохого.

Я приседаю на корточки, подаваясь к Аполлону. Инстинктивно он вскидывает руки, словно собираясь меня ловить, но я успокаиваю его жестом. Я в полном ладу с тем невероятным чувством равновесия, которым меня наделил кто-то там наверху.

— Кто всё это начал и сдал игры? Тащите его сюда, живо, и посмотрим, полетит ли сегодня кто-нибудь с этой гребаной крыши.

Хейвен вздыхает. — Блю Монтгомери.

Воздух становится тяжелым. Я хмурюсь, пытаясь сообразить, в чем дело. Даже Лиам, кажется, понимает, о чем речь.

— Что происходит? Почему даже Лиам не выглядит потерянным, как обычно?

— Блю, — делает ударение на имени Хайдес. — Блю, Герм. Блю Монтгомери.

Мне требуется еще несколько секунд. Затем два моих нейрона решают наконец посотрудничать и позволяют мне догадаться.

— Это та девчонка, которая всегда нравилась Афине? — это риторический вопрос. Ясно, что это она.

— Тяжелый удар, — бормочет Лиам. — Я бы никогда так не поступил с Афиной.

Зная нашу сестру, она, должно быть, молчала неделю с непроницаемым лицом, пока внутри умирала и страдала как побитая собака.

— Как она сейчас? — спрашиваю я.

— А как она может быть? — парирует Хайдес, выгнув бровь.

Одним прыжком я спрыгиваю с самого края и усаживаюсь на карниз. Этот жест, кажется, успокаивает Аполлона — он решается подойти ближе и устраивается рядом. Хейвен подражает ему, присаживаясь с другой стороны.

— А Пандора? Уран? Где он? Что нам делать? Ребят, я не думаю, что смогу чем-то помочь.

Хейвен хватает меня за руку и сжимает её, пытаясь успокоить.

— Уран исчез, и наша мать, Рея, тоже. Мы не знаем, где они, но очевидно, что Уран будет заявлять о себе косвенно и что он придержал Рею в качестве оружия, — объясняет Аполлон. — Тимос и Лав все эти месяцы не прекращали работу, чтобы добыть хоть какую-то информацию о Пандоре.

Моя вера в успех на нуле.

— На самом деле, мы не то чтобы сильно продвинулись, — вмешивается Лиам. — Я бы даже сказал, что дела наши — дрянь.

— Спасибо за ценный комментарий, — шипит Хайдес.

— Арес? — добавляю я.

— Его чуть не арестовали в августе, потому что он пытался потрогать Мону Лизу в Лувре. Но в целом всё хорошо, — рассказывает Хейвен.

У меня вырывается усмешка.

— А что, если мы забьем на эту Пандору? — выдаю я на импульсе. — Если мы просто оставим всё как есть? Уран ведь сдержит обещание, так? Перестанет нас донимать.

Аполлон, кажется, согласен со мной, но того же нельзя сказать о Хейвен и Хайдесе.

— Герм, тут всё сложно. Уран изгнал Тейю с Олимпа, а Рею, скорее всего, держит в плену. Тейя живет здесь, в двух шагах от Йеля, в какой-то квартире, и у неё нет доступа к банковскому счету. Уран перекрывает нам кислород. Если мы не найдем Пандору, это никогда не кончится, — объясняет Хейвен.

— Или мы можем сдаться, и нам всё вернут, — бормочет Аполлон.

— Ты меня задолбал! — взрывается Хайдес, заставляя меня вздрогнуть. Он подходит к нему с угрожающим видом, вставая вплотную. — Ты всё лето долбишь одно и то же. Какого хрена ты не хочешь, чтобы мы искали Пандору?

Ну вот мы и пришли к очередному секрету Аполлона. Какая «неожиданность». Меня ничуть не удивляет, что именно он — хранитель великих откровений. Выбери они меня, я бы уже раззвонил об этом на каждом углу.

Аполлон и бровью не ведет. Он выдерживает яростный взгляд Хайдеса, плотно сжав губы.

— Ты мне ответишь? — Хайдес хватает его за ворот свитера и дергает.

Лиам пытается вступиться: — Эй, не нужно…

Но Хайдес машет на него рукой: — Не лезь!

Тот отступает. — Это семейные разборки, решайте сами.

Я не могу удержаться от смеха. Серые глаза Хайдеса на мгновение задерживаются на мне. — Это не смешно.

— Истерический смех — моя единственная защита в кризисных ситуациях, — признаюсь я. — Я либо смеюсь, либо сигаю с этой крыши, чтобы со всем покончить.

— Даже не вздумай так шутить, — предостерегает меня Аполлон.

Я громко фыркаю. — Это ирония поколения Z, брат. Какая скука.

— Лучше вернуться в комнату. Уже поздно, — отвечает он, игнорируя меня. Высвобождается из хватки Хайдеса и встает.

Однако Хайдес с этим не согласен. Он заставляет его снова сесть. — Что там, в этой Пандоре, такого, что тебя так пугает?

Наступает момент, когда мне начинает казаться, что они сейчас подерутся. И как бы мне ни нравилось смотреть, как Аполлон и Хайдес мутузят друг друга, моего душевного здоровья на это сейчас не хватит.

— Хайдес, хватит, — шепчет Хейвен решительным тоном. — У Аполлона свои причины. Не будь так суров.

— Я не суров! Я в бешенстве. Каждый раз он строит из себя загадочного и держит нас в неведении. Это изматывает!

Аполлон выдает лукавую усмешку. — Да, но потом я всегда спасаю ваши задницы, ἀδελφέ. (Брат)

— Если мы не найдем Пандору, Аресу придется прятаться вечно, — напоминает нам Хейвен.

— Еще один повод её не искать, — отрезает Аполлон.

Эта фраза заставляет Хайдеса улыбнуться, и напряжение между ними мгновенно спадает.

— Значит, в Пандоре есть что-то, касающееся тебя. Окей. Но насколько же это должно быть паршиво, раз ты готов отказаться от всего, лишь бы не раскрывать правду? — бормочет Хайдес.

Выражение лица Аполлона становится серьезным. Его кадык заметно дергается, он вскакивает и обходит Хайдеса. — Это моё дело. Не ваше. Я люблю вас и готов умереть за вас. Но мои секреты остаются моими. Вам достаточно знать, что это касается только меня и никого больше.

Окей, мне официально любопытно. Это проклятие, с которым я родился. Я не умею не совать нос в чужие дела. Возможно, именно поэтому я сразу почувствовал такую сильную связь с Хейвен.

Хайдес не возражает, но и признавать поражение не собирается. Мы обмениваемся взглядами и молча приходим к согласию.

— Уран сделал это нарочно, — шепчу я, озаренный внезапной догадкой. — В Пандоре скрыты наши секреты, но также и доказательства всех его преступлений. Готовы ли мы раскрыть их, чтобы подставить его?

Никто не отвечает. Порыв прохладного ветра ерошит мои волосы, и локон падает на лоб.

Я тоже встаю и снова забираюсь на карниз, поворачиваясь спиной к братьям и Хейвен. Огни города сияют ярче звезд, подчеркивая те немногие зоны, что окутаны тьмой.

— В любом случае… — Хриплый голос Аполлона прорезает тишину. — Как бы я ни не хотел открывать Пандору, я вам не препятствую. Я не буду вставлять вам палки в колеса. Выбор за вами.

Чья-то рука обхватывает мою голень. Я смотрю вниз и встречаюсь со взглядом брата.

— И раз уж ты единственный, кто остался… я тебя защищу.

Я выгибаю бровь. — Почему это звучит так, будто ты только что это решил? Как будто до этого твой план состоял в том, чтобы меня прикончить?

Он закатывает глаза. — Идиот. — Он убирает руку и направляется к двери, где ждет Лиам с телефоном в руках. Кажется, он во что-то играет.

— Аполлон? — зову я его.

— Слушаю.

— Нет, я не собирался говорить «спасибо». Я хотел сказать, что теперь понимаю, каково тебе годами не трахаться.

Хайдес и Хейвен прыскают от смеха, и всё напряжение, копившееся с самого начала, окончательно испаряется. Я спрыгиваю с карниза и делаю знак Дивам, давая понять, что готов вернуться в общежитие и закончить этот день.

Есть три вещи, которые я во что бы то ни стало хочу сделать в этом году.

Первая — найти Пандору и убрать с дороги нашего деда.

Вторая — приструнить отребье, которое ошивается в этом колледже.

Третья — сорвать все аплодисменты моей публики.

В паре шагов от двери комнаты Хайдес ускоряет шаг и подхватывает мой единственный баул, который я бросил на полу. — Смотри, что ты броси…

Но молния на сумке расстегнута, и когда он поднимает её не за тот край, содержимое вываливается на пол коридора прямо на наших глазах. У меня было не так много вещей с собой в тюрьме. Вся моя прекрасная коллекция брюк-клеш осталась здесь, в Йеле. Хотя я провожу больше времени голым, чем одетым.

— Погоди, я сам. Не беспокойся. — Я иду ему навстречу, чтобы помочь.

Пока Хайдес подбирает белую футболку, лежащую поверх черной, кое-что привлекает мое внимание. Между ними зажат сложенный листок бумаги в линейку. Я морщу нос. Не помню, чтобы он у меня был.

— Что это, черт возьми? — шепчу я.

Хватаю листок и разворачиваю его; когда я осознаю, что там написано, я поперхнулся слюной.

ПАНДОРА — ТРИНАДЦАТЬ СЕКРЕТОВ

• —-------------

• Аполлон —---------

• Беременность Афродиты

• Хейвен — биологическая дочь Кроноса

• Арес создал код

• Арес пытался убить мать

• Убийство Гермеса

• —-------------

Глава 4. ВОРОВКА ИГР

Хотя музыка и не является главной сферой деятельности Гермеса, его сложная и влиятельная фигура в греческой мифологии связывает его с широким спектром человеческой деятельности, включая искусство и творческое самовыражение. Его связь с лирой и Аполлоном может рассматриваться как показатель его интереса к музыке и искусствам.

Гермес

— Я ТАК и знал, что этот мудак Аполлон что-то от нас скрывает, — взрывается Арес, как только устанавливается видеосвязь.

Я наставляю на него указательный палец. — Не смей так говорить о моем брате. Мне потом трудно его защищать, потому что ты прав.

Аполлон, прислонившийся к стене нашей тесной гостиной, закатывает глаза.

Хейвен поудобнее пристраивает iPad на столике перед диваном, чтобы мы все видели экран. Наблюдать там, впрочем, особо не за чем — разве что за нейтральным фоном. Арес и Тимос сидят перед камерой, в кадре они видны чуть ниже плеч.

Что-то мне подсказывает, что Арес прячется в квартире Тима в паре минут от Йеля. В каком-то смысле я понимаю логику. Это последнее место, где Уран додумался бы его искать — просто не поверишь, что он решит затаиться именно там.

По крайней мере, я на это надеюсь. Я не в настроении для новых похорон.

— Ну так что, Джаред, какой секрет ты прячешь в Пандоре? — продолжает Арес. — Там есть туториал по воскрешению из мертвых?

Тимос вздыхает. — Заткнись, мелкий.

— Да, мне тоже не доставляет удовольствия тебя слышать, — громко отвечает ему Аполлон. — Как ты? Всё в порядке?

— Ты где? — спрашивает Лиам.

— Я у…

Ладонь Тимоса мгновенно впечатывается в лицо Ареса, затыкая ему рот прежде, чем тот успеет ответить. — Если ты скажешь, мне придется отправить тебя рейсом до Чили. Помнишь? Ты не должен ни с кем об этом говорить, а тем более во время звонка.

Арес убирает его руку и вытирает губы. — Да-да, ясно. Но мы же используем профессиональные серверы твоих дружков-мусоров; я думал, могу нести что хочу.

— Они называются «агенты ЦРУ», а не «мусора», — поправляет Тимос.

— Зову их как хочу, они меня всё равно не слышат.

Тимос едва заметно улыбается. — Вообще-то слышат.

Арес бледнеет. — Дерьмо. Простите, агенты. Я шутил.

— Теперь-то ты понял, что если ты закроешь свою пасть, будет только лучше?

Арес игриво гладит его по подбородку, а Тимос смотрит на это движение с таким видом, будто готов пойти под арест, лишь бы придушить его на месте.

— Предупреждаю, зубы у меня покрепче лошадиных, — шипит он. — Могу оттяпать пальцы одним укусом.

Афина хлопает в ладоши, пресекая любую дальнейшую перепалку в зародыше. — Мы можем вернуться к серьезным вещам, пожалуйста?

Взгляд Ареса, однако, устремлен куда-то вдаль. Его губы расплываются в лукавой усмешке, и я мгновенно понимаю, что в той комнате находится и Хелл. В конце концов, новый учебный год начнется через пару дней. Сегодня — прием фрешменов, так что она вполне может позволить себе его пропустить.

Тимос дает ему подзатыльник. — Хватит пялиться на её задницу и сосредоточься. Боже, ты меня в дурку сведешь.

— Наш приоритет на данный момент — не раскрытие секретов Пандоры, — подает голос Лав Лиакос. Она стоит в стороне, в кухонном уголке, с чашкой в руке. — Мы должны понять, что это такое и, прежде всего, где оно находится.

— И тут мы возвращаемся к корню всех проблем. Арес, — продолжает Хайдес. — Ты был одним из мозговых центров этого плана. Неужели ты ничего не помнишь?

Арес качает головой, впервые выказывая тень сожаления. — Я пытался. Ничего не лезет в голову. Может, меня чем-то накачали, я не знаю.

— Или ты просто тупой, — бормочет Тимос. — Как, мать твою, можно не помнить?

Оба сверлят друг друга яростными взглядами.

— Мы опять будем мусолить эту тему? Будто ты не донимал меня всё лето!

— Конечно, донимал! — повышает голос Тим. — Хоть мы и мотались по миру, это был не отпуск, Арес.

Мой кузен медлит. — Ах, нет?

Прежде чем ситуация окончательно выйдет из-под контроля, я влезаю в разговор и машу рукой перед вебкамерой. — Эй, остыньте оба. Термос, наберись терпения. Арес, попытайся хоть что-то вспомнить. Потому что, если не ты, вся ответственность ляжет на меня. А у меня нет ни малейшего желания тащить на себе такой груз.

Я далеко не дурак, но и способностей распутывать такие ребусы у меня нет. Иронично, учитывая, что мои игры на крыше строятся как раз на разгадывании загадок.

— ЦРУ работает над этим, но мы должны им помочь, — прерывает тишину Лав. — Вы все должны сотрудничать.

Её глаза останавливаются прямо на мне. Я одариваю её многозначительной улыбкой.

— Тимми, ты видел, как Гермес смотрит на твою сестру? По-моему, они уже перепихнулись, — вставляет Арес.

— Это неправда, — спешу я возразить, как только чувствую на себе взгляды остальных. — Но я над этим работаю.

— Только попробуй… — начинает Тимос, опасно приближаясь к экрану, словно может вылезти из планшета и врезать мне.

Я вскидываю руки. — Спокойно, спокойно. Твоя сестра странная. Она не чувствует ко мне сексуального влечения, в отличие от остального населения планеты. Не думаю, что между нами что-то когда-нибудь будет.

— Ладно, вы меня все достали, — бросает Зевс. Одним движением рук он разворачивает инвалидное кресло и начинает толкать его к двери. — Пойду учиться. Позовите, если у вас появится хоть одна умная мысль.

Он берется за ручку двери, но замирает. — Лиам? Пошли со мной, — добавляет он.

Лиам вскакивает с места, и проходя мимо Афины, пожимает плечами. — Прости, ты меня потеряла.

Слава богу, что у нас есть Лиам. Когда мне кажется, что всё вокруг — полнейшее дерьмо, его беззаботность всегда меня выручает.

По правде говоря, я и сам устал торчать здесь и обсуждать, как плохи наши дела. Я поднимаюсь на ноги, поправляя халат, наброшенный на голое тело, и потягиваюсь.

— Что ж, думаю, нам пора расходиться, — говорю я, подавляя зевок.

— У тебя есть дела поважнее, Гермес? — провокационно спрашивает Тимос.

Боже, и как только моя сестренка умудрялась спать с таким угрюмым козлом.

— Сегодня пятница, вечер открытия Игр Богов, — объясняю я. — Я позволил себе организовать свою игру на крыше.

У Афины, Аполлона и Хайдеса лица одинаково шокированные.

— Что? — восклицает сестра. — С какой стати?

— Есть один человек, с которым я хотел бы поиграть.

Я обхожу столик с iPad-ом и машу на прощание Аресу и Тиму. Подхожу к Лав в кухонный уголок; она внимательно меня сканирует.

— Думаю, нам стоит сосредоточиться на Пандоре, а не на играх, — заявляет Афина мне в спину.

— Я уже отправил свою шахматную фигуру. Игры состоятся сегодня вечером, и мы устроим небольшую вечеринку в честь открытия. Это не обсуждается.

Когда я берусь за кофейник, то понимаю, что он пуст. Лав одаривает меня извиняющейся улыбкой — она допила кофе, и сейчас держит в руке последнюю дымящуюся чашку. Я без труда забираю её; этот жест настолько застает её врасплох, что она даже не пытается сопротивляться. На ободке остался красный отпечаток её губной помады. Не сводя с неё глаз, я подношу чашку к лицу и прижимаюсь губами именно к тому месту, где остался след от блеска. Горьковатая жидкость заливает мне язык, едва заметно смешиваясь с фруктовым вкусом.

— Вкусный у тебя блеск для губ, — комментирую я.

— Ты на грани отвратительного. — Лав вздыхает и проходит мимо, задевая меня плечом. — Мой брат был прав насчет вас.

— Эй, ты куда? — окликаю я её. — Ты вроде как мой телохранитель. Тебе положено быть со мной и присматривать за мной. Мой дед может причинить мне вред.

Лав указывает на остальных членов семьи, рассредоточенных по гостиной. Хейвен и Хайдес стоят, наверняка готовые смыться, чтобы перепихнуться в какой-нибудь аудитории Йеля, которую они еще не «окрестили». Аполлона и след простыл. Посейдон и Гера о чем-то говорят с Афиной.

— Они здесь. Мне нужен перерыв. Как минимум до тех пор, пока не начнутся ваши дурацкие игры.

— И куда ты пойдешь? — настаиваю я, следуя за ней до самой двери.

Лав закатывает глаза и пытается захлопнуть за собой дверь, но я приближаюсь, вставляю ногу в проем и блокирую её.

— Я в музыкальный класс.

— Будешь сверлить взглядом пианино?

Лав поворачивается ко мне спиной и шагает прочь. Мне удается схватить её за рукав водолазки, и я снова притягиваю её к себе. Она резко оборачивается и меняет позицию, перехватывая моё запястье.

— Прошу, не выкручивай мне снова руку! — взвизгиваю я на одном дыхании. После тех двух раз я всерьез опасался, что она вывихнет мне плечо.

— Лайвли, что тебе еще нужно?

— Тебе нельзя в музыкальный класс.

— Это еще почему?

— Потому что он закрыт и откроется через… — Я сверяюсь со временем. — Ой, я опаздываешь.

— Опаздываешь?

— Я руковожу этим клубом, так что ключи у меня.

Её изумление — просто бальзам для моих глаз.

— О… — Она нехотя отпускает меня.

— Сейчас оденусь и пойду с тобой.

Она не возражает, но остается настороже. Я пулей лечу в комнату, хватаю первые попавшиеся вещи и выхожу через пару минут, игнорируя окрики Афины.

Лав ждет меня, прислонившись к стене.

— Идем, Воровка поцелуев, — говорю я, крутя ключи на указательном пальце.

Пока мы идем по коридору общежития и выходим на улицу, от меня не укрываются любопытные взгляды студентов. Почти никто не здоровается, а те, кто решается, делают это крайне нерешительно. Я стараюсь не придавать этому значения, и какое-то время у меня даже получается.

Ровно до того момента, пока до меня отчетливо не долетает комментарий:

— А, убийца вышел из тюряги на папочкины денежки.

— Лайвли, нет… — пытается остановить меня Лав, предчувствуя мои намерения.

Слишком поздно. Я самолюбив и не умею опускать голову.

Я встречаюсь взглядом с ледяными глазами парня. Узнаю его мгновенно. Это один из «Бульдогов», точнее — из футбольной команды. Идиот, который подкатывает ко всем подряд и явно не славится как эталон почтения. Красавчик, тут без вопросов, но классический невоспитанный хвастун. Хайдес приглашал его на свои игры в прошлом году, и этот трус не явился.

— Что ты сказал, Прескотт? — наседаю я на него.

— Я? Ничего. Но если хочешь обсудить, подойди поближе, — провоцирует он.

Делаю шаг вперед. Рука Лав обхватывает моё предплечье и тянет назад.

— Ты же не собираешься драться прямо здесь? — шепчет она.

— Нет, я надеялся, что у тебя где-то припрятан пистолет, как у твоего брата. Чтобы я наставил его на этого типа, и он наложил в штаны, — отвечаю я шепотом, не сводя глаз с Прескотта.

— Ты спятил?

— Так дашь?

— Нет.

— Ладно, тогда пошли. — Я прикладываю соединенные указательный и средний пальцы к визирю, отвешивая игроку в футбол вежливый салют. — В этот раз не стану тратить на тебя время, козёл.

Прескотт не отвечает, но мой напускной вид крутого парня его явно не впечатлил. Ну и ладно, кого я пытаюсь обмануть? Два года я был тем самым парнем, который пьяным танцевал на столах и не способен даже на кувырок.

Лав сильнее сжимает мою руку и толкает в сторону восточного крыла, где находится большая часть аудиторий для внеучебных клубов. По сравнению со вчерашней ночью, здесь царит суета. Год начинается, и работа клубов возобновляется.

Когда мы подходим к двери музыкального класса, нас ждут двое парней и девушка. Я узнаю их сразу, они ходили ко мне в прошлом семестре. Честно говоря, имен я не помню. Но их лица мне знакомы, и, думаю, этого достаточно.

— Привет, ребят, — восклицаю я с улыбкой, щелкая замком. — Рад вас видеть. А где остальные?

Заметив, что ответа нет, я поворачиваюсь к ним. И мгновенно всё понимаю. В моем клубе было двадцать семь человек, и если вычесть двоих выпускников, легко догадаться, что все остальные не пришли, потому что боятся Гермеса, ужасного йельского убийцу.

Прекрасно. Когда-то я разбивал сердца, теперь люди меня шугаются.

Трое «выживших» заходят в зал, следом идет Лав, внимательно их изучая. Я жду, пока они расположатся на сцене, а потом отвожу её в сторону, чтобы прояснить одну деталь.

— Это не просто музыкальный клуб. Скажем так, он для студентов с ограниченными возможностями.

— Оу. Серьезно?

— Ага.

Может, я и идиот, который любит развлекаться и нести всё, что придет в голову, без цензуры; может, я и подонок, который зовет студентов пьяными гулять по крыше Коннектикут-холла, но сердце у меня есть.

Оно есть у всех нас. Возможно, даже у Афины. Но в последнем я не уверен до конца.

— Видишь девушку вон там, в глубине? Это Джанель.

Лав переводит на неё взгляд.

— У неё нет кисти, потеряла в аварии, носит протез. Несмотря на это, она учится играть на гитаре. А тот высокий парень сзади, бритый налысо? У него СДВГ. Он почти никогда не играет, но приходит послушать. Музыка ему помогает: улучшает концентрацию, выравнивает настроение и помогает справляться с тревогой и стрессом.

Лав выгибает бровь.

— Откуда ты всё это знаешь?

Колющая боль прошивает грудь. Упоминать Афродиту по своей воле — это одно, но делать это, когда вынуждают обстоятельства — боль, к которой я еще не привык.

— Афри изучала психологию, вот откуда, — быстро бормочу я и направляюсь к сцене.

Краем глаза я слежу за движениями парня, о котором ей еще не рассказал. Он чуть выше меня, темно-каштановые волосы, розовая кожа и янтарные глаза. Я соврал, когда сказал, что не помню их имен. Его-то имя я знаю отлично.

Я машу рукой, когда его взгляд останавливается на мне.

— Привет, Локи.

После секундного колебания он отвечает мне слабой улыбкой.

— Хочешь сыграть для него? — спрашиваю я Лав. — Он обожает вибрации пианино.

Она заметила наш безмолвный диалог и едва заметно вздрогнула.

— Что? Нет.

— Вау, какая стерва. Ты заводишь меня всё сильнее.

Лав громко фыркает.

— Ты разве не хотела поступить здесь на музыку? И, следовательно, разве ты не должна играть?

— Это был спектакль, чтобы тебя обмануть, — отрезает она, обходит пианино и со вздохом садится. Как и прошлой ночью, она смотрит на клавиши, но не нажимает на них.

Локи подходит к Лав со своей обычной робкой и вежливой манерой. Указывает на клавиши — бессловесная просьба сыграть.

Она опускает голову, и кудри падают ей на лицо, скрывая его.

— Прости, я не хочу…

— Лав, — зову я её, напрягшись. — Если ты говоришь с ним, ты должна показывать лицо. Иначе он не сможет прочитать по губам и понять тебя.

Её полные губы приоткрываются в удивлении.

— Локи — глухой, — объясняю я.

Глава 5. ИГРЫ БОГОВ

Зевсу было предсказано, что один из его сыновей свергнет его, точно так же, как он сам поступил со своим отцом Кроносом. Из страха, что пророчество сбудется, когда Метида забеременела, Зевс проглотил её. Несмотря на это, Афина всё равно родилась, выйдя из головы отца уже взрослой и вооруженной. В мифологии Гефест часто изображается как тот, кто топором раскалывает череп Зевса, чтобы позволить богине появиться на свет.

Гермес

— Ровно год назад, в этот самый день, Маленький рай едва не осталась голой перед всеми. Помните? — восклицаю я с бокалом в руке.

— Да, Герм, — монотонно отзывается Хайдес.

— А Аполлон встал перед ней, прервав игру. Вы это помните? — продолжаю я.

Я делаю глоток клубничной водки.

— Да, — подтверждает Афина.

— Славные были времена, — комментирует Арес, подключившийся по видеосвязи через телефон Лиама. — Само собой, этот зануда Аполлон должен был испортить всем праздник.

Хелл подается вперед, занимая собой весь экран телефона. — Прости, что ты сказал?

— Это был я в прошлом. Теперь я новый человек, — спешит уточнить он. — Наклонись-ка пониже, а то мне твою грудь плохо видно, мой Гений.

У меня вырывается улыбка, и я снова прихлебываю водку, внимательно изучая всё, что происходит вокруг. Очевидно, что вечер открытия собрал вдвое меньше народу, чем в прошлые годы. Честно говоря, я удивлен, что вообще кто-то пришел.

Афина сидит за своим привычным шахматным столом и играет с каким-то рыжим парнем. Она выигрывает, разумеется. Даже с такого расстояния я вижу, что ей не хватает одного хода слоном, чтобы поставить шах и мат.

Это будет уже четвертый студент, который сбежит отсюда голышом.

Аполлон стоит в кухонном уголке и приглядывает за выпивкой. Выглядит как сторожевой пес. Я машу бокалом в воздухе, привлекая его внимание, и делаю знак, чтобы он принес мне еще водки.

— Где ты оставил Термоса? — спрашиваю я, возвращаясь к Аресу.

Лиам передал телефон Хелл. — Не знаю, ошивается где-то, занимается своими мусорскими делами.

— Он знает, что ты с нами на связи? — допытывается Хайдес.

Арес открывает рот. Закрывает. Чешет затылок.

— Арес! — в один голос кричат Хайдес, Хейвен и Хелл. — Тебе нельзя так рисковать. Напоминаю: ты сейчас на положении беглеца, даже если тебя прикрывает ЦРУ, — отчитывает его мой брат.

Арес начинает его передразнивать.

— Послушай… — пробует снова Хайдес.

Опять передразнивание.

— Да пошел ты, — вспыхивает Хайдес, поднимаясь на ноги. Заметив, что Хейвен не идет за ним, он утаскивает её силой, пока та вовсю хохочет.

Иногда они такие милые и влюбленные, что мне хочется выблевать собственное сердце на пол. Мне не хватает того, что есть у них, но стоит вспомнить, как сильно я страдал, и я убеждаю себя, что больше никогда не хочу чувствовать ничего подобного.

Парень, игравший с Афиной, начинает раздеваться, и остальные студенты замирают, чтобы насладиться его унижением. Совершенно голый, с высоко поднятой головой, он выходит из комнаты как ни в чем не бывало.

Ценю таких.

Дверь снова открывается, и я поворачиваю голову с такой силой, что в шее что-то хрустит.

Не знаю, кого я жду больше. Того человека, которого я пригласил на игры, или Локи. Он учится на первом курсе магистратуры здесь, в Йеле, но никогда не ввязывался в наши дела. Именно это мешает мне попытаться установить с ним хотя бы дружеские отношения.

Он… слишком добрый, слишком чистый, чтобы позволить мне себя запятнать. У него много друзей, хотя он предпочитает одиночество; у него отличные оценки и вечно кроткий вид. Что бы он тут забыл? Ничего. В итоге он бы просто меня возненавидел, а я этого не вынесу.

Слишком добрый. Слишком красивый. Слишком чистый. Слишком.

И мой член определенно слишком заволновался при одной мысли о том, что Локи сейчас где-то рядом.

— …да откуда мне было знать, что нельзя трогать «Мону Лизу»? Я просто хотел коснуться рамы. Не успел сделать и трех шагов, как какой-то тип из охраны начал орать на меня по-французски. — Арес всё еще на связи и пересказывает очередное свое приключение Лиаму и Посейдону, которые внимательно слушают.

Мне надоело сидеть сложа руки. Я встаю и подхожу к Аполлону, который тут же напрягается.

— Что на этот раз?

— Ничего. Хотел провести с тобой немного времени. Это так странно?

Я ставлю бокал и прибираю к рукам целую бутылку. Обожаю всё, что со вкусом клубники, это просто болезнь.

— Когда начнем «Голую правду»? — продолжает он, переводя тему.

— Вообще-то, я не планировал в неё играть.

— Герм, что ты затеял?

Мои глаза встречаются со взглядом Лав. Она стоит у двери с таким видом, будто предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. Она отвечает на мое любопытство, не отводя глаз. Выдерживает мой взгляд и наклоняет голову набок.

— Что тебе надо? — читаю я по её губам.

Но я куда менее сдержан. Я указываю на неё и, набрав в легкие воздуха, кричу: — Ты сегодня очень миленькая, Воровка поцелуев!

Она закатывает глаза. Ну в самом деле, уже и комплимент сделать нельзя?

Тем не менее я пользуюсь случаем, чтобы осмотреть её с ног до головы, подмечая каждую деталь. У неё крепкое тело человека, который тренируется: узкая талия, широкие бедра и мускулистые ноги, обтянутые черными кожаными штанами.

— Ты её уже глазами раздеваешь, завязывай, — предостерегает меня Аполлон.

— Что такое, сам её хочешь? — провоцирую я. — Нравится?

От меня не укрывается румянец, заливающий его щеки. — Что ты несешь? Нет.

Я даю ему шутливый подзатыльник, но не сдвигаю его ни на миллиметр. Аполлон высокий и мощный, атлетически сложенный. — Думаю, твое проклятие уже в прошлом, а? Хайдес теперь с МР.

— Меня никто не интересует. У меня нет времени на любовь. И избавь меня от своих мотивационных речей, ты сам в еще более плачевном состоянии, чем я.

— Возможно, ты прав. Мы два клинических случая, — бормочу я. — Зато я красивее и симпатичнее тебя. У тебя-то утешений маловато.

Он фыркает. — Гермес.

— И еще я более психически здоров.

Тем временем наступает очередь нового противника Афины. Он проигрывает за считаные минуты, но сбегает прежде, чем кто-либо успевает его схватить и заставить раздеться. Ругаясь, Афина ударяет по шахматной доске, опрокидывая её, и фигуры рассыпаются по полу.

— Жалкие трусы, — чертыхается она, уходя.

Аполлон издает смешок.

Прежде чем я успеваю пойти за ней, мое внимание привлекает копна светлых волос. Вот она. Моя почетная гостья на Играх Богов.

— Гермес, какого хрена… — начинает ворчать Аполлон.

Я игнорирую его и иду к двери, преграждая путь вновь прибывшей. — Блю Монтгомери?

Два голубых глаза уставляются на меня. Черт, она и правда красавица. Жаль только, что редкостная стерва. Если присмотреться, у неё много общего с Афиной.

— Да, — отвечает она недоверчиво и делает шаг назад.

Удар в самое сердце. Женщины никогда от меня не шугаются.

— Не уделишь мне минутку, дорогая? Нам нужно поговорить. — Я открываю перед ней дверь и жду, пока она выйдет, одаривая её многозначительной улыбкой. Обычно это срабатывает.

На неё это не производит впечатления. — Я никуда с тобой не пойду.

Я хмурюсь.

— Ни одна женщина еще не говорила мне такого. Обычно оргазм обеспечен.

— Что тебе, черт возьми, нужно?

— Я хочу играть.

— Ага, чтобы завтра утром мой труп нашли в твоей постели?

Я не могу скрыть изумления. Это словно внезапная пощечина. Я стою с открытым ртом, растерянный и изрядно задетый.

Вот почему она так нравится Афине: обе они — вспышки чистого яда. Если бы они потрахались, то в итоге просто прикончили бы друг друга.

Я делаю шаг ближе, и она заметно сглатывает.

— Раз уж тебе так нравится шпионить и доносить на игры моей сестры… почему бы тебе не поучаствовать и в моих? Будет тебе новый материал, чтобы и дальше строить из себя стервочку.

— Я не собираюсь ни во что с тобой играть. По Йелю ползут слухи, Лайвли. Никто не горит желанием участвовать в твоих забавах. Но если хочешь, можешь мне о них рассказать — я с радостью снова на вас донесу. Вы, Лайвли, — самовлюбленные мегаломаны, лишенные эмпатии и морали. Вы возомнили себя хозяевами этого места только потому, что у вас есть деньги и…

— Хватит, — гремит другой голос, прерывая Блю.

Мы оба оборачиваемся. Афина стоит рядом, скрестив руки на груди; её ледяной взгляд замер на Блю, не выдавая ни единой эмоции.

— Хватит? Я еще даже до середины не дошла, — огрызается та.

— Нет, я не тебе, — уточняет Тена, обращаясь ко мне. — Оставь её в покое.

Опа, это что-то новенькое.

— Ты не имеешь права вмешиваться в мои игры, — протестую я.

— Играть с ней будешь не ты, а я, — заявляет Афина.

Блю вздрагивает, застигнутая врасплох не меньше моего. — Что?

Внезапно я перестаю существовать. Обе они забывают о моем присутствии, будто их накрыло пузырем, изолировавшим от остального мира.

Да, я прямо чувствую, как между этими двумя стервами искрит сексуальное напряжение. Забавно, конечно, но вообще-то главным героем здесь был я.

— И во что же мы должны играть, Афина Лайвли?

Сестра указывает на стол, где еще недавно стояла шахматная доска.

— Один раунд в покер. Ты и я. Если выиграю я, тебя ждет обычное наказание. Ты раздеваешься передо мной и просишь прощения на коленях. Если выиграешь ты — что крайне маловероятно — получишь всё, что захочешь.

Блю на мгновение задумывается. Тем временем Хайдес, Хейвен и Аполлон уже собрались вокруг нас, чтобы не пропустить разговор.

— Если выиграю я… вы, Лайвли, прекратите свои игры здесь, в Йеле, — говорит Блю с ухмылкой. Затем она подходит ближе, почти касаясь губами уха Афины. — И вообще, если хочешь увидеть меня голай, не обязательно прибегать к этим твоим трусливым уловкам.

Ох, дерьмо.

Я прижимаю ладонь ко рту. Она реально сказала это вслух?

Афина, несмотря ни на что, сохраняет невозмутимость и делает шаг назад. Протягивает ей руку. — Идет.

Стоп, стоп, стоп, стоп. Проклятье.

— Эй, а я вот совсем не согласен! — вмешиваюсь я. — Я не собираюсь отказываться от своих игр только потому, что вы две вместо того, чтобы сбросить напряжение в постели, решили резаться в покер!

— Мне эта идея тоже не особо нравится, — добавляет Хайдес.

— Если кто-то еще посмеет заикнуться о том, что я могу проиграть, — угрожает Афина голосом, острым как бритва, — я вас…

— Ладно, ладно, не заканчивай. Мне и так уже страшно, — восклицаю я, вскидывая руки.

Хейвен бросает на меня укоризненный взгляд.

Я плюхаюсь на диван рядом с Лиамом, который всё еще висит на телефоне с Аресом, готовый наслаждаться зрелищем. Но Афина решила окончательно нас удивить сегодня вечером.

— Эй! — выкрикивает она, призывая всех присутствующих к тишине. — Вон из комнаты. Все. Живо. И я не собираюсь повторять.

После нескольких мгновений общего замешательства немногочисленные оставшиеся студенты тянутся к выходу, бормоча что-то невнятное под нос.

Блю подходит к Афине у столика. Моя сестра раскладывает всё необходимое для партии.

— Почему? — спрашивает Блю.

— Что «почему»?

— Почему ты всех выставила?

— Потому что я не хочу, чтобы они видели тебя голой, — шипит Тена.

Мы с Лиамом обмениваемся шокированными взглядами. — Вау, она умеет выдавать эффектные фразочки, — шепчет он.

Я киваю. Этот вечер открытия может стать самым эпичным в истории.

У Блю вырывается вздох облегчения. — Никто не увидит меня голай сегодня вечером.

— Ты права, никто не увидит тебя голай, кроме меня. А теперь садись и заткнись.

Лиам поднимает указательный палец: — «Заткнись, или я заткну тебя поцелуем» — это прозвучало бы куда мощнее.

Афина сдает карты. Затем бросает на нас безразличный взгляд.

— Вы тоже — вон.

— Что?! — воплю я. — Ни за что!

— Ой, да ладно тебе, Афина, — жалуется Хейвен. — Я хочу посмотреть. Более того, я бы сама поучаствовала. Мне нравится эта игра.

Хайдес вздыхает и поднимается. — Ладно, пора уводить мою помешанную на играх занозу в заднице.

— Уходите, я не буду повторять, — это последняя фраза, которую бросает нам Афина.

Я даже не пытаюсь спорить, потому что моя сестра — далеко не самый приятный человек, когда ей перечат. Я поворачиваюсь, чтобы забрать две оставшиеся бутылки водки, и как раз в тот момент, когда выпрямляюсь, взрослый мужской голос заставляет меня окаменеть.

— Что здесь происходит?

В мгновение ока начинается хаос. Последние студенты, стоявшие рядом, бросаются к выходу и быстро рассредотачиваются снаружи, в то время как вошедший фокусирует всё внимание на нас. Это один из охранников кампуса, я узнаю его по униформе.

В комнате остались только мы, Лайвли, и Блю.

Мужчина заглядывает внутрь, его яростные глаза превратились в две узкие щелки. — Это ваше первое и последнее предупреждение: никаких игр на территории кампуса. Никаких. Совет за вами следит, Лайвли, запомните это хорошенько, прежде чем выкинуть что-то подобное снова.

— Мы не делали ничего криминального, — защищается Афина. — Просто играли в шахматы и…

— Никаких игр. Никаких вечеринок в ваших комнатах. С этим покончено, ясно? В следующий раз — исключение.

Воцаряется тишина, в то время как Блю даже не пытается скрыть торжествующую улыбку, озарившую её лицо.

Когда охранник уходит, уводя её за собой, никто из нас еще не проронил ни слова.

Глава 6. ТРЕТИЙ ЯЩИК

Аполлон известен как бог Солнца и света, он ассоциируется с исцелением, мудростью, знанием и истиной.

Гермес

Никто не понимает, почему мне так нравится ходить голым.

А ведь, по-моему, тут нет ничего сложного. Это определенно удобнее. Одежда — это тюрьма для тела. Если мы пришли в этот мир голыми, это ведь должно что-то значить, верно?

Я набрасываю лишь золотистый шелковый халат и оставляю его распахнутым, выходя из своей спальни.

Мои братья уже проснулись и при деле. Хайдес сидит на диване с ноутбуком на коленях, а Аполлон готовит кофе.

— Доброе утро, — приветствую я. — Чем занята Дива? Пишет отзыв на фраппучино в Tumblr?

Пара серых глаз пронзает меня насквозь. — Сегодня не тот день. Иди докапывайся до Аполлона.

Я улыбаюсь. Ну конечно. Мое любимое хобби.

У Хайдеса и Аполлона два совершенно разных способа реагировать на мое вечное давление. Первый заводится и бесится; второй же остается невозмутимым и слушает меня из вежливости, не выдавая ни капли раздражения. Не знаю, что из этого забавляет меня больше.

— Ну что, Аполлон, — восклицаю я, подходя к нему. Я выхватываю кофейник у него из рук как раз в тот момент, когда он собирается налить себе кофе в чашку.

— Это было для…

— Для меня, я знаю, спасибо за заботу.

Прежде чем он успевает возразить, нас прерывает звонок телефона Хайдеса. Тот сбрасывает вызов, даже не взглянув на экран.

— Это уже четвертый раз. Можно узнать, кто… — начинает Аполлон.

— Это Арес, поэтому я не отвечаю.

— Ты не в духе, брат? — спрашиваю я его. — Что случилось, узнал, что в мире исчезают все гранаты?

Хайдес с силой колотит по клавишам ноутбука, не отрывая взгляда от экрана. — Помнишь, что мы богаты и я могу запустить в тебя этим компьютером?

— Только не целься в лицо. Ты же знаешь, я очень дорожу своим вздернутым носом.

Он меня игнорирует. Аполлон подходит к нему и садится рядом на диван. Теперь они оба сосредоточены на экране, и я чувствую себя лишним.

Сделав глоток обжигающего кофе, я иду подсмотреть, чем заняты мои братья.

— Я ищу информацию о мифе про Пандору. Может, это поможет нам понять, где, черт возьми, спрятаны эти секреты, — объясняет Хайдес.

Я дую на горячую жидкость и строю предположение: — А если это и правда ящик?

— Герм, пожалуйста. Сейчас не время для шуток, — осаживает меня Аполлон.

А я вовсе не шучу. Иногда люди считают меня глупее, чем я есть на самом деле. Конечно, я не блещу особым интеллектом, если не считать игр, но… я и не такой дебил, как Лиам, знаете ли.

Я — последнее, что осталось от Пандоры, не считая Ареса, который ничего не помнит. Это огромная ответственность, о которой я пока не готов думать.

— Ладно, раз вы заняты. Пойду проверю, не сравняли ли Поси и Лиам свою комнату с землей.

Занятия начались уже два дня назад, и одна мысль о том, что мне придется торчать среди толпы студентов, считающих меня убийцей, вызывает у меня нехилую тревогу. На людях я притворяюсь, что не замечаю чужой враждебности. Но когда день заканчивается и я оказываюсь в постели, мой мозг прокручивает каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону.

Я живу не для того, чтобы угождать другим, но я живу ради того, чтобы нравиться другим таким, какой я есть. Это невозможно, конечно. И всё же голос в моей голове твердит мне с самого детства: а вдруг, если продолжать пытаться, у меня получится.

Я скидываю халат и остаюсь голым, но на полпути к ванной кто-то стучит в входную дверь. Хайдес и Аполлон слишком погружены в поиски, чтобы встать.

Когда я открываю дверь, передо мной стоит Лав Лиакос — в одежде, в отличие от меня. На ней джинсы и легкий кардиган, а не привычное черное и пафосное шмотье агента ЦРУ.

Её глаза медленно скользят по всей моей фигуре. Она не краснеет, не выказывает ни удивления, ни тем более неприязни. Она изучает меня без лишней навязчивости и останавливает взгляд на моем лице.

— Доброе утро, Лайвли. Я могу войти в комнату или ты думаешь, что я обладаю даром проходить сквозь людей?

Я с трудом сдерживаю улыбку и отступаю в сторону. Лав проходит мимо, и я глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать её сладкий парфюм. Опускаю взгляд на её задницу, обтянутую светлыми брюками, а затем на ноги.

Когда я снова поднимаю глаза, то встречаю укоризненный взгляд Хайдеса, который не пропустил мою наглость. Возможно, он подзабыл свои первые дни с Хейвен, когда он просвечивал её взглядом как рентгеном, и у него даже душа вставала.

Лав садится на диван рядом с Аполлоном и подается вперед, чтобы рассмотреть экран ноутбука. — Есть новости?

— Нет, агент, это та статья, которую я скидывал вам вчера вечером в сообщении, — отвечает Аполлон. — Я как раз давал Хайдесу почитать, чтобы узнать его мнение.

В сообщении? Скидывал вчера вечером? Стоп, стоп, стоп, какого хрена.

— Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? — вспыхиваю я.

— Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, — комментирует Хайдес.

— Ну, это абсолютно… правда, — вынужден признать я. — Но мне нравится чувствовать себя причастным.

Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: — Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?

— А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?

— Герм, чего ты хочешь, конкретно? — снова пробует Аполлон. — Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай — я не в настроении.

Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.

— Чего ты хочешь, Герм? — повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.

Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.

— Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед — псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.

К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.

Лав благоразумно воздерживается от комментариев.

Хайдес сжимает челюсти. — Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?

— Но вы сильные, — шепчу я. — Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…

Мой мозг отключается.

Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.

— Мне её не хватает, — заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.

Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.

Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!

Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.

Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.

Я поворачиваюсь к Аполлону.

— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.

Он вздыхает.

— У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит — как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я — лишь половина человека.

Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.

Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.

— Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, — заключаю я.

Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.

— Я хочу вам кое-что показать, — шепчу я.

Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть — полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.

— Ты тоже, Воровка поцелуев, — добавляю я. — Ты ведь была подругой Афри.

— Я любила Дейзи, — подтверждает она.

Я веду их в спальню — это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.

В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.

И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.

Единственное, что мешает мне разрыдаться — это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.

— Герм, зачем ты мне это показал? — шепчет он. — Больно, черт. Больно до…

— Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, — перебиваю я его. — Ты понимаешь меня?

Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.

— Да, мы понимаем тебя, — берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.

Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.

— Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, — признаюсь я. — Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…

Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.

— Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.

Вот и я — начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.

Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.

Усталым движением я задвигаю ящик. — Я бы так хотел быть «дядей Герми».

— Однажды ты им станешь, — успокаивает меня Аполлон.

Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. — Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.

Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. — Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?

— Дива сегодня проснулась чувствительной.

— Я тебе морду начищу.

Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. — Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.

Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.

От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает — слишком сосредоточена на мне.

Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.

Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор — ну чисто схватка хищников в саванне.

— Убери когти, — подначиваю я её.

Лав делает жест головой в сторону двери. — Значит, присоединишься к нам?

— Думаешь, я идиот, да?

Она морщит нос. — Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.

— Я никогда не был таким сильным, как мои братья.

Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное — жить.

Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. — Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.

— Мне жаль…

— Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один — зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе. Ты со своим, я со своим.

Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. — Ты еще и воровка улыбок, агент.

Глава 7. ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ

Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, — это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.

Лав

МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование — крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» — эту фразу они повторяли чаще всего.

«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».

Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.

И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.

Мой брат, Тим, — полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.

«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».

Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.

И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.

Но мы с ним… всегда были единым целым. У нас семь лет разницы, но это никогда не влияло на наши отношения.

«Когда Тим держал тебя на руках, казалось, ты заражаешь его любовью и спокойствием», — говорил папа.

Мы будто близнецы, родившиеся с разницей в семь лет.

Когда он выбрал военную карьеру, я поняла, что хочу заниматься чем-то подобным. В итоге мы стали работать вместе в ЦРУ, несмотря на всё его недовольство.

Брат — лучший человек из всех, кого я знаю. Мы грыземся как кошка с собакой и миримся через две секунды. Он тот, кто залечивает раны, нанесенные мне другими, даже если я его об этом не прошу.

Потеря Дейзи была болезненной. И я виню себя каждый день, потому что там, где ему удается унять мои страдания, я не способна на то же самое.

— Гапи, помоги мне, или я прострелю ему пасть, чтобы он заткнулся, — рявкает Тимос, ударяя кулаком по столешнице.

Арес, держась на приличном расстоянии, вскидывает руки. — Тебе бы успокоиться. У тебя есть ромашковый чай в этой занюханной дыре в три квадратных метра?

Я хватаю брата за предплечье и тяну назад, прежде чем он набросится на Ареса.

— Помни, что ЦРУ платит нам за то, чтобы мы его защищали, а не убивали.

— Я могу сделать это и свалить на кого-нибудь другого.

— Знаю, но мы этого делать не будем.

— Я бы оставил это как вариант.

— Оставим как план «Б».

Арес наблюдает за нашим диалогом с вытаращенными глазами. — Эй, я вас слышу!

Тимос достает пистолет из заднего кармана брюк-карго и машет им в его сторону. — А это ты видишь?

Думаю, четыре месяца наедине с Аресом доконали моего брата. В глубине души я знаю, что он любит его и привязался к нему, но терпения у Тима маловато, а Арес — из тех, кто заставит самого Сатану сбежать из ада.

— Я всего лишь попросил разрешить мне прогуляться по городу, не такая уж абсурдная просьба! Я устал сидеть взаперти, — жалуется он, прежде чем плюхнуться на диван.

Тредичи, черный кот, над которым Арес и Тимос теперь делят опеку, запрыгивает на диван и подходит к нему в поисках ласки.

— О, ну конечно, Арес, — восклицает Тим, вскакивая на ноги. — Просьба совершенно нормальная. В конце концов, если твой дед узнает, что ты еще жив, он всадит в тебя столько пуль, что ты станешь похож на кусок швейцарского сыра.

Арес сажает Тредичи на колени и начинает чесать его за ухом. — Ладно. Но когда Хелл сможет снова сюда прийти?

— Её визиты ограничены, ты же знаешь. Она не должна привлекать внимание, а главное — она должна выглядеть убитой горем из-за твоей смерти, — объясняю я ему в миллионный раз.

— Послушайте, эта история меня выматывает. — Тредичи мяукает, будто соглашаясь с ним. — Мы не можем использовать меня как приманку? Заманим деда Урана и убьем его.

— Отличная идея, как мы сами не догадались, — отвечает Тимос с ироничным удивлением.

Арес улыбается. — Правда? Ну да, должен признать, что я…

— Нет, идиот, — обрывает он его.

— Ладно, Тимми, не обязательно быть таким язвительным…

Тимос отворачивается от Ареса и, закрыв глаза, массирует виски. Тяжело выдыхает через нос. — Приму таблетку от головы и пойду спать. А ты возвращайся в Йель, Гапи.

— Простите, я просто пытался быть полезным. Я пережил очень травматичные месяцы с этими гребаными подвигами, — начинает тараторить Арес. — Например, тот случай после поездки на водопады! Я уже собирался идти спать в свою комнату на Олимпе, меня даже сопровождал Джаред Лето, как вдруг двое типов похищают меня, а он и пальцем не пошевелил. Мне завязали глаза и потащили под землю, я очутился в каком-то подвале, где меня должны были загримировать так, чтобы я стал точь-в-точь как…

Арес продолжает свой монолог, но мое внимание резко переключается. Тимос подается вперед, упираясь ладонями в стол.

— …и вообще, я не хочу сгореть заживо. Серьезно, среди всех возможных видов смерти этот вдохновляет меня меньше всего. Ну, конечно, после утопления. Считаю, что мое великолепное тело должно быть сохранено в первозданном виде, завернуто в дорогой шелк и похоронено с заботой и любовью.

— Арес, — окликает его Тим, четко выговаривая имя.

— Да? Что такое?

— Ты сказал, что спустился под землю и оказался в подвале?

Тишина.

Тредичи мурлычет.

— Боже мой, ну до чего же ты милый, когда мурчишь! — восклицает Арес.

— Арес! — На этот раз я возвращаю его к реальности. Потому что я тоже только что поняла, к какому выводу пришел мой брат.

Лайвли вздрагивает и берет себя в руки. — Да, я так и сказал. И что с того?

— Ты уверен, что это был подвал? Ты был глубоко под землей или в секретной комнате на уровне одного из этажей виллы? — спрашивает Тим.

— Да, я спускался по лестнице, я это помню. — Он по очереди смотрит на нас обоих. — Не понимаю. В чем проблема?

Впервые за долгие месяцы вспыхивает робкий огонек надежды.

— На Олимпе есть скрытая часть, — шепчу я. — Под землей. Возможно, это был просто подвал, а возможно… там нечто большее.

Мои слова будто разрезают воздух вокруг нас с такой жестокостью, что мы оказываемся не в силах что-либо добавить. Это реальная возможность, куда более осязаемая, чем всё то, вокруг чего мы ходили кругами всё лето.

— Мне нужно было сказать об этом раньше? Я не думал, что это важно, — добавляет он.

Тимос издает болезненный стон и выпрямляется. — Голова раскалывается. Завтра это обсудим. Но зацепимся за эту идею.

Я наблюдаю, как он открывает ящик в буфете, где хранит кучу лекарств, чтобы достать аспирин.

— Пойду на террасу, подышу воздухом, — объявляет Арес. Он оставляет Тредичи на диване и движется как-то неуверенно, будто сам ошарашен новой зацепкой, которая только что открылась.

Когда мы остаемся одни, у меня сам собой возникает вопрос. — Нам стоит беспокоиться, что он попытается спрыгнуть, чтобы сбежать?

— Он расшибется об землю, а я не думаю, что он хочет так умирать. Ты же слышала? Его великолепное тело нужно сохранить, — саркастически передразнивает он его.

— Лав?

Моё имя, выкрикнутое во всю глотку, разносится по кампусу, заставляя меня насторожиться.

Я вглядываюсь в темноту, изучая обстановку вокруг. А затем вижу его. Этого сумасшедшего Гермеса Лайвли — он сидит на траве под самым большим деревом в саду.

Точнее, я вижу их обоих. Потому что в нескольких шагах, в полный рост, замерла высокая мускулистая фигура. Длинные волосы не оставляют сомнений: Аполлон Лайвли.

— Лайвли, что вы, черт возьми, тут делаете?

До полуночи осталось совсем немного. Температура падает, начинает дуть свежий ветерок.

— Я потерялся, — бормочет Гермес. Он указывает на Аполлона. — А он меня нашел.

Ясно, он пьян.

Я дохожу до них в несколько широких шагов, и, когда я оказываюсь достаточно близко, он закидывает голову и одаряет меня улыбкой в тридцать два зуба.

Когда я смотрю ему в глаза, его голубые ирисы сияют. Кажется, будто все звезды на небе решили отразиться в его зрачках, привлеченные земным созданием, которое они хотели бы забрать себе, но которое вместо этого поймало их свет в ловушку.

На мгновение это выбивает меня из колеи. Кронос Лайвли усыновил пятерых чертовски странных игроманов, но все они невероятно красивы.

Я протягиваю ему руку. — Идем, я отведу тебя в комнату.

— Думаете, я уже не пробовал, агент Лиакос? — насмешливо спрашивает Аполлон, и по его тону я понимаю: хоть он и не выказывает нетерпения, ему уже осточертело стоять здесь в роли сторожевого пса.

Гермес хватает меня за руку, но не для того, чтобы подняться. Он сжимает её в ласковом захвате. — Нет, я хочу пойти к нему.

— К нему?

— К нему.

— К кому «нему»?

Он открывает рот, возможно, чтобы ответить, но тут же закрывает. Внезапно его голова падает набок, и он начинает храпеть. Рука тут же тяжелеет — верный знак того, что он окончательно провалился в мир грез.

— Только этого не хватало, проклятье, — бурчит Аполлон. Он наклоняется над братом и начинает его трясти, пытаясь разбудить.

— Герм, ну же, нельзя спать в саду, даже если ты во многом ведешь себя как собака.

У меня вырывается смешок. Голова Аполлона молниеносно поворачивается в мою сторону, заставляя меня вздрогнуть. Его зеленые глаза превратились в две узкие щелки, взгляд почти инквизиторский. Он ничего не говорит, но этого взгляда достаточно.

Аполлон мне не доверяет, и я ему не нравлюсь.

Гермес просыпается в испуге, судорожно хватая ртом воздух. Он растерянно оглядывается, а затем снова откидывается спиной на кору дерева. Аполлон делает три шага назад и снова замирает, как статуя.

— Я просто хотел пойти к нему… — продолжает он прерванный разговор.

— Кто это — «он»? — спрашиваю я.

— Локи.

Локи? Тот глухой парень из музыкального класса? Я сразу заметила, как Гермес на него смотрел, как следил за каждым его движением даже краем глаза.

— Я знаю его два года, и два года не могу найти слов, которые стоит ему сказать.

— Ты не знаешь языка жестов?

— Ты так спрашиваешь, будто нас ему учили в школе вместе с таблицей умножения.

— Думаю, он может читать по губам, если ты будешь четко проговаривать слова, — успокаиваю я его. — Почему бы тебе с ним не поговорить?

— Это не ваше дело, агент Лиакос, — обрывает меня Аполлон.

Гермес хихикает. — Боже, Аполлон, ты что, реально хочешь провести остаток жизни, занимаясь рукоблудием!

Эта фраза на миг вводит меня в замешательство. И прежде чем я успеваю вникнуть в смысл, Аполлон подает голос:

— Герм, шевелись давай. Я хочу спать.

Два ярко-голубых прожектора устремляются на меня. Гермес облизывает губу. — А ты, Лав? Пойдешь со мной в постель?

Мое минутное колебание вызывает интерес даже у Аполлона. Теперь оба брата пристально меня изучают — с такой интенсивностью, что я начинаю нервничать. Жар обжигает мои щеки и разливается по всему телу, стремительно опускаясь в самый низ живота.

Да, пожалуй, я бы не отказалась провести ночь с Гермесом Лайвли.

Но я знаю таких, как он. С ними весело, и они ничего не обещают. И пока они действительно умудряются сохранять эмоциональную дистанцию, ты уже оказываешься в плену чувств, на которые никогда не ответят взаимностью.

— Я бы с радостью, — отвечаю я искренне, только потому, что он не в себе. — Но ты недостаточно трезв для секса, Лайвли.

— Какая ты заботливая. И при этом не стесняешься воровать поцелуи.

Я закатываю глаза. Это был всего лишь спектакль, когда Тимос еще не хотел брать меня на миссию, а я собиралась тайно проникнуть в Йель. Мне нужны были деньги, и я не могла просить их у брата, чтобы он не узнал, на что я их потрачу.

— Не обижайся, Любовь моя, ты же знаешь — можешь целовать меня когда захочешь.

— Не думаю, что когда-нибудь повторю это, расслабься. — Я дружески хлопаю его по плечу и немного отхожу.

Аполлон откашливается, просто чтобы напомнить, что он тоже здесь. Белокурая голова Гермеса поворачивается в его сторону. — Я не хочу в комнату. Я хочу остаться здесь, на воздухе, один. Еще немного.

Когда я пытаюсь склониться над ним, чтобы схватить и поднять с земли, Аполлон вытягивает руку и блокирует меня. Он не касается меня, даже не задевает. Он поворачивается в профиль, глядя на меня краем глаза. Порыв ветра ерошит его длинную каштановую прядь. Он выглядит как настоящий бог.

Аполлон Лайвли красив, как и все его братья и сестры. И он — загадка. Мы с Тимосом изучили досье ЦРУ на каждого члена семьи. Меньше всего информации было именно на Урана и Аполлона. Почему? Что он скрывает?

— Уходите, агент Лиакос.

Я не могу возразить, не могу воспротивиться. Его тон властный и не терпит возражений. Ненавижу, когда мне отдают приказы, особенно мужчины, но приходится засунуть гордость подальше. Я не знаю Гермеса, а Аполлон знает. Он понимает, что для брата лучше.

Мы отходим от дерева. Аполлон садится на скамейку всего в паре метров и устраивается поудобнее, повернувшись в сторону брата.

— Что ты делаешь?

— Жду, когда он пойдет внутрь, — бормочет он.

Я смотрю на него в недоумении. — Но он сказал, что хочет побыть один. И становится холодно.

Аполлон издает усталый вздох, будто я ему надоедаю. — Если Хайдес говорит тебе, что хочет побыть один, лучше оставить его в покое. Если это скажу я, ты можешь остаться, но я буду игнорировать тебя так качественно, что ты сама уйдешь через две минуты. Но если об этом просит Гермес — нужно делать ровно наоборот. Он не выносит одиночества и ненавидит тишину дольше тридцати секунд. Скоро он сам ко мне подойдет, и я потащу его на плечах.

У меня нет слов.

— Вы можете идти, агент Лиакос.

Презрительный тон и последовавший за ним тяжелый взгляд заставляют меня глубоко вдохнуть.

Я встаю у него за спиной. Выхватываю пистолет из внутреннего кармана куртки и приставляю его к основанию его шеи. Аполлон не двигается, даже не выказывает беспокойства.

Не убирая оружия, я наклоняюсь к нему и прижимаюсь губами к его уху. — Знай: я тебе не доверяю.

— Это взаимно, агент.

— Мы изучили ваши досье. На тебя и Урана почти нет информации. Даже даты рождения. В глазах ЦРУ ты почти так же подозрителен, как твой дед.

Он тихо усмехается, без тени веселья. — Я тоже читал кое-что о вас с Тимосом. И узнал, что вначале он хотел подставить нас всех. Видите разницу, агент Лиакос? Я точно знаю, что вы бы нас предали. Вы же обо мне не знаете ничего.

Проклятый длинноволосый мерзавец.

Он прав: Тима послали собирать улики и подставить всю семью, включая детей. Потом он понял, что пятеро младших Лайвли — невиновны, рабы старших.

Аполлон медленно поворачивает голову, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Я склонилась над ним из-за спинки скамьи, а он сидит.

— У вас всё еще может быть намерение засадить нас всех, — добавляет он. — Я никогда не сделаю ничего против своей семьи. Так что — я не доверяю. И мне плевать, взаимно ли это.

Я стискиваю зубы, не зная, что ответить. Очевидно, что он не доверяет. Это было бы самым естественным, несмотря на связь, которая была и остается между Тимосом и Афродитой.

— Кстати, я родился тринадцатого декабря, агент, — шепчет Аполлон издевательским тоном. — Довольны? Теперь вы в ЦРУ можете сделать мне отличный подарок.

Я бы никогда в него не выстрелила, и брат бы меня отчитал, узнай он, что я наставила пушку на Аполлона, но я всё равно сильнее вдавливаю дуло в его волосы.

— Не смей со мной играть, Аполлон.

Он хмурится. — Просишь Лайвли не играть? Пожалуй, тебе стоит получше перечитать документы, что у вас на нас есть.

— Я могла бы тебя пристрелить, — угрожаю я.

Внезапно теплая ладонь обхватывает мою шею. Подушечки пальцев Аполлона впиваются в кожу, я чувствую металл его колец.

— А я мог бы сломать тебе шею. Или предпочитаешь, чтобы я тебя задушил?

Я резко отстраняюсь и быстро прячу оружие в куртку. Хоть здесь никого и нет, я слишком параноидальна. Студенты университета не должны меня раскрыть.

Аполлон остается неподвижен на скамье, скрестив руки. Его взгляд прикован к Гермесу, который напевает что-то под деревом, будто в мире нет больше никаких забот.

— Спокойной ночи, агент, — прощается Аполлон.

— Пошел ты на хрен, — отвечаю я.

Глава 8. ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЁ

Гермес, крылатый вестник богов, часто изображался как жизнерадостный бог, любитель музыки, веселья и игр. Он был известен своими хитростями и проделками, но за его натурой обманщика скрывались также щедрое сердце и дружелюбная душа.

Гермес

Прошла неделя с моего возвращения в Йель после «тюремного отпуска», и ко мне до сих пор никто не подошел. Моя популярность испарилась без следа. В социальной пирамиде этого университета я теперь, кажется, стою даже ниже Афины.

Никто не приглашает меня на патетичные студенческие вечеринки, которые раньше служили мне отличным источником информации о наших однокурсниках — информации, которую мы потом вовсю использовали в своих играх. В коридорах со мной почти не здороваются. Я превратился в призрака.

Хуже всего то, что, само собой, никто не хочет ложиться со мной в постель. Обвинение в убийстве весит куда больше, чем моя красота и харизма.

Редкие ночные бродяги, встречающиеся на пути, сверлят меня взглядами и отступают, давая дорогу, будто я какой-то шелудивый пес.

Со вздохом я запускаю видеозвонок и держу экран перед лицом, бродя по Йелю и не особо глядя, куда меня несут ноги.

Лицо Ареса появляется после второго гудка. У него во рту с трудом помещается половник — явно слишком большой для этой цели. По подбородку стекает коричневатая жидкость.

— Пфывет, — невнятно бормочет он. — Фто флучилось? Я сегодня ничего плохого не делал.

— Мне одиноко. У всех есть компания, кроме меня.

Арес вынимает половник изо рта и ныряет им в банку фундучного мороженого. — В переводе на русский: никто не хочет с тобой трахаться, и ты решил позвонить самому важному свидетелю ЦРУ, с которым у тебя должен быть минимум контактов.

— Можно сформулировать и так.

— Где сестра Терминатора? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами. — Не видел её со вчерашнего утра.

Он прищуривается за линзами очков для зрения. — Что-то тут не так.

— Ты думаешь? Аполлон пребывает в состоянии невыносимой тревоги. Талдычит, что мы не можем доверять ЦРУ и что они что-то замышляют. В общем, бесконечный бред.

Арес выдает смешок. — Ну еще бы ему не бояться, он до сих пор не пережил предательство Иуды.

Я закатываю глаза и сворачиваю налево.

— Слушай, Герми, Тимми тоже исчез со вчерашнего утра. Оставил меня под присмотром другого агента, который вообще со мной не разговаривает.

— Я так и подозревал, — шиплю я.

На самом деле я ни капли об этом не думал — просто хотел придать себе умный и серьезный вид.

— Занимаются своими секретными легавыми делами, — успокаивает он меня с хитрой ухмылкой. — Дай им поработать, они делают это за нас.

— В этом-то и проблема, Арес! Ты не чувствуешь себя бесполезным? Мы — последние два человека, имеющие отношение к Пандоре, и мы не вносим ни малейшего вклада.

Он задумывается на мгновение, затем Тредичи запрыгивает ему на колени, и на экране появляется кончик черного уха.

— Герм, я влюбил в себя самую крутую девчонку в мире, пережил семь подвигов и нахожусь под защитой ЦРУ. Нет ни единого шанса, что я почувствую себя бесполезным. Я наслаждаюсь жизнью без сожалений.

Я бурчу серию проклятий, пока он начинает тискать кота и ворковать ему нежности. Быстро прощаюсь и отключаюсь.

Когда я поднимаю взгляд на дорогу, то осознаю, что нахожусь в том крыле Йеля, куда подсознательно и стремился. Там, где аудитории внеучебных клубов.

Я продвигаюсь осторожно, всё еще не решив, остаться или вернуться в общежитие. Все залы закрыты, кроме одного. Музыкального аудиториума. Я замечаю это только потому, что слышу фальшивые ноты пианино.

Замерев на пороге, я заглядываю внутрь.

Там кто-то есть. Высокий парень с широкими плечами в кремовой водолазке. Локи.

Он сидит за инструментом. Луч света с потолка падает на него, бережно очерчивая мускулистое тело.

Одна его рука лежит на крышке пианино, чтобы чувствовать вибрации, а другая неуверенно касается клавиш. Кажется, он пытается подобрать какую-то песню, но получается не очень.

Внезапно он замирает. И вдруг его руки начинают двигаться с поразительным изяществом. Он прикладывает кончик указательного пальца к груди, указывая на себя. Следом пальцы складываются в латинскую «V» и плавно движутся вперед от глаза.

В конце он указывает на точку слева от себя. На меня?

Мне не нужно долго думать, чтобы понять: он говорит на языке жестов. И, скорее всего, он только что сказал, что увидел меня. Я вижу тебя.

И правда, он берет телефон и быстро что-то пишет. Роботизированный голос разносится по залу: — Я тебя вижу.

Как он, черт возьми, меня заметил? Каждая мышца в моем теле парализована. Я даже не могу ему ответить.

Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Даже на расстоянии нескольких метров я чувствую, как этот взгляд поджигает меня изнутри.

Моя влюбленность в этого парня просто за гранью приличия.

Я приветствую его кивком, изображая полнейшее хладнокровие.

— Тебе нужно закрыть зал? — продолжает голос из телефона.

Должно быть, это голосовой синтезатор — из тех, что переводят текст в аудио.

Я качаю головой и нерешительно иду к нему. Локи не смотрит на меня — по крайней мере, прямо, — но я готов поклясться, что он не упускает ни единого движения моего тела.

Я останавливаюсь перед ним, с противоположной стороны пианино. Опираюсь локтями на гладкую черную поверхность и внимательно его изучаю. Локи отвечает тем же, будто знает, что я хочу ему что-то сказать.

— Что ты делаешь?

На его полных губах играет слабая усмешка. Он снова пишет. — Ты впервые заговорил со мной за два года, Гермес Лайвли.

— Да, прости, я вообще-то самый общительный человек на свете, но ты такой красивый, что у меня встает, когда я просто смотрю на кончики твоих волос, — бормочу я.

Локи хмурится, но улыбка становится всё шире. Он снова использует язык жестов, а я стою как истукан, пытаясь понять, что он хочет мне сказать.

Голосовой синтезатор берет это на себя: — Я хорошо читаю по губам, так что следи за тем, что говоришь.

Я улыбаюсь в ответ. — Я не из тех, кого легко смутить.

Он вскидывает бровь. — Я так и думал. Ты ведь король Йеля.

Больное место. Я — король в изгнании. Корону с меня уже сорвали. — Ага. — Я откашливаюсь. — Впрочем, ты тоже за два года ни разу ко мне не обратился.

Его длинные пальцы с невероятной скоростью бегают по клавиатуре смартфона. — Люди всегда выстраивались в очередь, чтобы просто поздороваться с тобой. Ты бы меня никогда не заметил.

Наступает тишина. Я не хочу говорить ему, что притворялся, будто не вижу его, потому что одно лишь осознание его существования было мукой, которая меня терзала.

В итоге я выбираю правду: — Ты слишком красив, тебя невозможно не заметить.

Он не выказывает удивления. Даже те, кто со мной никогда не разговаривал, знают, каков я: Лайвли с золотистыми кудрями, который не стыдится своих чувств и готов выплеснуть их на окружающих, даже если его об этом не просили.

Поднятым пальцем он просит меня подождать и начинает писать. Я наблюдаю за ним в трепетном ожидании.

— Ты никогда не замечал, на что готовы люди здесь, лишь бы ты их услышал и сказал хоть словечко в ответ? Мой карманный робот никогда бы не победил в этой конкуренции.

Конечно, я это замечаю.

— Всё изменилось. До тебя не дошли слухи, что я убийца?

Его глаза прикованы к моим с такой интенсивностью, что, не будь я собой, я бы точно стушевался. Я отвечаю на его взгляд с той же наглостью.

— Ты правда её убил?

— Нет, — отвечаю я без колебаний. И я хочу, чтобы он мне поверил.

Локи ничего не добавляет. Он кладет телефон на колени, нажимает какую-то клавишу и прижимает открытую ладонь к корпусу, улавливая вибрации. Следуют новые ноты, но они звучат как хаотичная мешанина, которая начинает резать мне слух. Бывают мгновения, когда они напоминают знакомую мелодию, но они длятся слишком недолго, чтобы я узнал название.

Локи забавно морщится и останавливается. Издает беззвучный вздох. — Представляю, ты бы предпочел оглохнуть, как я, лишь бы не слышать этого издевательства.

Гермес, не смейся. Не смейся. Ему можно над этим шутить, потому что это его жизнь, а тебе — нельзя. Сдерживайся.

— Ну, скажем так, если бы ты слышал, что играешь, то сразу бы перестал пытаться.

Ладно, возможно, это не сильно лучше смеха.

— Учиться играть трудно. А уж если ты не слышишь ни черта из того, что играешь, — тем более.

Волна тепла согревает мне грудь. Язык пламени окутывает сердце, заставляя меня почувствовать бесконечную нежность.

— Что ты пытаешься так паршиво сыграть?

Кончик его языка мелькает между губ, чтобы увлажнить их. Он пишет и стирает, кажется, целую вечность. «The Winner Takes it All группы ABBA».

Боже, обожаю её.

— Никто не рыдает так, как я, когда слышит эту песню.

Он едва заметно улыбается.

Он собирается написать что-то еще, но замирает. Я вижу, как он колеблется, словно в плену неразрешимой дилеммы.

«Моя мать была их ярой фанаткой и слушала их каждое утро, пока готовила завтрак. Это была последняя песня, которую я слышал перед тем, как потерял слух».

На мгновение я задаюсь вопросом, почему он открывает мне нечто настолько личное, ведь мы взаимодействуем в самый первый раз. Но когда я встречаюсь с ним взглядом, всё становится ясно. Для него это не проблема и не табу. Он выглядит вполне спокойным и умиротворенным.

— Когда это случилось?

— Мне было шестнадцать. Менингит.

Учитывая, что он должен быть примерно моего возраста, это случилось довольно недавно. Он провел больше лет своей жизни, имея возможность слышать и общаться, чем без неё.

«Я бы хотел научиться её играть. Чтобы снова её почувствовать». И он прижимает ладонь к пианино.

Проклятье, я могу расплакаться в любой момент. И я знаю, что это не та реакция, которая нужна. Люди, чья жизнь сложнее нашей, не хотят наших слез — они хотят, чтобы к ним относились как к равным.

«Пожалуйста, не плачь. Все всегда так делают».

Я от души смеюсь. Это не смешно, но иногда мое тело странно реагирует на трудные ситуации. Это помогает мне сбросить стресс, гнев и грусть.

— Я и не собирался плакать, — отчетливо проговариваю я.

Локи улыбается и пишет что-то еще. «В любом случае, получается дерьмово. Я и сам понимаю, что это совсем не те вибрации, которые должны быть у этой песни».

Он сверлит взглядом клавиши инструмента, будто они — его злейшие враги. Затем запускает руку в свои каштановые пряди и ерошит их.

Я постукиваю пальцем, чтобы движение привлекло его внимание.

— Если я её спою… ты сможешь почувствовать её, коснувшись меня, верно?

Локи замирает с открытым ртом, его веки быстро подрагивают. Он качает головой и показывает жестом, что не понял, что я сказал.

Я-то думал, он мастерски читает по губам. Или я ввел его в замешательство?

— Если я тебе её спою… — повторяю я медленно, наклоняясь к нему, чтобы он хорошо видел мой рот. — …ты сможешь коснуться меня и ощутить вибрацию моих голосовых связок. Ну, или что-то в этом роде. Я прав?

Локи часто кивает. Его кадык заметно дергается, и наконец я чувствую себя увереннее.

Я обхожу пианино и сажусь рядом с ним. Он сдвигается к самому краю банкетки, а я усаживаюсь на неё верхом, повернувшись к нему.

— Где ты сможешь это почувствовать?

Локи не говорит. Он указывает мне на грудь, а затем на горло.

Я перехватываю его за запястье и прижимаю его ладонь к своему торсу. Как бы мне ни хотелось почувствовать его пальцы на своей шее, сейчас не время позволять себе такие вольности.

Может быть, в следующий раз. Надеюсь.

Я откашливаюсь. — По пьяни я фальшивлю, на трезвую голову — чуть лучше, но ничего особенного, — предупреждаю я его.

Уголок его губ изгибается вверх, и он пишет в синтезаторе: «Не думаю, что я замечу, если ты будешь фальшивить, понимаешь?»

Я опускаю голову, чтобы скрыть смешок. А затем начинаю.

Локи не сводит с меня глаз, не отрываясь от моих губ, которые четко артикулируют слова. Чем дальше я продвигаюсь по куплетам, тем больше он, кажется, расслабляется и сдается. Его рука сильнее прижимается к моей груди и слегка поднимается к основанию шеи.

Когда доходит до припева, он его узнает. Его глаза закрываются, полные губы растягиваются в широкой улыбке, и он прикусывает нижнюю губу.

Он начинает подпевать мне, беззвучно шевеля губами. Из его рта не вылетает ни звука, но в каком-то смысле он поет вместе со мной. Мне интересно, как звучит его голос и услышу ли я его когда-нибудь.

Я никогда не испытывал ничего подобного. И я уж точно не хотел бы всё испортить, но мне до безумия хочется его поцеловать.

У меня был любой, кого я только желал, подгоняемый похотью, которой я одержим. С ним всё иначе.

Я люблю секс, люблю физический контакт. Не потому, что я извращенец, как кто-то пытался заклеймить меня в прошлом. Я люблю это, потому что мне нравится чувствовать людей, мне нравится запечатлевать их на себе и отдавать им часть себя. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть получать удовольствие.

И всё же я боюсь любви. Она приводит меня в ужас, потому что в моей жизни было две огромных любви. И обе были у меня вырваны. Люди, которых я больше всего любил на свете, мертвы. Это проклятие, которое, боюсь, приклеилось ко мне намертво. Если я слишком сильно кого-то люблю, я его разрушаю.

Моя первая любовь умерла, потому что я сам выбрал её убить.

Афродита умерла, потому что на той крыше я позволил ей встать передо мной. Это я был на траектории пули, это я должен был закрыть её собой. Я заколебался на долю секунды, и её подстрелили.

Маленький голосок в моей голове шепчет, что рано или поздно я погублю и остальных своих братьев.

Руки Локи, двигающиеся, чтобы сказать мне что-то на языке жестов, возвращают меня к реальности. Он говорит то же самое, что и раньше. Я. Вижу. Тебя.

Я хмурюсь. — Видишь что?

Он едва заметно ухмыляется и качает головой, оставляя мой вопрос без ответа. Я пытаюсь настоять, но он отворачивается, избегая читать по моим губам.

«Спасибо, это было красиво. Думаешь, твоя подруга, Лав, смогла бы научить меня играть её на пианино?»

Чувство всплывает в центре груди и распространяется, отравляя каждую клеточку моего существа. Самая гнилая и слепая ревность застилает мне взор, заставляя пальцы дрожать.

— Забудь, прощай. Полагаю, у неё есть дела поважнее. Я пойду, а ты закрывай зал.

Локи хватает свой черный рюкзак, в спешке и суете, отчаянно стремясь уйти от меня.

Я не помогаю ему, я наблюдаю, опершись локтем о пианино.

Я продолжаю думать о том жесте. Я. Вижу. Тебя. Что он видит?

«Я вижу, когда ты смотришь на мои губы». Роботизированный голос синтезатора прорезает тишину.

Глава 9. ГНЕВ АПОЛЛОНА

Аполлон славился острым умом, тонкой смекалкой и несравненной красотой.

Гермес

Когда я возвращаюсь в комнату, уже пошел второй час ночи, и там меня ждет сцена, которую я никак не ожидал увидеть.

Аполлон стоит посреди комнаты, его тело напряжено, как у хищника, готового прыгнуть на жертву. Лав в паре шагов от него, в оборонительной позе. За плечами у неё рюкзак, кудри собраны в высокий небрежный хвост. Несколько прядей выбились из резинки и обрамляют её усталое лицо. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не поморщиться от боли.

Оба оборачиваются на меня.

— Лав, ты вернулась! — восклицаю я.

— Именно, вернулась, — прерывает меня Аполлон. — Но откуда? Где вы были, агент? Я не намерен спрашивать снова.

Лав игнорирует его и обращается ко мне: — Я зашла проверить, в порядке ли ты, прежде чем идти к себе. Прости за отсутствие.

— Агент, — нараспев произносит Аполлон. Он на грани истерики, я это чувствую. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на неё как на врага номер один. — Где ты, черт возьми, пропадала?

Он и его ужасные манеры в общении с людьми.

Лав прижимает руку к левому боку, её полные губы кривятся.

К моему удивлению, Аполлон заговаривает снова, но уже менее враждебно: — Что ты с собой сделала?

Что она сделала? Я не догоняю: секунду назад они были готовы вцепиться друг другу в глотки.

— Ты ранена, это видно по твоей осанке и по тому, как ты скривилась, когда коснулась бока, — объясняет Аполлон.

— Я не ранена.

Она напрягается, пойманная на откровенной лжи.

— Это очевидно. Что случилось? Где ты была? — продолжает мой брат, неумолимый как танк.

Лав сейчас похожа на загнанного, но яростного зверя. Кошка, которая не хочет просить помощи и намерена сама зализывать раны в темноте своего логова.

Мы с Аполлоном обмениваемся быстрыми взглядами, затем хватаем её под руки и тащим в ванную. Она, застигнутая врасплох, реагирует слишком поздно. Впрочем, она не сопротивляется — думаю, из-за боли в боку. Мы усаживаем её на закрытую крышку унитаза, надавив на плечи.

— Раздевайся, — приказываю я.

Она выгибает бровь.

— Снимай футболку, Лав. Нам нужно обработать рану.

Эта девчонка исчезла почти на двое суток без предупреждения. Она вернулась, едва держась на ногах от боли, и мало того, что не хочет говорить, где была, так еще и притворяется, что всё пучком.

Я — лучший в мире затычка в каждой бочке, никто не помешает мне совать нос в чужие дела.

— Не надо… — пытается она.

Окей, теперь я официально задолбался.

Я подхожу к раковине перед зеркалом и одним движением смахиваю на пол все флаконы и баночки, что были там аккуратно расставлены. Стеклянный пузырек с грохотом разлетается вдребезги при ударе о кафель.

— Дерьмо, — шиплю я. — Надеюсь, это не крем Хайдеса с улиточной слизью. Он стоит целое состояние.

— Боюсь, это был именно он, — бормочет Аполлон. — Не вздумай завтра свалить вину на меня, иначе прибью.

— Руки вверх, — командую я. — Снимай это тряпье, Любовь моя.

Она не помогает мне, но и сопротивляться перестает. Осторожными, медленными движениями она стягивает футболку прямо у меня на глазах. Остается в одном спортивном топе. Её лоснящаяся оливковая кожа блестит в искусственном свете ванной — так же, как и порез, проходящий через весь бок.

Рана не свежая, ей уже много часов, и, судя по всему, её даже кое-как перевязали. Но она есть. Я не сошел с ума.

— Что, черт возьми, произошло?

Этот вопрос задаю не я, а Аполлон. Его челюсти сжаты, взгляд прикован к полуобнаженному животу Лав.

— Меня рани…

— Не об этом, — отрезает он. — Что ты сделала? Где была?

Я уже собираюсь заступиться за Лав, потому что Аполлон явно перегибает палку, и я в упор не понимаю, за что он так её ненавидит. Но я забываю, что ей не нужен рыцарь.

— Знай: даже в таком состоянии я могу продырявить тебе череп пулей из своего пистолета.

Аполлон усмехается: — Любопытно было бы на это посмотреть, агент.

Я откашливаюсь, пытаясь привлечь их внимание: — Полло, может, ты малость перегибаешь? Оставь её в покое…

Аполлон делает шаг к дверному косяку и ударяет по нему кулаком, заставляя дерево содрогнуться. — Её брат втерся к нам в доверие, чтобы сдать нас всех и скормить ЦРУ. Как ты, мать твою, умудряешься ей верить?

— Хочу напомнить, что Тимос потом влюбился в Афродиту. Он бы никогда её не предал!

Моя рука инстинктивно тянется к кулону на шее. Подарок, который нам сделали Аполлон, Афина и Хайдес на наш день рождения два года назад. Именной чарм из серебра с инициалами А3Х2.

Афина, Аполлон, Афродита — три А. Гермес, Хайдес — две Х.

Такой есть у каждого из нас. Кулон Афродиты я забрал себе перед кремацией и спрятал в тумбочке.

Тимос был там, когда нам их дарили. Он знает, что мы не злые, что мы тоже жертвы, и он не повернется к нам спиной.

— Мы на вашей стороне, Аполлон. Но если ты продолжишь мне угрожать… знай, я запросто могу передумать и заняться тобой, — шепчет Лав.

Аполлон и бровью не ведет. — Тогда почему ты не скажешь, что вы делали последние сорок восемь часов?

Лав плотно сжимает губы: — Наберись терпения, всему свое время.

— Мое терпение закончилось давным-давно. Если быть точным — в момент моего рождения, — отвечает он.

У меня вырывается смешок.

Взгляд Аполлона скользит с лица Лав на её грудь, задерживаясь на секунду дольше необходимого на изгибах, а затем проходит по всей длине раны.

— В ящике лежат антисептик и марля. Швы, скорее всего, не понадобятся. Обработай её и дай обезболивающее, будем надеяться, что инфекции нет, — произносит он монотонно.

Но враждебность тут же возвращается: — Не хочешь говорить по-хорошему — заговоришь по-плохому.

Аполлон может быть самым добрым человеком на свете, если не давать ему повода сомневаться в тебе. Но если, по чистой случайности или ошибке, ты дашь ему повод подумать, что можешь предать его или подвергнуть опасности кого-то из нас…

— Завтра пятница, — продолжает он. — И состоятся Игры Богов. Мои.

Окей, значит, это каноническое событие. У Аполлона бывает долгий период затишья, а потом он внезапно срывается с катушек и начинает вешать случайных людей.

— Брат, я не думаю, что это правильный подход.

— Ты сыграешь со мной в «Виселицу», — Аполлон перебивает меня. — Хочешь ты того или нет. И ты дашь мне ответы.

Лав вызывающе хмыкает: — Если ты ко мне приблизишься, Тимос оторвет тебе яйца и повесит их тебе на мочки вместо сережек.

— Ты только и умеешь, что прикрываться им, агент? Своими способностями напугать не можешь?

Я начинаю чувствовать себя лишним. Честно говоря, я ощущаю между ними больше сексуального напряжения, чем ненависти.

— Я приплетаю брата, потому что в глубине души он любит тебя достаточно сильно, чтобы просто ранить, не убивая. Если же этим займусь я — я не буду к тебе так милосердна.

Я поворачиваю голову к ней. Она сидит на крышке унитаза, ноги всё еще широко расставлены, грудь вздымается в неровном ритме.

Аполлон вскидывает обе брови: — Можешь попытаться, посмотрим, что выйдет. — Он хлопает по дверному косяку. — Завтра играем. И я жду всей правды, агент.

— Правда в том, что ты гребаный козёл.

Он поворачивается в профиль, чтобы она видела удовлетворенную усмешку, играющую на его губах цвета спелой вишни.

— Я защищаю свою семью. Докажи мне, что я могу тебе доверять, и я оставлю тебя в покое. Дай мне повод усомниться снова — и у тебя не будет шанса даже помыслить имя хоть одного из моих братьев.

Глава 10. ВИСЕЛИЦА

Аполлону не была свойственна слепая жажда мести, как Аресу или Гере, однако он умел быть неумолимым с теми, кто предавал его или насмехался над ним. Так случилось с Коронидой, его смертной возлюбленной. Когда девушка сошлась с другим мужчиной, Аполлон велел Артемиде убить её. Тотчас раскаявшись, он спас ребенка, которого она носила под сердцем: Асклепия, того, кто станет мастером искусства исцеления и медицины.

Лав

Меня грубо вырывают из мира грез, и я резко распахиваю глаза. Едва поворачиваю голову к тумбочке. Будильник показывает 4:13.

Гермес заставил меня спать в их комнате после вчерашних перевязок. Было уже поздно, и чтобы не будить моих соседок, мне выделили кровать.

До этого момента казалось, что всё идет хорошо.

Что-то не так, это ясно.

Еще не до конца проснувшись, я трачу несколько секунд на то, чтобы осознать: мои руки вытянуты над головой, запястья сведены вместе и…

Я чувствую теплое прикосновение пары грубых, мозолистых ладоней.

— Какого черта…

— Сотрудничай, и никто из нас не будет терять время, — бормочет хриплый голос Аполлона Лайвли, который меня связывает.

Чертов мерзавец.

— Ты спятил?

— Мы идем играть. Сейчас же.

Играть?

Мой мозг окончательно просыпается. «Виселица».

О нет, даже не обсуждается. Это не тот день, когда какое-то посредственное существо мужского пола отправит меня на эшафот только потому, что у него мания контроля и он не способен никому доверять.

Тело Аполлона нависает надо мной, и в темноте, к которой глаза начинают привыкать, я различаю черты его лица. Острый прямой нос и четко очерченная, сжатая челюсть. Волна его парфюма щекочет ноздри, отвлекая меня на долю секунды.

Его живот излучает сильное тепло, почти уютное… если бы только он не пытался меня обездвижить.

Я выжидаю мгновение, затем резко сгибаю ногу и наношу ему удар коленом в живот.

Аполлон чертыхается, шумно выдыхая воздух. Он тут же выпускает меня и отпрядывает назад. Ногой я толкаю его второй раз, заставляя повалиться на спину.

Руки выведены из строя, но ноги всё еще отлично функционируют.

Я бросаюсь к нему и сажусь на него верхом прежде, чем он успеет подняться и снова получить преимущество. Руки Аполлона ложатся мне на бедра.

— Стоило этого ожидать, — шипит он в ярости.

Я опускаю обе согнутые руки и бью его локтями в грудь. При движении я задеваю рану, что замедляет меня и лишает половины сил. У меня вырывается стон боли, и эта мимолетная заминка позволяет Аполлону одержать верх. Он хватает меня за предплечья и поднимает без малейшего усилия, несмотря на то что я брыкаюсь и осыпаю его ударами ног. Мои движения слишком разрозненные, а боль в левом боку становится еще острее.

В мгновение ока я оказываюсь на полу. Аполлон надо мной, и вес его мускулистого тела прижимает меня к доскам. Мне даже трудно дышать.

Он склоняется ко мне, его зеленые радужки будто светятся. От злости. От раздражения. И, возможно, где-то глубоко внутри — от возбуждения.

Должно быть, он понимает, что давит и на мою рану, иначе я не могу объяснить, почему он освобождает мой живот и соскальзывает ниже. Он прижимает свой пах к моему, перенося весь вес туда. Впрочем, он меня не недооценивает, потому что обеими руками блокирует мои запястья над головой.

Прядь выбивается из низкого хвоста, в который он собрал свои длинные волосы. Она щекочет мне щеку.

Я в ловушке.

Этот мерзавец выдает слабую усмешку.

— Ну так что, идем играть?

— Ты псих! — выплевываю я сквозь зубы.

— Я очень заботливый.

— Ты не в своем уме.

— Хватит комплиментов, агент Лиакос.

Не думаю, что я когда-либо ненавидела кого-то так сильно, как ненавижу Аполлона Лайвли в эту конкретную секунду. Он мне никогда не нравился, но сейчас… Боже, сейчас я думаю, что будь у меня в руке пистолет, я бы его пристрелила.

— Ты дождался, пока я усну, пробрался в мою комнату и связал меня во сне. И всё это ради того, чтобы затащить на свою дурацкую маньяческую игру, потому что ты не доверяешь мне после всех тех разов, когда мой брат и ЦРУ прикрывали ваши задницы?

— Отличный план, правда?

— Почему ты так хочешь, чтобы тебя ненавидели, Аполлон? Отпусти меня, и мы решим это по-другому.

Он делает вид, что раздумывает. — Если я тебя отпущу, ты возьмешь пистолет и пристрелишь меня.

Мне хочется рассмеяться, но я сохраняю серьезное лицо. — Отличный план, правда?

Аполлон прикусывает губу в тот самый миг, когда улыбка кривит его рот.

— Ну так что, будешь сотрудничать или нам придется побороться еще?

Если в этой ситуации меня что-то и бесит в Аполлоне больше всего, так это его спокойствие. Кажется, он почти развлекается, пока я буквально сгораю от ярости.

— Докажи мне, что я могу тебе доверять, сыграв со мной, и я оставлю тебя в покое. Обещаю. Мне нужно, чтобы ты дала мне подтверждение.

— Я могу тебе всё объяснить. Могу рассказать, что произошло за последние дни, без того, чтобы ты затягивал петлю у меня на шее, — замечаю я. — Развяжи меня, и давай поговорим прямо сейчас.

Он качает категорично головой. — Нет. Будешь говорить, пока мы играем. Только угроза смерти делает людей искренними. Я не верю в ту правду, которую ты мне обещаешь.

Этот парень невыносим. Я тоже горой стою за свою семью и выросла с таким, как Тимос, который начистил бы морду даже мухе только за то, что она жужжит рядом со мной.

Но Аполлон выходит далеко за эти рамки.

Что, черт возьми, с ним случилось, раз он стал таким?

Мне ничего не остается, кроме как согласиться и смириться.

— Ладно. Идем играть.

Он наставляет на меня указательный палец в паре миллиметров от лица. — Никаких фокусов.

— На данном этапе я так устала, что у меня нет желания сопротивляться.

— Kaló korítsi. («Хорошая девочка»).

Дрожь ярости пробегает по моему позвоночнику.

Мы поднимаемся на ноги; точнее, он встает сам, а потом помогает мне. Заметив, что на мне только майка и леггинсы, он достает из моего шкафа кардиган и мою обувь.

Легким толчком он заставляет меня сесть на кровать, пока я пялюсь в стену у него за спиной, стараясь не думать о том, насколько абсурдна эта ситуация. Его теплые руки хватают меня за щиколотки, чтобы обуть и повести на эшафот.

Напоследок он берет кардиган. Его взгляд медлит на моем торсе, и он даже не пытается это скрыть. На мне нет лифчика, и, думаю, для него это более чем очевидно.

Внезапно его щеки окрашиваются в алый цвет, и он поспешно набрасывает одежду мне на плечи.

Он заставляет меня идти впереди, но при этом кладет руки на основание моей шеи и направляет меня, будто я марионетка.

— Я могу идти сама.

— Рад за тебя.

— Как только я освобожусь, я переломаю тебе каждую кость в теле.

Он меня даже не слушает.

Он барабанит кулаками в дверь Гермеса и кричит: — Герм! Просыпайся! Ждем тебя в аудитории B01 западного крыла, сегодня играем.

Тот не отвечает, слышен лишь звук чего-то упавшего на пол. Аполлон слегка подталкивает меня, заставляя идти вперед.

Но прямо перед тем, как мы выходим из комнаты, до меня доносится голос Гермеса: — Что-что? Аполлон! Стой, твою ма…

Аполлон ускоряет шаг и заставляет меня подстроиться под его новый ритм. Я позволяю ему вывести меня из общежития, и вместе мы пересекаем вестибюль университета. Я не произношу ни звука и даже случайно не поднимаю на него глаз.

Мы оказываемся в крыле Йеля, где я раньше никогда не была, перед мраморной лестницей с золочеными перилами. Поднимаемся на второй этаж по темному коридору.

Заходим во вторую дверь слева. Это просторная аудитория, единственный источник света в которой — включенный софит на потолке. Рядом с ним свисает петля, а под ней стоит прямоугольный табурет.

— Не верится, что ты действительно это делаешь, — шиплю я. — Если я тебя не прикончу, это сделает Тимос.

— Сомневаюсь, что ЦРУ будет в восторге.

Он заставляет меня подняться на импровизированный эшафот, но я совершаю слишком резкое движение, и рана на животе заставляет меня зашипеть от боли. Он замечает это и делает знак подождать.

Из заднего кармана брюк он достает блистер с таблетками. Протягивает мне одну, белую. — Сможешь проглотить без воды?

— Ты спятил, если думаешь, что я приму что-то из твоих рук.

Он вскидывает бровь. — Это обезболивающее, агент Лиакос. Для той дырки, которую ты себе заработала.

Он протягивает руку ладонью вверх и ждет, когда я возьму лекарство. Вместо ответа я стискиваю зубы и вскидываю ногу. Ударяю его по руке носком ботинка, и таблетка улетает на пол. Это вызывает новую вспышку боли в боку, но оно того стоило.

Аполлон наблюдает за этой сценой и вздыхает. — Ладно, наслаждайся болью.

Он принимается накидывать мне веревку на шею. Его теплые подушечки пальцев касаются моего горла, вызывая дрожь. Я испытываю искушение снова вступить в драку, но понимаю, что это бесполезно. Рана продолжает пульсировать — эта боль была бы невыносимой, если бы я не была так встревожена происходящим.

Закончив свою работу, он делает два шага назад и скрещивает руки на груди. — Хорошо. Теперь я хочу всю правду. Где вы были с Тимосом? Как вы получили ранения? Что произошло?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю произнести ни слога.

В дверь врываются другие люди. Сначала я узнаю копну рыжих волос Хейвен Коэн, следом за которой идет Хайдес. Позади — остальная часть семьи. Афина, Посейдон, Гермес в одном халате, Лиам и Хелл Фокс. Полагаю, Зевса здесь нет только потому, что он не смог бы подняться по лестнице, и Гера, которая ближе всех к нему, осталась внизу составить ему компанию.

В руке у Лиама мобильный телефон, направленный в мою сторону. Прежде чем кто-то успевает спросить, что он делает, из телефона раздается голос.

— Ну вот и мы, Джаред Лето снова сорвался с катушек, — восклицает Арес.

— Ты созвонился с Аресом по видеосвязи? — взрываюсь я. — Вы хоть понимаете, что несмотря на защиту ЦРУ, вам нельзя связываться с ним когда вздумается, если нет срочных сообщений?

У Лиама виноватый вид.

— Она такая же заноза в заднице, как и её брат, генетика не лжет, — слышу я ответ с другого конца провода.

Пожалуй, Тиму сейчас еще хуже, чем мне. Да, играть в «Виселицу» с Аполлоном — всё же меньшее зло, чем работать нянькой у Ареса Лайвли.

Аполлон хлопает в ладоши, призывая всех к порядку. — Я пригласил вас, чтобы вы стали свидетелями того, что расскажет нам агент Лиакос, а не для ваших привычных клоунских выходок. Мы можем продолжать, будьте так любезны?

— Мы уже разгадали трюк с твоей игрой, помнишь? Лав, не волнуйся. Она фальшивая, — успокаивает меня Афина.

Аполлон щелкает языком. — О нет, сестренка. На этот раз всё по-настоящему. И я серьезно не советую вам пинать табурет. Иначе сегодня нам придется прятать труп.

— Черт, он реально поехавший, — бормочет Посейдон, встряхивая своей ярко-голубой шевелюрой.

— Аполлон, прекрати это, — вмешивается Хайдес, делая решительный шаг вперед. — Мне не кажется, что это лучший подход к проблеме.

Аполлон жестом велит ему стоять на месте. — ЦРУ месяцами проворачивает свои дельца, держа нас в неведении. Я устал, я сыт по горло их секретами. Они копаются в нашей жизни, а мы даже не знаем, можем ли доверять им до конца.

— Устал, сыт по горло… — бормочет Лиам. — У него неплохой словарный запас синонимов.

— Верно, — соглашается Арес. — Эй, Джаред? Подскажешь еще синонимы к словам «нудный» и «отбитый наглухо»? Чтобы я знал, какими терминами описывать тебя впредь.

Я начинаю понимать, почему мой брат любит эту семью. Они настолько хаотичны и ироничны даже в аномальных ситуациях, что первая естественная реакция — смеяться над ними, а не раздражаться.

Я откашливаюсь, надеясь, что они решат вернуться к главной проблеме: ко мне. С проклятой петлей на шее. На импровизированном эшафоте.

Аполлон указывает на меня. — Говори. Игнорируй их. — Затем он обращается к Лиаму. — Поставь Ареса на беззвучный. Это единственный способ заставить его замолчать.

— Нет, нет, нет! — кричит Арес. — Я буду паинькой. Обещаю. Хелл? Ну, защити меня.

Хелл беззвучно хватает ртом воздух. Кажется, она напугана сильнее меня.

Гермес обрывает разговор в зародыше, делает шаг вперед к Аполлону и сильно толкает его.

— Сейчас я развяжу Лав и спущу её вниз, ясно? Спасибо за твой инстинкт защитника, но ты должен понимать, где границы, которые нельзя переходить.

Аполлон мягко, но решительно отстраняет его, не давая подойти ко мне. — Не лезь.

— А иначе что? Ударишь меня?

— Мы все поняли, что ты мечтаешь трахнуть агента Лиакос. — Аполлон выдает последнее, чего я могла ожидать. — Но сейчас лучше угомони свои гормоны и посиди тихонько в углу, подожди.

— Так, хватит, все, — вмешиваюсь я. — Я всё вам расскажу, как и собиралась. Ваш брат считает, что только в такой экстремальной ситуации можно быть искренним, так что я подчинюсь его воле. Дайте мне сказать и покончим с этим.

Аполлон поворачивается ко мне и ждет, едва заметно кивнув головой.

— Мы ездили в Афины, на Олимп, — начинаю я.

Лиам издает удивленный возглас.

Я игнорирую его. — Нам нужно было понять, что там происходит. Мы не были там месяцами, никто из нас не ступал на ту землю. И ситуация там, честно говоря, очень странная.

— В смысле? — подгоняет меня Аполлон.

— Остров пуст и погружен во тьму. Игровые залы закрыты. Единственный свет исходит от виллы, из вашего дома. Кажется, это единственное обитаемое место. Никто не входит, никто не выходит. Это жутко… Аж до мурашек.

Я с трудом сглатываю, вспоминая события последних дней. Видеть это место, утопающее в темноте, не зная, что внутри, не ведая, навстречу чему мы идем…

— Мы подошли со стороны моря, но нас заметили в паре метров от берега. Та же участь постигла вертолеты, патрулировавшие периметр. И именно там, на берегу, мы поняли, что скрывалось во тьме, — шепчу я.

Все смотрят на меня, затаив дыхание. Даже Аполлон растерял свой вид альфа-самца.

— Они начали стрелять, — заключаю я. — Люди Урана рассредоточены по всему острову, они в засаде повсюду, готовы прогнать любого незваного гостя. Весь Олимп — это гребаное минное поле. Ты не знаешь, куда ступить, не знаешь, какие зоны безопасны, а какие приведут к смерти.

— Почему вы не ушли? — настаивает Афина.

Я смотрю на неё, вскинув брови. — Когда они начали стрелять, мы были уже слишком близко к суше. Смысла возвращаться в море не было, тем более что среди них были снайперы с оружием очень большого радиуса действия. Единственным выходом было спрятаться там и ждать прибытия вертолета ЦРУ.

— Значит, вы высадились и… — спрашивает Аполлон.

— Поиграли в прятки? — заканчивает Гермес. — Или Тимос остановил все пули кулаками?

— Мы высадились и начали прятаться, ища безопасные точки, чтобы дождаться подмоги. Нас было пятеро агентов, включая меня и Тима. — Голос на мгновение подводит меня. — Один из нас не справился.

Ненавижу плакать. А я из тех, кто плачет по любому поводу, так что всё моё существование — это вечное проклятие и непрекращающаяся борьба со слезами.

— И наш дед был там? Он объявился? — спрашивает Аполлон, единственный, кому удается прервать это общее оцепенение.

Я киваю.

— Когда прибыло подкрепление, мы бросились к берегу. Там нас выследили люди Урана. Я даже не знаю, как нам удалось выжить, если не считать потенциально смертельных ранений. Тимос взял основной удар на себя, отвлекая последнего человека Урана, чтобы я могла запрыгнуть в вертолет. Я уже была ранена и вконец истощена.

— Погоди, «ранена»? Ты и сейчас ранена? — прерывает меня Хейвен, и тревожная гримаса омрачает её лицо.

— Да, я пытался предложить ей обезболивающее, а она ударила меня по руке, — вставляет Аполлон.

Я обвожу взглядом каждого члена семьи, стоящего передо мной. — Мы работаем на вас. Чтобы прижать Урана. Мы не могли взять вас на Олимп, и есть вещи, которые мы не можем раскрыть. По крайней мере, не сразу. Вы должны доверять нам. — Последнюю фразу я адресую скорее Аполлону, чем остальным.

— Я с самого детства пытаюсь защитить своих братьев и сестер, — шепчет он. — И никогда не перестану этого делать.

— Спусти её с этого эшафота, — заступается Хейвен. — Всё в порядке.

Я слышала о ней много историй. Конечно, большинство касалось скверных и опрометчивых решений, продиктованных импульсивностью и недюжинной склонностью к самосаботажу. Однако что-то мне всегда подсказывало, что она — одна из лучших, наравне с Хелл Фокс. Единственная вменяемая, кто с самого начала не хотел иметь ничего общего с играми этой семейки.

Лиам же в моем личном рейтинге определенно занимает последнее место. Я до сих пор помню, как мы пролистывали документы и папки, относящиеся к периоду, когда Ньют Коэн был в коме после своего глупейшего решения войти в лабиринт вместо Хейвен. Среди прочего там был файл, документирующий бессмысленные и бесконечные перемещения Лиама Бейкера по Санторини.

Аполлон освобождает меня от петли и развязывает руки. Я вытягиваю их, разминая, и изучаю едва заметный след на запястьях.

— Почему ты не рассказала мне об этом сразу?

— Потому что я была измотана, и у меня болела каждая клеточка тела, — шиплю я. — И еще потому, что ЦРУ хочет, чтобы вы знали лишь необходимый минимум.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Не знаю почему, но я повинуюсь. Встречаюсь с зелеными глазами Аполлона; его идеальное ангельское лицо ожесточено из-за резко очерченной челюсти и нахмуренного лба.

— Есть что-то еще. Что ты скрываешь?

— Аполлон…

— Я патологический лжец, обученный прятать секреты. Я сразу понимаю, когда кто-то пытается провернуть это со мной.

Я шумно выдыхаю и произношу как можно тише: — Мы узнали твой секрет. Это было наказанием за вторжение на территорию Урана.

Аполлон не в силах сдержать эмоции. Его глаза округляются, а губы цвета спелой вишни приоткрываются, образуя маленькое «О».

— Я не говорила раньше, потому что не хотела, чтобы кто-то задавал вопросы.

Остальные члены семьи не обращают на нас внимания теперь, когда я больше не вишу на петле под потолком. Они переговариваются между собой и выглядят спокойнее, почти готовые вернуться в общежитие.

— Ты правда знаешь? — шепчет он.

Боль в его голосе вызывает у меня неожиданное сочувствие.

— Да.

— Как много ты знаешь?

— Всё.

Он опускает голову. Длинные каштановые пряди скрывают от меня его лицо. — Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

— Он предупредил нас, Аполлон. Мы не можем приближаться к Олимпу. А это означает именно то, что Пандора — чем бы она ни была — находится там. Где-то. Возможно, даже под землей, куда отвели Ареса перед его последним подвигом.

Он кивает. — И что будет, если мы вернемся туда?

— Он раскроет другие секреты.

До меня доносится хриплый, завораживающий смешок. — Ну конечно. Если мы попытаемся найти Пандору, где лежат его секреты, способные осудить его раз и навсегда, он раскроет наши. Ублюдок.

— Возможно, вам с остальной семьей стоит сесть за стол и рассказать друг другу всё, потому что, скорее всего, доказательства преступлений Урана и Кроноса спрятаны в Пандоре. И только с их помощью мы сможем их засадить, — предупреждаю я его настолько мягко, насколько могу.

Он резко вскидывает голову, пригвождая меня к месту с такой ненавистью, что у меня мурашки бегут по коже. Сейчас он пугает меня сильнее, чем когда его руки вцеплялись мне в шею.

— Я никогда не скажу братьям, что я сделал, — шепчет он сквозь зубы.

— Почему? Тебе стыдно? Это не твоя вина.

Он яростно качает головой. — Ни слова больше. Меня сейчас вырвет.

Он поднимает указательный палец, закрепляя сказанное, и отступает. Он выглядит потерянным, как пьяница, который в одиночестве ночи не может найти дорогу домой. Он оглядывается с отсутствующим видом и чуть не спотыкается на ровном месте.

У Аполлона Лайвли есть удивительная способность казаться беззащитным и милым после того, как он тебя чуть не повесил.

Единственная, кто заметил его резкую перемену, кроме меня, — это Хейвен. Она следит за его движениями, нахмурив лоб, и хотя Посейдон что-то ей говорит, её внимание полностью поглощено братом Лайвли, который стремительно направляется к двери.

— Учитывая повороты этой ночи, думаю, сегодня я прогуляю пары, — заявляет Гермес в наступившей тишине. — Но по крайней мере у меня есть более чем уважительная причина.

Глава 11. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАНДОРУ

Атлант (Атлас для греков) был Титаном, наказанным Зевсом и обреченным на вечную участь: держать небо на своих плечах в изнурительном и бесконечном равновесии.

Гермес

Любому, кто пустил в народ мысль, что нужно учиться быть в одиночестве, следовало бы заняться своими гребаными делами. Всю эту чушь о том, как прекрасно проводить время наедине с собой, мог сказать только тот, кто сам себя не презирал.

Каждая секунда, проведенная в одиночестве, — пытка. Шанс погрязнуть в раздумьях обо всех ошибках, что я совершил.

— Не волнуйся, милая, я сам приберусь, — бормочу я.

Эмили, очаровательная блондинка, которую мне удалось подцепить сегодня вечером, кивает и оставляет меня одного. С приспущенными штанами, легким алкоголем в крови и настроением на нуле. Я в туалете «Атласа», ближайшего к кампусу Йеля паба.

И подумать только, мне повезло найти фрешменшу, которая приехала совсем недавно и которой еще никто не успел раззвонить, что я — тот самый университетский убийца.

— В туалет была очередь? — спрашивает Лиам, когда я снова усаживаюсь у стойки между ним и Посейдоном.

— Какая-то первокурсница делала мне минет.

Лиам округляет рот. — А. Понятно. И как я сам не догадался?

Перед ним стоит стакан персикового сока, и он выпросил у официантки желтую трубочку. Справедливо, ведь любой напиток становится вкуснее, если пить его через желтую трубочку.

Мне пришлось умолять их сегодня вечером, чтобы уговорить пойти со мной: это одно из немногих мест, где есть приличная музыка, еда, выпивка по хорошей цене и привлекательная публика. По выходным сюда стекаются все студенты, включая футбольную команду и их фанатов.

Я знаю это, потому что когда-то меня приглашали сюда каждый божий вечер. Звали четыре раза в неделю, и я мог позволить себе роскошь соглашаться, только когда мне было охота. Это были идеальные моменты для сбора информации о том, кого позвать на наши игры.

Некоторые игроки из команды были даже симпатичными, другие — полными идиотами. Прошлогоднего защитника Хайдес отделал прямо здесь, за «Атласом», когда я увидел, как тот пристает к девчонкам.

Иногда Афродита ходила со мной. Она была единственной, кто хоть немного на меня походил. Аполлона в заведение, забитое студентами, не затащишь даже под дулом пистолета. Афина всегда отвечала: «В этой помойке слишком высокая концентрация мужских гормонов».

Хайдес… ну, тут и говорить нечего: ни один рассказ не передаст ту степень омерзения, которую я вызывал у него одним упоминанием этого места.

А вот Лиаму здесь нравится. Он крутится на табурете, разглядывая интерьер. — Несмотря на вонь пота, жуткий запах перегара и орущую толпу… здесь неплохо.

Я кривлюсь. — Футболисты часто меня сюда звали. Они тут отмечают большинство матчей.

— Никогда не понимал смысла футбола, — комментирует он. — Да и вообще любого спорта. И почему все так прицепились к мячам? Заметили? Почти в каждом виде спорта нужно либо пинать мяч, либо бить по нему.

Я массирую виски, подавляя усмешку. Если я дам ему волю, он будет развивать эту мысль три часа.

— А где агент Лав? Разве она не должна типа приглядывать за тобой для защиты? — спрашивает Поси.

— У неё дела. Обычные штучки секретных агентов ЦРУ. Наверное, пошла к Тимосу. — Я киваю на входные двери. — Мне оставили замену, он торчит там, снаружи. Даже не помню, как его зовут.

Терпеть не могу, когда Лав уходит. Она — единственный нормальный человек, который не шарахается от моей компании.

— Аполлон тоже вроде к нему собирался, — сообщает Посейдон.

Я хватаю свой стакан с джин-тоником и осушаю его в два глотка, после чего киваю бармену, прося повторить. Парень, бородатый и с волосами подлиннее, чем у Аполлона, хлопает по плечу коллегу и что-то говорит ему почти на ухо. Когда тот поворачивается в профиль, пристально глядя на губы «двойника Аполлона», моё сердце пропускает удар.

Локи?

На нем белая майка с логотипом заведения на широкой спине. Мускулистые руки обнажены и блестят от пота. На голове кепка козырьком назад. Он стоит у стойки, где смешивают напитки, в окружении стеклянных бутылок, стаканов и шейкеров.

С каких пор он здесь работает? Если бы я знал об этом раньше, я бы принимал приглашения тех идиотов из команды каждый вечер.

Я не могу оторвать от него глаз, пока он готовит следующий коктейль — полагаю, мой. Каждое движение его рук, энергичное и выверенное, заставляет перекатываться мышцы под влажной кожей.

Через мгновение он останавливается. Ставит бутылку джина и проводит рукой по лбу. Но к напитку не возвращается. Он делает простые жесты руками — те самые, что я видел несколько дней назад в музыкальном классе, адресованные мне. Я. Вижу. Тебя.

Он настолько красив, что у меня кровь закипает в жилах от злости. Ненавижу, когда что-то прекрасное мне не принадлежит. Просто бесит.

Локи заканчивает готовить коктейль. Вместо того чтобы передать его официантке, он сам идет к нашему углу стойки и подает его мне.

Пока стекло скользит по деревянной поверхности, глаза Локи пригвождают меня к месту мертвой хваткой.

— Привет, — здороваюсь я, четко проговаривая слово и сопровождая его жестом из АЯЖ.

Локи хмурится, будто я сделал что-то неслыханное, и его полные губы расплываются в улыбке. Прежде чем успевает произойти что-то еще, кто-то хлопает его по плечу, вызывая обратно к работе.

Вполне возможно, что я пытаюсь учить язык жестов, да. С помощью интернета. И ChatGPT. Я прикладываю к этому все силы и душу, хотя пока знаю только слово «привет», ну, по крайней мере, я так думаю.

Лиам и Посейдон о чем-то болтают, но я больше не обращаю на них ни малейшего внимания. Я настойчиво пялюсь на Локи, хотя мне доступен лишь великолепный вид на его спину. Видимо, я не слишком скрытен, потому что он слегка оборачивается и бросает на меня быстрый взгляд.

Как раз когда я собираюсь заговорить с ним, кто-то хватает меня за плечо, сильно встряхивая.

— Гляньте-ка, йельский убийца теперь разгуливает по кабакам в поисках новых жертв.

Рядом со мной вырастает рослый здоровяк в куртке футбольной команды. Бритая голова и огромный синяк на щеке. Он смотрит на меня так, будто я мешок с мусором.

Я его знаю, но не помню имени. Имею привычку забывать всякую несущественную хрень, она только место в памяти занимает.

— Убери от меня свои руки.

Он заливается хохотом. — А то что? Что вообще может сделать Гермес Лайвли без своих братиков? Кто такой Гермес Лайвли без своей семейки богатых психопатов?

Присоединяется второй парень. — О, а вот и убийца!

Бритоголовый ухмыляется, в его черных глазах вспыхивает ненормальный огонек. — И даже Афродиты нет, чтобы отвлечь нас своей чудесной задницей.

Я вскидываю руку, готовый ударить, но первый футболист перехватывает мои запястья и блокирует их.

Будь я хоть вполовину так силен, как мои братья…

— Ты что задумал, придурок? — шипит он мне в ухо.

Другой встает прямо передо мной, улыбаясь. Он засучивает рукава толстовки и хрустит костяшками пальцев, один за другим, предвкушая все способы, которыми он мог бы переломать мне кости.

Посейдон вскакивает, опрокидывая табурет. — Ребят, хватит.

Оба ржут. — Глядите, чудик с синими волосами пришел его защищать.

Он уже замахивается для удара, когда чья-то рука обхватывает его запястье и останавливает в воздухе. Локи — он перегнулся через стойку, его челюсть сжата от усилия, с которым он удерживает этого амбала.

— Только глухого бармена нам не хватало в защитниках, — ворчит тот, что держал меня, прежде чем отпустить.

Локи толкает моего обидчика, увеличивая дистанцию между нами. У него смертоносный вид, черты лица ожесточены гневом.

Он пишет на своем телефоне: «Вон отсюда. Не создавайте проблем».

— Да ладно, бро. Не будем же мы связываться с глухим.

Бритоголовый хватает приятеля за плечо, стараясь увести его с места. Тот указывает на меня, уже начиная уходить. — Это еще не конец, придурок.

Лиам бледный как полотно, он вжался в табурет, застыв перед своим стаканом. Поси хлопает его по спине, успокаивая.

— Всё в порядке? — спрашивает роботизированный голос, заставляя меня обернуться.

Я киваю. — Да, да, всё в норме. Спасибо, думаю, он метил прямо в мой прекрасный нос.

Локи забавно морщится.

— Что им было от тебя нужно?

Я пожимаю плечами.

— Да как обычно, знаешь ли. Называли убийцей и докапывались просто потому, что я Лайвли.

Он прищуривается.

— Возможно, тебе стоило подольше задержаться в женском туалете.

Я в изумлении открываю рот. Откуда он знает?

— Ты не часто заходишь в «Атлас». Но каждый раз, точно как швейцарские часы, ты запираешься в туалете с кем-нибудь.

— Я никогда не видел, чтобы ты здесь работал, — говорю я искренне.

Он быстро печатает.

— Я работаю здесь три года, Гермес.

Быстрее, Герм, придумай какую-нибудь фразу, чтобы казаться умнее. Что-нибудь, что не будет жалкой попыткой подката, если можно.

Я открываю рот, но песня «Gasolina» Дэдди Янки взрывается на максимальной громкости, заставляя меня вздрогнуть. Я поднимаю палец.

— Телефон звонит, извини.

Со вдохом я достаю мобильник, но когда проверяю номер на экране, вызов сбрасывается.

Что за чертовщина…

Экран мигает. На заставке — маленький я, улыбаюсь, прижавшись к Афродите. Изображение то пропадает, то появляется, пока не стабилизируется. Внезапно возникает новое приложение. Без названия. Иконка — золотой квадрат с нарисованным внутри сосудом.

Я кликаю по нему без колебаний, скорее из любопытства, чем от страха. Я почти уверен, что никогда не скачивал ничего подобного.

Снова черный экран. Медленно он окрашивается золотом, и передо мной открывается страница регистрации. Словно это какая-то соцсеть.

Что-то не так.

Я даже забываю, что у меня неоконченный разговор с Локи. Бросаю ему быстрое прощание и, повернувшись спиной, разворачиваюсь к Лиаму и Посейдону.

В тот миг, когда я встречаюсь глазами с Лиамом, я понимаю: мы в дерьме.

— У тебя появилось странное приложение на телефоне? Оно требует зарегистрироваться, ввести имя и фамилию.

— У меня тоже оно есть. Я его не скачивал, — добавляет Посейдон.

Лиам ерзает на стуле.

— Думаете, мой телефон взломали? Как удалить историю в Safari? Не то чтобы я посещал сайты с п… видео…

Эта маленькая большая катастрофа не могла случиться в более неподходящий момент и в более неподходящей компании.

На экране появляется новое уведомление: У вас есть пять минут, чтобы зарегистрироваться.

— А иначе что будет? — спрашивает Лиам.

— Не знаю. Давай зарегистрируемся, чтобы не выяснять, — отрезаю я, вбивая свои имя и фамилию.

Нажимаю «ввод», и приложение просит меня направить камеру на лицо, чтобы подтвердить личность. Я наблюдаю, как моё собственное лицо сканируется в течение нескольких секунд, после чего слышу «бип», и приложение запускается.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАНДОРУ, Гермес Илай Лайвли.

— Дерьмо, — шиплю я.

На экране Посейдона та же надпись, но с его именем.

Когда я смотрю в телефон Лиама и читаю: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАНДОРУ, Джус Эппе, я выгибаю бровь.

Лиам вскидывает руки.

— Я ввел фальшивое имя. Мало ли, вдруг это мошенничество.

Я возвращаюсь к приложению. Приветственная надпись исчезает, уступая место анимации запечатанного сосуда.

ЭТО ПАНДОРА, СЕМЕЙНОЕ ПРИЛОЖЕНИЕ, В КОТОРОМ КАЖДЫЙ ИЗ ВАС СМОЖЕТ УЗНАТЬ СЕКРЕТЫ, КОТОРЫЕ ВЫ ДРУГ ОТ ДРУГА СКРЫВАЕТЕ.

Медленно крышка сосуда сдвигается, и луч света окутывает объект.

Перед моими глазами предстает ряд маленьких сосудов. На вид одинаковые, но у каждого свои оттенки золота, серебра и бронзы.

Их тринадцать — как и тринадцать секретов, которые скрывает наша семья и список которых я нашел в той записке.

Пять из этих сосудов начинают открываться один за другим, являя секреты, о которых мы уже знали.

3. Афродита была беременна, когда умерла.

4. Хейвен — биологическая дочь Кроноса.

5. Арес создал код.

6. Арес пытался убить биологическую мать.

7. Гермес убил свою первую любовь.

Закрытыми остаются только сосуды номер один и два, а затем с восьмого по тринадцатый.

— Что, черт возьми, происходит? — шепчет Лиам.

Если смахнуть вправо, открывается вкладка с другим списком.

УЧАСТНИКИ ПАНДОРЫ

Гермес Илай Лайвли — онлайн

Джус Эппе — онлайн

Посейдон Кайли Лайвли — онлайн

Зевс Эзра Лайвли — онлайн

Афина Куинн Лайвли — онлайн

Гера Элизабет Лайвли — регистрация

Персефона Хейвен Коэн — ○ ожидание регистрации

Хайдес Малакай Лайвли — ○ ожидание регистрации

Аполлон Уильям Лайвли — ○ ожидание регистрации

Дионис Дориан Лайвли — ○ ожидание регистрации

Хезел Фокс — ○ ожидание регистрации

Тейя Кэт Лайвли — ○ ожидание регистрации

Афродита Дейзи Лайвли — 🕇 не в сети

Арес Кайден Лайвли — 🕇 не в сети

Гиперион Гэвин Лайвли — 🕇 не в сети

Сердце колотится в груди как сумасшедшее. Кто-то, должно быть, взломал все наши телефоны и заставил это проклятое приложение появиться.

— Это приложение создано только для нас, Лайвли? — шепчет Посейдон, синие пряди падают ему на глаза.

— Создано для нас Ураном, полагаю. Наше наказание за попытку добраться до настоящей Пандоры, где хранятся его секреты.

Будто в подтверждение моей догадки, второй сосуд открывается. Он являет секрет номер два. Буквы появляются по одной в изнурительном танце.

2. Аполлон Лайвли…

Я слежу за каждым формирующимся словом, за каждой запятой, за каждым черным штрихом на золотом фоне. Пока секрет Аполлона не становится осязаемым, реальным, прямо перед нами. Секрет, который он так отчаянно хотел скрыть.

Мне приходится перечитать это несколько раз, не веря своим глазам. Посейдон что-то говорит слева от меня, но я не слышу.

В одно мгновение я пригибаюсь к полу, и меня выворачивает.

Глава 12. ТРИ ОБОРОТА РЕЗИНКИ

Аполлон — преданный сын, верный брат, отстраненный отец и несчастный любовник. Но когда те, кого он любит, в опасности, он умеет быть мстительным. В нем уживаются изящество красоты и гармония искусства в тени мести: двойственная натура, способная защищать с той же силой, с какой она разрушает.

Лав

У подножия дивана в квартире моего брата валяются четыре пачки чипсов и бутылка Кока-Колы Зеро. По телевизору идет серия шоу о семействе Кардашьян.

Аполлон сидит за кухонным столом, перед ним белый пакет. Содержимое мне неизвестно, и, признаться, я умираю от любопытства. Арес развалился в гостиной; волосы у него всклокочены и длиннее обычного, на щеках пробивается щетина. На нем футболка, усеянная пятнами от еды, и тренировочные штаны.

— Дела у него так себе, — бормочет Тимос, подсаживаясь к Аполлону. — Иногда мне его жаль. Дерьмово это — сидеть тут взаперти и просто ждать, пока мы найдем Пандору.

— А что мы можем сделать? — прерываю я тишину. — Поиск Пандоры оказывается куда сложнее, чем мы думали.

— Если Олимп закрыт и простреливается снайперами, прячущимися в темноте, я полагаю, что Пандора именно там, — соглашается Тимос.

— Проблема в том — где именно. И главное — как туда добраться, если по нам палят без остановки.

— Кто-нибудь хочет послушать мой план? — подает голос Арес с дивана. Он чешет задницу пультом от телевизора.

— Нет, — отвечаем мы в унисон.

Поза Аполлона скованная, неестественная. Он теребит кольцо на правом мизинце, то приподнимая, то опуская его большим пальцем. Он не хочет, чтобы мы нашли Пандору, теперь мы это знаем.

— А ты-то что здесь делаешь? — окликаю я его. — В доме моего брата?

Глаза Аполлона вонзаются в мои и не отпускают. Если бы он не пытался без колебаний меня повесить, я бы сказала, что он выглядит виноватым.

— Слежу за развитием ситуации. Как я погляжу, вы зашли в тупик. — Он почти усмехается, довольный собой.

Я уже собираюсь накричать на него, как вдруг в голове что-то щелкает.

Я вспоминаю слова Урана, вспоминаю секрет, который касается его и спрятан в Пандоре, и вся моя решимость испаряется. Теперь уже мне жаль его, жаль из-за того, что он пережил. Я понимаю, почему он не хочет, чтобы семья узнала о его поступке, но мне всё еще трудно осознать, как он может не желать ареста Урана больше всего на свете.

Голос брата вырывает меня из мыслей. — Так, объясните мне, что между вами двумя произошло.

Только сейчас я замечаю, что мы с Аполлоном всё еще смотрим друг другу в глаза. Сколько мы так просидели?

Тимос не дурак. Если кажется, что он чего-то не знает, скорее всего, он просто притворяется, потому что ему недостаточно важно.

— Что произошло? — повторяет он.

Арес ерзает на диване. — Вы сейчас подеретесь? Наконец-то что-то поинтереснее, чем Ким Кардашьян, теряющая бриллиантовую сережку в океане.

Мне следовало бы сказать ему, что Аполлон связал меня, вытащил из комнаты, поставил на эшафот с петлей на шее и чуть не повесил. Следовало бы рассказать об этом и обрушить на него гнев брата.

Аполлон приоткрывает губы, собираясь меня опередить. — Две ночи назад я…

— Ничего, — перебиваю я. — Ничего не произошло. Просто мы плохо ладим.

Аполлон вскидывает брови. Я сама удивлена своему поступку больше него. Мне не хочется, чтобы Тимос узнал об этом и бросился меня защищать, отделывая его за то, что он со мной сотворил. Я умею защищаться сама, умею постоять за себя. И, главное, мне чертовски нравится это делать.

— Агент, — шепчет Аполлон, маскируя этим глупым титулом настоящий вопрос: «Почему ты ему не говоришь?»

— Ничего не произошло, — повторяю я.

Брат переводит взгляд с меня на Аполлона и обратно, быстро, уперев руки в бока и напряг челюсть.

— Ладно, вернемся к важному, — продолжаю я. — Как нам подобраться к Пандоре? Уран раскроет секреты внуков и пристрелит нас на месте.

Это приводит Аполлона в чувство, он снова на тропе войны. — Там личные вещи каждого из нас.

Тимос делает долгий глоток своего напитка. — Если бы меня это хоть каплю волновало, я бы уже сдох.

— Ты должен ставить семью на первое место, — напоминаю я Аполлону. — Засадить твоего деда — единственный способ от него избавиться. Разве это не то, чего ты хочешь больше всего на свете?

— Не ценой того, что моим братьям придется признаваться в вещах, которые они хотят скрыть.

— Лицемер. Если бы там не было твоего дурацкого секрета, ты бы первый пожертвовал всем во имя семьи, — комментирует Арес.

Аполлон открывает рот, намереваясь ответить, но тут же резко закрывает. На долю секунды что-то меняется в его лице, являя всё то, что, как мне кажется, он так долго пытался спрятать.

— Я уверен, есть способ найти Пандору и доказательства их преступлений, не жертвуя нашими личными делами. Вам просто нужно дать мне время, чтобы я придумал план. Я справлюсь.

Наступает недолгое молчание.

— Может, тебе стоит подарить календарь? Потому что прошло почти пять месяцев, а никакого плана до сих пор нет, Аполлон. Чем ты занимался всё это время, кроме того, что ебал мозги? — нападает Арес.

Зная Аполлона, он бы сейчас на него набросился, но сегодня он решил меня удивить и сделать всё наоборот. Он идет к нему, пока тот выставляет руки, чтобы прикрыть возможный удар, и проходит мимо, не сказав и не сделав ничего.

— Вам просто нужно дать мне время, черт возьми. Немного больше времени — вот о чем я прошу. Я всю жизнь пытаюсь быть полезным, — бормочет он, — и, кажется, никому этого всегда мало.

Он хватает белый пакет со стола и исчезает из квартиры через дверь, ведущую на пожарную лестницу.

Мы с Аресом и Тимосом обмениваемся взглядами, не проронив ни слова. После чего Арес дает мне шутливый толчок локтем. — Иди, утешь его, смелее.

Звериный рык вырывается из груди моего брата.

— Тише, тигр. Я имел в виду в дружеском смысле, а не в сексуальном. Какая гадость. По-моему, у него волосы на яйцах такие же длинные, как на голове.

Я округляю глаза, с силой закусив губу. Я не ожидала такой фразы; мне еще только предстоит усвоить, что всё, что говорят об Аресе — правда. У него нет фильтров в голове.

Пока он возвращается к телевизору, я догоняю Аполлона. Мне пора возвращаться в Йель, но что-то подсказывает мне, что я не могу сейчас уйти.

Он прислонился к металлическим перилам, глядя в сторону города. Ночь темная, освещенная лишь вывесками зданий.

Ветер стал сильнее, чем прежде, хотя еще не холодный. Он ерошит его волосы, длинные каштановые пряди разлетаются в разные стороны, обрамляют лицо и время от времени бьют по нему. Он, кажется, даже не замечает.

— В Пандоре только один секрет, касающийся тебя? Или больше?

Он резко оборачивается.

— Вы меня раздражаете, агент, — отвечает он, прежде чем снова повернуться ко мне спиной.

— Я раздражаю тебя, потому что я умнее тебя.

Хриплый смех сотрясает его грудь. — Не преувеличивай. Ты раздражаешь меня, потому что ты слишком умная, но не настолько, как я.

— Значит, тебе было бы выгодно убить меня той ночью.

Я встаю рядом, наши руки снова соприкасаются, и на этот раз мы оба вздрагиваем.

Я вижу, как он колеблется. Его поза становится более жесткой, а длинные тонкие пальцы барабанят по ржавому металлу. В обычной ситуации это бы меня выбесило. Сегодня ночью я молчу и жду.

— В этом белом пакете кое-что для тебя.

Неожиданно. Я не задаю вопросов и беру пакет с первой ступеньки. Заглядываю внутрь и замираю с открытым ртом. Это маффин со вкусом «красный бархат», мой любимый.

— На самом деле я не знаю, любишь ли ты сладкое. Положился на инстинкт.

— Аполлон. Две ночи назад ты меня чуть не повесил, а сегодня печешь мне кекс?

Он на меня не смотрит. — Это мой способ извиниться. Можешь принимать, можешь нет — мне плевать.

Чертов гордец. Я даже не пробую маффин; если он думает, что этого достаточно, чтобы я простила его за то, что он подвесил меня к потолку, то может катиться к черту.

— Мне не нравится вкус «красный бархат».

— Попробую с другими.

— Я не хочу твоих сладостей.

— Тогда можете идти, агент, — шипит он.

— Ты настоящий псих.

— Нет, я просто в бешенстве, и в таких обстоятельствах я становлюсь не самым приятным человеком. Я пытался.

Я морщу нос. — Не волнуйся, ты неприятен и в любых других обстоятельствах.

Каким-то чудом мне удается вырвать у него подобие улыбки.

Она, впрочем, тут же исчезает, и он склоняет голову. Волосы падают на лицо, точно занавес, готовый скрыть любое выражение. Если бы не ветер, который продолжает раздувать их в разные стороны.

— Агент, пора возвращаться в Йель. У тебя есть задание: приглядывать за моим братом. Жду, что ты отнесешься к этому максимально серьезно и не будешь отлучаться слишком надолго.

Его руки дрожат. И это не от холода. Это его гнев. Я никогда не злилась так сильно, чтобы меня била дрожь, и на мгновение я замираю, завороженно глядя на него. Почти очарованная.

Я подхожу к нему, оставив маффин там, где его нашла.

Когда Аполлон оборачивается и наши взгляды встречаются, каждая мышца в моем теле каменеет.

Его зеленые глаза потемнели, челюсть плотно сжата, а губы цвета спелой вишни сомкнуты — возможно, чтобы не дать вырваться ни единому слову. Рукава его белой рубашки закатаны до локтей, а сама она расстегнута ровно настолько, чтобы был виден татуированный черным торс. Он нависает надо мной, будучи выше как минимум на пятнадцать сантиметров, и выглядит как настоящий бог.

Я с трудом сглатываю. Кажется, его взгляд клеймит каждую точку на моем теле, которой касается. Он запутывается в моих волосах, врезается в ложбинку на шее, оставляет неизгладимые следы на моих губах и спускается ниже, ниже, ниже — туда, от чего у меня всё переворачивается внутри.

— Повернись, — выдавливаю я с трудом.

Аполлон вскидывает бровь и через несколько секунд, которые кажутся мне часами, подчиняется.

Вид его широкой спины смущает меня куда меньше.

Я снимаю с запястья черную резинку для волос и приподнимаюсь на цыпочках. В тот миг, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться его, он оборачивается, и его теплые пальцы перехватывают моё запястье.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе сбросить гнев.

— Агент…

Резким рывком я высвобождаюсь из его хватки. Выжидаю, но он больше не пытается меня остановить. Должно быть, я его заинтриговала.

Я собираю его волосы, следя за тем, чтобы не упустить ни одной пряди, порхающей у лица, и связываю их в хвост на затылке. Три оборота резинки. Затягиваю.

Я возвращаюсь в квартиру и обращаюсь к брату. Арес лениво следит за моими движениями, развалившись на диване в небрежной позе.

— Ти, ключи от тренажерного зала?

Тимос хмурится, но вопросов не задает. Даже когда замечает Аполлона позади меня. Он достает связку из капота и кидает мне.

Перехватывает её сам Аполлон, опередив меня молниеносным движением руки.

Он одаряет меня вызывающей усмешкой.

— Погодите… — восклицает Арес, присаживаясь на диване. — Здесь есть тренажерка? Вы только сейчас говорите мне, что тут есть зал для тренировок? Зал, где я мог бы хоть чем-то заняться во время своего заточения?

Тимос вздыхает. — Хочешь пойти с ними?

Арес снова заваливается на спину. — Тренироваться? Боже, нет. Ненавижу физическую активность. Я просто хотел пожаловаться.

Брат бормочет что-то себе под нос — полагаю, ругательство, — после чего поднимается.

— Я пойду с вами. Я не могу начистить морду этому идиоту, но могу представить, что он — боксерская груша.

Зал находится прямо за входной дверью квартиры. На этом последнем этаже всего две комнаты, и обе принадлежат Тимосу.

Он не такой огромный, как спортзалы Йеля, но здесь достаточно места, чтобы тягать железо, боксировать и… бороться, благодаря мягкому мату в центре зала, слегка грязному и потрепанному по краям.

Тимос направляется к груше, оставляя нас с Аполлоном вдвоем в противоположном углу.

Я скидываю кроссовки и остаюсь в носках. Аполлон внимательно наблюдает и, кажется, понимает мои намерения. Впрочем, он не останавливает меня, когда я хватаюсь за края облегающей майки и стягиваю её, оставаясь в брюках-карго и спортивном топе.

— Сразись со мной, — говорю я ему.

Он вскидывает бровь. — С тобой?

Я отхожу на мат и начинаю подпрыгивать на мягкой поверхности, разогревая мышцы. Я тут же жалею, что отдала ему свою единственную резинку. Мои кудри будут чертовски мешать, пока я буду его пинать.

— Что, ты слишком «мужчина» для поединка с женщиной? — провоцирую я. — Или ты слишком горд, чтобы проиграть мне?

Он не клюет на это. — Совсем наоборот. Мне нравится, когда женщины укладывают меня на лопатки. Нет ничего прекраснее женщины, умеющей нанести пару метких ударов.

Я улыбаюсь ему и маню пальцем, призывая подойти ближе. — Тогда иди сюда и получи свою порцию ударов.

Аполлон делает то же самое — снимает обувь, но остается в остальной одежде. Он выходит на наш импровизированный ринг в белой рубашке и черных брюках. Либо он пытается дать мне преимущество, либо он настолько самоуверен, что думает победить даже в неудобной одежде.

— Сними рубашку. Неинтересно драться при таком неравенстве.

Он качает головой и подходит ближе, его лицо озаряет лукавая усмешка. Гнев всё еще там, глубоко внутри, но теперь я чувствую и возбуждение. Адреналин, бегущий по его венам.

Я закатываю глаза. — Ладно.

Я застаю его врасплох, потому что не даю сигнала к началу. Я делаю выпад и коротким прыжком наношу удар ногой прямо ему в живот. Не ожидавший этого, он теряет равновесие и валится на пол. Рубашка слишком плотно облегала руки, не позволяя ему перехватить мою голень и заблокировать удар.

Глухой звук удара о мат заставляет меня почти почувствовать боль вместо него.

Смешок Тимоса разносится по залу — негласная похвала моему маневру.

Аполлон смотрит на меня снизу вверх, не двигаясь. Он не может сдержать улыбку, искривившую его тонкие губы.

Я быстро склоняюсь над ним и хватаюсь за ткань его рубашки. Одним резким движением я разрываю её пополам, и пуговицы разлетаются в разные стороны.

— Что за черт…

Ткань распахивается, обнажая рельефный торс Аполлона. Я провожу взглядом по изгибу его мощных грудных мышц, задерживаюсь, пожалуй, чуть дольше положенного на темной коже сосков и спускаюсь к пупку.

У меня нет времени изучать его татуировки, но я замечаю дорожку волос, уходящую вниз, к паху. Его кожа бронзовая, наверняка теплая и мягкая.

Жаль, что я здесь для того, чтобы бить по ней, а не трогать.

— Ты не дала отмашку. Это было нечестно, — упрекает он.

Я протягиваю ему руку в знак примирения, и он сжимает её лишь для того, чтобы принять помощь и начать всё сначала.

Стоя друг напротив друга, мы обмениваемся ухмылками. Аполлон знает, что со мной он может бороться в полную силу, а я знаю, что могу делать то же самое. Но он не подозревает, как много боли я могу ему причинить.

Несмотря на падение и порванную рубашку, он не раздевается. — Значит, ты решила драться вот так, да?

— Будет только веселее победить тебя, агент.

Я пожимаю плечами, стараясь не думать о том, как великолепно он выглядит.

— Готов?

Я встаю в стойку.

Аполлон качает головой, просит подождать. Он подходит ко мне, и я не отступаю, оставаясь сосредоточенной. Это может быть блеф, он может нанести внезапный удар, как сделала я.

Он распускает волосы, которые я завязала, встряхивая головой, чтобы уложить их как можно лучше. Длинные пряди обрамляют лицо и падают на плечи — дерзко, но аккуратно.

Держа мою резинку, он протягивает руки и заводит мои волосы назад, не сводя с меня глаз. Я бы воспротивилась, если бы мои ноги и руки не стали вдруг мягкими, как желе. Его пальцы собирают мои кудри нежными, но уверенными движениями. Как только они поднимаются над шеей, я чувствую мгновенное облегчение.

Аполлон делает три оборота резинки — ровно столько, сколько я выбрала для него мгновение назад.

Он отступает, и хотя мы не касались друг друга, воздух вокруг моего тела внезапно становится холоднее и пустее.

Он встает в стойку, я спешу последовать его примеру.

— Ну же, агент, — подначивает он. — Сделай мне больно.

Глава 13. БОГ ЧИСТОТЫ

Отношения между Аполлоном и Артемидой — одни из самых глубоких в греческих мифах. Вместе они воплощают противоположности, которые дополняют друг друга: свет и тишину, дисциплину и инстинкт, порядок и дикую природу. И все же, как это бывает у всех братьев и сестер, между ними не обходится без соперничества и столкновений.

Аполлон

— Замороженный горошек тебе, — восклицает Тимос, бросая мне холодный пакет.

Я ловлю его на лету, скорчив гримасу.

— А тебе — грелка со льдом, — продолжает он, кидая её своей сестре.

— Почему мне горох, а ей лед? — спрашиваю я.

Я прикладываю холодный пакет к ноющей скуле; мгновенное облегчение заставляет меня издать тихий вздох.

Тимос с силой захлопывает дверцу морозилки. — Потому что ты сделал больно моей сестре. Тебе стоит благодарить судьбу за то, что я сам тебя не отделал.

— Это был спарринг, Тимми, — бурчит она, прижимая лед к щеке. — Мы и должны были делать друг другу больно.

— Мне плевать. Если бы мы шли по лесу и ветка дерева задела бы тебя по лицу, я бы вырвал это дерево с корнем.

Мне нравится Тимос, у него тот же инстинкт защиты семьи, что и у меня. Первобытный инстинкт, почти звериный, и, возможно, свойственный людям не совсем психически уравновешенным.

Я не могу это сдержать, не могу изменить. Я был таким всегда, с самого детства. В отличие от моих братьев, в приюте я никогда не надеялся на усыновление. Я не хотел найти семью, которая забрала бы меня с собой, потому что мать у меня уже была, и именно к ней я мечтал вернуться.

Я хорошо помню её зеленые глаза — такие же, как у меня. Помню, какими грустными и потухшими они были, усталыми и пустыми. Но в то же время нежными и полными надежды, особенно когда они смотрели на меня.

Социальные службы забрали меня, потому что мать страдала тяжелой депрессией, не позволявшей ей заботиться о ребенке. И все же я всегда чувствовал её любовь. До сих пор помню её крики и плач, когда меня уводили из той маленькой квартирки, где мы жили.

Я уверен в её любви, потому что, когда она забывала меня покормить, она потом просила прощения и бежала к соседке, умоляя выделить мне место за столом с их семьей.

Я уверен в ней, потому что, если она не давала мне еды, то только потому, что сама лежала в кровати, уставившись в пустоту, и не могла заставить себя встать.

Я уверен в ней, потому что бывали дни, когда она, стиснув зубы, выводила меня погулять в парк. Это всегда длилось недолго. Она не любила показываться людям на глаза, потому что они понимали лучше меня, что с ней не так, и осуждали её. Сальные, ломкие волосы, старая одежда, неопрятность человека, у которого нет сил даже на то, чтобы принять душ.

Я любил её, потому что знал: она всегда делала всё, что было в её силах, теми средствами, которыми располагала.

Моя биологическая мать любила меня, но её психическое состояние не позволяло ей это доказать. Я спрашивал о ней каждый божий день, проведенный в приюте, пока Александрия, настоятельница, не ответила мне: «Для тебя нашлась семья. Вот увидишь, ты будешь счастлив».

Знаменитые последние слова — перед тем как меня усыновил псих и я обрек себя на ужасную жизнь.

Я больше никогда ничего о ней не слышал, даже не знаю, жива ли она. Я вырос, заботясь о своих братьях и сестрах, но часть моего сердца оплакивала женщину, которая осталась одна. Если бы меня не забрали у неё, я мог бы ей помочь. Мог бы что-то сделать.

Я потерял мать, и это послужило мне уроком.

Я потерял Афродиту, и это — постоянное напоминание о том, что я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы больше ни с кем не прощаться.

Когда я видел, как она умирает, я боялся, что умру вместе с ней. Когда я слышал, как Гермес кричит от боли, моё горло горело так, будто кричал я сам. Когда я видел чувство вины в глазах Афины, я мечтал отмотать время назад и нажать на курок вместо неё, лишь бы избавить её от этого бремени и взвалить его на себя. Но когда Хайдес заплакал, я не смог сдержаться и заплакал вместе с ним.

Хайдес — моё отражение. Каждое подлое действие, которое мне приходилось совершать, было сделано ради его спасения.

Я бы никогда не повернул назад. Я ни о чем не жалею. Не жалею даже о том, что притворился, будто вешаю их всех — этих дегенератов, неспособных выжить без меня.

Никто не отнимет у меня моих братьев.

Никто не отнимет у меня то, что осталось от моей семьи.

Если мне придется убить ради них — я убью. Если мне придется умереть ради них — я умру.

Поэтому мне до сих пор трудно доверять Лав и Тимосу Лиакосам и ЦРУ в целом. Мне приходится повторять себе каждый час, что они действительно хотят нам помочь, а не подставить нас всех, иначе я рискую окончательно сойти с ума.

Кто-то считает меня параноиком, но мой мозг никогда не перестает заставлять меня сомневаться в других.

Я не доверяю никому. И так будет всегда.

— Прости, что сделал тебе больно, агент, — бормочу я после нескольких секунд тишины.

Лав закатывает глаза. — А мне не жаль, что я сделала больно тебе.

— Ты кажешься слишком нервной, агент, — подначиваю я её.

— Как думаешь, ты когда-нибудь назовешь меня по имени?

— Вау, — вмешивается Арес, сидящий на полу с видом человека, наслаждающегося шоу. — Так ты её бил во всю силу? Серьезно? Аполлон, ты уверен, что тебе вообще нравятся девчонки?

Будь моя воля, я бы его придушил. Но Хелл любит его, и я никогда не причиню ей боли. Надеюсь ради него, что она не умрет раньше времени, иначе я воспользуюсь случаем и отвешу ему все те удары, которые сдерживаю с самого нашего знакомства.

Я вовсе не вкладывал всю силу в спарринг, я же не идиот. Я бы точно переломал ей кости. Тем не менее должен признать: она хороша. Ей еще много нужно тренироваться, но она подвижна и умеет предугадывать ходы. Зрелище, которое не раз едва не отвлекало меня.

— Вообще-то, выиграла я, — вставляет Лав.

— Я бы сказал, что это была ничья, агент.

— Выиграла я, — настаивает она.

У меня вырывается слабая усмешка. — Ладно, твоя взяла.

На мгновение наши взгляды встречаются. Её щеки раскраснелись, грудь вспотела, капелька пота скользит в ложбинку между грудей и скрывается из виду.

— Эй, Джаред, на что ты так пристально пялишься? — приводит меня в чувство Арес.

Я хватаю подушку с дивана и швыряю её, даже не проверяя траекторию. Довольно ухмыляюсь, когда Арес чертыхается — значит, попал точно в цель.

— Мне вот тоже любопытно, — подает голос Тимос. — На что это он так пристально смотрел?

Я вздыхаю и делаю глоток воды из бутылки, которую стащил из холодильника.

И как раз в тот момент, когда я сглатываю холодную жидкость, Арес отвечает: — Он пялился на сиськи твоей сестры.

Вода попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, судорожно хватая воздух, пока Арес ржет как ребенок, а Лав уставилась на меня своими огромными зелеными глазами.

— Это неправда, — пытаюсь я защититься между приступами кашля.

— Аполлон, да брось, не стесняйся. У тебя же яйца размером с баскетбольные мячи. Естественно, у тебя есть определенные порывы. Наоборот, меня очень радует, что и ты их проявляешь.

Подушек больше не осталось, поэтому я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Арес уворачивается, но предмет попадает ему прямо в грудь.

Уголок рта Тимоса приподнят — редкий случай, когда я вижу его с более расслабленным выражением лица. Лав тоже выглядит забавленной этой сценой: она всё еще держит лед у лица и не сводит с меня глаз.

Я уже собираюсь снова начать оправдываться, когда два резких удара в дверь заставляют нас подскочить. Я мгновенно поворачиваю голову ко входу и двигаюсь быстрее Тимоса.

Вся моя тревога утихает, когда до меня доносится голос Хайдеса: — Это мы. Открывайте, живо!

— Да что там еще за чертовщина творится? — шипит Тимос.

Пришли действительно все: братья и кузены в полном составе, тут даже Дионис вместе с Хейвен, Лиамом и Хелл. Не хватает только Зевса — на инвалидном кресле ему не подняться по лестницам этого здания.

Ни у кого из них нет обнадеживающего выражения лица.

Хелл протискивается вперед и бросается к Аресу, сжимая его в объятиях. Он целует её в макушку, в её каре, будто не видел целую вечность. Хоть кто-то здесь счастлив.

— Ты в телефон заглядывал? — спрашивает Афина вместо приветствия.

Только сейчас я замечаю. У всех в руках мобильники.

— Что… — начинаю я.

— Возьми свой телефон, — командует Гермес.

Я оставил его на кухонной стойке. Тимос пододвигает его мне, и когда я разблокирую экран, я несколько секунд просто смотрю на все эти приложения.

Мне не требуется много времени, чтобы заметить его: приложение, которое я никогда не скачивал и которого раньше не видел.

«Пандора».

— Оно появилось у всех, — объясняет Хайдес. — Похоже, Уран создал его специально для нашей семьи. Оно регистрирует каждого участника и дает возможность получить доступ к тринадцати секретам Пандоры.

Приложение требует регистрации. Я закрываю его. — Ладно, тогда мы просто не будем этого делать. Всё просто.

— Всё не так просто, — бормочет Хейвен. — Если ты этого не сделаешь, приложение предупредит тебя, что в качестве наказания будет раскрыт другой секрет. В конечном счете, регистрация — это просто формальность. Оно само сканирует твое лицо и вводит данные автоматически.

Я снова открываю «Пандору», чтобы убедиться, что это правда. Через несколько мгновений на экране появляется пятиминутный обратный отсчет. Это время, оставшееся до открытия еще одного сосуда, если я не зарегистрируюсь.

— Ладно, дадим ему то, что он хочет. — Я ввожу свои имя и фамилию и позволяю сканировать лицо.

Пока идет процесс, я слышу, как Хелл пересказывает каждую деталь Аресу, держа свой телефон так, чтобы он видел всё собственными глазами.

Это похоже на соцсеть, созданную исключительно для нас. Тринадцать сосудов скрывают секреты, за исключением тех, что мы уже знаем.

И второго.

Дыхание перехватывает.

Когда я нажимаю на второй сосуд Пандоры, появляется мой секрет. Тот самый, из-за которого мне до сих пор стыдно и хочется блевать.

Медленно я поднимаю взгляд на свою семью. Руки дрожат так сильно, что я теряю хватку, и телефон падает на пол.

— Вы это прочитали?

— Нет, — спешит ответить Хейвен. — Мы пообещали друг другу, что не сделаем этого, пока ты сам не дашь разрешение.

— Вообще-то я прочитал, — признается Гермес. — Инстинктивно, не смог сдержаться.

Хайдес бросает на него свирепый взгляд.

— Я тоже прочитал, — добавляет Дионис со своим привычным скучающим видом. — Но только потому, что хотел влезть не в своё дело.

— Нис, скажи мне на ушко. Я хочу знать, — шепчет Арес, видимо, уверенный, что его никто не слышит.

Лав, Тимос, Гермес и Дионис знают мой секрет. И я недостаточно доверяю своим кузенам, чтобы поверить, будто они никогда его не прочтут, учитывая, что это приложение всегда под рукой.

— Вы пробовали его удалить? Деинсталлировать? Хоть что-нибудь? — спрашиваю я.

Хайдес медленно кивает. — Я даже сбросил телефон до заводских настроек. Приложение появляется снова. Или, скорее, оно вообще никогда не удаляется.

Это худший из моих кошмаров. Последнее, что должно было случиться в этом мире.

Внезапно мне не хватает воздуха. Я не могу допустить паническую атаку у них на глазах.

Не могу, не могу, не могу.

— Отлично! — выпаливаю я. — Читайте, смелее! Делайте что хотите, я ведь знаю, что вам не терпится остаться одним, чтобы всё выяснить. Читайте, мне плевать. К черту всё.

Я выбегаю из квартиры через дверь, ведущую на пожарную лестницу. Глубокая ночь, начинает холодать; воздух хлещет меня по лицу, принося мгновенное облегчение.

Я цепляюсь руками за перила и смотрю вниз, на дорогу под собой. Мне нужно просто дышать, нужно успокоиться.

Я не могу позволить эмоциям взять верх. Не могу потерять контроль. Не могу сорваться. Не могу дрогнуть.

— Aderfé, — бормочет кто-то за спиной. Брат.

Хайдес встает рядом, осторожно. Он даже не пытается коснуться меня — знает, как я ненавижу физический контакт в моменты, когда я не в себе.

Гермес и Афина с ним. Хейвен держится в стороне, будто до сих пор не поняла, что для меня она часть семьи и я никогда её не оттолкну.

— Теперь все узнают, — нахожу я силы прошептать.

— Никто не будет это читать, пока ты сам не захочешь, — успокаивает меня Гермес. — Прости, что я это сделал, я не хотел.

— Вы правда думаете, что они устоят перед искушением? Пусть хоть на собственной жизни клянутся, я бы не поверил.

— Мы проследим за тем, чтобы они не совали нос не в свои дела, — обещает Хайдес.

Я пожимаю плечами. Мне не нравится, когда другие должны меня защищать. Это не та роль, к которой я привык, ведь обычно на их месте нахожусь я сам. Ненавижу искать защиты. Ненавижу вызывать это сочувствие, почти жалость.

— Оставь. Неважно. Это не должно вас волновать.

— An kápoios apó emás pligotheí, tha pligothoúme óloi, — произносит Афина твердым и бесстрастным голосом.

Если больно одному из нас, больно всем. Фраза, которую первым произнес Гермес много лет назад, в одно из тех многочисленных лет, проведенных на Олимпе.

— Если это может ранить тебя, это ранит и нас, — продолжает Герм. — Твоя боль — наша. Поэтому мы проследим, чтобы никто из кузенов этого не прочел.

Мне хочется плакать. А я ненавижу плакать, всем сердцем. В последний раз я делал это после похорон Афродиты, когда просил прощения у Хейвен за то, что обманом затолкнул её брата в лабиринт.

Гермес встает рядом, он тоже не касается меня. — Тебе не обязательно рассказывать об этом, просто знай: здесь нет ничего, чего бы стоило стыдиться. Den eínai dikó sou láthos. («Это не твоя вина» по-гречески).

Я совершаю роковую ошибку и поднимаю лицо. Первые глаза, с которыми я встречаюсь — голубые глаза Гермеса, точь-в-точь как у Афри. Это разрушительная цепная реакция, потому что следом я проваливаюсь в серые глаза Хайдеса и вижу его лицо, изуродованное шрамом. Затем очередь Афины, которая смотрит на меня с несвойственной ей нежностью. И наконец — Хейвен. Моя Артемида, луна моей жизни. Единственная подруга, которая у меня когда-либо была.

Я хотел бы поверить их словам, но не могу. И я предпочитаю, чтобы они узнали мою версию, а не ту, краткую и сухую, что внутри «Пандоры».

Та фраза не отдает мне должного. Та фраза не объясняет, что за этим стоит, что я пережил.

Они мои братья, они не осудят. Они мои братья, они не испытают того отвращения к себе, которое испытываю я. Они мои братья, я могу им доверять.

Я делаю глубокий вдох и решаю изложить им свою версию событий.

Глава 14. ОДИН САНТИМЕТР

В представлении классического искусства Аполлон всегда предстает юным, безбородым, с идеально пропорциональным, мускулистым и гармоничным телом, а также с длинными волнистыми волосами.

Аполлон

— Отец часто брал меня на деловые встречи с влиятельными мужчинами и женщинами, — начинаю я. — Вы ведь знаете, как он говорил? «Чтобы закрепить союзы и подписать соглашения, необходимо обхаживать партнера, предложить ему прекрасный ужин и уютное место, где он почувствует себя важным». Я часто был там, с ним.

Хейвен собирается что-то сказать, возможно, хочет меня остановить. Я делаю ей знак подождать.

— Многие пары, бывшие его гостями, были связаны узами брака лишь юридически, они не собирались соблюдать эти обязательства. По этой причине я часто был вынужден развлекать женщин, ложась с ними в постель. Или позволяя им делать со мной всё, что они пожелают.

Произносить это вслух кажется даже более болезненным, чем делать это тогда.

Воцаряется неестественная тишина — тишина, от которой мне становится неловко, и я почти жалею, что рассказал.

— Брат… — Хайдес хватает ртом воздух.

— Мужьям нравилось видеть их такими довольными, это делало их более склонными к сделкам с Кроносом. Должно быть, я был чертовски хорош в постели, — пытаюсь я пошутить, но голос срывается.

— Наш отец заставлял тебя заниматься проституцией? — шепчет Афина, не веря своим ушам.

Это звучит как пощечина, хотя, по сути, это самое точное определение. — Только с восемнадцати лет, по очевидным причинам.

Выражения их лиц меняются. Отвращение сменяется недоумением.

— Я делал это по своей воле, — поясняю я. — Всё началось одним июльским вечером, когда он позвал меня во время ужина с парой из России. Он должен был сказать мне что-то, чего я сейчас даже не помню. Я сразу заметил, что обстановка довольно напряженная. Возможно, встреча шла не так, как надеялся наш отец. Но тут подвернулось решение. Трудно было не заметить, как эта женщина на меня смотрела. Кронос лишь подал мне знак. Я сел за стол рядом с ней и позволил налить себе немного шампанского, которое они пили. Она не сводила с меня глаз и время от времени шептала какие-то словечки. Потом начала гладить мои волосы, рука спустилась на бедро. Муж ничего не сказал. И когда Кронос понял, что я хочу уйти, он издал такой кашель, что я похолодел на месте. Спустя бесконечный час женщина встала, и муж дал свое одобрение. Мы уединились в соседней комнате, одни. Она толкнула меня на кровать и получила то, что хотела.

— Проклятый ублюдок, — выплевывает Хайдес, сжимая кулаки. — Я ничего не знал об этом дерьме. Ничего.

— Когда они ушли, Кронос нашел меня на коленях на полу — меня рвало. Он наблюдал за мной, пока я не закончил, а потом сказал: «Приди в себя, завтра у меня еще одна встреча, и ты пойдешь со мной».

Трудно объяснить, почему мне так стыдно за этот секрет. Стыд — чувство особенное и совершенно иррациональное. С ним очень трудно жить, а понять его еще сложнее.

То, что я спал с таким количеством незнакомок, позволял им делать с собой всё, что им вздумается, превратился в куклу в их руках — всё это заставляло меня чувствовать себя менее сильным, менее независимым. Слабым и хрупким, даже грязным; из-за этого я проводил ночи, содрогаясь от рвоты и отмываясь дезинфицирующим средством. Это привело меня к мысли, что секс никогда не будет для меня чем-то приятным.

Единственным человеком, с которым я встречался после того периода, была Вайолет. Или Минта, в общем, но ей я никогда ничего не рассказывал. С Хейвен всё было гораздо невиннее, скорее на ментальном уровне, чем на физическом, хотя я всегда считал её привлекательной.

Мне не хватает близости с кем-то. Мне не хватает возможности проживать секс спокойно, заниматься им, когда я того хочу и с кем хочу. Без обязательств и принуждения.

— Я ненавидел каждую секунду, проведенную там, — заключаю я. — Ненавидел липкие руки этих женщин, которым всегда было не меньше пятидесяти. Ненавидел их стоны, ненавидел их поцелуи и их парфюм — настолько резкий, что начинала болеть голова.

Порыв ветра ерошит мои волосы. Мне хочется, чтобы Лав была здесь со своей дурацкой резинкой и снова завязала их в хвост.

— Я никогда не сопротивлялся. Никогда не отказывался. И бровью не вел. Я до смерти боялся Кроноса и его угроз. Когда я попытался пожаловаться, он ответил, что я могу отступить, но тогда он заставит Афродиту заменить меня.

Я не мог этого допустить. Только не с ней — её и так заставляли участвовать в тех жутких играх в закрытом зале её клуба.

«Аполлон, я считаю тебя самым умным из моих сыновей. Но ты еще и самый красивый, с твоими тонкими чертами лица и твоим сильным, внушительным телом. Ты привлекаешь внимание, даже когда молчишь. Разве это тебе не льстит? Люди желают тебя. Считай это комплиментом».

Меня тошнит от одних воспоминаний об этих словах, а когда я пересказываю их братьям, я почти сгибаюсь пополам.

В воздухе замирает всхлип. И я знаю, кому он принадлежит, даже не глядя. Хейвен прячет лицо, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить звуки неконтролируемого плача.

Хайдес, однако, не идет к ней. Мне хочется подтолкнуть его, заставить пойти утешить любовь всей его жизни, но я не успеваю. Брат опережает меня, сокращает дистанцию и крепко обнимает.

— Иди к Хейвен, — командую я.

— Ты сейчас больше нуждаешься во мне.

— Всё в прошлом, всё закончилось. Мне больше не нужна помощь, — уверяю я его.

И всё же я обхватываю его руками и прижимаюсь к нему, как ребенок.

— Да, всё закончилось, — шепчет Хайдес мне на ухо. — Но тебе всё равно это нужно. Мне это нужно. Нам всем это нужно.

Я на миг впадаю в недоумение. Что он имеет в виду?

— Нужно что?

— Быть рядом с тобой, — заключает он. Его ладонь обхватывает мой затылок, поглаживая его так, как старший брат гладил бы младшего. — Нам нужно сделать для тебя всё то, что ты молча делал для нас.

Новое чувство рождается внутри меня, приятное, как глоток свежего воздуха в жаркий летний день. Счастье? Нет, не думаю, что у него такой вкус. Но, полагаю, это что-то очень близкое к нему.

Когда объятия разрываются, я снова опираюсь на перила и запускаю руку в распущенные волосы. Изучаю длинную прядь, затем вздыхаю.

— У меня всегда были длинные волосы, я никогда не стригся коротко. Максимум — подравнивал совсем чуть-чуть, раз в сто лет. Потому что, в глубине души, они мне такими нравились. И всё же, бывали времена, когда мне приходила в голову мысль попробовать что-то новое. — Я пожимаю плечами. — Я с предельной точностью помню, что случилось с одной из тех женщин. Когда мы остались одни в комнате, пока её муж и наш отец беседовали в столовой, произошло кое-что странное. Она оглядела меня с ног до головы, дернула за прядь и сказала, что не сможет ничего со мной сделать, потому что мои длинные волосы ужасны и я напоминаю ей женщину.

Её звали Аделин. Я хорошо это помню, потому что, как ни странно, она — единственная, кому я благодарен.

— Я перестал подравнивать волосы. Перестал даже допускать мысль о том, чтобы подстричься коротко. Я надеялся, что другим женщинам они тоже не понравятся, надеялся, что вызовут у них то же чувство брезгливости, что и у той дамы. Я бы отрастил их до щиколоток, лишь бы меня не желали и не использовали как куклу.

Надо мной все смеялись из-за длинных волос, еще с начальной школы. Теперь же для меня они — защита, без которой я не могу обойтись.

— Аполлон… — спокойно произносит Афина. — Кронос мертв. Никто больше не заставит тебя делать подобные вещи. Если ты хочешь их состричь — ты можешь это сделать.

— Ты в безопасности, — добавляет Хейвен.

Я опускаю голову, чтобы скрыть грустную усмешку. Волосы несут в себе воспоминания. Состричь их было бы отличным способом попрощаться с той частью моей жизни, но…

Хайдес хлопает меня по плечу, сжимая его, прежде чем отпустить. — Тебе не обязательно стричься прямо сейчас, сию минуту. И даже завтра, или через месяц. Когда захочешь — тогда и сделаешь. Но как насчет того, чтобы сейчас просто их подровнять? Срежем один сантиметр. Как тебе идея?

Будь обстановка другой, мы бы подкалывали его, отпуская привычные шуточки о его страсти к уходу за волосами. Но вместо этого я сглатываю комок в горле и зажмуриваюсь, чтобы не заплакать.

— Всего один сантиметр? — повторяю я.

— Конечно. Только один.

Афина уже ждет нас у стеклянной двери. Хейвен же подходит ко мне и переплетает свои пальцы с моими, уводя меня в квартиру.

Здесь наши кузены сидят на диване и молча ждут. Никто не проронил ни слова, когда мы вошли.

— Термос, нам нужны ножницы, — просит Гермес.

— Ножницы?

— Ножницы, да. У тебя есть?

Тимос открывает кухонный ящик и достает пару с закругленными концами. — Такие сойдут?

— А парикмахерские ножницы, что-нибудь попрофессиональнее? — пробует Хайдес.

Тимос прищуривается. — Ты где, по-твоему, Малакай?

Я едва не прыскаю со смеху. Мы с Хейвен обмениваемся забавленными взглядами.

Хайдес берет единственные доступные ножницы и освобождает место у ванной. Остальные остаются снаружи, на пороге. Я смачиваю волосы и встаю перед раковиной. Брат расчесывает мне волосы и делает пробор.

— Один сантиметр, — обещает он снова.

Звук смыкающихся лезвий, срезающих волосы, заставляет меня вздрогнуть.

— Один сантиметр. Я не стригу их все. Они по-прежнему будут длинными. Ты в безопасности, — шепчет он, продолжая касаться прядей.

Я не свожу глаз со своего отражения в зеркале.

Всего один сантиметр. Я в безопасности. Этого больше не случится. У меня всё еще длинные волосы.

Один сантиметр. Я в безопасности. Мне не нужно стыдиться. Это не моя вина.

Никто из них меня не осудил. Никто из них не почувствовал ко мне отвращения.

Это не моя вина. Это не моя вина.

Глава 15. А3Х2

Среди священных животных Аполлона лебедь — самый символичный: белый, элегантный, молчаливый и меланхоличный, он отражает двойственную природу бога.

Аполлон

Когда я выхожу из ванной, проходит уже час, и мои волосы еще влажные. В маленькой двушке остались только Арес, Лав и Хайдес. Легкий храп, доносящийся из спальни, дает понять, что Тимос уже во власти глубокого сна.

— Где остальные? — спрашиваю я.

Лав едва заметно улыбается. — Мы их спровадили. Незачем было устраивать тебе встречу со зрителями.

Все взгляды прикованы ко мне, пока я подбираю бутылку воды, которую швырнул в Ареса, и жадно отпиваю. После этого я сажусь на диван рядом с Хайдесом.

Арес и Лав расположились на полу, в разных углах.

Он кривит губы и начинает говорить: — И вот так…

— Скажешь хоть слово — и я выбью тебе все зубы, — шипит Хайдес.

Я качаю головой.

— Я даже фразу не закончил! — протестует Арес.

— А мне и не надо. Я и так знаю, что ты собирался выдать какую-нибудь очередную херню, — парирует Хайдес.

Моё внимание приковано скорее к Лав, чем к неуместным фразам Ареса. Она смотрит на меня в упор, даже не пытаясь этого скрыть, и я лишь задаюсь вопросом, о чем она думает.

Несмотря на то что я присел всего пару минут назад, я снова вскакиваю и быстрым шагом иду к кухонному уголку. Если Хайдес меня действительно любит, он возьмет Ареса на себя и избавит меня от любого общения с ним сегодня. День и так выдался паршивый.

Я открываю холодильник и достаю стеклянный кувшин с холодной водой. Горло всё еще кажется сухим и обезвоженным.

В тот момент, когда я подношу стакан к губам, появляется она.

Лав. С кудрями, собранными в хвост, который я сам сделал ей несколько часов назад. Нас разделяет пара метров, но мне кажется, что я чувствую её резкий парфюм — так же, как когда мы боролись и наши тела постоянно соприкасались.

Позади неё Арес и Хайдес продолжают о чем-то переговариваться.

Мне не нравится её поза. Язык тела выдает то, что она пытается скрыть на лице. Она подошла ко мне, потому что думает, что должна сказать какую-нибудь ободряющую фразу, какие-то слова утешения. А я не хочу их слышать.

— Всё в порядке? — спрашивает она.

— А почему должно быть иначе? Я только что победил в спарринге невыносимого агента ЦРУ, которая слишком много о себе возомнила. Отличный день, полон побед.

Она мило морщит нос. — Вообще-то выиграла я.

— Это была ничья, агент, — настаиваю я.

— Выиграла я, Аполлон.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Слушай… — Её взгляд смягчается, и я мгновенно узнаю то самое чувство, которое ненавижу видеть в людях. — Я хотела сказать, что мне жа…

Я вскидываю руку. — Нет.

Она колеблется. — Нет?

— Ты не будешь впихивать мне сочувственные фразочки с этим твоим грустным взглядом и тоном, каким разговаривают с пятилетним ребенком. Не воображай, что мы друзья или что я тебе доверяю. Спасибо за бой, жест оценен, но на этом всё. Я не собираюсь изливать тебе душу в момент жалкой слабости. Так что, будь добра, замолчи. Мне не нужна твоя жалость.

Позади неё я вижу, как Арес выплевывает всю воду, что была у него во рту. Он оборачивается и бросает на меня ошарашенный взгляд.

Даже Хайдес вмешивается: — Аполлон!

— Занимайтесь своими делами, вы двое, вместо того чтобы подслушивать чужие разговоры, — огрызаюсь я.

— Не знаю, заметил ли ты, но эта квартира — крошечная занюханная дыра, — отвечает Арес. — Здесь невозможно не слышать, о чем вы говорите.

Верно. Поэтому разговор с Лав должен закончиться здесь, как и этот день. Нам пора возвращаться в Йель, где я смогу принять душ и рухнуть в постель в надежде проспать следующие двенадцать часов.

— Не обязательно вести себя как говнюк, — шипит Лав.

И всё же в её глазах то же чувство, что и раньше. Сострадание. Жалость. И я больше не могу этого выносить.

Я пожимаю плечами и меняю тему. — Тебе пора быть с моим братом.

Она смотрит на меня так, будто мои слова лишены всякого смысла.

— С Гермесом, — уточняю я.

Смущение на её лице более чем очевидно. Это стыд человека, который напрочь забыл о своих обязанностях. Но затем на смену приходит гнев.

— К твоему сведению, Аполлон: когда ты не видишь меня рядом с твоим братом и считаешь меня безответственной девицей, которая бросила его одного, знай — меня всегда заменяет другой агент. А когда его нет, то только потому, что я оставляю Гермеса с остальными членами семьи. Или ты и им не доверяешь? — выплевывает она. — Я умею делать свою работу, так что хватит считать всех вокруг глупее себя.

Я ничего не отвечаю, да мне и нечего возразить.

Лав открывает входную дверь. — Пошли, я подброшу вас до Йеля. Возьму машину Ти.

— Я лучше прогуляюсь, но всё равно спасибо, — заверяю я её.

Она даже не пытается настаивать. — Хайдес, ты?

— Я составлю компанию брату, спасибо, Лав. Возвращайся к Гермесу. — У него тон куда мягче моего.

Она кажется потрясенной, кивает и берет ключи со стойки. Должно быть, она чувствует мой взгляд на себе, потому что поднимает голову и пригвождает меня к месту.

— И напоследок, Аполлон: это не всегда жалость. Иногда людям просто искренне жаль. Сопереживать чужой боли — это не способ заставить кого-то почувствовать себя слабым или униженным. Это доказывает человечность, форму эмпатии, которая тебе, судя по всему, незнакома. — Выпаливая эти слова, она подходит ко мне вплотную, уничтожая дистанцию. — Я не испытываю жалости из-за того, что ты пережил, и не считаю тебя слабым. Мне больно думать о том, что тебе, твоим братьям и кузенам пришлось выносить всё это с самого детства. Именно поэтому я решила присоединиться к брату в этой миссии.

Я с силой прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

Я ненавижу эту девчонку. Боже, я её просто терпеть не могу.

— Есть еще что сказать, агент? — шепчу я, склоняясь к ней — она ниже меня на добрый десяток сантиметров.

Вспышка в её глазах дает понять, что я нервирую её еще сильнее. Она морщит нос.

— Тебе лучше выйти раньше меня и бежать быстро, чтобы я тебя не догнала, иначе я подкараулю тебя на дороге и перееду машиной.

Мы с Хайдесом спешим уйти, не проронив ни слова. На его лице играет тень веселой ухмылки, и я бы спросил его, что его так забавляет… Если бы у меня сегодня еще остались силы разговаривать.

Плечом к плечу мы направляемся к Йелю. Машин мало, тротуары едва освещены.

Когда начинается проливной дождь, никто из нас не ускоряет шаг. Хайдес мельком смотрит на меня и кивает, я отвечаю тем же.

— Тебе стоило поехать с Лав, — говорю я ему.

— И пропустить прекрасную, содержательную беседу с моим болтливым братишкой? Ну уж нет.

Неожиданно для самого себя я откидываю голову назад и заливаюсь смехом.

Всю свою жизнь я страдал, да, но я никогда не чувствовал себя одиноким. У меня всегда были мои братья.

А3. Х2.

Глава 16. ДАВАЙ ПОИГРАЕМ

Когда боги создавали Пандору, каждый принес ей дар. Гермес, вестник с тонким умом, наделил её искусством обмана и хитростью.

Гермес

Есть длинный список классных вещей, которыми можно заняться в два часа ночи. На первом месте — секс. На втором — пьяным балансировать на карнизе крыши. На третьем — спать.

К сожалению, я не занимаюсь ничем из этого.

Виноват сам, признаю. После того как меня проводили в комнату, я снова вышмыгнул на улицу, чтобы прогуляться по крыше Коннектикут-холла. На обратном пути меня ждала не самая приятная встреча.

В итоге сейчас я в паре метров от входа в общежитие, валяюсь на земле, прижатый к стене, пока двое парней из футбольной команды меня отделывают.

Когда очередной кулак врезается мне в лицо, удар оказывается настолько сильным, что я бьюсь затылком о стену. Вкус крови заполняет рот и стекает по губам.

Лишившись сил, я сползаю на траву. Закидываю голову, чтобы встретиться со взглядом одного из них. — Ну что, вы закончили или у нас это еще надолго? Я бы поспать хотел.

Судя по всему, это была не лучшая фраза. Удар ногой прилетает мне в бок, заставляя вздрогнуть.

Я вздыхаю, массируя ушибленное место. — Полагаю, всё-таки надолго.

Быть избитым — это дико скучно. А уж пытаться как-то отвечать на удары — тем более. Никогда не понимал, почему Афина и Хайдес выбрали своими играми именно поединки.

Еще один пинок задевает подбородок. Боль адская, но я стискиваю зубы и заставляю себя не доставлять им удовольствия. Они не должны услышать от меня даже стона.

— Сколько еще ты продержишься, прежде чем заскулишь как патетичный придурок, коим ты и являешься? — рычит тот, что повыше, с бритой головой.

Я смотрю на него с усмешкой. — Продолжай-продолжай, пока что мне только смеш…

Носок его ботинка врезается мне в нос.

Я тут же хватаюсь за лицо, волна ярости застилает глаза. — О нет, блядь, только не нос!

Приятель здоровяка — коренастый блондин пониже — отвешивает мне пинок, от которого я прикусываю язык до боли.

— Мы хотим видеть, как ты умоляешь, Лайвли. Ты должен просить нас оставить тебя в покое, должен молить. Каково это — лишиться власти? Всё кончено для тебя и твоих чокнутых братьев. У вас больше ничего нет.

После первой фразы я перестаю его слушать. До меня долетает лишь серия несвязных слов, которые мне лень складывать в предложения.

— Давай, Лайвли, умоляй!

— Хочу видеть, как ты страдаешь, подонок. Точно так же, как страдала Квинли, когда ты убил её, будто её жизнь — ничто!

О. Ну вот всё и прояснилось. Девушка, которую кто-то — наверняка мой дед, чтобы подставить меня, — подложил в мою постель несколько месяцев назад, была их подругой. Это их способ отомстить.

— Не я её убил. Я её даже не знал, — пытаюсь выдавить я, хотя сил не хватает даже на глубокий вдох.

Я спал со многими здесь. Но я не из тех, кто коллекционирует людей ради славы. Я помню каждые губы, которые целовал, и каждую… дырку, в которую… входил.

Наступает секунда тишины.

— Пиздёж.

Не знаю, как долго они продолжают меня бить. Факт в том, что боль притупляется; наступает момент, когда я теряю чувствительность и просто лежу с закрытыми глазами, ожидая, что они устанут раньше меня.

Когда я перестаю что-либо чувствовать, приоткрываю один глаз. Я остался один в ночной тишине. Ноги не держат, поэтому я начинаю ползти к дверям общежития.

Получить по морде в роли боксерской груши — последнее, что мне было нужно этой ночью, особенно после того, как я узнал секрет Аполлона и меня вывернуло после ужина.

Я добираюсь по коридору до своей комнаты на карачках, сжимая ключи в левой ладони. Болит всё тело.

В комнате никого. Я один.

Им не удалось заставить меня плакать, называя убийцей и осыпая ударами, но осознание того, что сейчас у меня в компании только я сам, вызывает желание разрыдаться как младенец.

Будь Афродита еще здесь, я бы пошел к ней. Или, скорее, она бы сама меня нашла, точно. Она всегда умела быть рядом. И я говорю это не в обиду братьям — я знаю, что они не могут вечно ходить за мной хвостиком и работать няньками. Просто она делала это без просьб, без требований. Она была константой, единственной уверенностью. Жестом таким же естественным, как дыхание. Это было взаимно — связь, которую мы не могли игнорировать.

Я доползаю до ванной и включаю свет. Каким-то чудом поднимаюсь на ноги, вцепившись в края раковины. Отражение в зеркале пугает: лицо в хлам.

С усталым вздохом я собираю всё необходимое и начинаю прижигать раны антисептиком. От жжения я морщусь, но терплю, не останавливаясь и не колеблясь.

Я на полпути к завершению процедуры, когда в маленькую ванную врывается еще кто-то.

— Почему ты оставил дверь в комнату открытой? — спрашивает Лав.

Как только я оборачиваюсь, её глаза округляются, и она бросается ко мне.

Её холодные ладони осторожно обхватывают моё лицо.

— Что с тобой случилось?

— Два атлета. Напали со спины, я был слишком пьян, чтобы заметить, и они мне пару раз вломили.

— Мне нужны имена.

— Да откуда мне, черт возьми, знать, как зовут этих дебилов.

Я высвобождаюсь из её рук и возвращаюсь к попыткам привести в порядок тот хаос, что творится у меня на лице. Я красавчик, это да, но стекающая кровь не красит даже меня.

Некоторое время она молча наблюдает за тем, как я отмываюсь.

— Тебе нужно выпить обезболивающее.

— Знаю, но Хайдес покупает их только в таблетках, а я не умею их глотать, — бурчу я.

Лав несколько раз запускает пальцы в волосы. — Опиши мне нападавших, попробуем вычислить их имена.

Опять? Боже, какая скука.

— Мне плевать, — отрезаю я, а затем подмигиваю ей. — Знаешь, пара поцелуев могли бы исцелить мои раны.

Лав закатывает глаза, но её щеки слегка розовеют. Флиртовать с ней — самое веселое занятие на свете, потому что она умудряется сохранять суровый и отстраненный вид, пока лицо заливается пунцовой краской от смущения.

Я протягиваю руку и касаюсь её щек кончиками пальцев; она отстраняется, но на мгновение позже, чем следовало бы. — В глубине души ты та еще скромница, а?

Она отводит взгляд. — Долечись уже и замолчи. Я хочу знать, кто тебя так отделал.

— А что, хочешь пойти и отомстить за мою честь?

— Я здесь, чтобы защищать тебя, помнишь? ЦРУ платит мне за то, чтобы с тобой ничего не случилось. Если бы те типы избили тебя до смерти…

Ватяной тампон уже никуда не годится, я швыряю его в раковину и смываю остатки запекшейся крови. Привожу полку в порядок, как могу, и поворачиваюсь к ней лицом.

— Оставим это, Лав, ладно? Они выпустили пар и больше не будут меня беспокоить. — Я массирую виски, внезапно почувствовав резкую боль. — Это моя вина. Меня довели до комнаты, а я сам выскользнул наружу. Я беру на себя всю ответственность.

— Мне плевать, чья это вина, — обрывает она. — Факт остается фактом: тебе нужно научиться защищаться. Думаю, студенты этого колледжа только начали доставлять вам проблемы.

Я кривлюсь. — Нет, спасибо, я не в настроении для уроков самообороны. Мы уже проходили это когда-то с Хейвен и Хайдесом, давай придумаем что-нибудь более оригинальное для моего сюжета.

Она вздыхает. — Гермес, это серьезные вещи. Ты должен…

— Почему бы тебе не научить меня стрелять? Пуля куда эффективнее кулака.

— Ты не можешь расхаживать по Йелю с пушкой и палить в каждого, кто тебя бесит.

Я наклоняю голову набок, изучая её с удивленной усмешкой. — А, нет?

Я цепляю пальцем шлевку её брюк и притягиваю к себе. Наши тела сталкиваются, и когда она пытается отшатнуться, я удерживаю её как можно ближе.

— Но у тебя-то она есть. Я всегда могу брать тебя с собой, Лав. Если бы ты была приклеена ко мне каждый день, я бы всегда был в безопасности.

Её огромные сияющие глаза пристально смотрят на меня снизу вверх. — Вообще-то, у меня их несколько.

О. О-о. Сначала она вызвала моё любопытство, а теперь завладела всем моим вниманием.

— Где? Устроим охоту за сокровищами?

У меня уже есть пара идей, где именно стоит потрогать и поискать. Я делаю шаг вперед, Лав — шаг назад. Я жду, что она начнет меня отчитывать или скажет прекратить, но она молчит, пока мы продолжаем этот изнурительный танец.

Её лопатки упираются в дверь.

— Ну так что, выясним, сколько пистолетов у тебя при себе? — шепчу я.

Мысль о том, что я могу прикоснуться к ней, уже дает мне мощный заряд адреналина. Если я не возьму себя в руки, у меня встанет.

— Ты ходишь кособоко, а когда слишком сильно двигаешь бедром — морщишься от боли. Не думаю, что это твой лучший вечер для соблазнения.

Я отпускаю шлевку и кладу руку ей на талию. Когда я пытаюсь притянуть её еще ближе, Лав блокирует меня.

— Давай поиграем, — предлагаю я быстро, пока она окончательно не передумала и не ушла.

— Я вовсе не собираюсь…

— Боишься проиграть, Воровка поцелуев?

Она морщит нос. Это очаровательно. Агент ЦРУ с самым милым личиком на свете.

— Сколько у тебя при себе запасных пушек, не считая той, что ты носишь постоянно? — допытываюсь я.

— Всего одна, — признается она.

— Если найду с первой попытки — пойдешь со мной в постель.

У неё вырывается недоверчивый смешок. — Ты совсем поехавший.

— А если не найду с первой попытки — то я пойду в постель к тебе.

Лав заливается смехом, откидывая голову назад. Этот звук заполняет всю комнату — он такой звонкий, что я не удивился бы, услышь его весь этаж общежития.

В конце концов она хлопает меня по макушке, словно я какой-то щенок.

— Я не буду играть с вами, Лайвли, а с тобой — и подавно.

Я надуваю губы, надеясь вызвать у неё жалость. — Почему нет? Это же весело.

— Потому что тебе просто скучно и у тебя давно не было секса. Я тебе на самом деле не интересна.

Это вводит меня в настоящий ступор. Редко когда мне не хватает слов. А Лав понимает, что победила, потому что улыбается мне уже с большей нежностью.

— Завтра опишешь мне тех, кто на тебя напал. Отдыхай и постарайся проснуться чуть более склонным к сотрудничеству и чуть менее озабоченным.

Глава 17. ОХОТА НА ВОЛКА

Среди символов, посвященных Гере, павлин олицетворяет не только красоту и величие. Сто глаз, которыми украшены его перья, — это всё, что осталось от Аргуса, великана, который никогда не спал. Они — символ бдительности и ревности.

Лав

— Сегодня 26 сентября, — шепчу я.

Тимос, стоящий рядом со мной со скрещенными на груди руками, бросает на меня недоуменный взгляд.

— И мы на кладбище Гроув-стрит в Нью-Хейвене, — добавляю я.

— Ты что делаешь?

— Запечатлеваю в памяти точное место и дату, когда мы неизбежно всё перевернули и, возможно, окончательно испортили.

Брат устало вздыхает и понижает голос: — Мы должны доверять плану ЦРУ. У нас нет другого выбора, Гапи. Нужно верить, что всё пройдет гладко.

Два дня назад на Олимп были отправлены новые группы агентов и военных. Мы потеряли двоих бойцов, еще один получил тяжелое ранение. Эта миссия тоже провалена. Невозможно и шагу ступить на ту землю, чтобы тебя не расстреляли с дистанции.

Поэтому наше руководство придумало другой план. Это может стать концом всего, обернуться непоправимой катастрофой, но это наш последний шанс.

— Повторите-ка еще раз: с чего это вы решили оставить Ареса на свободе? — восклицает Афина. — После всей той кутерьмы этим летом, когда его прятали по всему земному шару.

— Весь периметр под охраной других агентов, и вы сейчас с нами. Мы решили, что редкие вылазки на свежий воздух пойдут ему на пользу. Он заперт в четырех стенах, помирает со скуки и до сих пор ничего не помнит о Пандоре.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, будто это просто акт доброты? — настаивает она с презрительным фырканьем.

— Да. И если продолжишь провоцировать, к тебе доброты проявят куда меньше, — предупреждаю я.

Афина — сильная натура, но она слишком хорошо об этом знает. Ей пора научиться понимать, когда стоит прикусить язык.

— Спасибо за заботу, ребят, — вклинивается Арес. — Но могли бы вытащить меня в место и посимпатичнее, чем это чертово…

— Кладбище! — восклицает Лиам с противоположной стороны круга. — О боже, ненавижу кладбища. Мне они не нравятся, от них исходит очень плохая аура.

— Может, потому что это место, где хоронят мертвых людей? — бурчит Хайдес.

— Да, пожалуй, это весомый фактор в итоговой оценке.

Сейчас одиннадцать вечера, и кладбище закрыто для посещений.

Вывезти Ареса на ужин в ресторан было немыслимо, не говоря уже о парке аттракционов. Здесь — самое безопасное место. У нас есть три часа, чтобы дать ему передышку, прежде чем мы снова нарушим видимый покой семьи.

И вот мы здесь. Все, кроме меня и брата, уже расселись в круг на больших покрывалах прямо на траве, среди надгробий. Хелл — прильнув к плечу Ареса, который обнимает её. Сам Арес в центре, а слева от него Хайдес, который ерошит ему волосы и подначивает. Другая рука Хайдеса сжимает руку Хейвен, сидящей с самого края. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Коэн наклоняется, чтобы обменяться забавленным взглядом с Хелл.

Здесь нет света, если не считать двух маленьких фонарей. Мы запретили всем брать с собой телефоны из соображений безопасности.

Пока Зевс болтает с Лиамом и Посейдоном, Дионис покуривает сигарету, удобно устроившись и скрестив лодыжки. Он единственный, кто заявился в элегантном костюме цвета винного осадка, притом без рубашки под пиджаком.

Афина и Гера сидят рядом, молча, выпрямив спины и настороженно озираясь по сторонам. Думаю, они единственные, кто ждет какого-нибудь подвоха.

Ближе всех ко мне оказались Гермес и Аполлон.

Первый барабанит пальцами по крышке переносного холодильника. — Не волнуйтесь, у нас есть пиво и травка Поси.

Ярко-голубая шевелюра Посейдона дергается в сторону нас с Тимосом. Его глаза округляются. — Клянусь, у меня нет с собой травки! И в общаге ни одного кустика!

Тимос фыркает: — Мне плевать на твою траву, Посейдон. Расслабься, ты единственный из этих идиотов, кто не доставляет мне проблем.

Гермес начинает раздавать бутылки пива, и какое-то время слышно только шипение открывающихся крышек и звон стекла. Никто не отказывается, кроме Диониса.

Как только Хелл протягивает ему бутылку, парень кривится: — Я похож на человека, который станет пить эту газированную мочу? Убери её от меня.

Пока что всё идет неплохо, и, несмотря на безрадостное место, мне кажется, они рады возможности собраться всей семьей спустя долгое время.

Мы с Тимми обмениваемся понимающими взглядами, после чего я оглядываюсь в поисках свободного места. Единственное пустует рядом с Аполлоном, но когда наши глаза встречаются, он приходит к тому же выводу.

Не говоря ни слова, он отодвигается на несколько сантиметров, освобождая пространство между ним и Гермесом.

Гермес тянет пиво, делая вид, что ничего не заметил, но следит за мной краем глаза, пока я устраиваюсь с ним бок о бок.

Слева — Аполлон. Справа — Гермес.

И оба на меня пялятся. Первый — сдержанно. Второй — нагло.

Гермес отрывается от бутылки и протягивает её мне: — Хочешь глоток, Любовь моя?

— Я на службе. Никакого алкоголя.

Он лучезарно улыбается и вытягивает мизинец свободной руки: — Я никому не скажу, обещаю.

Прошло два дня с тех пор, как атлеты избили его у входа в общежитие. Он до сих пор не захотел дать мне их описание или назвать имена. Синяки на его лице переливаются от фиолетового к желтоватому, но они не способны испортить его сногсшибательную красоту.

Рядом с ним кто-то начинает хлопать в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

— Ладно, мы окружены разлагающимися трупами и надгробиями, но это не значит, что мы не можем повеселиться и насладиться вечером, — восклицает Арес. — Почему бы нам не сыграть в одну из наших игр? Может, в мою? Это меньшее из зол.

— Или в игру Хайдеса, и я просто набью тебе морду, — отзывается Афина.

— Да что ты на меня опять взъелась? Я ничего плохого не сделал, Гадюка.

— К концу вечера ты обязательно создашь какую-нибудь проблему, я уверена. Так что бью тебя в целях профилактики.

Они препираются еще немного, и пока Лиам пытается выступить миротворцем, а Дионис подзуживает их, чтобы они спорили подольше, я замечаю, что вперед выходит другой член семьи.

Язык тела Геры Лайвли говорит сам за себя.

— А можем сыграть в игры, которые еще не все знают, — её голос мягкий, но достаточно громкий, чтобы перекрыть остальной шум.

— Ты имеешь в виду… — начинает Афина.

— Мои, — подтверждает она, пожимая плечами.

Игры Геры Лайвли? Вот это мне уже интересно. Она кажется слишком доброй и милой для того, чтобы организовывать аморальные игры, унижающие людей.

По очереди каждый Лайвли соглашается играть. Даже Хелл и Лиам. Аполлон тоже кивает, что меня удивляет — он выглядит так, будто скучает до смерти.

Затем все поворачиваются ко мне. Тимос бросает на меня предостерегающий взгляд, который стоит тысячи слов.

— Я здесь по работе, пас, — бурчу я.

Гермес плавно отклоняется назад, упираясь ладонями в траву. Его рука теперь находится у меня за спиной, а лицо совсем рядом с моим затылком. Я чувствую густой аромат клубники.

— Помни, Лайвли всегда жульничают, — шепчет он.

Гера тем временем поднялась и подошла к Тимосу, который вроде как возглавлял круг. Он неловко отстраняется, но она его игнорирует.

— Вы ведь все знаете игру «Lupus in Fabula»? Хорошие игроки, жители деревни, должны вычислить внедрившихся волков и убить их, прежде чем те всех сожрут. Каждую ночь игроки закрывают глаза, и «оживают» только волки, выбирая, кого прикончить. Моя игра… похожа на эту.

Что это, черт возьми, значит?

— Она ведь не такая психопатка, как Аполлон, и не попытается нас убить, как он пытался нас повесить? — восклицает Гермес.

Моя рука инстинктивно ложится на пистолет на боку.

— Нет, я не такая сумасшедшая, как мой кузен, — тут же успокаивает она нас. — Никого волки не загрызут. Вам нужно просто следовать моим правилам и помалкивать.

— Лиззи, но я не могу. У меня нарколепсия: если я закрою глаза дольше чем на минуту, я засну, это патологическое, — протестует Лиам.

Зевс хватает его за плечо и наклоняется, чтобы что-то шепнуть на ухо, после чего кивает сестре, призывая продолжать.

— Вы должны все закрыть глаза. Никто не имеет права открывать их, пока я не коснусь его, проходя среди вас. Понимаете, эта игра основана на кропотливом наблюдении за остальными. Мы бы никогда не смогли сыграть в неё раньше, когда только познакомились, потому что я не смогла бы довести до конца даже один раунд.

Гермес рядом со мной нетерпеливо ерзает: — Ладно, но в чем вообще суть? Что случается, когда ты касаешься нас и мы открываем глаза?

— Я дам вам шанс осуществить желание, которое вы таите внутри и в котором не можете признаться. Никто из присутствующих не сможет подсматривать, в крайнем случае — услышать, если вы будете слишком шуметь. Для других же слова не понадобятся — только действия.

— И как ты узнаёшь, какие желания у присутствующих? — спрашиваю я, перебивая её.

Гера улыбается мне. — Если ты тихий человек и всегда держишься в стороне, это помогает наблюдать за остальными куда внимательнее. Пока Гермес шпионит за людьми, чтобы узнать, что они делают, я слежу за ними, чтобы понять, чего они не делают, хотя очень бы хотели. — Она делает глоток пива. — Некоторых из вас я знаю как свои пять пальцев, других прочесть труднее, но, думаю, я кое-чему научилась. Я попробую, хотя не исключаю, что всё может закончиться пшиком.

— Предупреждаю: мы с Гапи на службе и не можем закрыть глаза, как остальные, — говорит мой брат.

Гера пожимает плечами. — Ладно. Только не мешайте мне.

Прежде чем он успевает что-то возразить, она поворачивается к нему спиной и обращается к игрокам: — Итак, все закройте глаза. Наступила ночь, и жители деревни ложатся спать. Спят все до единого, но двое скоро смогут проснуться…

Гера проходит за спинами своих кузенов и братьев и останавливается позади Зевса. Она касается его плеча, и он тут же распахивает глаза, выпрямившись, словно по тревоге.

Затем другой рукой Гера касается Лиама.

— Просыпаются те, чья любовь всё еще полна неопределенности, — объявляет она. — Два человека, которые питают чувства, о которых им до сих пор трудно сказать вслух. И прямо сейчас у них есть возможность сделать это, если они того пожелают.

Лиам и Зевс — самая невероятная пара из всех возможных, и именно поэтому они могли бы быть идеальными.

Лиам смотрит на Зевса, который, в свою очередь, сидит, опустив голову. Пожалуй, он самый неуверенный из них двоих.

— Здесь? Перед всеми? — шепчет Лиам в нерешительности. Я, сидя рядом, едва слышу его, что уж говорить о тех, кто сидит дальше.

— Я даю тебе толчок к осуществлению возможного желания. Ты этого хочешь? — подгоняет его Гера. — Хочешь освободиться от того, что чувствуешь? Или хочешь закрыть глаза и продолжать жить каждый день в неопределенности? В тупиковой ситуации?

Зевс продолжает смотреть вниз, его руки сжаты в кулаки, он теребит их в плену нервного тика.

— Я… — из уст Лиама вылетает еще один слабый шепот. Кажется, он подбирает слова. — Обычно я мастер слова, вспомни хотя бы те две сотни стихов, что я написал. Но в этот момент…

Рука Зевса дергается в поисках руки Лиама, и тот помогает ему, протягивая свою. — Нет, не ты должен говорить. А я, — его голос звучит громко, хоть и дрожит, чтобы все присутствующие могли четко его слышать.

Гермес, справа от меня, слегка подпрыгивает на месте. — О да, наконец-то.

— Зевс, ты уверен? — спрашивает Лиам.

— Для меня это трудно, — признается тот. — Я не умею выражать свои чувства словами. Я не могу ответить даже матери, когда она говорит, что любит меня. Это так… невыносимо, этот эмоциональный блок мучает меня с самого детства.

— Тебе не обязательно бороться с этим прямо сейчас, перед всеми. Маленькими шагами… — начинает Лиам. Затем он смотрит на инвалидное кресло. — Прости.

Зевс в ответ улыбается ему.

— В первый раз, когда мы познакомились, мы были на Олимпе, после встречи Хейвен и Хайдеса. Кронос был в ярости. Ты спросил меня, есть ли у нас, кузенов, какой-то плод, к которому мы особенно привязаны. «Типа, ну не знаю, груши?» — он цитирует вопрос по памяти, даже подражая интонации Лиама.

У него вырывается короткий смешок.

— С того момента ты начал называть меня «господин Зевс» и обращаться ко мне на «вы». Это было забавно, потому что я намеренно сохранял отстраненность, и это заставляло тебя думать, что со мной нужно использовать формальный тон. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я желал, чтобы ты видел во мне то же, что видел в других: кого-то более близкого, менее далекого. Я желал слышать, как ты произносишь моё имя, обращаешься ко мне на «ты» и касаешься моей руки. Я желал, чтобы ты шутил со мной так же, как с Посейдоном и Гермесом. Я желал, чтобы ты перестал смотреть с восхищением на Афину, и хотел в клочья изорвать все те прекрасные стихи, что ты написал для неё. Я желал, чтобы тебя больше никто не отчитывал за ту херню, что ты нес, потому что меня она заставляла смеяться от души и скрашивала мои дни. Я желал, чтобы в столовой Йеля твой взгляд падал первым делом на меня.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, сама того не замечая. Не думала, что Зевс способен на такую нежность.

— Я угрюмый, холодный, слишком прямолинейный, иногда бесчувственный и бестактный. А ты всегда солнечный, добрый и ласковый со всеми. Я не могу заставить тебя смеяться, потому что я не душа компании, и не думаю, что со мной тебе когда-нибудь будет так же весело, как с другими. Мне даже стало невозможно защитить тебя физически… — Зевс делает глубокий вдох. — Но по ночам я засыпаю с желанием, чтобы поскорее наступило утро, и я мог встретить тебя, а когда мы вместе, я желаю, чтобы миг нашей разлуки никогда не наступал. Достаточно ли этого, чтобы я стал для тебя чуть менее неприятным и чуть более близким?

Лиам сидит с открытым ртом. Если бы не темнота, я уверена, что увидела бы его пунцовые щеки. Его глаза сияют — знак счастья, которое невозможно игнорировать, и он начинает говорить:

— Прежде чем продолжить, я должен быть честен с тобой, — он выставляет ладони вперед. — По ночам я засыпаю с желанием, чтобы наступило утро, и я мог позавтракать. Я люблю поесть больше всего на свете и превыше любого человека, прости.

Губы Зевса растягиваются в улыбке во все тридцать два зуба. — Всё в порядке, не волнуйся, Лиам.

Кто-то еще тихонько посмеивается.

Их лица теперь совсем близко. Кончики носов едва соприкасаются.

— Я уже давно задаюсь вопросом, когда ты решишься меня поцеловать, — добавляет он.

Гермес, всё еще с закрытыми глазами, как и все остальные, складывает ладони рупором у рта и кричит: — Язык ему в глотку!

Слышится подбадривающий свист — я замечаю, что он исходит от Хейвен.

Зевс придвигается еще ближе к лицу Лиама, не спеша изучая каждую его деталь. Его глаза обводят каждый сантиметр его лица с такой интимностью, что мне хочется дать им немного приватности и отвернуться.

Рука Зевса гладит Лиама по щеке, затем запускается в его каштановую шевелюру и слегка тянет, заставляя голову наклониться вбок. Он запечатлевает поцелуй на его щеке, на уровне скулы, и его губы медлят там на несколько мгновений дольше положенного.

Он слегка отстраняется. — Я не буду целовать тебя на паршивом кладбище в окружении этих любопытных носов из нашей семейки. Я дам тебе гораздо больше, Лиам.

Тот улыбается и медленно кладет голову ему на плечо.

Раздаются аплодисменты, Гермес вопит, возбужденный так, словно произошло нечто невероятное.

Тимос спешит всех заткнуть, нахмурив брови: — Может, вам еще фейерверки запустить, чтобы было побольше шума и мы привлекли чье-то внимание?

Он добавляет череду ругательств вполголоса.

Гера продолжает негромко хлопать. Она гладит Зевса, и он бросает на неё благодарный взгляд.

— Хорошо, можете снова засыпать. Потому что сейчас пришло время проснуться кому-то другому, — объявляет она, снова начиная прохаживаться по небольшой площадке.

Аполлон, который до этого момента сидел молча и неподвижно, незаметно шевелится рядом со мной. Он запускает пальцы в свои длинные распущенные волосы, и когда опускает руку на землю, она встречается с моей. От этого контакта он открывает глаза и тут же переводит взгляд на меня.

Я выгибаю бровь.

— Прости, агент, я не нарочно. — Он медленно убирает руку.

Меня отвлекает сама Гера: она кладет мне руку на плечо, но лицо её обращено к Тиму.

— Вы двое, — окликает она нас. — Что вы от нас скрываете?

Глава 18. ВА-БАНК

Гера — богиня гневная и мстительная, она до предела ревнива к Зевсу, и её реакция на измены мужа всегда разрушительна. Её ненависть особенно сильно обрушивается на Геракла, сына Зевса, но в целом Гера не жалует всё человечество: постоянная неверность супруга заставляет её ненавидеть людей без разбора.

Лав

ТИМОС смерил её взглядом, затем сделал два шага вперед, нависая над ней.

— Я не обязан вам ничего докладывать. И на этом игра окончена, чтобы всем было ясно. Ты получила свои полчаса славы, теперь можешь вернуться в свой уголок и помалкивать.

Самая большая проблема моего брата в том, что, когда он злится, он совершенно не выбирает выражений.

Но, кажется, никто не придал значения личным нападкам Тима. Гера обратилась ко мне: — Лав, пожалуйста, ты более воспитана и склонна к диалогу, может, хоть ты скажешь, что вы скрываете? Истинную причину, по которой мы здесь сегодня. Это ведь не «акт доброты» по отношению к Аресу.

Я замялась. Я последний человек, пришедший в команду ЦРУ, я не могу своевольничать и выкладывать все карты на стол.

— Ничего.

Она выгнула бровь, явно не собираясь отступать.

— Абсолютно ничего, — подчеркнула я.

Однако Арес пустил всё под откос. — Вообще-то, мы действительно кое-что скрываем.

— Что?! — в один голос воскликнули Афина, Зевс и Аполлон, пока остальная семья, округлив глаза, переводила взгляд с Ареса на Тимоса и на меня.

— Я придушу этого мелкого длинноязыкого паршивца, — пробормотал Тимос, массируя переносицу.

Я поднялась на ноги и подошла к брату. Вокруг нас рос гул голосов, протесты становились громче с каждой секундой. Мы должны их успокоить, и правда — единственное, что может это сделать.

Тимос теперь стоял, опустив голову, так что я решила взять дело в свои руки.

— Мы ищем Пандору с мая, — начала я. — И с мая мы ищем способ попасть на Олимп. Пять проваленных миссий, слишком много принесенных жертв и несколько раненых. Пандора может быть именно там, на этом острове, но пока у нас нет возможности прочесать его, все наши усилия будут тщетны.

— И мало того, что мы не получим доказательств, чтобы прижать Урана и освободиться, я буду вынужден вечно от него прятаться, — добавил Арес, внезапно ставший серьезным.

Самообладание самого придурковатого из всех Лайвли заставило замолчать каждого члена семьи. Теперь я могла раскрыть план: — Единственный способ попасть на Олимп — это сказать Урану, что на самом деле Арес жив, а во время седьмого подвига погиб его близнец.

За моей фразой последовало несколько секунд гробовой тишины.

— Вы с ума сошли? — воскликнула Гера.

— И согласно какой логике это лучшее решение? — насел на нас Аполлон, более спокойный, но с нахмуренным лицом.

— Вы не можете этого сделать! Уран его найдет! — закричала Хелл.

Арес перехватил её руку, поднося к губам. — Погоди.

Я сделала глубокий вдох. — Речь идет об обмене, по крайней мере, внешне. Мы предлагаем выдать Ареса при условии, что нам позволят войти на Олимп. Агенты будут безоружны, но нам пообещают, что снайперы не откроют огонь. Аресу позволят в последний раз дойти до виллы вместе со своей семьей.

Ужас, гнев и недоверие отразились на лицах всех присутствующих. Несмотря на скудное освещение, я видела это отчетливо.

Я всё понимала. Это безумный план, но это всё, что у нас осталось.

— Разумеется, мы не собираемся выдавать его на самом деле, — объяснила я. — Это отвлекающий маневр. Но Уран должен пойти на риск, потому что он прекрасно знает: ЦРУ может прятать Ареса до конца его дней. У нас есть для этого компетенции, ресурсы и, прежде всего, терпение.

Вмешался Тимос: — Пока будет идти мнимая передача Ареса, у других людей время будет на счету, чтобы пробраться на остров и найти эту чертову Пандору.

— Это суицидальный и безумный план, — отозвался Дионис. — Мне нравится. Когда начинаем?

Краем глаза я заметила резкое движение. Бутылка пива полетела прямо в него, но он даже не попытался уклониться. Бутылка ударила его в грудь, и жидкость разлилась по элегантному костюму.

Несколько секунд он стоял неподвижно, после чего поднял указательный палец. — Ты хоть знаешь, сколько стоит этот костюм? Это индпошив, стерва!

— Еще раз назовешь меня стервой и… — пригрозила Афина, уже готовая сорваться с места.

Посейдон вмешался, обхватив её за талию и удерживая на месте. — Семейная потасовка — это всегда весело, но сейчас не подходящий момент.

— Ребята, пожалуйста. — Хейвен захлопала в ладоши, её гетерохромные глаза замерли на мне. — Я понимаю, что это единственный план, чтобы разрешить ситуацию, но есть ли возможность его остановить? Мы можем придумать что-то другое. Что-то менее рискованное.

Я покачала головой.

— ЦРУ и так потеряло слишком много времени. Мы уже записали видеосообщение от Ареса для Урана. Всё готово. Не хватает только ответа вашего деда, — сказал Тимос.

— Вы хотите сказать, что…

— Видео было отправлено несколько часов назад, — подтвердила я. — Пути назад нет, идем до конца. Олл-ин. Начинается финальная партия.

По группе снова пронесся гул.

— Не может быть, чтобы ты согласился на такое. Зачем ты это сделал? — спросила Хелл у Ареса с блестящими от слез глазами и раскрасневшимися щеками.

Он пожал плечами, но было видно, как он напряжен. — Если всё выгорит — мы все свободны. Если нет — я труп. Но если мы ничего не предпримем, я буду вынужден вечно прятаться с постоянным страхом, что Уран найдет меня где-нибудь на краю света и убьет.

Единственным, кто не проронил ни слова, был Гермес. Он полулежал, как и прежде, в расслабленной позе. Его лицо было обращено к хмурому небу, и он задумчиво покусывал нижнюю губу.

— Ребзя… — Он заговорил как раз в тот момент, когда я его изучала, и его глаза тут же метнулись ко мне, хотя обращался он ко всем. — Это действительно единственный способ привлечь внимание Урана и надеяться, что он нас впустит. Мы с Аресом — это всё, что осталось от Пандоры, но мы ничего не помним. Другого выхода нет.

— Прекрасно, и этот тоже из ума выжил, — прокомментировала Афина.

— Кто-нибудь вставит ей кляп в рот? У меня уже уши вянут её слушать, — огрызнулся Арес.

Дионис вовсю оттирал салфетками залитый пивом пиджак. — А тебя просто не обливали в «Ив Сен-Лоране» за восемь штук зелени…

Гермес поднялся на ноги, но остался внутри круга. — Я готов участвовать в этой миссии. Буду я частью отвлекающего маневра или в числе тех, кто прокрадется на остров, — я требую включить меня в список.

Тимос кивнул, давая свое добро. И я едва заметно улыбнулась ему.

— На меня тоже рассчитывайте, — добавил Дионис.

Очередь дошла до Аполлона. — И на меня. Иначе вы обречены.

— Я нет. Но я буду за вас болеть, — вставил Лиам.

— Не вздумайте оставить меня в стороне, — сказала Хейвен.

В ней я и не сомневалась. У этой девушки невероятная склонность лезть на рожон, и она храбра как немногие.

Хайдес ограничился лишь кивком.

Мы с братом обменялись взглядами. Это была смесь смирения и страха. Втянуть их всех означало обречь — почти наверняка — кого-то из них на смерть. И всё же мы не могли запереть их в подвале и уехать на задание сами.

— Хорошо. Тогда ждем ответа Урана, — подвел итог Тимос.

— Не только, — хриплый голос Аполлона прозвучал как зловещая ласка в ночной тишине. — Помните об угрозе? Любая попытка помешать ему приравнивается к секрету. Ждем его ответа… и новый раскрытый секрет.

Глава 19. БОГ РАЗБИТЫХ СЕРДЕЦ

Брат Эроса, олицетворяющего дарованную любовь, Антерос — это любовь взаимная, а также гнев за безответные чувства; это отвергнутая страсть, превращающаяся в месть. Этих двоих часто изображали как противоположности в эростазии — взвешивании любви на весах судьбы.

Гермес

Я часто просыпаюсь посреди ночи. Самая частая причина — хреновые сны. Кошмары настолько яркие, что, когда я открываю глаза и возвращаюсь в реальный мир, я рыдаю как заведенный. В других случаях накатывает дикое желание отлить. Мочевой пузырь у меня так себе: стоит выпить стакан воды, и я бегаю в туалет пять раз за час.

Сегодня — убойное комбо из обоих вариантов: приснилась какая-то муть, и пузырь вот-вот лопнет. Обычно, встав с кровати, я тут же засыпаю обратно, но это утро решило выделиться. Я продолжаю пялиться в потолок.

Прошло больше суток с тех пор, как Гера устроила свои игры на кладбище, и с тех пор, как Тимос с Лав отправили то видео Ареса Урану. От деда ни слуху ни духу, и приложение «Пандора» не выдало ни одного нового секрета.

Всё затихло, и это затишье кажется мне слишком зловещим и подозрительным.

Я бросаю попытки заснуть. Вскакиваю с постели, отшвырнув одеяло, и натягиваю первые попавшиеся под руку шмотки. Даже шнурки не завязываю — просто скатываю их в узлы и заталкиваю по бокам. Выхожу, даже не глянув, есть ли в гостиной Аполлон, который вечно торчит на ногах в какое-то невменяемое время.

Раз уж мне пришлось подорваться так рано, надо извлечь из этого пользу и встретить рассвет на крыше.

Я иду через сад кампуса, там еще ни души. Щебет какой-то пташки сопровождает шорох моих кроссовок по траве; небо еще темное. Зря я не надел ничего, кроме белой футболки — воздух покусывает кожу, заставляя ежиться.

Поравнявшись с футбольным полем, я останавливаюсь, чтобы поглазеть на него с ностальгией, привлеченный светом единственного горящего прожектора.

Сколько воспоминаний связано с этим местом. В последний раз, когда я сюда заявлялся, Аполлон хотел нас всех перевешать. Где-то в галерее у меня до сих пор должно валяться пятиминутное видео, которое я записал той ночью для Лиама, которого с нами не было.

Как раз когда я собираюсь идти дальше, я замечаю фигуру. Похоже, кто-то бежит, и этот «кто-то» замирает прямо под светом. Человек наклоняется вперед, и я вижу, как его спина ходит ходуном от частого дыхания.

Удачный денек.

Мне не нужно подходить ближе, чтобы понять: это Локи.

Локи без майки, в одних черных спортивных шортах.

Мои ноги срабатывают на автомате.

Я резко сворачиваю влево и захожу на поле через боковой вход. Не свожу с него глаз, пока пробираюсь в темноте; он стоит неподвижно, восстанавливая дыхание.

Чем ближе я подхожу, тем четче становятся рельефы его тела.

Внезапно он начинает двигать руками. Он говорит на языке жестов и сообщает мне то же самое, что и всегда.

Я. Вижу. Тебя.

Как он, черт возьми, это сделал? Он даже не обернулся.

Или я был слишком занят созерцанием его задницы, чтобы заметить подвох.

Да, вполне правдоподобно.

Локи выпрямляется и поворачивается ко мне. Вперив в меня взгляд, он изучает меня, пока я иду ему навстречу. Самое время задрать подбородок и смотреть на него в упор, пока он в меня не влюбится.

Он уже выудил телефон из кармана шорт. «Почему я натыкаюсь на тебя повсюду?»

Я прикусываю губу, позволяя себе беглый осмотр, прежде чем заговорить. Вблизи это зрелище просто вышибает дух. Его торс высечен самим богом, а бисеринки пота заставляют мышцы рельефно блестеть. Мощные грудные мышцы вздымаются в неровном ритме, и капелька пота срывается вниз, проносится по желобам пресса и ныряет в пупок.

— Гермес? — тишину нарушает роботизированный голос его синтезатора.

Я вздрагиваю, но, подняв голову, выдаю ему свою фирменную усмешку. — Привет.

Локи склоняет голову набок, он явно в замешательстве.

И, блядь, если его тело — это чудо, нарисованное богом, то его лицо — самое близкое к ангельскому лику, что я когда-либо увижу.

Но что-то меняется. Он хмурится, полные губы приоткрываются, и он протягивает ко мне руку. Наверное, это неосознанный жест, потому что на полпути он спохватывается и опускает её.

Снова пишет. «Твое лицо».

А, точно. Те двое футболистов, что отделали меня до крови пару дней назад. Синяки всё еще при мне: они усеяли всё лицо и переливаются от густо-фиолетового к желтушному. Мерзость. Но хотя бы нос не слишком пострадал.

— Те двое придурков приложились на совесть.

Я пожимаю плечами. — Было скучно, если честно. Я не из тех, кто размахивает кулаками и прибегает к насилию. Стараюсь избегать занятий, от которых потеешь и которые требуют слишком активной работы мускулатуры.

Локи улыбается. Затем качает головой. «Ты очень странный экземпляр».

Я смотрю ему прямо в глаза, отвечая: — И ты еще не узнал меня по-настоящему.

Он вскидывает бровь. «Ты так уверен, что мы познакомимся поближе?»

— А ты разве не хочешь меня узнать, Локи?

— Честно — не знаю.

Я корчу гримасу и указываю на его аппарат. — По-моему, он сломался. Сказал «не знаю». Ты наверняка написал «да». Проверь его, барахлит.

Локи откидывает голову назад и открывает рот. По тому, как дергаются и дрожат его плечи, я понимаю, что он смеется. Но не доносится ни звука, а я до смерти хочу услышать его смех.

Он нагибается к первой ступеньке трибун и подбирает бутылку воды. Откупоривает её, заводит руку за голову и полностью обливается.

Он не сводит с меня своих янтарных глаз, пока встряхивает мокрыми волосами, и несколько прохладных капель прилетает мне на лицо. В ответ на то, что я считаю провокацией, я высовываю язык и облизываю губу, слизывая оставшуюся воду.

«Скоро включат разбрызгиватели. Пошли отсюда».

Но я не хочу уходить. Не хочу, если это значит, что нам придется распрощаться. Моменты с Локи всегда кажутся слишком короткими. И, пожалуй, мне стоит задать себе пару вопросов и найти на них ответы.

Я ему не нравлюсь?

Странно. Я нравлюсь всем. Кроме тех, кто до сих пор считает меня убийцей.

Но…

Каждая мышца в моем теле каменеет, когда мозг подбрасывает деталь, на которую я не обратил внимания.

Ужасное чувство вцепляется в мой позвоночник; я чувствую, как оно обвивается вокруг костей, ледяное и шипящее, поднимается к горлу, перехватывая дыхание.

— Гермес? — зовет голосовой синтезатор.

Я медленно поднимаю голову. Делаю глубокий вдох. — Откуда ты с такой уверенностью узнал, что синяки на моем лице — дело рук именно двоих парней?

Локи не отвечает. Улыбается с озадаченным видом, будто я задал какой-то абсурдный вопрос с банальнейшим ответом.

«Я видел, как они пытались наехать на тебя тем вечером в «Атласе», вот и сделал вывод, что была вторая попытка».

Я мог бы поверить, мог бы дать себя обмануть его красоте и этой фальшивой невинности, но я умнее. Я сокращаю дистанцию между нами.

— Нет, вранье. Потому что ты упомянул «двух придурков». Точное количество людей, которые меня избили. Как ты мог сделать столько верных выводов? Что они попробовали снова, во-первых, и что их по-прежнему было двое.

Пальцы Локи летают по клавиатуре. Проходят бесконечные секунды.

«Гермес, это довольно очевидная догадка. На что ты, черт возьми, намекаешь?»

В нем что-то изменилось. Это трудно не заметить. Он избегает моего взгляда, плечи едва заметно ссутулились, поза напряжена, глаза так и рыщут в сторону выхода с поля, будто он хочет сбежать.

Всё происходит быстро. Локи поворачивается ко мне спиной и делает резкий рывок вперед, чтобы сорваться на бег. Я этого ожидал, и это единственная причина, по которой мне удается его перехватить.

Прежде чем он выскользнет, я бросаюсь на него и валю на землю.

Теперь его тело зажато между травой поля и моим торсом. Его пот вперемешку с водой, которой он облился, пропитывает мою белую футболку.

Я держу свое лицо в нескольких сантиметрах от его.

— Скажи мне правду. Живо.

Я позволяю ему освободить руки только для того, чтобы он мог набрать текст на клавиатуре. Игнорирую его демонстративное недовольство — он явно показывает, что писать в такой позе ему чертовски неудобно.

— Я всё знал. Я был с ними заодно.

Ожидал ли я этого? Да.

Больно ли мне всё равно, потому что я живу в иллюзии, что всё может наладиться? Да.

— Продолжай.

Я не свожу с него глаз, пока он пишет. Мне приходится призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы забыть о том, что моё тело прижато к его телу, а наши пахи находятся в тесном контакте.

Надеюсь, у меня не встанет, потому что это было бы крайне неловко, учитывая обстоятельства.

— Тем вечером я сказал тем двоим игрокам, что ты в пабе. Я вмешался и прогнал их только потому, что не думал, что они попытаются избить тебя прямо там. Я полагал, что они просто проследят за тобой до кампуса. У меня могли быть неприятности.

Я не нахожу что сказать, кроме: — Почему?

Глаза Локи тут же наливаются влагой, дыхание становится тяжелым.

— Девушка, найденная мертвой в твоей постели, Квинли, была моей невестой.

— Что?! — восклицаю я. — Ты что, натурал?

Локи прищуривается и делает жест, прося повторить. Должно быть, он неверно считал мои слова по губам.

Оно и к лучшему, потому что до меня только сейчас дошла по-настоящему важная информация. И дело не в его ориентации, а в том, что…

Проклятье, он встречался с девушкой, которую нашли мертвой в моей постели? С той самой, из-за которой я загремел за решетку?

— Это невозможно. Я никогда не видел тебя с девушкой, — мгновенно парирую я.

Это, кажется, злит его еще сильнее. — Потому что ты никогда по-настоящему на меня не смотрел! Точно так же, как ты ни разу не заметил, что я всегда работал в «Атласе».

Ладно. Допустим, он привел весьма убедительные и здравые аргументы, на которые мне нечего возразить. Вообще-то я даже понятия не имею, как выглядит та, кого нашли мертвой в моей комнате в мае.

— Я не убивал её, Локи. Я её даже не знал! — я четко проговариваю каждое слово в паре миллиметров от его глаз.

Локи яростно качает головой. Он пытается вырваться, но я придавливаю его всем своим весом.

— Ты должен мне верить. Посмотри на меня! Посмотри на меня, черт возьми! Я не убийца! — я ловлю себя на том, что кричу, будто так он сможет лучше меня услышать.

Он продолжает избегать моего взгляда, вертя головой из стороны в сторону.

Его глаза, поначалу просто влажные, больше не могут сдерживать слезы. Они текут ручьем, одна за другой, с такой неистовостью, что я теряю дар речи.

Он дрожит под моим телом, и ярость от несправедливости — от того, что меня считают убийцей, — смешивается со слезами Локи, превращаясь в чистую муку.

Я обхватываю его подбородок пальцами, заставляя его смотреть на меня. Приближаю губы к его глазам и произношу: — Я. Её. Не. Убивал. Меня подставили. Я. Её. Не. Убивал.

Локи следит за движениями моих губ. Слезы продолжают катиться, но его тело перестает дрожать. Я чувствую, как он расслабляется подо мной и перестает сопротивляться.

От того, как его зрачки замерли на моем рту, у меня бегут мурашки по коже.

Вокруг нас царит тишина.

И в этом обманчивом покое я улавливаю лишь одно движение. Сначала это далекий шум, настолько тихий, что я принимаю его за плод своего воображения. Затем первые струи воды ударяют в меня, и я всё понимаю. Сработали разбрызгиватели: три по длинной стороне поля и два по короткой. Спустя мгновение мы оба промокаем до нитки. Я сильнее, чем Локи, так как нахожусь сверху.

Когда я пытаюсь подняться, чтобы уйти в укрытие, две руки хватают меня за шею. Пальцы Локи смыкаются на моем горле так сильно, что мне не хватает воздуха. Я хриплю, пока меня впечатывают в траву, и мы меняемся местами.

Теперь Локи удерживает меня. Он сидит на мне верхом, вцепившись одной рукой в горло, а другую запустив в траву рядом с моим затылком.

Я не понимаю, что будет дальше.

Я возбуждаюсь, и, скорее всего, сейчас это самая неподходящая эмоция. Я почти уверен, что он собирается не целовать меня, а врезать по лицу.

Его парфюм смешивается с запахом пота и щекочет ноздри. Я вижу капли воды, застрявшие в его ресницах, которые разлетаются каждый раз, когда он моргает.

Локи открывает рот.

И говорит. Без синтезатора. Говорит своими чертовыми голосовыми связками.

Он наклоняется еще ниже, так что его жаркое дыхание обжигает мой приоткрытый рот.

— Ты убил девушку, которую я любил, и ты мне за это заплатишь. Клянусь, я отомщу, — шипит он.

Услышать его голос — настоящий шок. А следом меня накрывает глубокое чувство печали. Он решил заговорить, пересилив себя, только ради того, чтобы заявить о своей ненависти и презрении. Он настолько меня презирает, что ему нужно было сказать это лично.

Однако часть меня не может не чувствовать адреналина в этот момент.

Я высвобождаю правую руку, не отвечая ему. Резким, но осторожным движением я тоже хватаю его за шею. Его глаза округляются, но он не пытается отстраниться. Кажется, он хочет сначала узнать, что у меня на уме.

Я сильнее сжимаю пальцы на его шее и притягиваю его к себе, пока наши губы не сталкиваются. В тот миг, когда я чувствую его рот на своем, мой мозг перестает работать.

Плевать, что он считает меня убийцей и только что поклялся отомстить. Плевать на бьющие струи разбрызгивателей и на то, что встающее солнце освещает наши тела, распростертые на поле.

Его губы мягкие, горячие и манящие. Я не раздумываю ни секунды и проникаю языком в его рот. К моему изумлению, Локи позволяет мне это.

Я целую его бесстыдно, безумно стоная. Мы целуемся с отчаянием, вцепившись друг другу в шеи. Мой язык движется так, будто я трахаю его рот, и он распахивает его всё шире, отвечая на ярость моих движений.

Я делаю это, потому что хочу попробовать его на вкус, сожрать и поглотить.

Он делает это от злости. Отвечает на мой поцелуй, а затем пытается оттолкнуть. Убирает язык, а потом снова сталкивает его с моим в бесконечном танце.

Свободной рукой я впиваюсь ладонью в его голую спину и еще сильнее прижимаю его к себе.

Этого достаточно, чтобы он пришел в себя.

Локи отстраняется первым, тяжело дыша, и я не отстаю от него. Мы замираем, глядя друг на друга и ловя ртом воздух. Я знаю, что в моих глазах он читает жажду продолжения, но в его глазах я нахожу лишь отчаяние от того, что он так легко сдался.

— Теперь ты вечно будешь помнить, что целовал «убийцу» своей девчонки, — рычу я. — И ты будешь ненавидеть не только меня, но и самого себя за то, что не помешал этому.

Его челюсть сжимается, мышцы на лице играют. Синтезатора под рукой нет, он валяется рядом. И он не собирается говорить со мной снова, я больше не услышу его голос.

Он поднимается, и как бы он ни старался тут же отвернуться спиной, я не пропускаю взглядом бугорок в его шортах.

Пусть ненавидит меня сколько угодно и верит, что это я убил его подружку, но его тянет ко мне. Я ошибался на счет Локи. Он вовсе не тот милый и добрый парень, каким я его считал. Если это вообще возможно, он еще более чокнутый, чем я.

Глава 20. ПРИГЛАШЕНИЕ

Уран и Гея — космические отражения друг друга: небо и земля, верх и низ, мужское и женское. Первозданная божественная чета неразрывно связана: Уран полностью окружает мать, которая его породила.

Лав

В этот момент мне бы больше всего хотелось лежать в своей постели и спать, учитывая, что завтра рано вставать. Вместо этого я тащусь через половину кампуса, чтобы убедиться, что с Гермесом Лайвли всё в порядке.

Аполлон написал мне пять минут назад, чтобы предупредить: они вместе, и Гермес занят своими привычными акробатическими номерами на крыше.

Мой телефон звонит в третий раз за полчаса, и я тут же сбрасываю вызов, когда вижу имя брата. Он не может унять тревогу из-за того, что Уран до сих пор не ответил на наше сообщение.

Добравшись до Коннектикут-холла, я испускаю вздох облегчения и начинаю подниматься по лестнице, ведущей на крышу. Это первое место, где я стала бы искать Гермеса, если бы потеряла его из виду.

Еще до того, как одолеть последний пролет, я замечаю Аполлона, стоящего у приоткрытой двери. Он прислонился к стене и подглядывает в щель, наружу.

Аполлон.

Каштановые волосы спадают мягкими, едва заметными волнами. Широкие плечи обтянуты белой рубашкой с закатанными до локтей рукавами; кажется, напряженные мускулы вот-вот её разорвут.

Голова меня предает: я снова вспоминаю наш спарринг. На нем была похожая рубашка, распахнутая на груди, потому что я сорвала с неё все пуговицы. Воспоминание о его потном торсе настолько яркое, что я вынуждена шумно выдохнуть.

Я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться. Возвращаюсь в настоящее, к Аполлону в паре метров от меня.

Он кажется таким сосредоточенным и погруженным в себя, что это мог бы быть шанс застать его врасплох — хоть раз — и напугать. Но его хриплый голос наполняет тишину: — Добрый вечер, агент.

Я хватаю ртом воздух. — Как ты, черт возьми, услышал меня и понял, что это я? Меня учили быть бесшумной.

Он поворачивается вполоборота, бросая на меня высокомерный взгляд. — Напротив, ты создаешь много шума. Я слышу тебя громко и отчетливо.

— Пиздеж, — бурчу я, продолжая идти вперед.

Аполлон не сводит с меня глаз, наблюдая за каждой проклятой ступенькой, что нас разделяет. Но когда я подхожу вплотную, его взгляд снова устремляется наружу.

Я встаю рядом и тоже заглядываю за дверь, краем глаза наблюдая за Аполлоном. Хоть он и не смотрит в ответ, я вижу, как уголок его губ кривится в ухмылке.

Проблема в том, что я больше не могу различить границу между неприязнью, которую к нему испытываю, и физическим влечением.

Внезапно я чувствую на себе взгляд. Красивые зеленые глаза с длинными ресницами. Аполлон пристально смотрит на меня, но не в лицо. Его голова склонена к моему запястью; я и не заметила, как начала чесать его на нервной почве.

Он изучает букву «X», выведенную на моей коже черными чернилами.

Он хмурится и, возможно, даже не осознавая этого, протягивает указательный палец и касается её.

Моё сердце совершает резкий рывок, и я устыдилась этого, как последняя воровка.

— Никогда не замечал, что у тебя есть татуировка, — бормочет он. — Что она означает?

Он поднимает голову, и наши глаза сцепляются друг с другом.

— Это место, куда отец всегда меня целовал, — рассказываю я. — Не знаю почему, но он брал мою руку и прижимался губами к внутренней стороне запястья. Именно здесь, где «X», в этой самой точке.

Думать о папе больно. Чертовски больно. Мы так долго боролись, пытаясь подарить ему еще хоть несколько дней с нами… И в итоге этого оказалось недостаточно.

— У Тимоса такая же на скуле, — шепчет Аполлон, будто только что сложив кусочки пазла.

— По той же причине, — подтверждаю я.

Аполлон продолжает потирать подушечкой пальца мою кожу поверх маленькой «X». Когда его губы изгибаются в улыбке, полной нежности, я не могу удержаться и улыбаюсь в ответ.

Он замечает это, и пузырь лопается. Он отдергивает руку и откашливается, выпрямляя спину, затем отходит в сторону и указывает на дверь.

— Тебе стоит пойти к моему брату, — спроваживает он меня, махнув рукой в воздухе, словно я какое-то жалкое насекомое, жужжащее над ухом.

Я спешу уйти. — Да, ты прав, конечно. Точно.

Аполлон отходит еще дальше, будто двух полных метров между нашими телами недостаточно. У него раскраснелись щеки, и он избегает любого зрительного контакта, пока я прохожу мимо.

— Эй, Лайвли! — восклицаю я, лишь бы отвлечься и прийти в себя.

Гермес оборачивается, не выказывая ни малейшего признака испуга. Как только он видит меня, его лицо озаряет лучезарная улыбка.

— Эй, Воровка поцелуев. Иди сюда.

Когда я оборачиваюсь, чтобы попрощаться с Аполлоном, его уже нет. Растворился в пустоте, не издав ни единого звука.

Несмотря на опасения, наблюдать за Гермесом, идущим по карнизу крыши на фоне городских огней и наступающей ночи, — завораживающее зрелище.

Когда я подхожу ближе, замечаю деталь: у него в руке iPhone, и на светящемся экране — лицо Ареса Лайвли. Судя по стене за его спиной, он сидит на кровати Тимоса.

— А где мой брат? — спрашиваю я его. — Он бы ни за что не пустил тебя в свою постель.

Арес улыбается и машет рукой в знак приветствия. — Привет, Шеф. Твой брат ушел в аптеку за антигистаминными.

— В смысле?

— После нескольких недель чихания, красных и слезящихся глаз он наконец смирился с тем, что у него аллергия на кошек. Тринадцатый его просто уничтожает. — Он говорит это с такой радостью, что мне почти смешно.

Арес меняет ракурс и снимает кровать сверху. Справа укладывается он сам. Слева, именно там, где спит Тим, пристроился черный котенок. Он свернулся клубочком на подушке, в которую мой брат утыкается лицом.

— Ты ужасен, — бросает ему Гермес.

— Я скажу ему сменить подушку перед сном, — добавляю я.

Арес поднимает указательный палец и качает им в знак отрицания. — Я заставил Тринадцатого полежать на обеих подушках и с каждой стороны. За кого ты меня принимаешь, за дилетанта?

— Верно, — бормочу я. — Иногда я на мгновение забываю, что ты главная заноза в заднице в этой семье.

Арес фыркает. — Это потому, что ты никогда не сопровождала Зевса на шопинг по его любимым люксовым бутикам. Час только на то, чтобы выбрать пальто.

Я улыбаюсь. И правда, Зевс всегда одет безупречно. Его вещи действительно производят впечатление высокой моды и стоят целое состояние.

— Что вы тут делаете по видеосвязи?

Гермес пожимает плечами. — Я мог бы лечь в постель, подрочить и уснуть, но Аресу тоже было одиноко, и мы решили составить друг другу компанию.

— «Компанию» в смысле занять время. Не то чтобы мы дрочили вместе, — уточняет Арес.

Я вздыхаю. — Мог бы и не уточнять.

Оба Лайвли хихикают.

Это длится недолго, так как Арес встает с кровати Тима и выходит из спальни. Он начинает бродить по маленькой квартире с задумчивым видом.

— Дедуля так ничего и не сообщил?

Я качаю головой. — Он объявится, не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Мне не страшно. Я готов встретить всё, что грядет, как и подобает настоящему герою.

Гермес резко придвигается к экрану телефона и на что-то указывает. — Кто это там за спиной?

Арес подпрыгивает, испуская пронзительный вопль. Он оборачивается в ту сторону, куда указал Гермес, только чтобы убедиться: тот над ним просто подшутил.

Я сдерживаю смех, в отличие от Лайвли рядом со мной, который и не думает этого делать.

— Господи Иисусе, Герми! Это не смешно!

— Да ладно тебе, бесстрашный герой, покажи нам, насколько ты отважен и…

— Пошел ты, я отключаюсь.

Арес завершает видеозвонок, не давая нам вставить ни слова.

Гермес всё еще посмеивается, убирая мобильник.

Оставшись наедине, он склоняет голову набок и пристально смотрит на меня. Огонек в его глазах не сулит ничего доброго.

— Пойдем в комнату? — предлагаю я, кивая на дверь позади нас.

— Сразу к делу.

— Чтобы ты лег спать, — уточняю я.

Гермес спрыгивает с карниза. Как только его ноги касаются земли, он берет меня за руку и поднимает мою руку, заставляя меня прокрутиться. Затем притягивает к себе и обнимает за плечи — жест дружеский и в то же время слишком интимный.

— Не терпится уложить малыша баиньки, чтобы сбежать к Аполлону?

Его вопрос заставляет меня почти потерять равновесие и споткнуться. Гермес, однако, крепко меня держит, не давая совершить ни малейшей оплошности. Ведя меня вниз по лестнице здания, он всё еще ждет ответа.

Это была всего лишь шутка, но она вогнала меня в такое смущение, что весь остаток пути я не проронила ни звука. Гермес болтает без умолку, а я отвечаю односложно, задаваясь вопросом: неужели со стороны кажется, что я по уши влюблена в Аполлона Лайвли?

Гермес всё еще говорит, когда мы подходим к двери его комнаты. Ручка нажимается изнутри, прерывая его, и в дверном проеме появляется лицо Хайдеса Лайвли.

Позади стоят Аполлон и Хейвен. Ни у кого из них нет того, что можно было бы назвать спокойным выражением лица.

Что еще, черт возьми, случилось?

Никто не произносит ни слова. Хайдес протягивает Гермесу золотистый конверт. Он уже вскрыт, черная сургучная печать сломана.

Гермес достает листок бумаги, на вид очень дорогой; его тонкие пальцы аккуратно его разворачивают.

Я наклоняюсь, чтобы увидеть содержимое, хотя у меня уже есть весьма правдоподобная догадка.

Вы сердечно приглашены на Осенний бал, который состоится 3 ноября на Олимпе. Если вы явитесь без Ареса Лайвли, вы все будете убиты на расстоянии. Прилагаю список правил, которым необходимо следовать.

Уран Лайвли

Глава 21. ПЕШКА

Хиона, дочь Дедалиона, была любима и Аполлоном, и Гермесом. От последнего родился Автолик, известный как хитрый вор, способный изменять облик любой украденной вещи и столь же искусный в обмане, как и его отец.

Гермес

Оскар Уайльд говорил, что единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему. Если мы сопротивляемся, наша душа заболевает тоской по тем вещам, в которых мы ей отказываем.

Так вот, я никогда не умел сопротивляться искушениям. Честно говоря, я даже не пытался. Сдаться — это всегда был мой первый ход, потому что… а почему бы и нет?

Зачем лишать себя того, что я могу получить и чего желаю?

В данный конкретный момент моей жизни Локи — мое самое большое искушение. Сразу после него идут этот чертов ящик Пандоры и приложение со всеми семейными секретами.

Прошло два дня с тех пор, как Локи вцепился мне в шею и впечатал в траву футбольного поля. Два дня с тех пор, как я тоже схватил его за горло и поцеловал.

Когда я позволяю себе бросить взгляд на стойку «Атласа», он там. И не смотреть на него чертовски трудно.

Особенно сейчас, когда на нем белая майка, подчеркивающая мускулистые загорелые руки, и он стоит в паре метров от меня, весь в поту, взбалтывая какой-то гребаный коктейль.

Как он смеет быть настолько притягательным?

Я позволяю себе разглядывать его только тогда, когда он поворачивается спиной к остальному залу.

Суббота, вечер, и «Атлас» забит до отказа. Студенты Йеля стекаются в паб в поисках выпивки; снаружи, впрочем, не лучше. У входа толпятся те, кто не нашел свободного уголка внутри.

Мы все здесь в основном для того, чтобы дать четкий сигнал каждому, кто учится в этом колледже. Никакие косые взгляды, никакое шушуканье в коридорах и никакие подлые избиения в два часа ночи не помешают Лайвли жить своей жизнью в Йеле.

Мы могли бы заставить их замолчать с помощью Игр, но об этом не может быть и речи. Все здесь — включая университетский совет — только и ждут, когда мы оступимся. Со смертью Кроноса мы лишились защиты. А Уран… ну, он нам никогда не поможет.

— Итак, — нарушает тишину Тимос, разворачивая черный лист. Он хлопает им по столу, в центре, прямо передо мной. — Уран разослал эти приглашения на Осенний бал всем, но, судя по всему, только мне он приложил список правил.

Мне до жути любопытно, что он наворотил на этот раз.

— Убери эту ухмылочку, — обрывает меня Тимос. — Мы в полном дерьме.

— Можно узнать, где Хейвен, Гера и Лав? — огрызается в ответ Афина, поглядывая на вход в заведение.

— И Арес, — добавляет Хелл решительным тоном.

Она сидит между Хайдесом и Афиной. Первый поглаживает её по спине; кажется, он проникся к ней симпатией еще до того, как они с Аресом стали парой.

Тимос бросает свирепый взгляд на Афину. — Откуда мне, блядь, знать? — Затем он переводит взор на Хелл, и черты его лица мгновенно смягчаются. — В целях безопасности местонахождение Ареса должно оставаться в секрете. Извини, Хэл.

Она выдает печальную улыбку и опускает голову над грязным столом.

Тимос обожает Хелл. И понять его нетрудно. Она напоминает ему Афродиту. Настолько, что он отдал ей часть денег, оставленных Афри, чтобы та смогла поступить на литературный и сменить факультет, как и хотела, пойдя наперекор родителям.

— Как и ожидалось, после того видео, где мы дали ему понять, что Арес жив, Уран возобновил поиски, — объясняет Тимос. — Они ворвались в мое здание и чуть не вынесли дверь в квартиру. К счастью, мы уже перевезли Ареса. Нашли только меня и этого кошака с шерстью, полной аллергенов.

Значит, они могут прийти искать его и сюда.

— То есть он снова в бегах? — резюмирует Афина.

— Именно. Сейчас важно, чтобы никто из вас ничего не знал о нем и о том, где он. По крайней мере, пока всё не утих…

— Тогда почему, черт возьми, Лиам сейчас говорит с ним по видеосвязи? — выпаливает Зевс, прерывая Тимоса.

Мой кузен сидит в самом просторном углу стола, в своем инвалидном кресле. Лиам рядом с ним и держит iPhone на уровне лица.

Заметив, что мы все на него пялимся, он бледнеет. — Что?

— Лиам, поверни, — командует Хайдес, сопровождая приказ движением пальцев.

Лиам хмурится. — Странная просьба, ну ладно.

На наших глазах Лиам делает полный оборот вокруг своей оси, не сходя с места. Завершив пируэт, он смотрит на нас вопросительно.

— Телефон, Лиам, а не себя! — уточняет Хайдес.

Зевс справа от него изо всех сил закусывает губу, чтобы не заржать.

Я же так не могу, я не настолько силен. Я просто не в состоянии сдержаться и разражаюсь громовым хохотом, настолько громким, что сразу чувствую на себе взгляды других студентов — на мне, на нас всех.

Пусть смотрят сколько, блядь, влезет на «ужасного йельского убийцу», который продолжает жить своей жизнью и нажираться в университетском пабе.

Мы с Поси всё еще смеемся, когда Лиам показывает нам экран своего телефона. Там — лицо Ареса. Он улыбается нам как ни в чем не бывало, очки на макушке, запутались в непослушных прядях.

— Добрый вечер, как жизнь?

Тимос тут же бросается вперед, протягивая мускулистую руку к айфону. — Если я тебя поймаю, клянусь, я сам тебя прикончу и избавлю деда от лишней работы!

Арес округляет глаза, и картинка становится размытой. — Созвонимся как-нибудь в другой раз. Хелл, отвечай на мои звонки, к черту ЦРУ!

Видеосвязь прерывается в тот самый миг, когда рука Тимоса дотягивается до телефона.

Лиам отскакивает назад и прижимает айфон к груди, оберегая его как бесценную реликвию.

— Ты соображаешь, что творишь? — распекает его Тимос. — А ты, Хелл, пожалуйста, не отвечай, если он позвонит. Никогда.

— Конечно нет. С утра мне трижды звонил какой-то неизвестный номер, но я игнорировала, догадываясь, что это он.

— А ты почему не сделал так же? — спрашивает Хайдес у Лиама.

Лиам пожимает плечами, но выглядит довольно смущенным.

Я наслаждаюсь сценкой, потягивая свой напиток через трубочку и переводя взгляд с одного на другого. Чем быстрее я его допью, тем быстрее здесь окажется Локи с новым полным стаканом.

— Господи Иисусе, — бормочет Аполлон, закрыв глаза и массируя переносицу.

Прежде чем разгорится новая перепалка, я беру слово. — Может, пойдем дальше и прочитаем правила Урана?

Тимос с напряженной челюстью хлопает ладонью по листу и пододвигает его мне под самый нос.

— Мы не будем ждать Геру и Хейвен? — спрашивает Посейдон.

Хайдес опережает меня. — Зная, какая она любопытная, она наверняка уже вытянула всё из Лав, если они вместе. Скорее всего, она уже в курсе всего.

— Подтверждаю, — бормочет Тимос. — Она звонила мне в два часа ночи. Я велел ей звонить Лав и не ебать мозги. Думаю, сестра ей всё выложила, она добрее меня.

У меня вырывается смешок, но я тут же напускаю на себя серьезный вид и, прокашлявшись, начинаю читать.

— «Второго ноября двери Олимпа откроются, и доступ будет разрешен только тем из вас, кто получил приглашение на бал. Никакого оружия, никакого ЦРУ, никаких шпионов, никаких шуточек. Единственное требование — присутствие Ареса. Он — ключ, который позволит вам войти».

Ладно. Пока всё как и ожидалось.

— «С этого момента начинается моя охота на Ареса Лайвли. Если я найду его раньше указанной даты, я убью его. Если я его не найду, а вы не передадите его мне, как было условлено, я объявлю охоту на всю семью. Можете бежать сколько угодно, но настанет день, когда я найду хотя бы одного из вас и жестоко убью».

Я делаю паузу.

— В общем, он воспринял это с пониманием, — бормочет Хайдес.

Аполлон рядом с ним неподвижен как статуя. Он смотрит куда-то вдаль, но я понимаю, что он просто сосредоточен на словах, которые я читаю.

— «Мы проведем один последний бал вместе, одну последнюю игру и один последний ужин».

Я прерываю чтение и обращаюсь к Аполлону. — Ты ведь кое-что знаешь о тайных вечерях, а?

— Герм, — одергивает меня Афина.

Я снова опускаю взгляд на лист. — «Как вы будете убиты? Я прикажу содрать с вас кожу заживо. Я позабочусь о том, чтобы вы страдали до последней секунды своей жизни, и чтобы она длилась как можно дольше. Я буду сдирать с вас кожу, пока не изуродую ваши тела и не сделаю вас неузнаваемыми».

— Какая досада, — комментирует Нис, который молчал весь вечер. — Мог бы хотя бы подарить нам быструю смерть.

Лиам подается ко мне и к листу бумаги, внезапно занервничав. — А там случайно нет моего имени? В смысле, я включен в эти угрозы? Потому что, ну, я тут вообще ни при чем. Я вас почти не знаю. Конечно, мы с тобой и Поси друзья, но ничего серьезного…

Я обмениваюсь взглядом с Зевсом, который тянется к Лиаму, зажимает его ухо между большим и указательным пальцами и усаживает его на место.

— Читай дальше, — рявкает Аполлон.

— «Все ваши секреты Пандоры будут раскрыты до первого ноября… кроме одного. Вы готовы их узнать?»

Я стараюсь сохранять невозмутимость. Моим кузенам и братьям это точно не понравится, но мне… Черт возьми, да! Мой радар сплетен прямо сейчас зашкаливает от одной мысли о том, что я узнаю новые секреты.

Я переворачиваю лист. Перепроверяю пункты на случай, если что-то пропустил. Проделываю это трижды, прежде чем оставить записку нашего деда в покое.

— Больше ничего нет, — заявляю я.

— Невозможно. — Аполлон впивается взглядом в бумагу. — Чего-то не хватает. Обязательно чего-то не хватает. Это слишком просто.

— «Слишком просто»? — повторяет Зевс, пытаясь скрыть очевидный ужас за ложной иллюзией, будто на этом всё. — Он сказал, что хочет содрать с нас кожу заживо и что мы должны явиться на Олимп безоружными и без ЦРУ. Что тут простого, Уильям?

Аполлон лишь поворачивает голову в сторону Зевса. Между ними будто летают безмолвные оскорбления, пока два брата-защитника испепеляют друг друга взглядами в состязании, кто кого пересмотрит.

— Ты мозги используешь по назначению или просто держишь в черепушке, чтобы там пустота не гуляла? — шипит Аполлон.

— Что, прости? — голос Зевса срывается.

Тот отводит взгляд, и наш кузен, кажется, закипает еще сильнее.

Дионис, держа наготове свою фляжку с вином, улыбается так, словно наконец-то происходит что-то достойное внимания. — Ну же, Аполлон, ответь ему. Поругайтесь.

Нужно разрядить обстановку. Во-первых, потому что не стоит привлекать лишнее внимание, даже если «Атлас» переполнен пьяными и веселыми студентами. Во-вторых, Арес слишком расстроится, если узнает, что Зевс и Аполлон поссорились без него.

Я пододвигаю свой стакан к брату. — Сходишь закажешь мне еще? Спасибо.

Аполлон не возражает. Он бросает на меня хмурый взгляд и поднимается. В тот момент, когда он поворачивается к стойке, стеклянный бокал выскальзывает у него из рук и с грохотом разбивается об пол.

Хайдес дергается, хватая его за плечо. — Брат? Что случилось?

Я смотрю на вход в «Атлас». Лав, Хейвен и Гера как раз входят, и Аполлон заметил их первым.

У меня вырывается смешок. — Расслабься, Дива. Ничего не случилось. У него просто случился внезапный стояк при виде Лав Лиакос.

Тимос, который о чем-то болтал с Афиной и Хелл, оборачивается. — Что, прошу прощения?

Я указываю на дверь. — Остальные пришли.

Хейвен заходит первой, за ней — Гера. Обе рыжеволосые, хоть и чуть разных оттенков, они выглядят потрясающе. Сразу заметна разница с их привычным обликом. Обе накрашены, темные тени на веках придают им сексуальный и дерзкий вид.

Но я не могу долго на них концентрироваться, какими бы красивыми они ни были. Потому что следом за ними появляется Лав, когда те уже остановились у стойки.

Когда она возникает в толпе студентов, у меня невольно отвисает челюсть.

Это не та Лав в брюках-карго и облегающих черных спортивных майках. Это не та Лав с ненакрашенными глазами и тональником, скрывающим следы постакне.

На её полных губах — слой рубиново-красной помады, которая, я уверен, уже приковала к себе взгляды половины заведения. Кудри распущены и лежат пышными волнами — как я люблю. Тело обтянуто черным платьицем, настолько тесным, что у меня перехватывает дыхание от того, как оно подчеркивает изгибы её бедер. Сверху наброшена кожаная куртка оверсайз.

Это просто божественное зрелище.

Я перевожу взгляд на брата. Аполлон, без всяких сомнений, пялится на Лав. Не думаю, что он вообще заметил, что перед ней вошли Хейвен и Гера.

Боже, это так умилительно, что мне хочется расхохотаться.

Он опускает глаза на разбитый стакан, а затем снова поднимает их, чтобы украдкой взглянуть на Лав. Смотрит на стойку, затем снова косится на девушку.

Я решаю спасти его, пока кто-то, кроме меня, этого не заметил.

— Аполлон, почему бы тебе не взять себе пива? Тебе полезно.

Он вздрагивает и молча направляется к стойке. Локи стоит спиной к залу и уже готовит очередной заказ.

Рыжая шевелюра Хейвен, мелькающая в толпе, снова заставляет меня насторожиться. Только сейчас я замечаю на ней черные блестящие брюки и белый топ с глубоким декольте.

— Что они, черт возьми, творят? — выпаливаю я.

Любопытство меня убивает. Они что-то задумали и не посвятили меня в план. Оставили не у дел именно меня. Гермеса Лайвли. Подлый ход, но зато я смогу сполна насладиться каждой секундой того, что сейчас произойдет.

В тот момент, когда Хейвен останавливается у столика, за которым сидят пятеро футболистов — включая тех, что меня отделали, — я всё понимаю.

И мне хочется броситься к ним, чтобы их остановить, но я прекрасно осознаю: эти женщины отлично справятся и без посторонней помощи.

Хейвен ударяет по крайним бутылкам пива, сбрасывая их на пол.

Гера и Лав останавливаются рядом и что-то говорят обоим игрокам.

Я оглядываюсь через плечо. Аполлон тоже наслаждается сценой: он сверлит взглядом Лав и того парня с видом человека, который готов сравнять этот паб с землей.

Лиам толкает меня локтем. — Смотри!

Я оборачиваюсь вовремя. Хейвен что-то оставляет в руках этих недоразвитых приматов. Ни один из них не отказывается, слишком отвлеченный видом Лав и Геры. Но как только Хейвен завершает свою миссию, она уходит.

Когда они подходят к нашему столику, то застают нас в благоговейном молчании. В ожидании объяснений. Хейвен ухмыляется с видом, в котором я угадываю торжество, и усаживается во главе стола, между Зевсом и Лиамом.

Хайдес, вертящий в руках уже пустую фляжку Ниса, выглядит как человек, которому объяснения не требуются. — Ну же, говори, — подстегивает он её усталым тоном.

Из заднего кармана своих блестящих брюк Хейвен достает какой-то маленький предмет. Я никогда не видел его раньше, но он кажется знакомым, и я сразу понимаю, что это такое. Мне стоило бы удивиться, стоило бы разыграть театральное изумление, как это делают Лиам, Поси и Афина, но…

Я лишь улыбаюсь. Улыбаюсь так широко, что мышцы на щеках начинают болеть.

Черт возьми, я вовсе не удивлен.

У Хейвен в руках шахматная фигура, прозрачная — точь-в-точь как те, что мы используем в Йеле уже два года. Поскольку конь, слон, король, ферзь и ладья уже заняты, она взяла последнее, что оставалось.

Пешка. Её фигура — в форме пешки.

Хайдес вздыхает. — Ну вот и всё.

— Есть возражения, Малакай? — подначивает она его.

Хейвен достает из кармана еще две и роняет на стол, чтобы желающие могли взять и рассмотреть их.

Я краду ту, что у неё в руке. Разглядывая её вблизи, я всё-таки начинаю удивляться, потому что она сделана в точности как наши. Это не может быть совпадением. На солнце она давала бы те же блики.

Я тут же вскидываю голову и ищу взгляд Аполлона. Он единственный, кто никак не отреагировал на эту новость.

— Это ты их заказал, верно? — спрашиваю я его.

Аполлон хмурится. — М-м.

— Что, прости? — вмешивается Хайдес. — Ты тоже в деле?

— Разве вы не были «Группой поддержки Хейвен» когда-то? Куда делось ваше желание держать её в безопасности? — провоцирует нас Афина, которая, судя по всему, очень даже «за» эти игры.

Аполлон пожимает плечами. — Мы всегда ею будем, но ГПХ прекрасно знает, что попытка помешать Хейвен в её очередном дурацком плане ни за что на свете её не остановит.

Хайдес откидывается на спинку стула. — Ну конечно. Лучше уж поддержать её в дерьмовых затеях, так хотя бы можно быть рядом и помочь.

Она уже подошла к Хайдесу и нависает над ним; он откидывает голову назад, чтобы посмотреть ей в лицо. Хайдес протягивает руку и наматывает её медную косу на кулак, а затем тянет вниз. Их губы встречаются в быстром поцелуе.

— Значит, мы будем играть в Игры Персефоны? — спрашивает Афина, вертя в руках фигурку. Вид у неё не самый убежденный.

— Лучше бы нет, — вмешивается Зевс. — Игры по пятничным вечерам пора сворачивать. Мы слишком многим рискуем.

Хейвен закатывает глаза. — Ты правда считаешь меня настолько тупой, что я приглашу их играть прямо здесь, в общаге? Переверните пешку и посмотрите на дно.

Я подчиняюсь. И действительно, на основании пешки выгравирована надпись: Кладбище Гроув-стрит, 6 октября, 03:00.

— Маленький рай, я тебя просто обожаю, — выдаю я на одном дыхании.

И я на полном серьезе. Если Хайдес откинет копыта раньше времени, я сам женюсь на этой девчонке.

— Кладбище находится далеко за пределами кампуса, в чем мы убедились пару вечеров назад, — объясняет она, перебирая пальцами темные пряди Хайдеса. — Это не в компетенции Йеля или университетского совета. Студентов там не будет. Смогут ли они потом об этом разболтать? Конечно, но ведь они явятся туда по собственной воле.

— С чего ты взяла, что эти два дебила придут? — наседает Афина.

— Мы с Лав об этом позаботились, — отвечает Гера. — Они не смогут отказаться после тех «приятностей», что мы им наобещали.

На столе рука Аполлона сжимается в кулак. Костяшки белеют, но лицо остается бесстрастным.

— По-моему, это перебор, — бурчит Зевс. — Но делай что хочешь, Хейвен.

За столом воцаряется тишина.

Лиам с явным смущением чешет затылок. — Определенно не те слова, которые стоило говорить, господин Зевс.

Но Хейвен, кажется, не злится. Она выпрямляет спину и усмехается. — Ты хоть знаешь, кто эти двое, Зевс? Кроме того, что они игроки футбольной команды, я имею в виду.

— Нет, Персефона. Просвети меня.

Она кивает. — Ну конечно, ты ведь только и делашь, что судишь и судишь, частенько ни хера не зная. — Хайдес перехватывает её руку, мягко сжимая. — Мы с Герой навели справки об этих двух ублюдках после того, как Гермес раскрыл нам их личности. Мало того, что они избили Гермеса до полусмерти, так у них еще и солидный список «подвигов», который совет Йеля замял и проигнорировал, потому что их родители — богатеи, решающие все проблемы щедрыми пожертвованиями университету.

Ну еще бы. Всё как всегда. Мы за эти годы хорошо это усвоили.

— Я хочу, чтобы их в кампусе духу не было. Они должны пожалеть, что поступили в мой колледж и не удавились пуповиной, когда еще было время.

В голосе моей лучшей подруги сквозит ярость, которую я и сам испытывал; я её хорошо знаю. Это тот тип гнева, который душит тебя, когда узнаёшь, сколько «папиных сынков» ошивается в частных колледжах и творит что хочет, ломая чужие жизни без всяких последствий.

Мы пытались наказать многих за годы учебы здесь. Но этого всегда мало.

Зевс вскидывает бровь, взвешивая слова Хейвен. В конце концов он одаряет её почти незаметной улыбкой. — Что ж, тогда я буду за тебя болеть, кузина.

Его фразу заглушает хор из пяти разных мелодий и вибраций. Телефоны на столе оживают, экраны загораются, сигнализируя о приходе уведомления.

Мне не нужно доставать свой мобильник, чтобы понять: это «Пандора».

— Ребят, а вам не кажется, что мы как в «Сплетнице»? — спрашиваю я, обводя взглядом всех присутствующих.

Только Хелл одобрительно кивает, и я отвечаю ей тем же. Слава богу, хоть кто-то еще умеет смеяться и разряжать обстановку.

Если мы продолжим в таком же духе, я себе в горло выстрелю.

Я заглядываю в телефон Лиама.

С сосуда номер один снята крышка, но анимация показывает, что он еще не открыт, в отличие от остальных. Под ним идет обратный отсчет, который закончится через сорок шесть часов. Секунды мелькают перед глазами, отмечая каждое мгновение, оставшееся до того, как мы узнаем следующий секрет.

Глава 22. ПОСЛЕДНЕЕ ПРАВИЛО

Уран оплодотворял Гею дождем, но ненавидел детей, рожденных от их союза, и заталкивал их обратно в недра Земли. Тогда Гея придумала план, как свергнуть Урана и положить конец этой мучительной ситуации: она выковала из собственного тела адамантовый серп и предложила его своим сыновьям. Кронос использовал его, чтобы оскопить отца, и из крови Урана, упавшей на Гею, родились Эриннии — духи мщения, гнева и вины. С тех пор никто не может стать полноценным мужчиной, не восстав прежде против того, от чего он был рожден.

Лав

Сейчас 4 часа утра, когда мы с Гермесом переступаем порог общежития Йеля, проторчав в «Атласе» до самого закрытия.

Точнее, после того как я проработала нянькой у Гермеса, который ошивался там только ради того, чтобы пялиться на Локи и заказывать коктейль каждые десять минут.

Он пьян; мне пришлось поддерживать его большую часть пути, но он как минимум пять раз наваливался на меня всем весом.

В комнате, которую он делит с братьями, царит тишина. Лишь в углу гостиной горит один торшер, а дверь в спальню Гермеса открыта. Не знаю, спят ли Аполлон и Хайдес или их вообще здесь нет, но это неважно.

Я беру две бутылки воды и подталкиваю Гермеса к дивану в маленькой гостиной. Усаживаю его и приказываю: — Пей. Всё. Без возражений.

— Терпеть не могу воду, — бормочет Гермес, изучая бутылку.

— Что это значит? Вода есть вода. Она не может не нравиться.

— А мне не нравится. У неё нет вкуса. Она ничем не пахнет. Вызывает тошноту.

Несмотря на это, он начинает жадно глотать её. Закрывает глаза и пьет быстро, такими щедрыми глотками, что за минуту приканчивает первую бутылку.

Я протягиваю ему вторую.

— Нет, Лав, умоляю…

— Пей.

— Я же за ночь тридцать раз подорвусь отлить, прошу тебя, у меня крошечный пузырь, — ноет он.

Я открываю бутылку и заставляю его взять её. Гермес испускает драматический вздох, но подчиняется. Когда он заканчивает, я иронично аплодирую, а он выдавливает смешок.

— Теперь я могу идти спать, мамочка?

Он откидывает голову на подушку дивана. Кудри всклокочены, несколько потных прядей прилипли ко лбу. Глаза — два голубых прожектора, уставленных на меня с наглостью и вызовом. Атласная рубашка застегнута только на нижние пуговицы, обнажая большую часть груди.

Когда он дышит или слегка шевелится, кожа местами поблескивает — должно быть, на него налипли блестки, вроде тех, что украшают его веки.

И вот он здесь: ноги широко расставлены, на лице — лукавое выражение, облизывает губы, не сводя с меня глаз. Готов пустить ко всем чертям то немногое, что осталось от моей профессиональной этики.

— Ты не можешь уйти. Ты останешься здесь со мной, этой ночью.

— Конечно, Лайвли, — подыгрываю я ему, шаря в карманах своей кожаной куртки.

Он ухмыляется. — Уверена, что ключи при тебе?

Я продолжаю искать, но ничего не нахожу. Внутри только мой мобильный. Я положила их в левый карман, но они будто испарились.

— Ты правда думаешь, что я настолько плохо держу семь коктейлей, Аморе? Я, который пьяным разгуливает по карнизам? Я притворился, что поскользнулся тогда, чтобы вытащить ключи из твоего кармана.

Ладно, этого я не ожидала, хотя стоило бы.

— Отдай их, Лайвли, живо. — Я протягиваю открытую ладонь.

Он смотрит на неё. Поводит широкими плечами. — Я выбросил их в траву в саду.

— Что ты сделал?! — вскрикиваю я.

Он прикусывает губу. Его глаза бесстыдно скользят по моему телу.

— Что мне сделать, чтобы ты произнесла моё имя? Трахнуть тебя без пощады?

Я вздрагиваю.

— М-м-м? — настаивает он. — В постели ты бы тоже звала меня по фамилии, или я наконец услышал бы своё прекрасное имя из твоих уст?

Внезапно становится невыносимо жарко. Дыхание превращается в титанический труд.

Адреналин обжигает тело, а эмоции борются за первенство, повергая меня в состояние абсолютного хаоса.

— Странно, — шепчу я, наконец. — Весь вечер ты не сводил глаз с Локи. Пил как проклятый только ради того, чтобы он подошел поближе.

Его ангельское лицо озаряется. Но улыбка, которая появляется на губах, принадлежит демону.

— Двадцать два, Любовь моя. Я считал, — шепчет он хрипло.

— О чем ты вообще?

— Столько раз сегодня в пабе ты посмотрела на меня, — объясняет он.

Я хватаю ртом воздух.

— Сорок, — продолжает он.

— Столько раз…

— Ты посмотрела на Аполлона.

Невозможно. Невозможно, чтобы он считал, и невозможно, чтобы я смотрела на Аполлона так часто.

— Это неправда, — единственный глупый ответ, который я нахожу.

Гермес подается вперед, его лицо оказывается чуть ниже моей груди. Он вскидывает голову, пригвождая меня к месту взглядом. — Ты последняя, кто может ревновать, Воровка поцелуев.

— Я не ревную, — поправляю я, потому что это правда. — Мне не нравится, когда ты так надо мной издеваешься.

Он тут же становится грустным. — Я не издеваюсь над тобой, Лав. Ты мне нравишься, и я нравлюсь тебе. Ты считаешь случайный секс чем-то аморальным? Думаешь, этого стоит стыдиться?

Нет.

Но мне всё равно следовало бы развернуться и уйти. Оттолкнуть его, сохранить профессионализм и сбежать из этой гостиной. Никто не откроет мне дверь в мою комнату, если я постучусь сейчас, но я всё равно могу позвонить Хейвен и попроситься переспать у неё на диване.

Однако любопытство берет верх. А физическое влечение способно сокрушить даже гордость.

Гермес притягивает меня к дивану, заставляя сесть перед ним, прислонившись к подлокотнику.

— Лав… — медленно произносит он. — Засунь руку под это коротющее платье и доставь себе удовольствие.

Просьба лишает меня дара речи. У меня вырывается хрип изумления, отчего его розовые губы расплываются в дьявольской усмешке.

Он вскидывает брови. — Слишком много? Не хочешь?

Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица. По крайней мере, надеюсь, что у меня получается.

— Я хочу, чтобы ты ласкала себя здесь, передо мной, так, чтобы я ничего не видел. Ты будешь смотреть мне в глаза всё это время и, пока твои прекрасные пальцы будут в твоей киске, ты будешь представлять, что это делаю я. И тогда ты назовешь моё имя, Любовь моя.

Я вскидываю подбородок, пытаясь изобразить остатки гордости. — А если я этого не сделаю? Если, когда я буду кончать, я не произнесу твое имя?

Он щелкает языком, и его взгляд замирает на моих губах.

— Мы начнем всё сначала, Лав. Ты будешь трахать себя пальцами снова и снова, пока не назовешь моё имя, — объясняет он жестким и похотливым тоном. — Оргазм за оргазмом, Любовь моя.

У меня вырывается еще один стон изумления. В животе всё бурлит, мозг кричит остановиться, а сердце умоляет поддаться и позволить себе это маленькое развлечение, хотя бы только этой ночью.

Я всегда говорила, что не позволю никому из них прикасаться ко мне. Ни один Лайвли не допущен в мою жизнь. Но то, что хочет сделать Гермес сейчас, не предполагает его прикосновений. Не предполагает даже, что он увидит что-то интимное. Я не нарушаю ни одного правила.

Ни одного из тех идиотских правил, что я сама себе навязала.

Если между нами нет контакта, можно ли признать меня виновной?

Кончик языка Гермеса мелькает между розовых губ, он смачивает рот и смотрит на мою руку, всё еще лежащую вдоль бедра. Он берет её, нежно, и гладит так, будто и не просил использовать её для куда менее невинных целей.

Я моргаю, и вместо его голубых глаз вижу пару зеленых.

Моё сердце замирает, а тело инстинктивно напрягается.

— Всё в порядке? — начинает Гермес.

Электронная мелодия перекрывает его голос, заставляя нас обоих вздрогнуть.

Сначала он кажется раздраженным из-за того, что его прервали, но затем, должно быть, приходит к тому же выводу, что и я.

Это не может быть мой телефон — он всё еще в кармане в беззвучном режиме.

— Тебе кто-то звонит? — спрашиваю я.

Он морщится. — Нет, у меня на звонке «Gasolina» Дэдди Янки.

Он достает свой айфон из заднего кармана брюк и отстраняется, давая мне пространство, чтобы привести мысли в порядок. Затем встает рядом, синий свет экрана падает на его прекрасные черты лица.

На главном экране появилось черно-золотое окно, внутри которого написано: «У вас новое сообщение в Pandora».

— Что ему еще, блядь, надо? — шипит он. Открывает уведомление резким движением пальца.

Последнее правило.

Во время седьмого подвига я обещал оставить Гермеса в живых при условии, что Арес умрет. Поскольку меня обманули, отныне их жизни связаны.

Это значит, что они оба умрут. Арес — первым.

Гермес — вторым.

Глава 23. БОГ РАЗРУШЕНИЯ

Древние почитали Аполлона как того, кто разрушает, чтобы исцелить, и исцеляет, чтобы разрушить.

Лав

— Доброе утро, — приветствует меня Тим, увлеченно распихивая всё необходимое по багажнику своего обожаемого внедорожника. Он прерывается лишь для того, чтобы обернуться и поцеловать меня в лоб.

— Привет, — отвечаю я. — Кофе есть?

— В машине.

Сейчас пять утра, и мне жизненно необходима двойная доза кофеина.

Жаль только, что сегодня я не буду пить кофе Гермеса. Это уже стало привычкой: просыпаться и идти в его комнату, чтобы сопровождать его по кампусу. Он всегда встречает меня в чем мать родила, с вызывающей ухмылочкой и кофейником в руке. А я с самым безразличным видом, на который только способна, забираю его из его рук и делаю несколько глотков.

— Привет, Лав! Я принесу, подожди! — восклицает Джек, застыв на тротуаре рядом с припаркованным внедорожником Тима.

Не дав мне и шанса возразить, он подскакивает к машине и распахивает водительскую дверь, копошась внутри салона. Появляется он уже с дымящимся картонным стаканом и подходит ко мне с широченной улыбкой.

— Спасибо, — бормочу я.

Терпеть не могу Джека Трентона. Он подбивает ко мне клинья с того самого дня, как я стала агентом ЦРУ. Каждый месяц он зовет меня на свидание, и каждый месяц я отвечаю «нет» — мол, не заинтересована в такого рода отношениях.

Не думаю, что он плохой парень. Да и не урод: блондин с зелеными глазами, вечно добрым выражением лица и мускулистой фигурой. Проблема в том, что… он наводит на меня смертную скуку.

— Ты сегодня меня подменяешь? — уточняю я.

— Ага. Пока вы не вернетесь, я поработаю нянькой у Гермеса Лайвли.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд. — Не выпускай его из виду. Ты даже не представляешь, насколько этот парень чокнутый.

Он подмигивает: — У меня за плечами годы карьеры, я справлюсь.

— Я серьезно, Трентон. С ним ничего не должно случиться.

Видимо, я прозвучала слишком эмоционально, потому что его уверенность на миг пошатнулась. Он вскинул руки: — Не волнуйся.

Я кивнула на прощание и поправила козырек кепки.

Но Джек остался стоять передо мной как вкопанный, не сводя глаз с моего лица. Он слегка замялся. И я сразу поняла, что сейчас будет. — Слушай, может, сегодня вечером…

— Она занята, — отрезает Тимос, с силой захлопывая багажник.

Трентон не сдается: — Пусть она сама скажет, Лиакос.

Брат закатывает глаза и садится в машину. Джек Трентон ему никогда не нравился. Тим считает его типичным «хорошим парнем», который на самом деле тот еще слизняк. Я обычно не вступаю в спор, ведь Тимосу в принципе не нравится ни одно живое существо.

— Я занята, — в конце концов повторяю я.

— Что ж, тогда до следующего раза. Может быть…

Резкий гудок заставляет нас обоих подпрыгнуть. Для двух агентов ЦРУ мы выглядим довольно нелепо.

Джек пытается вернуть себе самообладание, делая вид, что разглаживает черную футболку, и кивает самому себе: — Ладно, я пошел. К Гермесу Лайвли.

Я поспешно запрыгиваю на пассажирское сиденье и, пристегнувшись, посвящаю всё внимание своей единственной и самой большой любви: кофе.

Мы едем на стрелковый полигон в охраняемой зоне ЦРУ за чертой города. Для нас это такая же обычная тренировка, как утренняя пробежка или жим штанги. Мы агенты, и от нас требуется умелое обращение с огнестрелом.

Но для Лайвли… для них это не совсем повседневная рутина. Учитывая, что 2 ноября мы войдем на Олимп под прицелом невидимых снайперов, парням пора бы побольше узнать об оружии. Своё нам проносить нельзя — таково требование Урана, — так что остается только надеяться, что мы сможем воспользоваться оружием его людей.

Не вся семья будет ходить на эти уроки. Мы выбрали тех, кто физически может быть наиболее полезен. Они будут ездить с нами через день, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Брат еще не завел мотор; я чувствую на себе его обеспокоенный взгляд.

— Видела, как он подскочил от гудка? — спрашивает он, плотно сжав губы. Он каждой клеткой тела сдерживает смех, который так и просится наружу.

Я хохочу: — Бедный Джек Трентон. Я уже не знаю, как ему объяснить, что он не в моем вкусе.

Тимос проверяет зеркала и вставляет ключ в замок зажигания. — Да уж. Пожалуй, я бы предпочел увидеть, как ты трахаешься с кем-то из Лайвли, чем знать, что ты с Джеком Трентоном.

— Я бы и сама с куда большим удовольствием перепихнулась с кем-нибудь из Лайвли, — признаюсь я.

Воспоминания о ночи с Гермесом бьют наотмашь, рука даже вздрагивает — я едва не проливаю кофе.

А это категорически запрещено, учитывая, как брат дорожит этой машиной. Когда Арес разбил её несколько месяцев назад, я неделями выслушивала его нытье.

— И мой выбор пал бы на этого говнюка Аполлона, — добавляю я.

— Гапи, пожалуйста, я не спрашивал и не хотел этого знать! — драматично стонет он.

Я делаю глоток кофе, отгоняя образ нас с Гермесом на диване и того, что мы собирались сделать.

Тимос включает передачу, и мы трогаемся.

— Стоит признать, в этой семейке все чертовски красивы. Это на грани абсурда.

— Верно, — соглашается он.

— Аполлон сексуален до смерти, — бормочу я. — Ненавижу это признавать, ведь он самовлюбленный придурок, но секс с ним был бы уникальным опытом, я уверена.

Тимос тихо усмехается: — Проведи часок с Афиной Лайвли, и ты быстро передумаешь, кто из них самый большой говнюк.

— Афина классная, — тут же заступаюсь я за неё. — Она мне очень нравится.

— А мне нет. Никогда не выносил людей с палкой в заднице.

Я не разделяю его шутки, но улыбаюсь.

Откидываю голову на подголовник и смотрю на пустую дорогу перед нами.

— Значит, Аполлон, да? — настаивает Тимос.

Вздыхаю: — Аполлон, ага.

— Пожалуй, сейчас самый подходящий момент сообщить ей, что вы в машине не одни, — раздается хриплый голос за моей спиной.

Каждая мышца в моем теле каменеет.

Краем глаза я вижу, как из темноты заднего сиденья выплывает фигура и появляется аккурат между мной и Тимосом. Лицо Аполлона повернуто ко мне, но я не смотрю в ответ, замерев и уставившись в лобовое стекло.

— Доброе утро, агент, — приветствует он.

Я мысленно считаю до десяти, прежде чем повернуться с самым нейтральным выражением лица, на которое способна. — Доброе утро. Не знала, что ты едешь с нами.

Он вскидывает брови: — Да уж, я это заметил по твоим красноречивым рассуждениям.

— Иди к черту.

— Всё в порядке? — издевается он.

— Просто отлично! — рявкаю я.

Даже Тимос дернулся, удивленный моим тоном.

Аполлон указывает куда-то вниз: — Судя по тому, как ты заливаешь машину кофе, не похоже.

Я хватаю ртом воздух как дура, застигнутая врасплох. Не понимаю, к чему он… Но вопросы умирают в горле, когда Тимос разражается серией грязных ругательств.

— Моя машина! Лав, черт подери!

Бумажный стакан в моей руке смялся, и жидкость заливает коврик и мои черные берцы. Но мне плевать.

Моя гордость истекает кровью от глубокой и болезненной раны. А Аполлон сжимает нож, пока его взгляд с заднего сиденья прожигает мой затылок.

— Всё окей? — спрашивает он снова, просто чтобы окончательно вывести меня из себя.

— Нет! Кофе пачкает мою машину… — заводится Тим.

— Он со мной разговаривал, — прерываю я его.

Брат шумно выдыхает.

Сзади доносится тихий, едва уловимый смешок — такой деликатный и элегантный, что я невольно прислушиваюсь, чтобы впитать его.

Через мгновение слева от меня появляется рука Аполлона. В ней зажат белый бумажный пакет. — Это тебе.

— Не хочу, — отвечаю я на автомате. — Что это?

— Маффин «красный бархат».

— Ты уже пытался мне его всучить, — напоминаю я.

— Знаю. Ты не взяла. Это было моим предложением мира после того, как я тебя чуть не повесил. Я пытаюсь снова.

Боже, как же мне хочется этот маффин.

Я вырываю пакет из его рук и бросаю себе на колени, вовсе не собираясь его есть. Он не может накинуть мне петлю на шею и думать, что всё решится маффином.

Мне нужно как минимум двадцать маффинов. Как минимум.

— Только не вздумай жрать его в моей машине, — рычит Тимос, пока мы мчимся по пустынному шоссе.

Я позволяю себе последний взгляд на заднее сиденье, прежде чем снова уставиться на дорогу и больше не оборачиваться. У Аполлона длинные волосы рассыпаны по плечам, пробор набок, на нем белая фланелевая рубашка, несколько пуговиц которой расстегнуты, открывая вид на татуированную грудь. Длинные мускулистые ноги обтянуты черными джинсами.

Это совершенно неподходящая одежда для того, чем мы собираемся заниматься, и, что самое важное, мне будет чертовски трудно смотреть на него, когда он возьмет в руки оружие.

Я его ненавижу.

Глава 24. ОПАСНЫЕ ИГРЫ

Аполлон — небесный лучник. Его невидимые и бесшумные стрелы разят издалека, от них нет спасения; они несут смерть и мор.

Лав

Я ненавижу Аполлона Лайвли.

Это моя единственная мысль, пока я держу пистолет на мушке и жму на курок на стрелковом полигоне.

Мишень в двадцати пяти метрах от меня; я уже опустошила целую обойму. Зеленый круг — самый дальний, и именно в него я попадаю чаще всего.

И всё это — игнорируя пару зеленых глаз, которые наблюдают за мной с таким упорством.

Тимос в соседнем секторе, а за ним — еще один коллега из ЦРУ. Несколько агентов стоят в карауле, другие контролируют весь периметр зоны стрельб.

И Аполлон… Аполлон проходит свой первый урок, любезно предложенный Наташей. Каждый раз, когда я поворачиваюсь в их сторону, я вижу, как он переводит взгляд с меня на агента, которая объясняет ему основы обращения с огнестрелом.

Это раздражает. Потому что стоит мне обернуться, чтобы посмотреть на него, как он через пару мгновений тоже поворачивает голову в мою сторону. Будто он всегда знает, когда я за ним наблюдаю, и считает своим долгом дать мне это понять.

Невыносимый.

Я кладу пистолет на стойку перед собой и делаю несколько глубоких вдохов.

Ты профи, соберись.

Ты молода, и никто здесь, кроме брата, не считает тебя равной. Докажи, что это не так.

Я снова беру оружие и зажмуриваю один глаз. Вдох. Нажим. Снова пять раз. Пули ложатся в центр мишени и совсем рядом с ним — я невольно расплываюсь в довольной усмешке.

— Впечатляет, — произносит мягкий голос рядом со мной, перекрывая оглушительный грохот выстрелов.

Но это не мой брат, который дырявит свою мишень с такой яростью, будто она ему лично задолжала. Меткость у него невероятная.

Аполлон стоит в свободном секторе с другой стороны, он поправляет наушники и защитные очки.

То, как он смотрит на меня — с нескрываемым восхищением, — отзывается волной жара в груди.

Я всё еще держу руку вытянутой, палец на курке, и отвечаю на его взгляд. Слегка доворачиваю корпус и стреляю один раз. Судя по выражению лица Аполлона, я попала в яблочко.

Он выгибает бровь, а его губы кривятся в лукавой усмешке. — Осторожнее, агент, а то я начну думать, что ты хочешь меня впечатлить, чтобы затащить в постель, как ты того и желаешь.

Жар в груди смещается ниже, но я не отвожу взгляда от его лица. Подбородок вверх, вид полного безразличия, плечи расправлены, рука твердо держит рукоять.

Аполлон издает тихий смешок и сдается первым. Он берет выданный ему пистолет и вертит его в руках. Наташа добрых три четверти часа вдалбливала ему азы, и меня не удивляет, что, судя по движениям, он слушал внимательно и у него есть врожденный талант.

Я бы не поразилась, скажи он, что и так всё знал, а Наташе позволил распинаться просто из вежливости.

Но когда он встает в позицию, я тут же замечаю — что-то не так. Плечи зажаты, спина слегка ссутулена, лоб нахмурен. Распущенные волосы выбились из-под наушников, две пряди лезут в глаза; его дискомфорт очевиден.

Я откладываю свое оружие и подхожу к нему прежде, чем успеваю осознать, что это паршивая идея.

Когда я оказываюсь почти вплотную к его широкой спине, Аполлон вздрагивает и напрягается еще сильнее.

Он не оборачивается, чтобы спросить, что я творю — кажется, и так знает. Встав на цыпочки, я тянусь к нему и снимаю наушники. Стаскиваю с запястья запасную резинку и собираю его длинные волосы в хвост.

Три оборота — этого достаточно, насколько я помню.

Я надеваю на него наушники обратно, замечая, что он не шелохнулся ни на миллиметр, хотя я закончила.

Я встряхиваю рукой у него за спиной, чтобы он не видел, как она мелко дрожит, и, когда пальцы перестают ходуном ходить, провожу ладонью по его плечам.

— Ты слишком зажат.

— Интересно, почему, — кажется, слышу я в ответ, но не уверена.

Под давлением моих рук он расслабляется. Открытой ладонью я веду вдоль его позвоночника, надавливая, чтобы он выпрямил осанку. Останавливаюсь как раз вовремя, не доходя слишком низко.

Когда я веду рукой вверх, прохладная ткань белой фланелевой рубашки под моими пальцами вызывает у меня дрожь удовольствия. Я перехожу к его руке и ставлю её в правильное положение.

Аполлон поворачивается, глядя на меня сверху вниз. Я наклоняю голову и едва не давлюсь слюной.

— Правильно рассчитывай высоту. Тут я тебе не помощник. И помни: веди пулю даже после выстрела. Никогда не бросай её.

Он долго смотрит на меня, будто не слышал ни единого слова. Его глаза изучают мое лицо, и мое сердце замирает, когда его взгляд томительно медленно переходит на мои губы.

Я не могу ошибаться: он пялится на мой рот.

Надеюсь, он не слишком приглядывается к следам от акне. Несмотря на то что я замазываю их корректором и тональником, их видно, и это главная причина, почему я стараюсь не подпускать людей близко.

В конце концов Аполлон приоткрывает свои вишневые губы, и кончик языка мелькает, чтобы смочить их. Он отворачивается на долю секунды, прицеливаясь слишком быстро — так быстро, что это должно привести к промаху, — но тут же снова смотрит на меня.

Выстрел звучит внезапно и оглушительно. И, несмотря на наушники, я едва не подпрыгиваю на месте. Но не вскрикиваю, стараясь сохранить то самообладание, которое обязана демонстрировать.

Внезапно дерзкая улыбка озаряет его черты. Он кивает на мишень в двадцати пяти метрах от нас. — Ну, как я справился?

Отличный выстрел. — Новичкам везет.

Он ухмыляется. — Поспорим, агент?

В кои-то веки я рада, что он не называет меня по имени.

— Вы, Лайвли, просто не можете прожить без игр.

— А что, ты играешь только с Гермесом?

Его вопрос заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. — Что…

Он подается ко мне, челюсть сжата, вид такой, будто он в ярости. Злой Аполлон пугает, но он чертовски красив.

— Ты знаешь, о чем я. Гостиная. Прошлая ночь.

Так. Спокойно. Всё окей. Ничего не случилось, значит, он ничего не видел.

— Я вышел из комнаты в туалет и услышал вас, — добавляет он. — Если хотите заниматься такими вещами… имейте хотя бы совесть закрыться в более приватном месте.

— Ты всё не так понял, — отрезаю я.

Он склоняет голову набок, изучая меня с любопытством.

— Да неужели? Потому что я помню его предложение и последовавшую тишину. Но не волнуйся, я ушел до того, как услышал… лишнее.

Дерьмо.

Сердце колотится в груди так сильно, что я боюсь инфаркта. И не потому, что мне неловко, а потому, что он неверно истолковал ситуацию, и теперь я чувствую себя обязанной объясниться.

— Между нами ничего не было. Мы ничего не делали, серьезно.

Его глаза сужаются. — Тем лучше.

Резким, не слишком вежливым движением он освобождается от моих пальцев, которые вцепились в его руку. Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между нами.

— И вообще, это мое личное дело, что я делаю с твоим братом.

— Не совсем так, агент.

Я едва не смеюсь от разочарования. — Что такое? Боишься, что я разобью сердце твоему братишке? Не волнуйся, я не собираюсь.

Он издает горький смешок. — Нет, не его.

Он говорит это очень тихо, так тихо, что я боюсь, не послышалось ли мне. Мое растерянное лицо и последовавшее молчание заставляют его прийти в себя.

— Что ты сказал? — Я с трудом сглатываю слюну.

— Ничего, забудь.

Внезапно он становится холодным, его будто раздражает мое присутствие. И всё же именно он подошел первым.

— Я до сих пор не улавливаю сути. Моя личная жизнь тебя не касается. Или тебя это задело, потому что ты сам хотел бы быть на его месте?

Он закатывает глаза и с силой кладет пистолет на стойку.

— Сколько раз мне повторять, что меня интересует только то, как ты защищаешь моего брата, и больше ничего?

Я вскидываю руки и отступаю, пока он изучает меня, словно добычу, которую собирается прикончить. — Думаю, ты понял, какой позиции стоит придерживаться. Если возникнут другие сомнения — обращайся к Наташе.

Он не отвечает, снова поворачиваясь ко мне спиной. И когда я смотрю ему вслед, волна гнева, разочарования и возбуждения скручивает мой желудок. Он попал точно в зеленое пятнышко. Прицелившись за доли секунды и нажав на курок, не сводя глаз с моих.

У меня нет времени удивляться дальше, потому что на плечо ложится рука. Брат требует внимания, и, судя по всему, случилось что-то нехорошее.

— У нас проблема, — шипит он сквозь зубы.

Вопросы роятся в моей голове.

Блондин с непослушными кудрями, глазами синими, как море, и дерзкой улыбкой машет мне рукой. — Эй, Любовь моя!

Гермес?

— Какого черта ты здесь…

У Джека, стоящего в нескольких шагах, совершенно убитый вид. Волосы всклокочены, лицо бледное. Он вздыхает, пропуская пальцы сквозь светлые пряди.

— Он заставил меня привезти его сюда, к вам.

На Гермесе элегантный костюм — пиджак и брюки пыльно-голубого цвета, а под ним, кажется, самая обычная белая футболка. Глаза подведены карандашом, мастерски растушеванным, и он с любопытством озирается по сторонам.

— Круто. Я тоже хочу пострелять. Лав, научишь?

Видеть его после прошлой ночи странно. Ничего не произошло, но я была так близка к тому, чтобы сдаться и послать к черту свою профессиональную этику.

— Как ты мог пойти у него на поводу, Джек? Вы должны были оставаться в Йеле до моего возвращения! — распекаю я его.

Он указывает на него, вытаращив глаза. — Этот псих украл мою пушку! Украл и наставил на меня! Что я, по-твоему, должен был делать?

— Дать ему выстрелить, — шепчет Тимос достаточно тихо, чтобы слышала только я.

Теперь и Аполлон стал свидетелем сцены, а другие агенты, которые тренировались, остановились, чтобы не шуметь.

Гермес спохватывается. — Ах, точно! Твоя пушка.

Он достает её из внутреннего кармана пиджака и бросает Джеку, словно игрушку.

Джек роняет её вместо того, чтобы поймать на лету — боится случайно нажать на курок.

Гермес кривится и указывает на него, обращаясь ко мне и Тиму. — И кто этого на работу нанял? Он даже ловить вещи не умеет.

Я с силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться. По тому, как Тимос отворачивается, я понимаю: он тоже пытается скрыть широкую улыбку.

Джек рычит, как зверь. — Я хотел бы напомнить тебе об иерархии. Тебе не позволено так со мной разговаривать. Ты и так сегодня наворотил дел, на твоем месте я бы сидел тише воды.

Отвечает тот, от кого я меньше всего ожидала.

Аполлон подходит ближе, уже без защиты для глаз и ушей, и сверлит Джека взглядом. — Вы так считаете, агент? То есть подкатывать к коллеге в рабочее время — это, по-вашему, уместно?

И откуда он, черт возьми, это знает?

Джек переводит взгляд с меня на Аполлона и останавливается на Тимосе. У него не хватает смелости встретиться глазами с коллегами вокруг, которые делают вид, что не слушают.

— В этом нет ничего плохого. Это была просто…

— Это Аполлон несколько часов назад нажал на клаксон, чтобы спровадить Трентона, — мимолетно шепчет мне Тимос.

Вот это действительно заставляет меня раскрыть рот. На мгновение перехватывает дыхание, я ошарашена этим откровением.

Гермес качает головой, преувеличенно цокая языком, будто отчитывает ребенка. Просто чтобы взбесить Джека еще сильнее.

— О, Шпик, на рабочем месте не подкатывают. Ты же агент ЦРУ, ну в самом деле!

— Меня зовут Джек, — выплевывает тот.

— Шпик — это мило, — говорит Аполлон.

Гермес смотрит на него. — Правда? Мне тоже нравится больше.

— Это придает ему более дружелюбный вид, да.

— Ни в какое сравнение с банальным Дже…

Наташа, скрестив руки на груди, врывается в наш круг с разгневанным видом. — Довольно, все. Мы здесь для работы, и я призываю вас об этом помнить. Все на свои позиции, живо. — Затем она останавливается на мне. — Ты, Лиакос, займись Гермесом Лайвли. Он должен уйти.

Джек забивается в дальний угол с видом побитой собаки.

Тимос шутливо толкает меня плечом. — Удачи.

Гермес, кажется, даже не понял намека; он принимается прохаживаться по площадке, изучая тренирующихся агентов. Время от времени он затыкает уши из-за громких звуков, но улыбается так, будто ему очень весело.

Со вздохом я догоняю его и хватаю за руку. Отвожу в более уединенное место, подальше от посторонних глаз и туда, где грохот выстрелов не будет так сильно мешать.

— Эй, Любовь моя, ты чего? Хочешь продолжить с того места, на котором мы прервались?

Я игнорирую провокацию и встаю прямо перед ним. — Лайвли, тебе нельзя здесь находиться. О чем ты вообще думаешь?

Он пожимает плечами. — Я тоже научусь стрелять, разве нет?

Я не знаю, как сказать ему об этом, чтобы не обидеть. Мы составили список тех, кто действительно может быть нам полезен в ночь на 3 ноября. Аполлон, Хайдес, Хейвен и Афина — вот те, кого мы будем тренировать. Остальные тоже будут частью плана, но они не будут участвовать в том, что касается обращения с огнестрельным оружием.

— Тебе нельзя.

— Почему это? Ой, да ладно тебе, Лав! Я понимаю, что не похож на подходящий тип для таких вещей, но я могу научиться.

Я качаю головой. — Пожалуйста, прояви благоразумие и возвращайся в Йель с Джеком.

— Я не вернусь в Йель. И уж тем более со Шпиком. Я остаюсь.

По мере того как разговор продолжается, я чувствую, как меняется его настроение. Он начинает понимать, что ситуация не такая легкая, как он ожидал, и что я серьезно.

Внезапно его глаза превращаются в две грустные лужицы. Он подается ко мне и берет мои руки в свои. Я позволяю ему это, потому что в глубине души мне жаль его исключать. Я верю, что он способен на гораздо большее, чем думают остальные.

— Лав, пожалуйста, мне это нужно.

— Я…

— Я буду придурком в девяноста девяти процентах случаев, это правда, но сейчас я серьезен: я хочу внести свой вклад. Хочу чувствовать себя полезным хоть в чем-то. Когда наступит тот день, я хочу быть готов встретить Урана и помочь вам, а не быть ребенком, за которым нужно присматривать. Мне нужно… нужно…

Он часто дышит, глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Его большие пальцы поглаживают кожу моих рук — движения, которые он, кажется, совершает неосознанно.

— Кронос с самого детства тренировал нас, и я всегда был слабаком — в отличие от Тены, Хайдеса и Аполлона. А Афродиту считали нежным цветочком, не подходящим для борьбы. Я пытался, заставлял себя, но всем всегда было ясно: моему телу не хватает координации, ловкости и выносливости. Я выглядел нелепо, и отец смотрел на меня так, будто я какой-то человеческий отброс. В итоге он предпочел оставить меня в моем пабе заниматься тем, что, по его мнению, у меня получалось лучше всего: обманывать людей, делать деньги, развлекаться. И годами я был только этим. — Он вздыхает. — Не пойми меня неправильно: мне нравилось, и сейчас нравится, развлекаться. Но сейчас мне нужно быть еще и полезным. Чувствовать себя сильным. Контролировать ситуацию.

Его глаза — как два магнита, которые притягивают мой взгляд, приковывают его к своему лицу и не дают сбежать.

— Ты уверен? — шепчу я.

— Когда Дейзи умирала на той крыше, пуля летела в мою сторону. — Его голос дрожит. — Я закрыл её собой еще до того, как Тена выстрелила. И когда раздался выстрел, Дейзи бросилась передо мной, оттолкнув меня в сторону. Я должен был помешать ей, должен был остаться на месте. Я не успел. Это было слишком поздно. Я никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным, Лав.

— Это не была твоя вина. Ты ничего не мог сделать.

Слышать имя Дейзи больно и мне.

— Аполлон и Хайдес были на передовой, чтобы защитить остальных, — настаивает он. — А я нет. Я всегда был тем, кого нужно защищать. Что ж, мне надоело быть просто сексуальным, веселым, очаровательным братом с отличным чувством юмора…

Я улыбаюсь. — Ладно, ладно, я поняла.

— …с самым большим членом и…

Я разражаюсь громким хохотом, и Гермес смеется вместе со мной. Напряжение спадает, и, как всегда, это только его заслуга.

Я понимаю, что значит чувствовать себя слабейшим среди сильнейших, понимаю, что значит, когда другие смотрят на тебя и пытаются отстранить от важных миссий, потому что думают, что тебя нужно оберегать, а не тренировать.

Пальцы Гермеса сильнее сжимают мои ладони, снова возвращая мой взгляд к его ангельскому лицу.

— Ты поможешь мне, Лав? Позволишь остаться?

Я киваю еще до того, как успеваю оценить последствия своего выбора.

Как я могу сказать ему «нет»?

Глава 25. 20 МЕТРОВ

В своих крылатых сандалиях Гермес мог быстро перемещаться между мирами людей и богов. Он был не только вестником, но и психопомпом. Именно ему вменялось в обязанность сопровождать души умерших в Аид.

Гермес

Полночь, когда я забираюсь на парапет террасы. Устраиваюсь поудобнее и свешиваю ноги в пустоту — пусть болтаются.

Подо мной — полет в слишком много метров, напоминающий обо всем, что я могу потерять. Передо мной — огни города, напоминающие обо всем, что у меня есть. Надо мной — звездное небо, напоминающее обо всем, что я потерял.

В голове я прокручиваю разговор, который только что состоялся с Аполлоном и остальной семьей.

Сосуд «Пандоры» номер один был открыт несколько часов назад.

«Кому-то из вас известно, что происходит с теми, кто не выходит из Лабиринта Минотавра. Их выслеживают, а их органы изымают и продают на черном рынке».

Излишне говорить, что нам пришлось клещами вытягивать признание из Аполлона.

Кронос не случайно выбирал наши учебные направления, вы ведь в курсе? Каждый из нас должен был приносить ему пользу в определенной сфере. И вот… После получения медицинского диплома меня ждала специализация. И я должен был помогать ему с… операциями.

Стоит мне представить это, как к горлу подкатывает тошнота.

Как оказалось, Лабиринт Минотавра не был просто игрой, призванной выяснить, кто из детей достоин стать частью Олимпа Лайвли. Иногда в нем позволяли участвовать мужчинам и женщинам, которые хотели вести дела с нашим отцом. Он обещал им: если они найдут выход, то получат процент от прибыли игорных залов, войдя с ним в долю. Это была чистой воды ложь, потому что внутри лабиринта Минотавр, Тесей, Ариадна и три киллера получали деньги за то, чтобы поймать любого вошедшего и убить. Очередная вариация Игр. В итоге из их трупов извлекали органы, и те, что были в хорошем состоянии, продавались на черном рынке за баснословные суммы. Наш отец собирался использовать Аполлона для проведения этих операций. Как только тот завершил бы обучение, он стал бы его личным «доктором смерти».

Я провожу рукой по лицу и зачесываю кудри назад, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прийти в себя.

Мне страшно думать о моменте, когда всплывет больше информации о моем секрете. Потому что, в конечном счете, я готов поспорить — все они невинные жертвы. Все, кроме меня.

Я — единственный палач.

Внезапно я слышу приближающиеся шаги. Оборачиваюсь вполоборота, и от увиденного едва не давлюсь слюной.

Локи идет сквозь ночную мглу; рукава его кофты закатаны до локтей, на нем джинсы, а во взгляде читается искреннее желание сбросить меня вниз.

Он еще слишком далеко, чтобы считать мои слова по губам, поэтому я повторяю то, чему научился у него. Поворачиваюсь боком и на языке жестов говорю ему: «Я вижу тебя». Теперь я помню эту последовательность движений в совершенстве.

На самом деле я мог бы сказать ему и другие вещи на ASL, но ему незачем знать, что пока он меня ненавидит, я пытаюсь научиться с ним общаться.

Я знаю, что он хочет мне что-то сказать — не вижу другой причины, зачем бы он стал меня искать, учитывая его висцеральную ненависть ко мне. Поэтому я молчу и даю ему время набрать текст на клавиатуре.

— Какого черта твоя подружка пригласила меня на свои игры?

Я вхожу в ступор. — Что?

— Игры Персефоны. Я получил стеклянную пешку. Почему?

Я складываю два и два.

— Она пригласила двух твоих закадычных дружков, которые меня отделали. Наверняка пронюхала, что ты был с ними заодно.

— «Пронюхала»? Ты ведь сам ей сказал, да? И посоветовал пригласить и меня.

Обвинение бьет меня как кулаком в лицо.

— Нет. Я никому не говорил, что ты тоже замешан.

Он приоткрывает рот, пальцы его слегка дрожат, он колеблется. Долго изучает меня, словно оценивая правдивость моих слов. Будто я вообще могу быть лжецом.

Боже, а ведь он, по сути, прав.

— Почему ты этого не сделал?

Я пожимаю плечами. — Не хотел, чтобы они на тебя ополчились.

Звучит жалко. Я жду момента, когда Хейвен унизит тех двоих дебилов, я жажду этого так сильно, что это могло бы мне сниться по ночам. И всё же я не хочу, чтобы Локи подвергся такой же экзекуции.

Он выглядит всё более растерянным. — Почему нет? Я же помогал им.

Потому что большинство искушений — это просто вещи, которые рушат твою жизнь, а я в этом большой знаток.

Со вздохом я поднимаюсь на ноги и разворачиваюсь, чтобы встать к нему лицом. Я не пропускаю миг, когда его глаза расширяются — будто он боится, что я сорвусь.

— Труп твоей девушки нашли в моей постели. У любого есть право считать меня виновным. У тебя, у полиции, у студентов этого университета, у профессоров — у всех. У тебя особенно много причин цепляться за эту мысль, тобой движет боль и любовь. А когда замешана любовь, никакой логики не существует. И потом, ты меня не знаешь. Ты не знаешь обо мне ничего, кроме слухов. Ты не можешь знать наверняка, что это был не я. Я не жду, что ты поверишь в мою невиновность.

Я вздыхаю и бросаю на него суровый взгляд.

— Но это не отменяет того факта, что я всё равно считаю тебя говнюком, виновным в моем избиении. И что только я имею право тебе отомстить.

Думаю, я четко выговаривал каждое слово и говорил достаточно медленно, чтобы он всё понял. Но когда он застывает, уставившись на мои губы, я начинаю сомневаться.

— Хочешь, повторю?

Локи вздрагивает. Его лицо смягчается, словно он тронут моим предложением, но затем он становится еще яростнее, чем прежде. Презрение в его прекрасных глазах меня печалит.

И возбуждает тоже.

— Обожаю, когда люди меня желают и любят, — говорю я ему. — Но я и не думал, что меня будет еще сильнее заводить твое презрение и ненависть.

Локи впивается зубами в нижнюю губу. Шумно выдыхает через нос. Я отчетливо вижу, каких трудов ему стоит дышать ровно.

— Ты понятия не имеешь, что бы я с тобой сделал. — Роботизированный голос не выражает эмоций, но его лица вполне достаточно.

Я наклоняю голову набок и улыбаюсь. — Полегче с этой яростью, а то я в тебя влюблюсь.

Локи дрожит, запуская свободную руку в волосы и взъерошивая их.

Я его понимаю. Не так-то просто вести со мной серьезные споры.

Когда он снова начинает писать, я вижу, как он то и дело стирает и правит слова.

— Мы были вместе с первого класса старшей школы. Ты понимаешь? Она была частью меня. Ты знаешь, что значит потерять половину самого себя?

Я киваю. — Я потерял первого парня, которого по-настоящему любил, и первую девушку, которую любил — мою сестру-близнеца. Я прекрасно знаю, что это значит.

— Тогда почему…

— Я не убивал её, Локи.

— А кто тогда?

— Ты поверишь мне, если я скажу, что мой дед хочет меня подставить, потому что я — последний кусок Пандоры, и это он приказал убить её и подложить ко мне в кровать?

Локи хмурится в недоумении.

— Вполне предсказуемо, не парься.

Он пишет что-то, потом удаляет. Руки у него трясутся так сильно, что он едва удерживает свой аппарат. Широкая грудь вздымается и опускается резкими рывками, его взгляд прикован ко мне. Две янтарные лужи, транслирующие всю ту ненависть, что он испытывает.

Он не может поверить в мою невиновность. Для него я — преступник, лишивший его прекрасного будущего с его девушкой. И точка.

Но мне нужно найти хотя бы самый слабый проблеск надежды. Мне нужно отыскать за этим фасадом презрения хоть малейший знак того, что он готов дать себя убедить. Что он готов ненавидеть меня чуть меньше.

Я указываю на край парапета. — Залезай сюда ко мне.

Он не двигается.

— Ну же, смелее. Я не планирую тебя сталкивать и убивать еще и тебя.

Локи в ужасе открывает рот.

— Прости, хотел пошутить. Наверное, было не к месту…

Иногда я забываю, что не все выкупают мой блестящий сарказм.

— Залезай сюда. Подойди ко мне и столкни вниз. Убей меня. — Я указываю в пустоту. — Лететь всего-то метров двадцать.

Я вижу, как он бледнеет с такой силой, что мне невольно хочется рассмеяться.

— Ты совсем крышей поехал?

— Никого нет, кроме нас. Ты можешь отомстить за то, что, по-твоему, я сделал с твоей девушкой. Моя жизнь за её, разве нет? Будет не так уж сложно закрыть дело, списав всё на несчастный случай. Все знают, что я частенько околачиваюь на этом карнизе. Хоть я и считаю себя непогрешимым, поскользнуться и упасть вполне реально.

Я жду, что он снова назовет меня психом, отступит и покачает головой. Что проявит несогласие, изумление — любую противоположную эмоцию.

Вместо этого осознание ситуации, в которой мы оказались, отражается на его лице, и я понимаю: он взвешивает эту возможность.

Твою мать. Я не думал, что всё кончится вот так.

Я просто хотел испытать его, хотел, чтобы он доказал мне — какая-то часть его мне верит.

Черт, если он заберется сюда и попытается меня толкнуть, мне придется реагировать. Мне придется защищаться и сбросить его вместо себя.

Всё не так должно было быть. Я просто хотел с ним переспать, а не убивать.

Локи сокращает дистанцию и неуверенными движениями забирается ко мне на парапет. Он держит руки разведенными в стороны, ловя равновесие.

Сейчас не время пялиться на вены на его предплечьях или на мышцы, проступающие сквозь футболку. Он собирается убить тебя, Гермес.

Я держу подбородок прямо и смотрю ему в глаза, пока он не отвечает на мой взгляд.

— Если ты на сто процентов уверен, что я убил твою девушку, — толкай, — повторяю я.

Локи освобождает руки, пряча телефон в карман, и я сглатываю на виду у всех. Его взгляд падает на мой кадык, который дергается, и замирает там, на шее. Наконец он поднимает руки и — всё еще дрожа — хватает меня за плечи у основания шеи.

Его прикосновение горячее, резкий контраст с прохладным ветерком, который треплет мои волосы. Подушечки его пальцев впиваются в плоть, погружаются в мое тело в яростной хватке.

В миг, когда наши глаза встречаются, у меня перехватывает дыхание. Потому что я понимаю, как сильно он любил ту девушку, какую боль он чувствует от потери и как велик соблазн столкнуть меня вниз и отомстить.

Он действительно хочет это сделать. Я уверен: будь у него математическая уверенность, что его не поймают, я бы уже был безжизненным телом, брошенным на асфальт под нами.

Локи плотно сжимает свои полные губы, будто скрежещет зубами со всей силы.

— Можно мне хотя бы последнее желание? — шучу я.

Он и бровью не ведет.

— Я бы никогда не смог никого убить, — добавляю я, переходя на более серьезный тон. — Я бы никогда не смог убить ни одно живое существо.

И это правда. У меня была куча шансов прихлопнуть того жуткого геккона, которого Лиам завел как питомца несколько месяцев назад. Арес подначивал меня, а я так и не смог.

— Мне жаль, что ты потерял любовь всей своей жизни, — отчетливо проговариваю я. — Мне жаль, Локи. Мне жаль, мне жаль, мне жаль…

Он склоняет голову, его дыхание становится всё более прерывистым; если бы он не собирался меня прикончить, я бы даже пожалел его.

Несмотря на то что он не видит мои губы, я продолжаю повторять, что мне жаль. Я извиняюсь перед ним, даже если не виноват. Делаю это, потому что знаю — ему это нужно. Ему нужно, чтобы кто-то попросил прощения за то, что у него отняли любимую девушку.

Я знаю это, потому что сам месяцами жду, когда кто-то извинится передо мной за то, что у меня вырвали сестру.

Он усиливает хватку, но в то же время придвигается ближе, пока его затылок не оказывается почти под моим подбородком, а каштановые волосы не начинают щекотать меня, гонимые ветром.

Вместо того чтобы нанести финальный удар, которого я так жду, его руки поднимаются к шее и замирают по обе стороны моего лица. Большие пальцы останавливаются на скулах, а остальные пальцы зарываются в мои взлохмаченные кудри.

Затем Локи дает мне тот самый толчок, который я ему предложил, и мое тело теряет равновесие, устремляясь в бездну.

Перед глазами проносится вся моя жизнь, и я наконец понимаю смысл этой фразы.

Это не моменты, которые я прожил, не воспоминания, где я — главный герой. Нет. Я вижу не сцены своего существования. Я вижу именно свою жизнь: всех людей, которых я любил.

Афродита.

Хайдес.

Афина.

Аполлон.

Хейвен.

Лиам.

Я вижу даже Кроноса, потому что, когда он меня усыновил, я действительно думал, что он может стать хорошим отцом, и какое-то мгновение, кажется, любил его.

Появляется и Рея, потому что сейчас я понимаю: она сделала для нас всё возможное.

Напоследок — мои кузены.

Я сосредотачиваюсь на их лицах, пока падаю. Думаю, это правильный выбор, единственный верный способ уйти.

Я так поглощен их образами, что не замечаю удара. Больно, но не так, как я ожидал. Это пронзительная вспышка боли в спине, но никак не ощущение смерти.

Блядь, неужели это и есть смерть? Довольно странно. Я бы сказал… слишком уж приятно.

Я медленно открываю глаза, а надо мной — ночное небо. Множество светящихся точек вкраплены в темный саван без единого облачка.

Я понимаю, что жив, потому что всё еще чувствую боль, глядя на звезды. Будь я мертв, они приносили бы мне радость. Но нет, это привычная агония.

Я сажусь и обнаруживаю, что всё еще на крыше Коннектикут-холла. Локи толкнул меня, да, но не в сторону пустоты. Он толкнул меня в безопасность, на холодный и твердый пол.

И теперь он стоит в паре метров, с потрясенным выражением лица.

Я с интересом разглядываю его, медленно впитывая каждую чудесную деталь его тела. Качаю головой, тихо посмеиваясь.

— Ты станешь моей погибелью, Локи. Моей гребаной погибелью.

Глава 26. ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Афина была не той богиней, с которой стоило шутить. Медуза убедилась в этом на собственной шкуре, когда за осквернение священного храма была превращена в Горгону. В этом убедились и ахейцы после взятия Трои, когда осквернили посвященное ей святилище.

Гермес

— Добро пожаловать в редакцию UnGodly News, йельской многотиражки! — восклицаю я во весь голос, заставляя всех присутствующих обернуться.

Кое-кто реагирует с выражением лица в духе: «Ну вот, опять он».

Я киваю Лав, пропуская её вперед, и захожу следом.

Ряды столов с компьютерами и разбросанными листами занимают всё пространство, оставляя лишь узкий центральный проход. На дальней стене красуется пробковая доска, усеянная стикерами и цветными обрывками бумаги. С противоположной стороны находится изолированная каморка со стеклянными стенами — обитель главного редактора.

Афины Куинн Лайвли.

— Справа от тебя ты можешь наблюдать личных миньонов Афины Лайвли — стайку журналистов, которые смотрят на меня волком, потому что, очевидно, принимают себя слишком всерьез и воображают, будто вкалывают в New York Times, — я указываю на них широким жестом.

Лица у них, мягко говоря, не самые счастливые.

Перехожу к левой зоне.

— А вот с этой стороны у нас «комната ужасов», где восседает единственная и неповторимая королева Йеля! Чьи драгоценные ручки способны не только превращаться в увесистые кулаки, готовые отделать любого встречного, но и служить идеальным инструментом для написания глубоких, мудрых и революционных статей!

Лав уже почти смеется, качая головой. — Ты идиот.

— Было заметно, что все эти восторженные эпитеты — чистой воды стеб?

— Да.

Я киваю себе за спину. — Афина меня видела?

Лав на миг заглядывает в кабинет. — Да, думаю, видела.

Я подмигиваю ей.

Настало время для главного аттракциона, истинного шедевра, который делает эту редакцию уникальной. Деталь, которая никогда не перестанет смешить нас, Лайвли.

На стеклянной стене кабинета Афины висит распечатанная в формате постера статья, датированная концом сентября прошлого года. Заголовок гласит: «Святая по воскресеньям или грешница?»

На переднем плане — фото Хейвен без лифчика, снятое со спины. Перед ней стоит Хайдес с вытаращенными глазами и видом человека, который вот-вот грохнется в обморок.

На выражение лица Лав смотреть еще забавнее. Она подходит к статье и начинает читать, пока за нашими спинами возобновляется стук клавиш и негромкий гул голосов.

В конце концов она поворачивается ко мне, а я уже вовсю киваю. — Ага. Эта статья облетела весь универ, пока Хейвен не набросилась на Афину и не пригрозила изъять весь тираж. — Я вздыхаю. — Прекрасные воспоминания. Знаешь, она швырнула в неё пачкой газет. Чистое кино.

Я цепляю её мизинец своим и тащу к двери кабинета. — Идем, Любовь моя.

И снова я приоткрываю дверь, пропуская её вперед.

— Какой ты галантный, Лайвли.

— Это чтобы попялиться на твою ж…

Я обрываю фразу в тот миг, когда мы понимаем: Афина в кабинете не одна, как мы ожидали.

Она сидит за столом, а перед ней стоит какая-то блондиночка. Стоит той обернуться к нам, как я расплываюсь в улыбке. Не узнать её невозможно.

Блю Монтгомери.

Эпическая зазноба Афины. Та самая девчонка, которая нас предала и ненавидит. И которая, вероятно, предпочла бы проглотить половник, чем ответить моей сестре взаимностью.

— Гермес, сейчас не время, — спроваживает она меня нервным тоном.

Мой мизинец всё еще сжимает палец Лав, и она пользуется этим, чтобы потянуть меня к выходу. — Пойдем, кажется, мы что-то прервали.

Я оказываю сопротивление. — Конечно, мы что-то прервали, именно поэтому нам тем более стоит остаться.

Я отпускаю Лав, прохожу вперед и усаживаюсь прямо на стол, лицом к Блю.

Небрежно машу ей рукой. — Сделай вид, что меня здесь нет, детка.

— Не называй меня «деткой», — рычит она.

Я фыркаю. — Слушай, тебе вредно так жить. Я же о тебе забочусь. Вытащи уже кактус из задницы и поставь его в комнате как декор. Тебе полегчает, серьезно.

Афина хлопает кулаком по деревянной поверхности, а Блю так щурится, что я начинаю думать, не ядовитее ли она моей сестрицы.

Лав, оставшаяся в дверях, прикрывает рот рукой, подавляя смех.

— Ничего страшного, Блю как раз уходила, — нарушает тишину Афина.

— Что-то не похоже. Я остаюсь. Можешь мне помешать?

— Могу схватить тебя за волосы и вышвырнуть вон, как тебе идея?

Я очень хорош в понимании того, когда двое только что переспали. Но в последнее время я начал тренировать чутье и на сексуальное напряжение.

Так вот, теперь я за версту чую запах несостоявшегося секса.

И от этих двоих разит просто нещадно.

— В чем проблема, леди? Уверен, мы можем всё уладить, — вмешиваюсь я.

— Ни в чем! Как я уже сказала, она уходит, — повторяет Тена сквозь зубы.

Лав кивает на дверь, пока Блю стоит со скрещенными на груди руками, как ребенок, которого отчитывают родители.

Перед уходом я хлопаю Блю по плечу, отчего она резко отшатывается. — Если понадобятся советы насчет Афины — ищи меня. С радостью поработаю вашим Купидоном.

Я посылаю Афине воздушный поцелуй и забираю Лав, которую явно развлекла эта сцена. Мы даем дёру так быстро, как только можем. Оказавшись вне редакции и снова попав в коридоры, мы бесстыдно ржем, как два школьника.

Мы продолжаем хохотать, пока не доходим до кафетерия. Сейчас полдень, и зал еще не так забит, как обычно.

Лав тут же вычисляет кого-то знакомого, незаметно указывая в дальний конец зала. Зевс и Лиам сидят за уединенным столиком у стены. Лиам на диванчике, Зевс во главе стола.

Мы с Лав берем по бейглу и по бутылке воды. Я плачу за обоих, не давая Лав даже достать кошелек, и выхватываю её обед, чтобы самому донести до стола.

— Эй, ребзя! — приветствую я, подойдя достаточно близко.

Пропускаю её первой, она садится у стены, и я пристраиваюсь рядом.

— Как жизнь? — спрашивает Лиам. Он впивается взглядом в мой бейгл. — О, выглядит вкусно! Дашь откусить?

Он забирает его, не дожидаясь ответа, и вгрызается в него чересчур щедрым укусом.

У Зевса челюсти сжаты, всё его внимание приковано к Лав. — Ну, есть новости по миссии на Олимпе?

Лав прикрывает рот рукой, одновременно жуя и отвечая: — Наши хакеры всё еще изучают приложение «Пандора» в надежде найти лазейки в коде. Они отследили один IP-адрес, но когда его геолокализовали и отправили агентов на место, там ничего не нашли.

Я бы очень хотел сосредоточиться на этих серьезных и важных разговорах, но появление в кафетерии Локи с его дружками мгновенно сбивает мой настрой. Они — шумная и многочисленная компания, громко ржут и толкают друг друга. Типичная банда амбалов, которые бьют себя кулаками в грудь в ожидании бананов.

Почему я раньше не замечал, с кем он общается? Нет, я всегда считал его красавчиком, но, возможно… я никогда не присматривался по-настоящему.

Локи — единственный в этой толпе, кто достоин внимания. В своей белой майке, открывающей мускулистые руки, и с этими чертовыми каштановыми волосами, вечно так художественно растрепанными.

Наши глаза встречаются, как два притянувшихся магнита. Я ухмыляюсь, радуясь, что завладел его вниманием, и машу ему рукой.

Его раздражение для меня — чистый адреналин.

— Герм? — зовет Лиам.

Зевс машет рукой перед моим лицом.

— Что?! — фыркаю я.

— Ты тоже ездил стрелять? — переспрашивает Лиам. Только сейчас я замечаю, что он выглядит совсем не радостным.

— Да. — Краем глаза я не упускаю ни единого движения Локи, который застыл у раздачи, выбирая обед.

Лиам переводит взгляд на Лав и указывает на меня: — Почему он — да, а я — нет?

— Лиам, дружище, я тебя люблю, правда, — отвечаю я, оказавшись в затруднительном положении. — Но ты сам-то слышишь, что говоришь, и видишь, что творишь? Или это наши очень реалистичные галлюцинации?

Лиам ищет поддержки у Зевса: — Скажи хоть что-нибудь!

Зевс усмехается в кулак и вскидывает руки, умывая их: — Лиам, прости, но я очень рад, что тебе никто не хочет давать в руки пистолет.

Лав уже прикончила свой бейгл и допивает воду. На миг я поражаюсь её скорости, и она тут же это замечает. Оправдывается, пожимая плечами: — Люблю поесть.

Лиам всё еще ждет объяснений.

Лав вздыхает: — Лиам, я бы с радостью дала тебе шанс, серьезно. То, что ты несешь кучу сомнительных вещей, а твой мозг работает на другой частоте, еще не значит, что ты не можешь быть полезен. Поэтому я верю, что ты поможешь нам в другой части плана. Без оружия, но я уверена, что мы к тебе еще обратимся.

Её слова звучат мягко и взвешенно, на миг даже я в это верю. Хотя чувствую, что Лиама не возьмут с нами на Олимп в ноябре — и на то есть веские причины.

Тем не менее, Лиам так счастлив услышать это, особенно от агента ЦРУ, что расслабляется и улыбается: — О, ладно. Конечно, обращайся за советом в любое время! Я к твоим услугам.

Зевс смотрит на него с самой нежной улыбкой, какую я только видел у него на лице — он явно тронут этим странным и уникальным парнем, который умудрился заставить всех себя полюбить.

В тот миг, когда пара девчонок проходит мимо нашего столика и бросает насмешливый взгляд на Зевса и Лиама, последний замечает это и напрягается. Они что-то шепчут и быстро идут дальше, обернувшись еще раз, чтобы поглазеть.

— Забей, — шепчет ему Зевс.

Лиам впивается взглядом в мой бейгл и снова крадет его, откусывая второй раз. — Прости, когда я расстроен, мне нужно поесть.

— Ну так пойди и купи себе что-нибудь! — возмущаюсь я, забирая еду обратно.

— Они не первые, кто изучает нас так, будто мы два лабораторных экспоната, родившихся по ошибке, — продолжает Лиам. — Не выношу этого.

— Плевать на дегенератов, которые шляются по этому университету, — рычит Зевс. — Их мнение ничего не значит.

Лиам пожимает плечами, но вид у него всё равно неубежденный. — Не значит, но… они правы. Наверное, мы довольно странный дуэт.

Зевс наклоняется к нему так, будто нас с Лав больше не существует. — «Дуэт» — это слово для двух закадычных дружков, Лиам. Мы — пара, ты мой парень. Ясно?

Щеки Лиама вспыхивают, и когда каштановая прядь падает ему на лоб, щекоча глаз, он убирает её назад удивительно харизматичным жестом.

— Ясно.

Затем Зевс оглядывается с лукавой усмешкой на тонких губах. — И раз уж им так хочется на нас смотреть, пусть смотрят внимательно, как я тебя поцелую.

Всё происходит в мгновение ока.

Их губы встречаются в невинном поцелуе. Но затем Зевс поднимает руку и запускает пальцы в волосы Лиама, крепко притягивая его к себе, заставляя приоткрыть рот и пуская в ход язык.

По тому, как Лав, глядя на меня, разражается смехом, я понимаю, что у меня на лице написано крайнее потрясение.

Азарт берет верх, и я реагирую инстинктивно. Вскакиваю на ноги и начинаю вопить и аплодировать.

— Ну наконец-то, блядь! — кричу я.

Смех Лав становится еще звонче, и она вжимается в диванчик от того внимания, которое я привлекаю к нашему столу.

На нас смотрят все. Весь кафетерий, студенты, люди за стойкой. К моему огромному удивлению, кто-то присоединяется ко мне и тоже начинает аплодировать, подхватив почин.

Подошли и Посейдон, Хайдес, Дионис, Хейвен, Хелл и Гера — они свистят и орут так, будто только что закончилось грандиозное шоу. Аполлон ограничивается едва заметной улыбкой и стоит в стороне со своим привычным видом мрачного тихони.

Не знаю, как долго мы продолжаем это представление, но мне плевать. На несколько минут мы перестаем быть сломленной семьей, пережившей одну трагедию за другой. Мы просто семья, которой повезло найти друг друга, и мы радуемся только потому, что Лиам и Зевс поцеловались.

На секунду это возвращает меня в то время, когда мы танцевали под дождем. Возвращает к водопадам Панта-Врехи, радугам в небе и воде, льющейся отовсюду.

Я подхожу к Хейвен и крепко её обнимаю. Она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. Пока я стою, прижавшись к ней, я протягиваю руку и легонько щелкаю по щеке Хелл.

Я всё еще улыбаюсь, когда мой взгляд падает на стол, за которым сидит Локи. Его друзья пялятся на нас как на монстров, но он…

Боже, он улыбается.

Едва заметно, но улыбка есть. На этих полных губах, которые я целовал, к сожалению, слишком недолго.

Пока мы пытаемся втиснуться за стол, который явно не может вместить нас всех, я теряю всякий интерес к разговору. Я отвлечен Локи и пялюсь на него, даже не пытаясь это скрыть. Изучаю его внимательно — его и его друзей — пока он ест, положив рядом телефон, чтобы в любой момент написать и вступить в беседу.

Остальные громко спорят, даже не удосуживаясь повернуться к нему, чтобы он мог прочитать по губам. И в те редкие моменты, когда это случается и Локи начинает писать в своем синтезаторе, я замечаю, что никто не дает ему закончить. Локи стирает написанное и сдается, возвращаясь к еде.

Волна ярости обжигает мое тело. Она впивается в кости с такой силой, что перехватывает дыхание.

Когда он в очередной раз удаляет фразу, я вскакиваю на ноги.

Хейвен и Лав провожают меня взглядами, но я игнорирую их вопросы и иду к столу Локи.

Они все замолкают, но никто со мной не здоровается, никто не спрашивает, что мне нужно. Честно говоря, даже если бы спросили, я бы не ответил, потому что всё мое внимание сосредоточено на Локи.

Я занимаю свободный стул слева от него.

— Добрый день, ребятки. — Я говорю так, чтобы Локи видел моё лицо.

— Какого хрена тебе надо? — набрасывается на меня тот, что сидит напротив — бритый тип в уродливой оранжевой футболке.

Я притворяюсь, что не понимаю: — В смысле?

— Почему ты уселся за наш стол? — добавляет другой, на чьё лицо мне даже плевать смотреть.

— Вы показались мне очень дружелюбными и приятными собеседниками, вот я и пришел познакомиться.

— Вали отсюда, пока я не встал и не заставил тебя. Тебе не понравится.

Я округляю глаза: — Ого. Мне даже стало немного страшно, честно скажу. — Я и не думаю двигаться с места.

Глаза всех присутствующих прикованы ко мне, и это дает мне лишний повод потянуться и устроиться поудобнее, закинув ноги на стол. Я слегка покачиваю ими, будто в такт песне, которую слышу я один.

— Если вы не хотите меня здесь видеть, можете уйти сами. Я не сдвинусь, — заключаю я под конец.

— Пошли за другой стол, ну же, — предлагает кто-то.

Я машу рукой в воздухе: — Да за ради бога. Я скоро к вам присоединюсь!

Парни обмениваются недоуменными взглядами. Они меня не знают, в сущности, не знают, насколько я могу быть занозой в заднице.

— Локи вам не сказал? Мы с ним очень близки.

Он хватает телефон, чтобы начать писать.

В этот же миг один из его друзей пытается вставить слово, но я вскидываю руку, затыкая его.

— Дай ему сказать, — выплевываю я. — Дай ему время написать, кретин.

Локи не продолжает, он всё смотрит на меня так, будто я совершил нечто самое странное и невероятное в мире. Я чувствую его раздражение, но в то же время знаю, что оно вызвано благодарностью, которую он ко мне испытал.

— Смехота, — бормочет кто-то.

Стулья со скрипом отодвигаются почти в унисон, и стадо животных покидает стол. Только один из них дружески хлопает Локи по плечу, бросая, что они подождут его на баскетбольной площадке.

Оставшись наедине, Локи не смеет шевельнуться перед тарелкой с куриной грудкой и перцем, забытой на подносе.

Я чувствую его взгляд на себе, чувствую, как он скользит по мне, изучая всю мою фигуру, облаченную в желтый костюм.

«Весьма дерзкий выбор наряда».

Определенно не первое, что я ожидал от него услышать.

Я пожимаю плечами: — Плюс того, что на тебя и так все смотрят, в том, что ты можешь делать что хочешь. Можешь носить что угодно. Тебя заметят в любом случае и возненавидят еще до того, как увидят.

Мы смотрим друг на друга бесконечные мгновения.

«Тебе не стоит здесь находиться».

— Нет, не стоит. А тебе не стоит общаться с людьми, которые говорят, скрывая от тебя губы, и не могут подождать и минуты, чтобы дать тебе написать ответ.

Он улыбается. Я заглядываю в экран и вижу, что он печатает: «А с кем мне тогда общаться? С убийцей мо…»

Я протягиваю руку и кладу её на его ладонь, не давая продолжить. Светлые глаза встречаются с моими в захвате, столь же возбуждающем, сколь и болезненном.

— Скажи мне, Локи, каково это — целовать убийцу своей девушки?

Он с силой выдыхает и высвобождается. «Это ты меня поцеловал».

— А ты ответил на поцелуй.

«Это та версия, которую ты рассказываешь себе на ночь перед сном?»

Я откидываю голову назад и заливаюсь смехом во всё горло. — Не совсем перед сном, но про кровать ты угадал.

Я жду, что он проявит отвращение, но он лишь медленно качает головой и облизывает губу.

«Ты невероятен».

Я указываю на его обед: — А ты невероятно медленно ешь. Поторапливайся, у меня на сегодня еще дела.

«Я закончил».

Я привлекаю внимание Лиама, который всё еще сидит с остальной семьей, размахивая рукой, чтобы он посмотрел на меня. Затем указываю на поднос Локи.

— Тут бесплатная еда, иди сюда! — кричу я.

Локи замирает, и от меня не ускользает то, как он впивается зубами в губу, чтобы сдержать улыбку.

Затем он резким движением встает из-за стола и несется к выходу. Но в последний момент оборачивается, даря мне сладкий вкус победы.

И я подмигиваю ему.

Глава 27. БОГИНЯ ПОДЗЕМНОГО МИРА

Персефона воплощает в себе двойственность: жизнь и смерть, юность и зрелость, свет и тьму. Циклически перемещаясь между Землей и Аидом, она знает тайну сошествия и цену возвращения. Ведь только пройдя через смерть, жизнь может обновиться.

Лав

— Я начинаю жалеть, что пошла на поводу у Хейвен и вызвалась помочь ей с её играми, — признаюсь я.

Мои ботинки утопают в кладбищенской траве. Мы миновали центральную часть, где больше всего надгробий, и теперь идем по узкой боковой тропинке.

— Кто-нибудь из вас знает, что она задумала? — с трудом спрашивает Поси.

Он несет Зевса на руках, так как инвалидное кресло застревало в земле. Лиам тащит саму коляску.

— Нет, но что бы это ни было, будет весело, — отвечает Аполлон за моей спиной.

— Еще как будет, — гарантирует Афина.

Она идет впереди, указывая дорогу и освещая путь фонариком. Самой Хейвен среди нас нет — должно быть, она дала инструкции Афине, чтобы та привела нас к месту игры. Хайдес и Гера тоже, вероятно, с ней.

А вот насчет Гермеса я уверена.

Когда он сообщил мне, что уйдет раньше нас, я пыталась его остановить, напоминая, что мне платят за то, чтобы я не спускала с него глаз. Он ответил, что с Хейвен будет в безопасности, и мне нечего было возразить.

Даже идиоту понятно, что Хейвен Коэн дорожит Гермесом не меньше, чем братьями, хотя она не приходится ему сестрой — ни приемной, ни биологической.

— Пришли, — объявляет Тена.

То, что предстает перед нашими глазами, не совсем соответствует моим опасениям. Скорее, это вызывает недоумение.

В сиянии нескольких фонарей на траве расстелены четыре покрывала, образуя квадрат. С одной стороны сидят двое футболистов и Локи. Напротив расположился Гермес, прикладываясь к стеклянной бутылке так, будто он на пикнике с друзьями.

— А вот и вы! — приветствует он нас, вскакивая на ноги. — Располагайтесь, пока ждем нашу диву Хайдеса.

На покрывалах выставлено разное спиртное — крепкое и пиво. Оба игрока явно в замешательстве: они не притрагиваются к коктейлям, но от пива не отказываются. Может, боятся, что их отравили?

В мгновение ока Гермес оказывается рядом со мной. — Видала? Я жив-здоров. — Он подмигивает. — Садись, Любовь моя, и наслаждайся зрелищем.

Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить или задать вопрос. Что ж, я сдаюсь. Усаживаюсь на одно из покрывал. Поси оказывается справа от меня, Аполлон — слева, но он сидит ко мне спиной.

Всё его внимание направлено на парней. По крайней мере, я так думаю вначале. Но как только я прищуриваюсь и глаза привыкают к ночной темноте, я замечаю это.

Чуть дальше, за покрывалами, стоит нечто похожее на деревянную стену. Прямоугольная конструкция высотой не меньше двух метров — определенно не то, что обычно можно встретить на кладбище.

— Позвольте представить участников. — Гермес стоит за спинами игроков. — Это наши деточки, которые разукрасили мне лицо. Их зовут Дэйв и Патрик. Дэйв — это тот, что с рожей гориллы и бритой головой. Патрик — крашеный блондин, косящий под Кена. А вот этот… это Локи, парень, который им помогал, сливая мои перемещения.

— Привет, приятно познакомиться, я… — начинает Лиам, махая рукой в воздухе.

Зевс тут же опускает его руку. — Не время.

Дионис, сидящий в самом дальнем углу, достает из своего кейса бутылку вина, бокал и штопор. На наших глазах он откупоривает бутылку и наполняет бокал до краев.

— Ну, когда начнем? Я начинаю скучать, — спрашивает он, ни на кого не глядя.

Словно в ответ на его просьбу, внезапная вспышка заставляет меня подпрыгнуть на месте. Лиам позади меня вскрикивает.

Вторая вспышка пламени заливает всё вокруг ярким светом.

Два факела вкопаны в землю по бокам той самой деревянной стены. Теперь она видна во всех деталях.

Я не успеваю рассмотреть её получше, потому что на площадку выходит Хейвен.

На ней длинное платье цвета бордо с очень тугим корсетом, подчеркивающим декольте. Юбка ниспадает до самой земли, но высокий разрез позволяет разглядеть бледную кожу её ног. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, открывающий черты лица.

За её спиной, чуть поодаль, следует Хайдес — так, чтобы не затмевать её.

На нем рубашка в тон её платью, а лицо загримировано. От уголков губ расходятся черные линии, имитирующие зашитые шрамы. Глаза подведены алым лайнером.

Последней появляется Гера, одетая более повседневно. Она с улыбкой подходит к нам и садится рядом с Нисом.

— Добро пожаловать на Игры Богов, — провозглашает Хейвен.

Гермес — единственный, кто аплодирует и ликует. Мы остальные замерли в благоговейной тишине, ожидая неминуемой катастрофы.

Дэйв отставляет банку пива. — Короче, че нам, бля, делать?

— Дэйв, постарайся успокоиться и будь вежливее, — одергивает его Гермес, издеваясь.

— Они подписали отказ от претензий? — уточняет Хейвен, обращаясь к нему.

Гермес подтверждает кивком и машет белыми листками. — Мы договорились, что всё, что здесь произойдет, здесь и останется. Не то чтобы нам это сильно помогло, учитывая, что мы не в Йеле и у них не будет никаких доказательств того, что случится.

Только сейчас я замечаю, что Гермес всегда говорит, повернувшись лицом к Локи, чтобы тот мог читать по губам и чувствовать себя причастным.

Дэйв и Патрик поднимаются на ноги. Второй слегка пошатывается — знак того, что он выпил лишнего.

— Во что играть-то будем? На прошлой неделе в «Атласе» вы обещали совсем другое.

Хейвен встает перед деревянной стеной. Хайдес держится на почтительном расстоянии, но не сводит с неё глаз.

— Я дам вам возможность избежать этой игры, — начинает она. — Мы можем заключить сделку: вы сделаете то, что я попрошу, и в обмен сможете вернуться в кампус, не играя. Либо вы участвуете, но идете до конца.

Парни обмениваются взглядами.

— А если мы сыграем, че мы получим? — спрашивает Патрик.

Хейвен пожимает плечами. — Всё, что захотите. Назовите вещь — и она ваша.

— Я хочу бабло, — заявляет Дэйв, ухмыляясь как ребенок. — Получу его?

— Сколько угодно. У Лайвли его завались, — подтверждает Хейвен.

Хайдес усмехается.

Патрик поворачивается к нам, и его сальный взгляд останавливается на мне. — А я хочу её, кудрявую. Её можно получить?

— Нет, — мгновенно отзывается низкий, хриплый голос.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

Это Аполлон.

Моё сердце замирает, падает куда-то вниз и тут же подкатывает к горлу.

Должно быть, мне послышалось. Или же он говорил с кем-то другим.

— Тебе лучше сменить запрос, — предупреждает Гермес, внезапно перестав улыбаться.

Хейвен останавливает его жестом руки, черты её лица становятся жесткими и смертоносными. — Женщины — не вещи, которые можно выиграть. Даю тебе пять секунд, чтобы исправиться.

Патрик смеется. — А то че? Натравишь на меня своего хахаля, накрашенного как проститутка?

— Арес бы оценил эту шутку, — комментирует Нис.

— Я как раз всё записываю, чтобы отправить ему видео позже, — шепчет Лиам с телефоном в руке.

Хайдес делает шаг вперед. — Она и сама способна тебя отделать, поверь мне. Я бы с удовольствием посмотрел на это зрелище и вмешался бы только с её позволения. Но предупреждаю: еще одно лишнее слово — и я отрежу тебе язык.

Хайдес, кажется, производит на Патрика иное впечатление. Тот шипит что-то невнятное, прежде чем повысить голос.

— Ладно, меняю запрос. Мне не нужны деньги. Если я выиграю, я хочу, чтобы вы все, Лайвли, свалили из Йеля. Завтра же соберете чемоданы и выметитесь из университета вместе со своими гребаными пешками и вашими ебаными яблоками.

Афина, Аполлон и Гермес прыснули одновременно.

Хейвен слабо улыбнулась. — По рукам.

— Секундочку. А в чем заключается сделка, чтобы избежать игры? И вообще, что это за игра? — спросил Дэйв.

— Об игре вы узнаете только тогда, когда она начнется, — уточнила Хейвен. — Именно поэтому я и предлагаю вам лазейку. Я позволю вам не участвовать, при условии, что вы подпишете заявление об отчислении по собственному желанию. Я хочу, чтобы ваши задницы вымелись из Йеля до конца этой недели.

— Хрен тебе, — почти перебил её Патрик. — Мы — два ключевых игрока футбольной команды, а наши предки отваливают университету щедрые пожертвования. Нам остался год до выпуска. Мы никуда не уйдем.

Красные губы Хейвен растянулись в ослепительной улыбке. — Я так и надеялась, что вы не согласитесь. Наконец-то поиграем. Кто первый?

Дэйв вызвался первым, хоть и с опаской. Он едва не запутался в собственных ногах, допивая остатки пива. — Ну давай посмотрим, че ты там хочешь, стервочка.

Я заметила раздражение Хайдеса, но он не вмешался.

Хейвен подвела парня к деревянной стене. — Продолжай меня оскорблять, мне так будет только веселее.

Одного взмаха её руки хватило, чтобы трое человек пришли в движение.

Афина и Гермес встали по бокам от Патрика, удерживая его на месте.

Хайдес подошел к Дэйву и одним толчком припечатал его к деревянной стене. Только сейчас я разглядела: там были ремни, закрепленные на разной высоте. Дэйв оцепенел, раскрыв рот, пока Хайдес фиксировал его лодыжки. Он очнулся от парализующего шока, когда очередь дошла до рук, и попытался ударить Хайдеса.

Тот уклонился и цокнул языком. — Веди себя смирно, а то мне придется сделать тебе больно еще до того, как начнется игра моей девушки.

Лодыжки и запястья затянуты — Дэйв обездвижен на стене. Когда ремень застегнули вокруг его шеи, работа была окончена.

Хейвен схватилась за края длинной юбки и резким движением сорвала её. Под корсетом оказалась другая юбка, куда более короткая и облегающая, сделанная как шорты, что давало ей полную свободу движений.

Хайдес на секунду исчез в темноте и вернулся с подносом, который поставил рядом с собой. По подозрительному блеску металла я уже догадалась, что там лежит.

Хейвен вытянула первый остро заточенный клинок и покрутила его в руках, разглядывая в лезвии отражение своего лица.

— Хейвен! — воскликнул Зевс.

— Заткнись и не порти кайф, — прошипел Нис, которого происходящее явно заинтересовало.

Я почувствовала, как бледнею.

Аполлон повернулся ко мне, бросив любопытный взгляд, и когда увидел мой встревоженный вид, его губы тронула усмешка.

Ну еще бы, для него эта игра — просто детская забава по сравнению с «Виселицей».

— Дэйв, я буду задавать тебе простейшие вопросы. Вопросы, на которые ты точно знаешь ответы. Если ответишь — ты спасен. Если будешь молчать — я бросаю нож.

Дэйв задергался, будто грубая сила могла разорвать ремни. — Ты совсем ебнутая?! — заорал он.

— О, не думай, что правила игры подразумевают прицеливание в твое тело! Я не убийца. Я буду целиться в дерево, Дэйв. Серьезно. Я тренировалась несколько дней, так что я не совсем безнадежна. Точки, которые я выбрала для тебя: над головой и по бокам от неё, между ног — аккурат под пахом, где болтается хер, который стоило бы отрезать, — и рядом с руками.

— Да вы психи! — присоединился Патрик. — Че у вас в башке? Вы не можете…

Афина и Гермес грубо дернули его, мешая вмешаться. Тем временем Хайдес встал перед ним и оторвал длинный кусок скотча. Он залепил Патрику рот, мгновенно заглушив его крики.

Локи стоял неподвижно, как изваяние, с широко раскрытыми глазами и дрожащими руками.

Я легонько постучала Аполлона по плечу, и он повернул голову. — Да?

Я прильнула к его уху, с трудом игнорируя его парфюм. — Нам нужно присматривать за Локи. Он может сбежать и позвать на помощь. Если сегодня всё закончится плохо, нам конец.

Он кивнул. — Конечно, агент.

— Ты бы не решилась, — пробормотал Дэйв, который теперь остался один на один с Хейвен. — Ты не…

Рука Хейвен замахнулась. Лезвие промелькнуло в воздухе с впечатляющей скоростью и вонзилось в дерево рядом с рукой Дэйва. Нож прошел в считанных миллиметрах от его левого мизинца.

— Дэйв, отвечай на вопросы, будь любезен. Меткость у меня неплохая, но искушение засадить тебе нож в яйца очень велико, уж поверь мне.

— Если с нами что-то случится, мы заявим на вас. Плевать на ваши контракты. Я вызову копов!

— И кто вам поверит? У вас есть свидетели? — притворно поинтересовалась Афина.

Дэйв мотнул головой в сторону: — Локи! Локи подтвердит.

Хейвен напряглась, но не потеряла уверенности. — Когда он узнает, что вы скрываете, он сам не захочет вас видеть. И будет каждый день жалеть, что помогал вам причинять боль моему лучшему другу.

— Серьезно? И всё это из-за того, что мы пару раз вмазали этому извращенцу?

Слышать, как они оскорбляют людей, которых я за эти месяцы успела хорошо узнать, вызвало слепую ярость даже во мне. Тихий голос в голове нашептывал, что я хочу быть там, рядом с Хейвен, а другой напоминал, что я — агент ЦРУ.

— Дэйв, первый вопрос, — голос Хейвен зазвучал громче, эхом отдаваясь на освещенной огнем площадке. — У тебя когда-нибудь была сексуальная связь со студенткой по имени Наоми Риверс?

— Да, — ответил он, тяжело дыша.

Хейвен взяла новый нож. — Второй вопрос. Она давала согласие?

Дэйв опустил голову. Затем снова поднял её, и я поняла, что он не сводит глаз с оружия в руках Хейвен. Он выдал грязное ругательство. — Нет, не давала.

Мой гнев рос в геометрической прогрессии.

— Что ты сделал, чтобы затащить её в постель, Дэйв?

Дэйв молчал, и когда Хейвен начала замахиваться, он задергался.

— Я подсыпал ей что-то в напиток! Наркотик для изнасилования, и притащил в свою комнату. Она вырубилась у меня на кровати, и я трахнул её, пока она была в отключке, — выпалил он на одном выдохе.

К горлу подкатил ком тошноты.

Затем рука коснулась моего кулака, сжатого на бедре. Аполлон. И только сейчас я заметила, что сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу.

Я попыталась расслабить руку, и он, кажется, остался доволен.

— Последний вопрос — это, по сути, приказ. Прости, что меняю правила так внезапно, но сама понимаешь. Лайвли меняют их так, как им вздумается.

На лице Хайдеса появилась зловещая улыбка.

— Сейчас мы тебя освободим, но ты подпишешь заявление об отчислении и больше никогда не приблизишься к Йелю или любому месту, где будет находиться Наоми. И более того — ты пойдешь с повинной и признаешь вину, учитывая, что заявление Наоми было отправлено в архив в январе за «недостатком улик».

— Чего?! — воскликнул он. — Я не пойду с повинной!

— О, Дэйв, ты и сам знаешь, как работает правосудие для нас, женщин. Что, по-твоему, тебе сделают? Дадут пожизненное? Не думаю. Учитывая, что твоя мать адвокат, худшее, что тебе грозит — пара месяцев в камере. Сомневаюсь, что закон будет к тебе суров и эффективен. Но важно то, что ты возместишь ей ущерб.

Дэйв забился, ударяя по деревянной стене так, будто хотел всё разнести. — Это попадет в газеты! У моего отца крупная компания! Я испорчу ему репутацию и…

— Наконец-то хорошие новости, Дэйв! — воскликнул Гермес. — Вот такие вещи мы обожаем слушать.

Афина поддакнула: — Сегодня я усну счастливой.

Массивная грудь Дэйва вздымалась всё чаще, пока Хейвен поигрывала ножом, делая вид, что примеривается для нового броска.

— Это всего лишь один бросок. Она не смо… — начал он.

Хейвен мгновенно замерла. — Ой, прости, я не предупредила. Это не единственное правило, которое я изменила. Если ты не согласишься, я брошу все ножи, что у меня есть. Их двадцать штук. Думаешь, моей меткости хватит надолго?

Нис зааплодировал, его щеки раскраснелись, а бутылка вина уже опустела. Приговорил в рекордно короткие сроки, ничего не скажешь. — Хорошо, что я тебя тогда не придушил в планетарии!

Гермес обернулся, показывая ему, что смеется. Затем его голубые глаза встретились с моими, и он подмигнул.

— Итак, я начинаю, — объявила Хейвен.

В ТОТ самый миг, когда лезвие срывается с руки, Дэйв вопит: — Ладно, я согласен, ладно! Я сделаю это! Черт, я сделаю это!

Нож вонзается в дерево впритык к его голове.

Хайдес подходит к нему, чтобы освободить, и на этот раз вмешивается даже Аполлон. Понадобится сила обоих, чтобы помешать этому идиоту сбежать.

Футболисты меняются местами — с той лишь существенной разницей, что Патрик уже знает, чего ждать от игры и, возможно, от вопросов Хейвен. Он бледен как полотно, и если бы его единственным преступлением было избиение Гермеса, я бы, наверное, прекратила эти безумные игры.

Мы с Тимосом всегда знали о знаменитых Играх Богов. Братья сразу объяснили нам, зачем они это делают — чтобы ублажить Кроноса и его мании. Но они также рассказали, как им удалось превратить их во что-то, имеющее мораль, веское основание.

Учитывая ситуацию в кампусе и Урана, который готов на всё, лишь бы их подставить, у них больше не было случая поиграть. Интересно, перенесут ли они теперь все свои личные игры за пределы Йеля, продолжая карать отребье, ошивающееся в этом колледже? Или залягут на дно, пока мы не решим проблему с Ураном?

Одно ясно: Хейвен Коэн только что обозначила точку невозврата. С этой ночи всё может либо стать намного хуже, либо пойти по их плану.

— Итак, Патрик. Будешь паинькой, как твой друг, и ответишь?

Хайдес срывает кусок скотча с его рта, не проявляя ни капли деликатности. Тот хрюкает, как свинья, коей и является.

— Почему бы тебе не сказать нам, как зовут твою бывшую девушку? Начнем с простого вопроса.

По выражению его лица я догадываюсь: он понял, куда она клонит.

— Нина. Нина Уотерхаус.

Хейвен начинает прохаживаться перед ним взад-вперед, держа лезвие наготове.

— И не соизволишь ли ты рассказать, что случилось после того, как ваши отношения закончились? Ну, вы расстались полюбовно или кто-то из вас двоих зашел слишком далеко?

— Откуда ты, блядь, это знаешь? Гребаная сука…

В мгновение ока лезвие пролетает по воздуху, нацеленное в Патрика. Оно вонзается точнехонько между его ног, прямо под пахом. Я жду, что это Хайдес, но нет — виновница Афина, всё еще стоящая с поднятой рукой.

Хайдес, стоящий рядом с ней и держащий поднос с ножами, застигнут врасплох. — Ну, вообще-то это должен был сделать я, но ты оказалась быстрее.

Хейвен, кажется, ничуть не смущена их вмешательством; она продолжает как ни в чем не бывало.

— То, как я об этом узнала, тебя не касается и вообще не важно. Даю тебе несколько секунд на ответ, прежде чем начну метать в тебя нож за ножом.

Патрика трясет, он опустил голову, глядя на оружие в нескольких сантиметрах от своего члена.

Это почти смешно. И я знаю, что Тимос оценил бы это, если бы я только могла рассказать ему, чему позволила случиться этой ночью. Он бы не одобрил. А ЦРУ могло бы даже отстранить меня от задания.

— Нет, мы расстались плохо. Я… я воспринял это совсем не очень. Я шантажирую её фотками, которые сделал, пока она спала голая у меня в кровати. Я угрожал слить их, если она не продолжит со мной трахаться.

Боже, да они один хуже другого.

Я ничего не знаю о Локи, кроме того, что выяснила во время короткой встречи в музыкальном классе, но мне трудно поверить, что он может быть таким же гнилым, как они.

— Сколько фоток? И где они?

— Штук пятьдесят, в папке на компе.

Хейвен хмыкает. — Скверное поведение, Патрик. И ты, Дэйв, — она указывает на него. Тот сидит в стороне под присмотром Аполлона и заполняет бланки. — Ты не лучше, чтобы ты знал. Вы оба — бастарды, которым мне очень хотелось бы искромсать хер этими ножами. Два папенькиных сынка, которые позволяют себе совершать гнусности и заминать их, выписывая университету чеки.

Интересно, сколько еще нечисти бродит по Йелю. Но проблема в самих основах. Она глубоко укоренилась в верхах, которые позволяют этому происходить и в большинстве случаев соглашаются прикрыть дерьмо в обмен на деньги.

Личное правосудие не может быть единственным выходом. Мы не можем вечно выискивать грязь, которую кто-то другой прячет под ковром.

— В конце этого вечера мы проводим тебя в комнату, и ты удалишь всё на наших глазах. Разумеется, оставишь Нину в покое и больше никогда к ней не приблизишься. Составишь компанию другу и исчезнешь из Йеля навсегда, — заключает Хейвен.

Несколько мгновений его глаза мечутся между её лицом и лезвием, которое лениво покачивается в её руках.

— Соглашайся и валим отсюда. Она наглухо отбитая, она реально в тебя их швырнет, — подгоняет его Дэйв.

Аполлон хлопает его по голове, как собаку. — Молодец, вижу, ты быстро учишься.

Гермес хихикает: — Дай ему печеньку, он был послушным песиком.

Патрик испускает вздох, его руки всё еще дрожат после броска Афины. Он кивает, а затем вслух подтверждает согласие.

— А почему бы нам не закидать их ножами, даже если они на всё ответили? — предлагает Нис. — И главное, почему вы никогда не покупаете нормальное вино для таких вечеров? — Он толкает бутылки со спиртным.

Гера кладет руку ему на плечо и что-то шепчет — возможно, пытается его успокоить.

Тем временем Патрика освобождают и усаживают в уголок заполнять заявление об отчислении вместе с Дэйвом под надзором Аполлона и Хайдеса.

Хейвен поворачивается к Локи, внезапно напоминая мне, что технически он тоже был приглашен на игры. — Ты тоже хочешь поучаствовать или пропустим?

Локи не отвечает, хотя и смотрит на неё. Он выглядит настолько напуганным, что мне становится его жаль.

— Ну так что, Локи? — настаивает она.

Вмешивается Гермес: — Нет, ПР, он не играет.

Локи поспешно кивает, соглашаясь с ним.

Хейвен и не думает проявлять к нему дружелюбие. — Надеюсь, с сегодняшнего вечера ты хорошенько подумаешь о том, какими людьми себя окружаешь. И поймешь наконец, кто здесь настоящие убийцы. И это уж точно не мой лучший друг.

Она поворачивается к нему спиной и с помощью Афины начинает разбирать небольшие подмостки, которые они соорудили. Они убирают ножи и гасят два факела, создававшие гнетущую атмосферу.

Гермес подходит к нам, зрителям, почти вприпрыжку, настолько неподобающе счастливый, что мне хочется рассмеяться. Когда он оказывается достаточно близко, я замечаю, что его лицо вспотело — возможно, от близости к огню.

Словно подтверждая это, он снимает пиджак, обнажая голый торс. Его рука появляется рядом с моей головой, тянясь к бутылке водки.

Он ничего мне не говорит, лишь одаряет мимолетной ухмылкой и тут же уходит. Я провожаю его взглядом, пока он не замирает именно там, где я и ожидала. Рядом с Локи, который из всех присутствующих кажется самым потрясенным.

Лиам прочищает горло, чувствуя себя не в своей тарелке. Зевс рядом с ним прижал руку ко лбу и опустил взгляд, будто его в край измотала собственная семейка.

— Весьма милая альтернативная версия Fruit Ninja, должен признать.

Глава 28. БОГИНЯ ЛЮБВИ

Пандора означает «наделенная всеми дарами», поскольку каждый бог внес свой вклад в её создание, наделив её красотой, грацией, хитростью и вожделением.

Гермес

Это воскресенье началось паршиво. Во-первых, потому что трель уведомления на телефоне разбудила меня в самую рань — ровно в 12:05.

Единственное, что я ненавижу в сне — это момент, когда приходится просыпаться. Терпеть не могу терять ни единой секунды сна.

В последнее время качество моего отдыха скатилось ниже плинтуса. Должен признать, когда я чалился в тюремной камере, я высыпался куда лучше.

Иногда я подрываюсь еще до рассвета, весь в поту, с сердцем, готовым пробить грудную клетку, и чувствую дикую потребность сделать хоть что-то полезное. Просыпаюсь с гребаной тревогой от того, что ровным счетом ничего не предпринимаю, дабы найти Пандору.

Я таскал книги из библиотеки, шарил по самым мрачным закоулкам интернета и выписывал всё, что казалось интересным. Главная проблема в том, что у меня нет того больного мозга, какой был у деда, так что даже самый точный в мире текст не гарантирует мне ту вспышку гениальности, на которую я уповаю.

Я уж не говорю о боли в руках и ногах. В жизни не знал, что такое молочная кислота, если не считать уроков физры в школе. Да и тех было с гулькин нос, учитывая, что я каждый раз изобретал отмазку, чтобы их прогулять.

На стрелковом полигоне я просто ужасен. Тимос пытается заставить меня бегать, чтобы тренировать легкие, и тягать железо, чтобы укрепить мышцы, но…

Боже, опять накрывает. Эта тревога, связанная со зловещим чувством, будто я бесполезен.

И словно этого мало, мобильное приложение тоже решило внести свою лепту в хреновое начало дня. Так что сегодня, в довершение к панике, меня подорвал писк уведомления от «Пандоры».

Никаких открытых сосудов, никаких раскрытых тайн. Просто сообщение: «Хорошо прячете Ареса? Если мы его найдем, Гермес тоже труп. Время тикает».

— Время тикает, — передразниваю я шепотом, сидя на кровати. — А вода мокрая. Охуеть какая глубокая фраза.

Несмотря на попытку разрядить обстановку, это напоминание о моей возможной кончине напрочь отбивает желание спать дальше. Я сползаю с кровати и, дойдя до маленькой гостиной, замираю как вкопанный — в чем мать родила и с утренним стояком наперевес.

На деревянном столике разложены три разных ноута, все включены, а перед ними сидят Лав, Аполлон, Тимос, Хейвен, Хайдес и…

— Эй, Шпик! — с энтузиазмом приветствую я агента ЦРУ, который попытался подменить Лав в роли моей няньки и облажался уже через час.

Шпик слишком шокирован отсутствием на мне шмоток, чтобы сразу начать огрызаться.

— Гермес, мы тут серьезные вещи обсуждаем. Можешь хотя бы трусы надеть? — спрашивает Хайдес.

Я обвожу рукой собственное тело. — Ты шутишь? Это то, что Господь сотворил в воскресенье, в последний день недели. Христианская религия утверждает, будто он отдыхал, но открою тебе по секрету: это пиздеж. Напоследок Создатель приберег свой лучший шедевр.

Пока Хайдес, Тимос и Аполлон закатывают глаза, от меня не укрывается веселая улыбка, которую Лав пытается спрятать, опустив голову.

Я подхожу ближе только потому, что на краю стола стоят стаканы с кофе и бумажный пакет, в котором проглядывают пончики.

Хайдес тянется за своим стаканом, и я хмурюсь. — С каких это пор просто черный кофе, а не твой привычный фраппучино со взбитыми сливками?

Хайдес оглядывается, внезапно занервничав. — Ты о чем? Я не пью фраппучино со сливками.

Мы с Хейвен обмениваемся понимающими взглядами, но я решаю оставить брата в покое. Не из доброты душевной, а из опасения, что он пропишет мне в челюсть.

— Гермес, будь любезен, иди оденься, — рявкает спецагент по слабоумию, он же Шпик.

Я улыбаюсь ему, с ходу хватаясь за возможность поиздеваться. Упираю руки в бока, переводя его взгляд на свой пах. — Проблемы с моим членом? Зато у тебя на лице такой же хуй нарисован, и ты его вроде не прячешь.

Лав, Аполлон, Хайдес и Хейвен оборачиваются ко мне одновременно. Хор из возмущенных «Гермес!» оглашает комнатку, заставляя меня ухмыльнуться.

Тимос же продолжает потягивать кофе с тенью удовлетворенной улыбки.

— Поаккуратнее со словами, щегол, — шипит Шпик сквозь зубы.

Мне бы стоило его проигнорировать. Реально стоило бы забить и пропустить мимо ушей, но я не могу. Не после того дня на полигоне, когда Лав в машине рассказала мне, что Джек Трентон настойчиво подбивает к ней клинья с самого её прихода в ЦРУ. Не после того, как я услышал её измученный тон.

И уж точно не после того, как я заметил, каким сальным, мерзким взглядом он на неё пялится.

Если я и ненавижу кого-то сильнее, чем скользких типов, так это мудаков, которые не понимают слова «нет».

— И это всё? Как-то слабовато для угрозы, — парирую я. — Почти так же убого, как твои навыки агента, у которого я умудрился скоммуниздить пушку. Мамочка забашляла твоему боссу, чтобы тебя пристроили на непыльную работу?

— Лайвли, — одергивает меня Лав. — Оставь его.

В её словах нет злости, лишь капля смирения, от которой кровь в моих венах закипает еще сильнее.

Шпик подрывается с места, но тут же замирает. — Завали хавальник, Лайвли, и дважды я повторять не стану. Мы здесь делом заняты, пытаемся спасти твою задницу и всю твою семейку. Пока ты тут стоишь с хересом наружу, изображаешь юмориста и провоцируешь меня. То, что ты бесполезен, я просек еще в первый день, так что свали в туман и не мешай взрослым работать. Иди найди себе занятие, доебись до кого-нибудь другого, раз твой единственный вклад — это…

Тимосу достаточно просто поднять руку, чтобы тот заткнулся. Следом звучат короткие слова: — Трентон, сядь и закрой рот.

— Лиакос, этот сопляк…

— Я дал тебе приказ, агент Трентон. Не заставляй меня повторять, — прерывает он его.

Шпик садится обратно, его руки сжаты в дрожащие кулаки. — Он не проявляет ко мне уважения!

— Возможно, потому, что ты позволил скоммуниздить свой пистолет, не пробыв с ним и часа, — бормочет Тимос, уткнувшись в экран ноута. — Или потому, что ты в упор не замечаешь огромную надпись «идиот», которая отпечатана у тебя на лбу.

Шпик бьет кулаком по столу, отчего большая часть вещей на нем подпрыгивает. — Ты вообще на чьей стороне?

— Думаю, ты мог бы проявить хоть каплю авторитета и без рукоприкладства по мебели, — вмешивается Хайдес ледяным голосом. — Или это помогает тебе чувствовать себя более мужественным?

Шпик испускает раздраженный вздох, а затем тычет в меня пальцем. — Значит, проблема во мне, а не в нем? Он не помогает, мешает, сует свои гениталии нам в лица и ни в грош не ставит мою работу!

Тимос замирает. Слишком зловеще. Я мысленно считаю до трех, прежде чем он резко бросается к Шпику, хватает его за воротник черной футболки и притягивает вплотную к себе.

— Послушай меня, Трентон. Гермес — это последний кусок Пандоры, который у нас остался. Он может сидеть здесь и стричь ногти на ногах, и всё равно будет полезнее и нужнее, чем ты. И во-вторых, он не может ничем помочь, потому что сам без понятия, в каком смысле является частью этого пазла. Он узнал об этом пару месяцев назад и провел их за решеткой. Так что засунь свое эго в задницу и возвращайся к работе, блядь.

Шпик гипнотизирует его взглядом, тяжело и прерывисто дыша. Резким движением он высвобождается из хватки коллеги и делает вид, что разглаживает ткань футболки.

— Ладно, Лиакос.

Победный смешок застревает у меня в горле, когда агент Шпик качает головой и, возвращаясь к работе, цедит сквозь зубы: — На его месте я бы отнесся к этому серьезно, учитывая, что теперь его жизнь повязана с жизнью Ареса Лайвли.

Фраза бьет наотмашь своей правдивостью. Она повисает в комнате, оглушая каждого присутствующего и порождая настолько звенящую тишину, что я отчетливо слышу, как Хайдес с трудом сглатывает слюну.

— Никто из них не умрет, — отрезает Хейвен. — А теперь за работу.

Она поворачивается ко мне, чтобы подарить ободряющую улыбку, но та не доходит до глаз, застывая на губах.

Всего пары секунд хватило, чтобы окончательно испоганить мое и без того шаткое настроение.

Я ловлю себя на том, что слишком долго стою столбом перед ними, когда Тимос оказывается рядом и слегка встряхивает меня за плечи.

— Ты как?

— Нормально.

— Не похоже. Ты промолчал больше двух минут — явный признак того, что дело дрянь.

Прежде чем я успеваю вставить слово, он начинает буксировать меня в сторону моей спальни.

— Ты чего творишь? — спрашиваю я. — Я, конечно, польщен, но предпочел бы перепихнуться с твоей сестрой.

Хватка на моем плече усиливается, и у меня вырывается писклявый звук.

— Завязывай. Натягивай шмотки, и пошли пройдемся.

Он застывает в дверях, скрестив руки на груди, и кивком указывает на шкаф.

— Пройдемся? А как же работа с остальными?

— Тебе нужно подышать воздухом. Я составлю компанию, — бросает он сухо, будто пытается скрыть любые эмоции.

Я нагло улыбаюсь ему и открываю створку шкафа, хватая первые попавшиеся вещи. — Ты ведь меня просто обожаешь, да?

— Я обожаю только свою семью. Остальное человечество делится на тех, на чье существование мне насрать, и тех, кого я предпочел бы видеть в гробу.

Я закатываю глаза и натягиваю худи с логотипом Йеля и джинсы. Прикид вообще не в моем стиле, но сегодняшнее утро уже началось паршиво, и пара ботильонов в блестках его точно не спасет.

Мы как раз возвращаемся в гостиную, когда я сталкиваюсь с Лав — она с недовольным пыхтением выходит из ванной.

— Эй, Любовь моя, в чем дело? Расстроилась, что мне пришлось одеться?

Она одаряет меня свирепым взглядом, скрестив руки на животе. — У меня месячные, и я очень на взводе.

Мы с Тимосом переглядываемся и синхронно вжимаемся в стену, пропуская её вперед.

Тимос закидывает свою супермускулистую руку мне на плечи и буквально вытаскивает из комнаты. Он не отпускает меня, даже когда мы доходим до конца коридора. Толкает стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор, и кивком велит идти вперед.

— И куда ты меня везешь, красавчик? У нас свидание, дорогой?

Он пристраивается рядом, шумно выдыхая: — Когда ты на взводе, ты болтаешь еще больше прежнего и выдаешь двойную норму пиздежа в секунду.

— Знаю, это защитный механизм.

День выдался погожий, солнце заливает лужайку кампуса, и студенты вовсю этим пользуются, растянувшись на траве. Вот только огромные тучи на горизонте намекают, что празднику жизни скоро придет конец.

При нашем появлении все вокруг оборачиваются и начинают пялиться. Ну еще бы, такой тип, как Тимос, в декорациях Йеля неизбежно привлекает внимание.

— Так куда мы идем? — повторяю я. — Я человек любопытный, не томи. Я же умереть могу от неведения.

— Мы идем в одно место, куда я так и не смог прийти в одиночку, — тихо говорит он.

Что-то в его интонации заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. И когда впереди вырисовывается очертание стеклянной оранжереи, у меня появляется дикое желание развернуться и дать дёру.

Перед самой дверью даже Тимос заминается. Он смотрит на неё так, словно это самое непреодолимое препятствие, которое он встречал в жизни. Сглатывает слюну пару раз, прежде чем толкнуть её.

Дрожащими, повлажневшими ладонями я прокладываю путь внутрь университетской теплицы. После смерти Афри мы все согласились доверить это место Хейвен. И, озираясь по сторонам, я с благодарностью отмечаю, что она сдержала слово.

Я не знаю ни одного названия цветов, что Хейвен здесь высадила и вырастила, кроме роз самых немыслимых оттенков. Клумбы с землей занимают все боковые пространства небольшого павильона, оставляя свободным центральный проход. А в самом сердце оранжереи высится небольшая статуя богини Афродиты. Её руки и голова устремлены к небу, длинные волосы и легкие одежды мягко очерчивают силуэт. У её подножия ковром расстилаются анемоны и розы — священные цветы греческой богини, среди которых дерзко пробивается целое море маргариток. Золотистая табличка гласит: «Памяти Афродиты Дейзи Лайвли, покинувшей нас 7 gennaio 2023».

Рука Тимоса едва касается статуи, будто он гладит мою сестру по лицу. Этот жест, такой интимный и нежный, заставляет слезы подступить к моим глазам.

Мы стоим в тишине, и я замечаю, что его взгляд тоже затуманился от эмоций, которые он отчаянно сдерживает. И мне хочется закричать на него, чтобы он заплакал, чтобы выплеснул всё, ведь это правильно — оплакивать потерю такого человека, как Афродита.

Проходят долгие минуты, прежде чем он снова заговаривает.

— Я так и не смог заставить себя зайти сюда. Одно дело — видеть её отголоски в том, что меня окружает. В каком-то особенном оттенке неба, точь-в-точь как её глаза, в звездной ночи, в одной из её любимых книг на витрине магазина, в незнакомке на улице, которая со спины точь-в-точь как она… Но совсем другое — читать её имя на мемориальной доске. Совсем другое — видеть черным по белому, что она мертва и осталась только в нашей памяти. Понимаешь?

Я киваю.

Мне хочется умолять его заткнуться, пока он не заставил меня разреветься как сучку, но я не могу.

Тим подходит ко мне и крепко сжимает мое плечо, указывая на цветы: — Всё это — постоянное напоминание о том, что я обязан сделать всё возможное, чтобы ты жил. Я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Ты слышишь меня, Гермес?

Я смахиваю подступившую слезу. — Значит, стопроцентная гарантия, что я не умру. Раз уж ты взялся меня защищать.

Он кривится: — Ну, давай обійдемся без процентов…

Ему удается выжать из меня короткий смешок. Я толкаю его в плечо, но он даже не шелыхается.

— Ты никогда не говоришь о ней, — внезапно добавляю я. — Почему?

Он мгновенно уходит в глухую оборону и делает два шага назад. — Ты ошибаешься. Я говорю.

— Ни фига подобного. Ты никогда не признаешься, что чувствуешь, никогда не даешь волю эмоциям, не изливешь душу. Почему?

Наши взгляды встречаются, и его мука прошивает мне сердце. Разговор свернул туда, куда ему явно не хотелось.

— Потому что я чувствую себя последней тварью, когда оплакиваю её перед братьями, которые знали её всю жизнь. Перед её биологическим близнецом, с которым она всегда была неразрывна.

— Пиздеж, — отрезаю я.

— Потому что я чувствую себя тварью, оплакивая её перед братьями, которые были с ней на той крыше, пока я ошивался черт знает где.

Печаль внутри меня мгновенно уступает место ярости, она обжигает тело, требуя выхода.

— Прекрати! — кричу я. — Господи, Тим, это была не твоя работа — защищать её!

— Моя, — уверенно чеканит он.

— Нет! Твоя работа была тогда, когда отец нанял тебя, когда в пабе случались убийства. Ты был её парнем, и только. Мы не можем защитить от смерти каждого, кого любим. Мы можем только любить, пока жизнь не решит нас разлучить. Так что хватит винить себя, черт тебя дери!

Я жду, что он продолжит спорить, не сдастся, пошлет меня сквозь зубы, как он один умеет…

Но вместо этого Тимос впивается в меня взглядом и с какой-то детской растерянностью в голосе спрашивает: — Это не моя вина?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, в шоке от того, что он вообще об этом спрашивает.

— Вы… вы меня не вините?

— Да кто вообще тебя винил?

— Никто из вас не держит на меня зла втайне?

— Единственный, кто винит тебя в её смерти… это ты сам, Тим, — мягко шепчу я.

До чего же безумная штука любовь. Когда мы любим кого-то так сильно, что умудряемся взвалить вину за его потерю на собственные плечи. Словно наше желание уберечь человека действительно способно помешать судьбе сделать свой ход.

— Хочешь побыть здесь еще немного, побыть с ней?

Тимос бросает быстрый взгляд на статую. — Нет. Я не могу отпустить тебя одного гулять по Йелю, так что буду таскаться за тобой повсюду, куда бы ты ни пошел. Буду держаться на расстоянии, чтобы не нарушать твое личное пространство, но я всегда буду рядом. Ну так что, какая у нас следующая точка на карте?

— Повсюду, говоришь?

Внезапно яркая вспышка молнии озаряет павильон, а раскат грома заставляет небо содрогнуться. Первые тяжелые капли принимаются стучать по прозрачной крыше оранжереи.

— Даже если ты решишь стоять под деревом в грозу, — подтверждает он. — Я буду стоять рядом.

— Чтобы отбивать молнии кулаками?

Я вырываю у него подобие улыбки. — Заткнись, придурок.

Я притягиваю его к себе, собственнически закинув руку ему на плечи. — Я твой любимчик.

— Факт.

— Мог бы и не подтверждать, я и так в курсе.

Обожаю, когда люди показывают, как сильно меня любят.

— Не то чтобы в этой семейке был богатый выбор, — добавляет он спустя паузу. — Между тем, кто до сих пор сидит в Tumblr, типом, который разговаривает с рыбами, чокнутой, которая выставляет сиськи Хейвен в газету, и весьма агрессивной версией Иисуса…

Застыв в открытых дверях, мы наблюдаем, как ливень обрушивается на весь сад. Студенты разбегаются в поисках укрытия, натягивая на головы худи и куртки. Рокот грома заглушает панический гул голосов. За считанные минуты вся лужайка пустеет.

— У меня нет зонта, — предупреждает Тим.

— Тем лучше. Промокшим я выгляжу еще сексуальнее.

Он косится на меня с глубоким недоумением, а я лишь хмыкаю в ответ. Ну а что, чистая правда.

— Придется бежать, — добавляет он.

— А вот это мне не нравится. Я не бегаю.

Тимос фыркает и резким движением натягивает синий капюшон худи мне на затылок. Несколько блондинистых прядей выбиваются наружу и падают на лоб.

Он считает до трех, и мы выходим наружу. Я упорно придерживаюсь концепции «я не бегаю», но всё же стараюсь переставлять ноги достаточно быстро, чтобы не доводить Тимоса до белого каления.

В нескольких метрах от входа я замечаю чье-то присутствие на лужайке. Единственный человек, который остался здесь, под проливным дождем, помимо нас.

Высокая мускулистая фигура в до боли знакомой майке, над головой раскрыт черный зонт. Он стоит перед скамейкой — бог весть по какой причине.

Герми, не надо.

Этот парень тебя презирает, и нет никакого смысла мокнуть под ливнем только ради того, чтобы узнать, что такого интересного в этой скамейке.

Гермес, блядь, не…

— Беги под крышу! — кричу я Тимосу. — Я сейчас догоню!

Глава 29. ДВЕ МАРГАРИТКИ

Когда нимфа Дриопа (или, по другим преданиям, Пенелопа) увидела новорожденного, которого произвела на свет, — с густой бородой и козлиными копытами, — она сбежала в ужасе. Но Гермес взял его на руки, нарёк Паном и унёс на Олимп.

Гермес

Тимос округляет глаза. Похоже, он не в восторге от моего решения.

Вода заливает его лицо, каштановые пряди промокли насквозь, капли стекают по смуглой коже, а черная облегающая футболка прилипла к прессу.

— Гермес, вернись! — кричит он. — Гермес!

Я его не слушаю. Прибавляю шагу и иду в противоположную сторону, к Локи, которого теперь вижу в профиль.

На полпути к нему, прямо посреди мокрой травы, он поднимает свободную руку и показывает мне на языке жестов: «Я veo te» — Я вижу тебя.

Я опускаю голову, чтобы скрыть от него мимолетную улыбку.

А когда снова поднимаю её, прикладываю открытую ладонь к лобной зоне, повернув её наружу. Делаю волнообразное движение от лица, молясь, чтобы получилось правильно. По идее, это означает «привет».

Полные губы Локи приоткрываются в немом изумлении.

— Угадал? — спрашиваю я.

Теперь мы стоим вплотную друг к другу: он под защитой зонта, а я под проливным дождем. Худи промокло насквозь, с волос на лицо так и каплет.

Краем глаза я замечаю Тимоса в паре метров от нас, под ливнем. До ближайшего навеса слишком далеко, а безупречные повадки благородного рыцаря-защитника не позволяют ему бросить меня одного.

Локи протягивает мне зонт, но я качаю сферой и отступаю.

— О нет, не стоит, расслабься. Дождь мне к лицу.

Он закатывает глаза, настойчиво пихает мне рукоять, а затем активно жестикулирует единственной свободной рукой.

Я складываю пазл и забираю зонт. — А-а, ты хочешь, чтобы я его держал, а у тебя освободились руки для разговора. Понятно. То есть это был не жест заботы.

Я перехватываю зонт, но держу его так, чтобы под ним оставался только он. Сам остаюсь снаружи, чтобы не нарушать его личные границы.

Локи шустро стучит по кнопкам клавиатуры, и электронный голос выдает: — Уходи, Гермес.

Я хмурюсь. — Ладно, мне не нравится, что ты несешь. Забирай зонт обратно, Локи, чтобы больше не мог писать.

Я и подумать не мог, что снова заставлю его улыбнуться. И всё же это происходит. Беззвучный смешок, голова повернута в сторону — только бы не дарить мне радость своей реакцией.

«Ты учишь мой язык?»

Я киваю.

«И чему ты научился, кроме приветствия?»

Я прижимаю открытую ладонь к груди, направив её к себе. Мой. Затем соединяю указательный и средний пальцы на обеих руках, дважды соприкасаюсь ими, скрещивая в форме буквы «X». Имя. Я выучил, что глагол «есть» в таких конструкциях обычно опускается, поэтому сразу перехожу к дактилю — на пальцах наощупь собираю буквы «Г-е-р-м-е-с». Именно так переводят имена собственные.

Моё имя — Гермес.

Локи долго меня изучает.

«Что-то еще?»

Средним и большим пальцами вместе я касаюсь груди и слегка подаю руку вперед, словно вытягивая что-то из сердца. Затем выставляю ладонь на уровне грудной клетки, а средним пальцем другой руки провожу по ней сверху вниз.

Губы Локи дергаются. Еще одна улыбка, которой он упорно не хочет со мной делиться.

— Мне нравится ходить голым, — переводит синтезатор речи.

Я пожимаю плечами.

Мне хочется выдать какую-нибудь неуместную колкость в моем стиле, но выражение его лица резко меняется. Янтарные глаза превращаются в две щелки, он с силой кусает губу.

Затем печатает:

«Мне жаль. Дэйв и Патрик уже вылетели из кампуса, насколько я знаю. Я понятия не имел, что они из себя представляют. Мне жаль, что я им помог».

— Тебе жаль, что они меня отделали, только потому, что они оказались кончеными ублюдками? Ты теперь че, подошлешь ко мне парочку монашек, чтобы они меня отлупили?

Он вздыхает. «Мне просто жаль, окей? Прими извинения».

— Ну не знаю, я больше люблю, когда извиняются на коленях.

Его челюсть сжимается, он отворачивается, на корню обрубая любую возможность коммуникации. Его взгляд снова приковывается к скамейке.

Я прослеживаю траекторию его глаз, и до меня доходит. На скамейке закреплена табличка с гравировкой: «Памяти Куинли Кеннеди».

Конечно, могли бы посвятить ей что-то более изящное, чем скамейка, на которую ежедневно приземляются сотни чужих задниц. Но, пожалуй, лучше промолчать.

Я замечаю слишком поздно, что Локи снова набирает текст.

«У родителей не было денег, чтобы заказать для неё что-то более красивое. Что-то вроде той гигантской статуи в оранжерее, если понимаешь, о чем я. Я тоже скинулся, сколько смог. Пришлось залезть в заначку, которую я откладывал на кохлеарную имплантацию».

— Кохлеарную имплантацию?

«Операция, которая могла бы помочь мне вернуть приличную часть слуха. Стоит бешеных денег. Я четыре года копил».

Блядь. Какая тоска. Этот день определенно нужно стереть из памяти.

— Зачем ты соглашаешься на компанию кого попало, Локи? — спрашиваю я его.

Он смотрит на меня волком, яростно хлопая ресницами.

Я киваю себе за спину, в сторону университетского корпуса. — Ты вечно тусуешься с какими-то левыми людьми. Однокурсники, футболисты… да кто угодно. И ни один из этих дегенератов не утруждает себя тем, чтобы хотя бы повернуться к тебе лицом при разговоре. Они используют тебя как предмет мебели, пока ты устраиваешь мне войну, приказываешь уйти, а сам смотришь на меня так, будто мечтаешь поцеловать.

Локи сжимает телефон с такой силой, что пальцы скребут по краям корпуса — ему явно нужно занять руки, чтобы не вцепиться мне в горло.

— Ты можешь мне объяснить, почему? Можешь, Локи? — настаиваю я.

Он долго сверлит меня взглядом, прежде чем выдать ответ. «Это долго объяснять».

Я скрещиваю руки на груди. Худи уже хоть выжимай. — Я подожду, пока ты допишешь. — Кивком головы указываю на его синтезатор речи и повышаю голос: — Я буду стоять здесь, под ливнем, пока ты не напишешь всё, что хочешь мне сказать. Можешь даже запятые выверить. Я жду.

Раскат грома заставляет меня вздрогнуть.

И в этой относительной тишине до меня доносится еще один голос. Тимос. — Ты бы хоть намекнул ему, что под дождем тут вообще-то еще и я стою! Скажи ему, пусть не слишком вальяжно там расписывает!

Я его игнорирую, с трудом сдерживая улыбку.

Локи уже начал формулировать мысль, его длинные пальцы двигаются быстро и без колебаний. Время от времени он стирает фразы, вздыхает и будто теряет запал.

«Я соглашаюсь на компанию кого попало, потому что это лучше, чем оставаться наедине с самим собой».

Я сразу понимаю, что он удалил более развернутую версию и выдал самый простой ответ, на какой был способен.

«К сожалению, когда принимаешь компанию первого встречного, рискуешь нарваться на таких, как Дэйв и Патрик. Я не знал, ничего не знал о том, что они творили. Иначе я бы сам им рожи начистил».

Я скептически оглядываю его. — Ты? Начистил кому-то рожу? Что-то не вяжется.

Локи ухмыляется. «И лучше тебе этого не видеть».

— Раз уж ты такой Рэмбо, почему ты тогда сам со мной не разобрался? Почему позволил другим меня избить?

Этого вопроса он явно надеялся избежать: его фигура каменеет, он колеблется, лениво водя подушечками пальцев по экрану.

Я склоняю голову набок, пристально изучая его, а он дерзко принимает мой вызов. — Ну так что?

«Это из-за Афродиты. Я её знал».

— Что, прости?

«Я часто видел её в библиотеке, и мы иногда общались».

Я стою с открытым ртом, пока он продолжает писать, раскрывая мне ту страницу жизни моей сестры, о которой я вообще ничего не знал.

«Это было в первые месяцы её первого курса, когда она была еще первогодкой. Я мог ходить в библиотеку учиться только после тренировок по баскетболу — я ведь играл в команде. Время было очень позднее, необычное, но она почти всегда сидела там: училась или читала книгу. Я постоянно садился за её стол, потому что он единственный пустовал. Сам знаешь… студенты здесь вашу семейку никогда не любили».

Слишком много информации, которую нужно переварить за раз. Я замираю в ожидании продолжения, всё сильнее жаждой ухватиться за новые крупицы жизни моей сестры.

«Она каждый раз улыбалась мне так, словно мы были друзьями сто лет, а не просто незнакомцами. До сих пор помню наше первое общение: она читала книгу по астрофизике, но вся была обложена томами по психологии. Я посмотрел на неё в недоумении, а она шепнула, что это долгая история. С тех пор мы время от времени перекидывались парой слов шепотом. Она была доброй. Настолько доброй, что после недели таких коротких встреч с гордостью показала мне, что выучила целую фразу на ASL, чтобы сказать её мне».

Трудно понять, что делает меня более счастливым. Сам рассказ — ведь это новое воспоминание о сестре, которого я никогда не знал, — или то, как блестят глаза Локи, когда он говорит о ней.

Черт возьми, они были знакомы. А я ни сном ни духом.

Я закрываю глаза и застываю, упиваясь звуком этих слов. Не открывая век, я протягиваю указательный палец и говорю: — Пожалуйста, прочитай это еще раз.

Локи не задает вопросов. Электронный голос повторяет весь рассказ об Афродите, не упустив ни единой детали.

«Зачем ты хотел услышать это снова?»

— Потому что у моей сестры больше нет будущего. Всё, что я знаю о ней, обрывается днем её смерти. Я больше не могу создавать новые воспоминания, мне остаются только старые. И те, частью которых я не был, но которые мне могут показать другие люди. Узнавать о ней что-то новое — это на пару секунд дарит мне иллюзию, будто она всё еще здесь.

Внезапно в мои ноздри врывается приятный парфюм, он смешивается с запахом дождя, создавая убойный микс.

Локи укрывает меня зонтом. Он перехватил рукоять чуть выше моей руки, чтобы затянуть меня на этот крошечный островок сухости. Но сам зонт оставляет мне, чтобы иметь возможность говорить.

Его лицо оказывается так близко, что мы почти соприкасаемся кончиками носов. Так близко, что я отчетливо вижу золотистые крапинки в его янтарных глазах.

Сердце колотится так сильно, что становится больно. До смерти.

«Ты плачешь?»

Я вздрагиваю. — В смысле? Нет. Это дождь.

Последнее, чего я ожидал — это что Локи протянет руку к моему лицу. Мягким движением указательного пальца он смахивает каплю с моей кожи, где-то посреди щеки, а затем подносит её к моим губам. Я тут же приоткрываю их и коротким движением языка пробую на вкус.

Солёная.

Слеза.

Мне не нужно ничего говорить, Локи, кажется, всё понимает по моей мимике.

— Я бы очень хотел, чтобы ты не считал меня убийцей, — импульсивно признаюсь я.

«Почему тебе это так важно? Какое тебе до меня дело? Ты два года меня вообще в упор не замечал».

Я не могу сказать ему, что сохну по нему уже два года. Не могу сказать, что, когда он играл за баскетбольную сборную, я ходил на все матчи и смотрел на площадке только на него. Не могу сказать, что высматривал его в коридорах и целых семнадцать раз едва не подошел, чтобы заговорить.

На восемнадцатый раз я увидел, как он целует какую-то девушку со спины, и выкинул это из головы.

И всё же то, что они были знакомы с Афродитой, дарит мне глупую иллюзию, будто между нами всегда натянута невидимая нить. Нить, которая привела нас сюда сегодня.

Я — бывший романтик, разочаровавшийся в жизни, но я всё еще мечтатель, который любит любовь.

— Забудь, — шепчу я под конец.

Локи убирает телефон, и я понимаю: наше время вышло. Мне хочется продлить его, схватить его за плечи и умолять поверить мне, умолять прикоснуться ко мне снова, да хоть впечатать меня в землю, как он сделал тем утром на футбольном поле.

Он проходит мимо, задевая мое плечо своим, но я не оборачиваюсь, слушая шорох его подошв по траве. Оставшись один, я шагаю в противоположную сторону.

Мне нужно вернуться к оранжерее.

На полпути меня нагоняет Тимос. Он промок до нитки — сильнее меня, у меня хотя бы капюшон есть, — и вид у него не самый миролюбивый.

— Как только вернемся под крышу, я закажу тебе онлайн ошейник с поводком. Какого хера ты вообще творишь?

Я ему не отвечаю. Возвращаюсь в оранжерею и останавливаюсь перед статуей Афродиты, за которую мы, братья, заплатили.

— Херм…

Бросив быстрый взгляд на цветы, я срываю две маргаритки и стремительным шагом направляюсь к выходу. Дождь еще не утих, так что я прикрываю их ладонью, как могу.

Я аккуратно кладу их на скамейку, посвященную Куинли, и застываю на пару мгновений, глядя на них.

Мы стоим в саду вдвоем с Тимосом, мокрые с головы до обуви, и гипнотизируем взглядом две маргаритки на скамейке.

По крайней мере, мне так кажется. Потому что, когда я разворачиваюсь, чтобы пойти к корпусу, от меня не укрывается, что кто-то за нами наблюдал — этот кто-то бросается наутек прежде, чем я успеваю понять, кто это был.

Глава 30. СОВЕТЫ ОТ ДОКТОРА СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ ЛАЙВЛИ

В классической Греции Ареса, воплощавшего слепую ярость, скорее боялись, чем почитали. Даже Зевс называл его «самым ненавистным среди богов». Позже римляне стали поклоняться ему под именем Марса — отца народа, бога порядка, рождающегося из столкновения.

Лав

Нет ничего более завораживающего, чем наблюдать за тем, как Аполлон и Гермес стреляют бок о бок.

Аполлон учится на лету. Я бы даже сказала, он уже очень давно умеет обращаться с огнестрельным оружием. Он дырявит ростовую мишень, не зная промахов. Превратил её голову и сердце в сплошное решето.

В своей привычной пижонской манере он снова вырядился совершенно неподобающе. На нем бледновато-розовая рубашка, расстегнутая чуть ли ne до пупка, с закатанными по локоть рукавами. Длинные каштановые волосы распущены, и между выстрелами он то и дело небрежно смахивает их с лица вместо того, чтобы завязать в хвост.

Каждое его движение источает грубую силу. Насилие. В нем нет изящества — только беспощадность. Ни грамма элегантности в том, как он вскидывает свои мускулистые руки.

Гермес же на его фоне… ну, это Гермес.

Мы выдали ему всю необходимую теорию. Целых шесть часов мы с Наташей и Тимосом по очереди вбивали в него правила как положено. Заставили его потренироваться со стартовыми пистолетами и пневматикой. Вышло не так уж плохо. Сам он клянется, что всё усвоил и готов выпустить первую настоящую пулю, но, судя по натянутой как струна спине моего брата, этих уроков явно не хватило.

— Смелее, Лайвли! — кричу я, стараясь придать голосу уверенный и бодрый тон.

Гермес оборачивается, чтобы послать мне дежурный подмигивание. Классика.

Затем снова поворачивается к мишени, которую установили чуть ближе, чем остальные. Вскидывает руки и целится, кажется, целую вечность.

— Если ты будешь так же долго телиться на Олимпе, нам проще сразу сдать тебя Урану упакованным в гроб, — рявкает Тим.

Он на взводе, а не зол. Он любит Гермеса и просто до безумия боится, что не сможет его защитить.

В тот самый миг, когда палец Гермеса давит на курок, он оглушительно чихает. Да так мощно, что руки дергаются, и пуля уходит в траву. От удара в воздух взлетает горсть земли.

— Бля, ребят, сорян. Простудился.

Он подходит к Тимосу, бесцеремонно хватает край его черной футболки и высмаркивается в неё.

У брата глаза на лоб лезут от такой наглости. Он настолько ошарашен, что даже не находит слов, чтобы обложить его матом.

Гермес как ни в чем не бывало возвращается на позицию. — Так, ладно, в этот раз точно попаду.

Повторяет весь алгоритм сначала. Даже Аполлон прервался, чтобы заценить это зрелище.

Когда Гермес стреляет, отдача оказывается гораздо мощнее, чем он рассчитывал. Пока пуля летит вперед, к мишени, пистолет резко рвется назад.

И прилетает Гермесу аккурат в подбородок.

Наташа тут же бросается к нему. — Ты цел?

Тимос поспешно отворачивается, пытаясь скрыть крайне непрофессиональный смешок.

Наташа хлопает Гермеса по плечу и остается рядом, продолжая давать наводки.

В этот момент ко мне подходит другой агент ЦРУ и слегка толкает локтем, проявляя излишнюю фамильярность.

— Жалкое зрелище, да?

Я мгновенно узнаю этот голос. Оборачиваюсь с такой скоростью, что в костях раздается подозрительный хруст.

Арес.

На нем точно такая же форма, как на нас, и фальшивый жетон ЦРУ. Он кажется значительно выше, чем я помнила — видимо, ему подложили в обувь стельки-лифты, чтобы изменить силуэт. На правой руке красуется свежая татуировка, а лицо скрыто под кепкой с козырьком и темными очками. Если бы не голос, я бы его в жизни не узнала. Присмотревшись, замечаю, что он еще и побрился налысо.

— Ты-то какого черта здесь делаешь? — шепчу я, стараясь не менять выражения лица.

Аполлон и Гермес его не заметили. Начинаю подозревать, что из нашей компании об этом знает только Тим.

— Твой брат утверждает, что вечно шoриться по углам — не лучший вариант. Иногда мне полезнее побыть с вами, потому что это место настолько небезопасное и очевидное, что люди Урана придут сюда искать в самую последнюю очередь.

— Возможно. Либо через пять секунд он заявится сюда и пустит по пуле в лоб тебе и Гермесу.

— Че ты несешь, блядь? — шипит он. — Добавь хоть немного позитива!

— А ты сам-то чувствуешь позитив?

— Я сделал тест ДНК, и результаты говорят, что я на сто процентов позитивно, чертовски красив.

Я фыркаю.

Арес делает вид, что поправляет кепку. — Короче, я залез через защищенные серверы ЦРУ и связался с одной бабой в сети. Типа ведьма, гадалка — хрен её знает. Снял с себя сглаз.

Вот от этого я едва не прыскаю со смеху. — Сглаз? Через серверы ЦРУ?

— Естественно. Оплатил кредитной картой Тимоса.

— И с какой стати у тебя его карта?

— Он сам мне её всучил и велел заказать на Amazon собачий поводок. Хочет выгуливать Гермеса по Йелю.

— Отличная идея.

Гермес делает третий выстрел. Пуля попадает ростовому силуэту в правое колено.

— Отлично! — подбадриваю я его.

Гермес разочарованно качает головой. — Я хотел в голову зарядить, Любовь моя.

Теперь уже я подмигиваю ему. — Ну так целься в колено.

Его губы расплываются в лучезарной улыбке, мгновенно озаряющей и без того ангельское лицо. — Я бы зацеловал твой мозг, Лав.

У меня нет времени переварить эту реплику, потому что Аполлон на соседней позиции выпускает пять пуль подряд, укладывая их точно в одну точку.

Грохот заставляет Гермеса вздрогнуть, и он тут же возвращается к своей мишени.

— Трудно признать, да? — возобновляет разговор Арес.

— Что именно?

— Что тебе нравится Аполлон Лайвли.

Фраза звучит настолько внезапно, что я невольно усмехаюсь. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Гермес укладывает еще один выстрел, на этот раз в область живота, и Тимос дает ему краба.

Арес придвигается ближе и понижает голос до шепота. — Да неужели? Не знаю, о чем говорю? Мне реально нужно разжевать тебе это?

Я вскидываю подбородок и упрямо скрещиваю руки на груди, твердо намеренная не сдавать позиций.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Ты меня не знаешь. Ты никогда не…

— Я торчал здесь на полигоне под прикрытием и в те два раза, когда вы приезжали, — перебивает он меня. — У меня хоть один глаз и слепой, но вторым я вижу идеально. Всё же на поверхности.

— Ты сюда пришел давать мне советы по личной жизни или по делу?

Он заминается, явно выбитый из колеи моей резкой сменой темы. — Перед тем как сказать «нет», дай мне закончить.

— Нет.

Он раздраженно топает ногой. — Ну же, Лав. Пожалуйста.

Что-то в его интонации пробуждает мое любопытство, и прежде, чем я успеваю это осознать, я даю ему зеленый свет на вопрос, ради которого он и подобрался ко мне.

— Я сто лет не видел Хелл, — шепотом выдает Арес.

— Нет, мы не можем устроить вам встречу. Это всё еще слишком рискованно.

Он тут же вскидывает ладони, опережая меня: — Да я и не об этом хотел просить. Можешь передать ей кое-что от меня?

— Конечно.

— Сто сорок три.

— «Сто сорок три»? — переспрашиваю я.

Он кивает.

— Ладно.

— И спроси еще, не пришлет ли она мне фотку сисек.

Я замахиваюсь, чтобы съездить ему по руке, но он предугадывает мой маневр и вовремя отпрянет, покатываясь со смеху.

Идиллию нарушает Тимос: он внезапно налетает на Ареса и мертвой хваткой вцепляется в воротник его футболки. — Я же велел тебе ни с кем не разговаривать! Максимум — с агентом Джеком! — шипит он ему буквально в лицо.

— С кем? — тупит Арес.

Тимос закатывает глаза. — Со Шпиком.

— А, со Шпиком! Да, теперь понял.

Я прикусываю губу, чтобы не заржать, и высматриваю Джека. Он торчит в паре метров от нас и меланхолично наблюдает за Гермесом, который продолжает палить по мишени с весьма плачевным результатом.

— Я пытался завязать с ним беседу, ага. По-моему, он долбоёб. Мне больше неохота.

— Прекрасно тебя понимаю. Но тебе нельзя здесь разгуливать и болтать с кем попало. Ты должен подчиняться правилам, ясно?

Арес имитирует рычание. — Когда ты такой агрессивный, ты просто суперсексуален.

Я оставляю их наедине, пока мне не пришлось давать показания по делу об убийстве. И пока я решаю, к кому подойти — к Аполлону или к Гермесу, два резких сигнала заставляют меня вздрогнуть и мгновенно насторожиться. Раздается электронная мелодия, причем звук идет дуэтом, будто из двух источников сразу. Музыка негромкая, но в ней есть нота, от которой по коже пробегает мороз.

Аполлон вытаскивает мобильник из кармана аккурат в тот миг, когда я поворачиваюсь к Гермесу — тот уже сделал то же самое. Братья обмениваются быстрыми взглядами, и Тимос тут же вырастает рядом с нами.

— Это «Пандора», — сообщает Гермес.

Тимос заглядывает в экран Аполлона, я — в экран Гермеса.

Приложение «Пандора» запустилось, и на главной странице появилось прямоугольное всплывающее окно со сглаженными углами. Оно требует клика.

«Давайте сыграем в игру».

Я перехватываю руку Гермеса до того, как он успевает нажать на экран. — Не смей. Ничего хорошего там точно нет.

— Любовь моя, не думаю, что у нас есть выбор.

Я уже собираюсь возразить, но под кнопкой заглавными буквами выползает предупреждение.

«Все пользователи «Пандоры» обязаны принять участие в течение двух минут».

«Наказание: смерть первого из вас, кого я встречу в Йеле».

Прямо сейчас в Йеле находятся Хейвен, Хайдес, Афина, Посейдон, Гера, Зевс, Лиам и Дионис.

Глава 31. ЯБЛОКО РАЗДОРА

Хоть боги Олимпа и были бессмертными, их едва ли можно было назвать идеальными. Завистливые, импульсивные, мстительные — они враждовали между собой в точности как люди.

Лав

В тот самый миг, когда Гермес касается экрана телефона, загружается новая страница со списком всех зарегистрированных пользователей «Пандоры». Напротив его имени загорается зеленый кружок — должно быть, маркер того, что он в сети. Аполлон идет вторым.

Тимос, матерясь сквозь зубы, колдует над своим мобильником. Набирает номер, и через несколько секунд вызов превращается в групповой голосовой чат.

— Все на связи? — спрашивает он.

— Мы с Хейвен вместе, — отвечает Хайдес.

— Мы с Герой как раз бежим к Зевсу, Лиаму и Дионису, — сообщает Афина запыхавшимся голосом, будто несется по коридорам Йеля на всех парах.

По мере того как остальные откликаются, серые точки рядом с их именами в приложении сменяются зелеными, фиксируя их присутствие.

— Мы с Хелл сваливаем от бассейна так быстро, как только можем, — подхватывает Посейдон.

Стоит ему произнести имя Хелл, как мой взгляд тут же переносится на Ареса. Он придвинулся вплотную к Тиму, словно это могло сделать его ближе к своей девушке. Гермес и Аполлон переглянулись.

— Кого еще нет? — спрашиваю я.

— Тейя не отвечает, но висит в онлайне. Она участвует, — вводит нас в курс дела Тим.

Одной рукой он держит телефон на громкой связи, а свободной делает знак Наташе.

— Звони в штаб, поднимай группу по тревоге. Это наш шанс отследить IP-адрес или узнать хоть что-то о работе этого приложения.

Я остаюсь стоять рядом с Гермесом.

Слева от Аполлона пристроился Арес, справа — Тим.

Не хватает только Диониса: он единственный еще не кликнул по экрану, чтобы подтвердить участие.

Арес фыркает и дает легкий подзатыльник Аполлону, задевая его кудри. — Да завяжи ты уже свои лианы! Экран мне загораживаешь, черт подери.

Аполлон молча заправляет волосы за ухо. Видать, он на взводе настолько, что ему недосуг препираться даже с этим занозистым Аресом.

Моё сердце замирает, когда загорается зеленый маркер Диониса.

Экран становится черным.

На нем появляется лишь золотистый курсор, который начинает выводить буквы того же цвета.

Вскоре вам будет задан вопрос. От вас требуется лишь дать честный ответ, и игра завершится без каких-либо последствий.

Надпись висит несколько секунд, затем дисплей снова тухнет.

— Эй, я же дочитать не успел! Я медленно читаю… — доносится жалобный голос Лиама из группового звонка.

Тимос подносит телефон к самым губам: — Ответишь на вопрос, который тебе зададут, и останешься жив. Вот что там было написано.

Арес пытается игриво ущипнуть его за подбородок: — Нервничаешь, пирожочек?

«Пандора» снова требует нашего внимания. На экране один за другим выстраиваются наши имена. Вся семейка Лайвли, Лиам, даже мы с Тимосом и Хелл. И наконец в самом верху списка появляется вопрос.

Проголосуйте: чья потеря в семье, по вашему мнению, станет наименее важной?

— Что за нахрен?! — вскрикивает Гермес высоким голосом.

В тот же миг в трубке кто-то разражается грязными ругательствами.

— Что это, блядь, за вопрос?! Мы что, серьезно должны выбрать, чья смерть наименее важна?! — заводится Зевс.

Тимос разводит руки в стороны, буквально вставая между Гермесом и Аполлоном. — Стоять. Нужно понять, имеет ли это голосование последствия в реальной жизни.

— В каком смысле? — не понимает Гермес.

Вместо Тима отвечает Хайдес: — Нужно понять, умрет ли на самом деле тот, кто наберет больше всего голосов в приложении.

Воцаряется зловещая тишина.

— Это невозможно. В этом нет логики, — комментирует Хейвен. — Уран просто хочет разрушить наши отношения, рассорить нас и посеять вражду. Он никого не убьет…

— Кроме Ареса и Гермеса, когда найдет их, — поправляет Лиам.

— Факт, — соглашается Посейдон.

— Прекратите! — прикрикивает на них мягкий голос Хелл, внезапно сорвавшийся на ярость.

Пока парни спорят, я продолжаю сканировать экран «Пандоры». Над вопросом высвечивается золотистая плашка с надписью: «Прочитайте правила перед началом». Но на неё, похоже, еще никто не обратил внимания.

— Ребята, — призываю я их к порядку. — Посмотрите на правила!

Гермес без колебаний кликает по ссылке. Перед нашими глазами открывается список. И именно я зачитываю его вслух для всех.

Правило первое: голосование тайное. Только вы будете знать, за кого отдали голос. Но каждый увидит, сколько голосов получил сам.

Правило второе: голосовать за себя запрещено.

Правило третье: тот, кто наберет больше всего голосов, не умрет. Для этого еще не пришло время.

Правило четвертое: принимаются только честные ответы.

Правило пятое: у вас есть три минуты, чтобы сделать выбор. Если хотя бы один из вас не проголосует…

Фраза обрывается. Мой голос зависает в воздухе в ожидании продолжения текста, но экран меняется.

Вместо букв включается трансляция с камеры. Объектив снимает окно одного из корпусов Йеля — судя по всему, библиотеки. Камера дает сильный зум вперед, выхватывая Хайдеса и Хейвен, которые сидят друг напротив друга.

Всё выглядело бы почти обыденно, если бы на щеке Хейвен не появился красный огонек. Он скользит по её коже, теряется в рыжих волосах, а затем перепрыгивает на шею Хайдеса и пляшет в его черных прядях.

Лазерный прицел огнестрельного оружия — без сомнения, винтовки, наведенной для смертельного выстрела.

Хайдес и Хейвен сидят неподвижно, уставившись в свои телефоны, в наушниках. Они обмениваются быстрыми взглядами, а затем синхронно поворачиваются к окну, пытаясь вычислить снайпера. Судя по их растерянному виду, стрелок засел где-то далеко.

— Живо уходите оттуда! Ложитесь! — орет Зевс.

Рядом со мной Гермес, кажется, потерял дар речи и способность двигаться. Аполлон же тяжело дышит, его грудь вздымается в бешеном ритме.

— Нет! — гремит Тимос. — Не двигаться. Не смейте шевелиться ни на миллиметр!

Зевс и слушать ничего не хочет: — Ты совсем из ума выжил?!

— Снайпер выстрелит, только если вы не ответите. Если они уйдут с линии огня, он всё равно нажмет на спуск. Не факт, что они окажутся быстрее пули, а если и окажутся — свинец поймает тот, кто сидит рядом. Там же другие студенты!

Арес жмет плечами: — Да и хрен с ними. Лучше они, чем Хайдес и Хейвен.

Аполлон отвешивает ему затрещину по затылку.

— Тимос, скажи мне: раз лазерная точка всего одна, значит, ствол тоже один, и стрелять будут только в кого-то одного из нас? — подает голос Хайдес.

— Да, по идее…

Брат не успевает договорить — Хейвен внезапно исчезает из кадра. Похоже, её что-то резко отбросило назад. Наверняка Хайдес пнул ножку её стула под столом, заставив отлететь.

— Хайдес! — кричит Хейвен, напрочь позабыв, что находится в библиотеке. Студенты за соседними столами награждают её испепеляющими взглядами, требуя тишины. — Ты что творишь, черт возьми?! — продолжает она уже шепотом.

— Если что-то пойдет не так, пулю поймаю я. Ему не придется выбирать между нами.

— И не мечтай, — её голос снова срывается на повышенный тон. — Я не собираюсь сидеть сложа руки!

Но стоит ей попытаться вернуться на место, как к ней подходит пожилая женщина в толстой роговой оправе: — Мисс, я вынуждена просить вас покинуть помещение.

— Что?! Нет!

Я едва сдерживаю смешок.

— Она орет и мешает остальным. Я прошу вас, еще раз, покинуть помещение.

В этот напряженный момент Хайдес лишь слегка приподнимает руку и машет пальцами на прощание. — Пока, любовь моя, увидимся снаружи.

— Хайдес, клянусь тебе, я…

— На выход! — повторяет дежурная библиотекарша.

В тот же миг картинка исчезает, и на экран возвращаются правила. Хайдес и Хейвен успевают перекинуться еще парой фраз, прежде чем её окончательно выставляют из зала, и он остается единственной мишенью для снайпера.

— Да ладно вам, народ, это же не высшая математика, — снова берет слово Арес, пока запускается тринадцатисекундный обратный отсчет до начала голосования. — Голосуйте за Афину. Вас самих от неё еще не задолбало?

Никто не смеется и не реагирует так, как надеялся Арес. Игра начинается, и на экране снова всплывает вопрос со списком кандидатов.

— Да бросьте, просто проголосуйте и всё! Какая вам разница? Это всего лишь дурацкое голосование, оно ничего не значит, — настаивает он.

— Резонно, — соглашается Герм. — Я не могу проголосовать за себя, чтобы обойти систему, но я могу ткнуть наугад. Давайте проголосуем наобум!

Его палец скользит по экрану, выбирает имя Хелл, и он жмет «отправить».

Однако голос не засчитывается. Выскакивает ярко-красное предупреждение: «Принимаются только честные ответы».

По коже пробегает мороз. Я во все глаза уставляюсь на надпись, а когда перенаправляю взгляд на Гермеса, вижу, что у него на лице написано ровно то же самое.

— Ребята… — восклицает он, не отрывая глаз от телефона. — Я попытался проголосовать наобум, и приложение отклонило мой выбор, заявив, что я должен быть честным. Откуда оно, блядь, знает, что Хелл для меня — не наименее важная потеря?

Услышав это имя, Арес резко подается вперед, нахмурив лоб. — Может, потому что даже Уран в курсе, что ни один нормальный человек не проголосует против моей девочки? Ты её вообще видел, Гермес? С какого хера ты за неё тыкаешь? Она же самое доброе существо на всей планете. — Он задумывается на секунду. — Ну, на пару с Бритни, естественно.

Аполлон шумно выдыхает и кликает по экрану. — Я проголосовал честно. Я закончил. Шевелитесь.

— Я не могу голосовать против кого-то из нас. Мы же семья! — жалуется Гера. По крайней мере, мне кажется, что это её голос.

— А я бы с удовольствием проголосовал против вас всех сразу. Вы не обидитесь? — вмешивается Дионис.

Его голос, в отличие от остальных, узнать можно без труда. Как всегда монотонный, он цедит слова с ленивой протяжкой, будто специально издевается, заставляя подстраиваться под его темп.

Еще пара человек подтверждают, что их голоса успешно зарегистрированы. Тем временем минуты в верхнем правом углу экрана неумолимо тают. До завершения игры остается меньше минуты.

— Я не знаю, кого… — лепечет Гермес. — Я правда не знаю, кого… Я не хочу…

Я кладу руку ему на плечо, пытаясь ободряюще сжать его. — Голосование анонимное, помнишь? Никто не узнает. И я не буду смотреть.

Как бы мне ни было любопытно.

Он кривится и отстраняется еще до того, как я успеваю сама вернуть ему его личное пространство. Закрывает ладонями края мобильника, несколько секунд листает список…

— Готово, — объявляет Зевс.

— Я тоже, — следом бросает Хайдес.

— И мы, — докладывает Афина.

Тимос переминается с ноги на ногу, то и дело перенося вес тела. — Ну же, Гермес, только тебя ждем, сука, поторапливайся!

— Десять секунд, — зачитывает Аполлон.

Гермес снова листает экран, изучая каждое имя.

— Восемь! — продолжает обратный отсчет Тим.

— Как же я ненавижу эту ебучую игру! — кричит Гермес. — Ненавижу! К черту всё! Нашу семейку, нашу жизнь, всратое детство, уродское отрочество и этих психопатов, которые кошмарят нас каждый долбаный день!

И кликает.

Голос отправлен — я вижу только системное уведомление, но не его выбор.

Таймер застывает ровно на отметке 00:00.

Гермес швыряет телефон на землю с такой силой, какую я в нем еще ни разу не видела. Пожалуй, если доводить его до белого каления, он и стрелять, и драться будет гораздо лучше. Секрет явно в этом.

Я подбираю айфон и разблокирую экран.

Игра завершена. Хайдес спасен!

А теперь давайте посмотрим, как вы проголосовали…

Дисплей гаснет, и в наступившей тишине взрывается целый шквал из возмущенных «нет!» и отборного мата.

— В правилах четко говорилось, что голоса останутся анонимными. Наверное, они просто издеваются над нами, — пытаюсь я успокоить всех, но мои глаза прикованы к тому, кто выглядит более раздавленным. К Гермесу.

Аполлон медленно качает головой. — Лайвли всегда меняют правила так, как им вздумается. Сейчас нам выкатят, кто за кого проголосовал, без всякой пощады, и остается только молиться, чтобы это было единственным измененным правилом.

У нас нет времени, чтобы костерить Урана, «Пандору» и эту проклятую игру.

На главном экране появляется золотой сосуд. Запускается анимация, крышка начинает приподниматься, и оттуда бьет настолько интенсивный свет, что я зажмуриваюсь от дискомфорта.

Когда я снова открываю глаза, передо мной высвечивается рейтинг. От того, кто набрал больше всего голосов, к тому, у кого их меньше. Под каждым именем написано, кто именно сделал этот выбор.

1. Гера Элизабет Лайвли

Гермес, Аполлон, Хайдес.

2. Аполлон Уильям Лайвли

Зевс, Посейдон, Лиам.

3. Дионис Дориан Лайвли

Афина, Хейвен.

4. Лиам Джузеппе Бейкер

Дионис, Тейя.

5. Хайдес Малакай Лайвли

Гера.

6. Зевс Эзра Лайвли

Хелл.

Глава 32. СОПРОТИВЛЯТЬСЯ

Уран возлежал на Гее, никогда не поднимаясь, вжимая её своим весом в землю и не давая детям расти. Так он стал символом первобытной патриархальной власти, которая страшится перемен и блокирует их.

Лав

Я не знаю, сколько прошло времени, но уверена: каждому из нас хватило с лихвой, чтобы изучить этот список. И не по одному разу, а как минимум раз пять, как это сделала я.

— Что за гребаные проблемы у вас в башке, раз вы большинством голосов слили Геру? — взрывается Зевс. — Что, блядь, моя сестра вам сделала, чтобы это заслужить? Ничего!

Аполлон фыркает: — Она набрала поровну со мной. Не делай из этого драму.

— А ты-то с какого перепугу против неё проголосовал? Думаешь, ты один тут пуп земли? — орет Зевс.

— Эзра, оставь его. Это не важно, — прерывает его Гера. — Я догадывалась, что всё так и будет. Мне не больно, я всё понимаю.

— И что ты вообще на Аполлона взъелся? — теперь уже Хейвен вступает в перепалку с Зевсом. — Учитывая, что ты сам ткнул в него пальцем. Да без Аполлона половина из нас уже гнила бы в могиле! Или, может…

— Хейвен, не смей мне…

— Не перебивай её, когда она говорит, кусок мудака, — шипит Хайдес.

Вмешивается Нис: — Вы все сделали всратый выбор. Вы предали семью.

— Сказал тот, кто обчистил родительские счета и свалил во Францию бухать, — парирует Афина.

Раздается глухой удар обо что-то твердое, а затем голос Зевса: — Афина, ты бы лучше делом занялась и меткость на тренировках подтягивала, вместо того чтобы тут морали всем читать!

Мне начинает не хватать воздуха. Перехватывает дыхание, я судорожно хватаю ртом кислород, не веря, что эти слова действительно были произнесены.

Рядом со мной Гермес каменеет и бледнеет как полотно. Он резко подается вперед, вырывает мобильник из рук Тима и орет прямо в трубку: — Да как ты вообще смеешь открывать свой хавальник в адрес моей сестры?! Клянусь своей жизнью, я тебе язык на хрен отрежу и…

Брат резким рывком забирает телефон обратно.

— Заткнулись все, живо! — рявкает он, его лицо багровеет от злости.

В нескольких метрах от нас Наташа, Джек и остальные агенты наблюдают за этой семейной ссорой с каменными лицами.

— Нет, я реально хочу услышать причины, по которым вы стадом проголосовали против моей сестры, — настаивает Зевс. — Мне чертовски интересно послушать, что вы, блядь, скажете в свое оправдание.

— Да никто перед тобой отчитываться не обязан, придурок, ты догнать это можешь? — срывается Хайдес. — Да, госпожа Дербс, я уже ухожу из библиотеки, ухожу, твою мать! А вы все хорош на меня волком смотреть, у вас че, в семьях проблем никогда не было?!

Ситуация настолько трагична, что уже граничит с комедией. Я до крови прикусываю губу, чтобы не заржать во весь голос — это было бы максимально неуместно. По лицу Аполлона видно, что он понимает, каких титанических усилий мне стоит сдерживаться. Он едва заметно качает головой, словно отчитывая меня, но в самый последний миг уголки его губ приподнимаются в едва уловимой усмешке. Впрочем, никто этого не замечает: все заняты тем, что продолжают собачиться.

— Здесь нет святых! Каждый сделал свой выбор и не обязан оправдываться, — подводит черту Хейвен.

Гермес будто очнулся от ступора: — Ага, тем более что сама Гера должна бы нам объяснить, с какого перепугу она проголосовала против Хайдеса. Если она у нас вся такая безгрешная, то он-то в чем провинился? Он же просто инфантильный придурок, который глушит фраппучино и делает масочки для волос. Безвреден, как пук посреди шторма.

Я резко отворачиваю голову, чтобы скрыть улыбку. Эта семейка не способна оставаться серьезной, даже когда у них земля уходит из-под ног.

— Мне плевать, — подает голос Хайдес.

— Вообще-то я проголосовала наугад, — перебивает его Гера.

Наугад?

Мы переглядываемся. Недоумение рикошетит от одного лица к другому, сгущаясь с каждой секундой. На том конце провода все тоже разом затыкаются.

— Это исключено, — нарушает тишину Гермес. — Когда я попытался проголосовать наобум, приложение отклонило мой голос.

— Я знаю, — отвечает Гера. Похоже, она и сама сбита с толку собственным заявлением.

Внезапно в моей голове выстраивается четкая хронология только что произошедших событий. С того самого момента, как «Пандора» прислала уведомление, и до выкаченного списка. Ответ на поверхности — как раз в тот миг, когда…

— Я знаю почему, — опережает меня Хейвен, до которой дошло одновременно со мной.

— Во время игры «Пандора» активировала микрофоны на наших телефонах и прослушивала нас, — продолжаю я. — Она услышала, как Гермес сказал, что ткнет наугад, и заблокировала его. А Гера не произносила этого вслух, поэтому система приняла её выбор за искренний.

Тимос больше не пытается скрывать панику. Лоб нахмурен, карие глаза — так похожие на мои — намертво прикованы к моему лицу.

— Они нас слушали. Потому что… — бормочет он.

Мы синхронно переводим взгляд на Ареса.

— Чтобы проверить, с нами ли Арес, и накрыть нас, — выдыхаем мы в один голос, и ровно в ту же секунду из динамика доносится крик Хайдеса и Хейвен: — Они ищут Ареса!

— Они могут быть уже на полпути сюда. Могут нагрянуть в любую минуту, — Наташа уже рядом с нами, она прижимает руку к наушнику, готовая вызвать подкрепление. — Нам нужно уходить, немедленно.

— Как делимся по машинам? — спрашиваю я её.

Тимос уже перехватил Ареса за руку и тащит его в сторону крытого бокса, где припаркованы два внедорожника ЦРУ. — Перебирай копытами, щегол. Бегом, и шевелись живее!

Гермес и Аполлон тут же вырастают по обе стороны от меня — один справа, другой слева.

За считанные секунды вспыхивает паника. Впрочем, относительно контролируемая, ведь агенты ЦРУ на зубок знают протоколы безопасности при экстренной эвакуации.

— Забирай Ареса, я прикрою! — орет мне Тим, буквально швыряя парня в мою сторону.

Я перехватываю его и тащу дальше, Аполлон с Гермесом идут следом, а Тим замыкает шествие.

— Двигай задницей, черт тебя дери! — кричу я Аресу, распахивая заднюю дверь машины.

С силой, не заботясь о деликатности, я впихиваю его в салон. Оборачиваюсь лишь на долю секунды, чтобы проверить, далеко ли Тимос.

Аполлон как раз помогает Гермесу запрыгнуть на сиденье рядом с Аресом, когда резкий сухой звук выстрела заставляет меня оцепенеть.

— Они здесь! — надрывается один из агентов, оставшихся на стрелковых позициях.

Второй выстрел гремит совсем близко от моего уха — звук с такой силой бьет по барабанным перепонкам, что становится больно. Но в следующее мгновение, когда по телу разливается жгучая вспышка, я понимаю: я не просто его услышала.

Пуля попала в меня.

Кто-то выкрикивает мое имя — кажется, Гермес. Но когда я начинаю заваливаться и оборачиваюсь, то понимаю, что это был Аполлон. Впервые с нашего знакомства он назвал меня не «агент Лиакос». Он назвал меня по имени.

В глазах начинает двоиться, все звуки становятся глухими, как под водой. Я стискиваю челюсти, пропуская мимо ушей крики брата. Выстрелы гремят повсюду, смешиваясь с воплями агентов и бешеным стуком моего сердца. Мы в самом центре минного поля.

В тот самый момент, когда я окончательно теряю равновесие и чувствую, что сползаю на землю, чьи-то руки подхватывают меня и буквально зашвыривают в салон автомобиля. Я едва узнаю голос брата.

Внутри машины меня перехватывает кто-то другой. Мое тело перемещают с такой легкостью, словно я ничего не вешу, но у меня уже не хватает ясности ума, чтобы соображать и задаваться вопросами.

— Она истекает кровью, — доносится чей-то голос.

— Я вижу, блядь, она мне все шмотки залила.

— Я тебе язык заставлю проглотить, если ты не заткнешься!

— Жми на газ, живо! Гони!

— Уезжай отсюда, черт подери!

— Да жму я!

Перед тем как окончательно провалиться в беспамятство, прямо над моим ухом раздается тихий шепот: — Держись. Всё будет хорошо.

Я пытаюсь кивнуть, но без понятия, шевельнулась ли моя голова на самом деле.

— Держись, — повторяет голос, уже более властно, приказным тоном.

И я подчиняюсь ему.

Глава 33. ОТВЕТНЫЙ ХОД

Бог красоты и музыки, Аполлон знал лишь самую жестокую сторону любви. Куда бы он ни обращал свое сердце, везде его ждали страдания, отвержение и трагедия.

Лав

Когда ко мне возвращается сознание, я сразу понимаю, где нахожусь.

Безликая комната, белые стены, кровать в центре и небольшой шкаф — мы на конспиративной квартире ЦРУ, одном из загородных объектов, где держат в безопасности важных свидетелей.

Обычно периметр оцеплен агентами, рассредоточенными по стратегическим точкам, чтобы отслеживать перемещения снаружи и появление любых подозрительных фигур, которые могут подобраться слишком близко. Внутри же дома объект защиты находится под круглосуточным присмотром.

У меня закрадывается сомнение, что в этот раз я не вхожу в конвой сопровождения, хотя, если честно, тут и сам Иисус Христос не справился бы с тем, чтобы урезонить Ареса Лайвли.

Я пытаюсь восстановить в памяти события последних часов. Стрелковый полигон, игра в «Пандоре», включенный микрофон, люди Урана, которые на нас нападают.

Стоит мне вспомнить про выстрелы, как я резко сажусь на мягком матрасе и принимаюсь осматривать свое тело в поисках места ранения. Пуля меня зацепила, я в этом уверена. Я тут же нащупываю повязку и слегка приподнимаю её, чтобы оценить серьезность повреждения. Пуля, похоже, прошла навылет по касательной, а в обморок я грохнулась просто из-за выброса адреналина.

Я слегка надавливаю и чувствую лишь легкое жжение.

Могло быть и хуже, да. Сейчас мне не помешала бы горячая ванна и, пожалуй, литра три ромашки, перед тем как немного отдохнуть.

Я откидываю белые простыни — здесь всё белое, как и остальное в этой комнате, — и оглядываюсь. Тут целых три двери: одна определенно ведет в коридор, а из-за другой, приоткрытой, доносится музыка, которую я не узнаю.

Я приближаюсь, подозрительно толкаю её и едва не давлюсь слюной.

То, что должно быть личной ванной комнатой при спальне, оккупировано Аполлоном — он самозабвенно нежится в воде. Он лежит в профиль, откинув голову на бортик, а его длинные мокрые волосы свисают наружу, и с них капает на пол. Обе руки покоятся на краях ванны, а длинные изящные пальцы постукивают в такт песне.

Воды с пеной недостаточно, чтобы полностью скрыть его тело, обнаженное от пупка и выше. Грудь украшена черными чернилами татуировок, плоский мускулистый живот переходит в паховую линию и…

— Шпионка, — бормочет его хриплый голос.

Я вздрагиваю и с размаху ударяюсь локтем о дверной косяк.

Он даже глаз не открыл и, похоже, не собирается поворачиваться в мою сторону. Я-то думала, он не услышал, как я вошла, но он, очевидно, просто работал на публику.

— Я только что проснулась и хочу в ванну, — недовольно отвечаю я.

Аполлон поворачивается. — Ты это сейчас спрашиваешь, найдется ли здесь место для тебя?

Я поспешно отвергаю предложение.

— Вообще-то эта ванна рассчитана на двоих.

Может, он делает это неосознанно, а может, с абсолютным расчетом, но его правая рука погружается под воду, собирая остатки мыльной пены. Скользит от живота ниже, но мне не видно, что именно он там растирает.

— Я уверен, что вы с Гермесом сможете провернуть тут одну из ваших фантазийных игр в ближайшие дни, — отрезает он сухо и резко.

Я отвечаю не подумав: — Звучит так, будто тебя это задевает. Хочешь поиграть с нами?

Аполлон каменеет, и его рука снова оказывается на виду. Пальцы вцепляются в белый бортик ванны с такой силой, словно он хочет разнести его в щепки. Он не смотрит на меня.

Проходят мгновения, которые кажутся мне бесконечными — до такой степени, что я с трудом связываю его слова с тем, что сказала ему мгновение назад.

— С тобой.

Это хриплый шепот, едва различимый, который вполне мог оказаться лишь плодом моего воображения. Я решаю сменить тему, напряжение становится невыносимым.

— В меня стреляли.

Не открывая глаз, он выгибает бровь. — И что?

— Ты не спросишь, как я себя чувствую?

Его зеленые радужки намертво приковывают меня к месту, застав врасплох. Они сканируют меня с ног до головы, несколько раз. — Ты жива. Мне кажется, с вами всё в порядке, агент Лиакос.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткая усмешка. — Ты действительно невоспитанный придурок.

— Хм… Что говорят в таких случаях? Наверное… прости?

— Ты назвал меня по имени. И прошептал, чтобы я держалась, там, в машине. Ты был невероятно заботливым.

Вот теперь его тело пробивает непроизвольный спазм. Он тут же маскирует его, но, возможно, сам не осознает, насколько чутко я слежу за каждым его движением. Насколько я не свожу с него глаз. Я научилась этому, потому что не доверяла ему, а продолжила — ради чистого визуального удовольствия.

— Так поступил бы каждый.

Я уже собираюсь развернуться и уйти — во-первых, потому что больше не могу смотреть на голого Аполлона в ванне, а во-вторых, потому что он становится еще более раздражающим, чем обычно, — как вдруг он меня окликает.

Он манит меня указательным пальцем, требуя подойти ближе. — Éla edó, astynóme. — «Подойди сюда, агент», по-гречески.

Я колеблюсь. — Opou? — «Куда?», по-гречески.

Аполлон хлопает ладонью по бортику ванны, и его лицо озаряет издевательская ухмылка.

— Káthise edó kai dóse mou tin plevrá pou pligóthikes. Chorís na me koitás, an eínai dynatón. — «Сядь сюда и повернись тем боком, куда тебя ранили. По возможности не смотри на меня», по-гречески.

Пока я иду к нему, угол обзора меняется. Я успеваю заметить паховую линию и намек на каштановые волосы внизу живота. Тут же отвожу взгляд, панически боясь, что он это заметит.

— Что тебе нужно? Я не понимаю, — признаюсь я, прежде чем опуститься на бортик ванны.

Аполлон выпрямляется. Он настолько высокий, что, даже находясь уровнем ниже, его затылок оказывается прямо у моего рта.

— Угадай, кто обрабатывал твою рану в машине, агент, — бормочет он, пока его влажные пальцы перехватывают края моей футболки и задирают её выше груди, перетянутой спортивным топом. — Дай мне проверить, всё ли там в порядке.

Подушечки его пальцев едва касаются кожи вокруг пострадавшей зоны, где наложена белая марлевая повязка. Аккуратно отклеив один край, он изучает рану.

У него настолько отрешенный вид, что он, должно быть, вообще забыл, что сидит голышом в ванне, и что мне ничего не стоит бросить на него мимолетный взгляд. И я бы действительно могла это сделать, если бы всё мое внимание не было целиком поглощено его лицом — тем, как он облизывает губы, и как сужаются его глаза, когда он осматривает меня с маниакальной тщательностью.

— Всё в норме, — шепчет он наконец, возвращая марлю на место, его пальцы на секунду задерживаются на ткани повязки.

Я с трудом сглатываю слюну, во рту резко пересохло, а в горле полыхает пожар от жажды, которую я вряд ли смогу утолить даже парой литров воды.

Когда его глаза перехватывают мой взгляд и скользят ниже, к моему всё еще обнаженному животу, его щеки вспыхивают пунцовым румянцем. Это больше не тот дерзкий парень, который развалился в ванне, насмехаясь надо мной, — это робкий, закрытый Аполлон, который пасует перед обычным зрительным контактом.

— Если разболится, прими обезболивающее.

В тот миг, когда я одергиваю футболку и закрываюсь, грудная клетка Аполлона вздрагивает, словно он со свистом выпускает весь воздух, который до этого удерживал.

— Эту повязку нужно менять? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Он снова откидывается назад, прижимаясь затылком к бортику. — Да, этим займется кто-то из ваших, думаю, они более квалифицированы. Первую наложил я, потому что в машине больше некому было, а я испу… — он осекается. — Тимос испугался, что рана куда серьезнее, поэтому попросил меня сразу её осмотреть.

Спорить с непоследовательными фразами этого парня бесполезно, поэтому я молча киваю и направляюсь к выходу из ванной, не проронив ни звука.

Я прикрываю за собой дверь, намеренно оставив узкую щелку. Затем дохожу до другой ванной, примыкающей к моей комнате, открываю и закрываю там дверь, симулируя свой уход.

На цыпочках я возвращаюсь к двери Аполлона и прижимаюсь к стене, подавшись вперед ровно настолько, чтобы шпионить через оставленный зазор.

Отсюда мне видна половина лица Аполлона, запрокинутого назад. Он приподнимает голову и с силой откидывает её обратно, словно хочет удариться и сделать себе больно.

— Блядь, — бормочет он.

Он выглядит взбешенным. Или фрустрированным. Мне тяжело понять его эмоции, тяжело даже разгадать мотивы того, что он говорит и делает. Он сплошная загадка.

Затем его мускулистая рука тянется к крану и врубает воду. На полную мощность. Яростный грохот водяной струи становится единственным звуком, заполняющим тишину, по крайней мере до тех пор, пока к нему не примешивается короткий рваный вздох.

Я едва не отшатываюсь назад от изумления.

Нет, этого не может быть. Я неправильно поняла. Он же не делает это на самом деле…

Рука Аполлона двигается вверх-вниз, и его ладонь, кажется, замерла как раз между ног, куда мой взгляд уже не проникает. Каждое движение медленное, будто он смакует ощущение, никуда не торопясь, но звуки, вырывающиеся из его горла — гортанные, животные, — звучат почти как рычание чистой ярости.

Я не могу заставить себя уйти, хотя обязана. Не могу перестать наблюдать — это зрелище одновременно первобытной маскулинности и абсолютной элегантности.

— Eísai akóma edó, astynóme? — хрипит он внезапно. — «Ты еще здесь, агент?», по-гречески.

Лукавая усмешка заставляет ямочки проступить на его щеках.

— Увидимся в гостиной, агент, тебе пора валить.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь с бешеной, смертельной скоростью. Кажется, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Мне действительно стоит дойти до своей ванной и встать под холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 34. ЧЕРВОВАЯ ДАМА

Бог лесов, сын Гермеса и дикой природы, Пан — воплощение необузданного сладострастия, вожделения, не знающего стыда. Его часто изображают преследующим нимф, играющим на флейте и смеющимся над любыми правилами.

Гермес

Когда Лав входит в комнату, на ней белая футболка оверсайз и черные шорты. Она идет босиком по паркету, озираясь по сторонам и изучая новую обстановку.

Это открытое пространство в светлых, безликих тонах: два угловых дивана из белой кожи, стены того же цвета и всего один кофейный столик. На кухне есть всё необходимое, включая мраморный остров и три барных стула.

Аполлон, сидящий на приличном расстоянии от меня, сканирует её взглядом столько раз, что я невольно усмехаюсь в кулак.

Я окликаю её прежде, чем она успевает дойти до дивана, и указываю на кухонную стойку: — Я приготовил тебе поесть.

Лав улыбается мне, берет тарелку со сэндвичем с ветчиной и только после этого направляется к нам.

Я дожидаюсь, пока она сделает пару укусов, и лишь затем спрашиваю: — Ты как? Как рана?

— Отлично. Сам ты как? Арес?

— Я всегда сказочно. Арес был сам не свой, когда мы сюда приехали. Слишком много адреналина… Тимос заварил ему ромашку и подмешал туда снотворное. Тот вырубился прямо на диване, и твой брат отнес его в спальню на руках.

Следующие пару минут никто не проронил ни звука. Лав сидит в самом центре дивана, я — на левом краю, Аполлон — на правом.

Аполлон на неё даже не смотрит.

Зато я не свожу с неё глаз.

В воздухе вибрирует такое напряжение, которое обычно предвещает либо принятие глубоко ошибочных решений, либо те поступки, что в итоге приносят долгожданное освобождение.

В конце концов я поднимаюсь, подхожу к единственной тумбе у входа и выдвигаю ящик. Возвращаюсь с колодой карт и швыряю её на столик.

— Сыграем в игру? — предлагаю я. — Только мы втроем.

Аполлон молчит, но я-то знаю: он хочет этого. Точно так же, как этого хочет Лав.

— Не люблю карты, — наконец отзывается она.

— О, но наши карты — это совсем другое дело, Любовь моя, — успокаиваю я её. — Ничего подобного ты еще не видела. Хочешь послушать правила?

Я беру колоду и максимально быстро выуживаю нужные карты. Надо действовать оперативно, пока Аполлон не включил зануду и не пошел на попятную, испортив всё веселье.

— Ну так что, правила слушать будем? — подначиваю я Лав.

Она смотрит на мои пальцы, сжимающие три карты, и в конце концов вздыхает: — Выкладывай.

— Игра простая. У нас три карты: Джокер, Туз червей и Дама червей. Мы их перетасуем и выложим рубашкой вверх.

Я демонстрирую ей каждую по очереди, после чего перемешиваю и кладу на столик.

— Партия длится четыре раунда. Четыре раза мы будем тянуть по карте. Тот, кому выпадает Дама червей, побеждает и командует. Тот, кому достается Туз — проигрывает и подчиняется. Тот, у кого Джокер, остается посередине. Он просто смотрит.

Лав подается вперед, ближе к лежащим рубашкой вверх картам.

Аполлон, сидящий позади неё, ловит каждое её движение. Он часто так делает, когда Лав не может этого заметить. Он мастерски разыгрывает равнодушие, маскируя непреодолимое, дикое желание согнуть её раком.

— И что приказывает Дама? — задает она правильный вопрос. — Словесные задания? Откровения? Это что-то вроде «Правды или действия»?

— В этом и заключается риск участия, — предупреждаю я её. — Если я вытяну Даму, а ты — Туза, я смогу приказать тебе сделать всё, что захочу. И тебе придется подчиниться. — Затем я киваю в сторону брата: — То же самое касается и его. Он тоже сможет заставить тебя исполнить любое его желание.

Осанка агента Лиакос становится более напряженной. — Но ведь может случиться и наоборот. Я тоже смогу вертеть вами, как захочу.

Я киваю, и губы сами собой расплываются в улыбке. — Именно на это я и надеюсь, Любовь моя.

Мне чертовски любопытно посмотреть, как Лав будет командовать Аполлоном.

— Херм, возможно, это плохая идея… — вмешивается брат.

Ну вот, началось. Ворчун вышел из домика семи гномов и явился портить нам малину.

Лав опережает меня, оборачиваясь к нему: — Почему? Ты боишься?

Вспышка раздражения искажает лицо брата — столь яростная и естественная, что скрыть её от нас ему не удается. — Боюсь за тебя, да.

Лав переводит взгляд на меня, и в её глазах разгорается новое пламя. — Какого рода действия входят в правила?

— Игра никогда не заставит тебя делать что-то с нами, мы не настолько скользкие типы, не переживай. Но она может обязать тебя сделать кое-что с самой собой. Ты готова принять это условие, Воровка поцелуев?

Адреналин зашкаливает. Я чувствую, как он разгоняется по венам, поджигая каждую клетку моего тела. Я безумно хочу, чтобы она согласилась, хочу этой партии так, словно от неё зависит моя жизнь.

Впрочем, для меня — для нас — так было всегда. Азарт игры — это самый будоражащий опыт, который мы только знаем.

— С самой собой? — переспрашивает она.

Я жму плечами: — Да. Например, я могу заставить тебя снять одежду. Или могу заставить ответить на очень неудобные вопросы. — Я улыбаюсь ей. — И то же самое ты можешь провернуть с нами.

Я знаю, что Лав согласится.

Но не ради меня. Ради Аполлона.

Потому что, сколько бы она ни считала меня привлекательным и как бы взаимно ни было наше сексуальное притяжение, её самое нездоровое, извращенное любопытство теперь направлено исключительно на него. Она может отрицать это на словах, но язык тела её выдает.

— Как заканчивается игра? Кто побеждает? Каков выигрыш? Если он вообще есть.

— По истечении четырех раундов тот, кто чаще всего вытягивал Даму, забирает главный приз, — отвечаю я.

Лав выглядит заинтригованной. Она даже не пытается скрыть любопытство и азарт, но в то же время что-то её сдерживает. Опасение, которое она тут же озвучивает вслух: — Не думаю, что это уместно и профессионально. Я здесь по работе, а не для того, чтобы играть с вами.

— О, Любовь моя, — хихикаю я. — Мы заперты в этом особняке, на часах за полночь, какую работу ты собралась выполнять? Выбирай: либо ты идешь спать, либо играешь с нами эту партию. Твоему профессионализму пока ничего не угрожает.

Учитывая то, что мы едва не натворили в гостиной общежития, и то, что явно произошло между ней и Аполлоном до того, как они спустились ко мне, её профессионализм полетел к чертям уже очень давно. Но в любом случае я предпочитаю подбадривать людей и говорить им невинную ложь во спасение, чтобы они чувствовали себя комфортнее.

Я понимаю, что убедил её, когда она откидывается на спинку дивана и гипнотизирует взглядом карты на столике.

В тот же миг мы с Аполлоном придвигаемся ближе. Не теряя больше ни секунды, я протягиваю руку и выбираю карту.

— Погоди, — останавливает меня Аполлон, прежде чем я успеваю её поднять. — Агент Лиакос еще не дала своего согласия.

— Я думала, это и так понятно по тому, что я осталась сидеть здесь.

Аполлон и Лав встречаются взглядами. Брат выгибает бровь: — Я хочу услышать согласие вслух. Четко.

Ладно, теперь я начинаю догадываться, почему она западает именно на него. Он умеет играть.

— Да, я в игре. Принимаю все условия и назад не сдамся.

Я переворачиваю карту, которую собирался вытянуть, и натыкаюсь аккурат на Даму червей.

Жестом я приглашаю Лав сделать второй ход. Ей достается Туз червей, а Джокер остается Аполлону.

— О, великолепно, — бормочу я про себя, уже придумывая задание для моего очаровательного телохранителя.

Идея рождается мгновенно, она вспыхивает в голове, заставляя меня подскочить на ноги. Я прошу моих партнеров по игре подождать и взлетаю по лестнице в свою спальню. Шкаф забит безликими шмотками из запасов ЦРУ — сущий кошмар. Я притронулся только к двум вещам: штанам, которые сейчас на мне, и белой футболке. Как раз то, что нужно.

Я возвращаюсь в гостиную со шмоткой в руках. Позволяю ей упасть прямо на Лав.

— Я хочу, чтобы ты разделась и надела мою футболку, — приказываю я.

Лав выгибает бровь, вертя ткань в руках. — И это всё?

Я снова устраиваюсь поудобнее. — Я хочу, чтобы ты встала на ноги так, чтобы нам с Аполлоном было всё отлично видно, и переоделась прямо перед нами. Ты должна снять футболку, шорты и трусики. На тебе не должно остаться ничего, кроме моей футболки.

Её глаза округляются, но она не произносит ни слова. Аполлон, сидящий позади неё, трет рукой лоб в полном ауте.

Надо же мне как-то сдвинуть это болото с мертвой точки, верно? Возможно, с помощью этой игры я наконец заставлю их обоих врубиться, что они хотят одного и того же.

— А лифчик? — спрашивает Лав.

— По твоей нынешней футболке и так прекрасно видно, что ты без него, — отвечает Аполлон.

Я тоже это заметил, причем с огромным удовольствием. Уж чего я точно не ожидал, так это того, что Аполлон озвучит это вслух.

Лав сглатывает так, что это видно невооруженным глазом, после чего поднимается и встает в паре метров от дивана. Поворачивается к нам спиной, и я не протестую — мне и этого достаточно. Руки у неё слегка дрожат, когда она стягивает футболку через голову.

На ней действительно нет бюстгальтера, как я и предсказывал, и она дарит нам роскошный вид на свою обнаженную оливковую кожу.

Её спина изгибается, когда она цепляет пальцами шорты и стягивает их вниз, к лодыжкам. Из белья на ней — лишь едва заметная ниточка черной ткани.

Когда я перевожу взгляд на Аполлона, то едва не давлюсь смехом от этой картины.

Он сидит, низко опустив голову, в отчаянной попытке не смотреть. И я ловлю его ровно в тот миг, когда он приподнимает взгляд, чтобы бросить хотя бы мимолетную интригующую подсмотринку.

Стоит ему засечь аккуратную попку Лав и её пальцы, спускающие трусики, как его щеки вспыхивают пунцовым румянцем, и он резко отворачивается.

Это почти мило.

Но я, в отличие от него, парень не нежный, поэтому вовсю кайфую от зрелища обнаженного тела Лав прямо перед моими глазами.

Она не пытается раздеться и одеться побыстрее, нет, она смакует каждый миг. Она далеко не дура. Единственный способ не сгорать от стыда — принять правила игры и самой провоцировать нас, наглядно демонстрируя, что она полностью хозяйка положения, и что в дураках здесь должны остаться мы.

Она стоит обнаженной несколько секунд. Наклоняется вперед, чтобы подобрать мою футболку, плотно сжав бедра, и слегка поворачивает голову, чтобы наградить меня красноречивым взглядом.

Натягивает ткань она с такой же дразнящей неторопливостью. Прохладный трикотаж скользит по её бедрам, плотно облегая аппетитные округлости сзади.

Теперь, когда она снова прикрыта, Аполлон наконец находит в sobie силы на неё посмотреть.

Когда Лав усаживается обратно на диван, футболка задирается на бедрах. Она подтягивает ноги к груди и плотно обхватывает их руками, чтобы не дать нам разглядеть лишнего.

На челюсти Аполлона испуганно дергается желвак. — Переходим ко второму раунду.

И теперь я точно знаю: если Дама достанется ему, он вполне может заставить её снять эту шмотку и остаться абсолютно голой.

Я молча перетасовываю карты и снова раскладываю их на столике. В этот раз я даю Лав право первого хода.

Она переворачивает Даму червей.

А когда следом хожу я и вытягиваю Джокера, мне приходится до боли прикусить щеку, чтобы не заржать от дикого восторга.

Лав Лиакос будет командовать Аполлоном Лайвли.

Это будет эпично.

Она поворачивается к моему брату, упершись локтем в спинку дивана. Свободной рукой натягивает край футболки пониже, чтобы получше прикрыться. Аполлон следит за каждым движением с каменным выражением лица.

— У меня два вопроса.

Глаза моего брата буквально полыхают от ярости. И всё же я сомневаюсь, что дело в том, как Лав обставляет его по правилам. Скорее уж, всё дело в том, насколько близко мое тело сейчас находится к её телу.

Он обреченно выдыхает, мышцы его корпуса словно признают поражение в этом неудачном раунде и объявляют перемирие с Лав. — Что ты хочешь знать?

— Во-первых: когда ты только что ласкал себя в ванне, о ком ты думал?

Так, стоп, чего?!

— Ты наяривал прямо при ней?! — воплю я и тут же зажимаю рот ладонью. — То есть, я не то чтобы шокирован тем фактом, что ты гоняешь лысого. Подозреваю, это регулярная практика, учитывая, что ты не видел живой женщины со времен, когда финикийцы изобрели пурпур. Но… прямо перед агентом Лиакос?!

Что, блядь, вообще произошло, пока я тут торчал на кухне и строгал бутерброд как примерный друг? Куда делся мой супернавык всеведущего рассказчика, шпионящего за актерами?

Впрочем, на меня никто не обращает внимания.

Лав и Аполлон гипнотизируют друг друга взглядами так, словно хотят сначала набить друг другу морды. А затем яростно переспать.

— Хочешь знать, о ком я думал? — повторяет он своим глубоким, рокочущим басом.

— Да. О ком ты думал?

Аполлон не торопится. Запускает пятерню в длинные пряди, а затем плавно откидывается на спинку, широко разводя свои бесконечные ноги. Опускает взгляд на рубашку и размеренными, расчетливыми движениями расстегивает еще две пуговицы. Ткань расходится на затушеванной татуировками груди, обнажая часть многочисленных рисунков, въевшихся в его кожу.

— О тебе, — шепчет он.

Он из рода Лайвли, а Лайвли никогда не пасуют во время игры. Даже если вопрос загоняет в угол.

Идут до победного, всегда.

— Я думал о тебе, агент Лиакос, — чеканит он дальше.

Щеки Аполлона становятся бордовыми, хотя его глаза по-прежнему остаются непробиваемой, загадочной броней.

— Офигеть, — медленно, по слогам выдавливаю я.

Лав замерла, как статуя. — О мне? И что…

Аполлон поднимает один лишь палец — длинный и изящный. Указательный палец, на котором красуется серебряный перстень.

— Ты сказала — два вопроса. Хочешь потратить последний на то, чтобы потешить свое эго расспросами об этом «что», или задашь тот самый настоящий вопрос, о котором думаешь с самого начала?

У меня вырывается короткий смешок. Лав же фыркает и еще сильнее дергает вниз подол футболки. Она озвучивает последний вопрос, которого я только мог ожидать, полностью застав меня врасплох:

— Чего ты боишься сильнее всего?

Всё просто. Потерять своих братьев и сестер.

— Кроме потери твоей семьи, — уточняет Лав.

Аполлон горько усмехается, чешет за ухом, выигрывая время. Несколько раз ерзает на диване, словно уселся на стальной лист, утыканный гвоздями, в отчаянных попытках найти хоть сколько-то удобную позу.

— Я боюсь, что меня никто и никогда не полюбит, — выжимает он из себя с видимым трудом. — Боюсь, что любовь для меня навсегда останется лишь чем-то, о чем поют в песнях, пишут в стихах и книгах или что я вижу в чужих глазах. Боюсь, что мне так и не суждено узнать, каковы на вкус поцелуи, подаренные по любви, или сколько тепла могут подарить объятия человека, который искренне любит каждую твою частичку. Я боюсь, что любовь меня до смерти пугается. Боюсь, что Эрос всю свою жизнь швыряет стрелы направо и налево, влюбляя миллиарды людей по всему миру… а когда очередь дойдет до меня, у него останется всего одна. Боюсь, что мне придется учиться любить себя самого, потому что там, снаружи, просто нет никого, кто готов сделать это за меня. Вот чего я боюсь, Любовь моя.

Я не замечаю, что плачу, пока не чувствую солоноватый вкус собственных слез на кончике языка.

Лав сидит с закрытыми глазами, словно впитывает слова Аполлона, навсегда запечатлевая их у себя внутри.

— Брат… — начинаю я.

Аполлон вскидывает руку, заставляя меня заткнуться. Он молчит, но я без слов понимаю его немую просьбу. Пожалуйста, не комментируй, умоляю, не говори ничего. Вот что он транслирует, не произнося ни единого звука. И я уважаю это.

Я снова перемешиваю карты.

Атмосфера в комнате стала гнетущей, почти траурной. Не так я представлял себе нашу партию. Думал, мы развлечемся, а в итоге я реву как младенец.

Я киваю Аполлону, чтобы он тянул карту первым. Он переворачивает Даму червей — значит, в этом раунде командовать будет он.

Я хожу вторым. Мороз продирает по коже, когда перед моими глазами оказывается Джокер.

Аполлон приказывает. Лав подчиняется.

Я откидываюсь на спинку дивана, развернувшись к ним лицом, и замираю в ожидании хода.

У моего брата, похоже, план уже готов, он даже не раздумывает ни секунды. Скрещивает руки на груди и собирается заговорить:

— Я хочу, чтобы ты…

Внезапная трель разносится по комнате, и мой карман начинает вибрировать, бесцеремонно прерывая его на полуслове.

Стоит этой электронной мелодии взорвать тишину, как Лав мгновенно переключается в свой профессиональный режим. Она почти подпрыгивает на диване, поспешно оправляя одежду, и испепеляет меня яростным взглядом.

— Ты что, не выключил мобильник, Лайвли?

Упс.

— Да как-то из головы вылетело.

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — подключается Аполлон.

У них сейчас абсолютно одинаковые выражения лиц и идентичный тон. Выглядят как женатая парочка родителей, честное слово.

Пока Лав судорожно сгребает в охапку свои трусики и шорты, я пользуюсь моментом, чтобы проверить, кто мне там накатал. Просто посмотрю, а потом вырублю его, разобью вдребезги, выкину на хрен в окно — без понятия, чего они от меня ждут.

И в этот миг я едва не давлюсь слюной.

Это «Пандора». Снова.

На главном экране всплыл золотистый баннер с надписью: «Есть сообщение для Гермеса Лайвли».

Когда я кликаю по нему, Аполлон и Лав уже нависают у меня за спиной, заглядывая в дисплей.

Перед нашими глазами открывается фотография Локи. Он лежит на обочине какой-то загородной трассы, прямо среди сухой травы и грязи.

Он явно без сознания, и глубокие порезы и ссадины на его лице вполне объясняют почему. Глаза закрыты; судя по тому, в какой неестественной, сломанной позе он застыл, я даже не уверен, жив ли он вообще.

Сердце мгновенно подкатывает к самому горлу. Мою ладонь пробивает настолько яростный спазм, что телефон едва не выскальзывает из пальцев.

Отличный побег, в этот раз у вас получилось. Но что будет в следующий? Это наглядное доказательство того, что за каждой победой всегда следует поражение. Выиграть у Лайвли — всегда означает что-то потерять.

Уран

Глава 35. ТУЗ ЧЕРВЕЙ

После того как Пандора открыла сосуд, все беды и несчастья хлынули в мир, но у них не было ни тела, ни голоса. Зевс пожелал, чтобы они оставались невидимыми и неслышимыми, дабы люди не могли ни избежать их, ни предугадать.

Гермес

— Нет, нет, нет, нет… — принимаюсь я шептать. — Этого не может быть. Нет, нет, нет, нет…

— Погоди. Тихо, — приказывает Аполлон. Его палец по-прежнему тычет в экран.

Там только что высветился адрес, где можно найти Локи.

Мой мозг отключается. Происходит короткое замыкание, лишающее меня способности мыслить рационально.

Я вскакиваю, огибаю диван и застываю, уставившись на входную дверь.

— Ты куда это собрался? — кричит Лав мне в спину.

— Мы должны поехать и забрать его! Что за дебильные вопросы ты задаешь?

Кто-то хватает меня за край футболки, но я вовремя уворачиваюсь, не давая себя скрутить. Моя ладонь уже на дверной ручке, я жму на неё и пулей вылетаю наружу.

На улице меня караулят двое агентов ФБР. Оба изучают меня так, словно перед ними какой-то редкий зверь.

— Задержите его! — гремит Аполлон.

Они все меня недооценивают. Всегда.

И в кои-то веки я этому рад, потому что только тот, что слева, делает движение, чтобы меня перехватить.

Поскольку на плече у него висит винтовка, свободной у него остается только одна рука. Хватка у него мертвая, мне перехватывает дыхание, но образ Локи, брошенного на обочине, зажигает внутри меня какой-то фитиль.

Страх? Адреналин? Ярость?

У таких типов никогда не бывает при себе только одного ствола. Поэтому, пока я изображаю отчаянную борьбу за свободу, моя рука скользит за его спину и шарит по разгрузке, пока не натыкается на знакомые контуры пистолета.

Я выдергиваю его из кобуры, перехватываю поудобнее и утыкаю агенту прямо в поясницу. — Свалил с меня, живо, — шиплю я.

ФБР-овец каменеет, цедит сквозь зубы ругательство и медленными, размеренными движениями отступает.

Я вскидываю оружие, как меня учили, и беру обоих на мушку.

— Гермес! — у Аполлона глаза на лоб лезут.

— Нам нужно к Локи. Мы не можем бросить его там.

Лав делает шаг вперед, подняв руки вверх. — Это может быть уловка Урана, чтобы выманить нас и перещелкать поодиночке. Мы не можем…

Как я уже сказал, мой мозг отключен. Ни единой здравой мысли в голове. Я думаю сердцем.

Я перенаправляю ствол на Лав.

Её испуганное, неверящее лицо бьет по живому. Мне бы очень не хотелось этого делать, но она встает у меня на пути. И как бы сильно я к ней ни привязался, есть черта, за которую ей заступать не стоит.

— Гермес, немедленно опусти ствол, — сквозь зубы приказывает Аполлон.

— Уран охотится за Аресом. Мы не посылаем Ареса за Локи, мы едем сами. Это, блядь, не западня! Мы едем спасать человека.

Лав кивает, не сводя глаз с дула пистолета. — Ты прав. Но тебе туда нельзя. Мы отправим агентов ФБР, которые с нами работают. Они доставят его сюда, и мы окажем ему медицинскую помощь. Ты, Гермес, останешься в доме.

Это разумный компромисс. Пусть мне и хочется поехать с ними, потому что мне жизненно необходимо прямо сейчас узнать, что с Локи. Он не может умереть. Он жив.

На пороге дома появляется Арес — взъерошенный и без понятия о том, что тут только что разыгралась драма. Вид у него заспанный, но он мгновенно сечет, что атмосфера накалена до предела.

— Что за херня тут происходит?

Аполлон вытягивает руку, преграждая ему путь, а сам в сильном напряжении ловит каждое движение Лав. Она приближается ко мне, всё более осторожно, и кладет ладонь мне на обмякшее плечо, совершенно наплевав на то, что у меня в руках оружие, направленное на неё.

— Мы сами его заберем, — тихо говорит Лав. — Я поеду лично, чтобы проконтролировать, что с ним обращаются бережно и что ему окажут помощь. Мы привезем его сюда. Но тебе с нами нельзя, прости.

На это я согласен. Я опускаю руку и возвращаю ей пистолет. — Извини.

От дикой тревоги каждый вдох кажется куцым. Кислорода не хватает, и я всерьез опасаюсь, что нахожусь в паре секунд от панической атаки. Я тру ладони о штаны, пытаясь стереть пот, но это не помогает.

Мне нужно знать, что Локи жив.

Прошло два часа. Никаких новостей.

Ожидание — вообще не моя сильная сторона.

Я исходил эту виллу вдоль и поперек столько раз, что это можно официально засчитать за самую интенсивную кардиотренировку в моей жизни. Мобильник у меня отобрали, так что я лишен возможности задействовать план «Б» и звякнуть Хейвен.

И похоже, паникую здесь один я. Арес откопал в каком-то ящике книжку, утащил её в гостиную и оккупировал целый диван. Теперь он лежит там, читает и в три горла хомячит чипсы, запихивая в рот слишком огромные горсти. Аполлон же, собрав волосы в хвост и нацепив испачканную в муке черную футболку, торчит на кухне и печет маффины из тех немногих ингредиентов, что нашлись в холодильнике и кладовой. Готовка — его персональный способ справляться со стрессом.

И никто, блядь, вокруг не замечает, что мне нужна помощь.

Мне нужно с кем-то поговорить, перекинуться парой слов. Нельзя оставлять меня наедине с оглушительной тишиной собственных мыслей. Нельзя запирать меня наедине со страхом, что Локи мертв. У меня нет ни единой зацепки, чтобы отвлечься.

Когда Арес уходит спать, тишина становится совсем звенящей. О том, чтобы сомкнуть глаз хотя бы на секунду, для меня не может быть и речи. Мне нужно сначала узнать, что он жив и что с Лав всё в порядке. Чтобы окончательно не рухнуть от усталости, я сажусь прямо на пол у входной двери, прижавшись спиной к стене.

Чуть позже ко мне подсаживается Аполлон, устроив между нами тарелку с двумя маффинами.

— Так и будешь тут торчать, пока они не вернутся? — спрашивает он.

Я перевожу на него взгляд. — Хочу дождаться. А ты?

Он сидит неподвижно, подставив мне свой профиль. — Жду тебя.

Какое-то время мы молчим. Ни в доме, ни на улице не слышно ни звука. Тогда я решаю хоть как-то переключить регистр.

— Ну так значит, ты знатно погонял лысого прямо на глазах у агента Лиакос.

Я застаю его врасплох настолько, что он резко дергает головой и округляет глаза. Слюна попадает ему не в то горло, и он принимается так неистово кашлять, что мне приходится похлопать его по спине.

— Ну ты и дебил, — бросает он, отпихивая мою руку.

— А ты подрочил перед агентом Лиакос, которую так усердно изображаешь, что терпеть не можешь.

— Я не знал, что она там подглядывает, — шипит он.

— Всё ты знал, не свисти.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Если не признаешься, это будет первое, что я выложу Хайдесу и остальным, как только мы вернемся в Йель, — угрожаю я.

Даже когда он симулировал самоубийство перед игрой в лабиринте, я не видел на его лице такого ужаса, как сейчас. Я умудрился напугать Аполлона Лайвли сильнее, чем сама смерть.

— Ладно, признаю. Теперь ты заткнешься?

Я покатываюсь со смеху. — О нет, Полло, я только вошел во вкус!

Его рука мгновенно цапает маффин и, прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, со всего размаху впечатывает его мне в рот. Я вынужден пошире распахнуть губы, чтобы выпечка не развалилась, и брат пользуется этим, заталкивая кекс поглубже.

— Завали хавальник, кретин.

— Ммм-пф!

Мне требуется несколько секунд, чтобы прожевать этот снаряд.

— Так вот, возвращаясь к теме рукоблудия…

Он закрывает лицо руками. — Боже, Гермес. Пожалуйста, дай мне передышку. Я не хочу об этом говорить. Это была минутная слабость, такое и со мной случается, знаешь ли? Да, я могу быть заносчивым придурком, асоциальным, робким и скрытным типом, который краснеет, если слишком долго смотреть ему в глаза… но и у меня бывают моменты, когда мозг просто отключается. Я совершил ошибку.

Я киваю: — Ошибку ты совершаешь прямо сейчас, упуская эту чертову золотую медаль в лице Лав Лиакос.

Аполлон не отвечает, уставившись в пустоту прямо перед собой. Я шутливо толкаю его в плечо. — Ладно, можно мне сказать тебе одну самую последнюю вещь? — предлагаю я.

Он вздыхает: — Ты всё равно её скажешь, даже если я отвечу «нет».

Я ухмыляюсь: — Точно.

— Валяй.

— Ты думаешь, что тебя никто и никогда не выберет, что ты обречен никогда не найти любовь и ни для кого не стать окончательным, осознанным выбором. Но это лишь потому, что ты в упор не замечаешь, сколько раз Лав выбирает именно тебя. Даже в самых мелких, банальных жестах, которые поверхностный взгляд никогда не уловит. Часто этого не осознает даже она сама. — Я не выдерживаю и смеюсь: — На самом деле нет такого, что тебя никто не выбирает. Это ты сам всех отталкиваешь и ведешь себя как законченный козел.

— Я… — Я уже слышу этот его протестующий тон, готовность спорить и отрицать чистую и простую правду.

— Вытащи уже лом из задницы и воткни его в землю у дороги — там от него будет больше проку, чем если он останется похороненным между твоих булок.

Огромные зеленые глаза Аполлона утыкаются в мои. Сначала он выглядит совершенно потрясенным, но затем его губы подрагивают и складываются в улыбку. Спустя мгновение он уже хохочет от души, откинув голову к стене, а его грудная клетка ходит ходуном. Его смех заражает и меня. Приятно видеть его смеющимся, он ведь почти никогда этого не делает, несмотря на то, что у него такой веселый брат, как я.

Я жду, пока у него пройдет этот приступ хохота и он смахнет случайную слезинку, вырвавшуюся из-под контроля. Чуть успокоившись, он медленно снова становится серьезным. — Я едва не повесил её, Герм. Я никогда ей не понравлюсь, — шепчет он.

— Сплошные отмазки, — отмахиваюсь я. Разговаривать с Аполлоном о чувствах — это сложнее, чем обсуждать секс со священником.

— Серьезно, я паршиво с ней обходился. Я не знаю, что ты там видишь между нами, но у тебя галлюцинации.

— Намного проще пойти на попятную под предлогом, что она тебя точно ненавидит, чем попытаться довериться и сделать шаг вперед. Вот она, твоя трусость, брат. — Чтобы смягчить резкость слов, я накрываю его ладонь своей и крепко сжимаю: — Доверие к людям — это чертов прыжок в пустоту со стоэтажного небоскреба, но ты не можешь вечно избегать его только потому, что боишься обжечься.

Ему никогда не было легко. Он был тем самым одиноким ребенком в детском доме, который ни с кем не разговаривал. Он был неразговорчивым и замкнутым приемным сыном Кроноса Лайвли — нам потребовалась куча времени, чтобы вытянуть из него хотя бы пять слов подряд. Он был тем мальчиком, который в начальной школе вечно рисовал один в углу, и тем, над кем издевались в средних классах. Студентом, на которого все косились в старшей школе, и бедным лузером, у которого его брат Хайдес умудрился увести двух девчонок в университете. Над ним смеялись из-за длинных волос, над ним смеялись из-за того, что он говорил очень медленно и, казалось, тратил вдвое больше времени на обдумывание ответа даже на самые банальные вопросы.

— Тебе не стоит думать обо мне, — нарушает он тишину. — Ты здесь главный герой. Сосредоточься на своей собственной истории. Разве не этого ты всегда хотел?

— Я всегда хотел быть главным героем красивой истории, — соглашаюсь я. — А не этой драмы, в которой я застрял уже несколько месяцев. Я вообще-то не подписывался на то, чтобы загреметь в тюрягу и сидеть на шестимесячном сексуальном голодном пайке.

Он издает слабый смешок: — Перестань вмешиваться в чужие сюжеты и иди забирай свой эпический финал.

Эпический финал. Ну да. Я уже начинаю сомневаться, что он мне вообще сужден. — А ты, Аполлон? Разве ты не хочешь красивый финал?

— Мне действительно трудно доверять людям, которые не являются вами.

— Я понимаю. Tha mátheis. Éna víma ti forá. — «Ты научишься. Шаг за шагом», по-гречески.

Он улыбается, и на его щеках снова проступают ямочки: — Éna víma ti forá.

Я снова сползаю спиной по стене, устраиваюсь поудобнее и доедаю оставшийся маффин. Аполлон молчит, я тоже. В этой гробовой тишине я, должно быть, засыпаю — без понятия, сколько времени проходит, может, полчаса, а может, и несколько часов. Но стоит мне услышать шуршание шин по гравию, как я мгновенно вскакиваю на ноги. На подъездную дорожку дома въезжают машины. Машины ФБР, в которых сидят Локи и Лав.

Аполлон тоже поднимается, и мы замираем у входа. Он пристально смотрит на меня, а я избегаю его взгляда. — Ну и? Ты просидел здесь три часа на полу в ожидании, а теперь, когда они приехали, даже не выйдешь навстречу?

Я жму плечами: — Не могу же я выглядеть как законченный отчаявшийся бедолага…

В паре шагов от двери доносится голос: —…Тише, помедленнее, аккуратнее, парни. Я сам открою.

Ручка опускается. Первым на пороге появляется Тимос, поддерживающий Локи. Следом за ним идет Лав. Агенты ФБР остаются снаружи, обмениваясь знаками с коллегами. — Вряд ли это потребуется, но если вам всё же понадобится медицинская помощь… — предлагает мужчина лет пятидесяти.

— Спасибо, — сухо отрезает Лав. — Мы сами справимся.

У Локи полуприкрыты глаза, но, кажется, идти сам он способен без особых усилий. Его белая майка перепачкана землей, волосы взъерошены, а лицо — сплошное месиво. Рассеченная скула, рана на лбу и так жестоко разбитая губа, что меня подкатывает дурнота. И во всем этом виноват только я. Мой дед отыгрался на нем исключительно ради того, чтобы заставить меня страдать.

— Ты на ногах держаться можешь? — спрашивает его Тим, становясь прямо перед ним, чтобы тот мог читать по губам. Локи кивает, вид у него почти раздраженный.

— Нужно обработать тебе раны. Садись на диван, — приказывает Лав.

Глаза Локи тут же находят мои — словно именно меня он и высматривал в этой огромной гостиной. Этот контакт длится всего пару мгновений. Он поспешно проходит к дивану, где Тимос уже ждет его с марлей и антисептиком. Я устраиваюсь напротив, прислонившись плечом к застекленной двери, ведущей на террасу. Я не свожу с него глаз, пока агент аккуратными движениями касается его лица, пытаясь хоть немного облегчить боль от нанесенных ему ран. Локи отвечает мне взаимным взглядом. Всё это время. Даже когда он шипит от жгучей боли, его радужки остаются намертво прикованы к моим. Мы не прерываем этот контакт ни на секунду.

— У нас нет свободной спальни. А для того, чтобы с комфортом развалиться на одном из этих диванов, ты кажешься мне слишком здоровым. Так что устраивайся как знаешь, — резюмирует Тим.

Локи кивает и остается сидеть. Он выглядит совершенно потерянным, и я не могу его в этом винить. Он вытягивает из кармана одноразовый телефон-пустышку — я сразу понимаю, что это не его мобильный. Его собственный, должно быть, отобрали и выключили, чтобы Уран не смог отследить его и выйти на нас.

— Тебе лучше? — спрашиваю я.

Он быстро набирает текст:

«Можешь объяснить, почему какой-то хрен, назвавшийся твоим дедом, приказал избить меня до полусмерти?»

— Это тот самый человек, который пытался подставить меня, подкинув в мою постель труп твоей девушки.

Он качает головой, словно я скармливаю ему очередную порцию сказок. Я слегка подаюсь вперед, улыбаясь ему: — Если тебя это утешит, ты остаешься красавчиком даже с растерзанным лицом.

И это чистая правда. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь окно позади меня, окрашивая его фигуру в теплые оранжевые тона. Он похож на ангела — на ангела с яростным взглядом и проклятой душой. Он сидит там, глядя на меня снизу вверх, и от этого зрелища у меня внутри вспыхивает дикое желание сорвать с него всю одежду.

— У меня двуспальная кровать, — сообщаю я ему. — Намного удобнее этого дивана.

Он делает очаровательную гримасу и пишет:

«Спасибо, но нет».

Я хмурюсь: — Упрямый, да? Предпочитаешь терпеть адские муки на этом диване, вместо того чтобы разделить со мной постель?

«Я в порядке».

Но когда он пытается устроиться поудобнее, я замечаю, как напряжена его спина и как он поджимает губы, сдерживая глухой стон боли. Тогда я подхожу и становлюсь прямо перед ним. Когда он поднимает голову, его лицо оказывается как раз на уровне моего живота. Я цепляю пальцами ткань его майки и тяну вверх, заставляя его подняться. В этом движении наши тела сталкиваются и трутся друг о друга. Его губы шевелятся, но не вылетает ни звука.

Я опускаю раскрытую ладонь на его грудь. Чувствую рельефные, горячие грудные мышцы и останавливаюсь на ребрах, чуть выше пупка. Слегка надавливаю, вжимая его спиной в стеклянную панель двери. Он не отталкивает меня и не протестует. Я дохожу до края майки и запускаю пальцы под ткань. Его кожа гладкая, она источает такое тепло, что одно лишь прикосновение приносит мне острое наслаждение. Я веду подушечками пальцев по его боку, чуть сильнее надавливая на кожу.

Локи сжимает губы и издает глухой стон. От удовольствия, но также и от боли. — Тебя ведь отделали не только по лицу. Готов поспорить, тебе знатно досталось и по торсу, и по спине. Тебе нужна мягкая постель, упрямый ты кусок идиота.

На его челюсти в конце моей фразы дергается желвак. — Ты можешь отбросить свою обиду на меня хотя бы на эту ночь? — настаиваю я.

Его кадык дергается, пока его глаза ищут мои, а затем принимаются изучать каждый сантиметр моей кожи. Каждая крошечная, микроскопическая частичка моего существа чувствует себя обласканной его взглядом. Он снова достает телефон и одной рукой набирает ответ.

«Только на эту ночь. Одна ночь, и всё».

Я наклоняю голову набок, позволяя торжествующей ухмылке коснуться моих губ: — Одной ночи со мной еще никому и никогда не было достаточно.

Глава 36. ДЖОКЕР

Гермес славился своим жизнелюбием и свободолюбием, а также неотразимым обаянием и ораторским мастерством. Благодаря своему уму он был идеальным посредником — способным объединять далекие миры и разрешать конфликты и самые сложные ситуации.

Гермес

— Добро пожаловать в твои апартаменты! — выдаю я тоном экскурсовода, который демонстрирует главные достопримечательности города. — Справа от тебя роскошная двуспальная кровать, которую я с величайшим удовольствием разделю с тобой. Слева — шкаф, набитый шмотками, которые нам на хрен не сдались…

Локи читает по моим губам, нерешительно продвигаясь в глубь комнаты.

— А еще… — продолжаю я.

— Он глухой! Какого хера ты так орешь? Потише ради всего святого, — гремит Тимос из соседней спальни.

Когда я на взводе, у меня всегда так — голос сам собой повышается. Это непроизвольный, естественный рефлекс моего тела.

Локи мне не отвечает, так и стоит столбом между кроватью и дверью в ванную. Кажется, он без понятия, что делать, да и чувствует себя явно не в своей тарелке.

Он награждает меня мимолетным, отсутствующим взглядом, а затем выходит на террасу, где усаживается за круглый металлический столик, повернувшись ко мне спиной. Я застываю, наблюдая за ним из-за косяка настежь распахнутой балконной двери.

С Локи чертовски трудно иметь дело, ведь он единственный человек в мире, на которого, похоже, совершенно не действует мое обаяние.

Когда он вдруг начинает выводить руками ту самую комбинацию жестов, которую я уже выучил на зубок — Я. Вижу. Тебя. — я решаю тоже выйти наружу и сажусь прямо перед ним, чтобы он мог читать по губам.

— Ну слава богу. Было бы огромным упущением лишиться возможности созерцать меня.

К моему полнейшему изумлению, щеки Локи на миг надуваются, и он выдает короткий беззвучный смешок, который тут же спешно гасит.

А, ну наконец-то. Значит, улыбаться он всё-таки умеет.

Мне ничего не остается, кроме как проявить настойчивость и навязать ему свое присутствие. Я запрыгиваю на каменный парапет балкона и усаживаюсь там, повернувшись к нему.

Он вздрагивает, его корпус резко подается вперед — парень явно готов рвануть с места и поймать меня, если я полечу вниз.

Я хихикаю. — Аккуратнее, ты проявляешь слишком много заботы о моей шкуре. Поверь, мне и меньшего хватает, чтобы убедиться, что я кому-то нравлюсь.

Локи опускает голову и начинает побарабанивать длинными пальцами по металлической столешнице. Он хмуро разглядывает свои руки, словно собирается с духом, чтобы сказать что-то еще. В конце концов он вздыхает и начинает стучать по клавиатуре.

«Кудрявая сказала, что ты с ума сошел, когда увидел, что со мной сделали».

— Ерунда. Мне было абсолютно насрать, — тут же парирую я.

«И что ты рвался сам меня забрать, рискуя жизнью».

— Пиздеж, — настаиваю я.

Он выгибает бровь.

«Ты наставил на неё пистолет».

Блядь. Лав надо научиться держать язык за зубами.

Я тяну время как могу, но его глаза, прикованные к моему лицу с маниакальной настойчивостью, мешают сообразить хоть какую-то отмазку. А ведь обычно я чертовски искусно вру.

Лжец с красным дипломом.

— Я бы так для каждого сделал, — выдавливаю я наконец, пожимая плечами.

Локи кивает, внимательно сканируя меня взглядом. С ног до головы — изучает каждый миллиметр моего тела.

«Мне очень жаль, Гермес».

— За какую именно из тех многочисленных мерзостей, что ты мне наговорил или сделал?

«За все».

Я дергаю плечом. — Ладно, прощаю. Хотя, повторюсь, извинения я больше люблю принимать на коленях.

Его взгляд замирает на моей наглой ухмылке. Затем он снова опускает глаза, чтобы быстро набрать текст.

«Ты хороший человек, Гермес. Зачем ты тратишь на меня свое время?»

— А ты себя плохим считаешь?

«Еще каким».

Небо окрашивается первыми лучами рассвета, перетекающими из сочного оранжевого в нежно-розовый. Они окутывают фигуру Локи своей магией, и он на несколько мгновений застывает, глядя куда-то мне за плечи, растворяясь в начале нового дня. Оранжевый свет ласкает его точеную челюсть, а розовый очерчивает линию прямого носа. Янтарные радужки под первыми лучами солнца кажутся еще светлее.

— Это один из самых красивых рассветов, что я видел, — произносит электронный голос.

— Верю, — отвечаю я.

Локи смотрит на меня с недоумением.

«Обернись и посмотри».

Я просто не могу удержаться от ответа: — Прямо передо мной вид определенно получше.

Его тело каменеет, выдавая слабую дрожь. Он запускает пальцы в каштановые пряди, зачесывая их назад. Шумно выдыхает, прежде чем продолжить наш диалог.

«Зачем ты тратишь на меня свое время?»

Опять двадцать cinque. — А ты на меня зачем?

Он слегка ухмыляется, почти застенчиво качая головой.

«Хочешь устроить соревнование, кто из нас большее дерьмо, Гермес?»

Это предложение звучит как настоящее приглашение к игре. А кто я такой, чтобы отказываться от партии, ставкой в которой станут откровения?

— Почему бы и нет? Давай исповедуемся друг другу во всех своих грехах и посмотрим, кто из нас худший грешник.

Я спрыгиваю с парапета, подхожу к столику и сажусь прямо напротив него. Локи не сводит с меня глаз ни на секунду.

Я улыбаюсь ему: — Ну так что? Поведай мне о своих моральных падениях, а я решу, заслуживаешь ли ты отпущения грехов.

После недолгого колебания он начинает писать.

«Я помог двум конченым ублюдкам избить тебя до полусмерти».

Я откидываю голову назад и заливаюсь звонким смехом, от которого грудь ходит ходуном. — Ой, ты такое очарование, Локи. Ты серьезно думаешь, что это делает тебя плохим человеком?

Он кусает губу. И продолжает:

«Конечно, это не так серьезно, как убить невинную девушку».

Я закатываю глаза, едва сдерживая желание наорать на него. — Ты до сих пор всерьез думаешь, что это сделал я? Серьезно, Локи?

Он жмет плечами.

«Я уже вообще ничего не знаю».

Я подаюсь вперед, приближая свое лицо к его лицу с хищной ухмылкой, и закрываю тему: — Я убил всего одного человека: своего парня. Мою первую любовь. Первого и единственного человека, которого я по-настоящему любил. — Я отчетливо выговариваю каждое слово, потому что мне нужно, чтобы он понял всё, от первого до последнего.

Он должен знать.

Его реакция оказывается сдержанной. Он хмурит лоб и слегка отстраняется, увеличивая дистанцию между нашими телами.

— Что такое? Испугался меня? Я бы никогда не причинил тебе вреда, — шепчу я. — Никогда.

Локи кивает, но по его виду понятно: что-то идет не так.

Я делаю ему знак рукой: — Давай, продолжай. В этот раз выдай что-нибудь более будоражащее, погорячее… Дай мне повод реально открыть рот от изумления. Удиви меня.

Локи взъерошивает волосы. Язык его тела наглядно спойлерит: кажется, мои желания сейчас исполнятся.

«Когда я был с Куинли, меня физически тянуло к другому человеку».

Ого. А вот это уже любопытно, спору нет.

— Ну, это не очень красиво, конечно, но изменой это тоже назвать нельзя, — соглашаюсь я. — Физическое притяжение ты не контролируешь, ты его не ищешь, оно возникает само по себе, а не по твоему хотению. В отличие от реальных, глубоких чувств. Вот чувства — это измена. А сексуальное желание…

Локи не согласен — судя по тому, как яростно он мотает головой и зажмуривается.

«Я всегда любил её до безумия, мне никогда не хотелось никого другого. Пока… не появился он».

Он.

Он?

И какого хера это еще за «он», к которому его тянуло?

— Кто это? — выпаливаю я, пока ревность мгновенно разгоняется по моим венам, поджигая всё внутри.

«Парень, которого хотели все в Йеле. Парень, вокруг которого было слишком много громких голосов, чтобы он мог услышать мой».

— Если ты сейчас добавишь, что он к тому же самый красивый студент кампуса, то я уверен, что речь обо мне, — шучу я, чтобы разрядить обстановку и скрыть пожирающую меня зависть.

Локи переводит взгляд на горизонт, затем снова возвращается ко мне. Печатает.

«Речь о тебе».

Я не могу сдержать губы, которые сами собой приоткрываются в немом изумлении. — Обо мне? Серьезно?

Он кивает.

— Обо мне? — повторяю я.

«Ты был первым парнем, к которому меня вообще потянуло. Ты стал первым и единственным человеком, которого я возжелал, хотя и был до безумия влюблен в свою девушку. Ты был первым, Гермес. А я обычно не поддаюсь искушениям. Но ты…»

Я лишился дара речи, но внутри меня всё кричало о желании подтолкнуть его продолжить, рассказать больше, утолить эту мою больную потребность чувствовать себя желанным и ценным в глазах такого, как он.

Мне нужно, чтобы он хотел меня так же сильно, как я хочу его.

Локи это понимает и снова начинает писать. Его длинные изящные пальцы порхают по клавиатуре, выстраивая огромные абзацы, полные слов, которые мне не терпится услышать.

«Я увидел тебя в самый первый день, когда мы были первокурсниками, и больше не смог забыть твое лицо. Я наблюдал за тобой издалека и втайне молил бога, чтобы ты повернул голову в мою сторону и ответил на мой взгляд. Я высматривал тебя в каждом корпусе Йеля, куда бы ни заходил. И если не находил, то проверял еще раза два, чтобы убедиться наверняка. Я изучал каждую твою улыбку, каждый добрый жест, то, как шевелились твои губы, когда ты складывал слова… И я так отчаянно хотел услышать, как звучит твой голос. И этот смех, который так часто у тебя вырывался…»

Внезапно электронный голос умолкает. Но не потому, что текст закончился, а потому что Локи сам заблокировал воспроизведение. На его лице проступает мука, смешанная с глубоким стыдом и неловкостью.

Я протягиваю руку, пытаясь перехватить телефон. — Включи обратно. Я хочу дослушать, хочу…

Он качает головой и набирает новую фразу.

«Это слишком. Мне стыдно. Я чувствую себя так, словно предал её».

— Ты никогда не подкатывал ко мне, Локи. Ты даже близко ко мне не подходил, — напоминаю я ему. — Ты никого не предал.

«Я так сильно желал тебя, Гермес, что если бы я переспал с кем-то другим, это всё равно было бы менее серьезным грехом, чем та жажда, которую я испытывал к тебе».

Я резко вскакиваю на ноги — от этого порывистого движения стул с грохотом отлетает назад. Но этот противный металлический лязг слышу только я один. Я дохожу до самого края террасы и намертво вцепляюсь пальцами в парапет, так что ногti белеют от напряжения.

«Ты что делаешь?»

Я оборачиваюсь к нему: — Держусь от тебя как можно дальше, Локи, чтобы просто не поцеловать.

Его кадык дергается.

«Не держись далеко».

У меня вырывается грустный смешок, хотя от его слов я должен бы на седьмом небе от счастья быть. — И почему же? Потому что если поцелую я, то твоя совесть останется чиста? Если инициатива будет не твоей, ты сможешь и дальше притворяться, будто тебя ко мне не тянет?

Невероятный упрямец, ну что за мелкий гад.

— Почему ты вообще ко мне не подходил? — допытываюсь я, пытаясь перевести тему. — Я бы выслушал даже твое молчание.

И это не просто красивая фраза, которую я бросаю, чтобы прикинуться благородным. Я прекрасно знаю свои косяки, свои моральные извращения и пороки. Но это желание быть ближе к людям… оно настоящее. Я вырос с отцом, который никогда не учил меня доброте. И всё же я сам искал её, изучал и осваивал в одиночку.

Локи жмет плечами.

«Трудно быть молчанием в мире, где слишком много шума».

Я киваю, мысленно взвешивая его слова. Мне не следовало бы делиться с Локи столь личными вещами, но мне кажется, на данном этапе это уже не имеет ровным счетом никакого значения.

— Моего дядю звали Гиперион. Гиперион Лайвли, — рассказываю я ему. — Он ушел от нас в прошлом мае, после очередной игры моего деда Урана. У него осталось четверо племянников, пятеро детей, жена и… названая племянница, которую он должен был вести к алтарю.

«Мне жаль».

— Он безумно любил музыку, — продолжаю я. — И он часто говорил своей жене Тейе: «Помни, что тишина — это тоже часть песни. Она часть музыки, она делает её завершенной». Разве он не прав? Тишина — это часть опыта. Часть жизни.

Локи сидит неподвижно, будто окаменев под взглядом Медузы. Он снова с трудом сглатывает слюну, лениво вертя в руках аппарат, который позволяет нам общаться.

— И то, что ты — тишина, — заключаю я с легкой улыбкой, — вовсе не означает, что тебе нет места в этом шумном мире, где мы живем. И не означает, что отсутствие звуков не может быть столь же прекрасным.

Его глаза теперь блестят от подступивших слез, что совершенно не вяжется с напряженной челюстью и суровым выражением лица. В этом взгляде я узнаю чувства человека, который до безумия зол на весь мир, но может лишь безмолвно страдать, лишенный возможности взбунтоваться.

«А тебе? Тебе самому нравится тишина?» — спрашивает он меня.

Я киваю.

«Ты врешь».

— Ничего я не вру, — задетый за живое, защищаюсь я.

«Ты снова врешь».

Я фыркаю и признаю: — Ладно, твоя правда.

Его губы расплываются в улыбке. В открытой, искренней улыбке, которую он больше не пытается сдерживать, как делал обычно, лишь бы не давать мне повод для триумфа.

— Терпеть не могу тишину. Мне нужен шум, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое я пережил и которое сам натворил, — признаюсь я, почесывая подбородок и глядя куда-то сквозь него. — Но твоя тишина, Локи, мне безумно нравится.

И это правда. Чистая и простая правда.

Мне хотелось бы признаться ему, что я тоже заглядывался на него издалека и дико по нему сох, но я не могу. Ненавижу быть уязвимым перед другими.

Обожаю быть любимым, но ненавижу любить сам.

Это эгоистично, и мне плевать.

«И какое же дерьмо ты пережил? С тебя признание в ответ на мое».

Логично. Наша маленькая игра.

— Афродита погибла, потому что в самый последний момент я уклонился, и пуля прилетела в неё вместо меня, — выпаливаю я на одном дыхании, почти надеясь, что он не успеет прочесть по губам. — Я стоял прямо перед ней, собираясь её защитить. Но когда раздался выстрел, страх… он… я…

«Это называется «инстинкт самосохранения»», — перебивает он меня.

Нет, только не это. Я не выношу, когда кто-то пытается меня утешить и внушить, что я невиновен.

Мое тело резко подается вперед — этот рывок настолько внезапен, что Локи округляет глаза. В долю секунды я с размаху бью кулаком по столешнице и нависаю прямо над ним.

Я тяжело дышу. Ярость сжирает весь кислород в легких. — Хайдес стоял перед Хейвен! — кричу я. — Аполлон тоже закрывал её своим телом. Они не шелохнулись! Они не уклонились! А я — да. Я единственный, кто дернулся, чтобы спасти свою шкуру! Почему? Почему?!

Ничего не говоря, он тоже поднимается на ноги и заставляет меня выпрямиться, так что мы оказываемся на одном уровне. И в третий раз за всё время, что я его знаю, он использует свой настоящий голос.

В первый раз это было для того, чтобы заявить, что он будет ненавидеть меня вечно.

Во второй…

— Умереть за тех, кого мы любим — это не тот великий романтический жест, о котором все думают. И это не измеряет глубину нашей любви к людям. — Он делает паузу. Слова даются ему медленно, звучат немного невнятно и несогласованно. — За тех, кого любят, не умирают. Ради них живут.

Он произносит это с такой немыслимой нежностью, что на миг я готов поверить, будто это правильно. Готов поверить ему.

Готов даже поверить, что между нами всё меняется. Готов поверить, что он поцелует меня и перестанет считать виновным в смерти своей девушки. Готов поверить, черт возьми, в счастливый финал.

Он снова перехватывает свой аппарат, готовый писать и довериться электронному голосу.

«Я должен желать твоей смерти. Должен держаться от тебя подальше из-за того, что случилось с Куинли. Я должен делать это ради неё. Но вместо этого я ловлю себя на том, что думаю о тебе каждую гребаную ночь перед сном. Думаешь, я лучше тебя?»

— Лучше. Потому что, когда я получу от тебя то, чего хочу, я сбегу, и ты меня больше никогда не увидишь. — Но думать о тебе я буду постоянно, каждую секунду.

Его руки вцепляются в ткань моей футболки и с силой вжимают меня в стену. Его тело, прижатое к моему, мгновенно становится центром всей моей вселенной.

Он не прикоснется ко мне сам, даже если безумно этого хочет. Не сдвинется ни на миллиметр.

— Поцелуй меня, — приказываю я ему тогда. — И возьми на себя ответственность.

Он качает сферой.

— Поцелуй меня, — повторяю я. — Это твой единственный способ доказать, что ты еще хуже, чем я.

Эта фраза, кажется, заставляет его заколебаться. Его глаза ласкают мои губы, изучая их так, словно это опасное оружие.

— Поцелуй меня, — нараспев повторяю я, теперь уже с большим раздражением, пусть он и не может этого услышать. — Ну же, Локи, покажи мне, какое ты дерьмо. Прояви инициативу. Поцелуй жуткого убийцу твоей девушки. Поцелуй парня, к которому тебя дико тянуло, пока она была жива. Целуй его, трогай его, заставь его встать перед тобой на колени и проведи с ним ночь. Сделай это и выиграй в этой глупой игре, которую мы затеяли.

Локи шумно выдыхает. — Боже, сколько же ты, блядь, болтаешь. Какое счастье, что я тебя не слышу.

И в этот самый миг его губы с такой силой врезаются в мои, что наши зубы сталкиваются. От пронзительной боли у меня вырывается ругательство, но рот Локи заглушает мой стон.

В этом нет нежности. Нет любви. Только ярость, отчаяние и капля ненависти. Я чувствую их вкус, пока он ловит мой язык и сжимает ткань моей футболки так, словно хочет порвать её в клочья. Я чувствую это послевкусие, когда он еще сильнее вжимается в мой живот и переходит губами на шею, осыпая её градом поцелуев.

Я откидываю голову назад, и она со звуком бьется о стену. Его ладонь обхватывает мою шею, а губы впиваются в кожу, будто он хочет пожрать каждый её сантиметр.

Вот и всё, я снова поддаюсь искушению — самому скверному и опасному.

В жизни я не был так возбужден.

И в жизни мне не было так страшно.

Ладонь Локи скользит вниз по моему торсу и замирает у резинки штанов. Она дрожит, я это чувствую.

Тогда я снова целую его, впиваясь ногтями в его спину и прижимая к себе так неистово, словно хочу сплавить наши тела в одно целое.

Локи убирает руку и начинает отвечать на поцелуй уже более мягко. Кажется, будто он идет на попятную, будто у него пропадает запал.

У меня нет возможности спросить, всё ли в порядке.

Кое-что твердое и холодное упирается мне прямо в живот, на уровне пупка.

Я решаю закрыть глаза, чтобы не поддаться панике. Делаю несколько глубоких вдохов, всё еще содрогаясь от поцелуя, и облизываю губы.

— Варианта два: либо у тебя член из металла, либо у тебя в руке ствол.

Я снова открываю глаза и опускаю взгляд.

В меня целится пистолет.

— Зачем? — спрашиваю я, чувствуя искреннее недоумение. — Зачем?

— Веди меня к Аресу.

Вот она. Карта, которая переворачивает всю партию. Джокер.

Я видел только другие карты, даже не думая, что рано или поздно он может вытянуть Джокера.

Все кусочки пазла встают на свои места. Теперь я вижу картину целиком. Рисунок, который я никак не мог рассмотреть, замечая лишь разрозненные детали, наконец обретает смысл.

Всё сошлось.

От разочарования перехватывает дыхание. Но ярость… О, от этой ярости мне хочется рыдать.

— Ты с Ураном? — шепчу я.

— Это я создал приложение «Пандора», — едва слышно отвечает он.

Глава 37. ЧЕРВОВЫЙ КОРОЛЬ

Аполлон способен даровать тихую и мягкую смерть тем, кто её заслужил. Он сразил детей Ниобы, циклопов, великана Тития, врагов богов и троянцев.

Аполлон

Не смотри на неё. Даже не смей переводить на неё взгляд.

Не. Надо. На неё. Смотреть.

Вот что я твержу себе последние полчаса, сидя на одном из диванов. Лав, Тимос и еще двое агентов устроились прямо передо мной, обложившись ноутами и телефонами.

Тимос пришел всего пару минут назад, ворча на то, сколько шума устроил Гермес в соседней комнате. Глушнув огромную кружку кофе, он сразу включился в работу вместе с коллегами.

В штаб-квартире ЦРУ технари пытаются отследить IP-адрес «Пандоры». Приложение оставалось активным очень долго, пока шла эта их игра. Самая длинная сессия за всё время, и это наше единственное открытое окно, которое могло бы помочь вычислить город, здание, улицу… да хоть что-нибудь.

Не смотри на неё. Не смотри на Лав.

И перестань думать о том, как она раздевалась.

Больше скажу, Аполлон Уильям Лайвли: перестань думать о том, что надо было смотреть, как она раздевалась, упиваясь каждым гребаным мгновением.

Тоже мне, джентльмен выискался.

Да я сто лет не видел женщины, которая была бы так же чертовски красива, как Лав Лиакос.

Я честно пытаюсь. Упорно смотрю себе под ноги, уставившись в одну точку, не сдаюсь и не пасую. Сжимаю зубы и дышу через раз. Но искушение слишком велико, а я далеко не всегда бываю таким уж праведником, каким хочу казаться.

Эта комната насквозь пропитана её присутствием.

А теперь, к несчастью, еще и присутствием агента Шпика. Он подходит, громко топая, с чашкой кофе в руке. Одаряет меня свирепым взглядом и разваливается на диване аккурат рядом с Лав.

Выгибает бровь: — Че такое? Хотел сам тут сесть, Лайвли?

Не вздумай размазать его черепушку по стене, Аполлон.

Сиди. Смирно. И. Не. Рыпайся.

Мне нужно свалить отсюда. Я резко поднимаюсь на ноги, привлекая внимание Лав и Тимоса. Игнорирую зеленые глаза первой и фокусируюсь на втором.

— Выйду наружу, подышу воздухом. Свистните, если будут новости.

Наверное, вид у меня действительно отчаянный, а на лице написано вселенское уныние, потому что Тимос понимающе кивает и даже слегка ухмыляется.

Перед тем как развернуться, я делаю себе подарок: смотрю на Лав. Словно почувствовав это, она мгновенно отвечает мне взаимным взглядом — взглядом, в котором читается робкая надежда, замаскированная под иллюзию. Мой мир будто замирает, как и запертое в груди сердце.

Я выхожу через застекленную дверь гостиной и сажусь за столик перед бассейном, повернувшись спиной к дому.

Я пытаюсь, пытаюсь изо всех сил выкроить несколько минут, чтобы прийти в себя, но собственный мозг не дает мне пощады.

Я всю свою жизнь нахожусь в режиме боевой готовности. Всю свою жизнь обязан стоять по струнке, с прямой спиной, широко распахнутыми глазами и навостренными ушами, чтобы уловить малейший шорох. Иногда мне до безумия хочется просто присесть, забиться в какой-нибудь уютный уголок и наконец закрыть глаза. Хочется выключить все звуки вокруг и побыть в покое.

Разве не это должно быть у каждого нормального человека? Мы должны забивать голову любовью, друзьями, учебой и карьерой. А не дедом-психопатом, который спит и видит, как бы нас пришить.

— И долго ты собираешься там стоять и шпионить за мной? — спрашиваю я, почувствовав чье-то присутствие за спиной. Голос звучит слишком хрипло, так что я коротко кашляю, чтобы прочистить горло. — Агент.

Лав стоит, прислонившись к дверному косяку. Скрестила руки на груди, а на лице — та самая привычная вызывающая мимика девицы, которая думает, будто она умнее всех и всегда на шаг впереди.

— Проверяла, не сдох ли ты тут.

— Жив-здоров, — буркаю я отрывисто.

— Придурок, — шипит она и уже разворачивается, чтобы уйти обратно в дом.

Она права. Ну что со мной не так? Почему чем сильнее она мне нравится, тем сильнее я впадаю в панику и всё порчу?

Я с досадой пинаю пустой стул рядом с собой.

Лав застывает и смотрит на меня, изогнув бровь. — Да, Аполлон?

— Стул свободен, — бормочу я.

— Я вижу.

— Кто-нибудь мог бы его занять.

Она улыбается — без капли веселья, исключительно из чистого и бесконечного желания усложнить мне жизнь. — Брось, ты ведь можешь попросить об этом гораздо милее.

Черт бы всё побрал.

— Не хочешь присесть? Здесь. Со мной. На стул рядом со мной, который, как ты правильно заметила, пустует.

Её хрустальный смех колокольчиком бьет по моим барабанным перепонкам. Лав устраивается рядом, закидывает ноги на столик и скрещивает их в лодыжках.

Какое-то время мы сидим молча, созерцая краски рассвета. Зарождается новый день, а меня уже очень давно пугает восход солнца. Никогда не знаешь, какого дерьма от него ждать.

— О чем думаешь? — спрашивает она, сдаваясь первой.

— О том, что я по горло сыт проблемами.

— Резонно.

— Ну и о том, как ты раздевалась в гостиной, если честно.

Она выпускает короткий смешок.

— А еще о том, что я абсолютно уверен: ты до сих пор не попробовала ни одного из моих маффинов «Красный бархат».

— А ты парень с богатым внутренним миром, да?

Я прячу улыбку. Краем глаза я вижу, что она, в отличие от меня, сдерживать её даже не пытается.

Лав принимается тереть ладонью бедро — взад-вперед, взад-вперед. Столько раз, что я сразу понимаю: это её нервный тик. Она явно хочет о чем-то спросить, но колеблется.

— Выкладывай, агент. Что ты хотела спросить? — подталкиваю я её.

— Тебе нравилась Хейвен Коэн?

Мы поворачиваем головы и сталкиваемся взглядами в ту же самую секунду.

Откуда она знает? Кто ей натрепал, Гермес? И главное — как давно она в курсе и вынашивает этот вопрос?

— Это была мимолетная, пустяковая кошачья симпатия, если честно, — признаюсь я. — И прошла она довольно быстро, когда я понял, что её судьба — Хайдес.

И это чистая правда. Если вспоминать об этом сейчас, меня самого пробирает на смех. Я даже искренне рад, что она меня не выбрала, потому что сейчас я вижу в ней скорее сестру. Артемида и Аполлон. Луна и Солнце. Я бы в жизни не отказался от её дружбы.

— И что тебе в ней нравилось?

— Она сильная, решительная, за словом в карман не лезет — вечный вызов. Но этот вызов бросали не мне.

Она взвешивает мой ответ и в конце концов кивает: — Ну и к тому же она чертовски красивая.

Ты тоже, Лав.

Я думаю об этом, но слова застревают в горле.

— Ты че, ревнуешь? — вместо этого подкалываю я её.

Лав выдает короткий резкий смешок. — Еще чего. — Но уже через мгновение продолжает: — Между вами двумя хоть что-то было?

Я кривлюсь. Слишком неудобные вопросы.

— Агент, — вздыхаю я. — Если ты выспрашиваешь всё это из чистого любопытства и просто ради светской беседы, то завязывай прямо сейчас, пожалуйста.

— А если бы это было из ревности, тогда ладно, и ты ответил бы охотнее?

Не надо. Всё ведь шло хорошо. Не порть всё. Не…

Ой, да к черту.

— Если бы ты спрашивала из ревности, я бы просто с ума сошел от восторга. И увяз бы в иллюзиях еще глубже, чем сейчас, — признаюсь я.

Её губы приоткрываются, пока легкий порыв ветра взъерошивает её волосы. Пышный, тяжелый локон падает ей на лицо, и я не могу сдержать порыв: протягиваю руку и мягко заправляю его назад. Я не хочу, чтобы хоть что-то заслоняло мне вид на её лицо.

Внезапно она становится такой задумчивой, что это выглядит даже забавно. Лоб нахмурен, глаза прищурены, а зубы так и терзают пухлую нижнюю губу.

— О чем думаешь? — возвращаю я ей вопрос.

Она отвечает без колебаний: — О том, что хотела бы помочь вам выбраться из всего того дерьма, в котором вы увязли.

Я мысленно сглатываю досаду от её столь резкой смены темы на рабочую. — Вся в делах. Восхитительно.

— …И еще о тебе в ванне, — добавляет она едва слышным шепотом.

Я чувствую, как лицо заливает пунцовый румянец от смущения. Я ведь всеми силами пытался вычеркнуть ту… сцену из головы.

— А еще о том, что я действительно хочу попробовать один из твоих маффинов «Красный бархат».

— Плагиаторша, — подкалываю я её.

Она фыркает и награждает меня дружеским толчком в плечо.

Краски рассвета окончательно блекнут, но чистое голубое небо так и не появляется. Наваливается какая-то мрачная, холодная серость, явно предвещающая скорую грозу.

Но чем больше проходит времени, тем сильнее тревога расползается в моих мыслях, сковывая каждую мышцу в теле. Паранойя берет верх, заполняет голову и лишает возможности соображать рационально.

Наверное, Лав сейчас думает, что я какой-то поехавший лузер, который умудрился в неё втрескаться…

— Хватит себя изводить, Аполлон, — одергивает она меня, словно прочитав мои мысли.

— А ты завязывай так много болтать, — иронизирую я в ответ.

— Рано или поздно я точно прострелю тебе ногу, серьезно.

Я и не замечаю, что улыбаюсь во все тридцать два зуба, пока не натыкаюсь на озадаченный взгляд Лав. — Я соскучился по твоим угрозам.

— Возбуждают, да? — хохмит она.

Я мгновенно становлюсь серьезным: — Нет ничего сексуальнее красивой женщины со стволом в руках, направленным на тебя.

— Ты сейчас что, мимоходом назвал меня красивой?

Она снова переводит всё в шутку. И я, опять же, отвечаю со всей серьезностью: — Исключительно ради экономии времени. Иначе мне пришлось бы выкатить куда более длинный список эпитетов.

— Красивая, умная… — подсказывает она.

— Упрямая, занозистая…

— Сильнее тебя…

— Дерзкая…

— Смелая, решительная…

— Шпионка…

— В следующий раз, когда решишь подрочить, закрывай дверь на замок, — отрезает она хлестко.

Ладно, тут она, пожалуй, права.

— В следующий раз, когда наткнешься на парня, который дрочит, закрой дверь и уйди. Либо залезай к нему в ванну и покажи ту самую смелость, которой так хвастаешься.

Я тут же жалею о сказанном. Меня вечно бросает из крайности в крайность: то отнимается язык от робости, то прет запредельная наглость. Проклятие какое-то. Не могу нащупать баланс, не могу нормально…

Из глубины виллы разносится крик Тимоса, бесцеремонно вырывая меня из мыслей: — Твою мать!

Мы с Лав синхронно подрываемся с мест. В два широких шага я долетаю до двери, но пропускаю её вперед.

Шпик уже несется сломя голову к главному выходу, пока Тимос и еще двое агентов поспешно бросают свои ноуты.

— Что стряслось? — спрашиваю я, раз уж никто не чешется нам ничего объяснять.

— Мы засекли IP-адрес «Пандоры», — вводит нас в курс дела Тим с потемневшим лицом. — Геолокация выдает Йель.

Лав округляет глаза, но меня это не удивляет.

Я и сам крутил в голове эту версию, так что новость не застала меня врасплох. Было более чем вероятно, что админ «Пандоры» окопался в Йеле, прямо в нашем общежитии.

И моя вечная паранойя по отношению к любому левому человеку, который трется возле нашей семьи, мгновенно подсовывает мне конкретное имя.

— Что делаем? — Лав уже выхватывает пистолет из кобуры.

— Отправляем туда группу. Сами остаемся здесь.

Брат с сестрой продолжают спорить о таймингах и других протоколах ЦРУ, пока я мысленно отключаюсь от их разговора и запускаю шестеренки в мозгу.

У меня появилась новая зацепка.

Она настолько же очевидна, насколько шокирующа. Шокирующа потому, что если это правда, то Арес прямо сейчас находится на волосок от смерти. В эту самую секунду.

Локи.

— У вас есть досье на Локи? — рявкаю я, бесцеремонно прерывая их.

— На того пацана, которого спасли пару часов назад? — уточняет Тимос в недоумении. — Разумеется. У нас есть инфа на каждого, кто с вами контактирует.

Лав тут же стучит по клавишам ноута, мгновенно вытаскивая нужные данные. — Что конкретно тебя интересует?

— На каком факультете он учится в Йеле?

Проходит пара секунд. — Специальность — Computer Science. Компьютерные науки. Взял несколько наград, судя по всему, гений программирования и…

Я перестаю её слушать.

Его девушку нашли мертвой в постели Гермеса — очевидная инсценировка Урана. Что, если Уран провернул это, чтобы прижать Локи? Чтобы заставить его отработать заказ и отомстить Гермесу и всей нашей семье? Например, написать гребаное приложение, которое невозможно удалить — эту самую «Пандору», которая кошмарит нас играми и сообщениями?

— А что, если Локи работает на Урана? Что, если это он создал приложение?

Никто из них не спорит и не пытается искать другие теории. Они синхронно переводят взгляды с меня на экран с данными Локи. Кусочки пазла сошлись у них в головах точно так же, как у меня мгновение назад.

Действуют они незамедлительно. Потому что даже неподтвержденная угроза — это гребаный риск, который нужно устранить.

У остальных двух агентов, чьих имен я даже не знаю, оружия при себе нет. Пистолеты есть только у Тимоса и Лав, и они идут в авангарде, пока мы стремительно двигаемся к лестнице.

Перед тем как начать подъем, Тимос знаками приказывает соблюдать абсолютную тишину. — Они не должны услышать, как мы приближаемся. Локи глухой, и это наш главный козырь. Но если Арес или Гермес нас услышат, они могут выдать наше присутствие Локи даже мимолетным изменением в лице. Уяснили?

В то же мгновение оглушительный раскат грома сжирает его последние слова. Свет в гостиной моргает, грозя погаснуть, а в окнах полыхает молния, прорезая грозовые тучи. Солнце окончательно скрывается.

Секунду спустя нас поглощает полная темнота — в доме вырубило электричество.

— Двигаем, — шепчу я.

Тревога скручивает желудок в тугой узел, за секунды вытесняя из головы все остальные мысли.

Тим активирует гарнитуру в ухе. — Прием. Это Лиакос. Группе снаружи — готовность. Второй этаж, первая комната налево, северное крыло.

Мы не можем позволить себе потерять кого-то еще из семьи. И уж тем более двоих за раз.

Нам ни в коем случае нельзя было верить этому Локи. Какого хера? Почему я, впервые в жизни, ослабил бдительность? Версия о том, что он предатель, в моей голове уже превратилась в абсолютную, непреложную истину.

Тим продолжает координировать агентов на улице: — Понял вас. Будьте наготове. Мы попробуем взять его без шума, но если он не подчинится, мы уйдем с линии огня, чтобы вы могли открыть стрельбу на поражение. Без самодеятельности, никто не должен пострадать!

Я переглядываюсь с Лав — у неё сжаты челюсти, а взгляд стал абсолютно ледяным.

На середине лестничного пролета до моих ушей доносится резкий звук пистолетного выстрела. Моё сердце замирает.

Нет.

НЕТ.

Теперь скрываться уже нет смысла. Подошвы наших ботинок с грохотом вбиваются в ступени, объявляя о нашем скором вторжении.

Тимос на автопилоте знает, в какой именно спальне находится Арес. Он первым влетает в комнату, следом — Лав и я. Сколько бы я ни пытался задвинуть её себе за спину, она не дает мне этого сделать. Она вооружена и обучена куда лучше меня.

Гермес забился в угол, прижав ладони к ушам.

Локи и Арес стоят в самом центре комнаты. Локи спиной к нам, Арес — прямо перед ним, подняв руки вверх.

— Стреляй в него! — кричу я Тимосу. — Он не заметил, как мы…

Что-то в лице Ареса меняется. И наше прикрытие летит к чертям, полностью.

Локи оборачивается, беря нас на мушку. Рука, сжимающая пистолет, нацелена на Ареса, но его взгляд лихорадочно мечется от нас к своей жертве и обратно, снова и снова.

— Опусти пистолет, — четко, по слогам чеканит Тимос.

Локи даже не думает подчиняться.

Тем временем я долетаю до брата и сжимаю его в объятиях. У Гермеса дикие, широко распахнутые глаза, тело едва заметно бьет крупная дрожь. — Всё хорошо, — шепчу я. — Ты цел? Он тебе ничего не сделал? Мы здесь, теперь мы рядом.

— Локи, положи… — повторяет на этот раз Лав.

Локи снова переводит взгляд на Ареса — боюсь, чтобы прицелиться точнее и сделать второй выстрел.

— Почему вы не стреляете?! — ору я. — Какого хера вы ждете?!

— Снаружи агенты, Аполлон, твою мать! Мы должны отдать приказ им, стрелять отсюда сейчас небезопасно! — срывается на меня Тимос, его голос звучит еще громче моего, в нем кипит ярость и бессилие.

— Он хочет грохнуть Ареса!

— Аполлон. — Теперь мне отвечает Лав, её тон ледяной и собранный. — Это так не работает.

Локи на пару сантиметров смещает дуло пистолета — верный знак того, что он точнее выверяет траекторию.

— Если ты меня завалишь, — говорит ему Арес, — ты всё равно проиграешь. Урану насрать на всех, кроме самого себя. Ты для него — обычная пешка, которую пустят в расход.

Локи не шевелится.

Тим возобновляет координацию по рации: — Я знаю, что вы не можете открыть огонь. Не получается освободить линию стрельбы. Пытаюсь выиграть время…

— Мы должны стрелять сами, Тим, — тихо роняет Лав.

— Мы еще можем взять его без трупов… — возражает он.

Очередная молния прорезает небо за спиной Ареса. И он это чувствует, потому что слегка поворачивает голову, провожая взглядом грозу.

— Погодка — класс, да? — бормочет он, и в его голосе проскальзывает тоскливая, грустная нота.

Локи дрожит, он явно не до конца уверен в том, что творит. Возможно, если надавить на правильные рычаги, мы смогли бы переубедить его словами, заставить остановиться. Возможно…

Лав кричит Тимосу, что они должны вмешаться сами. С улицы агенты стрелять не могут — слишком велик риск зацепить кого-то вместо Локи.

— Отвлеки его, Лав. Я попробую выбить ствол. Если что-то пойдет не так, целься ему в руку.

Лав слегка подается вперед, привлекая внимание Локи, который тут же подтягивается, уходя в глухую оборону. — Послушай меня, Локи. Всё, что наплел тебе Уран — это пиздеж. Не верь ему. Опусти пушку и положи её на пол.

Этих нескольких секунд, пока Локи сосредоточенно читает по её губам, Тимосу хватает, чтобы рыбкой броситься вперед. Он налетает на парня с сокрушительной силой, их тела с глухим стуком сталкиваются, и они оба с размаху влетают в стену. Но в момент удара палец Локи давит на спуск — судя по всему, чисто на рефлексах, случайно.

Пистолет с лязгом катится по полу, далеко от Локи, которого Тим мгновенно скручивает и вжимает в паркет.

Облегчение накатывает волной — и бесследно испаряется в ту же секунду, когда я слышу тяжелый, глухой кувырок тела.

Арес ничком оседает на пол.

Глава 38. ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ПЬЕСЫ

Гермес

Нас охраняют пятеро бойцов SWAT, они рассредоточились по коридору ради нашей безопасности. Мы находимся в больнице на окраине Нью-Хейвена, где ЦРУ зарезервировало весь восьмой этаж, чтобы не подвергать нас новым рискам и спокойно нами заниматься. Внешний периметр здания оцеплен.

Прошло три часа с тех пор, как Ареса экстренно увезли в операционную.

Вся семья разбрелась кто куда: одни сидят в креслах в зале ожидания, другие — прямо на полу, а кто-то без конца ходит взад-вперед, отчего меня уже начинает подташнивать.

Тейя сидит, буквально втиснувшись между Герой и Посейдоном, а Зевс, устроившись напротив, сжимает её ладони. Она всё ещё плачет, пусть и не так отчаянно, как в минуту приезда.

На это было тяжело смотреть. Я до сих пор слышу её голос, умоляющий врачей забрать её сердце и отдать Аресу — сыну, без которого она не сможет жить.

А затем нахлынула ярость.

Как такое могло случиться? Вы должны были его защитить!

Как это произошло? Это моя вина? Где я ошибся?

Эти вопросы терзают тех, кого там не было: как такое могло случиться? Как вы это допустили? И ответ, который Аполлон, Тимос и Лав не могут произнести вслух, на самом деле единственный верный: Гермес по уши влюбился в предателя, притащил его в наш дом и вывел прямо на Ареса.

Нет, это невозможно. Это неправда. Я не виноват.

Я не главный герой.

Я здесь лишь для того, чтобы смотреть спектакль, а не играть на сцене.

Я не виноват.

Мне и раньше доводилось проводить долгие часы в больнице. Это было в Мексике, на весенних каникулах, после очередного «подвига» Ареса — того самого, убойно-веселого, когда люди падали с колеса обозрения.

Тогда мы ждали известий, выкарабкаются ли Ньют и Зевс.

Сегодня же наступила очередь Ареса.

Странно, извращенно и болезненно, но я завидую им, потому что безумно хотел бы точно так же часами торчать в больнице ради Афродиты. Ей такой шанс не представился. Она погибла на месте, прямо у нас на глазах. Нам не подарили даже призрачной надежды — просто посидеть под дверью операционной и дождаться новостей от хирургов.

Мы торчим здесь в тишине уже несколько часов, каждый сам по себе, и любое, даже самое незначительное движение сразу привлекает мое внимание. Аполлон поднялся с места и куда-то направляется. Волосы растрепаны, глаза покраснели, лицо бледное. Лав делает то же самое и идет следом за ним.

Неужели представление начинается?

АКТ I

Аполлон идет по коридору до самого тупика, противоположного тому, где находятся двери операционной. Как раз там расположена маленькая квадратная комната с парой стульев и торговым автоматом. Он берет бутылку воды, повернувшись спиной к Лав, которая держится на приличном расстоянии.

— Эй, — тихо зовет она его.

Ответа нет.

Бутылка с водой застревает за стеклом автомата. Аполлон с яростным стоном бьет кулаком по панели. От силы удара весь автомат содрогается, но вода освобождается и падает вниз.

— Как ты? — предпринимает вторую попытку Лав, на этот раз подходя ближе и вставая рядом.

Думаю, она уверена, что Аполлон её просто не услышал. Но реальность такова, что он её игнорирует. Я знаю это наверняка, я слишком хорошо его знаю.

Он откручивает крышку и за несколько жадных глотков осушает бутылку почти наполовину, при этом его рука слегка подрагивает.

Лав не сводит с него глаз. — Аполлон?

— Чего тебе? — бормочет он охрипшим голосом.

Он садится, ссутулившись и наклонившись вперед, так что длинные волосы падают на лицо, полностью скрывая его.

Лав не сдается. Она упрямая, её так просто не прогнать. Она снова подходит к Аполлону и стягивает с запястья резинку. Стоит ей аккуратно начать собирать его растрепанные пряди, как он весь напрягается.

Однако он её не отталкивает. Сидит неподвижно, словно каменное изваяние, пока Лав собирает его волосы и завязывает в хвост, трижды обернув резинку. Открыв лицо, Аполлон поворачивается к ней, и их взгляды пересекаются.

Они смотрят друг на друга — как мне кажется, целую вечность.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Нет.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

Лжец.

— Ты злишься на меня, Аполлон? — повторяет она. — На этот раз ответь правду, вместо того чтобы трусливо прятаться за ложью.

Он вскакивает на ноги настолько резко, что Лав инстинктивно отшатывается.

— Вы должны были пристрелить его, — цедит мой брат.

У неё перехватывает дыхание. — Что, прости?

— Вы должны были пристрелить Локи! — Аполлон повышает голос. — Спустить этот гребаный курок и не дать ему выстрелить первым! И тогда Арес не лежал бы сейчас в операционной, балансируя между жизнью и смертью.

Каждое слово выплевывается с яростью, будто личное оскорбление в адрес Лав.

— Мы не могли вмешаться! Снаружи сидели снайперы, они ждали нашей отмашки. Траектория выстрела была небезопасной!

— Арес и Гермес одинаково важны для вашей суперсекретной миссии! Разве не ваш главный приоритет — сохранить им жизнь? Он почти труп! — Он разводит руками. — Почему вы не стреляли сразу, какого черта ждали остальных агентов?

Лав поднимается и делает шаг вперед, вздернув подбородок. — Сколько ещё способов мне нужно найти, чтобы растолковать тебе это, Аполлон? Первое, что необходимо сделать, — это вступить в диалог с вооруженным объектом, попытаться воззвать к рассудку и избежать силового столкновения. В случае неудачи зачищается траектория выстрела, и только тогда снайперы получают приказ открыть огонь. Хватило бы одного движения, малейшего сдвига со стороны Локи, чтобы пуля прошла мимо!

Я понимаю, о чем она говорит, и логику этой инструкции тоже понимаю. Но я также понимаю и позицию Аполлона, который собирается возразить, но сдерживается. Пробует еще раз — и снова тщетно. Глухой рык зарождается в его груди и эхом взрывается в каморке. Он швыряет бутылку с водой в стену за своей спиной.

Лав даже глазом не ведет.

— Я не могла, Аполлон, — настаивает она. — Не могла. Правда не могла. И Локи явно колебался. Мы не имели права вот так просто его убить.

Аполлон трясет головой, словно пытаясь отмахнуться от этих вполне резонных доводов.

— К черту ЦРУ, — рычит он. — К черту ваши правила, разрешения и все остальное. Там был парень с пушкой, который собирался прикончить Ареса, и вы его не остановили. К черту все!

На мгновение Лав лишается дара речи, но затем взрывается и сама: — Да пошел ты, Аполлон! Ты же вроде как должен быть умным и расчетливым, а не можешь усвоить элементарную вещь, которую я повторила тебе уже несколько раз! К черту твою дурацкую привычку мнить себя умнее всех и твое гребаное высокомерие! К черту твой хамский тон и то, как ты на меня смотришь — будто это я стреляла в твоего кузена!

Аполлон сквозь зубы матерится, после чего разворачивается к торговому автомату и замахивается. Его кулак уже сжат и готов влететь в многострадальный аппарат.

Лав оказывается быстрее. Она перехватывает его за запястье и блокирует удар.

— Прекрати. Или я прикажу вывести тебя из этой больницы под конвоем, — угрожает она.

Когда она разжимает пальцы, Аполлон мгновенно перехватывает инициативу и сам хватает её за запястье. Одним резким рывком он притягивает Лав к себе, пока они не сталкиваются животами. От удара их слегка откидывает назад, но Аполлон удерживает её еще ближе, глядя глаза в глаза.

— Я знал, что вам нельзя верить, — шепчет он. — Всегда это знал. Мое чутьё меня не подвело.

Лав горько, безрадостно усмехается. — Мы сделали всё, что могли, мы делаем всё, что в наших силах, и продолжим в том же духе. Ты думаешь, у нас есть волшебная палочка, Аполлон? Взмахнули ей — и бах, магия? Твой поехавший дед мертв, «Пандора» у нас, и мы все жили долго и счастливо? Ты в каком вообще сказочном мире обитаешь?

— Нет. Нет, нет, нет и еще раз нет. Я совсем не это имел в виду, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Ну и что тогда ты имеешь в виду? Почему ты вечно винишь меня, называешь некомпетентной и намекаешь, будто мы вообще ничего не делаем!

Широкая грудь Аполлона вздымается и опускается с такой бешеной скоростью, что я уже начинаю за него беспокоиться. Похоже, у него вот-вот начнется паническая атака.

— Я имею в виду… я… хочу… мне бы хотелось… — бормочет он, судорожно хватая ртом воздух.

— Знаешь, в чем правда, Аполлон? — продолжает она. — Ты просто ищешь повод, чтобы злиться на меня. Повод доказать самому себе, что тебе нельзя мне доверять, хотя ты уже начал это делать. Ты цепляешься за любую отговорку, лишь бы оттолкнуть окружающих и лишний раз убедиться, что, кроме братьев, подпускать к себе никого нельзя.

Аполлон смотрит на неё так, словно она только что вонзила ему нож в живот.

— Отойди, Лав, — шепчет он, почти умоляя, и выпускает её запястье. — Пожалуйста, отойди.

— Почему?

— Потому что я могу разозлить тебя еще сильнее, если поцелую. Отойди.

Она издает нервный смешок.

— Только попробуй поцеловать меня в такой момент, после всего того дерьма, что ты мне наговорил, и я врежу тебе пощечину.

При этом ни один из них не двигается с места. Ни Лав, ни Аполлон. Они по-прежнему стоят лицом к лицу, настолько близко, что, уверен, чувствуют кожей дыхание друг друга.

— Извинись передо мной, подними бутылку воды, которую швырнул в стену, и вернемся туда. Ну же, — призывает она уже куда более разумным тоном.

— Извини… — начинает Аполлон, — …но мне ни капли не жаль.

Это было так неожиданно, грубо и абсолютно в духе Аполлона, что ситуация начинает меня забавлять.

— Я привык делать всё ради защиты своей семьи. Абсолютно всё, — чеканит он последнее слово. — Будь я на твоем месте, я бы пристрелил его в ту же секунду, как вошел в комнату.

— Вот именно поэтому ты и не федеральный агент. А мы — да.

Лав делает шаг назад. Внезапно возникшая между их телами дистанция заставляет Аполлона среагировать: он инстинктивно протягивает руку, словно хочет схватить её и вернуть обратно. Она этого не замечает. А я — да.

— И я прошу прощения за то, что не умею извиняться, — добавляет он.

Лав смеется. — Боже, ты невыносим. Я никогда не встречала настолько сложного человека.

— Спасибо.

— Это был не комплимент, идиот ты мегаломанский!

Вместо ответа Аполлон вскидывает руку, указывая вглубь коридора. — Если Арес не выкарабкается… я вас никогда не прощу. Никогда.

Лав передергивает плечами, выставляя напоказ равнодушие, которое за версту разит фальшивой игрой. — Думаю, ЦРУ и разведка как-нибудь переживут отсутствие прощения со стороны Аполлона Лайвли.

— А ты? — бросает он с ходу, заставляя её опешить. — Ты как-нибудь переживешь это без моего прощения?

— Я…

— А я нет. Я не смогу нормально жить, если буду ненавидеть тебя, Лав. Это будет полное дерьмо.

Она запускает пальцы в свои распущенные, непослушные кудри. Свою резинку она отдала Аполлону, так что завязать их теперь нечем. — Чего ты от меня хочешь? Чего?

— Всего, — он выделяет каждую букву, подчеркивая слово, чтобы она уловила тот скрытый смысл, который он не решается облечь вслух.

— Это неудовлетворительный ответ.

На этом разговор окончен. Мне об этом говорит сам язык тела Аполлона: он подходит, поднимает бутылку, и, даже не удостоив Лав взглядом, допивает воду, собираясь выбросить пластик в урну в коридоре, всего в паре шагов от меня.

Он оказывается прямо рядом со мной прежде, чем я успеваю сообразить и сделать ноги.

АКТ II

Я неуверенно плетусь вперед, не отрывая взгляда от своей семьи в дальнем конце коридора. Не знаю, хочу ли я к ним возвращаться. Я просто не в силах выносить…

Кто-то хлопает меня по плечу, заставая врасплох. От неожиданности я громко вскрикиваю.

— Эй, ты из этих, из Лайвли? — спрашивает мужчина в форме SWAT с очень, очень большой штурмовой винтовкой за спиной. У него бритая голова и квадратная челюсть.

Я испуганно киваю.

Он демонстрирует мне гаджет, похожий на те цээрушные телефоны, какими пользуются Тимос и Лав. — Тут некий Дионис просит о помощи. Он нарезался и заблудился на втором этаже больницы. Можешь пойти забрать его?

Я выгибаю бровь и фыркаю. Сразу понятно, что это приказ, а не просто вежливый вопрос.

— Я разберусь, без проблем, — бурчу я, обходя его стороной.

Спускаюсь на лифте на второй этаж. Опустив голову, я сливаюсь с толпой врачей, медсестер и посетителей. Здесь царит вечная суета, и отыскать Ниса — та еще задачка. Впрочем, со своим неизменным элегантным костюмом и бутылкой вина в руке он вряд ли останется незамеченным.

Когда я наконец его замечаю, не обратить на него внимания действительно невозможно: шикарный пиджак и брюки цвета фиолетовый металлик под лампами дневного света то и дело отливают более светлыми, переливчатыми бликами. Он лениво крутит в руках бутылку, которая кажется почти пустой.

И он не один. Сгорая от любопытства, я замедляю шаг и отхожу чуть в сторону, стараясь не выдавать своего присутствия.

Он сидит на скамейке рядом с девочкой лет десяти, у которой две длинные светлые косички, пухлые щечки и большие карие глаза. Её ноги не достают до пола, и маленькие туфельки сиротливо болтаются в воздухе. Она разглядывает его так, словно перед ней — какое-то волшебное существо, сбежавшее из её любимого мультика.

— Дио… дионсу… Дони… — лепечет она, путаясь в буквах.

Нис кривится. — Дионис, — чеканит он каждую букву, едва ли не с раздражением. — Ну же, девочка, это ведь не так сложно!

У меня вырывается смешок, больше похожий на хрюканье.

— Дионсус.

— Дионис, — поправляет он, но сам настолько пьян, что даже мне тяжело разобрать, что он там бормочет.

Она морщит носик. — Дионсус.

Нис машет рукой и делает очередной глоток прямо из горлышка. — Ай, ладно, проехали. Зови как хочешь. А тебя-то как звать?

— Сторм. Как шторм, — заявляет она, гордо выпятив грудь. Судя по всему, она без ума от своего имени.

— Да, спасибо, я в курсе, что «Storm» по-английски значит «шторм».

Черт, я даже не знаю — то ли мне хочется врезать ему по шее за то, как он разговаривает с ребенком, то ли это просто дико комично. Я не вмешиваюсь лишь потому, что уверен: он это не со зла. Ну, то есть, Дионис ведь даже с собственной семьей нормально общаться не умеет.

Сторм указывает пальчиком на бутылку. — А что там внутри?

Нис встряхивает её. — Вино. Никогда не пробовала? Хочешь глотнуть?

Я уже готов сорваться с места, чтобы его остановить, но Сторм вовремя слегка отстраняется и отрицательно качает головой. — Нет, спасибо. Мама говорит ничего не брать у незнакомых.

Я облегченно выдыхаю.

Дионис пожимает плечами. — Сама виновата, мелкая, понятия не имеешь, от чего отказываешься.

— Меня зовут Сторм, Дионсус.

— А меня зовут Дионис, — парирует он таким оскорбленным и детским тоном, что из них двоих ребенком кажется именно он.

Малышка хихикает, снова болтая ногами в воздухе, и бегло осматривается по сторонам. — А ты почему в больнице? Ты болеешь?

— Нет. Но мой брат — да. — Он переводит на неё взгляд. — А ты? Часто здесь бываешь?

Она кивает. — Да, из-за мамы. У неё рак. У твоего брата тоже рак?

Её вопрос, такой прямой и искренний, заставляет меня буквально окаменеть на месте. Нис тоже заметно тушуется и даже не пытается это скрыть. В конце концов, эта девочка кажется действительно очень смышленой.

Нис вздыхает. — Нет. Но он может умереть. Врачи сейчас его оперируют.

— Оу, понятно. Мне очень жаль.

Он изучает её с ног до головы, внимательно, насупив брови. — Твоя мама поправится?

— Не знаю. Надеюсь. Они с папой не особо говорят со мной о её болезни. Сказали только, что она больна, объяснили, что это значит… Но самые важные подробности обсуждают только со старшей сестрой. Видите ли, я «слишком маленькая». — Она театрально закатывает глаза, затем скрещивает руки на груди и сползает по стулу, откидываясь на спинку. — Но я всё равно надеюсь, что она поправится. Хотя мне не кажется, что ей становится лучше.

— А ты знаешь, что такое смерть, малышка?

— Конечно знаю, я же не глупая.

— И тебе страшно? — настаивает он.

Да что за дикие разговоры с ребенком, которого ты только что встретил в больнице?!

— Да. А вам разве не страшно умирать? — парирует она.

Дионис переворачивает бутылку вертикально, прижав горлышко к широко открытому рту, чтобы поймать последние капли вина… красного? Да, красного, судя по тонкой струйке, которая мазнула по подбородку, оставив пятно.

— Нет, собственной смерти я не боюсь, — отвечает он. — Но мне страшно потерять тех, кого я люблю.

Сторм понимающе, задумчиво кивает. — А, ну это понятно. Наверное.

Они умолкают. Дионис бросает пустую бутылку на пол, слева от себя, где она никому не бросится в глаза.

— И что мне делать, если мой брат сегодня умрет?

Он реально спрашивает об этом у девочки, которой нет и десяти лет?

— Ну, я не знаю. Наверное, тебе будет очень грустно… но потом, в конце концов, ты будешь жить дальше. Рори всегда говорит мне, что если мамы не станет, у меня всё равно останутся она и папа.

— «Рори»?

— Моя старшая сестра. Её зовут Аврора. Красивое имя досталось только мне.

Нис хрипло смеется, качая головой, и подается вперед.

— Рори говорит, что я никогда не буду одна, даже если мама уйдет. А ты? У тебя только один брат? — снова заводит разговор Сторм.

— М-м-м, — мычит он. — Нет, вообще-то у меня огромная семья. Даже слишком, — мрачно роняет он. — У меня есть еще два брата, сестра и просто потрясающая мать. Ну и… четверо кузенов, которые тоже ничего. Хотя один из них ведет блог на Tumblr.

— А что такое Tumblr?

Нис вытягивает костлявый указательный палец, на котором красуется серебряное кольцо с бордовым камнем, и грозит ей. — Место, к которому тебе даже приближаться нельзя, мелкая. Поклянись мне, что никогда не полезешь на Tumblr, потому что это удел конченых лузеров.

Сторм улыбается. — Ладно, обещаю.

— Умница, Сторми.

Господи, почему у меня глаза на мокром месте от одного вида этой парочки?

— Я надеюсь, с твоим братом всё будет хорошо, — подводит итог Сторм. — Но я рада за тебя, потому что у тебя хотя бы есть столько людей, с которыми можно пережить всё самое плохое в жизни.

— Не думаю, что толпа людей вокруг делает дерьмовые вещи… менее дерьмовыми.

— Да, они всё равно остаются плохими. Но ведь боль не так сильно ранит, когда ты с кем-то ею делишься, правда?

Её голос — такой нежный, исполненный той чистой невинности, которая бывает только у детей…

Боже, Нис что, утирает слезу? Или мне кажется?

— Сторм! Ты что делаешь? Я тебя везде обыскалась! — раздается звонкий женский голос. Настолько красивый, что я на пару секунд натурально столбенею.

К ним бежит высокая девушка с очень длинными светлыми волосами. Она подхватывает ту, что, видимо, приходится ей сестрой, сдергивает со стула и прижимает к себе.

А затем бросает подозрительный взгляд на странного типа в фиолетовом костюме и остроносых лакированных ботинках.

— Bonjour, mademoiselle, — приветствует её мой кузен [прим. пер.: Добрый день, мадемуазель].

— Вы кто такой?

— Тот, кого научили отвечать на приветствия.

— Его зовут Дионсус. Он странный, но был со мной добр. Не сердись, Рори, пожалуйста! Он просто составил мне компанию, — хнычет Сторм.

Рори несколько секунд изучает Ниса — возможно, решает, стоит ли задавать еще вопросы или лучше просто развернуться и уйти.

Мой кузен, напротив, разваливается на стуле и вызывающе смотрит на неё в ответ. Ну, по крайней мере, это кажется вызовом тому, кто его не знает и не в курсе, что он пьян в стельку.

В конце концов он протягивает ей руку. — Дионис Дориан Лайвли.

Она отвечает на рукопожатие, пусть и с явным колебанием. — Аврора.

Я замечаю, что по сравнению с тем моментом, когда мы только познакомились с Нисом, он снова начал использовать имя, данное ему в семье Лайвли. Поначалу-то он требовал, чтобы его звали исключительно Дорианом. Он ведь добровольно порвал с семьей, сбежал, а теперь, вернувшись, снова принимает эту часть себя. Часть, которая живет в каждом из нас, пусть даже она и связана с не самыми счастливыми воспоминаниями.

— Твоя сестра очень милая, — ни с того ни с сего говорит он ей.

Рори начинает пятиться. — Да… спасибо, Дионис.

Нис театрально машет рукой Сторм. — Слышала? Вот как правильно произносится мое имя, девочка!

Сторм показывает ему язык, а затем машет маленькой ладошкой на прощание. — Пока, Дионсус!

— Ну уж нет, вряд ли мы еще увидимся, — бормочет Рори, бросая на моего кузена последний красноречивый взгляд, после чего уводит сестру, и они скрываются в конце коридора.

Я всё еще смотрю им вслед — теперь это лишь две далекие точки, — когда надо мной вырастает фигура, от которой разит тошнотворным запахом алкоголя. Дионис подпирает стену прямо рядом со мной.

— Всё шпионишь, да?

— Ты сам — дебил, который заблудился и взмолился о помощи.

Я подхватываю его под руку, опасаясь, что сам он на ногах не удержится, и мы направляемся к лифту. Надо поднять его наверх, к остальным.

Мы доходим до середины пути, как вдруг он пафосно выкрикивает:

— «Гасни, гасни, огарок!»

Я чуть не подавляюсь собственной слюной. Проходящая мимо женщина-врач, уткнувшаяся в медицинскую карту, испуганно оборачивается.

— «Жизнь — это только тень, комедиант, который час паясничает на сцене, а там и впрямь исчез без следа; это сказка, рассказанная дураком, полная шума и ярости, но не значащая ничего!»

Двери лифта открываются, и я вталкиваю его внутрь.

— Ты с ума сошел? С чего вдруг ты цитируешь Шекспира, оря как ненормальный?

Он покачивается, упираясь в серую стену кабины, и одаривает меня хитрой ухмылкой. — Это ведь про тебя, верно? «Комедиант, который час паясничает на сцене», блистая в роли главного героя, а когда получает её… не способен даже рассказать собственную жизнь. Оказавшись на сцене, ты вместо того, чтобы взять на себя ответственность за тот кошмар, который только что сыграл, делаешь шаг назад и переводишь стрелки на других. Я ошибаюсь?

Да с каких это пор Нис сыплет Шекспиром и занимается психоанализом?

— Ты вечно ходишь вокруг да около, наблюдая за другими, подслушивая разговоры и высматривая. Ты ловишь кайф от чужого спектакля, чужих ошибок и поступков. А когда доходит до твоего выхода, ты даешь дёру и делаешь вид, будто ты тут ни при чем. Отвечай за свои поступки.

— Ты хочешь сказать, что всё это — моя вина? — с трудом выдавливаю я.

— Нет. Я хочу сказать, что ошибки тоже нужно признавать и проживать. Они — часть пьесы.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не издаю ни звука. Слова вдруг стали слишком тяжелыми, их никак не получается связать.

Двери лифта открываются. Нис выходит, не дожидаясь меня, покачиваясь на ватных ногах с типичной грацией вдрызг пьяного человека.

Я остаюсь стоять, словно прирос к полу. Даже когда двери снова смыкаются и лифт уходит вниз, вызванный, судя по всему, на нижний этаж.

Я не могу сдвинуться с места.

Я мысленно разрываю театральный билет. Тот самый, который, как мне казалось, я купил, чтобы просто побыть зрителем.

АКТ III

Зал ожидания на восьмом этаже кажется еще более пустым, чем раньше. Мне требуется совсем немного времени, чтобы понять, кого именно не хватает: Хейдеса, Хейвен, Аполлона и Афины.

Я никого из присутствующих ни о чем не спрашиваю. Да и к тому же все они выглядят чересчур погруженными в свои мысли, а тишина кажется почти осязаемой сущностью, которую лучше не тревожить, дабы не навлечь на себя её гнев.

Я пишу сообщение брату, который, я знаю без тени сомнения, точно ответит. Аполлону.

И действительно, ровно через минуту приходит уведомление. Они в больничной часовне, этажом ниже.

Я сообщаю об этом Тимосу, и, хотя по его виду понятно, что он предпочел бы оставить меня здесь, под присмотром, он всё же кивает — иди.

Часовня оказывается весьма нейтральным местом с рядами небольших деревянных скамей и цветными витражами. В самом конце, по центру, расположен алтарь. Кажется, это помещение проектировали так, чтобы оно могло принять веру любого человека, без различий и предпочтений.

Единственные, кто здесь находится, — это как раз мои братья и… Хейвен, которая, если честно, уже вполне вписывается в эту категорию.

Её рыжеватая макушка опущена, и по мере приближения я понимаю, что она стоит на коленях перед скамьей, молитвенно сложив руки.

Аполлон, Афина и Хейдес оборачиваются одновременно. У всех троих во взгляде читается упрек.

— Она молится, — нерешительно отвечает Аполлон, будто прочитав мои мысли. Похоже, его эта ситуация смущает не меньше моего.

Они двигаются по скамье, освобождая мне место, и я сажусь рядом с Хейдесом.

— А кому она молится? — спрашиваю я спустя какое-то время. — …Мадонне?

— Она не уточняла, — шепотом отвечает Афина. — Сказала только, что никогда не была религиозной и ни во что не верила, но… сегодня она будет молиться любому высшему существу, какое только есть над нами, ради Ареса.

Надо признать: я всегда немного ревновал Ареса к Хейвен, особенно когда он начал называть её своей лучшей подругой. Но сейчас я просто рад, что она здесь.

— В голове не укладывается, что этот придурок может умереть, — нарушает молчание Хейдес. Он подается вперед, пряча лицо в ладонях. — Он выжил во всех этих гребаных испытаниях, устроенных Ураном. Должен выжить и сейчас.

— Мне жаль, — едва слышно шепчу я. — Мне не следовало так слепо доверять Локи. Это моя ошибка.

— Ну… да, мог бы проявить чуть больше бдительности, — отзывается Афина.

Аполлон цыкает языком. — Тэна.

— Тимос и остальные тоже ему доверились и привели в дом, открыв ему прямой доступ к Аресу, — утешает меня Хейдес. — Такое случается.

Я киваю, не поднимая головы. — Всё ведь шло так хорошо. Мы целовались, — рассказываю я. — Один из лучших засосов в моей жизни.

— Херм… — в один голос стонут Афина и Хейдес.

— А потом он наставил на меня пушку. Обалдеть просто.

Никто ничего не отвечает, но они явно слушают мою исповедь. В конце концов Хейдес хлопает меня по спине.

— Если хочешь немного поднять себе настроение, почитай завещание, которое Арес оставил в заметках на телефоне. Он написал его несколько месяцев назад, во время испытаний Урана. Тимос наткнулся на него и скинул нам копию.

Мне даже не нужно отвечать «да». Я просто протягиваю руку ладонью вверх и жду.

Если вы это читаете, значит, этой старой мумии всё-таки удалось меня прикончить. Мне хотелось бы начать это завещание со слов: пошел ты нахуй, Уран, пошла ты нахуй, Дженнифер Benson, и отсоси у меня, Танатос.

Еще одна вещь, о которой я просто обязан заявить: трек Toxic Бритни заслуживал «Грэмми» как минимум.

Теперь перейдем к моей воле: не кремируйте меня. Пожалуйста. Не вздумайте портить мое великолепное тело огнем, чтобы потом запереть в дурацкой урне. Похороните меня целиком, рядом с папой, Гиперионом.

Хочу, чтобы на надгробии написали: «Cento percento that bitch».

Шучу. Хотя, если это реально провернуть — дерзайте.

Мама и папа, спасибо, что усыновили меня и подарили столько любви — я и подумать не мог, что кто-то на такое способен. Вы стали для меня спасением, тишиной и музыкой.

Зевс, Гера, Поси и Нис: вы стали глотком воздуха в жизни, где я постоянно задыхался. Тем самым моментом, когда выныриваешь из воды и можешь сделать глубокий вдох, вбирая весь кислород, которого так не хватало.

Моим кузенам… Вы оказались лучше, чем я думал.

ШшшШшШшШ, шШшш шШшШШшШШшШш! ШшшШШШшшшШшшШШшШшШ (это для Афины)

Хейвен, моя Коэнсоседка: ты стала моим самым первым другом в жизни, и за это я никогда не устану тебя благодарить.

Хелл. Не знаю, успею ли я завоевать тебя до того, как умру. Сомневаюсь, учитывая, какая ты нереальная, красивая, классная, нежная, добрая, умная… а я, в сущности, всего лишь красавчик. Спасибо, что открыла мне любовь, дав узнать её чуточку ближе.

Арес Кайден Лайвли, самый красивый из Лайвли.

P.S. Держите тетю Рею подальше от моего гроба. Не хватало еще, чтобы она решила мне отомстить.

Мне хочется рассмеяться от того, какой же мой кузен идиот. Но вместо этого я ловлю себя на том, что плачу. Соленые слезы катятся по щекам и затекают в рот, застывший в слабой улыбке.

— Ну и придурок, — комментирую я, шмыгая носом.

— Это точно, — соглашается Хейдес.

Тем временем Хейвен уже поднялась и села на скамью. Я пользуюсь моментом, чтобы подобраться к ней, и присажиюсь рядом. Обнимаю её за плечи, притягивая к себе.

Она утыкается головой в ямку у меня на шее и сворачивается калачиком, сжавшись так сильно, что на мгновение кажется хрупкой-хрупкой. Совсем не похожа на ту сильную и сумасбродную девчонку, которую я всегда знал.

— Эй, Маленький Рай, — негромко зову я её.

— Привет, Херми.

— Всё будет хорошо.

— Я не хочу потерять Ареса. — Её голос срывается.

Я сжимаю её крепче, словно пытаясь слиться с ней воедино. Больше я ничего не делаю, потому что просто не знаю, что сказать. Фраза «всё будет хорошо» и так уже была слишком опрометчивым шагом. Надеждой, которую я позволил себе озвучить в безумном порыве хоть как-то ей помочь.

Мы так и сидим в обнимку. Застрявшие в этом удушающем, полном страхов настоящем. Её знакомый аромат окутывает меня, принося капли успокоения. И я надеюсь, что мое присутствие точно так же помогает ей, пусть даже я не нахожу слов, чтобы подбодрить её.

Минуты идут. Они словно проплывают у меня перед глазами в этой маленькой, теплой и уютной часовне. Я чувствую, как они давят на нас с такой силой, будто становятся реальными, материальными объектами прямо передо мной. Мне хочется схватить их и уничтожить. Хочется стереть оставшееся время и переместиться прямиком в будущее.

И кто-то там, наверху — уж не знаю кто именно, — исполняет мое желание.

Двери зала распахиваются с оглушительным грохотом.

— Ребята! — гремит Тимос Лиакос.

В секунду мы все вскакиваем на ноги и оборачиваемся к нему. Хейвен судорожно трет лицо руками, пытаясь смахнуть слезы.

— Операция окончена, — объявляет он прежде, чем Хейдес успевает вцепиться ему в грудки и силой вытрясти подробности.

— Он жив? — спрашиваю я.

Тимос сглатывает слюну. — Жив.

На миг мне кажется, что я ослышался. Я так отчаянно на это надеялся, что едва не убеждаю себя, будто мой мозг просто выдал желаемое за действительное.

— Он жив? — переспрашивает Хейвен, хватаясь за мою руку.

— Этот паршивец ни в какую не желает умирать. Он более бессмертный, чем сам Аполлон, — подтверждает Тимос с натянутой улыбкой. Под глазами у него залегли тени, но облегчение на лице скрыть невозможно.

Мы срываемся с места, не теряя ни секунды, хотя, скорее всего, внутрь нас пока не пустят. Но мы обязаны быть там, как только он придет в себя. И останемся там, пока это не произойдет.

Новый акт не начинается. Актов больше нет.

Конец сцене. Конец спектаклю.

Арес чуть не погиб, и отчасти по моей вине.

Пора мне брать на себя ответственность и приложить все силы, чтобы стать достойным главным героем. Пора и мне включиться в работу — найти «Пандору», научиться принимать правильные и рациональные решения.

Мне больше не нужен входной билет. Я уже на сцене — со своими ошибками и поступками, с репликами, отчеканенными до идеала, и с теми, что я позабыл и вынужден был импровизировать на ходу.

Пока мы движемся обратно к восьмому этажу с надеждой хотя бы на пару секунд увидеть Ареса, наши телефоны звонят одновременно. Я застываю на месте, вытаскивая свой, и братья мгновенно обступают меня.

Уведомление от «Пандоры»: открыт новый ящик и раскрыт очередной секрет. Секрет, который для нас уже несколько часов как перестал быть тайной.

Локи Блэкфорд — предатель, и это приложение создал он сам.

Глава 39. БОГ ИСТИНЫ

«Пандора принесла в мир боль, но вместе с ней — и надежду. Так пожелал Зевс: чтобы страдания человека были вечными, но никогда не становились окончательными».

Гермес

В одном я точно не могу упрекнуть своих родителей: в том, что они выбрали для меня имя бога Гермеса. Мне нравится это божество.

Гермес — одна из самых пленительных фигур греческого пантеона. Бог воров, немного лукавый, всегда готовый выкинуть какой-нибудь фокус. В учебниках по мифологии вам об этом не скажут, но он к тому же был самым красивым.

Я всегда искусно лгал, умел ловко выкручивать ситуации в свою пользу и без зазрения совести шел на обман. Так какого черта Локи сумел обвести вокруг пальца именно меня, причем первым?

Прошло четыре дня с тех пор, как Арес поймал пулю чуть ниже сердца. Несмотря на то что он выжил, ситуация не изменилась: у нас куча проблем.

Меня хватило меньше чем на сутки, после чего я попросил Лав и Тимоса отвезти меня к Локи, чтобы поговорить. Я внушал себе, что не желаю иметь с ним ничего общего, но на самом деле я хочу его видеть.

Хочу увидеть его, спросить, зачем он это сделал, и послать его к чертям собачьим.

Хочу понять, как ему удалось переиграть меня в искусстве лжи.

И вот, четыре дня спустя, мы здесь.

— Честно говоря, зная манию контроля Аполлона, я ожидал, что он пойдет с тобой, — начинает Тимос, увлекая нас за собой по ярко освещенному коридору.

Из соображений безопасности я понятия не имею, где именно мы находимся. Ясно одно: мы за пределами Нью-Хейвена, но, скорее всего, всё еще в штате Коннектикут, на одной из секретных баз ЦРУ.

— С тех пор как мы вернулись из больницы, Аполлона почти не видно, — объясняет ему Хейдес, шагающий позади меня. Лав замыкает шествие. — Мы без понятия, чем он занят целыми днями. Слышим только, как он возвращается глубокой ночью и уходит рано утром.

Я бросаю беглый взгляд на Лав. Стоило упомянуть Аполлона, как она тут же напряглась, отчаянно пытаясь подавить эмоции, которые так и норовят отразиться на её лице.

— С чего бы это? Какую еще драму он там переживает? — продолжает Тимос.

— Пойди разберись, — бурчит Хейдес. — Проще понять чувства парковой скамейки, чем Аполлона.

Сплошное вранье. Я ведь рассказал ему об их ссоре с Лав, так что мы прекрасно знаем, что у него на душе. Но выносить это на обсуждение с Тимосом не стоит, тем более при самой виновнице торжества, которая идет рядом и всё слышит.

— Пришли, — объявляет Тимос, закрывая тему. Он останавливается перед металлической дверью и нажимает на ручку. По бокам застыли двое агентов, которые кивают нам в знак сдержанного приветствия.

Мы оказываемся в комнате, которая выглядит просторнее, чем я себе представлял. Стол, придвинутый к левой стене, уставлен тремя тарелками с нетронутой едой и бутылкой воды. На противоположной стороне прямо на полу лежит односпальный матрас. Окно с решеткой пропускает немного дневного света, но в целом обстановка кажется скудной и стерильной.

В углу, прямо на полу, сидит Локи с крепко зажмуренными глазами. Он не поднимает головы, не двигается ни на миллиметр, но я точно знаю: он понял, что мы вошли.

Его каштановые волосы растрепаны, они обрамляют бледное, осунувшееся лицо. На нем белая майка и черные спортивные штаны. Ноги босые. Он сидит, сжавшись в комок, и замер так неподвижно, что похож на статую.

Дерьмо, он чертовски красив.

Я его ненавижу.

— И почему у него такой сокрушенный вид? — тут же идет в атаку Хейдес. — Он чуть не убил Ареса. У него нет никакого права выглядеть несчастным.

— Остынь и сядь, — осаживает его Тимос, подходя к Локи. — И я напоминаю, что он стрелял не намеренно. Второй патрон ушел, когда я навалился на него, чтобы обезоружить.

— Я могу обеспечить ему вполне реальные причины для грусти, — не унимается мой брат.

Прежде чем он успевает сделать к нему шаг, я вытягиваю руку и перегораживаю дорогу. — Дива, сядь. От махания кулаками у тебя прическа испортится, ты же знаешь.

— Сейчас не время для шуточек, Гермес, — цедит Хейдес.

Он пытается обойти меня, но Лав оказывается быстрее нас обоих. Она хватает его за плечо и дергает назад, сыграв на эффекте неожиданности. Растерявшийся Хейдес позволяет увлечь себя к одному из стульев у стола. Лав резким жестом заставляет его сесть.

В следующую секунду она встает со мной рядом, явно раздраженная. — Мог бы взять с собой кого-нибудь понакачаннее, но поспокойнее из твоей семейки.

Я жму плечами. — Единственный спокойный у нас — Поси, да и то лишь потому, что вечно дует траву. А я не знал, водятся ли у вас тут ищейки. Побоялся, что добром это не кончится.

Мне удается вызвать у неё улыбку, но этого мало. Это вымученная улыбка, которая не касается глаз. Вокруг её красивых светлых глаз залегли глубокие темные тени.

— Он отказывается идти на контакт, — сообщает Тимос. — Мы выдали ему новый голосовой синтезатор, побоявшись, что в старом могла быть прослушка или что-то еще, что помогло бы Урану. Но он… ни слова не произносит. Не пишет. И даже не смотрит на нас, чтобы читать по губам.

— Потрясающе, — ворчит Хейдес.

Мои ноги двигаются сами по себе. Я пересекаю комнату и останавливаюсь в том самом углу, где забился Локи. Кивком головы я приказываю Тимосу уступить мне место.

У меня нет никакого плана. И я уверен, что всё, что сейчас придет мне в голову, не сулит ничего хорошего. И всё же я попробую.

Я опускаюсь, сгибая колени, и балансирую на корточках. Глаза Локи остаются закрытыми, даже когда я слегка касаюсь его обнаженного плеча.

Но едва почувствовав прикосновение моей ладони, он вздрагивает. Его пухлые губы изгибаются в улыбке и шевелятся, беззвучно произнося мое имя. Он только что сказал «Гермес», я уверен в этом.

Его веки приподнимаются, и две сияющие радужки впиваются в мои глаза.

— Как ты узнал, что это я? — спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство и замешательство.

Локи передергивает плечами, а затем делает глубокий вдох носом. По моему парфюму?

Я получаю подтверждение, когда он одними губами беззвучно артикулирует слово: «Клубника».

Только сейчас я замечаю, что при нем нет голосового синтезатора, а ведь он очень пригодился бы, чтобы общаться проще и быстрее.

Я замечаю прибор, брошенный в дальнем углу комнаты. Лав поднимает его, кладет к ногам Локи и отходит, оставляя нас наедине.

— Самое время поболтать, тебе не кажется?

Его кадык дергается, и он быстро набирает текст на аппарате: «Привет, Гермес».

— К черту приветствия, — нападаю я, мгновенно и окончательно теряя остатки терпения. — Зачем ты это сделал?

«Арес в порядке?»

— К твоему счастью, да. Иначе тебе бы уже оторвали руки по самые плечи, — подает голос Хейдес, будто Локи может его услышать.

Локи не сводит глаз с моего лица. С моих губ. Ни на секунду. Ему плевать, что там говорят остальные. «Я стрелял в него не нарочно. Рука сорвалась, когда тот парень на меня прыгнул».

— Ладно, супер, давай тогда сразу причислим тебя к лику святых. Какого хера ты вообще пытался его убить?

«Значит, он жив?»

— Да.

Происходит странная вещь. На лице Локи одновременно отражаются две совершенно разные эмоции. Настолько противоположные, что я замираю в изумлении. Сначала я вижу злость — полагаю, из-за того, что миссия провалена. А затем — облегчение. Облегчение оттого, что Арес жив?

Что вообще творится в голове у этого парня?

«Я должен был сделать это ради Урана. Тебе до сих пор непонятно, Гермес?»

Я не собираюсь вестись на его игры, на эти попытки уйти от ответа и выставить меня дураком. Я и так побыл им достаточно. — Зачем ты это сделал? — повторяю я.

Локи опускает голову к прибору и начинает крутить его в руках, поглаживая панель, будто видит её впервые. Затем пишет. Стирает. Снова пишет. Стирает. И пишет опять.

«Именно поэтому я не хотел целовать тебя там, на балконе. Я знал, что собираюсь предать тебя».

Резкая смена темы выбивает почву у меня из-под ног. — Меня это не волнует. Мне плевать на твои чувства, на то, что было между нами, или…

И еще тонна всякого дерьма, в которое я сам хочу верить, чтобы казаться сильнее. Разумеется, меня это волнует, но я пришел сюда не за этой частью истории.

«Гермес».

— Чего тебе?

Он слегка подается вперед, приближаясь ко мне. Мой первый инстинкт — отпрянуть, но я не двигаюсь. Потому что что-то внутри меня отчаянно кричит, что он не причинит мне вреда.

«Всё, что было до этого, было по-настоящему. Это правда. В этом я тебе не лгал».

— Мне абсолютно насрать.

Стоит мне попытаться отвести взгляд, как он хватает меня за подбородок, больно впиваясь подушечками пальцев в кожу.

Я слышу скрежет ножек стула — знак того, что Хейдес срывается с места. И вряд ли для того, чтобы подойти и вежливо попросить Локи продолжать. Я вскидываю руку, останавливая его. Брат доверяет моему чутью и подчиняется.

Позади меня раздается голос Тимоса: — Спокойно. Я сам с этим разберусь.

Я вновь перевожу взгляд на невероятно красивого парня с янтарными глазами, который меня предал.

«Я знаю, что тебе теперь наплевать, но мне нужно, чтобы ты услышал: всё, что я говорил тебе, было правдой. Это было настолько по-настоящему, что даже чувство вины не помешало мне поцеловать тебя. Я хотел этого всей душой — и хочу до сих пор».

— Какая романтика, — издевательски фыркает Лав.

Её реплика ничуть не спасает положение. И всё же на самую крошечную долю секунды, какую только знала история миллисекунд, мне становится чуточку легче.

— Но почему тогда ты предал меня? Мы ведь пришли спасти тебя от Урана, приняли в своем доме, а ты повернулся к нам спиной.

Он шумно выпускает воздух сквозь зубы. «Это был единственный способ спасти тебя».

Внезапно мир словно замирает и погружается в абсолютную тишину — будто для того, чтобы мы отчетливо расслышали слова, которые Локи не может произнести собственным голосом.

Эта фраза звучит настолько… двусмысленно, что я оборачиваюсь в поисках поддержки к брату и агентам ЦРУ. Они выглядят ошарашенными как минимум вдвое сильнее меня.

— Что ты имеешь в виду, Локи? — спрашиваю я.

Никогда прежде я не желал, чтобы его пальцы порхали по кнопкам с такой скоростью, как сейчас. «Уран внушил вам, что твоя жизнь и жизнь Ареса связаны. Умрет он — умрешь и ты. Но если бы я убил Ареса в тот вечер, Уран пощадил бы тебя».

Моя челюсть готова упасть на пол, пробить его и дойти до самого земного ядра. Что-что?!

Этого просто не может быть.

Не может быть, чтобы он…

Он врет. Пытается выкрутиться.

— Брехня! — рычит Тимос. — Скажи ему, что мы не верим ни единому слову и требуем правды!

Но в этом нет нужды: пальцы Локи уже стремительно скользят по клавиатуре, продолжая свои безумные объяснения.

«Зачем продолжать искать его, если гораздо проще подослать кого-то другого, кто его прикончит? Он избил меня и инсценировал всё так, будто мне нужна помощь. Рассчитывая на чувства Гермеса, он надеялся, что я смогу внедриться в вашу компанию. Это была смертельно опасная миссия. Я не умею обращаться с оружием, да и моральных принципов у меня всё же побольше, чем у некоторых. Был риск, что кто-то из агентов застрелит меня на месте ради спасения Ареса. Но Уран надеялся, что разведка захочет оставить меня в живых ради допроса. Из-за этого он и предложил мне сделку: пощадить Гермеса, если я выполню задание. И я согласился».

Я слушаю это, не упуская ни единого знака, но мне всё мало. Жестом я приказываю ему прокрутить весь текст с самого начала и перечитываю сообщение во второй раз. Теперь оно кажется еще более нереальным.

«Я согласился. Одна жизнь лучше, чем две. А уж твоя жизнь… и подавно».

Его глаза блестят от слез. Но он смахивает их прежде, чем они успевают покатиться по щекам, и разряжает обстановку небрежным кивком головы.

— Я… — запинаюсь я. — Но я ведь никогда не просил тебя об этом. Я бы ни за что не пожелал смерти Ареса ради спасения собственной шкуры. Мы бы справились с этой ситуацией, как и собирались, — попытавшись спасти обоих.

Он кивает. «Я знаю. Мне жаль».

— Я не верю ни единому слову, которое выдает эта шарманка, — взрывается Тимос. — Как… как, черт возьми…

Однако по его лицу видно, что он и сам начинает осознавать всю картину. Это звучит как безумие, но это правда.

— Ты не можешь жертвовать другими ради… — начинаю я.

Локи тут же утыкается в экран и принимается писать с еще большим неистовством.

«А вы разве не осудили Аполлона, когда он обманом отправил брата Хейвен в лабиринт, лишь бы туда не пошла она? Ты ведь это сейчас пытаешься сказать? Что нельзя жертвовать другими ради тех, кто тебе дорог?»

Я открываю рот от изумления. Позади меня Хейдес что-то беззвучно шепчет. Он тоже поражен и явно задается вопросом: откуда, черт возьми, Локи вообще знает такие интимные подробности? Ему Уран рассказал?

«Хотя нет, Аполлон ведь всё сделал правильно, да? Потому что он спас Хейвен, которую вы любили, пожертвовав Ньютом, на которого вам было плевать. А я не знаю Ареса, и меня с ним ничего не связывает».

— Локи, проклятье… — пытаюсь вставить я.

Он поднимает указательный палец, призывая меня к молчанию.

«Знаешь, в чем разница? В том, что Аполлон действительно запер его там, и Ньют теперь в коме. Я же, несмотря ни на что, оставил вам зацепку, чтобы вы могли меня вычислить и остановить».

Я собираюсь возразить, снова обвинив его, но осекаюсь. Секунду обдумываю его последнюю фразу. Я правильно всё расслышал?

Локи слегка, вызывающе улыбается, словно читая мои мысли. «Вы правда думаете, что вышли на IP-адрес «Пандоры» только потому, что вы такие умные?»

— Нет, нет, нет, нет… — бормочет Тимос, начиная мерить комнату шагами. — Господи, да этот парень еще больший психопат, чем вы все!

«Я всегда использовал программу, которая заставляла IP-адрес постоянно прыгать из одной точки в другую, чтобы вы никогда не смогли определить точную геолокацию. Если в тот вечер вы сумели дойти до Йеля, то лишь потому, что я сам вам это позволил».

— И зачем тебе это понадобилось? Разве ты не хотел спасти меня, убив Ареса?

Он вздыхает. «Хотел. Но спасти тебя означало навлечь на себя твою ненависть и запятнать руки убийством. Я надеялся, что никто не догадается, что это я, но в то же время в глубине души ждал, что меня кто-нибудь остановит».

Да уж, у парня определенно не все дома.

— Локи, — чеканю я, медленно выговаривая слова. — Ты ведь понимаешь, что как только ты передашь ЦРУ всю нужную информацию, тебе всё равно придется как-то поплатиться за этот поступок?

«Уран обещал мне защиту. Он уверял, что я далеко не первый, кого ему удавалось вытащить из подобных передряг».

— Я лично позабочусь о том, чтобы этого не случилось, — рычит Тимос, хотя Локи его не слышит.

У меня остался к Локи всего один, последний вопрос: — Зачем тебе вообще понадобилось меня спасать? Ты разве не считал меня убийцей своей девушки?

И снова бесконечно долгие секунды отделяют меня от ответа.

«Твоему деду удалось заставить меня поверить в это. Но, возможно, где-то глубоко внутри я никогда не верил до конца. Чем больше я тебя узнавал, тем чаще твердил себе, что его версия шита белыми нитками. Но я слишком боялся признать это, потому что к тому моменту уже успел ему помочь».

Думаю, на сегодня с меня достаточно. К новым откровениям я пока не готов.

Я опускаюсь прямо на пол, прислоняюсь спиной к стене и устраиваюсь по правую руку от него. Я вижу, что он пытается поймать мой взгляд, но я не готов отвечать ему взаимностью. Не сейчас.

— Просто невероятно, — цедит Хейдес и со всей силы бьет кулаком по столу. — Наш гребаный супергерой, оказывается, спасал Гермеса, — добавляет он с едкой усмешкой.

В поле моего зрения появляется копна кудрявых волос Лав. Она опускается до нашего уровня и поворачивается лицом к Локи.

— Ладно, оставим в стороне эту потрясающе романтичную и сентиментальную чепуху, Блэкфорд. Зачем ты вообще ввязался во всё это и предложил свои услуги Урану Лайвли?

Я мысленно считаю до двадцати.

«Поtому что был убежден, будто Гермес действительно убил мою девушку несколько месяцев назад. И потому что он предложил мне кучу денег».

— Ну конечно, — с горькой усмешкой отзывается Лав. — Всё всегда сводится к гребаным деньгам.

«А ты попробуй побыть глухим парнем без гроша в кармане, со студенческим кредитом за плечами, который не может позволить себе операцию, способную вернуть хотя бы ничтожную часть слуха».

Лав резко подается вперед. Не знаю, что именно спровоцировал в ней этот, на мой взгляд, вполне невинный ответ, но она мертвой хваткой вцепляется ему в горло и с силой прижимает к стене. Приближается к самому его лицу, чтобы он мог четко читать по губам.

— А ты попробуй побыть как миллионы других людей в этом мире, у которых тоже куча финансовых проблем, но они, блять, не идут на заказные убийства, чтобы их решить! Вот тогда и поговорим.

Что ж, пожалуй, в её словах есть доля правды.

Что мы вообще можем знать о чужой нужде, если сами с ней никогда не сталкивались? С другой стороны, нам ведь казалось полным безумием то, как отчаянно Хейвен рвалась играть с нами. Или то, что она была готова добровольно шагнуть в лабиринт, лишь бы закрыть долги своего отца. В наших глазах это выглядело дико, но то были глаза людей, которые никогда в жизни не знали, что такое бедность и финансовый крах.

— И прежде чем ты начнешь задвигать мне, будто я не знаю, каково это — жить в нищете… — снова берет слово Лав, и в её голосе звучит сталь, какой я никогда у неё не слышал. — Моя семья всегда перебивалась с хлеба на квас, едва сводя концы с концами, пока отец не заболел. Его экспериментальное лечение стоило таких денег, которые нам и не снились. Но никто из нас не пошел в киллеры, чтобы его спасти.

Локи молча смотрит на неё, а затем аккуратно, но твердо убирает её руки от своего горла. Снова берет в руки синтезатор.

«Мне жаль. Я был в отчаянии. Я был зол. И в конце концов… я просто пытался его спасти».

— И это всё, что ты можешь сказать? — восклицает Лав. — За покушением на убийство стоят банальная месть и обещание чека с круглой суммой?

«Разве не в этом заключается банальность зла? Что еще сильнее разжигает ненависть, если не жажда отомстить за тех, кого мы любим, и гребаные деньги?»

Пока механический голос озвучивает текст, Локи не сводит с меня глаз. В его взгляде читается немая мольба, и мне кажется, что этот беззвучный крик оглушает своей громкостью.

Он пожимает плечами и набирает еще одну фразу: «Я сказал чистую правду. Разве не этого вы так отчаянно хотели? Или вы предпочитаете ложь, которая просто идеально впишется в ту версию, на которую вы надеялись?»

Тимос аккуратно оттаскивает сестру назад, пока они окончательно не разругались или, что еще хуже, пока Лав не всадила в него ту самую пулю, которую он должен был получить еще четыре дня назад.

Мне хочется кричать.

Кричать от радости, потому что Локи не солгал о том, что было между нами на террасе. Кричать от облегчения, потому что он пошел на это ради моего спасения. Кричать от ярости, потому что мой кузен чуть не погиб. Кричать от отчаяния, потому что нас что-то связывает, но я никогда не смогу его простить.

Не смогу. Именно так поступил бы любой здравомыслящий человек. Настоящий герой.

Ты не прощаешь парня, который стрелял в твоего кузена. Пусть даже ради того, чтобы спасти тебя. Ты просто не имеешь права.

Тебе не суждено быть с ним, Гермес, вбей это себе в голову.

Тебе. Не. Суждено.

Продолжай ненавидеть его. Ты обязан устоять перед этим соблазном. Хотя бы раз в жизни ты должен справиться.

Мне хочется орать так, чтобы сорвать голосовые связки. До потери голоса. Прокричать ему это прямо в лицо — так громко, чтобы он сумел услышать.

Я больше не понимаю, где добро, а где зло. Я завис на тонкой грани между моралью и аморальностью, меня шатает из стороны в сторону, и я никак не могу нащупать точку равновесия, занять хоть какую-то уверенную, последовательную, твердую позицию.

Что мне делать?

Я всё еще смотрю на него, когда кто-то сверху протягивает мне руку. Лав предлагает мне подняться с пола. Я больше не оборачиваюсь на Локи, хотя его взгляд буквально выжигает мне спину, а тихий голосок внутри умоляет напоследок насладиться его лицом еще хоть один, самый последний раз.

Я подхожу к столу и сажусь на стул. Упираюсь локтями в деревянную поверхность и прячу лицо в ладонях.

— Завтра мы продолжим допрос, — говорит Тимос. — У него наверняка есть и другие сведения о «Пандоре» и Уране, и мы должны выжать из него всё. До Осеннего бала осталось меньше двух недель.

— Да. Я отвезу его обратно в Йель, — бормочет Лав. Наверное, сейчас она имеет в виду меня?

— Нет. Оставь его пока здесь со мной, — тут же возражает её брат. Он делает паузу. — Я сам о нем позабочусь. А ты возвращайся в Йель вместе с Хейдесом.

— Но я…

— Возвращайся в Йель и иди к Аполлону, — перебивает её Тимос, произнося фразу, которую никто из нас меньше всего на свете ожидал услышать.

Я резко вскидываю голову и мгновенно встречаюсь взглядом с зелеными глазами Лав.

Мне хочется попросить её не уезжать, потому что она и её компания нужны мне сейчас как воздух.

Но я молчу. И вовсе не потому, что внезапно стал благородным, а потому, что Хейдес Малакай Лайвли видит меня насквозь и не дает мне этого сделать.

— Да, Лав, поехали в Йель. А Херми останется здесь с Тимосом.

Глава 40. КОНЕЦ ИГРЫ

«Аполлон часто становится героем пылких, но трагических историй любви — либо неразделенной, либо слишком запутанной. Дафна бежала от него, Кассандра обманула, Коронида предала, Гиацинт погиб, Кипарис покончил с собой в наказание, а Марпесса отвергла».

Лав

Часы показывают одиннадцать вечера, когда Хейдес распахивает входную дверь в холл Йеля и жестом приглашает меня войти первой. Я вполголоса благодарю его и шагаю вперед, он следует за мной.

Вокруг почти нет студентов, но те немногие, кто попадается на пути, провожают нас такими взглядами, будто мы два диких, агрессивных зверя. Хейдесу, впрочем, абсолютно плевать. Он спокойно откусывает от красного яблока, которое прихватил из кладовой ЦРУ, и неторопливо жует.

Когда мы доходим до спального крыла, тишина мне окончательно надоедает, и я киваю на фрукт: — Огрызок мне в руку вложишь, когда доешь? Мне тут нашептали, что у тебя уже есть подобный опыт.

Он улыбается. — Как ты, Лав? Устала?

Этот вопрос на миг выбивает меня из колеи. — Эм, всё в порядке. И нет, я не устала. А ты как, сам-то ок?

— Идеально. Значит, я могу сделать то, что собираюсь.

— Ты о чем говор…

Он резко вырастает прямо передо мной, когда до двери моей комнаты остается всего пара метров. — Тебе стоит пойти к Аполлону. Он на кухне клуба, карту с маршрутом найдешь в конце коридора.

— Ты с ума сошел?

— Нет. Я правда считаю, что тебе нужно пойти к моему брату, — мягко повторяет он. — Он дико на взводе. Немного компании ему точно не повредит.

Я едва сдерживаю смешок, когда отвечаю: — Ну, в таком случае я — последний человек, к которому ему стоит идти.

Пытаюсь обойти его, но Хейдес делает шаг в сторону и перекрывает дорогу. Я подаюсь вправо — он, точно мое зеркальное отражение, повторяет шаг в шаг.

— У тебя с собой нет ключей, — напоминает он. Откуда, черт возьми, он знает?

— Мне откроют…

— Не откроют. Тебе стоит пойти к Аполлону.

Клянусь, если он скажет это еще хоть раз…

Он натягивает капюшон своей черной худи и понимающе ухмыляется: — Если бы ты ответила, что тебе плохо или ты устала, я бы отвязался. Но раз уж это не так… я абсолютно уверен, что тебе нужно пойти к моему брату.

Это выглядит настолько мило, что я на секунду даже забываю, что злюсь на него. У Хейдеса Лайвли может быть раздутое до небес эго, но у него золотое сердце, и он чертовски хорошо умеет ладить с людьми. Его присутствие в комнате ощущается кожей — от него так и веет каким-то внутренним позитивом и уютом.

Но прямо сейчас мне безумно хочется его стукнуть.

Он начинает пятиться назад, не оборачиваясь. Его ухмылка становится всё шире, обнажая идеально ровные зубы.

— Да брось, агент. Мы оба знаем, что я делаю тебе услугу, подкидывая отличный предлог побыть с Аполлоном. Я ведь знаю, что в глубине души ты сама этого хочешь.

— Я…

— Считай, что я тебя заставил, Лав. — Он картинно вскидывает руки. — Ты делаешь это не потому, что это твое желание. — Он заговорщически мне подмигивает. — Ты полностью оправдана.

У меня нет возможности возразить, потому что в конце коридора со скрипом открывается дверь, ведущая во внутренний двор. Огненно-рыжую копну Хейвен ни с чем не перепутаешь даже со стометрового расстояния.

Хейдес подходит к ней и нежно целует в щеку. Она в ответ нагло отбирает у него яблоко и принимается доедать оставшуюся половину.

Они лишь мимолетно машут мне на прощание, прежде чем скрыться из виду.

Эти двое действительно очень странные.

Я пытаюсь постучать в дверь своей комнаты, но ответом мне служит глухое молчание. Неужели я и правда осталась взаперти? Они что, разыграли этот целый спектакль только для того, чтобы выпихнуть меня к Аполлону?

Да никогда в жизни я не поддамся на это. Я не позволю манипулировать собой в таком…

К черту всё, я иду к Аполлону.

В несколько широких шагов я добираюсь до карты, как и советовал Хейдес. Быстрого взгляда хватает, чтобы сориентироваться и выбрать нужное направление.

Я сразу понимаю, что пришла на место, когда оказываюсь в крыле со студиями для внеклассных занятий. На долю секунды у меня возникает искушение толкнуть дверь музыкального класса, сесть за пианино… Но это глупость. Я не прикасалась к клавишам со дня похорон отца.

Остановившись у кулинарного класса, я замираю на пороге. Заглядываю в приоткрытую щель и тут же замечаю фигуру Аполлона.

На нем белый фартук, надетый поверх одной из его привычных элегантных рубашек. Рукава закатаны до локтей, обнажая бледные, мускулистые предплечья. Волосы распущены и падают на лицо, пока он яростно взбивает миксером тесто в глубокой миске.

Я отчетливо вижу, как его губы быстро шевелятся, будто он спорит сам с собой. Его руки двигаются как-то рвано, неловко — в каждом жесте сквозит жуткое нервное напряжение.

Когда стеклянная чаша внезапно заваливается набок, Аполлон так и застывает на месте. Он неподвижно смотрит на неё, низко опустив голову и всё еще сжимая в пальцах жужжащий миксер. Затем глухо матерится и делает глубокий вдох.

Сердце отчаянно твердит мне: войди и помоги ему.

Стоит мне сделать несколько шагов, как он поворачивает голову в мою сторону. Мы не произносим ни слова, просто смотрим друг на друга, пока я не снимаю со стены один из чистых фартуков и не завязываю его на талии.

Аполлон тут же отступает, освобождая мне место у рабочего стола. Я забираю из его рук миксер и возвращаю миску в вертикальное положение. В готовке я разбираюсь так себе, но я сотни раз наблюдала за мамой, когда она пекла что-то к праздникам.

Я неуверенно запускаю венчики. И в этот момент спиной ощущаю внезапный прилив тепла, от которого все мои мышцы мгновенно каменеют.

В мгновение ока мои кудри приподнимаются над шеей. Аполлон бережно собирает их в высокий, но свободный хвост. Делает ровно три оборота резинки — я мысленно считаю их, точно так же, как считала, когда он собирал собственные волосы, — и отпускает.

Он остается стоять прямо за моей спиной, вплотную прижимаясь своим прессом к моим лопаткам. С двух сторон от меня появляются его сильные руки: левая упирается в испачканную мукой столешницу, а правая накрывает мою ладонь, аккуратно направляя движения миксера, чтобы правильно вымесить тесто.

Я чувствую его горячее дыхание в ямке у себя на шее, а его парфюм звучит настолько интенсивно, что полностью перебивает сладкий запах выпечки.

— Круговыми движениями, — шепчет он, ведя мою руку. — Не торопись.

Торопиться закончить и отойти? Это последнее, чего мне сейчас хочется, Аполлон, поверь мне.

— Akrivós, polý kaló.

Он разрывает контакт лишь для того, чтобы дотянуться до лотка с яйцами. Ловко разбивает одно о край стола и выпускает содержимое прямо в миску.

— Теперь добавляем яйца, строго по одному, и следим, чтобы всё хорошо взбилось, — негромко комментирует он, сосредоточенно глядя на тесто.

Я слегка поворачиваю голову, ловя профиль его лица. Его зеленые глаза полуприкрыты, взгляд намертво прикован к крутящимся венчикам миксера в моей руке. Его левая ладонь, опирающаяся на стол, полностью отрезает мне пути к отступлению и сейчас кажется невыносимо близкой к моему бедру.

Я окончательно теряю концентрацию. В моей голове не остается ничего, кроме длинных, изящных пальцев Аполлона, мерно постукивающих по столешнице, и серебряного кольца на его указательном пальце. Существуют лишь эти жалкие миллиметры, отделяющие его руку от моего тела.

— Агент? — тихо зовет он, возвращая меня к реальности.

Я вздрагиваю так резко и ощутимо, что его свободная рука мгновенно перехватывает меня за талию — видимо, испугавшись, что я потеряю равновесие.

Нас разделяют два слоя плотной ткани фартуков, но мне кажется, будто его пальцы впиваются прямо в мою обнаженную кожу.

Сухо откашлявшись, я заставляю себя продолжить взбивать тесто, и следующие несколько минут — это всё, что мы себе позволяем. Молча готовить этот чертов десерт, не издавая ни звука.

Внезапно губы Аполлона находят мое ухо и касаются его самым краем. — Обычно готовка меня успокаивает. Когда я злюсь, нервничаю, когда на взводе или когда мне грустно… Она дарит мне покой. Но сегодня я умудрился сжечь пирог и косячу во всем, к чему притрагиваюсь, — признается он. — Это невыносимо бесит.

Я с трудом сглатываю слюну, главным образом потому, что, даже договорив, он так и не отстраняется от моего уха.

— Я не видела тебя четыре дня, — наконец выдавливаю я. — Чем ты занимался?

— Бегал, — отвечает он, и его пальцы на моей талии сжимаются чуть увереннее. — Тренировался. Много думал. Мой стандартный набор.

— Понятно. — Я заставляю себя выдавить подобие смешка.

— А еще я каждый божий день пек эти чертовы капкейки «красный бархат», — глухо рычит он, словно сам уже устал от собственного бессилия. — С единственной целью — принести их тебе.

— Аполлон…

— И я задолбал собственного брата, — добавляет он в порыве внезапной откровенности. — Допрашивал его каждый день: как ты? Не кажется ли ты ему грустной, взвинченной, злой… Заметил ли он в тебе хотя бы малейший след хоть какого-то негативного чувства.

От этого признания я едва не выпускаю миску из рук. Аполлон вовремя спасает положение: убирает руку с моего бедра и накрывает мою ладонь, крепко прижимая её к краю чаши с тестом.

— Какому… какому брату? — запинаясь, бормочу я.

— Хейдесу. И Гермесу тоже, просто чтобы выслушать больше одного мнения.

Покончив с последним яйцом, Аполлон нажимает кнопку на миксере и выключает прибор.

Когда он пытается выпустить меня из своих объятий, я его останавливаю. Хватаю его за руку и возвращаю её обратно на столешницу, поверх своей ладони. Мне кажется, я слышу, как он задерживает дыхание, а затем шумно выпускает воздух.

— И что они тебе сказали?

— Что ты выглядела абсолютно не в духе и было предельно ясно, что тебя что-то глубоко тревожит.

Я выдавливаю безрадостную улыбку. — Надо же, какой сюрприз…

— Повернись, — приказывает он.

Я опускаю взгляд на тесто. — Мне кажется, десерт еще не готов.

— Повернись и посмотри на меня, Лав. — Его голос слегка подрагивает, возможно, от внезапного прилива робости. — Пожалуйста.

Лав.

Мое имя в его устах звучит так правильно, будто до сегодняшнего дня никто в мире не произносил его как надо.

Я не хочу поворачиваться. Не потому, что мне не хочется смотреть на это до безумия идеальное и грустное лицо, а потому, что сдерживать себя становится всё труднее. И всё же я подчиняюсь.

Аполлон не двигается ни на миллиметр, пока я разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к краю стола. Он по-прежнему держит меня в кольце своих рук, отрезая любые пути к бегству.

Когда наши глаза встречаются, его тонкие губы приоткрываются, но он не издает ни звука.

Теперь, когда я стою к нему вплотную и верхний свет хорошо освещает его лицо, я замечаю это: лиловатый синяк на правой скуле.

Прежде чем я успеваю взять себя в руки, моя ладонь сама тянется вперед, и я мягко касаюсь поврежденной кожи. — Где это ты так? Кто тебя разукрасил?

То, как он невольно улыбается в ответ, заставляет мое сердце таять. На его осунувшихся щеках проступают очаровательные ямочки. — А что, агент, хочешь пойти и отомстить за меня?

— Только назови мне имя.

Его улыбка становится еще шире.

— Чего ты смеешься? Думаешь, я не способна? — подначиваю я его.

Он хмурит брови. — Ты прекрасно знаешь, что я считаю тебя способной на очень многое. Ты задаешь мне эти вопросы просто чтобы напроситься на комплимент?

Я лишь веду плечами, не собираясь облегчать ему задачу. — Так кто это был?

— Никто. Ударился во время тренировки. На самом деле, довольно жалкое зрелище.

— Не могу себе представить, чтобы Аполлон Лайвли совершил столь нелепую ошибку.

Он наклоняет голову, и длинные пряди падают ему на лоб. Тонкий аромат его шампуня щекочет мне ноздри, и мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не потянуться к нему и не вдохнуть этот запах глубже.

— Трудно концентрироваться, когда в голове крутится одна-единственная мысль.

— Понимаю, — шепчу я.

Его зеленые глаза тут же находят мои. В них одновременно светятся и надежда, и тоска. Это одна из тех вещей, которые всегда поражали меня в этом парне, — вечная, неискоренимая грусть, сквозившая в его взгляде.

— В больнице я вел себя слишком агрессивно, — признается он.

Я киваю. — Это точно. Бедная бутылка воды вообще была ни в чем не виновата. А ты швырнул её в стену…

Он перебивает меня: — Я не должен был так с тобой обходиться. Даже если я до сих пор считаю, что вы обязаны были пристрелить Локи.

Что ж, мы наконец подошли к моменту примирения, когда каждый признает свои ошибки.

Я готова сделать шаг назад вместе с ним. Люди, которые так поступают, не отдаляются — наоборот, они становятся ближе.

— Я буду делиться с тобой и твоей семьей всем, чем только смогу. Мы с Тимосом будем это делать, — твердо говорю я. — Мы посветим вас в курс дела, как и поступали с самого начала. Но строго в допустимых рамках. Нам нельзя совершать промахи, потому что если нас отстранят от службы… это значит, что мы больше не сможем вам помогать. Это значит, что нам придется исчезнуть из вашей жизни и мы не сможем сообщать вам, что замышляет управление. Ты ведь понимаешь это?

— Понимаю, — без колебаний отвечает он. — Но факт остается фактом: на твоем месте я бы его пристрелил. Ты понимаешь меня?

— Понимаю.

Мы продолжаем изучать друг друга, словно подспудно ожидая, что сейчас снова вспыхнет ссора. Два враждующих хищника, которые ходят кругами и ждут нападения противника, готовые драться за свою территорию.

Но этого не происходит.

— Мне жаль, — тихо добавляю я в конце концов. — Я ни на день не переставала думать о нашей размолвке. Я прокручивала её в голове бесконечно. Могу пересказать тебе всё по ролям.

— Мы вот такие, — вздыхает он. — Я ведь прав, агент? Мы спорим, сталкиваемся лбами, редко соглашаемся друг с другом, и порой наши мнения кардинально расходятся. И всё же…

— И всё же? — подгоняю я его, не в силах ждать.

— И всё же я лучше буду цапаться с тобой как кошка с собакой, орать друг на друга и выслушивать твои злые угрозы, чем лишусь возможности вообще с тобой разговаривать. Я предпочитаю, чтобы ты была рядом — пусть даже чертовски обозленная.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Волна жара охватывает всё тело, зарождаясь где-то внизу живота и поднимаясь выше, удушающей хваткой перехватывая горло.

— Это ведь повторится, да? — едва слышно шепчу я. — Мы еще не раз поссоримся.

Он понимающе и нежно кивает: — О, не сомневаюсь, агент Лиакос. И я готов спорить с тобой еще хоть тысячу раз, при условии, что мириться мы будем именно вот так.

Он опускает взгляд на то, как близко соприкасаются наши тела, на свои руки, которые перекрывают мне любой выход и едва уловимо касаются моих бедер. Кончик его носа мажет по моей щеке. Это мимолетное, невинное прикосновение, но от него у меня едва не подкашиваются ноги.

Мне мало этого.

— И это тот самый момент, когда ты должен сказать мне, что я обязана пойти к Гермесу и выполнять свою работу?

Его кадык дергается. — Это тот момент, когда я должен сказать тебе, что тебе пора идти к моему брату и присматривать за ним, да, — шепчет он, и его голос звучит хрипло и глубоко. — В то время как внутри себя я веду жестокую войну с ревностью и заставляю себя отпустить тебя, чтобы ты ушла отсюда.

— Им занимается Тимос. Гермес в безопасности.

Что-то резко меняется в выражении его лица. И он даже не пытается это скрыть. — Отлично. — Он шумно сглатывает. — В смысле, отлично, что мой брат в безопасности.

— Видишь? Я не разбила ему сердце, как ты так сильно боялся.

Я прекрасно помню, когда он мне это высказал. Мы были на стрельбище, и он как раз упрекнул меня в том, что видел, как мы «играли» в их комнате в Йеле.

Аполлон медленно кивает, задумчиво покусывая губу. — На самом деле, тогда я сказал тебе, что беспокоился вовсе не за его сердце. А за свое. — Он пригвоздил меня к месту своим взглядом. — И судя по всему, ты всё еще можешь разбить его, агент Лиакос.

От его признания у меня перехватывает дыхание, а воздух застревает в груди — я едва не задыхаюсь, рискуя выставить себя в самом дурацком свете. Я отчаянно пытаюсь сохранить ту маску невозмутимости, которой так горжусь, но это свыше моих сил.

Единственный способ не сломаться под этим напором — быть столь же честной, как и он.

— Знаешь что, Аполлон? — Я слегка наклоняю голову набок. — К черту всех, кто не выбрал тебя в прошлом. Прямо сейчас я здесь, с тобой. И мне безумно хочется узнать: когда, блять, ты наконец решишься меня поцеловать?

Его глаза полуприкрываются, подернувшись дымкой желания, а на щеках проступает румянец, который с каждой секундой становится всё ярче и горячее.

Он словно… цепенеет. Не в силах произнести ни слова, ни пошевелить пальцем.

Тогда я сама набираюсь смелости и ладонью упираюсь в его татуированную грудь. Скольжу пальцами под фартук, просовываю руку под прохладную ткань рубашки и касаюсь его гладкой кожи. Там, под моими пальцами, бешено и гулко стучит его сердце.

— Я здесь не для того, чтобы делать тебе больно, — обещаю я. — Я не хочу разбивать тебе сердце. Не хочу идти к твоему брату. Не хочу с тобой ругаться. Не хочу разочаровывать тебя. Я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал. И обнял. Мне до безумия, до крика, до судорог нужно, чтобы ты…

Аполлон опускает голову и утыкается лбом в мой лоб, издавая глухой, сдавленный стон. Он выдыхает так тяжело, будто заново переживает мучительную боль: — Agápi.

— Да?

Его веки плотно сомкнуты. — Me trelaíneis. («Ты сводишь меня с ума» — по-гречески).

— An den me filíseis, tha to káno. («Если ты меня не поцелуешь, это сделаю я» — по-гречески).

Он подается вперед, но вовсе не для того, чтобы меня поцеловать. Одним резким взмахом руки он сносит со столешницы абсолютно всё, что на ней стояло. Чаша с тестом, кухонная утварь, остатки муки, формочки для выпечки… что-то с грохотом катится по столу, что-то летит прямо на пол.

В следующее мгновение его руки перехватывают мою талию, он приподнимает меня и усаживает на уже пустой стол. Переместив ладони на мои колени, он широко разводит мои ноги в стороны и вклинивается между ними, намертво прижимаясь своим телом к моему. Он настолько высокий, что даже сейчас, когда я сижу на возвышении, я оказываюсь выше него всего на какую-то пару сантиметров. Он наклоняет лицо ко мне, его пальцы намертво вцепились в мои колени.

— Можно мне дотронуться до тебя? Я до смерти хочу коснуться твоего тела, Лав, — шепчет он с внезапной робостью, хотя его глаза в этот момент кричат о самых греховных желаниях.

Я лишь безмолвно киваю — просто потому, что если я открою рот, то начну умолять его прикоснуться ко мне. Провести ладонями по каждому сантиметру моей кожи.

Он не медлит ни секунды. От коленей его ладони скользят вверх по моим бедрам, медленно оглаживая их по всей длине. Замерев у самого паха, он крупно вздрагивает.

На его лице появляется дерзкая, самовлюбленная ухмылка — из тех, что призваны раззадорить и лишить последних крох рассудка.

— Ты правда этого хочешь? — спрашивает он.

— Черт возьми, Аполлон, да.

— И завтра я не застану тебя со своим братом?

Он придвигается еще ближе, его взгляд намертво прикован к моим губам. Повинуясь инстинкту, я запускаю руку ему в затылок, перебирая пальцами мягкие пряди волос. Слегка тяну их назад, не в силах иначе выплеснуть то дикое напряжение и фрустрацию, что копились во мне всё это время.

— Я знаю, что тебе тяжело доверять кому-то, кроме своих братьев, — шепчу я. — Я всё понимаю и не жду, что со мной всё сразу будет иначе. Но если ты действительно хочешь поцеловать меня так же сильно, как хочу этого я, — сделай это. Позволь себе.

Его челюсть каменеет, он молча и размеренно переваривает мои слова.

— Áse me na sou deíxo óti den thélo na se pligóso. («Позволь мне показать тебе, что я не хочу делать тебе больно» — по-гречески).

Он облизывает губы и делает глубокий вдох.

— Min me pligóseis, Agápi, se parakaló. («Не делай мне больно, Лав, прошу тебя» — по-гречески).

Когда я подаюсь навстречу, чтобы наконец уничтожить это расстояние между нами, он слегка отстраняется с недовольным видом.

Я едва сдерживаю раздраженный вздох. — Да почему опять?

Он убирает ладонь с моего бедра и подушечками пальцев едва уловимо касается моей обнаженной ключицы. Слегка постукивает по коже, а затем перемещает руку к основанию шеи. И в тот момент, когда я жду, что он продолжит ласку, его пальцы властно сжимаются на моем горле.

В его глазах вспыхивает обжигающее, неистовое вожделение. Я замираю от изумления по одной простой причине: ни один мужчина в жизни еще не смотрел на меня так. Ни один мужчина, даже на словах, не демонстрировал мне и сотой доли той страсти, которую Аполлон сейчас транслирует одним лишь взглядом.

— Потому что мне до безумия нравится видеть, как сильно ты меня хочешь. Мне нравится то, как ты ждешь моего поцелуя. Я схожу с ума от твоих приоткрытых губ, которые только и мечтают прижаться к моим. Я хочу продлить этот момент, хочу еще немного налюбоваться желанием на твоем потрясающем лице. Хочу насладиться зрелищем этой удивительной, чувственной, сильной и сумасшедшей женщины… которая хочет меня. Можно, агент? Подаришь мне еще несколько секунд?

Мое сердце колотится так бешено, что мне становится страшно за свой пульс.

— Можно, но поторапливайся.

Он улыбается и крепче сжимает мою талию. — Но ты не переставай так на меня смотреть. Продолжай смотреть на меня именно так.

Не думаю, что смогла бы остановиться, даже если бы очень попыталась. Я так долго и упорно боролась с влечением к нему, что теперь мне хочется просто сдаться и пойти на дно.

— Brávo, gia aftí akrivós tin emfánisi miláo. («Браво, именно об этом взгляде я и говорю» — по-гречески).

Никакое это не браво. Потому что я снова не выдерживаю. Я подаюсь вперед, намереваясь наконец коснуться его губ, а он…

Снова уклоняется.

И при этом позволяет себе тихонько хмыкнуть.

Воспользовавшись его секундным отвлечением, я молниеносным движением выхватываю пистолет из переднего кармана брюк. Не снимая с предохранителя, я с силой утыкаю дуло прямо ему в живот.

— Хватит бегать от меня ради провокации, целуй уже, — угрожаю я.

Аполлон перестает смеяться, но на его лице расплывается очаровательная улыбка, являя миру глубокие ямочки. — Да, ты определенно сумасшедшая, агент. Как раз в моем вкусе.

Он наклоняется для поцелуя, но на сей раз его останавливаю я. Слегка надавливаю стволом оружия ему в ребра и выгибаю бровь. — Лав. Называй меня Лав.

Он усмехается. — Amore, — произносит он по-итальянски, но с забавным американским акцентом.

Его хватка на моей шее усиливается, и он рывком притягивает меня к себе. Но вопреки резкости этого жеста, наши губы встречаются с удивительной нежностью. В том, как мы начинаем этот поцелуй, столько трепета, что я мгновенно выпускаю пистолет из рук и обвиваю руками его шею, отвечая на его напор.

Аполлон сжимает мою талию, вжимаясь в меня всем телом до тех пор, пока это физически возможно. И всё равно кажется, что ему этого мало.

Влажный стук наших губ — единственный звук, который я слышу; он заполняет всё пространство вокруг, пуская по моим рукам толпы мурашек. Его рот мягкий, он движется уверенно и безошибочно, будто точно знает, в каком направлении вести. Будто он заранее выучил идеальный способ свести меня с ума и сделать этот поцелуй лучшим из всех, что я когда-либо получала.

Зная о его прошлом и его весьма специфическом отношении к сексу, я заставляю себя сдерживаться, чтобы не обхватить ногами его бедра и не прижаться к нему всем естеством. Я даже не пытаюсь углубить поцелуй языком, потому что боюсь напортить и не оставить ему того времени, в котором он так нуждается.

Я полностью отдаю ему контроль — ведь у него его никогда не было.

И Аполлон, кажется, это ценит. Он отрывается от моих губ и переключается на шею, жадно впиваясь в неё зубами. Он вжимается губами в мою кожу, властно и ритмично лаская её языком, слегка прикусывает кончиками зубов, но аккуратно, стараясь не поранить.

Я запрокидываю голову назад, сильнее сжимая пальцами его длинные волосы, и с моих губ срывается тихий стон.

Звук моего наслаждения заставляет его на секунду замереть, а затем с еще большим неистовством ринуться в атаку. Он подхватывает мое правое бедро, приподнимает его и направляет так, чтобы я обхватила его талию. Подавшись вперед, я отчетливо ощущаю его твердость сквозь ткань брюк.

Он застывает, глядя на меня. Одна его рука лежит на моей ноге, другая обхватывает мое лицо. Он слегка поворачивает мою голову, чтобы иметь возможность своими потрясающими зелеными глазами изучить каждую деталь, каждую черточку.

На его левой щеке проступает ямочка.

— Что такое? — выдыхаю я, тяжело дыша. — Неужели ты уже выдохся?

Вместо ответа он резко впивается в мой рот, с ходу размыкая мои губы кончиком языка. Его длинные пальцы зарываются в мои кудри на затылке, фиксируя голову и делая поцелуй еще глубже.

Если до этого всё было нежно и глубоко, то теперь это становится откровенно порочно. Такой грубый, напористый поцелуй никак не вяжется с образом утонченного Аполлона.

Он не дает мне ни единого шанса перевести дыхание. Ловит и глушит мои стоны своим языком, шумно и страстно выдыхая сам, словно ему абсолютно плевать, если нас кто-то услышит.

Я первая разрываю этот контакт, но исключительно ради того, чтобы впустить хоть немного кислорода в легкие. Он выжал меня до капли, и я готова позволить ему сделать это снова. Каждую чертову секунду, когда он только пожелает.

Его грудная клетка тоже ходит ходуном. Его волосы дико растрепаны после того, как я раз за разом пропускала их сквозь пальцы и тянула на себя. И сейчас он выглядит еще красивее, чем прежде.

Он настолько чертовски красив, что я искренне не понимаю, как ни одна женщина до меня не возжелала его с такой же силой.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он, заметив мое молчание.

Я киваю. — Я изо всех сил борюсь с желанием содрать с тебя одежду, Аполлон Лайвли. Так что оставь меня в покое.

Он краснеет так стремительно и с таким обезоруживающе смущенным видом, что мое сердце окончательно капитулирует. К черту его, его порочные поцелуи и эту его внезапную робость.

В этот момент меня словно обухом по голове бьет внезапное осознание: он никогда раньше этого не чувствовал. Он никогда не чувствовал себя настолько желанным. И, возможно, сегодня вечером он подарил мне крошечную крупицу своего драгоценного, тщательно охраняемого доверия.

Мы сидим неподвижно, просто глядя друг на друга и легонько соприкасаясь пальцами. Молчание затягивается настолько, а я к такому не привыкла, что в конце концов мне приходится прочистить горло.

Он моментально считывает мой невысказанный вопрос. — Чего ты хочешь, агент? Хочешь закончить торт, который мы начали, хочешь пойти спать или…

Я хватаю его за воротник рубашки, притягиваю к себе и шепчу прямо в губы: — Я хочу еще один поцелуй, Аполлон. А потом, пожалуй, я бы очень хотела наконец попробовать один из тех твоих чертовых капкейков «красный бархат».

Я уже практически целую его, когда он успевает выдохнуть: — Всё, что пожелаешь, Лав.

Глава 41. РАЗРУШЕННОЕ ПРОКЛЯТИЕ

«Едва родившись, Гермес угнал священных коров Аполлона. Чтобы вымолить прощение, он изобрел лиру и преподнес её богу в дар. Бог был так очарован, что взамен отдал ему кадуцей — символ мира и согласия».

Гермес

Сегодняшний день должен был стать самым обычным. По крайней мере, поначалу всё на это указывало.

Начался он как всегда: я проснулся голышом, выполз в гостиную и обнаружил там Хейдеса. На его лице застыло привычное выражение человека, который искренне недоволен существованием всей вселенной; в руке он сжимал дымящуюся кружку, а его прическа, как назло, была идеальной.

Но затем случилось немыслимое.

Из комнаты Аполлона донеслось… насвистывание.

С той самой секунды у меня парализовало каждую мышцу в теле.

Мы с Хейдесом одновременно переглянулись в полнейшем шоке.

— Это что, он насвистывает? — едва слышно прошептал я.

— Быть не может, — отозвался брат.

Аполлон показался в дверях — уже полностью одетый и даже обутый. Он замер у кухонной стойки прямо за нашими спинами, продолжая тихонько напевать себе под нос.

— Что за чертовщина… — процедил Хейдес сквозь зубы.

Подобное поведение было абсолютно не в духе Аполлона Лайвли. Я бы в жизни не поверил, что стану свидетелем такой картины.

Аполлон взял чашку и бесцеремонно выхватил у меня из рук кофейник, заполненный наполовину. Налил себе немного кофе, вернул посуду мне и принялся невозмутимо потягивать напиток, стоя в паре шагов от нас, словно ничего странного не происходило.

— С какого хера ты в таком хорошем настроении? — тут же пошел в атаку Хейдес.

Аполлон нахмурился. — А?

Я ткнул в него пальцем. — Ты вышел из комнаты, насвистывая, и на твоем лице едва ли не сияет улыбка. Событие уникальнейшее, один шанс на миллион. С чего ты так счастлив?

Он поочередно перевел взгляд с меня на Хейдеса. — Мне уже и порадоваться нельзя?

— Можно, конечно, но что стряслось? — влез я раньше Хейдеса, потому что любопытство уже буквально выжигало меня изнутри.

Аполлон опустил голову, и длинные волосы упали ему на лоб, полностью скрывая от нас его лицо.

Я слегка подался вперед, отчаянно пытаясь разглядеть выражение, которое он так усердно прятал. Мой корпус опасно наклонился, едва удерживая равновесие.

И… вот оно. Широченная улыбка во все тридцать два зуба, отчетливые ямочки на щеках, а всё лицо буквально светится изнутри.

— Твою мать, он улыбается! — завопил я.

Аполлон тут же вернул себе серьезную мину, поставил чашку на стойку позади себя и попытался уйти. Но мы с Хейдесом сорвались с мест как ошпаренные, перехватили его с двух сторон и бесцеремонно толкнули на первый попавшийся стул. А затем выросли прямо перед ним, синхронно скрестив руки на груди.

Аполлон устало потер переносицу. — Господи, чего вы от меня хотите?

— Что вчера ночью произошло между тобой и агентом? — в лоб спросил Хейдес.

Наш брат принялся вертеть кольцо на пальце — снимал его и снова надевал на свой длинный, изящный указательный палец. Я отчетливо видел, как он борется с очередной глупой улыбкой. Сражение, которое было проиграно им еще до начала.

— Я поцеловал её, — едва слышно выдохнул он.

— Чего?! — выпалил я на автомате.

— Я поцеловал агента Лиакос, — уточнил он, и его щеки с каждой секундой начали наливаться густым пунцовым румянцем.

Я вытаращил глаза. — Ты же про Лав, да? Потому что если ты имеешь в виду Тимоса…

— Лав! — Это имя вырвалось у него почти с рычанием, полным притворного раздражения, но Аполлон Лайвли всё равно продолжал улыбаться как последний кретин. — Я поцеловал её. И она ответила. Она ответила на мой поцелуй, а когда я остановился, она попросила продолжить.

Он тараторил так быстро, что я едва успевал улавливать слова.

Мы с Хейдесом снова переглянулись. Губы Хейдеса дрогнули, расплываясь в улыбке, и я почувствовал, как уголки моего собственного рта тоже неудержимо поползли вверх.

Внутри меня поднялось странное чувство — оно зародилось где-то в самой глубине сердца и внезапно затопило всё существо, не оставляя места ничему другому. Если бы я остановился и включил рацио, я бы, наверное, почувствовал укол мелкой, довольно детской ревности, вызванной осознанием того, что Лав предпочла Аполлона. Что Лав поцеловала его, а не меня.

Но я просто не дал этому случиться. Мое сердце колотилось как безумное, и я чувствовал… чистую радость. За своего брата. Настолько сильную и оглушительную, что она с размаху врезала этой ревности под дых, заставляя её истекать кровью, и жестко рявкнула, что здесь ей не рады.

— Проклятие разрушено! — заорал я.

Аполлон подскочил со стула и ловким, неуловимым движением обогнул нас — по всей видимости, вовремя сообразив, что я собираюсь прыгнуть на него с объятиями. Он уже вовсю дергал ручку входной двери, когда Хейдес коршуном метнулся вперед и с силой захлопнул её обратно.

— И куда это ты намылился? Настал законный час братских посиделок, где ты обязан выложить нам всё о своей личной жизни.

— Я и так сказал слишком много, — отрезал он. — И через пятнадцать минут у меня начинается лекция. Мне пора.

— Да сдалась тебе эта лекция, Полло! — воскликнул я. — Меньше чем через две недели мы все, весьма вероятно, отбросим копыта на Олимпе из-за этой чертовой «Пандоры», чем бы она ни была. Порадуйся последним мгновениям жизни!

Оба брата одновременно повернулись ко мне и наградили такими свирепыми взглядами, что можно было испепелиться на месте.

— Что? Слишком честно?

Аполлон снова попытался опустить дверную ручку, Хейдес заблокировал её своим весом. Не знаю, кто бы вышел победителем, дойди у них до настоящей драки. Но интуиция мне подсказывала, что, скорее всего, победил бы Аполлон. У Хейдеса за плечами была идеальная техника, но у Аполлона — первобытная, грубая сила.

— Удержи его здесь, пока я одеваюсь! Я пулей!

Я ворвался в свою комнату, даже не утруждая себя включением света. Выгреб из шкафа первые попавшиеся шмотки и едва не пропахал носом пол, пока на ходу прыгал, пытаясь натянуть штаны. Когда я выскочил в прихожую, на мне была надета только левая кроссовка.

Аполлон уже выходил в коридор, Хейдес следовал за ним по пятам и лихорадочно жестикулировал мне, требуя поторапливаться.

Было около девяти утра, и Йель вовсю кишел студентами, которые суетились возле общежитий, спеша на пары. Кто-то, по старой доброй традиции, провожал нашу троицу долгими взглядами. Другие же просто целеустремленно неслись по своим делам, пролетая мимо без какого-либо интереса.

Хейдес намертво прижал Аполлона к себе, собственнически обхватив его за плечи своей мускулистой рукой и не давая тому сделать ни шагу в сторону. — Да ладно тебе, не ломайся!

Я решил воспользоваться моментом и вызвать подкрепление. Открыл чат с Афиной и быстро набрал сообщение:

Hermes: Будь у входа в общагу через две минуты.

Ответ прилетел незамедлительно.

Athena: Мне лень.

Hermes: Аполлон склеил девчонку. Пытаемся расколоть его на допросе.

На экране замелькали три точки — верный знак того, что она судорожно строчит ответ. И следом:

Athena: Уже бегу. Только попробуйте свалить без меня — лица начищу обеим.

Я убрал телефон обратно в карман и пристроился к братьям. Намертво вцепился своей рукой в плечо Аполлона чуть ниже руки Хейдеса. Со стороны мы, должно быть, выглядели максимально нелепо. Идем вплотную друг к другу, а зажатый посередине Аполлон всем своим видом демонстрирует, что от нашей компании он далеко не в восторге.

— Ну так что, вы уже трахнулись? — без обиняков спросил я.

— Нет! — почти выкрикнул он, и в его голосе прозвучало искреннее оскорбление. — Я её даже на свидание еще не пригласил, как я мог?!

Только не ржать, Герм. Это же так мило, благородно и в духе Аполлона. Держи себя в руках, не смейся.

Правда, скосив глаза в сторону, я заметил, что Хейдес изо всех сил сжимает губы в одну прямую линию, отчаянно пытаясь сохранить серьезную мину.

До выхода из корпуса оставалось буквально несколько метров, и я искренне надеялся, что Афина не опоздает. Потому что я понятия не имел, как мы будем удерживать Аполлона силой, если он решит вырваться. И уж точно мне не улыбалась перспектива получить от сестры по шее за то, что мы ушли, не дождавшись её.

— Ладно, это я понял, — подытожил я в конце концов. — Но ведь переспать-то ты с ней хочешь, верно?

Аполлон лишь выразительно закатил глаза к потолку.

— Так и что? Да или нет? — не унимаюсь я. — Слушай, ты не поп-звезда, чтобы бегать от вопросов папарацци. Кончай выпендриваться и колись уже, черт тебя дери!

— Да! — не выдерживает он, доведенный до ручки. — Да, я бы хотел… физической близости с ней. — Он густо покраснел.

Свободной рукой я похлопал его по груди: — Надо будет зацепить презервативы. Какой у тебя размер?

Аполлон резко повернул голову и вытаращился на меня в полном недоумении.

— Чего ты? Своих габаритов не знаешь, что ли? — наседаю я. — Ну так измерь. А потом купим. Главное помни: важна не только длина, но и обхват…

В разговор вмешался Хейдес, перетягивая внимание Аполлона на себя: — Не слушай ты этого придурка. Давай вернемся к главному: колись, что ты к ней чувствуешь?

Договорить ему не дал тоскливый стон, сорвавшийся с губ Аполлона. Он уставился куда-то перед собой и начал упираться, словно прямо сейчас вознамерился развернуться и сбежать обратно в комнату.

Буквально в нескольких шагах от выхода из общежития нам навстречу шла Афина. Похоже, она уже успела позавтракать в кафетерии, потому что в одной руке держала бумажный стаканчик с кофе, а в другой — красное яблоко.

Ее большие круглые глаза были намертво прикованы к Аполлону, но фрукт она бросила нам. Первым его ловко перехватил Хейдес и коротко бросил «спасибо».

— И ты туда же?

— Живо излагайте краткое содержание собранной информации, одна нога здесь, другая там, — скомандовала она, щелкнув пальцами. После чего сделала глоток из своего большого белого стакана с таким видом, будто была заправской бизнес-леди на совещании с подчиненными.

Хейдес вызвался говорить первым — видимо, прекрасно понимая, что моя версия будет щедро приправлена преувеличениями и кучей лишней пошлятины. Я спорить не стал и уступил ему право голоса, только крепче прижал Аполлона к себе и постарался подстроиться под его стремительный шаг.

Он заметно прибавил ходу — очевидно, мечтая как можно скорее оказаться в аудитории, где должна была пройти его запредельно скучная лекция.

— Ну, я за тебя искренне рада, — подытожила Тэна, когда короткий пересказ подошел к концу. — Учитывая, что в прошлый раз ты пытался ее повесить… раз она поцеловала тебя, да еще и не один раз, ты ей реально нравишься.

Я неистово закивал: — Подтверждаю. И не будем забывать, что она могла заполучить меня, — я сделал драматический жест, указывая на себя любимого. — Ты ей действительно дорог, раз она отказалась от всего этого великолепия.

Хейдес шутливо взъерошил мне кудри — своего рода любящий подзатыльник.

Аполлон весь подобрался и ничего не ответил. Он замер прямо в дверном проеме, пропуская других студентов внутрь аудитории. — Увидимся в обед.

Он повернулся к нам спиной и быстро вошел внутрь. Но прежде чем я успел двинуться за ним, Афина преградила мне путь, выставив руку перед моей грудью. Ее взгляд был намертво прикован к дверям.

Я уже собирался спросить, какого хера она творит, как вдруг из аудитории снова высунулась голова Аполлона — будто она заранее знала, что так и будет.

— Я ей правда нравлюсь? — шепотом спросил наш брат.

Хейдес приоткрыл рот, собираясь ответить.

Но Аполлон яростно замотал headой и замахал рукой в воздухе: — Ладно, забудьте. Проехали. Мне вообще плевать. — И он снова исчез за дверью.

Вот теперь мы двинулись за ним без малейших колебаний. Мы поднялись по боковой лестнице амфитеатра, стены которого были увешаны анатомическими схемами человеческого тела с кучей таких названий, которые я бы не запомнил, даже обладай я экстрасенсорными способностями.

Аполлон не сразу просек, что мы висим у него на хвосте. Как законченный ботаник, он уселся на третий ряд, и когда я сделал ему знак подвинуться влево, чтобы освободить три места для нас, он издал такое тяжелое рычание, что на нас обернулись сразу несколько студентов.

— Вы что задумали? А ну валите от…

— Никто не может запретить нам послушать лекцию, — перебил его Хейдес, бесцеремонно втискиваясь на ряд и отодвигая его в сторону.

В итоге мы расселись втроем. Афина обошла ряд и села справа от Аполлона, Хейдес — слева, а я устроился сразу за ним.

Какая-то девчонка с длинными черными волосами и азиатским разрезом глаз обернулась с переднего ряда и наградила меня растерянным взглядом. Я поднял руку и кокетливо пошевелил пальцами: — Привет, красотка. Как жизнь?

— Короче, теперь тебе надо сделать всё по уму и позвать ее на свидание, — вернулся к теме Хейдес.

Аполлон тем временем аккуратно раскладывал на столе тетрадь. За ней последовали семь ручек семи разных цветов, четыре маркера-выделителя, стопка стикеров и линейка.

— Обалдеть, — выдохнула Тэна, озадаченная этим арсеналом не меньше моего. — Ну ты и задрот.

— Канцелярский маньяк, чистый эстетик, — подкинул я угля в топку.

Он нас проигнорировал, но, судя по едва заметной улыбке, тронувшей его тонкие губы, ни разу не обиделся.

— Ну так что? — допытывался Хейдес, наклоняясь вперед, чтобы поймать его взгляд.

Аполлон упорно смотрел прямо перед собой, провожая глазами вошедшую в аудиторию преподавательницу с портфелем в руках. — Уран хочет прихлокнуть Ареса и Гермеса одним махом, мы стоим на пороге поездки на Олимп, где нас ждут снайперы, опасные игры и почти стопроцентная смерть. И ко всему прочему, нам еще только предстоит разобраться, что такое «Пандора» и где она прячется. Не думаю, что моя личная жизнь сейчас в приоритете.

Я нахмурился: — Да из-за этого как раз и надо! Ты что, хочешь сдохнуть вот так, в полном одиночестве, унося в могилу лишь воспоминания о ручной работе?

И Афина, и Хейдес синхронно повернулись и наградили меня испепеляющими взглядами.

Я просто пожал плечами.

Я, между прочим, пытаюсь быть реалистом, хоть раз в жизни. И в отличие от большинства из них, я сразу принимаю тот факт, что хэппи-энда не будет. Мы не в ванильном романе; по крайней мере, повезет точно не всем. Для кого-то всё закончится хреново, это факт. И притворяться, будто это не так, — значит лишь сделать боль еще невыносимее, когда всё случится.

Надеяться на лучшее — это правильно, но только если ты не начинаешь кормить иллюзиями себя и окружающих.

— Ты слишком… — начала было Афина.

— Он прав, — отрезал Аполлон.

— Доброе утро всем. — Голос профессора эхом разнесся по огромной аудитории, усиленный закрепленным на кафедре микрофоном. На экране за ее спиной загорелись слайды презентации. — Мы возобновляем занятия с семнадцатой главы.

Аполлон перехватил черную ручку, и я понял, что он собирается окончательно вычеркнуть нас из своей головы.

— Позови ее погулять, — прошептал я ему на ухо. — Вы же оба со сдвигом. Для вас идеальным свиданием может стать поход на стрельбище, где вы попытаетесь пристрелить друг друга. Сделай пару бутербродов с колбасой, и вот вам романтический ужин при свете пуль. Ноль усилий, максимальный профит.

И Афина, и Хейдес тихо прыснули. Профессор продолжала говорить, но я отчетливо заметил, как ее глаза сузились, зафиксировавшись на нашей шепчущейся четверке.

Аполлон что-то писал, хотя было очевидно, что от лекции он бесконечно далек. — Она заслуживает чего-то гораздо более красивого, — тихо признался он.

— Устроишь ей это, когда мы закроем тему с «Пандорой», — негромко отозвался Хейдес. — А пока не лишай себя даже малейшего шанса на счастье только потому, что вбил себе в голову, будто обязан круглосуточно пахать. Ты тоже заслужил передышку.

— Плюсую к словам Дивы, — вставил я свои пять копеек.

Афина улыбнулась мне.

Аполлон открыл было рот, но до моих ушей долетел совсем другой голос. — Вы четверо на третьем ряду! — прогремел голос преподавательницы. — Живо закрыли рты, или я выставлю вас вон!

Остальные студенты в аудитории тут же обернулись на нас — они-то с самого начала пасли нашу компашку. Обычно всем плевать на нарушителей тишины, но мы — Лайвли. Так что любой предлог хорош, чтобы наградить нас тонной ядовитых взглядов.

Я вскинул руки вверх и повернулся к задним рядам, что сидели поближе к нам: — Народ, ну проявите понимание, у нас тут серьезное дело! — я ткнул пальцем в сторону Аполлона. — Парень сто лет не трахался.

Честно, я не думал, что у преподши настолько идеальный слух.

— Все четверо — вон из аудитории. Живо.

Аполлон вытаращил глаза: — Но я…

— На выход! — отрезала она, властно указав рукой на дверь. — И не заставляйте меня повторять.

Глава 42. НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ С ЧЕМ-ТО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫМ

«Сторге — это любовь, которая не требует, чтобы её выбирали; она рождается из привычки и духовной близости. Это спонтанное чувство, лишенное напыщенности, сотканное из тихой заботы и немого покровительства».

Гермес

Снаружи, в коридоре, нет ни единой живой души. Аполлон опускается прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Вид у него слегка раздраженный, но в то же время и забавный. Он молчит уже несколько минут, пока мы безропотно сносим немые упреки, которые он щедро отвешивает нам одними лишь взглядами.

— Ну и идиоты же вы, — наконец отчитывает он нас.

Я тут же плюхаюсь рядом с ним, вытянув ноги вперед, и хлопаю ладонью по пустому месту слева от себя. Хейдес и Афина, судя по их минам, не в восторге от перспективы сидеть на грязном полу.

— И почему тебе так принципиально торчать на лекциях? — спрашиваю я его. — Нет, серьезно, ты же их почти никогда не пропускаешь, даже когда у нас проблем и забот выше крыши. А если и пропускаешь, то потом бегаешь за однокурсниками, чтобы переписать конспекты. Зачем? Ты же у нас мегамозг, у тебя светлая голова. Тебе бы за глаза хватило просто по учебникам готовиться.

Аполлон вздыхает, откидывая голову назад и упираясь затылком в стену. — Потому что для меня это важно. В будущем в моих руках будут человеческие жизни. Я хочу быть готов настолько, насколько это вообще возможно, чтобы не совершать ошибок. Я просто не имею права облажаться в…

— Ты будешь лучшим врачом, брат, — я мягко сжимаю его плечо. — Как и всегда.

— Это всё, на что я надеюсь, — признается он тихо, словно немного стесняясь своих слов. — Мне бы просто хотелось нормальной жизни. Семью и работу, в которой я силен и которая приносит мне удовольствие.

Кронос сам выбрал для нас направления учебы здесь, в Йеле. Одержимый мифологией, он попытался подогнать специальность каждого под полученное им имя. Хейдес, судья человеческих душ, изучает юриспруденцию; Афина, богиня мудрости, — литературу; Аполлон — медицину; а я, покровитель торговцев и путников, — экономику.

Обычно мы никогда особо не задумывались над логикой Кроноса.

Вот только Аполлон действительно всем сердцем полюбил медицину. Несмотря на то что профессию ему навязали, ему потребовалось совсем немного времени, чтобы превратить её в настоящее призвание. Ни за один экзамен он ни разу не получил оценку ниже высшего балла. Профессора души в нем не чают, и если бы не его вечно суровое и апатичное выражение лица, однокурсники давно набрались бы смелости и выстраивались в очередь, чтобы попросить у него помощи в учебе.

— Не думал, что у тебя настолько конкретные планы на будущее, — спустя пару мгновений признает Хейдес.

— Это не планы, — поправляет Аполлон. — Это мечты, которым, бог весть, суждено ли когда-нибудь сбыться…

Семья. Работа, в которой он хорош и которая приносит удовлетворение. Нормальная жизнь. Вот предел мечтаний Аполлона Лайвли. На мой взгляд, звучит как-то слишком… банально.

— Это именно то, чего хотела бы и я, — подает голос Афина. — Нормальную жизнь и семью. Целую кучу ребятишек. — Ее голос дает трещину, а глаза блестят от подступивших слез. — Господи, как же я обожаю детей. Но я не хочу быть просто мамой. Мне нужна и блестящая карьера. Мне хочется кучу самых обычных, нормальных вещей, но чтобы их сопровождало что-то исключительное.

Куча самых обычных вещей, сопровождаемых чем-то исключительным.

Бледная ладонь Хейдеса тянется к руке Афины и крепко переплетает их пальцы.

— А ты чего бы хотел, Малакай? — поворачиваюсь я к нему.

Он мгновенно улыбается — очевидно, его сценарий будущего написан и утвержден уже очень давно. — Мы до тошноты предсказуемые братья. Больше всего на свете я хочу семью с Хейвен, кучку мелких спиногрызов, похожих на нее, и… просто быть счастливым.

— Кучу самых обычных вещей… и что-то исключительное? — цитирует Тэна.

Хейдес качает головой: — Нет. Мое «исключительное» у меня уже есть. Это вы и Хейвен.

Черт, я сейчас разрыдаюсь. Я никогда не привыкну к тому, как легко Хейдес стал выражать свои чувства словами с тех пор, как встретил свой Маленький Рай.

Тут я замечаю, что они все смотрят на меня в ожидании моей предвыборной программы на жизнь, и мне внезапно становится не по себе. Я ведь спросил Хейдеса только ради того, чтобы потянуть время, послушать их версии и поймать хоть немного вдохновения. Сплагиатить их идеи, слегка подрихтовать под себя и выдать за свои.

Но суровая реальность такова: я в своем будущем не вижу ровным счетом ничего. Я ничего не хочу.

— У меня всегда было всё, что я желал, — выкручиваюсь я наконец. — Мне даже в голову ничего не лезет.

Хейдес скептически кривит губы: — У тебя всегда было всё, что ты желал, Гермес, спору нет. Но у тебя никогда не было того, в чем ты нуждался. Так в чем ты нуждаешься в своем будущем?

Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы не задумываясь ответил: в адреналине. Мне нужна была исключительная, бешеная жизнь, вечный расфокус, движение и тонны веселья. Ни в одном месте дольше месяца, кругосветное путешествие, чтобы выжать максимум из каждого гребаного уголка этой планеты, на которой меня обрекли существовать. Я бы добавил, что хотел бы видеть братьев рядом, хоть и понимал, что такой цыганский образ жизни зайдет далеко не всем из них.

А сейчас… сейчас в моем будущем сплошная черная дыра.

— Ну так что? — настаивает Аполлон.

Мимо нас проходят двое студентов, и я гипнотизирую взглядом их обувь, пока они не сворачивают за угол и не исчезают из виду.

— Я не знаю, — признаюсь я, неопределенно пожимая плечами. — Я больше понятия не имею, чего хочу от своего будущего. Нет такого места на земле, где я мог бы себя представить. Нет роли, которую мне хотелось бы сыграть. Нет цели, ради которой стоило бы жить. То есть я знаю, чего я желаю, это понятно, но я уже не уверен, что это совпадает с тем, что мне действительно нужно. У меня в башке такой филиал ада и путаница, что…

Слова заканчиваются. Мне банально не хватает воздуха.

Между нами повисает тишина. И это не та уютная, комфортная тишина, а та, которая наступает, когда ты вываливаешь на людей неудобную, горькую правду, а они стоят и хлопают глазами, потому что вообще не ожидали от тебя такой драмы.

— Мне никогда не нравилась нормальность, — нарушаю я паузу спустя секунду. — Но будь мы нормальными, с нами бы не случилось всей той дичи, через которую нам пришлось пройти.

И снова тишина.

Я уже собираюсь перевести тему какой-нибудь пошлой шуточкой, как вдруг Афина удивляет меня своим ответом.

— А как тебе вариант: исключительная жизнь, но с чем-то банально нормальным внутри?

Наши взгляды пересекаются. На ее лице расплывается одна из самых теплых и нежных улыбок, какие я только у нее видел.

Я бы сказал, что готов подписаться под этим кровью, если бы только знал, где выдают такие контракты.

— Тебе так сильно нравится Лав? — спрашиваю я Аполлона, возвращаясь к теме, из-за которой мы, собственно, и полируем задницами пол перед аудиторией, откуда нас с треском поперли.

Щеки брата мгновенно заливает краска. Он краснеет как школьница, поймавшая первую в жизни безответную любовь.

— Да.

— И это всё? Просто «да»? — подначиваю я его. — Ну, тогда я, пожалуй, сам к ней подкачу…

Он разворачивается ко мне так резко и с таким диким взглядом, что я чисто инстинктивно вжимаюсь в стену и ищу защиты, хватаясь за мускулистое плечо Хейдеса.

— Это не просто «да», — цедит он сквозь зубы. — Она… она мне безумно нравится. — Он произносит это с таким видом, будто столкнулся с аномальным явлением, которое сам не в состоянии объяснить, несмотря на то, что это происходит прямо с ним.

Мы с Тэной и Хейдесом замираем в ожидании подробностей, но Аполлон больше не роняет ни слова.

— Что ж, красноречием он никогда не отличался, — резюмирую я. — Придется довольствоваться малым.

Если приставить к виску Аполлона пушку и потребовать излить душу, он, скорее всего, хладнокровно ответит: «Стреляйте, желательно раз пять».

— А почему ты не спросишь у Герма, не чувствует ли он чего-нибудь к Лав? — лукаво прищуривается Афина.

Аполлон усмехается: — Потому что он никогда не смотрел на нее так, как смотрит на Локи.

Я вздрагиваю, искренне надеясь, что никто этого не срисовал. Вот это новости. Не то чтобы это странно — в конце концов, я же не вижу себя со стороны и не знаю, каким взглядом провожаю людей. Но я и подумать не мог, что так жестко палился.

— К слову, я не виню его за то, что он пытался провернуть, — негромко добавляет Аполлон секунду спустя. — Будь я там, я бы без раздумий всадил в него пулю, чтобы остановить, но… я его понимаю.

Афина вытягивает шею, заглядывая за наши спины, чтобы поймать взгляд брата. — Понимаешь?! — со свистом переспрашивает она.

— Он сделал ровно то же самое, что сделал я, когда отправил Ньюта в лабиринт вместо Хейвен, хотя войти туда должна была она. Я принес в жертву человека, на которого мне было плевать, ради той, которая была мне дорога. Не забывайте, что Локи едва не пустил в расход Ареса, которого в глаза никогда не видел, только чтобы спасти Гермеса. К тому же выстрел, судя по всему, произошел случайно из-за столкновения с Тимосом. Если я осуждаю его, то мне придется осудить и самого себя.

Мои мышцы словно каменеют, дышать становится трудно. Это же один в один те слова, что Локи говорил мне только вчера.

— Ну да, конечно, только кому, блять, был дорог этот Ньют! — выдает Афина со всей своей фирменной деликатностью. Чисто семейная черта.

— Хейвен. Для Хейвен он был дорог, еще как. Ньют для нее был всем. Для меня — пустым местом. Арес для нас — всё. Для Локи — пустое место. Это две абсолютно идентичные ситуации, неужели вы не видите?

Аполлон обводит нас взглядом, точь-в-точь как разочарованный родитель, который ждет от нашкодивших детей хотя бы капли раскаяния.

Но на моем лице искать его не нужно. Я был в первых рядах тех, кто облегченно выдохнул, когда Ньют шагнул за ворота лабиринта вместо нашего Маленького Рая.

— Разумеется, вы всё видите, — сам себе отвечает он. — Но…

— Конечно, мы всё видим, — перебивает его Хейдес, сжимая пальцы в кулак. — Но это не значит, что нам легко смириться с тем, что мы едва не лишились еще одного члена семьи. Не все способны отключать эмоции и раскладывать вещи по полочкам с такой же ледяной рациональностью, как ты.

— Знаю, — соглашается Аполлон, после чего робко касается моего плеча. — Я просто хотел, чтобы вы произнесли это вслух, при Гермесе.

— Да я просто хотел переспать с ним, — на ходу отмахиваюсь я, пытаясь побыстрее замять тему. — Ничего серьезного. И мне вообще-то не нужно ваше благословение, чтобы простить его и выскочить за него замуж.

Хейдес начинает аплодировать, награждая меня своей самой язвительной миной из всех возможных: — Мои поздравления. Из тебя вышел бы первоклассный лжец, если бы мы не знали тебя как облупленного.

— Ой, заткнись ты, — ворчу я, после чего хватаю его за голову и принимаюсь нещадно лохматить идеальную укладку.

Он уклоняется и намертво перехватывает мои запястья: — Только не волосы. Я тебе лицо начищу, Гермес.

Афина и Аполлон безмолвно наблюдают за нами — судя по всему, их уже тошнит от наших детских выходок.

— Вы что тут устроили, четверка? — доносится до нас женский голос откуда-то издалека.

В конце коридора появляется Лав в компании остального нашего семейства. Она приближается к нам, уперев руки в бока, в позе заправской крутой девчонки. И все же от меня не укрывается то, с каким упорством она пытается удерживать взгляд исключительно на мне, упорно игнорируя сидящего справа Аполлона.

— Лайвли, ты мне так инфаркт обеспечишь.

Рядом с ней пристраивается Зевс: — Мы их обыскались по всему кампусу, думали, стряслось чего, а они преспокойно сидят посреди коридора и маются херней?

Ну да. Я как-то напрочь выкинул из головы, что каждое утро, с тех самых пор как ЦРУ приставило ко мне Лав в качестве личного телохранителя, она заходит ко мне в комнату, и мы дальше двигаемся вместе.

Я виновато чешу затылок: — Сорри, Аморе. У нас тут форс-мажор образовался.

— Да, простите нас, агент, — подает голос Аполлон. Его хриплый голос сейчас звучит подчеркнуто провокационно. — Думаю, во всем этом есть немного и моей вины.

Она поворачивается к нему с абсолютно непроницаемым, серьезным и профессиональным выражением лица.

Аполлон тоже смотрит на нее снизу вверх, слегка задрав подбородок. Кажется, в этот момент между ними проносятся целые реки невысказанных слов — безмолвных диалогов, что звучат исключительно в их головах и в которых никто другой не способен разобрать ни единой буквы. Тайная связь, понятная только их телам и мыслям.

К нам подбегает Лиам, и я плотнее прижимаюсь к Аполлону, чтобы уступить мелкому немного места рядом со мной.

— Привет, друг, — приветствую я его, искренне радуясь встрече.

Лиам усаживается с явным трудом — главным образом потому, что Хейдес не двигается ни на миллиметр. — Ну и что вы тут делали?

— Обсуждали наши планы на будущее, — признаюсь я в порыве внезапной откровенности.

И из чистого любопытства. Потому что теперь мне до смерти хочется узнать, чего хотят наши кузены.

— «Планы на будущее», — повторяет Гера, прихлебывая какой-то напиток из бумажного стаканчика с логотипом университетского кафе.

— Ага. Вот ты, например, чего бы хотела? Каким видишь свое будущее? — переводит на нее стрелки Афина.

Гера поджимает губы, а ее веки опускаются, превращая глаза в две узкие щелки. При этом она не роняет ни звука. Тянутся долгие секунды неловкого, томительного молчания, пока мы все преданно ждем ответа.

Она точь-в-точь как я. Ничего не видит впереди. Понятия не имеет, чего хочет.

Решив прийти ей на выручку, я толкаю Лиама локтем в бок: — А ты чего бы хотел, Пеппе?

Лиам аж подскакивает на месте — он только и ждал, когда этот вопрос зададут ему. — Я хочу стать богатым.

Я не сдерживаю смешка, пока остальные наши потихоньку опускаются на пол, устраиваясь у противоположной стены коридора. Нас разделяет всего пара метров, и я могу отчетливо разглядеть лицо каждого.

Хелл, Хейвен, Зевс, Пози, Гера, Дионис и Лав.

Мы — безумная, раздолбанная и по уши увязшая в проблемах семейка, которая сидит прямо на полу в коридоре престижнейшего Йеля и рассуждает о будущем и о мечтах, что каждый из нас годами прятал глубоко внутри. И я хочу сполна прочувствовать этот момент. Хочу запомнить, что делает каждый из них, изучить их мимику, их жесты. Хочу улыбаться, заражаясь чистым смехом Лиама, и хочу ощутить теплое удовлетворение от того, что даже на лице Хелл проступают признаки счастья.

«Я больше не смогу присматривать за ней, — совсем недавно сказал мне Арес. — Вверяю её тебе. Целиком и полностью. Позаботься о том, чтобы ей было хорошо с нами, и чтобы она всегда улыбалась. Никто не справится с этим лучше тебя».

Внезапно Лав привлекает к себе всеобщее внимание, размахивая своим секретным цРУшным смартфоном: — У меня сообщение от брата.

— Что-то случилось? — Аполлон уже подрывается с места, но я силой усаживаю его обратно.

Лав успокаивающе улыбается: — Он с Аресом. Его выписали из больницы, и теперь реабилитацией займутся врачи, нанятые ЦРУ. Он снова под нашей официальной защитой.

— Нам ведь нельзя его навестить, да? — тихо спрашивает Хелл.

Лав протягивает руку, словно хочет ласково коснуться ее плеча, но вовремя притормаживает, понимая, что они еще недостаточно близки для таких жестов: — Пока нет. Но он записал для вас голосовое.

— Какая великая радость, — бормочет Хейдес. — Сейчас выдаст порцию отборного бреда.

Хейвен тем временем подходит к нему и уютно устраивается прямо между его ног.

Лав включает запись. Аудио начинается с хриплого покашливания: — Здорово всем, это Арес!

— Они и так в курсе, — доносится ворчание Тимоса.

— А я откуда, блять, знаю, что ты им уже доложил? Дай мне нормально представиться.

— Говори уже и по делу, ради всего святого.

— Слышь, Тимос, а ты сам-то когда в последний раз трахался?

— Чего?!

— Ну, как давно ты совал свой член куда-нибудь ради удовольствия и хорошего настроения?

Секундная пауза. — Мелкий, ты меня уже серьезно выбешиваешь. Поздоровайся с семьей и хорош пороть чушь!

Арес негромко посмеивается: — Короче, привет, ребят, это Арес. Должен признать, схватить пулю было в разы веселее, чем торчать в компании Тимоса Лиакоса. В любом случае, я в порядке. Меня по уши накачивают таблетками, даже объясняют, зачем они нужны, но мне, если честно, насрать. Прикиньте, мне еще и физкультуру какую-то лечебную прописали. Ну и скукотища…

— Ты должен быть благодарен за то, что вообще остался в живых.

— Сильно сказано. Ты что, Библию почитываешь ради этих духовных перлов?

— Арес…

— Если вчитаться, там можно найти кучу сходств с жизнью Аполлона.

Сидящий рядом со мной Аполлон тихонько усмехается и качает головой.

— В общем! — орет Арес в трубку. — Не вздумайте там слишком сильно веселиться без меня. Через пару недель мы накроем эту «Пандору» и со всем разберемся. Приберегите счастливые моменты до тех пор, пока я не смогу завязать с этими прятками. И… Хелл? — Пауза, а затем тяжелый вздох.

Деваха, о которой идет речь, сейчас пододвигается вплотную к Лав, словно пытается пальцами нащупать слова своего парня.

— Безумно скучаю по тебе. Надеюсь, ты в порядке.

Когда Лав издает умиленный звук, Хелл резко поднимает указательный палец, призывая к тишине: — Подожди.

— …И я дико соскучился по тому, как утыкаюсь лицом в твои сисечки.

Из динамика доносится полный отвращения возглас Тимоса.

— Нет! Ты че творишь? Стой, я еще не закончил сообщение! Отдай…

Слышится какая-то невнятная возня и шум борьбы.

— Верн… — рычит Тимос. — Какого хера ты меня укусил, животное?!

Голос резко обрывается — запись подошла к концу. Лав так и остается стоять, уставившись в экран, кажется, пребывая в плену тех же эмоций, что и все мы.

Смятение, веселье и… щемящая ностальгия.

Внезапно Хейвен прыскает со смеху. Этого секундного смешка хватает, чтобы заразить абсолютно всех присутствующих. Даже Зевс, вечно стоический и запредельно серьезный Зевс, расплывается в ослепительной улыбке.

Гера выглядит уже куда более спокойной и умиротворенной, чем пару минут назад. Я ловлю ее взгляд и дарю ей улыбку, которая, как я искренне надеюсь, сможет ее подержать. Настанет день, когда и мы поймем, чего хотим от своего будущего.

Глава 43. ОБИТЕЛЬ ТИТАНОВ

«Во время Титаномахии небо раскололось надвое. Гора Отрис стала главным штабом титанов, в то время как гора Олимп превратилась в убежище богов, ведомых Зевсом».

Гермес

Мы с Тимосом шагаем по подземному коридору с безупречно белыми стенами, который скудно освещают редкие лампы холодного света. То тут, то там нам попадаются глухие металлические двери черного цвета; они выглядят наглухо запечатанными, и мне невольно становится любопытно, что же за ними скрывается.

После того как Уран выследил нас на открытом стрельбище и едва не пустил в расход, мы туда больше не возвращались. Насколько я сообразил, сейчас мы находимся в каком-то секретном подземном бункере, который тоже принадлежит ЦРУ. Когда несколько часов назад я садился в нежно любимую тачку Тимоса, мне пришлось ехать на заднем сиденье с низко опущенной головой — всё ради того, чтобы я не смог запомнить дорогу и понятия не имел, куда нас везут. Знаю только, что путь занял не меньше часа, но в каком направлении мы двигались и насколько точна моя оценка, я без понятия.

Добрых два часа я без устали тренировался в стрельбе из огнестрельного оружия. Тимос и еще один агент всё это время дежурили рядом, готовые в любую секунду вмешаться и подкинуть ценный совет.

— И что мы здесь делаем? — в десятый раз допытываюсь я.

И снова в ответ тишина.

К счастью, Тимос наконец притормаживает перед одной из черных дверей и награждает меня тяжелым взглядом: — Ну и любопытный же ты тип.

Он опускает дверную ручку и кивком головы приглашает меня войти первым.

Я моментально узнаю комнату для допросов. Сами мы оказываемся в абсолютно темном помещении: от соседней серой комнатушки нас отделяет широкое стекло. Та, вторая комната, обставлена более чем скромно — лишь простой черный металлический стол под одинокой лампой.

Там стоят два стула. На одном из них спиной к нам сидит плотный бритый мужчина. На втором — Локи. Лав устроилась в углу, молча наблюдая за происходящим. Прямо над ее головой на стене висит выключенный экран монитора.

Тимос кивает на стекло: — Это зеркало Гезелла, оно одностороннее. Мы их видим, они нас — нет.

— Я в курсе. Вообще-то я смотрел «Мыслить как преступник», — бурчу я, полностью переключив внимание на допрос.

Он пренебрежительно фыркает и отходит к панели управления. Только сейчас я замечаю, что в нашей каморке установлена куча аппаратуры. Тимос нажимает комбинацию клавиш, и до нас мгновенно долетает голос агента ФБР, который как раз прессует Локи.

— Весьма вероятно, мистер Блэкфорд, что вам светит парочка реальных лет за решеткой, — угрожает он, хоть и говорит вполне спокойно. — Если вы пойдете навстречу и поделитесь имеющейся информацией, это может вам зачесться.

Локи сидит, низко опустив голову. Его пальцы безостановочно вертят в руках голосовой синтезатор. За несколько секунд он быстро набирает текст.

— Я уже выложил вам всё, что мне известно.

— А вот у нас в этом нет стопроцентной уверенности, — жестко парирует агент.

Локи качает головой и решительно откладывает прибор на стол — наглядный жест, дающий понять, что для него этот разговор окончен.

Мужчина в форме не тушуется. Он элегантно поднимается со стула, одаривает Локи долгим взглядом и поворачивается к Лав: — Милочка… Лав? Принесите нашему другу немного воды и чего-нибудь перекусить. После этого продолжим.

На красивом лице Лав на мгновение проступает буря эмоций, чертовски похожая на глухую ярость… но это выражение исчезает слишком стремительно, чтобы я успел утвердиться в своей догадке.

— Разумеется.

Незнакомый агент направляется к двери, которая соединяет их комнату с нашей. Но ровно в тот момент, когда он берется за ручку, гробовую тишину разрезает механический голос прибора.

— Ее зовут агент Лиакос, — поправляет его Локи.

Оба сотрудника спецслужб резко оборачиваются и уставляются на него. У них на лицах в этот момент застывают, пожалуй, две самые комичные мины, что я видел в жизни.

— Что, простите? — цедит мужчина сквозь зубы.

Локи одаривает его едва заметной, даже слегка нагловатой улыбкой. Чуть шевельнув указательным пальцем, он без лишних усилий жмет на кнопку, заставляя прибор выдать абсолютно то же самое сообщение, что и секунду назад: — Ее зовут агент Лиакос. Вам бы понравилось, если бы вас на рабочем месте величали «милочкой»?

За моей спиной раздается тихий, искренне умиленный смешок Тимоса: — А мелкий-то хорош, сукин сын…

Агент ФБР больше не роняет ни слова и поспешно ретируется. Он не удостаивает приветствием ни меня, ни Тимоса, пролетая мимо.

Теперь, когда Локи остался наедине с Лав, я вплотную прижимаюсь к разделяющему нас стеклу.

Она стоит неподвижно еще несколько мгновений, после чего с тяжелым вздохом подходит к выходу и берется за ручку двери.

И именно в эту секунду Локи снова хватает свой синтезатор и судорожно строчит текст.

— Где Гермес?

Я вздрагиваю и приникаю к стеклу еще сильнее, едва ли не впечатываясь в него.

— На огневой подготовке, — отвечает она, заставая меня врасплох.

На лице Локи проскальзывает слабая улыбка, которую он тут же пытается спрятать, закусив губу. — С ним всё херня?

Я дико округляю глаза. Мне что, послышалось?

Судя по выражению, которое тут же проступает на лице Лав, прибор и впрямь выдал слово «херня» вместо «нормально».

— Нормально, — тут же исправляет робо-голос синтезатора. — Прости, на этом новом аппарате, который вы мне подсунули, кнопки совсем крошечные. Мне тяжело на них попадать.

— Выдайте ему прибор поудобнее, — бормочу я, оборачиваясь к Тимосу.

Тот хмуро косится на меня, но оставляет реплику без комментариев.

— Так что? С ним всё нормально? — допытывается Локи.

Отличный вопрос. Мне и самому до безумия интересно, что Лав ему ответит, потому что если бы этот вопрос задали мне — непосредственному виновнику торжества, — я бы хрен нашел, что сказать.

Как я? Психологически? В щепки. Сексуально? На пределе фрустрации. Эмоционально? Полный хаос. Физически? Разваливаюсь на куски, и всё болит.

— Если он когда-нибудь решит снова навестить тебя, сможешь спросить у него лично.

— А он вернется? — моментально подхватывает он.

— Не знаю, Локи.

Он кивает. Его каштановые волосы растрепаны настолько дико, что я всерьез задаюсь вопросом, не пора ли вмешаться и раздобыть для него чертову расческу. Хейдес бы точно сжалился при виде этого вороньего гнезда у него на голове и на коленях умолял бы Тимоса выдать парню щетку.

— Можно спросить тебя еще об одной вещи, агент Лиакос?

Она слегка вскидывает подбородок, призывая его продолжать.

— Ты не могла бы… — Роботизированный голос обрывается. Локи стирает набранный текст и вводит его заново. — Ты не могла бы описать мне голос Гермеса?

Мое сердце пропускает мощный удар. Я подаюсь вперед еще сильнее — до тех пор, пока не чувствую, как холодная поверхность зеркала упирается мне прямо в кончик носа. Слишком близко, Герм, притормози.

Лав уставляется на него с таким видом, будто он только что попросил ее сесть на шпагат прямо на столе: — Чего?

— Ты не могла бы описать мне голос Гермеса?

Она застывает на месте, словно окаменев. Однако руку с дверной ручки всё же убирает — своего рода капитуляция. — С чего бы мне это делать?

— Потому что мне бы очень хотелось узнать. И я прекрасно понимаю, что ты не обязана проявлять ко мне доброту, но я также знаю, что ты не злая, агент Лиакос.

Лав медленно подходит к столу — хотя по всей ее пластике видно, как сильно она колеблется, — и опускается на стул прямо напротив Локи. По тому, как она слегка сдвигается влево, я понимаю: она прекрасно помнит, что за стеклом сидит маленькая, но очень внимательная аудитория.

Пальцы Лав принимаются задумчиво побарабанить по металлической столешнице.

— И что это за сцена была только что, с этим твоим «агент Лиакос»? — переводит она стрелки, меняя тему.

Локи неопределенно зажимает плечами: — Тебе разве нравится, когда тебя на работе называют «милочкой Лав»?

— Конечно нет.

Он застывает, задумчиво поджав губы: — Я сделал это, потому что некоторых мужчин нужно воспитывать и ставить на место. И ты тоже имеешь полное право это делать. Никто не посмеет упрекнуть тебя за то, что ты требуешь уважительного отношения к себе.

Они затыкаются и просто смотрят друг на друга. Без понятия, сколько длится эта немая пауза, но часы на стене отчетливо тикают, и это движение стрелок в гробовой тишине, окутавшей нас, начинает откровенно действовать мне на нервы.

И вдруг Лав заметно расслабляется, откидываясь на спинку стула.

— Голос Гермеса… он классный, да. Порой даже забавный. Он очень сильно меняется в зависимости от того, какие эмоции он испытывает. В нем столько потаенных интонаций и оттенков, о которых он, наверное, сам даже не догадывается. Вообще, у него всегда очень веселый голос, тон немного высоковат, но звучит мелодично. Будто куча маленьких колокольчиков одновременно звенят, — произносит она, едва сдерживая смешок.

Локи слегка подается к ней через стол, словно проголодавшийся человек в погоне за добавкой. Как будто описание моего голоса для него — самая драгоценная и важная информация в мире.

— Но иногда… его голос становится тише и глубже. Он грубеет, превращаясь в хриплый, очень бархатный и горячий баритон. Особенно когда он начинает строить из себя невыносимого бабника и кавалеmapa. В такие моменты он сладкий, как ложка густого меда, но при этом жутко порочный и лукавый. Потрясающий, неотразимый звук.

— А если бы его голос был песней… то какой именно?

— Что, прости?

Он спешно дописывает текст на экране: «Есть какая-нибудь песня, которая похожа на то, как звучит его голос?»

Я бы сейчас дорого отдал за то, чтобы увидеть лицо Лав. Потому что по нашу сторону зеркала Гезелла физиономия Тимоса выглядит просто уморительно.

— Я говорю не про голос вокалиста или вокалистки, — уточняет Локи, видимо, заметив затянувшуюся паузу со стороны Лав. — Я имею в виду саму музыку, мелодию, гитарные аккорды, ритм барабанов…

Не думаю, что это примечание как-то особо ей помогло, но…

К моему огромному удивлению, Лав шевелится, и я понимаю, что она собирается ответить, пусть и сидит к нам спиной.

— «More Than a Feeling» группы Boston.

И в этот момент происходит нечто странное.

Мы с Локи улыбаемся абсолютно одновременно.

В ту самую секунду, когда уголки его губ ползут вверх, я чувствую, как мои собственные губы зеркально повторяют это движение. И вовсе не потому, что его улыбка оказалась заразительной, а просто потому, что я обожаю эту песню. И он, судя по всему, испытывает ровно те же чувства.

— Ты знаешь ее? — добавляет Лав.

Он кивает, всё еще продолжая улыбаться.

А у меня внутри всё так и трепещет от подступающих слез. Нет ничего прекраснее, чем когда тебя ассоциируют с песней, от которой ты сам без ума.

— Почему ты хотел это узнать?

Он строчит ответ в бешеном темпе, пока его щеки заливает едва заметный румянец: «Я всегда пытался представить себе его голос, но у меня никак не получалось. Спасибо».

Она откидывается на спинку стула и шумно выдыхает. Слегка потягивается, расправляя спину, обтянутую облегающей черной майкой. Выждав еще пару секунд на случай, если у Локи возникнут другие вопросы, Лав поднимается на ноги.

Я же просто не могу отвести взгляд от этого парня. От парня, который создал это чертово приложение «Пандора», чтобы превратить нашу жизнь в ад. Который помогал моему деду. Который предал меня целых два раза.

И который продолжает искушать меня, бесцеремонно вторгаясь в мои мысли в любое время дня и ночи.

— Локи? — Голос Лав прорезает тишину. Она уже стоит одной ногой за порогом, готовая выйти к нам.

Он всё еще провожает ее глазами.

— Если тебе известно что-то еще, ты должен нам рассказать. Это пойдет тебе на пользу.

Он скептически выгибает бровь: «Вы считаете, что я заслуживаю помощи, агент Лиакос?»

— Ты хороший человек, который совершил огромную ошибку. Ты уже пошел на сотрудничество, так что… если вдруг вспомнишь что-то еще, лучше выложи это сразу.

Локи опускает голову, давая понять, что и этот разговор окончен. Он выпрямляется, и, возможно, я уже окончательно схожу с ума, но он чуть приподнимает лицо и устремляет взгляд прямо перед собой — ровно в ту точку, где стою я.

Правый уголок его рта кривится в мимолетной ухмылке.

Я задерживаю дыхание, потому что какая-то часть меня уже точно знает, что сейчас произойдет.

На языке жестов он показывает мне ту самую фразу, которая стала нашей личной традицией.

Я. Вижу. Тебя.

— Пошли, Герм, — торопит меня Тимос, бесцеремонно опустив свою тяжелую ладонь мне на плечо. Он ощутимо подталкивает меня к выходу, и уже через секунду я сталкиваюсь нос к носу с его сестрой.

— Привет, Аморе.

Она улыбается и подхватывает меня под руку, уводя прочь из комнаты допросов: — Готов возвращаться в Йель?

Вообще-то нет. По целому ряду причин. И главная из них…

— Что вы раскопали? Что он вам рассказал?

Брат и сестра Лиакос обмениваются быстрыми взглядами, и я сразу соображаю, что между ними сейчас происходит один из тех безмолвных диалогов, которые мы ведем с Аполлоном и Хейдесом в самые критические минуты.

— Рано или поздно об этом все равно узнают все, — вполголоса произносит она. — Так что нет смысла тянуть.

Тимос несколько раз устало проводит ладонью по лицу, после чего зачесывает назад свои каштановые волосы. Своего явного согласия он не дает, но при этом заметно ускоряет шаг и коротким взмахом пальцев велит мне не отставать.

Мы минуем три двери. Перед нами распахивается еще одна — тоже металлическая, но на этот раз ведущая в более просторную и светлую комнату. На левой стене, прямо у самого входа, висит огромная магнитно-маркерная доска. На ней пестрят распечатанные документы, разноцветные стикеры и фотографии Олимпа, а также снимки каждого члена семьи Лайвли, включая Урана и Кроноса.

Всё остальное пространство комнаты мгновенно блекнет для меня, я даже не оглядываюсь по сторонам. Игнорирую и не приветствую других людей, которые сидят за столом на противоположном конце помещения.

Словно под гипнозом, я подхожу вплотную к стене. С фотографии многолетней давности на меня косится донельзя скучающее лицо Аполлона, а когда мой взгляд сползает чуть ниже, я натыкаюсь на до боли знакомые черты Эроса. Нашего с Афродитой друга детства. Я не видел его с того самого лета, когда по Олимпу разгуливал маньяк, пытавшийся добраться до Афродиты. Никто понятия не имеет, что Кронос с ним сделал, — все каналы связи были обрублены подчистую.

Однако самое интересное обнаруживается в самом низу доски. Там сияет пустое пространство, и я догадываюсь, что именно туда сейчас пристроят новую информацию, полученную от Локи.

И действительно: Лав встает со мной плечом к плечу, держа в руках лист бумаги. На нем начерчено что-то, чертовски напоминающее планировку квартиры. Но когда я прищуриваюсь и приближаюсь к чертежу вплотную, до меня доходит, что это ни хрена не жилой дом.

В самом верху жирным шрифтом выведено: Гора Отрис.

Я разинул рот, не в силах вымолвить ни слова. Согласно мифологии, гора Отрис была обителью титанов, точно так же как гора Олимп — убежищем богов, их детей.

— Под Олимпом, прямо под той частью острова, которую мы все видим, находится еще один сектор, именуемый горой Отрис, — берет слово Тимос. — Ты знал об этом?

— Нет, вообще без понятия, — с трудом выдавливаю я. Мне резко перестает хватать воздуха.

Судя по плану, гора Отрис по размерам уступает Олимпу, но больше на схеме ничего не обозначено. Там, внизу, может скрываться абсолютно всё что угодно.

— Это что-то вроде… анти-Олимпа, — подбирает метафору Лав. — Знаешь ведь, как устроен айсберг? Олимп — это верхушка, то, что мы видим и знаем всю свою жизнь. Но под толщей воды скрывается исполинское основание.

— И там находится то, что мы ищем уже долгие годы: «Пандора» со всеми прямыми доказательствами их преступлений, — подводит черту Тимос.

Видимо, сегодня великий день для моих извилин, потому что они мгновенно выдают еще одно крайне логичное умозаключение. Пока это лишь гипотеза, но… чем больше деталей и домыслов я нанизываю на эту нить, тем отчетливее она обретает смысл.

— А что, если кроме самой «Пандоры» там обустроены и другие игровые залы?

Я кожей ощущаю, как оба агента уставились на меня.

А я продолжаю шпарить без остановки, подгоняемый мощной волной адреналина: — У каждого из тринадцати детей есть свой игровой зал. Все эти тринадцать залов раскиданы по Олимпу, по его видимой части. Но при этом никто и никогда, блять, не задумывался, где играли сами титаны: Кронос, Рея, Уран, Гея…

Тимос подходит ближе к чертежу, словно это помогает ему улавливать ход моих мыслей.

— У титанов никогда не было залов на поверхности, — чеканю я. — Или, учитывая, что вся эта психопатическая лудомания пошла именно от них, эти залы существовали всегда, просто мы о них не догадывались, потому что они держались в строжайшем секрете.

Всё сходится просто идеально: на Олимпе расположены залы тринадцати олимпийцев, а на Отрисе — игровые зоны титанов. И, наконец, «Пандора» — святая святых, где хранятся все улики их зверств.

В первую секунду эта мысль кажется мне чертовски завораживающей… а в следующую по спине пробегает мороз, и меня охватывает чистый ужас.

Что там, на этой глубине? С какими кошмарами и опасностями нам придется столкнуться face-to-face, если мы рискнем туда сунуться?

Я всё еще стою как вкопанный, не отрывая глаз от карты анти-Олимпа, когда телефон в моем кармане начинает неистово вибрировать, сигнализируя о новом уведомлении.

Я достаю прибор, хотя мыслями всё еще бесконечно далек от реальности и затерян в лабиринтах подземных залов.

«Пандора».

Я тапаю по экрану, и приложение открывается, выкатывая уже знакомую заставку с тринадцатью ящиками. Какие-то из них распахнуты, какие-то намертво заколочены. И есть лишь один-единственный, чья крышка зловеще подрагивает, пропуская тонкие лучи света. Верный знак: совсем скоро он явит миру свое содержимое.

Внезапно анимация прерывается, и прямо по центру дисплея всплывает текстовое сообщение:

«Каким образом ты связан с «Пандорой» и почему именно ты — единственный хранитель этой тайны?

Возможно, ключ к разгадке кроется в том самом убийстве, которое ты совершил много лет назад… Стоит ли освежить это в памяти и поведать остальным, чтобы наконец отыскать ответ, который вы все так отчаянно ищете?»

Глава 44. ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ, ТРИ, ДВА, ОДИН

«Гермес был богом слова, обмана и дипломатии. Он вел за собой торговцев и путников, являясь покровителем как законной, так и тайной торговли. Ночью же, когда никто не призывал его имени, он становился проводником, сопровождающим тени усопших».

Гермес

Оглушительный, заливистый смех Хейвен эхом раскатывается по всему залу: она намертво вцепилась пальцем в спусковой крючок винтовки и выпускает серию за серией по ростовой мишени на дальней дистанции. Девчонка не затыкается ни на секунду; ее руки напряжены и подтянуты, а к ушам плотно прижаты наушники, глушащие грохот выстрелов.

Я изо всех сил кусаю губы, чтобы не заржать в голос.

В паре метров от нее Тимос и Лав наблюдают за этим перформансом с округлившимися от шока глазами.

Хейдес, занявший соседнюю стрелковую позицию, уже бросил оружие и теперь в полном замешательстве чешет затылок. Он указывает на нее пальцем, пытаясь перекричать канонаду: — Она всегда такая. Ее, блять, искренне прет от подобных вещей…

Пронзительный, восторженный визг Хейвен обрывает его на полуслове и заставляет невольно улыбнуться.

К Тимосу подходит какой-то агент, чье имя напрочь вылетело у меня из головы, и тоже завороженно уставляется на Хейвен: — Возможно, нам стоит прогнать её через психиатрический тест, прежде чем включать в группу штурма Олимпа.

— Без надобности, — отрезает Тимос. — Могу сразу спойлернуть: она его завалит, у девки напрочь сорвало кукуху. Но она бесстрашная и сообразительная, так что она нам нужна.

Мы официально перешли от пистолетов к полуавтоматическим снайперским винтовкам. Именно так пару часов назад объяснили нам Лав и Тимос. Одно можно сказать наверняка: Олимп кишит наемниками Урана, профессиональными снайперами, которые бьют издалека. В то же время у них в арсенале будет и более простое, маневренное стрелковое оружие. По этой причине нам приходится осваивать оба типа.

Я вот с пистолетом-то до сих пор на «вы», а вот Хейвен с первых же секунд выдала поразительный результат. Ей прочитали короткий теоретический курс по винтовкам, и сегодня она официально перешла к практике. И, надо признать, полностью оправдала ожидания. Что ж, бальзам на душу, учитывая, что в рукопашном бою она была абсолютно жалкой. По крайней мере, теперь у нее есть альтернативные методы самообороны.

Аполлон тоже здесь присутствует; он делает вид, будто отдыхает, но на самом деле просто ловит кайф от зрелища, как Хейвен с дикими воплями и диким хохотом разносит в щепки очередную мишень на полигоне.

Внезапно передо мной вырастает Лав, загораживая камеру телефона, который я держу наготове, чтобы заснять этот эпичный момент. Слегка качнув головой и задорно усмехнувшись, она знаками показывает, что нам пора сваливать.

На выходе из зала нас уже поджидает Тимос — руки замком на груди, на лице привычная каменная гримаса.

— Отвези его обратно в Йель и…

Я перебиваю его прежде, чем успеваю осознать собственные слова. Никакой логики, чистый импульс. Просто внутри загорается четкое понимание: сделать нужно именно так. — Я хочу остаться здесь и зайти к Локи.

Выпаливаю это на одном дыхании, так что к концу фразы сам удивляюсь своей наглости.

Агенты обмениваются быстрыми взглядами. — Не лучшая идея, — бормочет Тимос. — Но…

— Но Гермесу он может слить то, о чем промолчал на нашем допросе, — договаривает за него Лав.

Где-то в груди шевелится приятное чувство гордости. Я вздергиваю подбородок, выпячиваю грудь и картинно поправляю кудряшки: — Намекаете, что моя сногсшибательная харизма способна вытрясти из него инфу, которую вы, профессионалы, так и не смогли добыть?

Ни брат, ни сестра Лиакос не удостаивают меня ответом.

Что ж, молчание — знак согласия.

Тимос оперативно распределяет обязанности: — Я провожу его к Локи, не хочу выпускать их из виду. А ты отвези Аполлона обратно в Йель. Хейдес и Хейвен подтянутся через пару часов, как только закончат тренировку.

Лав согласно кивает и прислоняется к стене, предварительно отвесив мне легкий щелчок по щеке и строго велев быть осторожным.

И вот мы уходим, шагая по бесконечному, залитому стерильным светом коридору.

— Вы его до сих пор держите в камере, как бешеного пса на привязи?

Тимос коротко усмехается: — Не совсем.

Мы переступаем порог прямоугольного зала, в котором я без труда узнаю местный спортзал — не такой навороченный, как у нас в Йеле, но укомплектованный всеми базовыми тренажерами для прокачки мышц. Здесь есть турники для подтягиваний, парочка беговых дорожек, ряд разноцветных гантелей, скамьи и даже шведская стенка для скалолазания.

А в самом углу обустроена небольшая зона, напоминающая баскетбольную площадку с одним-единственным кольцом. И прямо под ним, дриблингуя мячом с таким видом, будто у него вообще нет никаких забот в этой жизни, зажигает Локи. По краям площадки за ним лениво присматривают двое бойцов SWAT.

На нем черная майка-алкоголичка и шорты, полностью открывающие мускулистые икры. Волосы превратились в дикую, влажную от пота копну. Он делает три быстрых удара мячом о пол, резко вскидывает сильные руки вверх, приподнимается на носочках и уходит в прыжок ради броска. Мяч со свистом залетает в сетку и послушно возвращается к нему в руки.

— Твою мать, — тихо выдыхаю я.

— Чего там? — косится на меня Тимос.

— У меня слабость к баскетболистам, Тимосик.

Он раздраженно фыркает: — Я побуду снаружи. Проблем возникнуть не должно.

— Я серьезно. Вы не могли выдать ему клюшку для гольфа, а? Она бы моментально сбила с него весь этот пафос, и я бы смог нормально сосредоточиться на деле.

Несмотря на свой вечно недовольный вид, Тимосу не удается сдержать мимолетную улыбку: — Он сам попросил дать ему размять кости после недели в одиночке. Кто ж знал, что он тут выдаст Майкла Джордана.

Тимос привычным жестом взъерошивает мои кудри и дружески подталкивает меня вперед, возвращая к суровой реальности: — Позовешь, как закончишь. И постарайся обойтись без эрекции.

Прежде чем он успевает увернуться, я шутливо чешу его за подбородок: — Разумеется, дорогой. За меня можешь не переживать.

Когда я разворачиваюсь к Локи и после глубокого вдоха направляюсь в его сторону, внутренний голос подсказывает, что он уже запеленговал мое присутствие. Его поза мгновенно становится более собранной, плечи каменеют, а спина выпрямляется с неестественной точностью.

Он продолжает стучать мячом, задрав голову и глядя исключительно на кольцо. Я скольжу взглядом по идеальному профилю его лица, отмечая прямой нос и пухлые губы, которые он резко облизывает кончиком языка. Кадык на его шее ходит ходуном.

Руки взмывают вверх.

Бросок.

Точно в цель.

Он позволяет мячу упрыгать в сторону, даже не пытаясь его поймать, и, поскольку парень упорно не желает оборачиваться, я сам подхожу и лениво прислоняюсь к стойке кольца прямо перед ним.

— Локи Блэкфорд, — провозглашаю я с нарочитым театральным пафосом, пускай он меня и не слышит. — Днем — самый обычный студент Йеля. Вечером — мастер по созданию криповых приложений для поехавших дедков и по совместительству баскетболист. Какая многогранная личность, сколько скрытых талантов. Какое счастье, что с баскетбольным мячом ты управляешься куда лучше, чем с пушками.

Локи окидывает меня оценивающим взглядом, и на его губах играет самая порочная ухмылка из всех, что я видел. Он достает голосовой синтезатор из кармана шорт: «Какими судьбами? Ты теперь последняя надежда ЦРУ на то, чтобы расколоть меня?»

— И с чего бы мне быть их последней надеждой?

«Они наверняка просекли, что тебе я ни в чем не смогу отказать, вот и заслали тебя выведать информацию».

Мое сердце пропускает удар, но я тут же мысленно крою себя матом, надеясь, что внешне никак не спалился. — Получается, ты еще не всё выложил на чистоту?

Локи слизывает каплю пота с губы и быстрым взмахом пальцев призывает меня бросить ему мяч: «Закинешь в кольцо — отвечу. За каждый твой точный бросок — один честный ответ».

Обычно я никогда не пасую перед играми, но прямо сейчас я слишком на взводе и вообще не настроен на веселье. Тем более когда условия мне пытается диктовать кто-то другой. В этой жизни матчи начинаю я, и правила в них устанавливаю тоже я.

Я делаю решительный шаг вперед: — А как тебе такой расклад: я подвешиваю тебя за яйца на этом самом чертовом кольце и не снимаю до тех пор, пока ты не ответишь на весь мой список вопросов?

Он качает головой с притворно-строгим выражением лица: «Кончай трахать меня глазами, прежде чем выдвигать такие крутые угрозы».

— Пошел к черту, — цежу я сквозь зубы.

Локи внимательно считывает движение моих губ, а затем делает то, чего я ожидал меньше всего: его лицо искажает грустная, глубоко уязвленная улыбка. Он прячет прибор обратно в карман, подбирает мяч, замерший в паре шагов от его ног, и возвращается к игре.

Сделав несколько резких ударов о паркет, от которых подошвы его кроссовок с характерным свистом трутся о лакированный пол, он в красивом прыжке укладывает мяч в корзину. А затем повторяет всё заново, полностью вычеркнув меня из реальности. Он больше ни разу не смотрит в мою сторону.

Я остаюсь стоять на месте, скрестив руки на груди и усиленно делая вид, будто не испытываю к нему этого больного, извращенного влечения. Я молча наблюдаю за его тренировкой до тех пор, пока он не выматывается настолько, что мяч начинает буквально валиться у него из рук.

Бросив на меня прощальный взгляд, он разворачивается спиной и направляется в сторону раздевалок.

Ну и кто я такой, чтобы не пойти за ним следом?

Локи замечает хвост только тогда, когда оборачивается посреди тесной комнатушки. Здесь всего две душевые кабины, разделенные не доходящей до потолка перегородкой, настенное зеркало да раковина.

Он быстро набирает текст: «Мне нужно принять душ».

— Это вообще не проблема, валяй, — приглашаю я его с саркастической улыбкой.

«Чтобы принять душ, мне нужно раздеться».

— Тем более никаких проблем, наготы я не боюсь.

Я жду, что он сейчас укажет мне на дверь, однако время идет, а Локи не двигается с места. Он и не думает меня выставлять.

Вместо этого он опускает голосовой синтезатор на край раковины и устремляет на меня прямой, немигающий взгляд. Зацепив пальцами края черной майки, он резким движением сдергивает ее через голову, открывая моему взору рельефный, влажный от пота торс.

Я скрещиваю руки на груди и лениво прислоняюсь плечом к перегородке между душевыми, сгорая от любопытства: как далеко он готов зайти?

Локи скидывает обувь, стягивает белые носки, а затем одним махом спускает шорты вместе с черными боксерами.

Не давая мне времени вдоволь насладиться этим зрелищем, он сразу же шагает в душевую кабину прямо передо мной. Парень даже не ждет, пока пойдет теплая вода. Он просто врубает ледяной напор и встает прямо под струи, закинув голову к потолку и зажмурив глаза.

Потоки воды обрушиваются на него, стекают по широкой спине и скользят ниже, очерчивая идеальную округлость ягодиц. Его статуарное тело пробивает крупная дрожь — видимо, из-за температуры воды. И вдруг он резко разворачивается ко мне лицом.

— Ты выложил ЦРУ всё, что тебе известно, или всё-таки что-то утаил? — снова допытываюсь я.

Его лицо сплошь покрыто каплями воды, а губы ощутимо дрожат у меня на глазах.

Он пытается сделать шаг вперед, и я расцениваю это как попытку к бегству. Моментальный щелчок в голове — и я резко подаюсь вперед. Хватаю его за шею и вжимаюсь всем телом в его тело, намертво пригвождая парня к кафельной стене душевой.

Теперь вода заливает и меня тоже. Чувствую, как мокрые кудряшки намертво прилипают к затылку и ко лбу.

— Есть что-то еще, Локи? — повторяю я, отчетливо чеканя каждое гребаное слово. — Есть еще что-то, что нам необходимо знать, чтобы спасти свои жизни?

Его глаза лихорадочно мечутся, вглядываясь в мои, и я никак не могу разобрать, испуган он или нет. А затем до меня доходит. Торможу, конечно, но доходит. Я разжимаю пальцы, выпускаю его из тисков и выскакиваю из кабины, чтобы сцапать с раковины голосовой синтезатор и силой всучить ему в руки.

Локи косится на прибор, кривит рот и, к моему огромному удивлению, со всей дури швыряет его в стену прямо у меня за спиной.

— Я сказал… — заикается он, — …всё, что знал. Клянусь. — Его слова звучат как едва различимый, медленный шепот, но в них чувствуется такая железная убежденность, что у меня земля уходит из-под ног.

Я тяжело сглатываю.

— И знаешь что еще, Гермес?

От звука собственного имени, сорвавшегося с его губ, я буквально каменею на месте.

Он зажмуривается, вода заливает ему лицо. — Я бы дорого отдал, чтобы соврать тебе. Чтобы заставить тебя поверить, будто у меня есть другая инфа… чтобы ты возвращался ко мне снова и снова, пытаясь её вытряс… — Он осекается и делает глубокий вдох. — Вытрясти из меня. Тогда я мог бы хотя бы видеть тебя. Но нет. Я сдал всё. Можешь валить и передать это ЦРУ.

Он дышит тяжело и прерывисто, едва закончив этот монолог — самый длинный из всех, что я когда-либо слышал в его исполнении.

И я снова понимаю, почему он поступил именно так. Он ненавидит говорить, ему проще писать и позволять роботу делать это за него. Но когда он переступает через себя и с таким трудом использует собственный голос — он чертовски искренен.

Я так и стою как вкопанный, не в силах выдавить ни единого звука.

— Я помогал им, как мог, — предпринимает он еще одну попытку. По его лицу видно, каких колоссальных физических усилий ему стоит просто говорить и пытаться быть понятым. — Я заперт здесь уже неделю… Вдали от дома. С какими-то незнакомцами. Мне даже родителям позвонить не дают. Я без понятия, что делать дальше… Я просто хотел спасти тебя… Я не думал… Уран обещал, что он мне… поможет! — последнее слово он буквально выкрикивает, выплескивая всю боль от предательства моего деда.

— Уран тебе наврал, — констатирую я, хотя это уже и так очевидно. — Мне жаль, что ты ему поверил.

Я не могу разобрать, от чего блестят глаза Локи — от подступивших слез или от хлещущей воды.

— Можешь уходить, — повторяет он. — Мне больше не в чем признаваться.

Но я не двигаюсь с места, хотя должен бы.

Его ладони ложатся на мою насквозь промокшую грудь, к которой намертво прилипла футболка, и с силой толкают меня назад.

— Уходи уже! — выкрикивает он громче.

— Локи… — шепчу я.

Я прямо физически слышу, как мое сердце разлетается на тысячи мелких, острых осколков. Оно дезинтегрируется с жутким, давящим осознанием того, что никто и никогда уже не соберет его заново.

Локи дышит всё тяжелее, судорожно и часто выталкивая воздух из легких, но у него никак не получается сделать нормальный, полноценный вдох. — Я ведь думал, что спасаю тебя, — бессвязно бормочет он. — Я сотрудничал с полицией. Я думал, что…

Слова начинают путаться, буквы наезжают друг на друга, но дело тут вовсе не в его глухоте. Я моментально узнаю симптомы панической атаки, которая накрывает его с головой. В его глазах вспыхивает тот самый беспросветный, мрачный огонек паники, с которым я сам веду войну уже долгие месяцы.

Локи пытается сказать что-то еще, но воздух просто не идет в легкие. Из его груди вырывается глухой хрип, и я, повинуясь чистому инстинкту, действую на автомате. Обхватываю руками его обнаженное тело, крепко прижимаю к себе и увлекаю за собой вниз, на пол. Усаживаю его, а сам устраиваюсь на коленях прямо напротив. Слегка встряхиваю парня за плечи, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Дыши. Мы с этим справимся. Просто дыши.

— Ты можешь уйт… — судорожный, удушливый вдох напрочь сжирает окончание фразы.

— Нет, никуда я не уйду. Дыши, Локи.

— Ты можешь…

— Локи, порка путтана, сейчас вообще не время проявлять красноречие! Заткнись и дыши!

Он плотно сжимает губы, но начинает подстраиваться под мой ритм дыхания. Я понимаю, что одного этого мало, поэтому решаю задействовать технику, к которой всегда прибегаю сам, чтобы вырваться из замкнутого круга удушающей тревоги.

Пять, четыре, три, два, один.

Я привлекаю его внимание и пальцем указываю на свои губы, давая понять, что он должен читать по ним. — Назови мне пять вещей, которые ты видишь прямо сейчас.

Он хмурится, и я терпеливо повторяю вопрос.

Локи медлит долю секунды, а затем его потрясающие янтарные глаза принимаются блуждать по тесной раздевалке. — Ра… раковина. — Он несмело поднимает указательный палец, начиная отсчет. — Зеркало. Моя одежда. Дверь. — Его взгляд останавливается на мне. — Тебя.

Я киваю: — Отлично, умница. А теперь назови мне четыре вещи, которые ты можешь потрогать.

Локи не произносит ни слова. Он просто перечисляет их, прикасаясь ко всему напрямую. Разводит руки в стороны и проводит ладонями по кафельной перегородке, разделяющей душевые. Затем касается собственной груди — ровно в том месте, где судорожно колотится сердце. Дальше подставляет ладони под воду, которая продолжает с шумом изливаться на наши головы.

И, наконец, он протягивает свои сморщенные от влаги пальцы и осторожно касается моего лица. Локи замирает на какую-то лишнюю, тягучую секунду, позволяя ладони скользнуть выше, к моим мокрым кудрям, а затем опускает её на затылок, мягко обхватывая основание шеи.

— Четыре, всё верно, — мой собственный голос предательски дрожит. — Теперь назови три вещи, которые ты можешь услышать.

Его бровь моментально взлетает вверх.

— Блять, — вырывается у меня. — Прости. Я просто на автомате выдал технику, которую обычно использую сам, и вообще не подумал.

И тем не менее, его дыхание постепенно становится более ровным и размеренным. Это работает, несмотря ни на что, и слабая, едва заметная улыбка наконец расслабляет его пухлые губы.

Когда я собираюсь перейти к следующему шагу, Локи мягко обхватывает пальцами мое горло. По короткому кивку головы я понимаю, чего он безмолвно просит. Чтобы я заговорил. Запел. Извлек своим голосом хоть какой-то звук. Точно так же, как это было всего месяц назад в музыкальном классе, когда я пел, а он мог улавливать мой голос через осязаемую вибрацию моих голосовых связок.

— Ты — единственное, что я могу слышать здесь, — с трудом шепчет он. — Только тебя.

И ведь это чистая правда. Он не способен уловить ни единого постороннего шума, ни единой сторонней вибрации — кроме тех, что рождает мой голос.

И я начинаю тихонько напевать. Но по выражению его лица быстро соображаю, что сейчас он почти ничего не чувствует.

Тогда я прибавляю громкость, вкладывая в эту песню все силы.

Когда он наконец медленно опускает руку, я прекращаю петь и продолжаю: — А теперь назови мне две вещи, чей запах ты чувствуешь.

Локи косится на свои вещи, брошенные на раковине. Он подается вперед — как мне кажется, для того, чтобы подняться, дотянуться до них и действительно понюхать. Но вместо этого он утыкается кончиком носа мне куда-то чуть ниже уха, делает глубокий, затяжной вдох и жадно втягивает в себя мой парфюм.

У меня внутри вспыхивает дикое, почти непреодолимое желание обхватить руками его голову и прижать к себе как можно крепче; вместо этого я намертво переплетаю пальцы на коленях, заставляя себя не шевелиться.

Он отстраняется сам и замирает, ожидая того, что уже наверняка просчитал как финальный шаг.

Я едва не давлюсь воздухом, когда выдавливаю из себя: — Одна вещь, чей вкус ты можешь почувствовать.

Наши взгляды сталкиваются и больше не расходятся ни на миллиметр.

Если он меня сейчас поцелует, я сдохну прямо здесь, сегодня, сию же секунду. Вот она, моя первая мысль.

Если он меня поцелует, я обязан его оттолкнуть. А вот и вторая.

Локи подается вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами. Опираясь одной ладонью о мокрый пол, вторую он протягивает ко мне, чтобы перехватить инициативу.

— Хочешь поцеловать меня, Пандора? — провоцирую я его, пока он еще может считывать слова по моим губам. — Или хочешь прикончить? Готов поспорить, ты бы с радостью провернул и то, и другое.

— Я бы хотел сделать с тобой слишком много всего, Эш, — невнятно бормочет он, растягивая слова еще сильнее, чем прежде. — Обычный поцелуй — это только самое начало.

Слюна мгновенно идет не в то горло.

Сердце пропускает мощный удар.

И, если уж быть до конца честным, мой член в штанах выдает очень некстати проснувшийся и совсем не романтичный импульс, который у меня никак не получается проигнорировать.

Губы Локи с силой врезаются мне в шею — ровно в то место, которое он жадно вынюхивал пару минут назад. Он приоткрывает рот, и его горячий язык властно мажет по моей коже. Я отчетливо чувствую, как он слегка прикусывает меня зубами, а затем сминает и втягивает плоть губами так, словно перед ним изысканное лакомство.

— Клубника, — шепчет он у самого моего уха.

Руки буквально покалывает от вожделения. Со мной такое происходит далеко не в первый раз, но сейчас всё ощущается как-то иначе. Это не просто животный инстинкт — не то желание, которое ты испытываешь, когда изнываешь от жажды и мечтаешь о глотке воды, или когда сидишь под водой в апноэ и нет ничего желаннее, чем глоток свежего воздуха. Это не обычная похоть.

Мы застываем вплотную друг к другу, не произнося больше ни слова.

— Я рассказал копам всё полезное, что мне было известно, — берет слово Локи после затянувшейся паузы. — Но есть один секрет «Пандоры», который я хочу доверить именно тебе. Сейчас. И первому.

Глава 45. ВСЕ ВРЕМЯ МИРА

«Среди всех форм любви наивысшей считалась филия, то есть дружба — узы, сотканные из доверия, уважения и взаимности. Это была не страсть, а присутствие; одна из самых священных связей, какие только могли возникнуть между двумя людьми».

Лав

В тот самый момент, когда я протягиваю руку к дверной ручке автомобиля, Аполлон меня останавливает. Он стоит справа от меня, прислонившись к борту машины, и смотрит сверху вниз. — За руль сяду я.

Я скептически выгибаю бровь: — Это еще с какого перепугу?

— Ты едва ходишь, у тебя перенапряжены мышцы живота, — поясняет он, мазнув по мне быстрым оценивающим взглядом. — Ты всё еще восстанавливаешься после ранения, а тренировки на полигоне, на которые ты так упорно рвешься, только усугубляют ситуацию. Тебе нужен покой.

Я на секунду теряю дар речи. А ведь он прав. С тех пор как в меня стреляли, я послушно показываюсь врачам и принимаю все назначенные лекарства, но в то же время не могу усидеть на месте — мне жизненно необходимо тренироваться в зале как можно чаще. — Со мной всё в порядке, вести машину я в состоянии, — отрезаю я.

— Не в порядке. Как только вернемся в Йель, я выдам тебе обезболивающее.

— Аполлон, — призываю я его к порядку. — Тебе нельзя за руль. Тебе придется смотреть в навигатор, чтобы сверяться с маршрутом, а вам, гражданским, категорически запрещено знать, где именно мы находимся. Это вопрос безопасности.

Он сужает глаза, и его лицо принимает угрожающее и одновременно чертовски возбуждающее выражение: — А тебе нельзя вести машину с такой болью.

Прежде чем я успеваю выдать дежурное «с какой еще болью?», его ладонь ложится мне на ребра — как раз с той стороны, куда пришелся удар. Ему хватает пары легких касаний, чтобы безошибочно нащупать точное место, где пуля разорвала плоть.

Я невольно вздрагиваю от резкой вспышки боли, которую провоцирует его в общем-то деликатное прикосновение.

Он раздраженно выдыхает: — Уран прекрасно понимает, что мы больше никогда не совершим глупость и не оставим Ареса у себя. И даже если опустить тот факт, что я никому не солью координаты нового тренировочного центра, он всё равно не станет его искать. Ему сейчас куда прикольнее забавляться с нами, как со слепыми пешками на Олимпе, чем тратить силы на поиски базы. — Он издает горький смешок. — Этот ублюдок наверняка приготовил для нас грандиозное шоу к нашему прибытию в Грецию.

Я убираю его руку и снова берусь за ручку двери, мысленно твердя себе, что не имею права уступать. Но в следующую секунду происходит то, чего я ожидала меньше всего на свете.

Аполлон сгребает меня в охапку и легко отрывает от земли, поднимая на руки, словно какую-то сказочную принцессу. Он держит меня бережно, аккуратно обходя травмированную зону, чтобы ненароком не причинить боли. — Какого черта… — протестую я.

— Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты хоть изредка закрывала свой прелестный ротик, будь любезна.

Уязвленная его замашками альфа-самца — пусть и сдобренными вежливостью, — я с силой бью его локтем в грудь. Аполлон застывает на полпути и шумно выталкивает воздух из легких, со стоном зашипев от боли. — Да твою же мать, Лав, больно вообще-то! Постарайся не угробить меня раньше времени, ладно? — кривится он. — Я всего лишь пытаюсь о тебе позаботиться.

Я знаю. Но проблема в том, что агент ЦРУ здесь я, и это я обязана присматривать за семейством Лайвли. Я терпеть не могу демонстрировать слабость, а уж принимать помощь от тех, кого сама должна защищать в первую очередь — и подавно.

Правой рукой Аполлон распахивает пассажирскую дверь, в то время как левой по-прежнему крепко прижимает меня к своему телу. Ни на секунду не растеряв баланс, он аккуратно опускает меня на сиденье и замирает, нависая надо мной. — Ты закончила капризничать, товарищ агент?

Я закатываю глаза, но против воли улыбаюсь. Аполлон изо всех сил закусывает губу, сдерживая ответную улыбку, и молча, без лишних слов, пристегивает меня ремнем безопасности.

Я провожаю его взглядом сквозь лобовое стекло, пока он обходит машину и устраивается на месте водителя. — ЦРУ не должно об этом узнать, — предупреждаю я.

— О чем именно они не должны узнать? О том, что агент Лиакос доставила меня в Йель в целости и сохранности, безупречно ведя машину, строго соблюдая скоростной режим и веча себя как истинный профессионал?

Я щелкаю пальцами в знак одобрения: — Отлично, ты всё правильно понял.

Аполлон еще раз проверяет, плотно ли застегнут мой ремень — несмотря на то, что сам же его и защелкнул, — и заводит внедорожник. — Твоим боссам действительно ни к чему знать, что Аполлон Лайвли управлял их дорогущей тачкой, — бормочет он, выруливая с охраняемой территории. — И уж тем более им не стоит знать, что агент Лиакос вела себя совсем не профессионально, пожирая водителя глазами и пуская слюни.

Вот же гад.

Я даже не пытаюсь спорить. Выбрасываю белый флаг. Я слишком хорошо знаю, что моя мимика меня всегда с головой выдает. И да, от одного вида того, как перекатываются мышцы на его теле и как его пальцы ложатся на спусковой крючок оружия, у меня действительно пересыхает в горле.

И стоит мне снова перевести на него взгляд, как я тут же об этом жалею.

Видеть его за рулем — испытание, пожалуй, еще более жесткое. Мне хватает одного того, как он небрежно крутит руль открытой ладонью, одновременно покусывая губу и контролируя, не летит ли кто по встречке. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я включаю радио и настраиваю громкость так, чтобы музыка не била по ушам, а просто уютно заполняла салон. Я отворачиваюсь к правому окну и плавно откидываюсь на сиденье, которое постепенно начинает прогреваться.

После того поцелуя на кухне у нас вообще не было возможности остаться наедине. Вокруг вечно кто-то терся, и я даже выразить не могу, как сильно это бесило меня и заставляло мысленно крыть всё матом.

Разумеется, я здесь по работе, а не ради того, чтобы строить глазки Аполлону Лайвли, но… Как, черт возьми, перестать хотеть его, если ты уже успела урвать хотя бы маленький кусочек? Это чистая пытка. Физическое истязание, которое знатно сократило часы моего сна и оккупировало мысли гораздо сильнее, чем мне положено по уставу.

Мне просто до безумия хочется узнать, что происходит в его голове. Он хочет меня так же сильно? Потому что лично я рядом с ним чувствую себя оголенным проводом, а вот он… выглядит абсолютно расслабленным. Спокойным.

Будь моя воля, я бы прямо сейчас рванула ручник, заставила машину заблокировать колеса, а затем вцепилась бы в эти его дурацкие, невероятно красивые длинные волосы и поцеловала до беспамятства.

Интересно, а как поступил бы он?

— О чем ты так напряженно думаешь с такой кислой миной? — нарушает молчание Аполлон спустя какое-то время.

Я шумно вздыхаю: — Думаю о том, что безумно хочу снова тебя поцеловать.

Зачем врать? Прямота — самый короткий путь к тому, чтобы получить желаемое или со спокойной душой забить. В конце концов, жизнью нужно наслаждаться по максимуму.

Его пальцы с такой силой сжимают руль, что костяшки мгновенно белеют.

Атмосфера в салоне резко меняется. Двигатель послушно отзывается, обороты растут, и стрелка спидометра взлетает сразу на сорок километров в час, прежде чем Аполлон успевает это осознать и сбрасывает газ. В итоге он с шумом выдыхает скопившийся в легких воздух, который, судя по всему, до этого просто задерживал. — А ты о чем думаешь? — возвращаю я ему вопрос, сгорая от любопытства заглянуть в его мысли и понять, что с ним творится.

— О том, что как только мы остановимся, я зацелую тебя так, что ты дышать забудешь, — хрипло, но чертовски уверенно роняет он.

— Можешь заодно и одежду с меня снять, — бурчу я, просто чтобы разрядить обстановку и спасти свое сердце от инфаркта.

Я кошусь на него краем глаза. Его губы растягиваются в двусмысленной и одновременно слегка смущенной улыбке. Не отрывая взгляда от дороги, он отвечает: — Принято к исполнению, товарищ агент.

Волна горячей дрожи мгновенно прошивает низ живота и разливается по всему телу. Чувствуя, как лицо заливает румянец, я вынуждена снова отвернуться к окну, чтобы спрятать порочную ухмылку.

Машина плавно летит вперед, без видимых усилий набирая скорость. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим фоновым треком и безумным стуком моего собственного сердца.

Навигатор упрямо показывает еще два часа пути.

Аполлон тоже замечает цифры на экране: — Почему бы тебе немного не поспать? Ты выглядишь действительно вымотанной, Лав. — Его голос звучит как невероятно нежная колыбельная.

Неужели это так сильно бросается в глаза? Правда в том, что чем ближе тот самый роковой день, когда мы все должны будем отправиться в Грецию навстречу неизвестности, тем более кошмарными становятся мои ночи, а тревога буквально сжирает меня заживо в часы бодрствования.

Я до безумия боюсь провалиться. Боюсь запороть миссию. Боюсь, что кто-то из них пострадает. Боюсь, что случится нечто куда более страшное, чем просто ранение. Я бы не задумываясь подписалась на самый мягкий расклад, если бы могла. — Нет, не хочу спать, — возражаю я, но тут же, как назло, сладко зеваю.

— Спи, агент.

— У нас в кои-то веки есть целых два часа наедине, — шепчу я, с трудом преодолевая внезапно накатившее смущение. — Я не хочу тратить их на сон.

Его глаза на пару секунд отрываются от дороги и задерживаются на мне. Солнце уже окончательно село, и опустившаяся тьма мягко очерчивает его профиль, частично скрывая его от меня. Но даже в этой темноте я отчетливо вижу, как на его щеке появляется очаровательная ямочка — верный знак того, что я заставила его улыбнуться.

— И как же именно ты планируешь провести эти два часа?

— Я хочу знать о тебе абсолютно всё, — признаюсь я. — От самых банальных вещей до самых сокровенных, если ты, конечно, сам захочешь ими поделиться. Ну не знаю… твой любимый цвет, планы на будущее, твои страхи, какое блюдо ты больше всего любишь готовить, что делает тебя счастливым… Всё.

— Даже не знаю, имею ли я право на это, товарищ агент. Ну сам рассуди: мой любимый цвет — это слишком личная информация. Я пока просто не готов ею делиться…

Я обрываю его на полуслове, наградив легким шлепком по руке — достаточно аккуратным, чтобы не отвлекать от дороги: — Идиот. Мне следовало пристрелить тебя еще при первой встрече.

Он поворачивается ко мне с понимающей ухмылкой: — Отдыхай. У нас впереди еще всё время мира, чтобы наговориться.

Что-то в его голосе действует на меня настолько успокаивающе, что я безоговорочно ему верю. И правда, стоит ему это произнести, как веки начинают наливаться свинцовой тяжестью. Без понятия, сколько я еще смогу продержаться.

Я снова сладко зеваю: — Обещаешь? — и протягиваю ему мизинец.

Аполлон охотно подыгрывает мне в этом детском жесте, переплетая свой мизинец с моим: — Sou ypóschomai, Agápi. — («Обещаю тебе, Любовь моя» по-гречески).

«Всё время мира» — звучит чертовски правильно.

Сначала я просто балансирую на грани сна и бодрствования; не знаю, сколько это длится, но мне хватает времени, чтобы уловить, как Аполлон начинает тихонько подпевать треку, играющему по радио. Я изо всех сил пытаюсь не провалиться в сон окончательно, чтобы как можно дольше слушать мягкий, обволакивающий бархат его голоса.

По мере того как песня набирает обороты, он становится смелее. Аполлон прибавляет громкость, едва перекрывая звучание радио. У него идеальный слух. Впрочем, слово «идеальный» — это почти оскорбление. У него просто потрясающий голос.

Я искренне хочу не спать, но дикая усталость берет свое: его негромкое пение расслабляет каждую мышцу в моем теле, и я окончательно погружаюсь в глубокий, безмятежный сон.

Просыпаюсь я от нежного прикосновения к лобовой кости. В первую секунду тело срабатывает на автомате — у меня включается инстинкт самообороны: я уже готова выхватить ствол, спрятанный в кармане брюк-карго, и направить его в лоб незнакомцу, который посмел до меня дотронуться.

Но…

— Только не убивай меня, — шепчет Аполлон, вовремя возвращая меня в реальность. — Пожалуйста, тише. Это я.

Несмотря на то, что он просит об этом вполне искренне — зная мою боевую подготовку и способность вмазать не думая, — в его голосе отчетливо проскальзывают нотки веселья.

Я открываю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице. Он не стал наклоняться слишком близко, видимо, чтобы не напугать меня окончательно. Он просто сидит вполоборота на водительском кресле и внимательно наблюдает за мной. Его длинные изящные пальцы всё еще едва уловимо ласкают мой лоб, а затем осторожно спускаются к щеке.

— Мы в Йеле.

Я с наслаждением потягиваюсь, выпрямляюсь на сиденье и бросаю взгляд в окно внедорожника. Небо уже совсем темное, абсолютно чистое и усыпанное яркими звездами. Ворота университета высятся всего в нескольких метрах от нас, по правую сторону. Время еще детское, поэтому вокруг вовсю кипит студенческая жизнь.

Аполлон глушит двигатель и дергает рычаг ручника. Но когда он уже собирается отвернуться, чтобы выйти из машины, я резко перехватываю инициативу. Вцепляюсь в его предплечье с такой силой, что сама от себя не ожидаю. — Нет.

Он оборачивается и снова откидывается на спинку кресла, слегка нахмурив брови и удивленно изучая меня: — «Нет»?

— Я пока не хочу уходить, — признаюсь я. — Мы можем побыть здесь еще немного и украсть пару минут из того самого «всего времени мира», о котором ты говорил?

Аполлон не удерживается от мягкой улыбки, уставившись прямо перед собой: — Ты можешь забрать вообще все мои часы до единого.

Я нетерпеливо скидываю черные кроссовки и с ногами забираюсь на сиденье, свернувшись калачиком и обхватив колени руками. Устроив на них голову, я поворачиваюсь к потрясающему парню, сидящему рядом.

Он задумчиво облизывает губы, внезапно принимая преувеличенно серьезный вид, словно собирается выдать мне главную тайну человечества. Скосив на меня взгляд, он делает глубокий вдох и торжественно провозглашает: — Мой любимый цвет — черный.

Я картинно закатываю глаза: — Вообще не смешно.

— Мне правда безумно нравится черный, — продолжает он с каким-то двусмысленным намеком, суть которого до меня пока не доходит.

Я тянусь вперед и шутливо дергаю его за прядь длинных волос, но он мгновенно перехватывает мое запястье, прежде чем я успеваю развить атаку, и намертво пригвождает меня к месту своими огромными зелеными глазами. Я буквально физически чувствую, как этот взгляд медленно ласкает каждый сантиметр моего тела. Вижу, как он задерживается на моих плечах, плавно спускается к груди. Его щеки тут же заливает густой румянец, стоит ему сфокусироваться на моем декольте, после чего его взгляд скользит по широким бедрам и ногам, скрытым плотной тканью брюк.

— Я обожаю черный, — повторяет он. — Но если завтра ты решишь надеть красное… то именно красный станет моим самым любимым цветом. А если ты вдруг выберешь белые вещи… что ж, белый мгновенно возглавит этот хит-парад, товарищ агент.

Оу.

От неожиданности я глупо опускаю взгляд на собственную одежду, чтобы лично удостовериться, что на мне действительно черные вещи — хотя я сама же выбирала их этим утром, как, собственно, и в любой другой день своей жизни.

Моя реакция заставляет его рассмеяться от всей души. Смех Аполлона взрывает тишину салона с такой бешеной энергетикой, что я резко вскидываю голову и успеваю увидеть, как он со смехом откидывает голову назад, на подголовник.

— Сволочь, хватит надо мной издеваться.

Мне срочно нужно как-то защищаться. Я чувствую, что покраснела как глупая девчонка, а пальцы предательски подрагивают от его признания.

И прежде чем Аполлон успевает сообразить, что к чему, я резко отжимаю рычаг, отодвигая сиденье назад, и одним движением расстегиваю ремень. Парень не сразу понимает, что происходит, а я пользуюсь моментом и действую на максимальной скорости. Бесцеремонно вторгаюсь на его территорию и усаживаюсь к нему на колени, лицом к лицу.

Он моментально трезвеет и округляет глаза от шока. Держит руки на весу, словно панически боится прикоснуться к моему телу. При этом он без всякого стеснения изучает меня взглядом, впитывая каждую деталь моей фигуры. Даже в полумраке салона я отчетливо вижу, как пунцовеют его щеки.

— Оу, — выдавливает он. — Кхм, я… ну… М-м-м…

— Мой любимый цвет — зеленый, — как ни в чем не бывало продолжаю я прерванный разговор.

— Это потому, что у меня зеленые глаза, товарищ агент? — принимается он подначивать меня.

Я забавно морщу нос: — Вот еще. Мне всегда нравился зеленый.

— Понимаю.

Его взгляд лихорадочно носится по мне. Перескакивает с моего лица на растрепанные волосы и с откровенным вожделением скользит по телу, которое сейчас находится в непозволительной близости от него. Парень явно не знает, куда себя деть, и эта его растерянность невероятно умиляет меня, заставляя сердце сладко сжиматься.

Плавным, тягучим движением я опираюсь руками о спинку его кресла на уровне его головы и поудобнее устраиваюсь на его бедрах. Аполлон помогает мне, едва ощутимо придерживая за талию.

— Ну и где обещанный два часа назад поцелуй, от которого я должна забыть, как дышать? — шепчу я, приближая свое лицо к его губам.

Вся его робость мгновенно улетучивается, уступая место порочной, дразнящей ухмылке на спелых, как вишня, губах: — Ты ведь еще просила снять с тебя одежду, разве нет? А в машине провернуть такое, согласись, довольно проблематично.

Сердце пропускает мощный удар. Я прямо в груди чувствую, как оно испуганно замирает, ловя каждое слово, которое слетает с губ этого парня.

Я безумно люблю, когда он смущается и когда мне удается загнать его в краску, но когда он полностью теряет контроль и включает наглую, самоуверенную стерву — это меня просто с ума сводит.

Пытаясь сохранить остатки внешнего спокойствия, я подношу пальцы к его черной рубашке. Медленно расстегиваю первую пуговицу, затем перехожу ко второй и третьей, пока не добираюсь до середины живота. Развожу ткань в стороны, обнажая безупречный рельефный торс, покрытый черной графикой татуировок. Его грудная клетка начинает вздыматься всё чаще, сбиваясь с ровного ритма. Я слегка наклоняюсь вперед, чтобы вдохнуть дурманящий аромат его горячей кожи.

В нем идеально абсолютно всё.

— Ничего не проблематично, — выдыхаю я, но слова звучат как-то рвано. Впрочем, оставаться равнодушной при виде его обнаженной груди — задача за гранью человеческих возможностей. — Я без проблем раздею тебя прямо внутри этого внедорожника.

Аполлон как-то странно кашляет, хотя на настоящий кашель это мало похоже: — Не заставляй меня терять контроль, товарищ агент…

Внутри меня вспыхивает секундная искра азарта.

Я запускаю пальцы в его густые волосы и слегка закидываю его голову назад, вынуждая встретиться со мной взглядом: — Лав, — напоминаю я ему.

Он мажет кончиком языка по губам: — Слушаюсь, Amour.

Я удивленно вскидываю брови, одновременно забавляясь и поражаясь услышанному: — Французский?

— Ага.

— Прошлым вечером ты назвал меня так на итальянском. Ты что, целенаправленно учишься произносить мое имя на всех языках мира, какие только можешь вспомнить? — подначиваю я его.

И уж чего я точно не ожидала услышать в ответ, так это его небрежное: — Ну а если и так, Лав?

Я просто не могу сдержать глупую, огромную улыбку, которая сама собой расплывается на моем лице: — Ну ты и сумасшедший.

Его кадык резко ходит ходуном, а ладони ложатся на пояс моих брюк-карго. Кажется, он всё еще балансирует на грани: то ли приласкать меня по-взрослому, то ли держать руки при себе и не переходить черту.

Чтобы дать ему понять, что всё идет как надо и я не против, я сама направляю его ладони. Его пальцы едва заметно вздрагивают, а затем замирают.

Наши взгляды скрещиваются.

И я без понятия, считывает ли он в моих глазах то дикое, первобытное вожделение, которое я к нему испытываю, но… он переходит в наступление. Без тормозов и напрочь сжигая все мосты.

Он расстегивает пуговицу на моих брюках и плавно тянет вниз собачку молнии. Делает это нарочито медленно — садист хренов, он явно хочет заставить меня прочувствовать каждую секунду этой сладкой муки без его рук на моем теле.

Когда ткань расходится, обнажая пах, Аполлон шумно выдыхает. И с дерзостью, которой я от него вообще не ожидала, подцепляет пальцем боковую лямку моих трусиков, подтягивая её вверх, прямо к талии. Фиолетовые. Кружевные.

На его щеке тут же прорисовывается очаровательная ямочка: — Я когда-нибудь говорил тебе, Лав, что фиолетовый — мой самый любимый цвет?

Я не выдерживаю и прыскаю со смеху — наполовину от его дурацкой реплики, наполовину от бешеного нервного напряжения, потому что жажду продолжения каждой долбаной клеткой своего тела.

Я подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, дразняще ведя бедром по ощутимому бугорку на его ширинке. Из его груди вырывается рваный, свистящий вдох, сменяющийся глухим стоном: — Лав…

Прядь длинных волос падает на его идеальное лицо, но руки парня сейчас заняты — они намертво вцепились в мои трусики, так что откинуть её он просто не может. Мои же ладони тем временем скользят вниз по его горячему, твердому торсу, очерчивая кубики пресса.

Мать твою. Тело этого парня словно ваял лично Господь Бог на пике вдохновения.

Его живот судорожно вздрагивает, когда я слегка смещаюсь на его коленях, ища то самое трение, без которого у меня уже крышу сносит.

— Ísos írthe i óra na sou dóso to filí pou mou yposchéthikes, — хрипло бормочет он у самых моих губ. («Возможно, пришло время подарить тебе обещанный поцелуй» по-гречески).

Между нами остаются жалкие миллиметры.

Я приоткрываю рот, твердо вознамерившись не сдаваться и не целовать его первой.

Мои бедра делают еще одно тягучее движение, втираясь в его твердую, как камень, эрекцию, и Аполлон буквально плавится подо мной: — Лав, пожалуйста…

Резкий, оглушительный стук в стекло заставляет меня подпрыгнуть на месте с такой силой, что я с размаху влетаю затылком прямо в потолок внедорожника.

— Эй, народ! Вы там чем вообще занимаетесь? — раздается снаружи громогласный крик.

Хайдес.

Аполлон со стоном бессилия роняет голову на подголовник: — Блять.

Я из последних сил кусаю губы, чтобы не заржать в голос, и лихорадочно перелезаю обратно на пассажирское сиенье, на ходу приводя одежду в порядок.

— Ты сейчас сказал «блять», Аполлон? — доносится из-за стекла нарочито строгий, нравоучительный голос Хайдеса. — Матерное слово? Из твоих уст?

Аполлон снова заводит мотор — исключительно для того, чтобы опустить боковое стекло. В проеме моментально ухмыляется физиономия Хайдеса с самым ехидным и порочным видом. Его серые глаза сперва бесцеремонно сканируют меня, а затем переключаются на брата.

— Решил приобщиться к сексу в общественных местах? — безжалостно стебет он. — Мы с Хейвен в этом деле эксперты. Настоятельно рекомендую деревья на территории кампуса. Из личного опыта: безумно весело, и стволы обеспечивают отличную опору для орального секса. Ну или книжные стеллажи в библио…

Аполлон громко фыркает и просто впечатывает ладонь в лицо брата, заглушая этот поток пошлого красноречия.

В следующую секунду задняя дверь SUV распахивается. Я даже испугаться не успеваю, как внутрь ураганом залетает Хейвен и с ходу плюхается на сиденье прямо за мной, сжимая в руке стакан с фраппе.

— Хейв… — пытаюсь вставить я слово.

Следом за ней в салон втискивается Лиам Бейкер, тоже с напитком и ярко-желтой соломинкой в зубах: — Хейвен, пусти меня на колени, иначе мы тут тупо не поместимся!

Под моим дико умиленным и абсолютно ошарашенным взглядом Аполлона в дверях материализуется Посейдон — его неоново-голубая шевелюра отчетливо полыхает даже в кромешной темноте салона.

Дионис забирается четвертым и без лишних церемоний усаживается верхом на Поси. Выглядит это максимально абсурдно и комично, учитывая, что Нис одет в безупречный, дорогущий классический костюм и сохраняет такое апатичное лицо, будто сидеть на коленях у брата в набитой машине — его ежедневная рутина.

— Bonsoir, mademoiselle, — приветствует он меня. А затем легким движением руки извлекает из внутреннего кармана пиджака изящную фляжку и протягивает мне: — Вина?

— Эм… нет, спасибо, Дионис.

— Да вы можете мне объяснить, какого хера… — начинает закипать Аполлон.

Хайдес с улицы бесцеремонно его перебивает: — Тормози, это еще не весь состав.

И действительно, в салон умудряется пролезть Афина, занимая последнее свободное место. Она единственная, кому повезло никого на себя не усаживать. Сам Хайдес так и остается стоять снаружи на тротуаре, опершись о край опущенного стекла Аполлона.

— Хейвен! — рявкает вдруг Лиам, отчего я резко оборачиваюсь назад.

Лицо Хейвен выглядывает из-за плеча Лиама, который с комфортом устроился на ее коленях: — Чего?

Он с трагичным видом указывает на её стакан: — У тебя нет желтой трубочки! Сколько раз повторять: любой напиток становится в сто раз вкуснее, если пить его через желтую трубочку!

Я искренне пытаюсь понять, он это серьезно сейчас или так изощренно шутит.

— Что вы вообще здесь забыли? — требует объяснений Аполлон.

Хайдес неопределенно кивает куда-то в сторону ворот, которую мне из машины не видно: — Мы только что с полигона. ЦРУшники занервничали из-за того, что у Хейвен подскочил уровень адреналина, и свернули тренировку раньше времени. Агент, который нас сопровождал, засек ваш внедорожник и любезно сообщил, что внутри, скорее всего, воркуете вы двое.

Аполлон раздраженно барабанит пальцами по рулю: — И вы, конечно же, сочли гениальной идеей прийти и обломать нас, притащив с собой половину семейного древа.

— Ну… типа того. Всё равно все ждали у ворот, чтобы поехать поужинать, вот мы их и захватили. Семейный тайм-менеджмент, понимаешь? Надо же провести время с близкими перед тем, как дедуля Уран попытается изощренно нас прикончить.

Аполлон заметно каменеет при упоминании деда и ничего не отвечает.

Дионис, зажатый по центру, с огромным трудом пытается закинуть ногу на ногу, вызывая волну возмущений со стороны Афины, потому что он «нагло нарушает её личные границы». Поси, подпирающий его снизу, преспокойно потягивает свой фраппе, вообще не обращая внимания на суету.

— Так и что вы тут делали на парковке, а? — с самым невинным видом интересуется Посейдон. Судя по голосу, парень вообще не связывает их уединение с чем-то пошлым.

— Ничего, — огрызается Аполлон.

Нис тут же пародирует его тон: — Ты чего рычишь, лев? Из саванны сбежал?

Аполлон тяжело вздыхает, уставившись прямо перед собой. Несмотря на вселенское разочарование от сорванного свидания и неизбежное смущение (ведь почти все в этой машине прекрасно поняли, до какой стадии мы дошли), на его губах всё равно проскальзывает невольная теплая улыбка.

Я пригибаюсь чуть ниже его плеча и ловлю взгляд Хайдеса — тот смотрит на брата с тихой, искренней радостью в глазах.

За нашими спинами Хейвен и остальные продолжают шумно делить несчастные квадратные сантиметры заднего сиденья. Пользуясь тем, что все отвлечены, я опускаю руку вниз и крепко переплетаю свои пальцы с пальцами Аполлона, мягко сжимая его ладонь в знак поддержки.

Он поворачивает голову ко мне, по-прежнему полулежа на сиденье с видом абсолютной капитуляции перед этой сумасшедшей семейкой, и едва слышно шепчет: — В следующий раз всё будет гораздо лучше, и эти психи нам ничего не сорвут.

— «В следующий раз»? — с улыбкой переспрашиваю я.

Он легко ведет плечом: — У нас ведь впереди еще куча минут, которые можно украсть из того «всего времени мира», что я тебе пообещал, разве нет?

Я улыбаюсь так широко, что у меня начинают поднывать мышцы лица.

— Давай сделаем это нашей традицией, — развивает он мысль. — После каждой тренировки на полигоне будем парковаться здесь, у Йеля, и задавать друг другу любые дурацкие вопросы, какие только придут в голову.

Я притворно кривлю губы в разочарованной гримасе: — А, то есть ты хочешь просто поболтать о своих любимых цветах? А я-то, наивная, надеялась на порцию адреналинового секса в тачке.

Аполлон резко кашляет, явно не ожидая от меня такой лобовой атаки. По-хорошему, мне бы стоило поумерить свою прямолинейность — хотя бы ради того, чтобы каждый раз не ловить этот глупый укол смущения. Но в то же время я чувствую: видя, как сильно я его хочу, он шаг за шагом возвращает себе ту уверенность, которую у него годами выбивали из-под ног.

Внезапная вспышка телефонной камеры заставляет нас обоих синхронно обернуться назад, прерывая мои мысли. Дионис только что бесцеремонно щелкнул нас с самым каменным и безразличным выражением лица, какое только возможно для человеческого существа. После чего невозмутимо разворачивает экран к Лиаму и Хейвен. — Нормально получилось, или переснять?

Эти двое внимательно вглядываются в дисплей. — Ой, идеально! Даже руки видно, как они переплелись. Какая прелесть! — восторженно пищит Хейвен.

Лиам переводит взгляд на нас с Аполлоном и, заметив наши вытянувшиеся лица, виновато улыбается, снисходительно поясняя: — Это фотоотчет для Ареса. Иначе этот баран в жизни не поверит, что его Джаред умудрился кого-то подцепить.

Я с силой прикусываю изнутри щеку, чтобы не прыснуть от смеха. Аполлон лишь обреченно качает головой.

— Кстати, о птичках… — прерывает семейные сплетни Хайдес. Его брови сурово сдвигаются к переносице. — А где Герми?

— Всё еще на полигоне, — поясняю я. — Остался там вместе с Таем, трясет информацию из Локи.

Лиам выдает максимально фальшивый, наигранный кашель, даже не пытаясь сделать его похожим на настоящий: — Что-то мне подсказывает, что он трясет из него далеко не только информацию…

На этот прозрачный намек вся задняя палуба отзывается единодушным одобрением. Хейвен, Поси и Афина синхронно кивают головами. И только Дионис никак не реагирует — любовные интриги родственников волнуют его меньше всего на свете.

— Он в безопасности? — спрашивает Хайдес, прошивая меня ледяным, пронзительным взглядом.

— Абсолютно. Я бы никогда не уехала оттуда, если бы не была уверена в этом на все сто.

Он взвешивает мои слова, после чего дарит мне слабую полуулыбку. Ему еще только предстоит научиться доверять мне до конца, но это нормально. В конце концов, он просто хочет защитить своего брата, потому что знает, сколько тот настрадался. А я готова доказать им всем, что пришла сюда не только ради своей работы в ЦРУ, но и для того, чтобы заслужить их доверие и их привязанность.

Я провела с этой семьей уже пять месяцев, и солгала бы, сказав, что мне не было с ними весело — какими бы тяжелыми ни выдались эти времена. Какая-то часть меня отчаянно не хочет говорить им «прощай». Я хочу остаться и сделать всё, чтобы к финалу мы пришли в том же составе, в каком и начинали. В полном составе.

Никто никогда меня об этом не спрашивает, но я ведь тоже оплакивала Дэйзи. Мне довелось узнать её тем самым летом, когда они с моим братом влюбились друг в друга. Она частенько навещала нас в городе. Болтала с мамой, резалась в карты с папой, гуляла по местам, где Тайм вырос, и проводила долгие вечера за разговорами со мной.

Я любила её, и я её потеряла. А теперь я начинаю любить её братьев и сестер. И я не хочу потерять еще и их.

Какое-то время мы все так и сидим в машине, зажатые в тесноте. Хайдес втискивается на место Афины и усаживает её к себе на колени, несмотря на все бурные протесты сестры. Мы болтаем о всяких пустяках, и Лиам даже набирается наглости подколоть Аполлона, который, верный себе, просто игнорирует выпад и не поддается на провокации.

Чуть позже девяти вечера подтягиваются Зевс и Гера с пакетами фастфуда на вынос.

Лиам, недолго думая, набрасывается на гамбургер и картошку фри одновременно, запихивая всё это в рот.

Афина умыкает у него одну картофелину и запускает её парню прямо в лицо: — Ты отвратителен, ешь нормально!

— А ты как всегда прекрасна, — невнятно бубнит он с набитым ртом.

И Хейвен, и Афина прыскают со смеху.

Как рассказывал мне Гермес, Лиам больше года сох по Афине. Эта влюбленность была трагически разбита вдребезги, когда он внезапно для себя выяснил, что она лесбиянка. Новость, которую в Йеле знали абсолютно все, кроме него, как оказалось.

— Чизбургер на подлете! — громогласно объявляет Зевс.

Завернутый в шуршащую бумагу бургер влетает в салон и приземляется прямо на колени Дионису, который брезгливо перекладывает его Поси.

— Наш сиятельный господин слишком изыскан, чтобы опускаться до гамбургеров, — ехидничает Хейвен.

Нис равнодушно жмет плечами: — У Америки серьезные проблемы с фастфудом и мусорной едой. А вы их только поощряете.

— Сказал человек с алкогольной зависимостью, — фыркает Хайдес.

Похоже, тема задевает Ниса за живое, потому что он резко вскидывает указательный палец, принимая оскорбленный вид: — Вино — это, по сути, концентрированный виноградный сок. А фрукты полезны для здоровья.

В салоне снова гремит хохот, и я смеюсь вместе со всеми. Замечаю это, когда случайно сталкиваюсь взглядом с Аполлоном. Он молча наблюдает за мной, пока я искренне наслаждаюсь компанией его сумасшедшей семейки.

Кажется, это самый обычный вечер. Или даже вечер гораздо лучше остальных. Один из тех редких моментов нормальной жизни, которые семье Лайвли выпадают не так уж часто. Вечер, когда по салону дорогущего внедорожника ЦРУ летает картошка фри, а все наперебой травят шутки и хохочут так, будто ничего забавнее в жизни не слышали.

Это кажется лучшим вечером за последнее время.

Или казалось — до тех пор, пока всё не оборвалось. Ведь, как и всегда, нормальность у нас отнимают без предупреждения.

Глава 46. СЕГОДНЯ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ НЕВЕРОЯТНО СМЕЛЫМ

Eosforo, по-гречески Eōsphoros, «несущий зарю» — персонификация утренней звезды, то есть планеты Венера, видимой перед рассветом. На латынь переводится как Люцифер с тем же значением, до того как имя обрело христианскую коннотацию. Сын Авроры (Эос) и, по некоторым источникам, титана Астрея, он — второстепенное божество, но наделённое большим символическим значением: сияющая красота, предвестие дня, порог между ночью и светом.

Олимп, июнь 2021

Говорят, первая любовь не забывается никогда. Забывают, правда, уточнить: так происходит, только когда она причиняет боль. Только когда она заканчивается и разрывает тебя напополам.

Впрочем, лучше всего мы помним именно болезненные моменты.

И потому мы делаем снимки, надеясь навсегда увековечить счастливые мгновения жизни, ведь мы боимся забыть, что действительно проживали их.

Несчастным же секундам память не нужна. Они вжигаются в разум и цепляются за него изо всех сил.

Это история первой любви, но расскажет вам её не Гермес. Его счастливые воспоминания отравлены и искажены.

НОЧЬ

— Так, я уже второй раз за сутки вижу тебя в кепке. Почему?

Это были первые слова, с которыми Имерос, бармен из игрового зала Афродиты, обратился к Гермесу, смерив его критическим взглядом.

Тот неловко поправил на голове лиловую панаму-bucket. — Не суй нос не в своё дело.

Когда бармен потянулся, чтобы сдёрнуть её, Гермес резко отшатнулся.

Правда заключалась в том, что он проиграл пари Хайдесу. Пари, в победе которого был уверен на сто процентов. Наказанием было бриться налысо, и Гермес уже предвкушал, как посмотрит на Хайдеса без его шевелюры, которую тот любил больше собственной жизни.

В итоге лишаться своих роскошных пышных белокурых кудрей пришлось самому Гермесу, и, вместо того чтобы показываться людям в таком виде, он разгуливал в нелепом головном уборе.

Впрочем, Гермес Лайвли не смог бы стать уродом ни при каких обстоятельствах.

Ангельские черты лица, аккуратный изящный носик и глаза — синие, как самое чистое небо. Зато характер — чистого воды чертёнок-искуситель. Именно этот дихотомический контраст между внешностью и нутром пленил людей больше всего. Иммунитета не было ни у кого.

— Всё ещё в шляпе?

Гермес повернулся и встретился с любопытствующим взглядом своей сестры-близнеца. Её длинные светлые волосы спадали локонами на плечи, облегаемые коротким красным платьем с блестками.

Он схватил её за руку и крутанул вокруг своей оси. — Ты великолепна, очаровательна, божественный сон, самая красивая женщина на всей Земле.

Она рассмеялась, заливаясь румянцем: — Прекрати.

— Ладно, только не заносись: ты просто похожа на меня. Вот почему ты так хороша, — добавил он.

Афродита запустила руку в вырез рубашки Гермеса, расстёгнутой до середины груди, и коварно ужалила его за сосок. Он отскочил, как ужаленный.

— Ну же, утешайся мыслью, что ты умнее меня! — крикнул он ей, подпрыгивая на месте.

Привыкший к этой парочке Имерос наблюдал за сценой с улыбкой, не прерывая приготовления коктейлей.

Каждый вечер всё проходило по одному сценарию: Гермес отрабатывал смену в The Lust, а затем летел в заведение сестры. Ему больше нравились здешняя атмосфера и музыка, да и держать Афри под присмотром было приятно. Обычно он опрокидывал пару напитков и шёл зажигать на танцпол.

Вот и этой ночью он растворился в раскалённой, пульсирующей массе тел, двигаясь в такт под гипнотическими вспышками света. Белая шелковая рубашка нараспашку, капли пота на белoм, глянцевом прессе, а панама начинает жутко мешать.

Не задумываясь, Гермес сорвал её и бросил прямо на пол.

Алкоголь ударил в голову, подцепил нужные струны и подарил то самое чувство, которое он так любил: ощущение невесомости. Словно он парит над землей.

Однако пару бокалов не смогли притупить его чувства. Он мгновенно ощутил движение воздуха за спиной и горячее тело, прижавшееся вплотную к его ягодицам и спине. Чужие незнакомые ладони скользнули на бёдра, пробираясь под ткань рубашки, к влажной от пота коже.

Даже сквозь толпу до него донёсся густой, яркий аромат… клубники.

Кем бы ни был этот парень, он чётко знал, как двигаться и как к нему прикасаться.

Гермес чувствовал это каждый раз, когда их кожа соприкасалась: разряд, отдающийся эхом в самых костях, электричество между их телами, которое заводило, интриговало и выжигало последние остатки здравомыслия.

На этом танцполе больше не существовало никого.

Перестала существовать даже музыка.

Губы незнакомца скользнули от ключицы по шее к самому уху Гермеса, чуть задев мочку, а затем разомкнулись, выдыхая: — Эй, Десятка. Не хочешь сыграть в одну игру?

У него был безупречный, чертовски сочный британский акцент, и каждое произнесённое слово отзывалось на коже острым, дразнящим царапаньем.

— «В игру»? — переспросил Герм. — С чего ты взял, что можешь просто подойти к Лайвли и предложить ему игру по собственной инициативе?

Незнакомец тихо усмехнулся: — Знаешь, сегодня я чувствую себя невероятно смелым.

Музыка гремела из колонок по всему залу, и людям на танцполе не было до них никакого дела. Прежде чем ответить, Гермес поднял руку и вслепую повёл ею назад, пока не нащупал его голову. Запустив пальцы в волосы парня, он притянул его ближе к себе.

— Было бы вежливо для начала хотя бы назвать своё имя.

Когда Гермес попытался повернуться, чтобы разглядеть его лицо, парень быстро перехватил одну руку с его талии и обвил его горло, фиксируя на месте и не давая оглянуться.

— Подглядывать нельзя, — промурлыкал он. — Это часть игры.

Стоит ли говорить, что к этому моменту Гермес уже окончательно потерял голову. Он был готов играть.

— Когда я работаю здесь, в зале Афродиты, меня зовут Эосфор.

— «Несущий зарю», — перевёл Гермес на автомате, заворожённый.

Это была мифологическая фигура, связываемая с «утренней звездой» — той самой планетой Венера, что появляется в первых лучах рассвета. Его общеизвестный аналог — Люцифер.

— Но моё имя при крещении… — продолжил тот, не прекращая двигаться в такт. — Люцифер. Lucifer, что на латыни означает «несущий свет».

— И в какую же игру ты хочешь со мной сыграть, Люцифер? — спросил Гермес, распаляясь всё сильнее.

Незнакомец завязал ему глаза повязкой, и его мир рухнул в непроглядную тьму.

— Не бойся, — успокоил он его. — Я не причиню тебе вреда.

— Я и не боюсь, — искренне возразил Гермес. — Вообще-то, мне начинает безумно нравиться.

Он не мог видеть его, не мог даже чувствовать выражений его лица, но был уверен: тот улыбается.

— Ты ведь всегда выигрываешь в игры, которые устраиваешь в своём зале, верна ли информация?

— Верна.

— А пробовал когда-нибудь играть с закрытыми глазами?

— Нет, это же чистое самоубийство. — Гермес вздохнул. Ему потребовалось меньше пяти секунд, чтобы принять решение. — Что ж, похоже, сегодня ночью самое время попробовать.

Люцифер держал одну руку на бедре Гермеса, а второй подхватил его противоположное запястье, потянув вперёд. Они пошли сквозь массу танцующих тел, уходя с танцпола прочь, пока не вышли на свежий, душный и влажный ночной воздух.

В то время как большинство игр его братьев проходило внутри заведения, в закрытых двориках или внутренних помещениях здания, испытания Гермеса разворачивались на крыше.

От террасы The Lust отходила узкая перекладина шириной всего в десять сантиметров, уходившая в пустоту на высоте пятнадцати метров и вешавшая к крыше ближайшего игрового зала — зала Афины.

Для шага и комплекции Гермеса это были ровно сто семнадцать шагов.

Правила было всего два: первое — пьяным не играть нельзя (играли строго под шофе). Второе — двигались строго парами. Выбранные игроки сами разбивались на дуэты, и их тела связывали друг с другом страховочной обвязкой. По мостку шли вместе, так что оплошность одного увлекала за собой и второго. Настоящее подставы.

Играли немногие, но именно поэтому приз был колоссальным.

Гермес голосом направлял Люцифера в сторону приватной зоны своего клуба. Там располагалась лишь небольшая личная комната, где он отдыхал или переодевался, а рядом с ней — лифт, ведущий прямо на крышу.

— У тебя ещё есть время отступить, — предостерёг он его, когда двери лифта начали закрываться. — У меня такое ощущение, что ты слишком симпатичный, чтобы умереть сегодня ночью.

Подушечки его пальцев тихонько забарабанили по коже Гермеса. — Боже, надеюсь, что нет. Я не могу умереть, не поцеловав тебя хотя бы разок.

Когда они поднялись на крышу, именно Люцифер заметил узкую перекладину, зависшую над карнизом в пустоте. Он оставил Гермеса на месте и достал обвязку. Не произнося ни слова, под глухие раскаты музыки, доносившиеся снизу из клуба, он связал их тела вместе на уровне талии. Помог ему первым подняться на карниз, а затем взобрался следом, прижавшись со спины.

— Люцифер?

— Да?

— Ты уверен, что…

— Начинай идти, — перебил он его.

Само собой, Гермес Лайвли и не думал пасовать. Равновесие всегда было его сильной стороной, ещё с самого детства. Он любил смотреть на мир свысока, любил находиться на высоте нескольких метров над землёй. А уж пройтись по парапету — это же чистейший укол адреналина и свободы. Но найти кого-то, кто сам предложит ему сыграть первым, перепишет правила и сделает партию ещё более опасной… от этого по костям пробегал мороз. Чистый кайф.

Он сделал глубокий вдох и оторвал ногу от земли. Перекладина была узкой, но он научился филигранно рассчитывать расстояния. Потеря зрения замедляла движения и заставляла действовать осторожнее, однако первые пять шагов дались без особого труда.

Он продолжал продвигаться вперёд, держа корпус ровно и не смещая центр тяжести. Ему приходилось балансировать не только за себя, но и за парня, привязанного к нему.

— У нас остаётся ещё сто девять шагов до финиша, — предупредил он.

— Может, тебе лучше молчать? Это может тебя отвлечь. — Перемена была ощутимой: в его голосе проскользнула самая обыкновенная тень сомнения. Гермес скорее обеспокоился бы, будь всё наоборот.

Он тихо фыркнул, приостановившись, потому что тело едва заметно дрогнуло. — Отвлечь? О, разговор на меня так точно не действует. Вообще-то… — Он сделал новый шаг и возобновил движение. — Я мог бы простоять здесь и выложить тебе, что золотой — мой любимый цвет, а сразу за ним идёт пастельно-жёлтый, и что ночь — моё самое любимое время суток. Мог бы сказать, что я безумею по сладкому и, если бы мог, навсегда отказался бы от солёного. Обожаю заварной крем и горький шоколад, желательно с фундуком. А ещё обожаю спать — особенно зимой, после сытного обеда, под мерное тиканье настенных часов. Терпеть не могу море, пляжи и песок с его песчинками, которые липнут к коже. Не могу выбрать между кошками и собаками, ровно так же, как между мужчинами и женщинами. Мне нравятся люди в целом и социальные взаимодействия. Но предпочтение я отдаю любопытным — тем, чей язык любви заключается в физическом контакте. Я обожаю человеческое тепло и люблю выражать привязанность телом.

Он повернулся вполоборота, хотя ничего не видел — просто чтобы Люцифер заметил его довольную ухмылку.

— О, а вот это… — Он прижал подушечку указательного пальца к шее, аккурат под ухом. — Это моё самое любимое место для поцелуев.

Он продолжал двигаться вперёд как ни в чём не бывало. — Кстати, осталось шестьдесят два шага.

Именно в этот миг Люцифер выдохнул смешок — наполовину нервный, наполовину забавленный. — Ты пытаешься удержать равновесие с завязанными глазами, вываливаешь на меня кучу случайных фактов о себе и при этом успеваешь вести счёт шагам?

Гермес кивнул: — Естественно. А ещё я мог бы продолжить и спеть тебе целиком «Gasolina» Дэдди Янки…

Но перебил его не Люцифер — Гермес замолчал сам. Потому что чётко уловил, как изменился баланс их тел, и это мгновенно привело его в состояние боевой готовности.

Он выбросил обе руки назад и вцепился в предплечья Люцифера ровно в тот момент, когда тот завалился влево, рискуя неизбежно ухнуть в пустоту.

Сдавленный звук чистого ужаса вырвался изо рта Люцифера. Гермес поспешил его успокоить.

— Тш-ш, — зашептал он, крепко сжимая его и вкладывая всю имеющуюся силу, чтобы удержать на месте. — Я тебя держу. Я здесь. Ты со мной. Тебе просто нужно вернуть прежнее положение.

— Чёрт, — проклял всё тот.

Его тело дрожало под пальцами Гермеса, и, откровенно говоря, тот сам начал всерьёз опасаться. На секунду ему показалось, что они сейчас действительно полетите вниз. Отличный будет полёт с жесткой посадкой.

Люцифер в конце концов выпрямился, восстановил равновесие, и Гермес не выпускал его до тех пор, пока не убедился, что они в безопасности. Когда, расстегнув связывавшие их ремни, он попытался снять повязку с глаз, Люцифер цокнул языком.

— Нет.

Гермес возмутился: — В смысле «нет»? Я хочу посмотреть тебе в лицо. Вообще-то из-за тебя я чуть не погиб сегодня ночью.

Пальцами Люцифер забрался под ткань повязки, слегка приподнимая её, чтобы подразнить, затем опустился к его щеке и замер на розоватых губах.

— Увидимся завтра на закате.

— Где? А главное — как? Я понятия не имею, как ты выглядишь.

— Ты поймёшь.

ЗАКАТ

Приближался час заката.

Братья и сестра Лайвли собрались вместе на своём частном пляже. Афродита лежала на голубом полотенце на животе, уткнувшись носом в книгу. Длинные светлые волосы были собраны, обнажая спину, а на глазах блестели очки «кошачий глаз». Остальные, включая Гермеса, играли у самой воды в волейбол после купания, разбившись на две команды: Аполлон и Хайдес против Гермеса и Афины.

— Наше очко! — воскликнул Хайдес со сногсшибательной улыбкой, когда Гермес пропустил мяч.

Афина разразилась яростным ругательством: — Чёрт возьми, Херм, ты хоть один взять способен?!

Тот лишь фыркнул, поправляя панаму, которую категорически отказывался снимать, чтобы спрятать бритую голову.

Они продули уже пять партий и вот-вот готовы были слить шестую. Спорт и физические нагрузки вообще были не его коньком.

— Да что ты не успокоишься? Это просто игра между…

Афина в секунду оказалась рядом, цапнула его за предплечье, впиваясь длинными ногтями в кожу: — Это игра, и я хочу в ней победить. Я не собираюсь торчать тут, потеть и лупить по мячу только для того, чтобы эти двое нас умыли.

Ну, в чём-то она была права. Наглая ухмылочка Хайдеса бесила неимоверно. Аполлон же молчал, но в его молчании считывалось полное, абсолютное удовлетворение.

Настала очередь Гермеса подавать. Мяч полетел в сторону Аполлона, который подпрыгнул, чтобы вмять его гасящим ударом и заработать ещё одно очко. Длинные мокрые волосы лезли ему на лицо, перекрывая обзор, но играть отлично это ему совершенно не мешало.

Громогласный хохот Хайдеса внезапно разорвал тишину, смешиваясь с шумом прибоя. Он ткнул пальцем в Афину и её перекошенную от поражения физиономию: — Ой, да ладно тебе, Тена. Не кипятись. В следующий раз я встану с тобой в пару и вытащу тебя на первое место.

Гермес сосчитал до трёх, прежде чем сестра сорвалась с места и рванула прямо на Хайдеса. Последний, готовый к раскладу, вместо того чтобы бежать, только шире расставил руки. Афина налетела на него, словно игрок в американский футбол, пытающийся сбить соперника, но мускулистый, мощный Хайдес принял удар, лишь едва качнувшись назад, и сомкнул руки вокруг её изящной фигуры. Он зажал её в замке, пока она рявкала, требовала её отпустить, и в конце концов оторвал от песка. Аполлон подоспел на помощь.

Хайдес держал Афину за руки, Аполлон — за голени, и они уверенно шагнули в кристально чистое море.

— Клянусь, я вас… — визжала и угрожала она.

Двое раскачали её для разгона и швырнули прямо в воду, подняв фонтан брызг.

Гермес отошёл в сторону, приблизился к Афродите и с размаху повалился на неё, прижимаясь мокрым телом к её сухой, горячей коже. Она даже сопротивляться не стала — бесполезно.

— Ты чего не идёшь играть?

— А ты чего играешь как криворукий, просто чтобы взбесить Теныч? — парировала она.

Гермес зашелся смехом: — Сильно заметно?

— От меня ничего не утаишь.

Он звонко чмокнул её в затылок: — Ещё бы, ты же у меня умница.

Она улыбнулась — как и всегда, когда он делал ей комплименты, касающиеся её ума. А затем резким движением корпуса умудрилась сбросить его в сторону, прямо на раскалённый песок.

При падении панама слетела с его головы. Афродита чуть не закричала от неожиданности — благо остальные братья плавали в море за десятки метров от них.

— Что ты, чёрт возьми, сделал с волосами?!

— Блядь, — пробурчал он, пытаясь прикрыться руками.

Афродита пододвинулась ближе, пропуская стерню ежика между пальцами. Ощущение ей даже понравилось, да и, если честно, уродливее он от этого не стал.

Прищурившись, она прошептала: — Херм, ты что…

Её прервало покашливание человека, объявившего о своём присутствии. В нескольких метрах от них, облачённый в строгий костюм, стоял Макис — один из людей Кроноса.

— Надеюсь, я не помешал, — произнёс он, протягивая записку. — У меня послание для Гермеса.

Тот поднялся на ноги, предварительно нахлобучив панаму обратно.

Он развернул сложенный вдвое листок бумаги, небрежно вырванный из блокнота. Аккуратным, округлым почерком там было выведено:

Насколько смелым ты чувствуешь себя сегодня, чтобы прийти ко мне на скалы?

Люцифер

Губы Герма расплылись в улыбке — настолько непроизвольной, насколько и неконтролируемой.

— Увидимся за ужином, — попрощался он с сестрой и направился к месту встречи.

Скалы Крита. Именно так их и называли. Они находились на той стороне острова, где возвышался Лабиринт Минотавра, на западном побережье. И это название было дано не случайно.

Согласно мифу о лабиринте, герой Тесей, одолев Минотавра, бежал на побережье, где его поджидал афинский корабль, стоявший на якоре в скрытой бухте среди скал, дававших надёжное укрытие. Оттуда Тесей и отплыл вместе с Ариадной.

На Олимпе семьи Лайвли тоже имелся небольшой изрезанный участок с обрывистыми скалами, нависшими над морем, откуда можно было прыгать в воду с разных высот. Коварство заключалось в том, что с этой стороны глубина моря была неоднородной. Встречались мелководные участки, прыгать над которыми было смертельно опасно.

В этот час суток это место превращалось в одно из красивейших на острове. Оранжевое небо отражалось на белых известняковых скалах, придавая им тёплый, сияющий оттенок.

Гермес увидел его сразу: Люцифер стоял к нему спиной, уставившись на горизонт. Тёплый ветерок ерошил его слегка волнистые чёрные волосы. Он был совсем немного выше Гермеса, со стройным и подтянутым телом. Он не выглядел перекачанным, но у него были широкие плечи и рельефные кубики, сплошь покрытые чёрными татуировками.

Когда он повернулся вполоборота, карие глаза буквально пригвоздили Гермеса к месту. Они были живыми, словно искрились изнутри, в обрамлении густых тёмных ресниц.

— Привет, Десятка.

Затем он указал на море под ними. Синяя гладь была абсолютно плоской и спокойной — отличный плюс для прыжка, который он, похоже, намеревался совершить.

— Что скажешь? — спросил он у Гермеса.

Тот вскинул бровь: — Скажу, что сегодня тебе стоит приубавить смелости, Утренняя звезда. Если ты сиганёшь отсюда, с самой высокой точки, не имея опыта, рискуешь переломать себе всё на свете.

— А ты сам отсюда никогда не прыгал?

— Нет. Мы с братьями нашли идеальное место, — пояснил он.

Рукой он указал на уступ скалы примерно на два метра ниже. Оттуда они прыгали не раз ещё с самого детства. Они знали, что там достаточно глубоко и что, если вытянуться в струнку и войти в воду ногами вниз, никаких проблем не будет.

Люцифер не выглядел воодушевлённым. Он заманил его сюда сыграть — ему хотелось доказать Гермесу, что его заводит та же опасность, от которой фанатеет семейство Лайвли.

Правда же заключалась в том, что он сох по нему ещё с прошлого лета, но никогда не считал себя достаточно интересным, чтобы подкатить. Ну в самом деле, Гермес Лайвли был Гермесом Лайвли. По нему сохли абсолютно все. А он был всего лишь одним из работников.

— Вот, — снова привлекая его внимание, Гермес точнее указал на скалу. — Если сиганёшь оттуда, я практически уверен, что ты не погибнешь трагической смертью.

— «Практически уверен»?

Люцифер повернулся к нему с забавленным видом: — Что, теперь ты струсил?

— Ни капли. Просто уточнял.

— Чуть-чуть да есть, правда?

— Вообще нет.

— Ты сам назначил мне свидание здесь. А меня вполне устроила бы и спальня.

Люцифер бросил на него быстрый взгляд и после короткого вздоха признался: — Я хотел произвести впечатление. Подумал, что так я смогу тебя заинтересовать.

— А, ну да. Как и та суицидальная игра на крыше прошлой ночью.

— Послушай…

— Люцифер, нельзя произвести впечатление на человека, рискуя своротить себе шею, знаешь ли.

Тот тихо усмехнулся: — А ты начинаешь занудствовать, Гермес, в курсе?

— Ну извини, за сутки ты уже один раз покушался на собственную жизнь и сейчас рвёшься повторить.

— Есть такое.

— И теперь ты ещё и боишься.

— На самом деле боишься тут, похоже, ты — раз так рвёшься на нижний уступ.

Гермес кивнул: — Мне не хочется прыгать отсюда.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Я хотел тебя увидеть. — Ответ выскочил сам собой, без лишних раздумий и без той капли естественной неловкости, которую проявил бы любой другой. — Сегодня я совсем не чувствовал себя смелым.

Люцифер повернул голову полностью, давая Гермесу возможность получше разглядеть его лицо. Он был красив — той опасной красотой, что способна погубить тебя до основания.

— Увидимся внизу, — прошептал Люцифер, и когда он открыл рот, чтобы произнести это, Гермес заметил серебристый блеск. Пирсинг в языке?

— Что за…

Люцифер разбежался и шагнул в пустоту, вытянувшись на лету, словно струна. Положение тела казалось правильным, но…

Глухой шлепок о воду заставил Гермеса вздрогнуть. Он быстро спустился к уступу, с которого обычно прыгал сам, и перегнулся через край, выискивая Люцифера в синей глади. Когда его голова вынырнула, подняв небольшой фонтанчик брызг, Гермес облегчённо перевёл дух.

Тот покачивался на волнах чуть ниже, в нескольких метрах от него. Он улыбнулся и крикнул наверх: — Ну что, спустишься ко мне?

Прыжок Гермеса был куда менее эффектным, хоть за прошлые летние сезоны его тело и довело это действие до полного автоматизма. Техника была безупречной: прямой, изящный вход в воду — со стороны казалось, что это так же просто, как дышать. Без тени колебаний и сомнений.

Он никогда не пробовал прыгать с той высоты, откуда Люцифер сиганул не задумываясь. Для человека, любившего балансировать на краю крыш, это могло показаться странным, но для него это были абсолютно разные вещи.

Высота завораживала его, а не пугала. Но ему нравилось чувствовать твердыню под ногами, нравилось смотреть в бездну под собой и контролировать её, брать верх, а не подчиняться ей. Прыжок же — совсем иное дело. Там ты должен сдаться и просто отпустить себя. Там нет никакого равновесия.

Он вынырнул, фыркая и отплёвываясь от воды, и первым подплыл ближе сильными, уверенными гребнями.

Закат разгорелся во всём своём величии, окрашивая море в сочный оранжевый цвет. Солнечные лучи падали на лицо Люцифера, делая его карие глаза ещё светлее.

Они некоторое время качались на воде в молчании, пристально изучая и разглядывая лица друг друга.

— Знаешь что, Люцифер? — тихо произнёс Гермес наконец. — Не каждый день предназначен для того, чтобы встречать его со смелостью. Иногда совершенно нормально испытывать страх.

— Да?

— Клянусь, — он тихо хмыкнул с легким оттенком горечи. — Это нормально — пугаться до полусмерти.

Люцифер ничего не ответил, а Гермес перевернулся на спину и поплыл, не сводя с него глаз, подгребая к скалам, чтобы найти зацепку.

Парень остался на месте в нескольких метрах. Он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и тяжело выдохнул — Гермес этого вздоха не услышал.

— Но я сегодня исчерпал далеко не всю свою смелость. У меня ещё осталось немного про запас! — громко выкрикнул он.

Герм вскинул бровь от любопытства: — Да ну? И на что же?

Его тело пришли в движение едва Гермес договорил. Его мускулистые, покрытые чернилами руки рассекали воду гипнотическими движениями — он буквально рвался к нему.

Всё произошло за доли секунды. Поравнявшись с ним, он даже не стал переводить дыхание.

— Вот на это, — прошептал он, прежде чем обхватить ладонями лицо Гермеса и впиться в его губы.

РАССВЕТ

Люцифер был таким же, как Гермес, а местами — ещё более безрассудным и безумным.

Каждая их встреча рождалась из одного и того же вопроса: «Насколько смелым ты чувствуешь себя сегодня?» — и Гермес просто не мог устоять перед вызовом. Будь он крупным или мелким, опасным или сущим пустяком. Особенно если изо дня в день согласие на эти правила служило отличным поводом снова увидеть Люцифера.

Они встречались в самое разное время суток — всё зависело от смен в клубе и дел. Они плавали, танцевали, напивались в дрова, курили и играли, а затем неизменно всё заканчивалось поцелуями и ласками — слишком часто в самых публичных местах. Гермес терял голову от ощущения, когда натыкался губами на пирсинг в языке Люцифера, а Люцифер сходил с ума от того, как пальцы Гермеса без промаха находили самые чувствительные и любимые точки на его теле. А ещё они очень много разговаривали у самого моря, во время долгих прогулок под звёздным небом, когда летний бриз и вода щекотали босые ноги.

Это была лишь летняя интрижка, но Гермес поймал себя на мысли, что совершенно перестал смотреть на кого-либо ещё.

Люцифер был старше его на четыре года. Он жил в Личфилде, в Стаффордшире, где учился в школе до тех пор, пока его родители не погибли в автокатастрофе. Опекунство передали единственному оставшемуся в живых родственнику — деду по отцовской линии, который жил в Халкиде, совсем недалеко от Афин. Он переехал туда, чтобы окончить учёбу, а к моменту смерти деда уже стал совершеннолетним и вернулся в Англию — пока кто-то не рассказал ему об Олимпе, и ему не удалось устроиться на работу в заведение Афродиты.

Казалось, Люцифера вообще ничего в этом мире не заботит, но внутри он скрывал удивительно ранимую душу.

— У меня нет абсолютно никаких причин жить, — произнёс он однажды с обезоруживающим спокойствием. — У меня нет семьи, нет друзей, есть только я сам. Жить — это весело, я просто к тому, что… если я умру, ничего вообще не изменится.

Сидевший рядом Гермес насупился: — Ещё как изменится!

Люцифер перебил его короткий презрительным смешком.

Над Олимпом занимался рассвет. Они провели ночь вместе: танцевали в клубе Афродиты, запирались в закрытых кабинах туалетов, и Гермес упивался ощущением того, как губы Люцифера блуждают по его телу, а этот чертовски соблазнительный пирсинг щекочет чувствительную кожу.

Теперь они сидели на той самой перекладине, соединявшей крыши двух игровых залов, свесив ноги в пустоту и связывая свои тела обвязкой. В пятидесяти восьми шагах от финиша.

— Посуди сам: по мне никто не станет скучать. — Он начал перечислять: — По мне не станут скучать те, кто меня не знает, и по мне не станут скучать люди, которые меня любят — просто потому что меня никто не любит. У меня даже собственного дома, по сути, нет. Если я умру, мир продолжит крутиться дальше, будто ничего не произошло. И это нормально. Мы не все незаменимы.

В его словах не было ни капли грусти. Лишь смирение и предельно чёткое, трезвое осознание.

— Легко быть смелым каждый день, когда тебе нечего терять, — тихо пробормотал он про себя. — Легко сигать с самой высокой скалы. Легко балансировать на узкой доске в пятнадцати метрах над землёй.

Гермес долго смотрел на него. Он изучал его профиль, чёрные волосы, слегка трепетавшие под порывами свежего ветра. Он разглядывал его так долго, что Люцифер был вынужден повернуться, чтобы убедиться, что Гермес всё ещё рядом.

— А насколько смелым ты чувствуешь себя, чтобы влюбиться в меня и обрести хотя бы одну вещь в этой жизни, которую ты будешь бояться потерять?

Слова вырвались шепотом, словно постыдная тайна, и сжали сердце Люцифера в удушающих тисках.

— Я каждый день молюсь о том, чтобы не влюбиться в тебя. Молюсь Богу, в которого не верю, чтобы он дал мне сил держаться от тебя подальше и продолжать жить так, будто мне на всё наплевать, — прошептал он. — Потому что это всего лишь летняя интрижка. Ничего больше, ведь так?

Гермесу пришлось сжать челюсти до хруста, чтобы подавить порыв сцапать его за затылок и въесться в его губы поцелуем. Ему хотелось впиться зубами в его кожу до боли — так, чтобы парень почувствовал ту же самую режущую уколу, что прошила его самого после этой фразы.

В конце концов он кивнул: — Разумеется.

Люцифер повторил его жест и уставился в небо: — Ну в самом деле, не поеду же я за тобой в Соединённые Штаты в последний день лета. Твоя жизнь отныне будет проходить в Йеле.

— Нет. Не думаю, что в тот день у тебя хватит смелости сделать это.

— К тому же там будет полно парней и девушек, которые выстроятся в буквальную очередь за твоим вниманием.

Гермес уставился на него со всей серьёзностью: — Люцифер?

— У тебя будет колоссальный выбор, — выдавил тот смешок.

— Люцифер.

— На это было бы любопытно посмотреть.

— Люцифер! — Твёрдый, повелительный тон только тогда заставил того отвлечься.

— Да?

Гермес подложил два пальца ему под подбородок и лёгким нажатием заставил посмотреть себе прямо в глаза: — Бояться — это нормально, помнишь?

Тот насупился: — Но…

— Если ты боишься, значит, тебе есть что терять. Значит, есть то, ради чего стоит жить.

— Херм…

Он снова перебил его — на этот раз поцелуем. Гермес взял его губы штурмом, не дав ему времени даже осознать происходящее. Они рисковали потерять равновесие и ухнуть вниз в любую секунду, но мёртвая хватка Гермеса держала их крепко привязанными друг к другу, повисшими над бездной.

Гермес спустился губами по шее Люцифера и замер, только чтобы уткнуться носом в его кожу и сделать глубокий вдох. — Боже, от тебя всегда так потрясающе пахнет клубникой… — пробормотал он. — Ты такой вкусный, сука.

Люцифер улыбнулся: — Нравится? А я думал, вы, Лайвли, тащитесь только по яблокам.

Гермес снова втянул его аромат: — Я от него с ума схожу. — Он мягко прикусил и лизнул кожу прямо под ухом, будто действительно мог ощутить её вкус. — К чёрту яблоки.

Люцифер от души расхохотался, а затем пояснил: — Это парфюм из одной маленькой лавочки в моём городке. Я привезу тебе флакончик.

Гермес лишь промычал что-то в ответ и запечатлел поцелуй в ключичную ямку. Именно в этот момент лёгкости Люцифер отпустил всю свою паранойю и слишком тяжёлые мысли. Они продолжали целоваться, застыв между ночью и началом нового дня, пока лучи рассвета окрашивали небо прямо над ними.

СУМЕРКИ

— Это недопустимо! — гремел Кронос Лайвли; его глаза налились кровью, а лицо стало багрово-красным.

Шёл конец июля, выдавшийся особенно мрачным день. Небо затянуло плотной пеленой серых туч, суливших проливной дождь. Время от времени доносились глухие раскаты грома.

Гермес сидел на парапете рядом с белой греческой колонной. Голова опущена, сердце колотится как бешеное.

— У твоей игрового зала уже больше месяца самые низкие доходы среди всех остальных! — продолжал ор отец. — И только сейчас я узнаю, что всё потому, что ты там почти не появляешься и шляешься по всему острову, занимаясь своими делами, пока твои братья и сестра вкалывают на благо семьи!

Гермес вжал голову в плечи: — Я…

Кронос, стоявший перед ним, совершил резкий рывок. Он сгреб его за воротник голубой футболки и слегка приподнял над землёй.

— Заткнись, я не желаю слушать твои очередные гнилые отмазки патентованного лгуна, которым ты и являешься, твои вечные выкрутасы! — прошипел он. — Ты обязан торчать в зале и играть. Ты должен быть там той самой фигурой, которую от тебя ждут люди. Улыбчивым, эксцентричным, сговорчивым, располагающим к себе. И ты должен играть! Играть и приносить доход!

Кронос сжал пальцы ещё сильнее, его янтарные глаза метались по лицу сына в поисках малейшего намека на неповиновение или предательство.

— Тебе лучше не врать мне, Гермес, и уж тем более — не сметь меня разочаровывать.

— Да, отец. Извини, — ответил парень, цепенея от ужаса.

Соглашаться с Кроносом всегда было проще и безопаснее, чем пытаться возражать. Все пятеро детей выучили этот урок на собственной шкуре.

Гермес действительно забросил дела. Он проводил в The Lust куда меньше времени, потому что был слишком занят Люцифером. И это было странно, ведь раньше он обожал проводить вечера в своём клубе, где абсолютно все его боготворили и мечтали оказаться в его компании. Гермес боготворил внимание. Комплименты. Лесть. Любая форма восхищения была для него золотом.

И всё же после двух месяцев, проведённых с Люцифером, он осознал, что внимание этого одного парня стоит дороже всего на свете.

Вот только попытаться объяснить свои чувства Кроносу было всё равно что объяснять табуретке квантовую физику.

— Я дал тебе всё, Гермес. Ты мне обязан.

Тот лишь кивнул.

— Надеюсь, ты усвоил урок, — подвёл итог Кронос. — Ты же правда не хочешь узнать, что я с тобой сделаю, если ты вдруг…

Голос за его спиной бесцеремонно оборвал его на полуслове: — Эй, Десятка! Ты куда запропастился?

Кронос мгновенно одеревенел, глаза слегка расширились. Каждый мускул его тела, казалось, замёрз в одну секунду. Он с крайним неторопливым выражением повернул голову в сторону прибывшего.

Люцифер стоял буквально в нескольких метрах от них. Судя по выражению его лица, он сразу понял, что его тайминг был просто катастрофическим.

Руки Кроноса задрожали, и он выпустил воротник Гермеса из пальцев.

— Так это из-за него ты херешь свои обязанности? Из-за одной из своих одноразовых летних подстилок?

Ярость закипала в нём с каждой секундой, и ему было абсолютно плевать, что Люцифер слышит каждое слово.

— Сэр, мне жаль, если… — попытался вставить парень.

Кронос вскинул руку, заставляя его замолчать: — Ты даже дерзить мне не смей. Сматывай удочки и проваливай отсюда. Живо.

Люцифер метнул умоляющий взгляд на Гермеса, и тот быстрым кивком дал ему понять, чтобы он подчинился без возражений.

— Мне без разницы, кого ты тащишь к себе в постель, — продолжить Кронос. — Трахни хоть весь остров, но ты не станешь пускать по миру игровой зал в самый важный период года только потому, что увлечён трахом с одним из сотрудников. Ты меня понял, Гермес?

Гермесу хотелось плюнуть ему прямо в рожу, вцепиться в горло и задушить. Но он не был сильным. Одно-единственное слово могло спровоцировать вспышку насилия отца, который в прошлом оставлял на его теле столько гематом и заставлял рыдать как маленького ребёнка в темноте собственной спальни.

Ему хотелось крикнуть в ответ, что Люцифер — не просто очередной кто-то. Ему хотелось, чтобы отец понял: этот парень для него значит всё. Но Кронос Лайвли не был человеком, способным на сантименты.

— Люцифер, уходи, — тихо произнёс Гермес в конце концов. Затем повернулся к отцу: — Этого больше не повторится. Обещаю.

Тот сжал пальцы в кулаки. Люцифер не чувствовал себя униженным Кроносом, его даже не задела реакция Гермеса. Он… он сам не понимал, что чувствует. Он осознавал лишь одно: единственное верное решение — повернуться и уйти, не проронив больше ни слова.

Кронос удовлетворённо кивнул, хотя что-то в его взгляде всё ещё не давало ему покоя. Что-то, чего Гермес не понимал и не поймёт уже никогда. Голова этого человека и его мыли были абсолютной загадкой. Его намерения становились очевидными только тогда, когда он озвучивал их вслух. Угадать их было невозможно.

Когда Гермес остался один на террасе, уже припустил дождь. Женский голос выдернул его из плена тяжелых мыслей: — Иди к нему.

Афина сидела в одном из кресел, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке.

— Иди найди его, — настаивала она.

Гермес запустил пальцы в волосы: — Я ненавижу его, Тена.

— Знаю. Я тоже. — Она затянулась и выпустила струйку дыма.

— Ты — его любимица, — напомнил он ей. Кронос души не чаял в Афине, именно на неё выплёскивалось меньше всего ярости.

— Это правда. Я — его любимица, и именно поэтому он постоянно твердит мне, что мой ум нужно использовать на полную. Именно поэтому он вдалбливает мне, что я должна держать вас в узде и что любой ваш косяк — это и моя вина тоже. Именно поэтому он твердит, что я обязана учиться, делать карьеру и даже не сметь тратить время на отношения и мои глупые мечты о детях. — Она выдавила горькую улыбку.

Гермесу нечего было возразить. Вспышка бешенства сотрясла его тело с головы до ног. — Нахуй всё. Нахуй абсолютно всё! — закричал он.

Сжав кулаки, он принялся с яростью колотить по стеклянной двери. Его руки врезались в стекло с неистовой силой, которой он сам от себя не ожидал.

Афина лишь молча смотрела на него, понимая, что ему необходимо выплеснуть всё это наружу. Даже её поразила эта сцена.

Каждый из них настрадался сполна из-за Кроноса. И ужас заключался в том, что они страдали не только от собственного опыта. Каждый из братьев и сестёр проживал и впитывал боль остальных.

В тот миг, когда Гермес нанёс удар такой силы, что стекло одной из створок разлетелось вдребезги, сестра вскочила на ноги и смахнула окурком на пол.

Правая рука Гермеса была залита кровью, но он и не думал останавливаться. Афина сгребла его за плечи и, несмотря на его секундное сопротивление, сумела оттащить от разбитой двери.

Она быстро проверила, не застряли ли в ране осколки, и отпустила его.

Гермес плакал — горькими, яростными слезами отчаявшегося человека. Он размазывал их ладонями по лицу, пытаясь смахнуть. Зрелище было жутковатым: теперь его щёки исчертили алые кровавые полосы.

— Херм…

— Мне надо к Люциферу, — перебил он её. — Мне надо идти…

— Херм.

Он не слушал. Он побежал под проливным дождём в никуда, со истекающей кровью рукой, срезая путь по второстепенным улочкам. Остров был большим, но неужели так сложно его найти?

Ему хотелось сказать Люциферу, что их связь — это не просто летняя интрижка. Ему хотелось сказать, что да, в прошлом он развлекался, как делает любой подросток, проживающий свой первый опыт. Но он… он был…

Он бродил не меньше часа. Пытался даже набрать его номер, но парень был недоступен. Он остановился лишь тогда, когда решил, что разумнее вернуться домой, успокоиться, привести себя в порядок и начать всё заново.

Когда он вступил на последнюю ступеньку террасы, он увидел его.

Тот стоял, прислонившись к стене, накинув капюшон чёрной толстовки, прямо у его комнаты — рядом с балконом с разбитым стеклом. Люцифер инстинктивно поднял голову, будто почувствовав его приближение, и улыбнулся.

Гермес не ответил улыбкой. Он искренне не понимал, как тот может встречает его вот так.

— Что, сегодня ты чувствуешь себя очень смелым, а? — спросил Люцифер.

— Чтобы дать отпор отцу? Ни капли. — Он указал на разбитое стекло. — Чтобы разнести в щепки балконную дверь? Вполне.

Люцифер снова улыбнулся, и сердце Гермеса пропустило удар.

— Я видел. Должно быть, ссора была знатной.

— О да. Я преподал этому стеклу отличный урок.

Лицо Люцифера смягчилось, наполнившись нежностью: — Иди сюда, — прошептал он.

На самом деле они двинулись навстречу одновременно. Люцифер не стал бы ждать, пока Гермес дойдёт до него — он всегда сделал бы шаг навстречу.

Они встретились посередине. Ладони Гермеса обхватили лицо Люцифера, испачкав и его своей кровью. А руки Люцифера сомкнулись вокруг его мокрого тела, прижимая к себе так крепко, словно пытаясь растворить в себе. Они поцеловались.

Гермес толкнул его назад, пока его спина не упёрлась в стену. Ему не хватало воздуха, лёгкие требовали кислорода, но он не хотел прерывать этот поцелуй. Отчаянный, придавленный тем самым чувством, которое ни один из них так и не решился произнести вслух по имени: любовь.

ПОЛНОЧЬ

Последующие недели Гермес вёл себя безупречно. Он отрабатывал смену в клубе и лишь после закрытия позволял себе отправиться к Люциферу в заведение Афродиты.

Не то чтобы это было их единственным временем встречи. Утра были созданы для прыжков со скал, для солёных поцелуев на губах и аромата клубники на коже Люцифера вперемешку с запахом солнцезащитного крема. На закате они всегда умудрялись встретиться в уединённых уголках, чтобы проводить падающее в море солнце и выучить до мельчайших деталей тела друг друга.

Было очевидно, что они влюблены, и всё же ни у одного из них не хватало духу произнести это вслух.

Люцифер больше не казался себе тем смельчаком, которым привык себя считать. Потому что теперь ему было что терять. У него появился человек, которого он хотел видеть каждый день, и он ни за что на свете не пропустил бы ни единого свидания.

Полночь только-только пробила, когда в один из душных, влажных дней середины августа Гермес вышел из The Lust с намерением направиться в зал Афродиты.

Он достал телефон, чтобы предупредить Люцифера сообщением.

Гермес: Я уже иду.

Вот только он так и не дошёл.

Снаружи его поджидали трое мужчин: здоровые, как платяные шкафы, в строгих костюмах, которые явно привлекали внимание.

— Ваш отец ждёт вас, — произнёс тот, что стоял по центру, с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост.

— Ну а у меня дела, — отмахнулся Гермес, едва помнивший его имя.

Они выросли перед ним и по бокам, перекрывая все пути к отступлению. — Кронос ждёт тебя, Гермес. На твоём месте я бы подчинился, — взял слово Джокс, единственный, кто запоминался из-за экстремально коротких розовых волос.

Гермес не был дураком. Далеко нет. Он мгновенно понял, что эта ночь станет одной из тех, что запоминаются навсегда — как и всё дерьмо, происходящее в жизни. Он боялся, что эта ночь окажется настолько кошмарной, что вытравит из его памяти каждую светлую секунду, прожитую этим летом.

Он снова попытался достать телефон, чтобы предупредить Люцифера о задержке и дать хоть какое-то объяснение, но Джокс вырвал гаджет из его рук, пока двое других сцапали его за предплечья и без лишней нежности потащили за собой.

— Я могу идти сам! — закричал он, вырываясь. — Уберите от меня ваши сраные руки…

Они шли через второстепенные, плохо освещённые улочки, скрытые деревьями. По мере того как они продвигались в темноту, отдаляясь от игровых залов, огни становились всё глуше, а музыка превращалась в едва слышный гул, пока не затихла совсем. Они прибыли в приватную зону Олимпа, доступную только членам семьи и охране. Миновали виллу и остановились посреди лужайки, окружённой плотной стеной деревьев высотой более трёх метров.

Гермес насупился, изучающе разглядывая представшую перед ним картину.

Там пролегала дорога — нечто вроде кольцевой трассы, — уходившая в развилку, где уже виднелся гоночный болид.

— Наконец-то! — громоподобный голос Кроноса разорвал воздух.

Каждый вдох давался Гермесу с трудом, словно обжигая горло огненной вспышкой.

Отец стоял на противоположной стороне, подле Люцифера, перед целой шеренгой охраны. Он мановением руки подозвал сына к себе.

— Я задам тебе тот же вопрос, что задал Люциферу. Ты, сын мой, знаком с «проблемой вагонетки»?

Гермес качнул головой.

— Проблема вагонетки — это этический эксперимент, призванный заставить людей задуматься о морали и ценностях, — продолжил тот. — Исходная ситуация такова: неуправляемый поезд несётся по рельсам и вот-вот задавит пятерых человек. Рядом с тобой лежит рычаг, позволяющий перенаправить поезд на второй путь. Однако там находится один человек. Вопрос заключается в следующем: правильно ли перевести стрелку? Пять жизней ценнее одной? Или же пять жизней весят ровно столько же, сколько одна?

Они внимательно слушали каждое слово, произнесённое Кроносом, но когда их взгляды встретились, весь остальной мир прекратил существование.

Один из мужчин за спиной Люцифера грубо толкнул его вперёд, а Джокс одновременно подтащил Гермеса к мраморной колонне.

Там лежали два листка бумаги и две ручки.

— Сегодня мы воспроизведём этот эксперимент в реальной жизни — в форме игры по его мотивам, — подытожил Кронос с улыбкой человека, смакующего каждую секунду своего триумфа. — На рельсах будете только вы вдвоём. И именно вы решите, кто из вас умрёт.

У Гермеса ушла земля из-под ног. Он уставился на отца с расширенными от нечеловеческого ужаса глазами. Задавать вопросы было бессмысленно: он слишком хорошо знал, на что способен Кронос.

— Для начала каждый из вас напишет на бумажке имя того, кто из вас двоих должен умереть. Вы сделаете свой первый выбор и оставите его здесь. После этого вы пойдёте и ляжете каждый на свою полосу.

Он указал за спину, и в тот же миг гоночный болид отозвался оглушительным, хищным рёвом мотора.

— Машина промчится по треку пять кругов, прежде чем переехать одного из вас.

— Отец, ты же несерьёзно, ты не можешь… — предпринял попытку Гермес, несмотря ни на что.

— Заткнись.

— Я порву с ним! — затараторил он захлебываясь. — Уволь его, если тебе так спокойнее! Я заблокирую его везде, прекращу любое общение! Я вернусь к работе и…

Кронос вытащил пистолет из внутреннего кармана пиджака. — Если ты не закроешь свой пахабный рот и не начнёшь играть, Гермес, я закрою его сам — всадив ему пулю прямо в лоб. Ты меня понял?

Кронос жил ради того, чтобы преподавать детям уроки. И делал это всегда самым изощрённым, жестоким и кровавым образом, чтобы они усвоили: ни одна их ошибка не сойдёт им с рук по милосердию.

Он мог бы наказать Гермеса, просто застрелив Люцифера на месте. Или уволив его. Но заставить сына пройти через это макабрическое шоу было для него самым эффективным способом выжечь урок на всю жизнь. Ему нужно было доказать детям, что его слова — не пустые угрозы, а неотвратимое действие. Если он не мог добиться их уважения по-хорошему, он выбивал его страхом и пытками.

— Почему ты так взъелся на него?! Если проблема правда в том, что он отнимает моё время от семейных дел, я больше никогда его не увижу! Клянусь, клянусь тебе своей жизнью! Это же не повод его убивать!

— Ты ни хрена не знаешь о моих мотивах, и они не должны тебя ебать, потому что решаю здесь я, — он сдёрнул оружие с предохранителя, давая понять, что не остановится ни перед чем. — А теперь пошёл.

Люцифер застыл, словно парализованный. Охранникам пришлось встряхнуть его, чтобы он взял бумагу и ручку; его лицо было смертельно бледным, а грудь вздымалась от судорожных вдохов.

Пока Люцифер дрожащей рукой выводил свой ответ, Гермеса скрутило, и он сгинул пополам, заходясь рвотой прямо на траву. Позывы были громкими, мучительными, сопровождавшимися слезами и рыданиями. Джокс вдёрнул его на ноги и заставил включиться в игру.

Держа листок в одной руке и ручку в другой, Гермес понимал: он не хочет умирать. Но мог ли он пожертвовать Люцифером? Помимо той любви, что он к нему питал, всё это дерьмо случилось по его вине. Это он забил на свои обязанности и спровоцировал отца. Он должен был предвидеть это, предугадать. Как он мог приговорить человека к смерти только потому, что сам оказался незрелым и безалаберным?

По трусости он вывел имя Люцифера.

Затем зачеркнул его и вписал своё. Вот кто должен умереть — Гермес.

Инстинкт самосохранения снова взял верх, заставив его сомневаться.

Он попытался зачеркнуть и его, но было слишком поздно: он убедил себя, что судьба сделала выбор за него.

Земля закружилась перед глазами. Он споткнулся о собственные ноги, и двое охранников подхватили его под руки, потащив волоком прямо к полосе. Люцифер уже лежал там — их разделяла лишь небольшая полоска дикой травы. Его тоже прикрутили к раскалённому асфальту. На пару секунд Гермес провалился в беспамятство, но его привели в чувство звонкой пощёчиной.

Издалека донёсся рёв болида. Двигатель взвинчивал обороты, словно дикий зверь, готовый рвануть на жертву.

— Ну что, почитаем записочки? — снова заговорил Кронос. Он зашелся громким, басовитым, глумливым хохотом. — В обеих написано имя Гермеса.

Гермес и Люцифер лежали так, что, лишь слегка повернув голову, могли смотреть друг другу в глаза. Изощрённо, жестоко до самого конца. И именно эта реакция стала инстинктивной для обоих.

Они уставились друг на друга.

Гермес — уничтоженный, раздавленный.

Люцифер — с непроницаемым лицом, хотя его тело колотило, как осиновый лист.

— Люц… — имя застряло комком в горле.

— Какая трагедия, — наигранно всхлипнул Кронос. — Твоя великая любовь готова пустить тебя в расход. Должен признать, ты идеально выбираешь окружение, сын.

Гермес снова попытался вытолкнуть из себя имя Люцифера. Вырвался лишь хрип, сменившийся навзрыдным плачем.

Ему казалось правильным умереть за него — он всё ещё искренне верил, что весь этот кошмар произошёл по его вине. И всё же ему было больно. Люцифер смотрел на него стеклянными, мёртвыми глазами.

— И ради этого ты повернулся спиной к семье? — Кронос швырнул листки на землю. — Ради того, кто без тени сомнений подмахнул тебе смертный приговор? Ради этого слизняка ты лгал отцу — человеку, который вытащил тебя из паршивого приюта, дал тебе новую жизнь, семью? Ради этой швали, которая даже не пытается защищаться?

Слова лились бурным потоком, пропитанным ядом и ненавистью. Но под этой поверхностью судорожно билось что-то ещё… Неужели страх?

Сердце Гермеса колотилось так дико, что он побоялся, не загнётся ли от остановки раньше, чем болид снесёт ему голову.

Презрительный, забавленный смешок заставил его перевести взгляд на отца. Тот шагал взад-вперёд, нервно ероша волосы.

— Знаешь что, сынок? Я хочу преподать тебе важнейший урок — урок прощения. Я хочу показать тебе, что семья стоит превыше всего и это единственная любовь, которой ты обязан быть верен.

И именно в этот миг в голове Гермеса что-то щёлкнуло. Логичный вопрос, о котором он не подумал раньше: а если бы вышло ничья, чем бы всё закончилось? Игра не сводилась к простой голосованию, мастер игры приберёг главную часть на финал.

— Тебе достаточно просто сказать «да», — продолжить Кронос. — По моему сигналу болид начнёт гонку. Он сделает вокруг вас пять кругов по треку. И у тебя будет время передумать: если ты скажешь мне убить Люцифера, болид проедет по нему, плевав на ваши бумажки. Но ты должен сказать это сам.

— Я прошу тебя, — прошептал Гермес сквозь слезы, понимая, что отец его всё равно не слышит. — Пожалуйста, останови игру. Я не хочу этого, прошу тебя…

Он выглядел как беспомощный ребёнок, скулящий и задыхающийся от слез, не способный даже повысить голос.

Только Люцифер мог слышать эти раздирающие душу мольбы.

Пожалуйста, отец. Пожалуйста, останови. Пожалуйста, хватит. Прости меня. Пожалуйста, прошу…

Кронос вскинул руку и резко опустил её вниз.

Болид сорвался с места, набрав бешеную скорость за считанные секунды. Игра началась. И Гермес её проигрывал.

— Скажи это! — взревел Кронос. — Признай свою ошибку и спаси себе жизнь! Признай, что потратил время на тварь, которая с потрохами предала тебя, и я пощажу тебя! Скажи это!

Машина промчалась в каких-то миллиметрах от его головы, рассекая воздух с оглушительным свистом.

Круг первый.

Гермес снова посмотрел на Люцифера: — Почему?

Люцифер качнул головой: — Прости меня.

— Я знаю, что это моя вина, но почему?!

— Прости меня, — повторил тот монотонно.

— Ты правда написал моё имя? Это невозможно. Я не верю.

— Но это так. Я не хочу умирать. — И всё же его голос звучал отстранённо, будто бы эти слова произносил вообще не он.

Круг второй.

Сердце Гермеса готово было разлететься на куски. Звёзды над головой, казалось, глумились над его слепой, обманутой любовью.

— Я не верю, — пробормотал он. — Ты не мог…

— Я написал твоё имя, Гермес, — повторил тот снова. — Но ты можешь изменить исход этой игры. У тебя есть братья, сестра и будущее. У меня — ничего. Дай мне умереть. Приговори меня.

— Нет! — закричал Гермес в безумном порыве ярости.

— Скажи это, сын мой, попроси меня! — перебил их Кронос.

Круг третий.

Гермес не хотел. Он не находил в себе сил сделать это. В самом дальнем уголке его сознания теплилась сумасшедшая уверенность, что отец не позволит ему умереть вот так. Он был убеждён: даже если не остановит сам Гермес, Кронос прервёт эту кровавую игру.

— Это никогда не было любовью, Гермес, — въедливо затянул Люцифер слева от него. — Спасайся. Живи своей жизнью.

Он знал его чуть больше двух месяцев. Неужели он действительно накормил себя иллюзиями и неправильно понял всё то время, что они провели вместе? Неужели он на самом деле совершил фатальную ошибку, доверившись ему? Неужели он оказался тем самым наивным, беспечным идиотом, каким его считал отец?

В глазах Люцифера не читалось ни единой эмоции. В них не осталось ничего знакомого. Ничего из того, что он так успел узнать и полюбить.

Болид зашёл на четвёртый круг.

— Скажи это, Гермес!

— Я никогда тебя не любил.

— Спасайся!

— Пожалуйста, отец, хватит, я прошу тебя!

— Я написал твоё имя без малейших колебаний.

— Скажи это вслух! Ты хочешь пожертвовать собой ради него?! Хочешь бросить братьев и сестру вот так?! Что я скажу Афродите?!

— Сделай это, Гермес.

— Папа… — вырвалось у него на едва слышном выдохе.

Начинался пятый круг. On был на грани смерти.

И его истощённое, измученное тело переключилось в режим выживания. Он сдался.

Он закричал — так, что горло задрало и обожгло адской болью. Он кричал, вымаливая спасение. Он изменил исход этой игры. Окончательно и бесповоротно.

Кронос расхохотался от всей души, смакуя момент.

Люцифер устремил взгляд в небо. Одинокая слеза прочертила его щеку — ровно с той стороны, которая была видна Гермесу.

— Ты не писал моё имя, — снова обвинил он его срывным, еле слышным остатком голоса. Он не хотел сдаваться.

Люцифер ведь сам говорил ему, что не особо держится за жизнь, что смерть его не пугает, потому что терять ему абсолютно нечего.

— Как раз-таки написал.

— Нет, ты не… — Гермес рывком повернулся к отцу: — Спаси его! Спаси Люцифера! Я передумал! Спаси…

Кронос сделал вид, что не слышит. Он и не собирался позволить своему сыну погибнуть. Его намерением с самого начала было уничтожить Люцифера.

— Всё в порядке, — прошептал парень.

Гермес забился в путах, колотясь об асфальт. Он с силой ударился затылком, пока перед глазами всё не поплыло. — Нет, нет, нет, нет…

Люцифер не писал его имя. Кронос солгал.

Люцифер поймал взгляд Гермеса и улыбнулся.

— Знаешь, сегодня я чувствовал себя невероятно смелым.

Рассвет

Был рассвет одного из сентябрьских утр, когда Гермес поднялся на самый высокий уступ скалы, чтобы насладиться тем коротким мгновением, когда солнце только начинает озарять небо перед самым рассветом.

После «игры с вагонеткой» его жизнь изменилась навсегда. Братья и сестра нашли его неподвижно лежащим на земле в состоянии глубочайшего шока. Тело Люцифера к тому моменту уже увезли.

Единственное, что он смог вытолкнуть из себя — и только Афродите, — было: «Я убил Люцифера».

Весь этот месяц Гермес существовал в состоянии глубокого оцепенения. Каждый обрывок воспоминаний обволакивал туман, становившийся с каждым днём всё гуще. Его мозг отчаянно пытался стереть то, что произошло, ведь память о деталях неизбежно свела бы его с ума. Но даже если бы ему удалось забыть всё — абсолютно всё, — чувство вины и всепоглощающего стыда осталось бы с ним до самого последнего дня.

Этим утром на нём не было купальных шорт — в отличие от всех тех раз, когда он приходил на скалы с Люцифером или с семьёй. На нём были пиджак, галстук, строгие брюки и белая рубашка. А в руках он сжимал урну с прахом парня, которого любил.

У Люцифера действительно не оказалось ни родственников, ни друзей: никто не пришёл затребовать его тело, никто не явился на похороны, кроме братьев и сестры Лайвли и стоявшей чуть отдаль в углу Реи.

Люцифер не оставил последней воли, поэтому самым простым решением стала кремация. Часть его останков покоилась в урне, которую Гермес прижимал к груди, а другую он решил сохранить в надёжном месте навсегда.

Гермес смотрел на небо, постепенно окрашивавшееся в нежные тона и освещавшее море, неустанно и лениво накатывавшее на валуны. Воздух был неподвижен.

Парень снял крышку с урны и решительным жестом развеял прах над водой — будто даря Люциферу его самый последний прыжок в море.

Легко смотреть на боль как на тяжесть — как на огромный валун, привязанный к телу и приковывающий тебя к земле. Для Гермеса всё было иначе. Боль, напротив, казалась ему некой бесплотной сущностью, держащей его в невесомости. Она дарила ему чувство лёгкости, словно он превратился в лёгкое дыхание ветра и лишился физической оболочки.

В конце концов, это был их последний совместный прыжок. Их последний рассвет на двоих. Последний крошечный кусочек дня, уготовленный им судьбой.

И потому он поставил пустую урну на камни, разбежался и шагнул в пустоту. Тело вытянулось в струнку — ровно так, как он научился делать до идеала, — ноги направлены вниз. Глаза закрыты. Ему казалось, что он парит целую вечность, пока глухой удар о прохладную воду не вернул его к реальности.

За мгновение он ушёл на глубину.

Он без труда вынырнул на поверхность, перевернулся на спину и слегка развёл руки и ноги, улавливая баланс. И так и остался лежать с лицом, обращённым к небу, наблюдая за неторопливым рождением рассвета и нового дня.

Запах соли смешивался с ароматом Люцифера — той самой клубникой, которой насквозь пропиталась вся его одежда. Люцифер успел подарить ему два флакончика, и с тех пор, как его не стало, Гермес не переставал душиться ими. Утром сразу после пробуждения, ночью перед тем, как залезть под одеяло. Он даже щедро распылил этот парфюм на свои простыни.

Он больше никогда в жизни не воспользуется другими духами. Только этими — чтобы всегда носить кусочек Люцифера с собой. Кусочек своей первой любви.

В какой-то момент он поймал себя на том, что улыбается, а затем и вовсе тихо расхохотался над иронией судьбы. Над тем, что именно в этой смерти он нашёл в себе смелость совершить прыжок с той самой высоты, которой всегда панически боялся.

И именно в эту секунду что-то на небе привлекло его взгляд. Там, в вышине, горела ярчайшая точка — утренняя звезда. Тот самый лик, под которым знают Венеру, когда она появляется перед самым рассветом.

Слеза скатилась по его щеке и затерялась в морских волнах.

— Так ты всё-таки видишь меня, да? — прошептал он, обращаясь к звезде, искренне убеждённый, что Люцифер там, наверху, и смотрит прямо на него. — Я нелепо выгляжу, правда? В воде и в строгом костюме.

Он качался на волнах не меньше часа, шепотом замаливая грехи и прося прощения, которого никто уже не услышит, шепча те самые «люблю», что так и не произнёс вслух, проклиная и кори себя, желая себе никогда больше не знать покоя — ведь он не заслужил даже секунды облегчения.

Когда он наконец решился выплыть на сушу, его уже ждала вся семья. Без исключения.

— Вы давно здесь? — спросил он. — Я и не заметил…

— С того самого момента, как ты прыгнул, — ответил Аполлон — так, словно это было самым очевидным и естественным делом на свете.

Хайдес помог ему подняться на ноги, а сестра-близнец сразу же заключила его в свои объятия.

И пока он рыдал, окружённый любовью своей семьи, он дал себе нерушимое обещание: отныне он навсегда останется в тени. Станет чем-то меньшим, чем просто массовка. Будет стоять за кулисами, лишь наблюдая за чужими историями.

Он больше никогда и ничего не разрушит.

Глава 47. ОТ СТА ДО ЧЕТЫРЁХСОТ МИЛЛИАРДОВ

Не будучи богом войны подобно Аресу, Гермес часто оказывался вовлечён в конфликты смертных. Благодаря своей стремительности и ремеслу вестника он умел оставаться незамеченным. Именно он тайно провёл Приама в вражеский лагерь, чтобы тот мог вымолить у Ахилла тело своего убитого сына.

Гермес

Когда Локи сказал, что должен поделиться со мной секретом о «Пандоре», я сразу заподозрил худшее.

Тимос пришёл за мной и застал нас насквозь мокрыми: мы сидели на полу в душевой и гипнотизировали друг друга взглядами. Локи решил дождаться его — судя по всему, то, что он собрался сообщить, должен был услышать и Тим.

Вытершись и переодевшись, мы поднимаемся на крышу здания: мне жизненно необходим дневной свет и глоток свежего воздуха.

Этим вечером дует пронизывающий ветер, а небо лишь слегка присыпано мелкими звёздами. Отсюда видно, что вокруг нас — только густой лес и зелень, мы далеко от любого населённого пункта.

Локи шагает первым, а Тимос не спускает с него глаз.

— Расслабься, — приказываю я ему. — Он не вооружён, да и, как мы уже выяснили, стрелок из него так себе. Улететь отсюда он не сможет, да и вообще — он сотрудничает.

— Ну и что за секрет? — подгоняет его Тим, как только парень поворачивается так, чтобы считывать наши губы.

Локи начинает набирать текст на клавиатуре приложения, а мы сгораем от нетерпения. Мои ладони потеют, сердце начинает заходиться в бешеном ритме — удары стучат так громко, что отдаются у меня в ушах.

«Уран не знает, что я довольно хорошо читаю по губам. Он, конечно, подозревал, что парочку слов я срубить могу, но никогда особых усилий не прикладывал, чтобы закрывать рот, когда болтал с другими».

Тимос кивает: — Ближе к делу, пожалуйста.

«План был прост: он должен был привезти меня на дорогу неподалёку от тира, где вы меня засекли, потом избить и выбросить на обочине — в качестве наживки».

Электронный робо-голос — единственный звук в этой молчаливой ночи.

«В машине он и один из его псов разговаривали. Сначала я не вникал: бздел по-страшному и готовился к худшему. Потом присмотрелся к губам. Ничего гипер-важного они не выложили, увы, но…»

Локи тяжело вздыхает, его пальцы судорожно дрожат над клавиатурой. Он стирает, пишет, снова стирает и переписывает — и эта пауза сводит меня с ума.

Я видя, что Тимос вот-вот сорвётся, поэтому вытягиваю руку и перекрываю ему путь: — Дай ему время. Это нелегко.

«Уран говорил, что они вот-вот подчистят все концы по «Пандоре» и уберут всех участников. Он перечислял: Кронос, какая-то… Кея? Гея? Гермес. Потом какое-то длинное имя, ещё одно, но его я пропустил. И в самом конце…»

— Что «в самом конце»? — нажимает Тимос.

«Я абсолютно уверен, что он назвал Афродиту. Среди тех, кто был в теме про «Пандору»».

Мир вокруг останавливается. Тим поворачивается ко мне со сдвинутыми бровями и расширенными глазами. Он немым взглядом спрашивает, не ослышался ли он.

— Локи, — начинаю я. — Ты…

Тот кивает. И набирает: «Он перечислял тех, кто так или иначе замешан в «Пандоре». Их было шестеро. Три имени я упустил. Афродиту считал отчётливо».

Я даже не замечаю, как оседаю на пол, пока руки Тима не подхватывают меня под мышками, пытаясь удержать. Я мягко высвобождаюсь и просто валюсь на бетон. Мне нужно сесть.

Когда Локи следует моему примеру и садится прямо напротив меня в паре метров, я на секунду теряюсь.

Он тут же даёт ответ сообщением: «Если ты сидишь, я не могу читать по губам».

— Прости, — выпаливаю я.

«Всё нормально».

Тимос садится рядом со мной. Он нервно ерошит волосы, пропуская их сквозь пальцы. Его глаза блестят от подступающих слёз, но я знаю: он не уронит ни единой капли.

— Локи, ты точно уверены? — давит он.

«Он сказал: «О ней нам, к счастью, мараться не пришлось, хватило того глупого несчастного случая»».

Моё сердце снова останавливается. На этот раз мне кажется, что оно больше не застучит.

Мне хочется обвинить его во лжи. Хочется рявкнуть, что он предатель и мы ему не верим, но оснований для этого нет. Он сотрудничает — во всём. Это мне подтвердили и Тим, и Лав, а уж они-то первыми сомневались в его благих намерениях. Да и какой смысл ему врать о таких вещах?

— Как это возможно? Дейзи знала про «Пандору»? — шепчет Тимос. — Она никогда мне не говорила. У нас не было секретов, Херм. Наоборот, она раньше вас всех узнала, что я работаю на ЦРУ и мы ведём расследование, чтобы упечь Урана. — Он тараторит без остановки. — Она бы мне сказала!

Я киваю.

А потом передумываю. Нет, всё не так, как он говорит.

— Тим, она как раз потому тебе ничего и не сказала: сообразила, что знание о «Пандоре» сделает тебя мишенью на уничтожение в глазах Урана и Кроноса.

Осознание того, насколько точна моя догадка, бьёт по Тимосу словно обухом по голове — он отшатывается, вытаращив глаза.

— Херм… — с трудом выдавливает Тим. — Дейзи всё равно была обречена? Даже без того несчастного случая на крыше?

Слюна встаёт у меня в горле, я захожусь кашлем: — Что?

— Уран, скорее всего, планировал убрать её, потому что она раскопала «Пандору» ещё до того, как Хейвен шагнет в лабиринт. Возможно, он даже отдал приказ Кроносу застать её врасплох, одну, и ликвидировать.

Из моей груди вырывается сдавленный хрип.

Тимос с поразительной естественностью обнимает меня за плечи и притягивает к себе в крепкие братские объятия. Я узнаю это ощущение — точно так же я чувствую себя, когда обнимаю кого-то из своих братьев.

Локи наблюдает за нами, будто чувствуя себя лишним. Я слышу, как он быстро чеканит пальцами по клавишам синтезатора речи.

«Ты всегда винил себя в смерти сестры. Но что, если её судьба была предрешена с той самой секунды, как она узнала про «Пандору»?»

Вот почему он решил мне это сказать. Не то чтобы это реально могло облегчить то чувство вины, которое жрёт меня месяцами, но всё же…

Мой разум начинает судорожно прокручивать жуткие сценарии.

Что, если бы той ночью на крыше всё прошло иначе? Что, если бы пуля в неё не попала? Если бы Афродита не погибла тогда, Уран всё равно прикончил бы её?

Если бы Афродита не умерла там, с нами рядом… Она могла умереть в одиночестве? Урану было бы куда проще добраться до неё, чем до нас с Аресом, которых бережёт ЦРУ.

Да, у нас было бы больше времени вместе, но от одной мысли о том, что она умирает одна, от рук нашего же деда, я сжимаю зубы до хруста и начинаю дрожать всем телом.

Единственная соломинка, за которую я держусь с того самого 7 января — это то, что я держал её на руках, когда она уходила.

— Ты никогда не был виноват в её смерти, Херм. Ни до сегодняшнего дня, ни после, — повторяет Тимос, выпуская меня из объятий. Он отворачивается, пряча слезы, и грубо смахнув их рукой.

Может, он прав. Может, и нет. Но, возможно, мне пора начать допускать мысль о своей невиновности.

— А вот из-за Люцифера — виноват, — шепчу я.

— Чего? — Тимос подаётся ко мне.

— Дай мне набрать кого-то из братьев. Срочно. Пожалуйста.

В последнем сообщении «Пандоры» говорилось, что разгадка кроется в моём прошлом, в моём секрете. Если моя сестра скрывала от нас всё, рискуя жизнью, то я обязан в мельчайших деталях рассказать о том, что произошло с Люцифером три лета назад.

Аполлон отвечает после первого же гудка.

— Херм! — звенит в трубке голос Лиама. — Мы застукали Аполлона и Лав, они зажимались в машине!

— Лиам, сейчас не до шуток. Аполлон на связи?

В трубке воцаряется тишина.

— Я здесь. Ты в порядке? Где ты? Я еду.

Я прошу его собрать всех в уединённом месте и перезвонить мне.

Через несколько минут мы все созваниваемся по видеосвязи, и я вываливаю всё с самого начала, не упуская ни единой мелочи. От той ночи — до самой Авроры. От первой встречи — до последнего прыжка в море. Иногда мне приходится поправлять самого себя в деталях, иногда я не могу вспомнить всё с идеальной точностью.

Бывают моменты, когда я замечаю, как Локи щурится, впившись взглядом в мои губы, и я понимаю, что произнёс какое-то слово нечётко, оставив его за бортом. Тогда я повторяю его и даю себе зарок больше не повторять той же ошибки.

И неважно, если я делаю паузу просто потому, что начинаю реветь как младенец. Никто не роняет ни слова — я лишь чувствую ободряющее поглаживание по спине от Тима.

Я вываливаю всё, что помню. Я из кожи вон лезу, чтобы выудить моменты и диалоги, которые собственными руками запер в самом тёмном углу своего сознания. При этом я чётко отдаю себе отчёт: мне нужно больше времени, чтобы восстановить всё до мельчайших деталей.

Когда я заканчиваю, проходит добрых три четверти часа.

— Херми, — первым подаёт голос Хейдес. — Возвращайся сюда, в Йель, при первой же возможности. Я хочу обнять тебя и сказать прямо в глаза, а не через этот грёбаный телефон, что твоей вины тут нет.

Из меня вырывается смешок, тут же сменяющийся громким всхлипом, и слезы с новой силой застилают глаза. Я рыдаю так усердно, что, кажется, забываю, как дышать.

Тимос подносит микрофон телефона к губам: — Я привезу его вам сразу же, как только он придёт в себя. До связи.

Три года. Три года я пыткой пытаюсь всё забыть. Три года я живу с жрущим изнутри чувством вины. Три года я изо дня в день заставляю себя двигаться дальше, несмотря ни на что. Я никогда не хотел, чтобы боль мешала мне жить, и этого не случится. Но это не значит, что страдания испарились. Это вечная тень, нависшая надо мной и готовая наброситься в самый неожиданный момент.

И потому я забиваю свои дни до отказа и окружение людьми — лишь бы не оставаться наедине с собой; ночами же никакие снотворные не способны отгнать кошмары.

Жизнь продолжается. Но какой ценой? Я плачу её каждый день, даже не задумываясь, насколько она высока. Глотаю, принимаю, плачу.

Я всё ещё пытаюсь утереть слезы и восстановить дыхание, когда замечаю, как носки кед Локи приходят в движение. Он подходит к карнизу крыши и взбирается на него. Его тело замирает там — стоя в идеальном равновесии.

Внезапный жест отвлекает меня ровно настолько, чтобы задаться вопросом: что, чёрт возьми, он вытворяет?

— Только этого нам сейчас не хватало, — ворчит Тимос. — Локи, ты какого хера делаешь?

А Локи смотрит прямо на меня, протягивая руку ладонью вверх. Он манит меня за собой.

— В смысле? — переспрашиваю я.

— Вставай и иди со мной, — способ, каким он выговаривает слово «иди», оставляет желать лучшего: язык заплетается, и он, кажется, сам понимает, что ляпнул криво. — Иди, — повторяет он.

Мне хочется улыбнуться ему и сказать, что не нужно поправляться, что вовсе не обязательно произносить каждое слово безупречно — я и так всё понимаю.

— Тебе нужно вернуть контроль, — продолжат он, медленно и неловко выталкивая звуки. — Вернуть баланс. Как ты делаешь здесь, на высоте.

Тимос явно не в восторге: он опускает голову и прячет лицо в ладонях. — После этого поручения «Пандоры» я подаю в отставку из ЦРУ, — доносится его глухой голос сквозь пальцы. — Куплю себе дом на Гавайях, оставлю Аресу этого кота, от которого шерсть по всему дому, и сменю номер телефона.

Я делаю ему успокаивающий жест и поворачиваюсь к нему спиной. Забираюсь на парапет, ловлю устойчивость стопами и беру пару секунд, чтобы сжиться с размерами.

Высота, на которой я стою, и бездна подо мной.

Ширина, под которую я должен подстроить каждый шаг.

Углы.

Расстояния.

Возможные помехи.

И парень, который пристально за мной наблюдает.

Я делаю шаг. Я иду по всему периметру парапета — достаточно широкого, чтобы ставить стопы рядом друг с другом. Лёгкий ветерок обдувает моё тело, но ничуть не угрожает физическому равновесию. Он не пытается мне помешать — он хочет стать моим спутником.

Он дует прямо в спину, донося до меня аромат Локи.

Шаг за шагом я возвращаю себе контроль. Теперь рулю я. Я не сдаюсь бездне, я господствую над ней. Балансируя между жизнью и смертью — там, где я чувствую себя в наибольшей безопасности. Где боль и облегчение заключают мирный договор и уравновешивают друг друга, не беря верх.

Не знаю, сколько проходит времени, но моё дыхание выравнивается. Ладони всё ещё немного влажные, а глаза жжёт от пролитых слез. Это больно, но это именно та боль, которую я научился контролировать.

Локи стоит в паре шагов от меня.

— Смотри не заносись, — подтруниваю я над ним.

Он абсолютно спокоен, его язык тела говорит сам за себя.

«Я сделал это исключительно для того, чтобы тебе помочь».

Из моих губ вырывается совершенно другой вопрос, никак не связанный с темой разговора: — Почему «Эйч»?

Он одаривает меня вопросительным взглядом.

— Ты назвал меня Эйч. Почему?

Возможно, я схожу с ума, но мне кажется, что его щёки заливает румянец, а янтарные глаза скачут по сторонам, лишь бы не пересекаться с моим лицом.

Я мягко подхватываю его за подбородок, возвращая его взгляд к себе. Он вздыхает.

«Мне не нравится использовать голос для общения», — произносит его синтезатор. — «Но с тобой я заставляю себя. Я убедил себя: если я говорю голосом, ты поверишь мне, ты поймёшь, что я ни за что не стал бы лгать тебе, если прикладываю столько усилий».

Он делает паузу, затягивая её. Взъерошивает каштановые пряди на голове.

«Однако это не значит, что это даётся легко. «Эйч» — это сокращение. Ей проще выговорить, это быстрее и безболезненнее. Главное, я могу лучше её контролировать». — На его лице появляется забавная гримаса. — «На самом деле, я даже не уверен, смогу ли нормально выговорить твоё имя целиком».

— Попробуй.

Он не колеблется: смотрит мне прямо в глаза с решимостью и смачивает языком пухлые губы: — Гермес Илай.

Произнесено не совсем канонично, но… — В твоём исполнении звучит идеально.

Его лицо расплывается в выражении невероятной гордости.

— Называй меня как хочешь, Локи, — подытоживаю я. — Эйч, Гермес, Илай, Мистер Секси, самый красивый парень на свете… Мне без разницы.

Я выбиваю из него беззвучный смех и ненавижу себя за то, что не могу заразиться им. Реальность балансирования на грани, закрученного настоящего и туманного будущего снова обрушивается на меня, сбивая с ног.

Разгребать это дерьмо с «Пандорой» остались только мы с Аресом. Арес ничего не помнит; а у меня может быть разгадка — похороненная среди воспоминаний, которые я годами пытался выжечь из памяти.

Мне просто нужно…

— Не истязай себя, — Локи выдёргивает меня из мыслей прежде, чем они спровоцируют очередной приступ паники. — Отдохни. Хотя бы сегодня ночью, а завтра продолжишь.

Я яростно качаю головой: — Нет, я не могу. Я не могу терять ни секунды. Я проваливаю всё подряд. Передо мной лежит сценарий, а я не могу произнести ни одной реплики. История подходит к концу, а я не способен подарить ей хэппи-энд. Я не…

Локи перестаёт смотреть на меня и переводит взгляд на небо. Мои слова теряют смысл.

— Ну спасибо большое, козёл, — бурчу я.

С максимальной осторожностью он опускается на парапет. Он не слишком широкий, но быстрого анализа мне достаточно, чтобы убедиться: он не свалится вниз, его тело зафиксировано надёжно.

Я вздыхаю, проклиная себя на всех языках мира, и усаживаюсь рядом с ним.

— Как приятно видеть, что вы напрочь забыли о моём существовании и о том, что я тут жду ваших милостей, — раздаётся сзади голос Тимоса. Он шагает взад-вперёд, судорожно листая что-то в телефоне.

Я возвращаюсь к Локи ровно в тот момент, когда он заканчивает набивать текст.

«Когда я был маленьким, мама говорила мне, что облака на небо помещают ангелы. Они сами выбирали, где и сколько их повесить. И если ты видел, что они двигаются, это значило, что ангелы спорят и не могут прийти к согласию». — Его глаза блуждают по небесному своду. — «Они никогда не появлялись случайно, это всегда был результат продуманных решений и споров. Она говорила, что мы подчиняемся тому же правилу. Нас приводят в этот мир в конкретном месте, в конкретное время — по причине, которая находится за пределами нашей воли и понимания».

Когда он поворачивается ко мне, у меня не находится слов. Он замечает это и едва заметно улыбается.

— Кто бы ни поставил меня сюда как последнюю надежду выйти на «Пандору», он жестоко просчитался.

— Или же он прекрасно знал, что делает, — парирует он. — И ты находишься ровно там, где и должен быть.

Это, пожалуй, первый раз, когда его голос вырывается без видимого труда, уверенно и ровно. Он чеканит слова с поразительной чёткостью и с той самой решимостью, что ослепительно отсвечивает в его глазах, прикованных к моим.

— Ты всё ещё веришь, что облака на небо развешивают ангелы?

Он печально кривит губы: — Нет. Но иногда я смотрю на них и напоминаю себе: в какой бы точке жизни я ни оказался, я должен смириться и принять это. Единственное, что мне остаётся — это реагировать. — Он делает глубокий вдох. — Жизнь — это то, что с нами происходит, но то, что случается — результат нашего собственного выбора.

Я киваю, взвешивая его слова. А затем обращаю взгляд к небу. Среди звёзд, усеявших тёмный бархатный покров, затерялось и несколько облаков. Они совсем небольшие, пышные, поддёрнутые едва уловимой серой дымкой. Развешанные прямо над нами, в этом забытом Богом месте — и явно не просто так.

Ну или они всего лишь результат влияния различных атмосферных факторов. Вариант куда более вероятный, хоть и далеко не такой поэтичный, как версия мамы Локи.

— Я продолжу пытаться, — чеканю я наконец с внезапно зародившимся в груди тёплым приливом. Это отчаянное, дикое желание победить.

— Но только завтра.

— Завтра, да. Сегодня я отдыхаю. — Я вздыхаю и сладко потягиваюсь.

— Эйч?

От этого ласкового сокращения я поворачиваю голову слишком уж непроизвольным и живым рывком.

Он едва заметно усмехается про себя — так, будто думает о чём-то прекрасном, понятном ему одному. И меня внезапно охватывает острое желание разгадать эту тайну.

— От ста до четырёхсот миллиардов.

Я мешкаю: — В смысле?

Он делает всего один жест: указывает вверх тонким указательным пальцем. И до меня мгновенно доходит.

Количество звёзд.

Глава 48. БОГ ПЛУТОВСТВА

Дионис был богом вина и ритуального безумия, а также символом маски — правды, срываемой прямо на сцене. Именно ему посвящён театр, ведь только познавший безумие способен научить людей тому, что значит быть человеком. В его честь греки справляли Великие Дионисии — праздник, вмещавший в себя как трагедии, так и комедии.

Гермес

После того как все допели поздравительную песню для Ареса, и он от души выкупался во внимании семьи, я с вальяжным вздохом валюсь на диван.

31 октября — дата, которую Арес пару месяцев назад сам выбрал себе в качестве дня рождения. Хелл устроила для него праздник не-дня-рождения, узнав, что биологическая мать так и не призналась ему, когда именно он родился.

— Обожаю Хэллоуин. Самый лучший день в году! — тут же восклицаю я.

Лицо Хейвен смотрит на меня со экрана телефона, который я держу в руке. Она улыбается, но в её взгляде сквозит светлая грусть.

Полагаю, всё дело в том, что я далеко. Я бы тоже заскучал, не будь меня рядом.

— Ну, после моего собственного дня рождения, разумеется, — поправляюсь я, поразмыслив секунду.

Хейвен открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю её:

— И после Сочельника. И после Рождества. И после дня, когда Аполлон воскрес из мёртвых.

Тяжёлая туша бесцеремонно рушится рядом со мной на диван, едва не плюхаясь прямо на меня — пожалуй, даже с излишним рвением. Арес издаёт сокрушённый стон и сгребает смартфон так, чтобы зацепить в кадр и себя тоже.

— Ты про Пасху или про тот самый день, когда Аполлон во плоти выкатился перед нами, промурыжив нас перед этим легендой о своей смерти? — спрашивает Арес с перекошенной физиономией.

— Не-не, я именно про самого Аполлона.

— Эй, Коэнсоседка! Рада меня видеть? Соскучилась?

Я не даю им развить тему. Поднимаю указательный палец вверх: — Блядь, вообще-то раньше всего этого идёт день, когда Кронос застрелился. И день, когда я трахался на надувной лодке посреди открытого моря.

Хейвен закатывает глаза, но подавить смешок не в силах.

— А, ну и, само собой, не забудем день, когда я познакомился со своей лучшей подругой-лудоманкой, которая обожает светить сиськами в театрах — «Маленький рай», — заканчиваю я с подмигиванием.

Выражение лица Хейвен становится совсем мягким: пусть я и придуриваюсь, она знает, что я говорю от чистого сердца.

В кадр бестактно влезает чья-то насупленная физиономия. — Ты закончил мести пургу? — интересуется Афина, возникая за спиной у Хейвен.

Мы с Аресом одновременно перекривляем её, после чего заходимся хохотом и даём друг другу точное пять.

Наша сестричка отступает в сторону, но я всё равно слышу её глухое бубнение: — Я бы вам обоим морды набила.

Шла ночь Хэллоуина. По сути, национальный праздник в США, где эту дату отмечают так же истово, как христиане праздновали бы явление чуда в Лурде.

Вот только проводим мы её порознь. Пока я, Арес, Тейя, Тимос, Локи и Хелл торчим в квартире в часе езды от Йеля, остальная часть семьи осталась в кампусе. Наше здание взято в кольцо агентами под прикрытием: оставлять нас без присмотра было слишком опасно. Уран теперь желает смерти ещё и Локи.

У нас остаётся лишь обетование: в какой-то момент этой ночи мы все объединимся ради хэллоуинской игры, о которой на днях в своём сообщении затизерила «Пандора».

Осталось совсем немного дней до Осеннего бала! Наслаждайтесь Хэллоуином в Йеле, пока можете, ведь нам предстоит сыграть в одну маленькую игру. Когда придет время, мы напишем вам, и вы должны будете прибыть. Опоздания и прогулы не принимаются.

— Ну и в кого вы вырядились? — спрашивает Арес.

Хейвен кривится: — Да как-то никто из нас даже не подумал о костюмах. Настроение вообще не то.

— Это ещё почему? Лови момент, чуваки, через пару часов мы вполне можем быть мертвы, — парирую я.

Тимос, торчащий в кухонном углу и занятый варкой кофе, мечет в нас один из своих фирменных убойных взглядов: — Приятно видеть, как глубоко вы в нас верите.

— Твоя правда, — виновато каюсь я. — Все мы не умрём. Как минимум двое выкарабкаются. И мы точно знаем, что одно из этих двух мест по умолчанию забронировано Аполлоном.

— После знакомства с агентом Спеком наша вера в вас упала ниже плинтуса, — доносится из глубины комнаты басок Хейдеса. — Как этого долбоёба вообще в ЦРУ взяли?

— Это один из многих вопросов, на которые мы никогда не получим ответа, — бурчит Арес, устраиваясь поудобнее после строгой подзатылочной отповеди от Хелл.

Хейвен снова перехватывает инициативу, возвращая нас к теме. Она разворачивает камеру телефона, показывая комнату, из которой вещает.

— Угадайте с одного раза, кто единственный сподобился на костюм, — роняет она риторический вопрос.

Я знаю ответ ещё до того, как объектив наводится на цель. Лиам. Кто ж ещё? Этот парень никогда меня не подводит.

Победный наряд не меняют: перед нами снова Эдвард Каллен. Лицо густо усыпано блёстками — мне кажется, их даже больше, чем в прошлом году. Смотреть на него физически больно. Впрочем, он прокачался: прикупил пальто с высоким стоячим воротником и парик, один в один повторяющий причёску персонажа.

Он тут же встаёт в позу, демонстрируя пару накладных клыков: — В этом году у меня есть напарник.

Камера съезжает ниже, фиксируя Зевса — у того лицо далеко не в восторге. И уж точно он не выглядит как Белла Свон. На нём простейшая одежда, никакого любимого пальто, зато на башке красуется чёрный парик.

— Я Джейкоб, — произносит он абсолютно загробным тоном, будто читает по бумажке текст, состряпанный Лиамом.

— Я, честно говоря, вообще не догоняю этот расклад, — комментирует Арес.

Лиам приседает ниже, расплываясь в детской улыбке: — Ну мы типа гей-версия «Сумерек», где Эдвард и Джейкоб кидают Беллу и мутят друг с другом. Всё же просто!

Я задумчиво киваю: — А знаешь что? Мне нравится!

— Херми там? — на переднем плане вырисовывается синяя шевелюра Посейдона. — Эй! Жаль, что тебя с нами нет, мы могли бы организовать костюм «УжасТри».

Хейвен отстраняет телефон и снова переводит камеру на себя: — Не задавайте вопросов, вы правда не хотите знать, что за идея у них была. Мы на связи?

«Мы на связи» — это более мягкое и обтекаемое обозначение фразы «услышимся, когда начнётся та самая игра, которую нам пообещала на эту ночь «Пандора»». Способ утешить себя иллюзией, будто мы живём нормальными жизнями и всё у нас пучком.

Я дарю ей то, что, как мне хочется верить, выглядит непринуждённой и беспечной улыбкой: — Идите на вечеринку в кампус и попытайтесь оторваться.

— Без тебя там не оторвёшься, — парирует она.

— Знаю.

Я сворачиваю видеозвонок без лишних сантиментов. В том числе и потому, что здесь у нас сегодня намечаются чертовски забавные расклады, на которых стоит сосредоточиться.

Взять хотя бы Локи, которого держат в безопасном уголке — подальше от когтей Тейи, явно не простившей ему очаровательную пульку, случайно всаженную в её Аресика.

Хелл пыжится отвлечь её, забалтывая абсолютно всем, что взбредёт в голову, но взгляд женщины то и дело улетает в сторону Локи. И я искренне гадаю, набросится ли она на него в итоге, чтобы придушить.

Мы с Тимосом обмениваемся понятливыми взглядами, после чего он хлопает Локи по плечу и произносит: — Сходи к остальным, давай. Чего ты тут один сычом сидишь.

Локи мнётся и указывает пальцем на Тейю.

Агент вздыхает и вытаскивает пистолет: — Я тебя прикрою, держись за мной, малец.

Я прикусываю губу изнутри, чтобы не заржать, пока эта парочка выдвигается в гостиную, привлекая к себе внимание всей честной компании. Хелл и Тейя подозрительно подтягиваются. Хелл — девчонка отходчивая, зла не таит. Ей важнее тот факт, что Арес жив-здоров. А вот Тейя из тех, кто будет припоминать тебе косяк до скончания веков, и предпочитает фокусироваться на мести.

Пока Локи подгребает ближе, я вскакиваю на ноги и беру на себя роль конферансье.

— Локи, знакомься: это Арес, мой двоюродный брат. Тот самый парень, в которого ты шмальнул. Арес, это Локи, тот самый…

— Который в меня шмальнул, ага, — ровно подхватывает Арес. Он протягивает ему руку в ожидании рукопожатия: — Приятно познакомиться, чувак.

Локи уставляется на его ладонь так, словно та может в секунду трансформироваться в ствол винтовки и разнести ему череп. Торчащий рядом Тимос тоже недоуменно сдвигает брови.

— Вроде врачи не говорили ни о каких повреждениях мозга после несчастного случая, — выдаёт Тейя. — С чего вдруг мой сын несёт эту херню?

— По-моему, эти повреждения у него с рождения, — бурчит Тим.

Арес фыркает и помахивает зависшей в воздухе рукой: — Да кто я такой, чтобы его судить? Если бы мне кто-то приказал укокошить незнакомого чувака ради спасения Хелл, я бы его прикончил дважды. А то и трижды — чисто для верности.

За этим следует неловкая пауза. Даже Локи не ожидал подобной реакции; в конце концов, он жмёт ему руку и коротко кивает.

— Мне жаль, — произносит он голосом, без единого колебания.

Тейя подскакивает на ноги, её длинные волнистые волосы взметаются вокруг лица: — Я сделаю так, что тебе станет ещё жальче…

Тимос вырастает перед ней, блокируя её путь с абсолютной лёгкостью: — Парень нам помогает. Им манипулировал Уран — как и многими другими до него. Да, он накосячил, и он ответит за это, но сделал он это не из зла. Если ты нанесёшь ему увечья, это ничего не решит, Тейя.

— Да ладно тебе, мам, — хмыкает Арес. — Как думаешь, почему я до сих пор жив?

— Потому что ты фартовый ублюдок.

Он качает головой в знак несогласия: — Он стоял в двух метрах от меня. Прицелился ровно в сердце. Он мог бы уложить меня без проблем. Но он колебался достаточно долго, чтобы Тим успел вмешаться, а потом спустил курок случайно. Почему?

— Потому что он… — начинает заводиться Тейя.

— Потому что он не хотел этого делать на самом деле, — перебивает её Арес. — Он хотел спасти Гермеса, но в глубине души понимал, что это не тот путь.

Судя по тому, как пристально Локи смотрит на него, я полагаю, что он с абсолютной точностью считал его губы. Впрочем, он не торопится ни отрицать, ни подтверждать это. Его тело натянуто как струна, щёки слегка порозовели, а пальцы рук нервно перебирают воздух вдоль бёдер.

Тейя, кажется, вот-вот готова признать его правоту, но всё равно остаётся самой упёртой женщиной на свете. Она поворачивается к нам спиной и затворяется в одной из двух ванных комнат. Спустя пару мгновений оттуда доносится грохот предметов, шмякающихся о кафельный пол.

Арес сжимает губы в узкую линию: — Ну, лучше уж освежители воздуха в ванной, чем башка Локи о стену.

Я подавляю нервный смешок и поднимаюсь с дивана, уступая своё место Хелл. Ей дважды повторять не приходится: она тут же мостится под бок к Аресу. Голова моего двоюродного брата мгновенно роняется ей на плечо; он приподнимается лишь для того, чтобы запечатлеть быстрый поцелуй на её шее.

Постепенно мы возвращаемся к «нормальности». Не то чтобы наша нормальность имела хоть что-то общее с реальностью обычных людей.

Локи отходит в сторону, пока Тим с усталым вздохом возвращается в кухонный уголок к своему кофе. Я бесшумно следую за ним и прислоняюсь к стойке, скрестив руки на груди.

На диване, в нескольких метрах от нас, Хелл и Арес тихо перешёптываются, осыпая друг друга нежностями — от этого у меня встаёт ком в горле.

— Чего тебе, Херм? Иди к Локи, — бурчит агент, помешивая сахар.

Я ничего ему не отвечаю. Вместо этого я внимательно въедаюсь взглядом в каждое его движение. Он делает глоток кофе, проверяя, достаточно ли тот сладкий, ставит сахарницу обратно на стойку рядом со солью, а затем делает самую дикую и неожиданную вещь на свете.

Он достаёт книгу из чёрного рюкзака и усаживается за кухонный стол. Открыв её на определённой странице, я замечаю, что он даже использует закладку.

Из меня вырывается улыбка: — Так, вот этого я ещё не видел. Ты с каких пор читаешь?

Он потягивает кофе, и на мгновение его глаза встречаются с моими: — Мне стоит обидеться? Это настолько аномально, что я держу в руках книгу?

Я вскидываю руки: — Да нет, вовсе нет, ты чего. Просто я никогда не видел в твоих руках ничего, кроме ствола.

— Дейзи составила мне список книг, которые, по её мнению, мне стоит прочесть. Чтобы втянуть меня в чтение, — шепчет он, но в конце его голос даёт сбой, и он прочищает горло. — У меня было не так много времени, но потихоньку я их все проглатываю. Сегодня вечером нам остаётся только ждать, и уж точно я не намереваюсь делать это, глядя, как эти двое засосы ставят.

Оу.

Сначала это бьёт по дых. Но я поражаюсь тому, как быстро эта боль уступает место приливу тепла и тихой радости. Это настолько в стиле Афри, настолько красиво, что я просто не могу из-за этого страдать.

— Что читаешь сейчас?

— «1984».

Мои глаза лезут на лоб: — Ты не читал её за все свои тридцать два года жизни?!

Он фыркает: — Нет. А ты читаешь?

— Нет.

— Ну и какого хера ты…

Я пожимаю плечами: — Наделся, что ты не спросишь.

Несмотря ни на что, я выбиваю из него тихий смешок, сопровождаемый одним из его фирменных взглядов, которыми он строго и по-братски меня отчитывает. Он подбородком указывает на стеклянную дверь, ведущую на внешнюю лестницу. Оттуда мы тоже можем держать Локи в поле зрения.

Я отрываюсь от стойки. В этот момент Тим одаривает меня полуулыбкой, прежде чем снова уткнуться в книгу.

Даже повернувшись к нему спиной, через пару шагов я чувствую непреодолимый порыв обернуться и посмотреть на него ещё раз. Здоровенный, угрюмый мужик с вечно перекошенной от злости физиономией, который сидит один за столом и читает одну из книг, оставленных ему его девушкой. Но и на этот раз боль не успевает пустить корни в моём теле. Это росток, который сгорает мгновенно, уступая место куда более прекрасному цветку, который стоит взращивать: счастью.

Я пересекаю небольшую гостиную и выхожу через ту же дверь, за которой пару минут назад скрылся Локи. Он сидит на пожарной лестнице и смотрит вниз.

Воздух сегодня свежий, даже бодрящий. Дует лёгкий, но ощутимо прохладный ветерок, а небо над нашими головами расстелилось мрачным покрывалом.

На улице же кипит настоящий хаос. Витрины баров, магазинов и ресторанов пестрят тыквами с самыми разными гримасами, искусственная паутина и привидения из белых простыней украшают входы. Даже отсюда я вижу гуляющих и шумящих людей в самых безумных хэллоуинских костюмах. Кто-то придерживается классики с ведьмами, вампирами и мумиями, а кто-то проявил недюжинную фантазию.

Я не знаю, как подойти, чтобы не напугать его, поэтому мешкаю в дверях и пользуюсь возможностью разглядывать его так, как запрещаю себе делать, когда он меня видит.

Локи не мог бы отличаться от Люцифера сильнее. И это нормально, потому что я никогда не хотел и не захочу его копию. Я любил Люцифера настолько сильно, что убедил себя: никакого «после» уже не будет. И всё же бывают моменты, когда Локи оказывается рядом, и мои ладони начинают чесаться от желания хотя бы просто прикоснуться к нему. Секунды, когда мне хочется вырвать сердце из груди, потому что он бесцеремонно вторгается в мои мысли и остаётся там до тех пор, пока я не вышвырну его оттуда пинками.

Внезапно Локи шевелит рукой. Он слегка смещается, давая мне разглядеть то, что показывает на американском жестовом языке (ASL): «Я вижу тебя».

Я подхожу к нему с недоверчивой ухмылкой и прислоняюсь к металлическим перилам, смерив его взглядом сверху вниз.

Его глаза перемещаются с людей на улице к небу. Это тёмно-синее, почти чёрное полотно с единичными звёздами. И рядом с ними нет ни единого облачка.

Я делаю движение рукой, заставляя его считывать мои губы: — Что это значит, когда нет облаков?

Он улыбается, глядя на меня снизу вверх: — Что у ангелов тоже есть свои дела и они не могут вечно торчать на небе и развешивать облачка.

— Мне не нравится этот ответ. Придумай что-нибудь поэтичнее.

Он едва заметно качает головой, молча давая понять, что я идиот.

— Эй, Эл?

Его глаза слегка расширяются, фиксируясь на моём рту. Он указывает на него — возможно, прося повторить, чтобы убедиться, что правильно меня понял.

— Эл, — повторяю я. — Откуда ты узнал ту историю про количество звёзд?

Он мгновенно деревенеет. Каждая клетка его тела будто превращается в камень — настолько, что мне приходится слегка податься вперёд, чтобы убедиться, что его грудь вздымается и он дышит.

— Они… — Он кривится и запинается, указывая в сторону дома на Тимоса. — Они задают мне кучу вопросов, когда приходят к камере. А я… я задаю столько же Лав. Она… — Он вздыхает. — Хороший человек.

Так, я запутался.

Я прищуриваюсь и скрещиваю руки на груди: — В смысле?

Он пожимает плечами и бросает на меня смущённый взгляд, в котором, однако, проскакивает искорка лукавства: — Я спрашиваю её о тебе. И она настолько добра, что потакает мне. И отвечает.

Это застаёт меня врасплох. Выбивает почву из-под ног. Разносит все мои установки и оставляет без слов, как дурака. — И что же такого интересного ты про меня раскопал?

Кажется, он начинает краснеть: — Она описала мне твой голос. Сравнила его с песней «More Than a Feeling», — подмигивает он. — Рассказала мне про тебя и Афродиту, про твои отношения с остальными братьями и сестрой. Про твою любовь к нудизму, кофе прямо из гейзерной кофеварки и ко всему, что блестит и сверкает блёстками.

Я улыбаюсь: — Всё чистая правда.

Его лицо искажается в забавной гримасе — смеси забавы и неуверенности: — Тимос вмешался лишь однажды — чтобы показать мне Tumblr Хейдеса. Это правда?

— К сожалению, и это тоже правда.

Мы переглядываемся, оба с улыбками на лицах.

В конце концов я прочищаю горло и пытаюсь взять себя в руки: — Но вообще да, Лав потрясающая.

— Нравится?

— Разумеется.

— Ну, оно и понятно. — Он теребит пальцы на коленях, избегая моего взгляда. Этим вечером на нём светлые джинсы и белая водолазка, облегающая каждый сантиметр его торса.

Я пристукиваю указательным пальцем по своему бедру — это движение привлекает его взгляд сначала туда, а затем переводит его на мои губы.

— Как подруга, — добавляю я. — Между мной и ней ничего нет.

Локи выпрямляется, придавая лицу наигранно-суровый вид, на который я ни за что не куплюсь. — Ты не обязан мне ничего объяснять. Было бы вполне понятно, если бы тебе…

— Ты ревнуешь? — перебиваю я его.

— Нет, — поспешно вышибает он.

— Очень плохо. А должен бы.

Он хмурит бровь, пытаясь рассмотреть малейшие детали на моём лице, которые могли бы выдать смену настроения. Он не может услышать, насколько мой тон стал враждебным, острым как бритва, но может счесть это по моей сжатой челюсти и сжатой в кулак ладони.

Устав от разделяющего нас расстояния, я подаюсь вперёд и цепляю мягкий воротник его свитера. Я тяну его на себя, заставляя подняться на ноги, и продолжаю притягивать, пока он не оказывается впритычку ко мне. Моё тело оказывается зажато между металлическими перилами и его корпусом.

Я подхватываю его за подбородок — мягко, но с железной решимостью — и свожу наши взгляды в одну точку. — Ты должен ревновать меня — как минимум. Ты должен сгорать от ревности от одной мысли о том, что мне может понравиться кто-то другой. Ты, сука, мне это обязан! После того, как ты перечеркнул мне жизнь и перевернул всю мою мораль, самое малое, что ты можешь сделать — это до полусмерти ревновать меня и признать это вслух.

Он внимательно считывает каждое слово, которое я позаботился выговорить предельно чётко.

«Ты правда думаешь, что я не ревную, Эйч? Я ревную тебя даже к тому человеку, в которого ты влюбишься в будущем и которого сейчас даже не существует». — Он едва заметно вздыхает и высвобождается из моей хватки. — «Доволен?»

Нет! — хочется мне закричать ему. Нет, потому что он не назвал этим человеком себя. Нет, потому что он сам вычеркнул себя из этого уравнения. Кто дал ему право на это? Я? Не думаю!

— Не смотри на меня так, Эйч, — шепчет он. — Мы прекрасно знаем, что этим человеком буду не я.

— Почему? — У меня даже не получается придать вопросу хоть какую-то интонацию.

— Потому что я стану первой мишенью, на которую обрушится Уран. Первым, кого он прикончит. И даже если я выживу, твоя семья меня ненавидит.

Я фыркаю: — Моя семья тебя не ненавидит. Да, они не то чтобы с ностальгией вспоминают тот инцидент с Аресом, но ты всё ещё можешь заслужить их доверие.

Он проводит руками по лицу и запускает пальцы в тёмные пряди волос, смешно взъерошивая их. У него залегли глубокие синяки под глазами — кажется, он не спал вечность. И всё равно он остаётся чертовски красивым.

Правда же заключается в том, что… он прав. Уран не ограничится тем, чтобы укокошить только меня и Ареса. Локи тоже станет его жертвой — ведь дед наверняка уже просёк, что тот делился с нами информацией.

Тим и Лав торчат здесь, чтобы защитить нас, но… Они слишком глубоко увязли в нашей семейной грязи.

— Ты не умрёшь, — роняю я в конце концов.

— Именно этой лжи я и ждал.

— Я не…

— Хочешь сыграть со мной в игру? Только мы вдвоём, — перебивает он меня голосом. — Начнём прямо сейчас, а закончим… после «Пандоры». Или когда я умру через несколько часов на Олимпе.

Мне хотелось бы и дальше лгать ему, засыпая заверениями, что он не погибнет, но предложение сыграть в игру — верный ход, чтобы выбить меня из колеи и перенаправить мои мысли в совершенно иное русло.

Он достаёт из кармана синтезатор речи, и я догадываюсь: то, что он хочет мне сказать, слишком сложно и длинно, чтобы выдавливать это голосом.

«Притворись, Гермес. Притворись, что мы познакомились при нормальных обстоятельствах, без всего этого дерьма во круг. На следующие несколько часов, до самой моей смерти, притворись, что ты можешь быть со мной и что это самое простое дело на свете. Подари мне последнюю игру. Притворись, что не ненавидишь меня за предательство; притворись, что я ни в чём не ошибался; притворись, что способен полюбить кого-то, кроме Люцифера; притворись, что хочешь поцеловать меня — и сделай это. Столько раз, сколько захочешь».

Для некоторых из этих вещей мне вообще не пришлось бы притворяться. И всё же я не говорю ему этого. Я просто стою и смотрю на него, пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и укротить дрожь в руках, которые рвутся сгрести его лицо.

«Ты всегда говорил, что умеешь мастерски жульничать. Отлично». — Он расправляет плечи, словно выставляя напоказ показное хладнокровие, которое, однако, полностью предают его глаза, поддёрнутые слезами. — «Обмани меня. Собрави мне. Заморочь мне голову».

— Локи…

В секунду он оказывается прямо подо мной. Он обхватывает моё лицо ладонями и подаётся назад, заставляя меня слегка перегнуться через металлические перила над бездной.

Я чувствую не страх, а дикий прилив адреналина.

— Соври мне. Обмани меня. Заморочь мне голову, — продолжает он, слегка спотыкаясь о слова. — Дай мне всё это. И сделай это убедительно — так же убедительно, как это делал я, когда поступал с тобой так же. Обмани меня лучше, чем обманул я. Выложись на полную.

Я высвобождаю одну руку и прикладываю ладонь к центру его груди, вздымающейся от рваных вдохов. Я чувствую дикие, сумасшедшие удары его сердца. Моя рука скользит выше по шее, останавливаясь у лица, где я аккуратно убираю прядь волос с его лба, зачёсывая её назад.

— Ты правда этого хочешь, Эл?

— Тебя? Я лучше получу тебя через ложь, чем не получу вовсе.

Я киваю, взвешивая его слова и эту совершенно безумную, выходящую за рамки ситуацию. Я беру паузу, разглядывая его искусанные губы, и в голове прокручиваю тысячи способов, которыми прямо сейчас возьму их штурмом.

Локи ждёт — словно чётко знает, что сейчас произойдёт. Он упирается ладонями в перила по обе стороны от меня, перекрывая мне все пути к отступлению. Рискует сделать шаг вперёд. Порыв ветра приносит его сладкий аромат — он щекочет ноздри, едва не заставляя меня окончательно потерять контроль.

Я вздыхаю, качая головой. И ровно в тот момент, когда я собираюсь цапнуть его за шею, женские крики разрушают момент. Локи их не слышит, но понимает, что что-то стряслось, когда моя голова резко вскидывается вверх.

Этажом выше две девчонки орут, привлекая наше внимание. Они начинают спускаться по лестнице, замирая на середине пролёта слева от нас. На них наряды фей, на головах — короны, а в руках — волшебные палочки.

Одна — блондинка с каре и голубыми глазами. У второй — каштановые волнистые волосы до самых бёдер.

И именно эта последняя берёт слово, устремив всё своё внимание на Локи. Она буквально пожирает его глазами; я мгновенно ощущаю укол раздражения пополам с досадой. Ну да, кому не приглянется такой, как он?

— Эй, парни! — приветствует она. — Ищете, чем заняться этой ночью?

Локи едва не хлопает ртом.

Брюнетка улыбается ему: — Я знаю отличное местечко, куда мы можем рвануть.

Я прочищаю горло, стараясь звучать настолько вежливо, насколько это вообще возможно: — Он со мной. Тебе придётся поискать кого-то другого, милочка.

Блондинка хихикает, толкая подругу локтем в бок: — Ну а ты тогда?

Я указываю на Локи, всё ещё пытаясь выдержать вежливый тон: — А я с ним. И никуда не собираюсь.

Брюнетка, похоже, из боевых, в отличие от блондинки, которая лишь пожала плечами и уже готова отправиться на поиски новых трофеев на эту ночь.

— А почему бы тебе не дать твоему другу решить самому? — провоцирует она меня.

Локи начинает набирать сообщение, которое озвучит робо-голос.

«Я не заинтересован, извините. И вообще, он мне не друг. Он — парень, которого я пытаюсь завоевать».

Каждый мускул в моём теле деревенеет, а его слова отдаются в моей голове оглушительным эхом.

На двух девиц это крошечное признание не производит ровным счётом никакого впечатления — их даже не удивляет, почему за него высказался электронный прибор. Они бросают нам сомнительные прощания и убираются обратно в свою квартиру, бубня жалобы, до которых мне нет абсолютно никакого дела.

Локи провожает их взглядом, пока они не скрываются за дверью. В ту секунду, когда он снова переводит взгляд на меня, на его лице играет ухмылка.

«Ну и кто теперь ревнует?»

— Пошёл ты, — отрезаю я за мгновение до того, как впиваюсь своими губами в его.

От столкновения наши зубы выбивают глухой стук, заставляя меня со стоном выдохнуть. Одного лишь вкуса его языка во рту достаточно, чтобы я напрочь забыл обо всём на свете.

Тысячи голосов в моей голове вопят о том, что это неправильно. И лишь один-единственный тихо шепчет, что всё именно так, как должно быть. Но кто сказал, что большинство всегда право? Кто сказал, что орущие имеют больше прав быть услышанными?

Я не могу найти ошибку. Не могу, потому что целовать Локи — самое простое дело на свете и то единственное, перед чем я не в силах устоять.

Я и мои чертовы искушения.

А что, если он вовсе не искушение? Что, если он — это просто то единственное правильное, чему стоит поддаться?

Его руки везде. Они вплетаются в мои волосы, сжимают шею, скользят по груди и забираются под край рубашки, лаская кожу. Он мог бы раздеть меня прямо здесь, и я бы не сделал ни шага назад.

Мне всегда нравилось думать, что контроль в моих руках, но сейчас, кажется, им целиком и полностью владеет он.

Прежде чем всё зайдёт слишком далеко, я прерываю поцелуй. Локи, однако, и не думает отстраняться. Наши губы находятся в каких-то миллиметрах друг от друга, и мы тяжело, в унисон дышим.

— Ну что, я развёл тебя так, как ты хотел? Тебе показалось это настоящим? — шепчу я наконец.

Его «да» вырывается судорожным, сдавленным стоном: — Ещё…

— Локи, ещё один поцелуй, и всё закончится тем, что я задеру тебе шмотки и поставлю раком. Ты вообще соображаешь, что ты со мной делаешь?

Его кадык судорожно дергается, а ресницы нервно вздрагивают. Я не даю ему возможности продолжить этот разговор: выскальзываю из его хватки и направляюсь к стеклянной двери.

Всё ещё стоя к нему спиной — потому что местами я настоящий трус — я бросаю: — Тебе показалось это настоящим, потому что всё так и было.

Я возвращаюсь в квартиру абсолютно взвинченным и с явным стояком, который даже не пытаюсь спрятать.

В ту же секунду, как я вваливаюсь в гостиную, перед носом возникает фигура Тимоса. Я врезаюсь прямо в него, и он же подхватывает меня за плечи, возвращая в вертикальное положение.

Суровое выражение его лица сразу даёт понять: вопрос, застрявший у меня на кончике языка, задавать не имеет смысла. Тень тревоги делает его взгляд мрачнее ночи.

— Ты видел приложение «Пандоры»? — спрашивает он.

— У меня нет с собой телефона. И вообще я сейчас объяснял парню, который нас предал, что хочу раком его поставить.

Тим на секунду зависает, но затем просто машет рукой: — Собирайся. Нам пора.

Пока он сгребает нужное снаряжение, Хелл суёт мне под нос свой мобильник. Приложение разослало всем адрес с требованием явиться туда в течение часа. Уоллингфорд? Что это ещё за глушь такая? Похоже, из нас никто о таком месте даже не слышал.

Тейя уже торчит в дверях, нетерпеливо пристукивая носком обуви по полу.

— Арес, ты остаёшься здесь. Снаружи дежурят агенты. Все остальные — выдвигаемся прямо сейчас! — рявкает Тим, рассовывая кинжалы по разным потайным карманам штанов.

Арес сначала прощается с матерью, которая явно не в восторге от перспективы оставлять его за бортом. Затем настаёт черёд Хелл, с которой он обменивается долгим поцелуем. Он ерошит её каре и наказывает быть осторожной. После чего переводит взгляд на меня, и ему даже не нужно озвучивать предупреждение вслух.

Да-да, я присмотрю за ней, не парился.

Локи шагает бок о бок с Тимом, а я беру под ручку Хелл.

— Погнали, Маленький Ад.

Глава 49. ХЭЛЛОУИНСКИЙ СБОР

Театр родился из празднеств в честь Диониса — бога опьянения и инобытия, часто изображаемого с маской на лице. Именно поэтому маска стала главным символом театрального искусства: двойная маска комедии и трагедии, ликующая и пиршественная с одной стороны, меланхоличная и тёмная — с другой.

Гермес

Мы загружаемся в один из внедорожников ЦРУ, и за всё время дороги никто не роняет ни слова. Мы лишь делаем быстрый звонок Аполлону, чтобы убедиться, что они тоже уже собрались и выдвинулись. Мы стартуем из двух противоположных точек: нам ближе, но они тоже успеют ко времени.

Праздничные хэллоуинские пробки совсем не облегчают задачу, но, судя по всему, Тимос искренне верит, что если он продолжит крыть всё вокруг отборной матерщиной, машины магическим образом раздадутся в стороны.

Спустя полчаса мы пересекаем черту Уоллингфорда. Поскольку это небольшой городок, движения здесь куда меньше. Навигатор заводит нас на глухую, плохо освещённую улочку с вереницей закрытых лавок и опущенных металлических жалюзи.

Я мгновенно соображаю, куда именно хотел нас заманить Уран.

Слева от нас, по правую сторону тротуара, возвышается старый театр с разбитой вывеской — вид у него такой, будто он заброшен уже не одно десятилетие. Мрачное предчувствие липким холодом оседает внутри — особенно из-за выбора локации, которая… слишком уж перекликается со мной.

Главный вход заколочен, здание закрыто для публики, но Тим с ходу соображает, что нам нужно зайти с заднего двора. Мы продвигаемся гуськом, зажав Хелл и Тейю в центр колонны.

Небольшая перекошенная дверь с пыльным стеклянным окошком приглашает нас внутрь. Тимос вышибает её ударом ноги — абсолютно не обязательным, к слову.

— Осторожно, — шепчет он, прежде чем шагнуть в темноту.

Мы тут же проваливаемся в старые закулисные коридоры, утопающие во тьме. Осколки стекла и гнилые деревянные половицы под ногами затрудняют каждый шаг. От стен несёт плесенью, по углам висит вековая паутина, а в воздухе кружат тучи пыли, заставляя меня закашляться. Единственный источник света — два прожектора, направленные на сцену; они-то и позволяют нам разбирать дорогу.

Вместо того чтобы подниматься прямо на подмостки, мы обходим их сбоку и спускаемся по разбитым ступеням прямо в зрительный зал. Я насчитываю как минимум тридцать рядов красных кресел, утопающих в полумраке. У некоторых отсутствуют сиденья, другие покрыты пятнами и сломаны.

Когда мы поворачиваемся к сцене, моё сердце останавливается.

Как и дыхание.

— Что за чёрт… — шепчу я.

— Что это за херня?! — следом вышибает Тим, куда менее изящно и держа руку наготове у второго ствола.

На самой верхотуре сцены возвышаются три греческие колонны — белые, полированные, с пышно украшенными золотом капителями. У основания двух из них привязаны два человека: на их головы накинуты мешки, а сами они облачены в одинаковые широкие чёрные худи, призванные скрыть фигуру и личность.

В мёртвой тишине неожиданно раздаётся голос. Он доносится откуда-то сверху, из района балконов. Звук усилен микрофоном и искажён каким-то прибором.

— Добро пожаловать. Занимайте места и подождём остальных, прежде чем начать представление.

Когда прибывает остальная часть семьи, колонну возглавляет Лав. Она уверенно держит пистолет перед собой, сканируя каждый угол зала в поисках потенциальной угрозы. Сразу за ней шагает Аполлон; он смотрит на неё с видом человека, которому до смерти хочется отодвинуть её в сторону и закрыть собой.

Прибыли все без исключения, включая Ниса и даже Зевса, которого перетащили через разбитые ступени прямо вместе с инвалидным креслом.

— Опустите оружие, агент Лиакос, — гремит голос сверху. — Сложите его рядом со стволами вашего брата. Живо.

Лав ищет взглядом Тима, и тот кивает с глухим ворчанием. Он был далеко не в восторге от необходимости расстаться со своими пистолетами. Со всеми. Господи, они у него всё не кончались и не кончались. Это было похоже на один из тех фокусов, где фокусник вытягивает из пальца бесконечный цветной шарф.

— Что здесь происходит? — Единственным, кому хватает наивности спросить об этом, оказывается Лиам.

Афина, скрестив руки на груди, выбивает короткий смешок: — Хейвен снова покажет нам сиськи?

Аполлон заставляет их заткнуться, указывая на сцену. В тот миг, когда все поворачивают головы и выхватывают взглядом три греческие колонны с двумя связанными фигурами, в зале воцаряется жуткая тишина, которую бесцеремонно нарушает наблюдающий за нами незнакомец:

— Рассаживайтесь по креслам, пожалуйста. Представление должно начаться, и… если вы думаете выкинуть какой-нибудь трюк или сжульничать, имейте в виду: вы в окружении снайперов.

На этот раз его голос звучит ближе — откуда-то слева от меня.

Пока до меня доносится глухой шум шагов по полу, я дублирую только что сказанное для Локи: тот считывает мои губы и кивает.

Таинственная фигура поднимается на сцену театра. На её лице — глянцевая белая маска с двумя микроскопическими прорезями для глаз и нарисованным открытым ртом. На ней чёрный балахон с накинутым на голову капюшоном.

Фигура разводит руки в стороны: — Добро пожаловать! Эта игра называется Апотимпанизм.

Я подаюсь к Локи, не в силах повторить это вычурное название.

— Общество в Древней Греции опиралось на два ключевых столпа: стыд и вину. Им правил страх перед судом богов и осуждением сограждан, передававших из поколения в поколение «героические» ценности. Эти ценности, будучи усвоенными, укрепляли чувство принадлежности к общине, блокируя негативное или «антигероическое» поведение, — вещает голос.

Повернувшись к Локи с намерением кратко пересказать услышанное, я замечаю, что Лав уже опередила меня: она проворно переводит каждое слово на жестовый язык.

Незнакомец начинает мерно шагать взад-вперёд по заброшенной сцене:

— Апотимпанизм являлся одной из форм смертной казни в Афинах. Его применяли к самым опасным преступникам: изменникам, святотатцам и убийцам — особенно к тем, кто бросал вызов богам или общественному порядку. Жертву прибивали к доскам, и смерть наступала медленно и мучительно — от истощения, жажды и лишений.

Я с трудом сглатываю слюну: — Прелестно.

— Нашим игроком, разумеется, становится Гермес, — продолжать вещать ведущий, а затем указывает на меня театральным жестом. Его рука обтянута белой перчаткой, а пальцы едва заметно шевелятся, зазывая меня подняться.

После короткого колебания я вздыхаю и поднимаюсь на ноги. При этом движении я чувствую, как пальцы Локи на миг касаются моей руки — едва ощутимым, коротким импульсом.

По боковой лестнице я поднимаюсь на сцену и замираю, когда маска делает мне знак остановиться.

— Кто ты такой? — спрашиваю я.

Тот лишь пожимает плечами: — Всего лишь мастер игры, никто важный. Тебе стоит спросить, кто… она. — Он вытягивает руку вперед, указывая в точку высоко над балконами зрительного зала.

Прожектор вспыхивает, выхватывая из тьмы новую фигуру. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть женское лицо с суровым выражением и белым каре. Впрочем, любые внешние детали теряют значение в ту секунду, когда она поднимает руки и демонстрирует то, что держит: лук с заправленной стрелой.

— Немезида, — поясняет мастер. — Греческая богиня карающего правосудия, мести и божественного возмездия. Её имя происходит от греческого глагола némo, что означает «распределять» или «воздавать», и символизирует её роль в восстановлении баланса и наказании за излишества — особенно за гордыню и заносчивость.

Немезида спускает тетиву, и стрела, уже зафиксированная в позиции, пулей летит в нашу сторону. Мастер игры держит руки широко разведёнными. Стрела вонзается ровно в его левый рукав, заставляя наблюдающую за этим семью сдавленно ахнуть.

— Снайперская точность, — говорит он. Затем приподнимает балахон, демонстрируя руку — на ней нет ни единой царапины.

— Что за клоунада, — комментирует Тимос; его взгляд непрерывно метается между сценой и тем местом, где его заставили сбросить арсенал.

— Однако трём людям, привязанным к колоннам, подобное милосердие не грозит. Немезида не промахнётся и вонзит стрелы прямо в их сердца, если Гермес проиграет эту игру.

— Так объясни мне, сука, как играть, и завязывай с этим дешевым балаганом! — шиплю я.

Незнакомец закидывает голову назад и разражается хохотом. Голос выходит искажённым, почти визгливым, заставляя меня зажать одно ухо.

— Шоу только начинается, Гермес! Не бойся, будет весело. Настолько весело, что мы решили дать тебе напарника по игре, с которым ты сможешь консультироваться. Кого-то, кто крайне близок к театральному искусству, знаешь ли…

Я вижу, как лицо Хейдеса каменеет.

— Дионис был также покровителем театра и драматических представлений. Великие Дионисии, проводившиеся в его честь, являлись главными театральными празднованиями древних Афин, где ставились трагедии и комедии.

Нис, сидящий во втором ряду, замирает с флягой вина в руке на полпути к рту: — Чего?

— Дионисос, поднимись на сцену. Ты будешь единственным и неповторимым советником своего двоюродного брата Гермеса на протяжении всей игры. Твоё слово не станет окончательным, но ты сможешь помогать ему принимать решения.

— Зашибись, как раз тот самый бухой долбоёб, который ни хрена не соображает, — бурчу я себе под нос.

Тим сгребает Ниса за отвороты пиджака и поддёргивает его с кресла — разумеется, под яростные вопли моего кузена: — Это костюм Prada, легавый! Не мни мне шмотки!

Он высвобождается из его хватки и направляется к нам сплошной шатающейся походкой. Оказавшись со мной бок о бок на сцене, он принимает скучающий вид:

— Ну и в какую игру играем, замаскированная залупа?

За спиной мастера игры то, что осталось от театрального занавеса, слегка колышется, и я выхватываю взглядом четыре разные пары обуви. На сцену ступают четыре новые фигуры — стук их подошв по деревянному полу остаётся единственным звуком, оглашающим зал, пока не воцаряется тишина.

— Это наши актёры. Двое мужчин и две женщины. Они будут меняться от сцены к сцене. Впрочем, их реальный пол не всегда будет совпадать с полом персонажа, которого они изображают, — поясняет мастер игры.

На всех четырёх актёрах надеты одинаковые маски: матово-белые у мужчин и чёрные у женщин; длинные волосы двух женских фигур позволяют легко отличить их от мужских. Одеты они в такие же чёрные балахоны, как и мастер игры.

— Феспид и Протей, — объявляет он, и двое мужчин синхронно кланяются. — Феспид из Икарии, согласно традиции, считается самым первым актёром в истории. Говорят, именно во время празднеств Дионисий он первым выделился из хора, изобретя саму суть актёрства и форму декламации.

Феспид делает шаг вперёд, давая публике возможность рассмотреть себя. Непослушные каштановые кудри спадают сверху на его маску.

— Протей, — продолжать ведущий, и двое актёров меняются местами. — Протей был морским божеством, известным своей способностью менять облик — подобно тому, как актёр меняет личины в зависимости от роли. Его дар к трансформации делает его фигурой, символически связанной с искусством перевоплощения.

После прощального поклона двое отступают в сторону, уступая место женщинам.

— Среди девяти муз — божеств греческой мифологии, дочерей Зевса и Мнемосины, считавшихся вдохновительницами искусств и наук, — перед нами Талия и Мельпомена.

Та, что, как я полагаю, изображает Талию, заходится в грациозном пируэте, и её светлые волосы взметаются вокруг вслед за движением.

— Талия была музой комедии и буколической поэзии, тогда как Мельпомена покровительствовала трагедии. — У последней прямые, острые чёрные волосы до подбородка, а передвигается она подчёркнуто неестественными, топорными движениями.

Все четверо отбивают театральный поклон, прежде чем отойти в сторону после представления.

Я не удерживаюсь от сокрушённого, недоверчивого фырканья: — Что, Уилл Смит и Брэд Питт не вписались в ваш бюджет?

Нис пихает меня локтем в бок: — Обожаю Уилла.

— Всего будет разыграно три различных секрета «Пандоры», — игнорирует нас мастер игры. — Как только закончится очередная сцена, тебе, Гермес, нужно будет определить, кто именно является её прототипами. Если ты угадаешь людей, стоящих за этим секретом, ты спасёшь одного из тех, кому грозит смертная казнь. — Он указывает на три греческие колонны. — Если же ошибешься, Немезида вонзит стрелу прямо им в грудь. Один правильный ответ спасает одного человека, выбранного случайно. Его имя ты узнаешь только в самом конце.

У меня не остаётся времени ни на ругань, ни на истерику, ни на очередную театральную выходку. Новое, кошмарное осознание мёртвой хваткой цепляется за мой разум.

— Но ведь одна из колонн пустует, — шепчу я.

За этим следует тихий смешок; он липнет к моей коже и превращает мои догадки в непреложный факт.

— Мы заполним её с помощью нашей публики.

Глава 50. АПОТИМПАНИЗМ

В Древней Греции верили, что театральная маска позволяет актёру воплотить божество или героя. Через голос и жест бог словно обретал плоть: сцена превращалась в священный ритуал, а актёр — в проводника божественной воли.

Гермес

Мои глаза мгновенно мечутся между двумя рядами партера, занятыми нами, и судорожно скользят с одного лица на другое. Кузены, братья, друзья… и один человек, который не вписывается ни в одну из этих трёх категорий, но которого я пока не знаю, куда причислить.

— Ты совсем из ума вы… — орет Зевс, но Гера в секунду затыкает его, сжимая его плечо и что-то быстро шепча на ухо. Мой кузен затихает, но его челюсть сжата настолько яростно, что, кажется, сейчас треснет.

За исключением него, никто больше не пытается проронить ни слова или затеять протест. Мы уже ко всему привыкли. Если очередная игра требует, чтобы кто-то из нас принял участие с риском сложить голову, значит, нам остаётся лишь покориться и шагнуть в неё. Спорить бессмысленно — это лишь пустая, никчёмная трата времени.

— Не волнуйтесь, я избавлю Гермеса от ответственности делать этот выбор своими руками. Мы вытянем случайный номер. И человек, сидящий на соответствующем кресле, поднимется сыграть с нами, — вещает ведущий.

Каким-то образом эта процедура отбора помогает мне хотя бы немного расслабить одеревеневшие мышцы. Одной тяжестью меньше. Хочется в это верить.

Мастер игры неторопливо прохаживается по сцене, поглаживая взглядом кресла, сцепив руки за спиной: — Почему бы нам не взять номер… десять? — Он заходится смехом и поворачивается ко мне. — Десять, именно так. Кто у нас восседает на кресле номер десять?

Десять.

В моей голове тревожным воплем вспыхивает предупредительный сигнал. Но он слишком далеко, и я никак не могу взять в толк, почему он скребётся изнутри и требует внимания. Впрочем, мне стоит сосредоточиться на игре.

— Везёт же как собаке, сука, нет! — выкрикивает Аполлон ровно в тот момент, когда Лав поднимается с места. — Нет, только не она. Я пойду вместо неё.

— Я понимаю, что все любят зубоскалить на тему того, что ты выставляешь себя Иисусом, а эти колонны на сцене — самое близкое к римскому распятию, но… Мне кажется, это перебор, — глумится мастер игры.

— Ах ты, сука… — шипит Аполлон, подаваясь вперёд всем телом, будто готовый в секунду рвануть и разорвать его на куски.

Хейдес мёртвой хваткой вцепляется в его предплечье, пытаясь всеми силами удержать на месте.

— Я пойду вместо неё, — подхватывает Тимос, уже делая шаг в сторону сцены.

Его останавливает глухой выстрел, ушедший прямо в потолок. Тим замирает как вкопанный, инстинктивно пытаясь нащупать оружие для защиты, которого у него больше нет.

— Ты у нас не номер десять, Тимос. Сядь на место и не дёргайся, иначе сдохнешь прямо здесь, — отрезает мастер игры. Он протягивает руку в белой перчатке: — Агент Лав, поднимайтесь к нам, смелее.

Кудрявая шевелюра Лав продвигается вдоль ряда кресел. Аполлон всё ещё стоит на ногах и провожает её взглядом с такой раздирающей болью, что я вынужден отвернуться — настолько это интимно и невыносимо. Она проходит мимо его брата, который слегка касается её плеча, прежде чем вернуться на место, и поднимается на сцену.

Из-за занавеса выныривает ещё одна фигура в маске и ведет её к третьей колонне, где прикручивает её ремнями и тросами, предварительно накинув на неё балахон. Когда софиты гаснут, я соображаю, что они меняют порядок колонн, чтобы запутать новоприбывшую с теми, кто уже зафиксирован на сцене.

Когда тухнет и остальной свет, погружая весь театр в непроглядную тьму, моё тело содрогается. Я слышу глухой стук подошв по деревянному настилу сцены, приближающиеся шаги, шорох раздвигаемого занавеса.

В ту секунду, когда они замирают, единственный прожектор выхватывает из тьмы золотистый луч.

В центре сцены стоят двое. Феспид и Протей. Они застыли друг напротив друга.

— Что, блядь, значит «она знает»?! — рявкает Феспид, заставляя меня вздрогнуть. Его голос раскатистым эхом ударяется о стены.

Протей отступает на два шага назад: — Отец, я сам без понятия! Но она сказала мне вещь, которая не оставляет сомнений. Она знает, что Гермес завязан в этом.

Феспид начинает судорожно метаться взад-вперёд, опустив голову к полу и нервно терзая подбородок: — Чёрт… Чёрт возьми! Мы не можем этого допустить!

— И что мы должны…

— Она должна умереть. Немедленно. Ты должен кончать её!

Протей, кажется, деревенеет на месте. Он выдавливает из себя какие-то невнятные слова, прежде чем сделать глубокий вдох: — Она моя дочь. Как я могу её убить?

Феспид отмахивается быстрым, пренебрежительным жестом: — Афродита и Хейдес — самые расходные фигуры. Её уход никто не заметит.

У меня перехватывает дыхание.

Моё сердце останавливается.

А затем разлетается на миллионы кровавых осколков. Я буквально чувствую, как оно истекает кровью внутри груди, пробитое сотнями крошечных острых щепок, которые впиваются глубоко в плоть. Они выбивают из меня весь воздух. Они заставляют меня согнуться пополам от этой адской, невыносимой боли.

Нис, кажется, всё понимает: он сгребает меня за руку и насильно выпрямляет, хоть сам находится в полубессознательном состоянии.

Это — постановка того самого секрета, о котором нам рассказал Локи всего пару дней назад. Это обязан быть он, других вариантов просто нет.

Хорошая новость заключается в том, что я смогу спасти одного из привязанных к колонне, а плохая — в том, что абсолютно все наши худшие догадки оказались правдой. Судьба Афри была предрешена ещё до того несчастного случая на крыше.

— Я не могу уби…

— Ты обязан! Никто, кроме нас, не должен знать о «Пандоре»! Никто из семьи! — рявкает Феспид, совершая резкий рывок к Протею. Он сгребает его за горло и швыряет на пол, заставляя его спину врезаться в доски с глухим ударом.

— Но она же моя дочь! Мы можем заставить её молчать! Мы можем…

— Она не будет молчать, ты прекрасно это знаешь! Она должна сдохнуть. Я хочу, чтобы ты её убрал, иначе за дело возьмусь я, и поверь — я не буду церемониться!

— Я не могу! — визжит тот, кто, как я уже точно знаю, изображает Кроноса. — Я не могу убить собственную дочь, отец! Не могу…

— Она всего лишь девчонка, пустое место! Мы заведём себе другую! Но эта должна исчезнуть, ты меня понял?! Она должна…

Одним рваным рывком я вырываюсь из хватки Ниса и вылетаю вперёд. Мой мозг абсолютно затуманен, за моими действиями нет ни капли логики. Я знаю лишь одно: этому дерьму должен прийти конец.

В секунду я сшибаю Феспида с Протея и впечатываю его в настил. — Хватит! — ору я, и мой срывающийся на навзрыдный плач голос только сейчас даёт мне понять, что я реву как отчаявшийся младенец. — Я понял, кто они! Я могу сказать! Завязывайте с этой хернёй, я больше не могу! Прекратите!

Я не могу ни секунды больше слушать, как мой родной дед отдаёт приказ об убийстве моей сестры так, будто речь идёт о назойливой мухе.

Актёр, изображающий Урана, усмехается, всё ещё не выходя из роли: — Это всего лишь одна смерть на всю семью. Сущий пустяк.

А я не из тех, кто спускает провокации.

Я налетаю на него, вцепляясь в эту дурацкую маску, приклеенную к его лицу: — Для тебя это был пустяк, а для меня — всё! Самое страшное и ужасное, что вообще происходило в моей жизни!

Я сам не осознаю, что делаю, пока не слышу глухой звук удара его затылка о деревянный пол. Я с размаху впечатал его голову в доски, ослеплённый яростью, которая бурлит в моём теле и выжигает вены.

Мужчина издаёт мучительный хрип, и проходит лишь мгновение, прежде чем кто-то хватает меня за плечи и волоком оттаскивает назад. Я и так знаю, что это Тимос, получивший отмашку от мастера игры. У Ниса просто не хватило бы сил.

Тим утаскивает меня к краю сцены, пока двое актёров судорожно поднимаются на ноги.

— Пусти меня, Ти, пусти…

Его лицо вырастает прямо перед моими глазами — буквально в пару сантиметров. Он обхватывает моё лицо ладонями — жёстко, решительно, не оставляя ни единого шанса на вырваться.

— Смотри на меня, Херм. Смотри на меня, сука, смотри!

Я подавляю всхлип и киваю: — Да смотрю я!

— Это просто провокация, а эти двое на сцене — всего лишь нанятые актёришки, которые играют роли! Нет никакого смысла отыгрываться на них. Ты должен довести эту сраную игру до конца и спасти мою сестру. Ты меня понял?! Ты меня слышишь?!

Я киваю, не прекращая плакать. Всё моё тело колотит от бешенства, а хватка Тимоса становится ещё сильнее, пытаясь выжечь во мне хоть каплю спокойствия и уверенности.

— Мы отомстим этому ублюдку, я тебе клянусь. Но прямо сейчас нам нужно спасать жизни.

— Ты слышал, что они говорили про неё? — шепчу я.

В его глазах проскакивает тень выжигающей тоски, за которой мгновенно вспыхивает что-то, предельно похожее на жажду убийства: — Да. Поверь мне, я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не задушить их голыми руками. Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не слететь с катушек, Херм. Держись со мной. Остaвайся здесь. Рассудительным. Давай сделаем это.

Я ничего не добавляю — в том числе и потому, что он заставляет меня подстроиться под его дыхание. Он ведет меня, помогая восстановить ровный ритм. Никто не роняет ни звука, никто не перебивает нас, пока мы вместе вдыхаем и выдыхаем.

Убедившись, что я более-менее пришёл в себя, он отпускает меня и встаёт рядом. Мастер игры кивает — похоже, сам напуган тем, что я могу снова сорваться.

В глубине сцены софиты вспыхивают с новой силой, освещая три колонны.

— Итак, Гермес, кто же эти двое главных героев этого акта? Правильный ответ спасёт человека, закреплённого у центральной колонны. Ошибка приговорит его к смерти.

Я уверен в своём выборе на все сто: — Уран и Кронос.

Один из шестёрок подступает к центральной греческой колонне и сдёргивает мешок, скрывавший голову приговорённого. Каскад прямых светлых волос, глаза — синие, как самое глубокое море, и лицо, которое я узнаю мгновенно.

— Блю?! — визжит Афина.

Рот Блю заклеен полосой плотного скотча. Однако то, как широко распахнуты её глаза, передаёт весь тот нечеловеческий ужас, который она не способна вытолкнуть голосом.

Ещё одно доказательство того, что наш дед держит всю нашу жизнь на поводке. От него не укрывается ничего — даже самая крошечная деталь. Он чётко знает, кто нам дорог, знает, по кому нужно бить, чтобы заставить нас жить с чувством вины до самого конца дней.

Мой взгляд мгновенно находит Локи: он сидит в первом ряду, подавшись вперёд, не сводя с меня глаз. Насупленные брови и сжатая челюсть человека, который отслеживает каждую секунду происходящего с предельной концентрацией.

Мы замираем, гипнотизируя друг друга взглядами, пока тело Блю не уводят мимо меня. Афина уже ждёт у подножия сцены, готовая принять её и помочь. Хейдес, стоя неподалёку, контролирует, не нужна ли подстраховка.

Глава 51. Z, Y, X

Музы, дочери Зевса и Мнемосины, были богинями музыки, песен и танцев, а также дарили вдохновение поэтам.

Гермес

Распорядитель игры возвращает нас к реальности.

— Первый человек спасён. Теперь подумаем о двух других. У нас всё ещё остаётся Лав…

Прежние актёры исчезли. Свет меркнет, и в опустившейся темноте эхом разносится звук шагов. Ещё до того, как мрак рассеивается, я знаю, кого ожидать. На этот раз перед нами две женщины — Музы.

Талия и Мельпомена.

Талия достаёт из-под туники пачку бумаг. С такого расстояния я не вижу, что там написано, и не понимаю, что всё это значит. Последней она вытаскивает ручку.

— Одна подпись, — произносит она ровным, отстранённым тоном.

Мельпомена смотрит на оба предмета и, не колеблясь ни секунды, забирает их. — Одна подпись?

— Подпишешь эти документы — возьмёшь всю ответственность на себя.

Я прищуриваюсь и невольно делаю шаг вперёд, подгоняемый болезненным любопытством. Какого чёрта здесь происходит?

— Ты клянёшься? — шепчет Мельпомена; рука, сжимающая бумаги, едва заметно дрожит. — Если я подпишу, у остальных не будет никаких проблем с законом? Клянёшься?

Талия кивает и с нежностью кладёт руку ей на плечо. — Всё, что произошло, можно будет связать только с тобой. Никого другого из семьи не смогут обвинить. Но если ты не подпишешь…

Мельпомена резко вскидывает голову. — Если не подпишу?

— Если не подпишешь, виноваты будут все. Каждый, кто носит фамилию Лайвли, — последние три слова она произносит отчётливо, с особым нажимом. — Достаточно одной твоей подписи, чтобы освободить их.

Щелчком большого пальца Мельпомена выдвигает стержень ручки.

— Только я.

— Ты сможешь вынести тяжесть этой жертвы? Помни: пути назад уже не будет.

Кончик ручки приближается к первому листу.

— Если хочешь немного подумать — подумай. Необязательно подписывать прямо сейчас, — успокаивает её Талия.

Мельпомена высвобождается из её руки и отступает, увеличивая расстояние между ними, словно хочет оставить этот момент только себе, отгородившись от любого возможного вмешательства.

— Если Пандору найдут и откроют, эти документы сделают виновной тебя. Подписывая их, ты берёшь на себя ответственность за любые незаконные действия.

— Я поняла! — огрызается Мельпомена.

— Если не подпишешь, я обреку каждого члена семьи. Мы все вместе пойдём ко дну.

— Я сказала, что поняла! — кричит она, и голос на полуслове срывается.

Я больше ничего не слышу — только удары собственного сердца и тяжёлое дыхание Тимоса рядом со мной.

Мельпомена садится на пол и начинает подписывать бумаги. Я считаю: первая подпись, вторая, третья… шестая. В конце концов я уже не могу сосчитать, сколько раз она вывела на бумаге своё имя.

Я не понимаю. Не могу соображать.

Кто вообще способен на такое? Кто взвалит всё на себя, лишь бы спасти остальных членов семьи? И почему она сделала это, даже не возразив? Почему не боролась за то, чтобы подписал кто-то другой?

Когда распорядитель игры выходит вперёд и встаёт перед двумя актрисами, я понимаю: представление окончено. Хотя они всё ещё не выходят из образов и Мельпомена делает вид, будто продолжает что-то писать, спектакль завершён.

— Итак… Гермес, кто же два главных действующих лица этой тайны?

Дерьмо. А я-то, мать его, откуда знаю?

Видимо, у меня на лице всё написано, потому что распорядитель тихо посмеивается и постукивает пальцем по прикрытому запястью.

— Время дорого. Даю тебе пять минут на ответ. Иначе Немезида обрушится на первую колонну.

Прожектор вспыхивает над следующей жертвой. От одной мысли, что там может оказаться Лав, желчь подкатывает к горлу.

— Так, давай рассуждать, — бормочет Нис, внезапно совершенно протрезвев, и запускает пальцы в и без того растрёпанные волосы. — Кто у нас настолько самоотверженный идиот, чтобы взвалить на себя всю вину?

У меня есть одно имя. Я старался о нём не думать, гнал его прочь, убеждал себя, что это не может быть он. Только потому, что иначе будет слишком больно. Только потому, что тяжесть этого осознания меня уничтожит.

Аполлон.

Первым в голову пришёл именно он. Первый, кто вызвался бы спасти нас.

Но это не может быть он, правда? Не может…

— Ладно, начнём с чего-нибудь попроще, — возвращает меня к реальности Дионис. — Мы не знаем, кто подписал. Но вторым человеком может быть только Уран. Или Кронос.

Я машинально киваю. — Логично. По-другому никак. Но назвать нам нужно обоих.

Аполлон.

Блядь, Аполлон.

Нет, нет, нет, нет. Это не он. Нет. Прекрати.

— Исключаем меня и тебя, — продолжаю я, пряча руки, чтобы никто не заметил, как сильно они дрожат. — Исключаем Тейю и Рею.

— Тейя слишком гордая, чтобы взвалить на себя вину Урана и Кроноса, — подхватывает он. — Рея… ну, она сука.

Мне хочется защитить мать, потому что, в конце концов, она всего лишь женщина, которой достался худший из трёх братьев… Но сейчас не время.

— И Кронос тоже отпадает, — продолжаю я. Распорядитель снова постукивает по воображаемым часам на запястье. — Он никогда бы этого не сделал. А если…

Мы с Нисом одновременно смотрим друг на друга, и, кажется, на его лице сейчас отражается ровно то же, что и на моём. Наши губы шевелятся одновременно, произнося одно-единственное имя.

— Гиперион!

Да. Чёрт возьми, да.

Аполлон бы это сделал, конечно, но всё это гораздо больше, чем мы. Это должен быть Гиперион. В моём списке он второй по вероятности. И чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: такой поступок идеально соответствует тому человеку, каким был мой дядя.

— Папа… — голос Ниса дрожит, глаза затуманены слезами, которым, я уверен, он не позволит пролиться. — Это как раз тот безрассудный и до невозможности самоотверженный поступок, на который он был способен.

Грудь стискивает.

Иногда я так поглощён собственным горем, потерей сестры, что забываю: мой дядя тоже ушёл, а мои кузены страдают не меньше меня.

— Меньше минуты! — предупреждает распорядитель.

— Уран и Гиперион? Кронос и Гиперион? — спрашиваю я Ниса.

— Уран и Гиперион. — Он вскидывает руки. — Но окончательный выбор за тобой, ага? Я никакой ответственности не хочу, кузен.

— Десять секунд… — нараспев произносит незнакомец, управляющий игрой.

Девять.

Восемь.

Семь.

Шесть.

Да, логично. Гораздо логичнее, что убедил его Уран, а не Кронос. У них просто не было бы времени.

— Это Уран и Гиперион! — выпаливаю я ровно в тот момент, когда распорядитель объявляет:

— Время вышло!

В зале повисает тишина. Распорядитель игры стоит неподвижно, две актрисы наконец выходят из образов и торопливо скрываются за занавесом. Один из прихвостней Урана открывает лицо второй жертвы, привязанной к колонне.

Я едва не давлюсь слюной.

— Джек? — Хейвен произносит то самое имя, которое застыло у меня на кончике языка.

Джек Джонс, бывшая соседка Хейвен по комнате, когда та только приехала в Йель. Она дружила с Ньютом, Лиамом и Аресом, который тогда был Перси. Их отношения с Хейвен безнадёжно испортились после того, как Ньют вошёл в лабиринт и впал в кому. Джек утверждала, что виновата именно Хейвен — не сумела защитить брата, — и наговорила ей жестоких, подлых вещей. Мы думали, она исчезла, пока во время второго испытания Ареса она не приняла личность Ахилла. С тех пор мы с ней больше не пересекались.

Рот Джек ничем не заткнут — возможно, потому что Блю куда разговорчивее и куда больше склонна доставлять неприятности.

Но ужас на её лице очевиден. Грудь неровно вздымается и опадает, рот приоткрыт в отчаянной попытке втянуть как можно больше воздуха.

— Хейвен, пожалуйста, помоги мне, — умоляет она. — Я не…

Распорядитель поднимает руку раскрытой ладонью и приказывает ей замолчать.

— Мне жаль, Джек, но Гермес назвал неправильные имена. В сцене, которую вы только что видели, главными действующими лицами были не Уран и Гиперион. Вернее, Уран — да. Гиперион — нет.

Земля словно уходит у меня из-под ног.

Я хватаюсь за руку Ниса — и чтобы удержаться на ногах, и словно в надежде, что он поможет мне понять, что только что произошло. Мы ведь были так уверены… Если не Гиперион, то кто? Кто?

— Не похоже, чтобы эта девушка хоть кому-нибудь из вас была дорога, так что… Могу я отдать приказ Немезиде?

Мне никогда не было дела до Джек Джонс, и сейчас это не изменится. Но это не мешает чувству вины ползти по мне — склизкому, липкому.

— Позвольте нам хотя бы побыть рядом с ней! — кричит Хейвен. В нескольких креслах от неё Лиам тоже вскакивает с таким же решительным выражением лица. — Мы были её друзьями. Позвольте ей хотя бы в последний раз не оставаться одной.

В глубине души я надеюсь, что Хейвен нашла лазейку и сможет спасти Джек. Но почти сразу чувствую себя глупым, наивным идиотом: я прекрасно знаю, что остановить эту игру или обернуть её правила в нашу пользу невозможно.

Распорядитель игры вздыхает и согласно кивает, не забыв прежде напомнить, что нас окружили со всех сторон и, следовательно, за любой необдуманный поступок накажут и нас.

Хейвен и Лиам поднимаются на сцену и, обменявшись со мной полным сожаления взглядом, встают по обе стороны колонны, к которой привязана Джек. Та смотрит на них. Слёзы уже текут по её тёмной коже, а плечи сотрясаются от рыданий.

— Хейвен… — шепчет она.

— Не надо, — успокаивает её Хейвен, потом находит её руку и переплетает их пальцы. — Всё хорошо.

Джек шмыгает носом. Изо рта вырывается хрип, прежде чем ей удаётся выговорить следующую фразу.

— Мне жаль. Мне так жаль за всё. Я никогда не должна была…

— Джек, пожалуйста, — вмешивается Лиам. — Правда, не надо. Думай о чём-нибудь другом.

— Нет, надо. Потому что я не переставала об этом думать, — запинаясь, произносит она. — Столько раз мне хотелось хотя бы извиниться. Но я трусиха. Такая трусиха, что только смерть смогла выжать из меня хоть каплю храбрости. Жалкое зрелище.

— Человеческое, — поправляет Хейвен. Она улыбается так мягко, что никто бы никогда не поверил, что между ними были проблемы. — Ты человек. Я понимаю. Я прощаю тебя, Джек.

Та опускает голову и больше не сдерживает слёз.

— Всё хорошо, — добавляет Лиам, тоже берёт подругу за руку и крепко сжимает. — Никто из нас на тебя не злится.

— Боже, это невыносимо, — бормочет Тимос, даже не глядя на происходящее. Глубокие морщины прорезают кожу его лица, и из-за них он кажется ещё более измученным, чем из-за тёмных кругов под глазами.

Хейвен отпускает руку Джек лишь затем, чтобы достать из заднего кармана пачку бумажных платков. Вытаскивает один и начинает вытирать ей лицо, стирая слёзы, хотя те продолжают литься так обильно, что все её старания пропадают впустую.

— Немезида начнёт на счёт три, — предупреждает распорядитель.

Джек содрогается так сильно, что дрожь передаётся даже Лиаму, который всё ещё прижимается к ней.

— Эй, Джек? Помнишь прививку от меня? — обращается к ней Лиам с натужно-весёлой интонацией. — Z, Y, X, W, V…

Поначалу я просто ошарашенно смотрю на них. Особенно когда Джек начинает смеяться сквозь слёзы, а следом тихий смешок вырывается даже у Хейвен.

И происходит самая странная вещь на свете — то, чего никогда не случается во время этих психопатских игр. Лиам, Джек и Хейвен смеются. И все вместе произносят алфавит задом наперёд, держась за руки и ожидая.

Первая стрела прилетает настолько внезапно, что я зажимаю рот рукой. Она попадает Джек точно в лоб, мгновенно заставляя её замолчать. Я даже не заметил, как распорядитель закончил отсчёт.

Джек издаёт хрип, глаза распахнуты так широко, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит.

Я резко вскидываю голову к верхним трибунам, где на позиции стоит Немезида и уже накладывает на тетиву вторую стрелу. Плавным движением она поднимает лук. Оттягивает тетиву, а затем выпускает её, скользнув пальцами так, словно перебирает струны арфы.

Она остаётся неподвижной, даже когда стрела рассекает воздух с такой скоростью, что невозможно различить даже её очертания.

Стрела вонзается в грудь Джек, которая, скорее всего, уже мертва.

Зрелище настолько жестокое, настолько неприкрытое, что к горлу подкатывает рвота. Я отворачиваюсь как раз в тот момент, когда Тимос встаёт передо мной — он чуть выше — и заслоняет происходящее, словно я ребёнок.

Но я тут же отодвигаю его и заставляю себя смотреть. Смотрю, потому что отчасти это моя вина и я должен нести за неё ответственность. Смотрю и тогда, когда выпускают третью стрелу и она вонзается Джек в живот.

Именно тогда Хейвен ломается, и Лиам обнимает её за плечи, пытаясь утешить. Двое людей Урана окружают их и заставляют спуститься со сцены, чтобы игра могла продолжиться.

Когда они проходят мимо нас, я не выдерживаю. Бросаюсь к Хейвен и притягиваю её к себе, прижимая лицом к груди. Крепко держу за затылок и зарываюсь носом в её медные волосы. Она рыдает — потому что иначе с её добрым сердцем и быть не может, — и даже мои отчаянные слова, которые я шепчу ей на ухо, не способны унять её слёзы.

Я говорю, что мне жаль, хотя это ничего не изменит.

А потом её уводят от меня, оставляя после себя ту же пустоту, которую я чувствую, когда рядом нет моих братьев.

Я успокаиваюсь, только когда вижу, как она находит убежище в объятиях Хайдеса. Его лицо бледнее обычного, а одного быстрого взгляда на ряды кресел хватает, чтобы понять: увиденное только что оставило след на каждом члене семьи.

Тело Джек отвязывают от колонны и накрывают чёрным полотном. Оно исчезает за кулисами театра, словно всего лишь ненужный больше спектаклю реквизит.

Глава 52. ЗАНАВЕС

Главными символами Диониса были тирс — ритуальный жезл, увенчанный сосновой шишкой и обвитый виноградными лозами, символизирующий жизненную силу и опьянение, — и канфар, чаша для питья с высокими ручками. А чтобы подчеркнуть дикую и столь же разрушительную природу бога, его часто изображали в сопровождении пантеры.

Гермес

Распорядитель игры снова берёт слово.

— Теперь мы знаем, что последней осталась Лав. Тебе придётся очень постараться, Гермес, если не хочешь, чтобы она закончила так же.

Краем глаза я замечаю, как дёргается челюсть Тимоса. Уверен: если понадобится, он без раздумий встанет перед сестрой и примет стрелы на себя.

Я спас Блю.

Я подвёл Джек.

Я должен спасти Лав.

Должен ради неё, ради Тима, потому что не смогу смотреть, как он теряет сестру. Я знаю, что это такое. Ради Аполлона, который влюблён в неё и даже самому себе не способен в этом признаться. И ради меня тоже, чёрт возьми.

— Переходим к последнему представлению!

Зал снова погружается во тьму. Следом раздаётся уже знакомый стук подошв по деревянным доскам, а затем вновь вспыхивают прожекторы. Один освещает колонну, к которой привязана Лав: теперь уже без капюшона на голове, но с заклеенным широкой серебристой лентой ртом. Другие выхватывают из темноты новых актёров.

На этот раз мужчину и женщину. Кажется, Феспис и Талия.

— Помните: пол актёров не обязательно совпадает с полом тех, кого они изображают, — нараспев напоминает распорядитель игры. — Давайте, ребята. Покажите всё, на что способны.

Феспис и Талия идут.

По кругу.

Ни на секунду не переставая наблюдать друг за другом, изучая каждую мелочь. Они продолжают двигаться, а свет над ними играет с их силуэтами, рождая гипнотические тени и блики. Они присматриваются друг к другу так, словно ещё не решили, кто здесь добыча, а кто охотник.

— У меня такое чувство, будто вы хотите меня убить, — произносит Талия с коротким смешком.

— Всегда приятно иметь дело с сообразительными людьми.

Талия отступает, не прекращая кружить, словно эти лишние несколько шагов способны спасти её от судьбы, которая, похоже, уже предрешена.

— Я решил дать тебе десять минут, — продолжает он.

Десять, — кричит голосок у меня в голове.

Но почему?

Десять. Выпавшее число, кресло, на котором сидела Лав.

Десять. В мутных воспоминаниях я вижу Люцифера: он улыбается мне и называет меня так, но я уже не могу вспомнить звук его голоса.

Может, я просто схожу с ума, а всё это — совпадения.

— Можно хотя бы узнать, почему вы хотите меня убить? — снова спрашивает Талия.

Феспис прекращает свой танец точно под светом прожектора. Раскидывает руки к небу.

— Ты знаешь.

Талия тоже замирает.

— Я знаю?

— Ты знаешь то, чего знать не должна.

— Боюсь, вам придётся выражаться конкретнее.

— Ты знаешь о Гермесе.

— Я знаю о Гермесе?

— Ты знаешь то, чего не должна знать.

— Я ничего не знаю.

— Ты знаешь достаточно, чтобы быть опасной. Угрозой, которой нельзя позволить прожить ни секунды больше.

— Я не понимаю, клянусь.

Они перебрасываются репликами с бешеной скоростью. Говорят, не переводя дыхания, не оставляя между фразами ни единой паузы. Будто дерутся, нанося удары, только вместо кулаков у них слова.

Слова, которых я не понимаю.

— Если я представляю опасность… — Талия разглаживает одежду. — Почему просто не уволить меня? Вы можете выгнать меня и отправить на другой конец света.

— Потому что только твоя смерть позволит мне спать спокойно, разве ты не понимаешь? Я могу отправить тебя хоть за десять миллиардов километров отсюда, и всё равно ты останешься проблемой. Навязчивой мыслью, которая застревает в голове и никак не хочет уходить.

Голосок у меня в голове становится громче.

Десять миллиардов…

Нет, я схожу с ума. Это совпадения. Это…

Дерьмо.

— Тогда сделайте это, — заявляет Талия и театральным жестом словно предлагает ему себя. — Убейте меня. Сейчас. Здесь. Быстро. Чего вы ждёте?

Феспис запрокидывает голову и от души смеётся.

— О нет, я сам этого делать не стану. Зачем пачкать руки, если можно превратить всё в развлечение?

— Что вы имеете в виду? — запинается она.

— Я имею в виду, что сейчас ты пойдёшь со мной, и мы сыграем в одну игру.

Мне больше не нужно смотреть представление.

Двое актёров продолжают играть, но я отключаюсь от их голосов и остаюсь наедине со своими мыслями. Они мечутся, бешено гонятся одна за другой, сталкиваются, пока не сливаются в сплошной хаос.

На меня обрушиваются истины — одна за другой, столько сразу, что я не знаю, с какой начать, за какую ухватиться.

Феспис и Талия изображают Кроноса и Люцифера.

В этом я не сомневаюсь.

Это та самая ночь, когда мы играли на том поле и мне пришлось пожертвовать его жизнью.

Люцифер узнал о Пандоре.

Кронос убил его не только для того, чтобы наказать меня за то, что я не выполнял свои обязанности на Олимпе.

Люцифер выяснил, что я часть Пандоры. Вот почему Кронос во что бы то ни стало хотел от него избавиться. А игра со мной была наказанием за то, что я не работал так, как ему хотелось.

Но как Люцифер это выяснил?

И как мой отец понял, что он знает?

Я даже не жду вопроса от распорядителя игры. Просто выдаю ответ, чтобы как можно скорее спасти Лав.

— Это Кронос и Люцифер.

Рядом Тимос издаёт удивлённый хрип.

— Герм, ты уверен? Ты ведь даже не…

— Уверен.

Даже с расстояния в несколько метров мне кажется, будто я вижу глаза распорядителя, скрытые за маской, за этими двумя крошечными прорезями.

Он молчит.

Не шевелится.

Оставляет нас висеть в неизвестности, ожидающими приговора.

Наконец он делает единственное движение. Поднимает руку и долго чешет затылок, а затем начинает мычать себе под нос, всё громче и громче.

— Ну что ж, один мертвец из трёх — всё равно неплохой результат. Могло быть гораздо хуже, Гермес. Поздравляю.

Ему достаточно одного движения рукой, чтобы приказать своим людям освободить Лав, но Тимос не ждёт ни секунды. Он бросается к подножию колонны, готовый поймать сестру в объятия. И никому больше не позволяет даже прикоснуться к ней.

Распорядитель игры выходит в центр сцены. За его спиной выстраиваются четверо актёров, участвовавших в представлении. Все одновременно кланяются, словно благодарят рукоплещущую публику.

Но перед ними — только тишина и ошеломлённые взгляды.

Актёры уходят. Немезида уже исчезла.

Когда двое Лиакос возвращаются ко мне и игра окончательно заканчивается, кажется, к ним вернулась прежняя дерзость. Нис уже вернулся к нашей семье, которая, напротив, не решается даже пошевелиться из страха, что кто-нибудь из снайперов на трибунах откроет огонь.

— Ты ведь понимаешь, что ЦРУ скоро будет здесь и повяжет вас всех до единого? — спрашивает Тим.

Распорядитель поворачивается спиной к зрительному залу, чтобы смотреть только на нас. — Не надо, Тимос.

В том, как он это просит, есть что-то странное. Будто за словами скрывается какой-то смысл, который мы никак не можем уловить.

Распорядитель игры поправляет капюшон туники и, пользуясь этим движением, слегка приподнимает маску, закрывающую лицо.

Отводит её ровно настолько, чтобы мы увидели половину лица.

Два знакомых глаза.

Розоватые губы.

Светлая прядь волос.

Холодное выражение лица.

Лицо моей матери, Реи Лайвли.

Прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, она снова прячется и прикладывает указательный палец к губам. Потом запускает руку в складки одежды, совершая двусмысленные, нарочито театральные движения.

— Но… — пытаюсь начать я.

Она постукивает пальцем по уху. Кто-то следит за всем происходящим. Кто-то нас слушает. Скорее всего, сам Уран.

Рея окидывает взглядом пространство вокруг как раз в тот момент, когда другой мужчина в маске кричит ей из-под сцены:

— Все вышли! Уходим, немедленно!

И тут же скрывается за кулисами.

Моя мать поворачивается к остальным членам семьи. Делает два шага влево, потом полшага вправо. Начинает быстро двигать руками. Складывает движения, совершенно мне непонятные, настолько странные, что я уже начинаю задаваться вопросом, не съехала ли она с катушек.

Это длится всего несколько секунд, после чего она торопливо сбегает по ступенькам и бросается прочь.

Тимос и Лав уже спрыгивают со сцены, собираясь её схватить, когда Локи начинает размахивать руками, пытаясь привлечь наше внимание.

Я складываю два и два за секунду.

Рея не делала случайных жестов. Она говорила на языке, которого никто из нас не знает, чтобы Локи мог её понять, не используя голос и не позволяя Урану услышать сказанное.

Я добираюсь до него, перепрыгивая через две ступеньки разом.

— Что она сказала? Локи, что она сказала?

Теперь всё внимание приковано к нему. Семья смыкается вокруг, толпясь так, словно перед ними настоящее божество.

— Распорядителем игры была наша мать, — шепчу я своим братьям.

Тейя распахивает рот.

— Вот грязная сука. Никогда не доверяйте женщине, которой хватило духу трахаться с Кроносом Лайв… — Она обрывает себя, встретившись взглядами с племянниками. — Что? Подождите, вот скажу Аресу. На его фоне мои слова ещё покажутся комплиментами.

Единственный, кто не выглядит хоть сколько-нибудь потрясённым, — Аполлон. Уголки его губ приподнимаются.

— Я так и думал. Именно такой ход и был нам нужен, чтобы получить ещё один шанс против Урана.

— Простите, а разве это не значит, что она нас предала? Или я смотрела какую-то другую игру? — спрашивает Тейя, скрестив руки на груди. — Боже, как же мне хочется догнать её, схватить за волосы и приложить головой о стену.

— Рея такая же, как я, — резко сообщает Аполлон.

Я поднимаю указательный палец.

— Сейчас переведу загадочную фразу моего брата на человеческий: Рея делает вид, будто тебя поимела и предала, а на самом деле спасает твою задницу. Вот и всё.

В глазах моей тёти на миг вспыхивает веселье, прежде чем лицо снова становится серьёзным. Хайдес и Тена тоже кивают, подтверждая нашу трактовку.

Тем временем Локи повторяет — кажется, те же самые жесты, которые показывала моя мать. Он хмурится, словно пытается как можно точнее восстановить их в памяти и прокрутить ещё раз, прежде чем передать нам смысл.

— Они должны мне доверять. Я и Эрос поможем им, когда они доберутся до Олимпа.

Эрос?

— Эрос? — эхом повторяет Афина.

Тимос вздыхает, проводя ладонями по лицу.

— Эрос — это тот гном в вырвиглазной одежде, который работал вместе с Дейзи. Он ещё жив?

— Судя по всему, да. И нам предлагается довериться ему и… Рее Лайвли? — Афина морщит нос.

— Простите. — Зевс останавливает нас, затем указывает на Локи. — А кто гарантирует, что он говорит правду? Что, если он всё ещё шавка Урана и заодно с Реей? Если они оба нас предают?

Локи тут же смотрит на меня, глаза налиты ужасом. Он начинает мотать головой, бормоча едва слышно:

— Эйч, клянусь тебе, я не врал. Я сказал вам то, что она…

Лав проходит передо мной и встаёт рядом с Локи. Кладёт руку ему на плечо.

— Она стояла лицом к вам, это правда, но я находилась по диагонали. Я видела значительную часть её движений и знаю американский жестовый язык, ASL. Хотя кое-что от меня ускользнуло, то, что я увидела, совпадает с его версией. Локи не соврал.

Я сразу замечаю, как его тело расслабляется и возвращается в естественное положение.

— Значит, вот почему Рея просила дать ей время сбежать, — бормочет Лав. — Если мы её схватим, она не сможет помочь нам там, на Олимпе. Логично, но полностью доверять ей я всё равно не могу.

— И не будем, — отвечает её брат. — В первую очередь будем доверять самим себе. А потом, если прижмёт совсем серьёзно, решим, принимать ли чужую помощь.

Но меня удивляет другое: мне не понадобились гарантии Лав.

В ту секунду, когда Локи передал нам слова Реи, я ему поверил.

В ту секунду, когда Зевс высказал вполне обоснованное сомнение, я всё равно продолжил верить Локи.

Мне окончательно и бесповоротно пиздец.

Но сейчас не время отправляться в путешествие по собственным чувствам.

Мне нужно пространство. Воздух. Время подумать и заставить свои тупые нейроны наконец зашевелиться.

Я отхожу от семьи, которая всё ещё громко спорит в ожидании подкрепления ЦРУ. Лёгким прыжком усаживаюсь на край сцены, свесив ноги. Носки моих блестящих Converse едва касаются пола.

Мои воспоминания — ключ.

Проблема в том, что я не знаю, что именно должен искать.

Остаётся только один вариант: понять, где искать.

Чертовски бесит иметь ответы на вопросы, которых ты не знаешь. То есть ответы у меня есть, но я понятия не имею, какие вопросы должен себе задать.

Блядь, Арес пережил те семь смертельных игр — при всей своей бестолковости, — а я не могу разгадать эту загадку? Серьёзно?

Герм, ты способен на большее. Проснись уже наконец.

Может, стоит начать с десяти.

По движению воздуха слева я понимаю, что кто-то только что сел рядом. Запах Хейвен тут же заполняет мои лёгкие.

— Эй, Маленький Рай.

— Мы у финишной черты, — шепчет она. — Последняя игра.

— Ага.

Она берёт меня за руку и переплетает свои пальцы с моими.

— Tha ta kataféroume. («Мы справимся» — по-гречески.)

Я слегка отстраняюсь и удивлённо смотрю на неё.

— С каких это пор ты знаешь греческий, PP?

— Учу понемногу. Ничего особенного, правда. Знаю совсем чуть-чуть — короткие фразы, отдельные слова.

— А я-то думал, на уроках Хайдес учит тебя только просить его вылизывать тебе киску с причмокиванием.

Несмотря на весь ужас происходящего, после жестокой игры, когда над нами уже нависла поездка в Грецию, Хейвен разражается хохотом.

Громким, совершенно неприличным — настолько, что вся семейка Яблока поворачивается и принимается на нас глазеть. Она этого даже не замечает и, если уж на то пошло, заражает смехом и меня, пусть я смеюсь куда тише.

Она хохочет так сильно, что отстраняется от меня и заваливается назад, укладываясь спиной на деревянный пол сцены. Я со вздохом тут же следую её примеру.

Так и лежим, глядя в обшарпанный, грязный потолок.

Лежим неподвижно, пока свет не начинает гаснуть, а остальные не перестают разговаривать.

Я остаюсь лежать, даже когда Хейвен поднимается, зовёт меня и говорит, что нам пора уходить.

Остаюсь лежать, когда слышу, как остальные члены семьи быстрым шагом проходят мимо и удаляются.

Даже когда Тимос и Лав кричат, чтобы я поторапливался.

Даже когда Аполлон касается моего колена и произносит моё имя.

Я остаюсь до самой тишины.

Когда я чуть приподнимаю голову, единственный человек, который всё ещё здесь и ждёт меня, — Локи.

Глава 53. МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ

Когда Пандора открыла ящик, все беды вырвались в мир. Единственное, что осталось внутри, — надежда. Одни считали её даром, другие — обманом. Потому что надеяться — значит сопротивляться, но ещё и обманывать себя. И никто не знает, чего из этих двух вещей на самом деле хотел Зевс.

Гермес

Тим, Хайдес и Аполлон укладывают багаж на верхние полки частного самолёта ЦРУ.

Я сижу; место рядом со мной пустует, как и два кресла напротив. Смотрю в иллюминатор и барабаню пальцами по столешнице откинутого столика. На взлётной полосе снуют сотрудники ФБР и SWAT: переговариваются между собой и проводят последние проверки перед тем, как разрешить вылет.

Первым ко мне подсаживается Лиам.

— Эй.

Я всё ещё наблюдаю за незнакомцами снаружи.

— О чём тебе говорит число десять?

— Что?

Перевожу взгляд на друга.

— Если я говорю «десять», о чём ты думаешь? Мне нужны идеи, — поясняю я.

Лиам медлит, а потом улыбается.

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Подозреваю, очень многое. Можешь ограничиться кратким списком.

Он игнорирует мой приступ тщеславия.

— Ты спрашиваешь моё мнение по каким-то запредельно сложным вопросам так, словно я могу быть не менее полезен, чем кто-либо ещё в этой семье.

— Ты умный, Лиам. Просто тебе плевать на то, чтобы это доказывать.

Я вздыхаю и краем глаза не упускаю ни одного движения Локи. Сейчас он тоже помогает укладывать дорожные сумки.

— Так что у тебя автоматически ассоциируется с числом десять?

— Не знаю. Десять заповедей?

Арес устраивается рядом со мной, не удержавшись от тихого болезненного звука. Огнестрельная рана всё ещё заживает, но одним из условий соглашения, позволявшего нам попасть на Олимп, было его присутствие. Поэтому нам не оставалось ничего другого, кроме как взять его с собой — вместе со всей необходимой медицинской помощью.

— Ты серьёзно спрашиваешь совета у Лиама?

— А у тебя есть идеи, великий гений? — подначиваю я.

Он пожимает плечами.

— Нет. Но десять заповедей тут точно ни хрена ни при чём. — Он вскидывает руки и смотрит на Аполлона, который сидит в ряду кресел справа от нас. — При всём уважении к твоему отцу, конечно.

Аполлон не удостаивает его ответом, потому что в проходе появляется Лав, и он хватает её за запястье, мягко, но настойчиво усаживая рядом с собой.

Тимос садится прямо перед ними, прихватив с собой Локи. Последний бросает взгляд в нашу сторону.

— Все сели! — рявкает Тим, перекрикивая всю семью. — Сейчас взлетаем. Ремни пристегнуть. И… Дионис, я сказал сесть. К мини-бару сходишь потом.

Зевс окликает брата, и тот наконец плюхается в кресло с раздражённым фырканьем.

Рядом с Лиамом устраивается Хейвен.

— О, наконец-то хоть кто-то умный, — приветствует её Арес. — Привет, бывшая Коэнсоседка.

Хейвен подмигивает ему.

— Блядь, — внезапно выдаёт Арес, уставившись на меня. — Ты же тот, кого в самолётах всегда тошнит, да? Эй, Зевс, давай поменяемся!

— Я кое-что поискал, — бормочу я, возвращаясь к главной теме. — Копал как сумасшедший, но ничего потенциально полезного не нашёл.

— И что ты нашёл, Герми? — спрашивает PP. — Может, если подумаем все вместе, сумеем вытащить из этого хоть что-нибудь толковое.

Я начинаю говорить без единой паузы, выдавая целый поток слов, который уже успел выучить наизусть, пока часами рыскал по интернету и немногочисленным книгам, лежавшим у меня в комнате.

— Судя по всему, число десять обладает сильным символическим значением во множестве культур, религий и эзотерических систем. Его часто считают числом завершённости и совершенства. Это равновесие.

Арес согласно кивает.

— Верно. В математике тоже. Один плюс ноль даёт один — возвращение к истоку, к единству. Совершенство порядка.

— В некоторых китайских традициях оно тоже означает завершение цикла, возвращение к Единому, — продолжаю я.

Хейвен щурится.

— Ладно, логично. Ты думаешь, что десять каким-то образом связано именно с тобой. Тогда можно предположить, что ты — конец цикла, замыкающий Пандору, верно? Последняя часть Пандоры, которая завершает всю конструкцию.

— Да, — подтверждаю я. — К тому же выводу я пришёл, когда нашёл трактовку числа десять в алхимии. Оно символизирует завершение Великого Делания — Magnum Opus, кульминацию алхимического процесса.

— А этим Великим Деланием тогда получается проект Пандоры, начатый Ураном. Идея прошла через голову Ареса, затем через руки Танатоса, а после была разделена между её участниками. И ты — последний из них, финальная точка, — рассуждает Лиам вслух.

Я улыбаюсь ему, не произнося того, что думаю и думал всегда.

Он не глупый. Ему просто нужен толчок.

Надеюсь, никто сейчас не произнесёт «Санторини», иначе мы его потеряем.

Хотя вряд ли. В салоне самолёта стоит абсолютная тишина. Похоже, все вокруг слушают наш разговор, просто не вмешиваются.

— А с греческой мифологией… есть какая-нибудь полезная связь? — спрашивает Тимос, сидя со скрещёнными руками и привычно хмурясь так, будто собирается кого-нибудь прибить.

— Троянская война длилась десять лет. Столько же Одиссей добирался обратно на Итаку. — Я провожу ладонями по лицу, а затем откидываю назад бесформенную массу кудрей. — В греческих мифах вообще часто встречаются десятилетние циклы. Например, Кронос правит десять лет, прежде чем Зевс восстаёт против него и захватывает власть. Олимпийские боги десять лет сражаются с Титанами в Титаномахии. Из-за этого десять можно воспринимать как число космической войны, после которой возникает новый божественный порядок.

В нашем случае победа над Ураном и Пандорой тоже приведёт нашу семью к новому порядку. Мы свергнем его, как прежде свергли Титанов, и начнём новый цикл.

Каждая деталь сходится. Всё действительно кажется связанным…

Но ничего из этого не даёт нам конкретной помощи.

— Ты уверен, что десять — ключ к Пандоре? — наконец спрашивает Афина после долгого молчания.

Я пожимаю плечами.

— Откуда мне знать, Тена? Мне кажется, с этого нужно начинать и уже от него выстраивать рассуждение. Но куда оно меня приведёт — понятия не имею.

— Может, мы вообще подходим не с той стороны, — доносится голос Хайдеса с кресел позади нас. — В конце концов, Пандору захотел создать Уран, но идею ему подал Арес. Греческие, алхимические, астрологические трактовки и вся прочая хрень — это прекрасно. Но нам нужен математический взгляд. Любой. Арес?

Рядом со мной — тишина.

Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Арес издаёт громкий храпящий хрюк, погружённый в глубокий сон. Голова безвольно лежит на подголовнике, слегка заваливается в сторону, рот открыт. Из уголка губ уже тянется тонкая струйка слюны.

Если бы нам сейчас не был так нужен его ответ, я бы рассмеялся.

— Эй, Ар… — начинает Афина.

— Оставь его. Ему нужно отдохнуть. Он ещё не до конца восстановился после ранения, а лекарства, которые принимает, ясности сознания не добавляют, — ледяным тоном обрывает её Тимос. — Нам лететь больше двенадцати часов. Спросим позже.

После этого никто больше не произносит ни звука.

Кажется, на нас опускается пелена тревоги, и только тишина способна немного её приглушить, сделать не такой тяжёлой, не такой плотной.

Свет становится тусклее, создавая куда более мягкую обстановку, располагающую ко сну.

Лиам и Поси соревнуются друг с другом на расстоянии в какой-то игре на телефонах. Но, кроме них, вся остальная семья, похоже, постепенно отключается и следует примеру Ареса. Время от времени доносится только редкий тихий шёпот.

Передо мной Хейвен засыпает, положив голову Лиаму на плечо. Он легонько треплет её, а потом сам склоняется к ней и закрывает глаза.

Шорох бумаги справа заставляет меня резко повернуть голову.

— Отдохни, — приказывает Тим Аполлону, листая бумаги в папке с логотипом ЦРУ на обложке. — Тебе нужен каждый час сна, который только можешь получить.

— Отдохну, когда умру, — отрезает тот, но тут же поднимает указательный палец. — И без шуток про моё бессмертие, пожалуйста.

Аполлон разговаривает с Тимом, но смотрит на Лав, задремавшую в кресле.

Я душу смешок и вжимаюсь в подголовник, используя Ареса как ширму, чтобы они меня не заметили. Хочу подслушать — как когда-то умел лучше всего, когда был всего лишь второстепенным персонажем, скользящим между сценами и остающимся незамеченным.

Проходит всего несколько секунд, прежде чем Тим снова заговаривает, на этот раз ещё тише, почти шёпотом.

— Ты ведь понимаешь, что она не исчезнет, если перестанешь на неё смотреть?

— Мм?

— Моя сестра. Если ты перестанешь сверлить её взглядом, она всё равно останется здесь, с нами. Никто её не похитит, расслабься.

Аполлон слегка опускает голову, позволяя нескольким прядям упасть на лицо.

— О, я заставил тебя покраснеть? Как мило, — шутит Тим, и на лице у него мелькает тень улыбки.

Мне хочется достать телефон и сфотографировать его в доказательство: расскажи я об этом остальным, никто бы не поверил.

— Прекрати.

— Я не издеваюсь над тобой, Аполлон, клянусь. Наоборот, я рад, что и ты защищаешь мою сестру.

— Я стараюсь.

— У тебя неплохо получается. Продолжай в том же духе…

— Или разобьёшь мне череп о стену?

Тимос тяжело вздыхает, а потом весь как-то напрягается.

— Я бы никогда тебе не угрожал. В конце концов, я и сам не сумел до конца защитить твою сестру. Если с Лав что-нибудь случится, уж точно не стану винить тебя.

— Как и мы не виним тебя за то, что случилось с Афри, — бормочу я едва слышно.

Похоже, ни один из них меня не слышит, но тут происходит самая смешная и прекрасная вещь на свете, потому что Аполлон говорит:

— Как и мы не виним тебя в смерти Афри.

Я отворачиваюсь к иллюминатору, в чёрное безоблачное небо, пока Аполлон и Тим ещё немного переговариваются о вещах куда менее важных, а потом замолкают.

Мир длится недолго, потому что мою голову снова затапливает тревога и необходимость найти ответы.

Великое Делание. Завершённость. Возвращение к единству. Остаёмся только я и мои мысли. Я и все эти долбаные исследования числа десять. Я прокручиваю в голове каждую фразу, перечитываю её мысленно, анализирую, разбираю на части, пока меня не начинает слегка мутить.

Замкнувшийся круг. Возвращение к единству. Конец. Совершенное число. В Пандоре я представляю десятку…

Какое-то движение в темноте, пусть и мимолётное, тут же заставляет меня насторожиться. По проходу скользит силуэт, а затем опускается на колени рядом с креслом Хейвен.

Хайдес.

Я уже собираюсь запустить в него чем-нибудь, чтобы не дать разбудить мою лучшую подругу, когда она протягивает руку и гладит его.

— Что такое, Малакай, не можешь прожить без меня даже несколько часов полёта?

Он склоняет голову и смотрит на неё так, словно Хейвен — единственное живое существо во всём мире.

— Учитывая, как ты умеешь действовать на нервы, эти несколько часов полёта порознь — бесценный подарок.

Хейвен убирает прядь волос с его лба.

— Ты и сам не веришь в то, что говоришь.

— Ты действительно единственный человек в мире, которому я позволяю трогать мои волосы, но не злоупотребляй.

В ответ Хейвен запускает руку в чёрные волосы моего брата, сжимает пряди пальцами и притягивает его к себе, пока их губы не сталкиваются в безмолвном поцелуе. Когда они отстраняются, Хайдес вздыхает.

— Пойдём проверим, насколько большие туалеты в этом самолёте?

Хейвен хрюкает, пытаясь подавить смешок.

— Я их уже видела. Слишком тесные для секса.

— Я всегда могу посадить тебя на раковину, развести тебе ноги и вылиз…

— Я пью Puligny Montrachet от Domaine Leflaive! Для вас, невежд, поясняю: очень дорогое и очень хорошее белое бургундское. И я не собираюсь тратить его впустую, выблевав из-за вас, так что сделайте потише, — неожиданно доносится невнятный голос Ниса с задних рядов.

Хайдес и Хейвен застывают. Насколько я могу разглядеть, они смотрят друг на друга круглыми от удивления глазами.

Несколько секунд никто не двигается, а потом оба начинают тихо ржать.

Хейвен сдерживается хуже всех. Когда её смех становится слишком громким, Хайдес мягко зажимает ей рот ладонью.

— Тш-ш, любовь моя.

Боже, они такие милые, что я никак не пойму, чего хочется больше: обнять их или пойти и приложиться головой о край унитаза, надеясь, что он сделан из достаточно твёрдого материала и мне будет больно.

— В любом случае я просто пришёл убедиться, что с тобой всё нормально. Последние несколько часов были сумасшедшими: игра в театре, Джек, теперь этот перелёт. У нас даже двух спокойных минут не было.

Она перестаёт смеяться, расслабляется и снова гладит его.

Хайдес цокает языком.

— Жест совершенно лишний, правда? Спорю, какая-то часть тебя в восторге от мысли узнать, какую игру придумал наш дед. Такая зависимость от адреналина ведь никуда не девается, да?

— Не совсем, — бормочет Хейвен. — Это будоражило, когда рисковала я. Когда играла я. Когда что-то потерять могла я. А сейчас… мне немного страшно за Герми.

Я застываю, будто на меня только что вылили ведро ледяной воды.

— Мне тоже. Но мой брат умнее, чем хочет казаться. Уверен, он что-нибудь придумает. А если станет трудно, мы всё равно будем рядом. Разве нет? Твой блестящий мозг нам ещё пригодится. — Он постукивает указательным пальцем по виску Хейвен.

— Ты уверен, что он справится? — настаивает она.

— Он не дурак, Хейвен.

— Да, я знаю, то есть… большую часть времени не дурак, ладно…

— Нет, я имею в виду, что он сейчас не спит и нас слушает, — уточняет Хайдес.

Две головы одновременно поворачиваются ко мне, а я остаюсь сидеть с открытым ртом.

Моя первая реакция — улыбнуться и помахать им рукой.

— Приветики.

— Ну да, вообще-то стоило догадаться, — бормочет Хейвен.

— А я всё равно считаю, что места в туалете достаточно.

Считаю до пяти, прежде чем мы втроём начинаем смеяться, стараясь делать это как можно тише.

Это тот самый смех, который невозможно удержать.

Я обожаю быть рядом с ними, потому что они из тех пар, рядом с которыми я никогда не чувствую себя третьим лишним и над которыми могу издеваться до потери пульса. Я знаю: в конце концов они всё равно всегда будут смеяться вместе со мной.

— Ладно, — призывает нас к порядку Хайдес. — Мне пора. Вы оба отдыхайте, ясно?

Он легко целует Хейвен в лоб, а затем тянется ко мне и взъерошивает мои кудри.

Когда мы снова остаёмся одни в тишине, Хейвен шепчет мне «спокойной ночи» и вновь устраивается возле Лиама. Тот теперь храпит почти как Арес, и вместе они исполняют дуэт из хрюканья, раздражающий до невозможности.

Я прислоняюсь лбом к стенке слева и смотрю в иллюминатор.

На чём я остановился?

Допустим, по какой-то странной причине в Пандоре я представляю число десять.

Тогда у остальных участников тоже были свои числа, как у меня? И как, чёрт возьми, я должен понять какие? Главное — даже если у меня окажутся на руках эти числа, как их использовать?

А если я вообще иду не туда и десятка тут ни при чём, откуда тогда начинать заново? С таким же успехом мы с Аресом можем предложить себя Урану, как двух индеек на День благодарения, и избавить всю семью от лишних хлопот.

Я фыркаю и позволяю голове стукнуться о стенку.

Иногда я думаю, что, если бы меня тогда проглотили, я избежал бы большей части того запутанного дерьма, которое успел пережить за эти несколько лет жизни.

Может…

Резкий хруст совсем рядом заставляет меня окаменеть и мгновенно обрывает поток мыслей. Я медленно поворачиваюсь, стараясь не привлекать внимания, пока не получаю возможность рассмотреть проход самолёта.

Хелл стоит на коленях рядом с Аресом и возится с тремя разными блистерами таблеток. Я успеваю заметить, что форма у них разная, хотя все белые.

— Арес? — шепчет она, склонившись совсем близко к его лицу.

Он издаёт гортанный звук, всё ещё погружённый в глубокий сон.

— Эй? Всего минутку, давай, — настаивает она, касаясь его плеча и слегка встряхивая.

Наверное, это лекарства, которые врачи назначили после ранения.

— Арес, я знаю, ты притворяешься спящим, потому что терпеть не можешь глотать таблетки.

Снисходительные нотки из голоса Хелл исчезают.

— Я не притворяюсь, — невнятно отвечает Арес. — Я глубоко сплю. Морфей принял меня в свои объятия и укачивает прекрасными снами.

Хелл вздыхает.

— Тебе надо принять лекарства, Аресик.

— Не сейчас, ну пожалуйста.

— У меня есть сладкое, чтобы тебе было легче их проглотить, — пробует она снова. — Шоколадное, с вишнёвым кремом, как ты любишь.

Тяжело вздохнув, Арес поудобнее устраивается в кресле. Видимо, делает слишком резкое движение, потому что вдруг шипит, как змея, от пронзившей его боли.

Хелл тут же бросается ему на помощь.

— Всё нормально?

— Моё бедное, потрясающее тело… — жалуется Арес, разворачивая сладость, пока его девушка протягивает ему три таблетки. — Посмотри, какие страдания приходится терпеть этому сосуду невероятного великолепия и совершенства.

— Заткнись и глотай.

— А разломить их на кусочки нельзя?

— Ты каждый раз спрашиваешь. Тебе ещё не надоело слышать «нет»?

Он с мученическим видом зажмуривается и с усилием сглатывает; после каждой таблетки глубоко дышит, словно проходит самое тяжёлое испытание в своей жизни. Завершив этот титанический подвиг, выпивает полбутылки воды.

Хелл гладит его по волосам.

— Умница.

Но когда она пытается отойти и вернуться на своё место, Арес хватает её за запястье и удерживает рядом.

— Подожди.

— Что? Тебе плохо?

— Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть. Максимум десять секунд, а потом отпущу тебя спать, клянусь.

Он притягивает её к себе, заставляя сесть к нему на колени. Хелл пытается сопротивляться — наверное, боится оказаться слишком тяжёлой и надавить ему на грудь, — но без особого успеха.

— Сиди спокойно вот здесь, — шепчет он с притворным раздражением.

— Я могу сделать тебе больно.

— Ты единственный человек в мире, который никогда не сможет причинить мне боль, Гений.

Она тихо фыркает от смеха.

— Я бы не была так уверена…

— Как думаешь, туалеты в этом самолёте достаточно боль…

— Нет, — отвечаю я, слишком уж меня веселит возможность сообщить им обоим, что я всё слышу. — Маленькие. Но можешь посадить её на раковину и…

Хелл шарахается от него и через долю секунды уже стоит посреди прохода.

— Герм!

Арес нервно проводит ладонями по лицу, а потом награждает меня убийственным взглядом.

— Ну спасибо огромное.

Я улыбаюсь.

— Всегда пожалуйста! Продолжайте, не обращайте внимания на то, что я не сплю и слушаю абсолютно каждый тихий разговор в этом самолёте.

Несмотря ни на что, оба не могут сдержать улыбок. Хелл собирает остатки сладости и блистеры с таблетками, после чего возвращается на своё место.

Я снова погружаюсь в тишину.

Ещё одно отвлечение исчезло.

Десять, Пандора, десять, десять, десять, десять.

Думай, блядь, Гермес. Десять, Пандора, Люцифер. Твои грёбаные воспоминания. Думай, блядь.

Десять. Завершённость. А остальные? Как связать с этим десятку? Как понять, что она означает? Пароль? Код разблокировки? Число, которое может пригодиться мне в какой-нибудь игре? Ведь всё всегда сводится к играм, правда? Или на этот раз всё иначе?

Информация захлёстывает меня. Проносится по голове так быстро, что отдельные мысли накладываются друг на друга, расталкивают друг друга локтями и каждая обманом пытается убедить меня, будто именно её я ищу.

Чья-то ладонь ложится на столик поверх моей руки, которая дёргается от тика, даже не замеченного мной самим. Сжимает достаточно крепко, чтобы остановить дрожь.

— Герм. Дыши, — мягко приказывает Арес.

— Прости. Спи.

— Мне уже почти совестно смотреть, как ты довёл себя до такого состояния в поисках решения, пока я не делаю вообще ни хрена, — признаётся он.

Я ухмыляюсь.

— Ты больше не главный герой. Это уже не твоя задача. Ты внёс свой вклад в историю семью испытаниями. Теперь моя очередь.

Он изучает меня так, словно я лабораторный эксперимент, который только что выдал результат, которого не ожидал ни один врач. Затем тонкие губы изгибаются в улыбке.

— А я-то думал, нас объединяет только невероятная физическая привлекательность.

— «Объединяет», — передразниваю я. — Я красивее тебя.

— Ещё чего. Брюнеты всегда лучше блондинов.

Я указываю на себя.

— Зато у тебя нет голубых глаз. Люди сходят с ума по этим ангельским радужкам.

Он кивает.

— Верно. Поэтому я всегда говорю Хелл, чтобы она не слишком долго смотрела тебе в глаза.

Он произносит это настолько серьёзно, что я взрываюсь смехом прямо ему в лицо — так громко, что уже сам Арес зажимает мне рот ладонью, тоже посмеиваясь.

— Тихо, а то разбудишь Хайдеса и Коэн, — предупреждает он. — Нам не нужны эти два озабоченных кролика, трахающихся в туалете. Пусть спят.

Я кривлюсь. Хайдес после секса — это менее угрюмый и невыносимый Хайдес. Я только за.

— Учти, я борюсь со сном исключительно ради того, чтобы предоставить тебе плечо, в которое можно поныть, так что давай говори, что не так, — продолжает он уже серьёзнее.

Я потягиваюсь, выигрывая немного времени.

— До посадки десять часов, а я так и не разгадал загадку Пандоры. Разве это не тот момент истории, когда главного героя должно осенить и он вот-вот спасёт задницы всем остальным?

— Ну да. Вообще-то главный герой из тебя пока так себе, Герм.

Я толкаю его плечом.

— Если тебя это утешит, я косячил от начала и до конца. Проигрывал игры, лишился половины зрения, причинил боль семье, из-за меня погиб отец и даже мой близнец, который всего лишь хотел, чтобы его приняли. На моём фоне ты прекрасно справляешься.

— Тогда…

Он поднимает руку, останавливая меня.

— Всё у тебя в голове. Ты найдёшь ответ.

— Технически часть ответа и в твоей голове тоже. Так почему бы тебе не помочь мне поискать?

Он пожимает плечами.

— Не-а. Так вся слава достанется тебе в двойном размере, Герм, и делиться со мной не придётся. Удовольствия будет больше. Я ради тебя стараюсь, если что.

Вот же наглая рожа.

— На этом этапе своей истории у тебя уже была Хелл. У тебя уже была любовь.

— Любовь не всегда конечная цель истории. Твоя не закончится, когда откроется Пандора. У тебя ещё есть время.

— В смысле?

Арес устраивается поудобнее.

— Тебе не кажется, что думать, будто книга заканчивается эпилогом, — слишком ограниченно? Если дальше нет написанных страниц, это ещё не значит, что персонажи перестают существовать. Истории так не заканчиваются. Они продолжают жить даже после того, как ты перевернул последнюю страницу и прочитал слово «конец».

Мой взгляд устремляется за его спину, минует Тимоса и останавливается на той малой части Локи, которую мне отсюда позволено видеть. Я не понимаю, спит он или бодрствует.

Мне просто хочется, чтобы он думал обо мне столько же, сколько я думаю о нём.

— Так что да, завтра мы закончим с Пандорой, а вы с Локи всё ещё не добрались до переломного момента… ну и кому какое дело? — заканчивает Арес. — У вас останется послезавтра. Следующий месяц. У вас есть время. Ваш сюжет не заканчивается завтра на Олимпе, понимаешь?

Да, понимаю.

Странно это признавать, но Арес Лайвли только что выдал полезную и даже трогательную ободряющую речь.

Толчок локтем заставляет меня вздрогнуть.

— Так даже минета не было? Серьёзно? У вас всё настолько плохо?

— Ага.

— Сочувствую, — кивает он, глядя куда-то в пустоту.

Я прочищаю горло.

— В общем, наверное, ты прав, — бормочу я.

— Я никогда не ошибаюсь.

Мы смотрим друг на друга.

Он вздыхает.

— Если не считать тех девяноста девяти процентов случаев, когда я действительно был неправ и устраивал полный бардак, то да, ладно.

Я жду, когда он снова заснёт, уже чувствуя, как надо мной нависает ужас собственных мыслей, но этого не происходит. Арес и не думает закрывать глаза. Барабанит пальцами по подбородку с таким видом, будто задействовал все свои нейроны и пытается придумать план. Что, когда речь об Аресе, само по себе тревожно, потому что обычно результаты бывают катастрофическими.

— Знаешь что? Я всё устрою!

— Понятия не имею, что именно ты собрался устраивать, но на всякий случай: нет, спасибо, не надо!

Он меня даже не слушает. Уже стоит рядом с Тимосом и тычет пальцем ему в голову, повторяя «проснись» как заевшая пластинка, с каждым разом всё громче.

— Оставь его в покое, Арес, — отчитывает его Аполлон, который всё ещё не спит. — Какого дьявола ты творишь?

— А твой папочка доволен, что ты так запросто поминаешь имя его заклятого врага?

Тимос слегка шевелится в мягком кресле, но окончательно не просыпается. И тогда Арес делает последнее, чего я от него ожидал.

Шлёпает его раскрытой ладонью по щеке.

Не настолько сильно, чтобы это прозвучало как настоящая пощёчина, но достаточно, чтобы Тим вздрогнул, а мы с Аполлоном ошеломлённо переглянулись.

— Ты спятил? — шипит Тимос, едва сфокусировав взгляд на лице моего кузена, возвышающегося над ним. — Какого хрена ты делаешь? Какого хрена тебе надо?

— Иди сядь сюда со мной и оставь Герма с Локи рядом. Давай.

Тимос, видимо, слишком устал, чтобы спорить: качает головой, бормочет целую вереницу ругательств и плюхается в кресло, где только что сидел я.

Когда я занимаю его место под пристальным взглядом зелёных глаз Аполлона, то понимаю, что Локи спит. Широкая грудь ровно поднимается и опускается, полные губы чуть приоткрыты. Он похож на ребёнка, такой спокойный, что на секунду я позволяю себе поверить, будто всё нормально и мы просто летим куда-нибудь в отпуск.

Я опускаю голову, скрещиваю руки на груди и зажмуриваюсь. Я устал. Мне правда хотелось бы спать, как все остальные. Но тревога давит на грудь, ноги ноют от изматывающей тяжести, и даже держать глаза закрытыми дольше нескольких секунд невозможно.

Я достаю телефон, отчаянно пытаясь убить время, и начинаю пересматривать фотографии в галерее. Меня вечно критикуют за то, что я слишком много фотографирую вместо того, чтобы наслаждаться моментом. Но правда в том, что таким людям, как я, нужны доказательства того, что эти мгновения счастья вообще были.

Потому что, когда вокруг слишком много темноты, одних воспоминаний мне недостаточно.

Мне нужен свет, который исходит от фотографий; стоит посмотреть на них — и кажется, будто можно вернуться назад.

Листаю снимки за последний год: рыжие волосы Хейвен и смешная улыбка Лиама; Ньют Коэн, земля ему пухом, и Арес в те времена, когда притворялся Перси. Я успел сфотографировать Хайдеса в ванной — с пеной для бритья на лице и полотенцем из микрофибры на голове. Аполлона за готовкой в аудитории его университетского клуба. Афину, строчащую очередную стервозную статью. И потом Афродиту — до той январской ночи.

Я всё ещё листаю, когда палец случайно соскальзывает на боковую полосу и отбрасывает меня слишком далеко назад.

Два года назад.

Девятое сентября.

Фотография страницы книги. Одна-единственная фраза подчёркнута карандашом — из шекспировского «Короля Лира».

So we’ll live,

And pray, and sing, and tell old tales, and laugh

At gilded butterflies…

«Так и будем жить, молиться, петь, рассказывать друг другу старые истории и смеяться над золотыми бабочками…»

Я невольно улыбаюсь, в точности вспоминая и момент, когда сделал этот снимок, и причину.

— Сколько у тебя фотографий в этом iPhone? Сто тысяч? — внезапно раздаётся голос Аполлона.

Хотя он говорит тихо и спокойно, я чуть не получаю инфаркт.

— Ты уже закончил сторожить Лав, цепной пёс?

Будь здесь хоть немного светлее, уверен, я бы увидел, как он краснеет. Наверное, я его смутил — застенчивый он у нас, — поэтому поспешно увожу разговор в сторону, давая ему передышку.

— Галерея говорит, семьдесят семь тысяч пятьсот двадцать три, — зачитываю я.

Его глаза округляются.

— Ни хрена себе. У меня, кажется, двенадцать.

— По одной на каждого апостола?

Он кивает на мой экран.

— А на что ты смотрел с этой ностальгической улыбочкой, пока я тебя не перебил?

Я поворачиваю телефон и показываю ему строчку Шекспира. Он несколько раз перечитывает её, нахмурив лоб.

— Что значит «смеяться над золотыми бабочками»?

Мне нравится, когда я знаю что-то, чего не знает Аполлон.

Обычно такого не бывает.

— В этой сцене главные герои — король Лир и его дочь Корделия. После всего, через что они прошли, обоих берут в плен. Но вместо того, чтобы отчаиваться из-за будущего заточения или нависшей над ними смерти, король предлагает дочери другой взгляд. Представляет им будущее, в котором да, возможно, они будут заперты и лишены свободы, но хотя бы останутся вместе. И там, в своей клетке, будут петь, как птицы, молиться, рассказывать друг другу старые сказки и смеяться над золотыми бабочками.

Аполлон всё ещё ждёт продолжения.

— В их случае золотые бабочки — это двор, вся его суетная пустота. А в более широком смысле — всё легкомысленное, внешне прекрасное, но пустое. Иллюзии, которые сияют золотом и за которыми общество гонится куда охотнее, чем за чем-то настоящим и реальным. Смеяться над ними — значит смотреть дальше внешнего блеска и искать что-то подлинное.

Он, похоже, всё ещё не понимает, почему я храню этот снимок, поэтому я продолжаю.

— У нас с Афри всегда было именно так: принять любую боль, которую подкинет жизнь, лишь бы проходить через неё вместе. Я и она — смеющиеся над золотыми бабочками. Когда дед издевался над нами. Когда мы думали, что нас никто не усыновит и не заберёт из того ужасного приюта. Когда Кронос стал нашим отцом. Когда Афродита плакала из-за того, насколько унизительными были её игры в клубе. Когда всё золото и великолепие Олимпа оказывались всего лишь фасадом.

Я показал ей эту фотографию одним поздним летним днём, когда Афродите было особенно тяжело. Она не хотела идти в игровой зал, не хотела снова запираться в этом проклятом привате. И я тоже не хотел, чтобы она туда шла; но восстать против отца для нас, братьев, означало физическое насилие, а для сестёр — новые унижения.

«Мы будем смеяться над золотыми бабочками».

Далёкий тихий смешок — немного печальный, но всё ещё полный надежды.

«Мы будем смеяться над этими золотыми бабочками, Герм. Да».

Объятие. Шум моря. Крики чаек, пролетающих над нашими головами.

— Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.

Длинные пальцы Аполлона — холодные и мягкие — касаются моих рук и блокируют экран телефона.

Вот оно.

То самое выражение лица отца, который сейчас будет тебя отчитывать.

— Это очень красиво. И спасибо, что поделился воспоминанием о нашей сестре, которого я не знал. Но теперь — спи, — приказывает он.

— Если бы всё было так просто…

Я быстро смотрю на Ареса слева. Он крепко храпит, положив голову на Тимоса. Тот, наоборот, не издаёт ни звука и сидит со скрещёнными руками, с таким лицом, будто даже во сне не умеет расслабляться.

— У меня в голове слишком много мыслей. Они как непрерывный крик, который никогда не затихает, — шепчу я.

Я роняю голову вперёд, на столик.

— Как мне помочь тебе заставить их замолчать? — спрашивает Аполлон с такой нежностью, что у меня к глазам подступают слёзы.

— Никак. Но всё равно спасибо.

Я снова выпрямляюсь и пытаюсь найти удобное положение в кресле, стараясь не замечать слишком ощутимого присутствия Локи рядом.

— Тебе тоже нужно поспать.

Брат внимательно меня разглядывает, и я чувствую его взгляд даже после того, как закрываю глаза и притворяюсь спокойным, готовым уснуть.

— Гермес?

— Что?

— Если я расскажу тебе историю… думаешь, мой голос сможет перекричать голоса у тебя в голове?

Я с трудом сглатываю.

Хочется сказать ему, что мои братья способны заглушить любой голос, потому что нет ничего важнее них, но…

Я приоткрываю один глаз.

— Ты хочешь рассказать мне сказку на ночь, как маленькому ребёнку?

Он улыбается, и по обе стороны рта появляются ямочки.

— Я делал так с Хайдесом после того случая в лабиринте. Приходил к нему в комнату, он лежал в постели почти неподвижный и восстанавливался, а я читал ему мифы. Чаще всего мама сама разрешала мне. Она отводила меня к нему, потому что знала: если Кронос застанет меня там, это будет единственным объяснением, которое можно ему дать.

Иногда я забываю, что мы не всю жизнь провели вместе на Олимпе.

Иногда забываю, что Хайдес и Аполлон были первыми и видели столько ужасного, о чём мы с остальными даже не знаем.

— Ладно тогда, — шепчу я. — Расскажи что-нибудь. Что захочешь.

И Аполлон Лайвли начинает шёпотом рассказывать мне истории о героях, богах и полубогах. О чудовищах среди людей и людях среди чудовищ. Истории несовершенные, полные приключений и чувств. Истории, где героев зовут так же, как меня, моих братьев, сестёр и кузенов.

Он говорит совсем тихо, так близко к моему уху, что, думаю, перегнулся через столик лишь бы его хриплый голос до меня долетал.

Моя голова пустеет.

Я больше не слышу криков.

Не слышу мыслей, которые толкаются и дерутся, пытаясь завладеть моим вниманием.

Меня накрывает такое глубокое чувство покоя, что из глаза выкатывается слеза. Скользит к губам, и кончик языка чувствует её солёный вкус.

Я с поразительной ясностью замечаю тот самый момент, когда моё тело начинает проваливаться в мир снов. На несколько мгновений оно зависает где-то между реальностью и сновидением, убаюканное шёпотом брата.

И именно тогда я нахожу в себе силы чуть-чуть приоткрыть глаза — только чтобы посмотреть на Аполлона, настолько погружённого в собственный рассказ, что он ничего не замечает.

Рядом с ним, свернувшись в кресле, не спит Лав.

Она смотрит на него с улыбкой, полной любви.

Когда я засыпаю, мне снятся золотые бабочки.

Глава 54. ОЗАРЕНИЕ

Гермеса также связывали с острым умом, загадками и оккультными науками.

Гермес

Мне снится Афродита. Снимся мы с ней, сидящие на песке в Греции. Только… это не тот остров, где мы выросли пленниками. Это счастливое место, полное золотых бабочек, порхающих вокруг нас. От них исходит почти ослепительный свет, настолько яркий, что я просыпаюсь.

Вокруг, кажется, все спят, и я не слышу ни единого звука. К счастью, меня так клонит в сон, что я без всяких усилий снова проваливаюсь в мир сновидений.

Мне снова снится сон. Опять бабочки. Двое десятилетних детей со светлыми волосами и голубыми глазами, смеющихся от души. Они сидят на берегу моря спиной ко мне и смотрят на простор кристально чистой воды.

Прямо у меня на глазах они растут. Из детей превращаются в подростков. Его волосы становятся всё более волнистыми и кудрявыми, её отрастают до бёдер мягкими блестящими волнами. Она так и остаётся там, навсегда застывшая в своих двадцати годах, а он продолжает взрослеть.

Я сосредотачиваюсь на бабочках и начинаю их считать. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от картины перед глазами. Всё что угодно, лишь бы не видеть, как я старею, а Афродита остаётся в том возрасте, в котором умерла.

Одна.

Четыре. Семь. Десять бабочек.

Опять эта проклятая десятка.

Разочарование настолько сильное, что сон начинает мутнеть. Бабочки превращаются в светящиеся точки, в которых я уже не различаю никакой формы. Двое детей — я и Дейзи — исчезают у меня на глазах. Удаляются. Будто кто-то дёргает меня за руку, вытаскивая из сна и снова швыряя в реальность.

Я резко распахиваю глаза. Сердце колотится как бешеное, руки дрожат на коленях.

Первое, что я слышу, — голоса.

Потом замечаю, что весь свет включён.

Два кресла передо мной, где сидели Лав и Аполлон, пусты. Но Локи всё ещё рядом. На нём кепка, козырёк низко надвинут на лицо; он развернулся ко мне, прислонившись спиной к стенке у иллюминатора, а скрещённые на груди руки подчёркивают выпуклость бицепсов.

Прежде чем я успеваю подумать, что он спит, Локи двигает руками, обращаясь ко мне на ASL.

Я. Вижу. Тебя.

Я до сих пор не понимаю, как, чёрт возьми, этот парень умудряется замечать всё.

— Это слишком рискованный план! Вы с ума сошли? — громко возмущается Зевс у меня за спиной.

Почти все собрались вокруг столика между четырьмя занятыми креслами. Некоторые перегнулись через спинки, а Тимос и Лав оказались в самом центре всеобщего внимания.

Агент хлопает ладонью по столешнице, по раскрытому листу, содержание которого мне отсюда не видно.

— У нас нет другого варианта! Только мы можем попасть на остров, и без оружия. ЦРУ сможет действовать лишь на расстоянии, пока мы с Лав не расчистим путь.

— Но… — уже куда менее уверенно возражает Зевс.

— Он прав, — вмешивается Тена. — Других вариантов у нас нет.

Зевс что-то ворчит себе под нос, а Лиам кладёт ему руку на плечо, пытаясь успокоить.

Пока Лиакосы снова начинают обсуждать план с Аполлоном и Афиной, мой взгляд ловят два глаза разного цвета. Хейвен тут же подходит ко мне с натянутой улыбкой.

— Эй, ты в порядке?

На самом деле я ещё не до конца проснулся.

— Сколько я спал? Сколько осталось до посадки?

— Ещё четыре часа. Ты прилично поспал, Герми.

— Дерьмо, — вырывается у меня вместе с зевком. — Почему меня не разбудили? Что вы делаете, ещё раз проходите план?

Она кивает.

— Мы решили, что тебе нужен отдых. План ты и так уже знаешь.

Теперь Тимос нависает над Аресом и угрожающе трясёт указательным пальцем прямо у него перед носом.

— …так что даже не думай сотворить какую-нибудь безответственную импульсивную хрень, понял, мелкий?

— Заберите у него всё, чем можно развести огонь, — добавляет Зевс.

Я даю себе несколько секунд потянуться, а потом встаю под обеспокоенными взглядами Хейвен и ещё нескольких родственников, до которых мне сейчас не особо есть дело.

— Пойду умоюсь холодной водой. Сейчас вернусь.

Тишина сопровождает меня до тех пор, пока дверь туалета не захлопывается за спиной; после этого разговоры возобновляются, причём куда оживлённее прежнего.

Здесь и правда тесно, зато чисто; пространство залито холодным светом, стены безупречно белые. Я цепляюсь руками за края раковины и разглядываю в квадратном зеркале своё заспанное, измученное отражение.

И именно в этот момент дверь открывается и с сухим щелчком снова закрывается.

Локи.

— Я не могу отвлечь тебя, заставив пройти по карнизу над пропастью, так что придётся тебе самому сказать, чем я могу помочь сейчас, — произносит роботизированный голос его синтезатора речи.

Я невольно усмехаюсь.

— Спасибо, но помощь мне не нужна.

Он так близко, что у меня начинает отказывать способность мыслить. Лёгким нажатием пальца приподнимает мой подбородок и заставляет наши взгляды встретиться.

— Мы всё ещё играем в притворство? Ладно. Но только не притворяйся передо мной, что с тобой всё хорошо.

Теперь он использует собственный голос.

— Я не…

— Ты всё время метался во сне. Дёргался, дрожал, задыхался… — перечисляет он, разнося в клочья любую мою попытку соврать.

— Откуда ты знаешь?

Он морщит нос.

— Я смотрел на тебя.

— Всё это…

— Всё это время, — подтверждает он.

Он слегка отступает и скользит мне за спину, будто потратил все силы на это признание и теперь у него не осталось даже на то, чтобы выдерживать мой взгляд.

Я открываю кран под внимательным взглядом Локи и, не поворачиваясь, говорю:

— Можешь помочь, если просто останешься здесь со мной. Больше мне ничего не нужно.

По его выражению лица понимаю, что через зеркало он хорошо прочитал по губам.

Я складываю ладони лодочкой и начинаю умываться. Ледяная вода покалывает кожу, будто десятки крошечных иголок впиваются в плоть. Я содрогаюсь от удовольствия, чувствуя, как тело постепенно становится всё более бодрым и проснувшимся.

Когда снова открываю глаза и смотрю на Локи, довольная улыбка тут же исчезает с лица.

Внезапно меня накрывает сильнейшим головокружением, и перед глазами чернеет.

Когда возвращаются цвета и очертания, вместо Локи передо мной лицо Люцифера.

Я больше не в крошечном туалете частного самолёта ЦРУ.

Я в клубе Афродиты.

Лето.

Я танцую.

Кепку я швырнул на пол, потому что жарко и мне уже плевать, увидит ли кто-нибудь мою бритую голову.

Меня касаются две руки.

Высокая фигура стоит у меня за спиной — так же, как сейчас Локи.

Он не смотрит мне в лицо.

Смотрит на мою спину.

— Десять, — шепчет Люцифер.

Это длится долю секунды, но её хватает, чтобы земля ушла у меня из-под ног.

Меня накрывает новое головокружение, куда сильнее предыдущего. Настолько сильное, что я теряю равновесие и валюсь в сторону. Локи хватает меня за бёдра и рывком поднимает, прежде чем я успеваю рухнуть на пол.

— Гермес! — вырывается у него, и ужас ломает голос.

Люцифер. У меня за спиной.

Афродита на пляже.

Золотые бабочки.

Кронос убивает Люцифера.

Уран приказывает убить Афродиту.

Каждая мышца в моём теле каменеет.

Мне даже дышать трудно.

Локи снова и снова повторяет моё имя, спрашивает, как я и что происходит.

— Блядь, — выдыхаю я без воздуха. — Блядь!

Я вырываюсь из его рук и разворачиваюсь к нему лицом. Хватаюсь за края футболки и стягиваю её через голову, оставаясь перед Локи с голым торсом. Я бы хотел объяснить всё словами, но сейчас не способен даже собственное имя произнести.

Локи смотрит на меня так, словно я окончательно свихнулся. Его взгляд скользит по моему животу, и в глазах начинает поблёскивать озорство.

— М-м… ладно, — бормочет он, расстёгивая пояс брюк.

— Нет, нет, нет, — останавливаю я его. — То есть вообще-то да, с удовольствием, но не сейчас!

У него такое забавное и милое выражение лица, что мне хочется рассмеяться, если бы только я не переживал сейчас свой грёбаный момент озарения.

— Посмотри, есть ли у меня что-нибудь на спине. Ищи какой-нибудь знак. Только не родинку и не естественную отметину на коже. Ищи чернила. Ищи десятку, — объясняю я, надеясь, что не тараторю слишком быстро.

Я поворачиваюсь к нему спиной и машу рукой, подгоняя.

Люцифер с самого начала называл меня Десять, а я так никогда и не понял почему. Да мне, если честно, было всё равно. С чего бы этому вообще иметь значение?

Но я упустил то, как это прозвище может связываться с другими мелкими деталями, которые казались совершенно незначительными.

В первый раз Люцифер увидел меня со спины. А что, если он заметил на моей коже что-то, из-за чего подумал о десятке? Что, если там и правда была самая настоящая цифра десять? Он мог принять её за татуировку, о которой, по его мнению, я сам прекрасно знаю.

Когда я спорил с отцом на террасе из-за того, что стал меньше работать в клубе, появился Люцифер. Кронос разозлился ещё сильнее, и я всегда считал, что это просто банальная реакция на то, что я не выполняю свои обязанности. Но Люцифер первым делом назвал меня «Десять», и, если моей памяти можно доверять, у меня в голове сохранился образ отца, который резко напрягается и полностью меняется в лице.

Там даже был страх.

Но и это ещё не всё.

Как пощёчина, возвращается другой момент — между мной и сестрой, который я никогда не фотографировал и о котором больше ни разу не вспоминал.

Когда Люцифер прислал мне первую записку и попросил прийти к скалам. Я играл в волейбол на берегу, а потом плюхнулся прямо на Афри — единственную, кто лежал на солнце и читал книгу. Она стряхнула меня с себя, я завалился набок, потерял кепку и открыл бритую голову. Тогда она внимательно меня рассмотрела и начала что-то говорить.

Фразу, которую так и не закончила, потому что нас прервало сообщение Люцифера.

Она тоже что-то увидела на моей коже?

Золотые бабочки — всего два месяца спустя. Она предложила мне набить фразу Шекспира. И ту фразу она уже договорила до конца, да, а я никогда не придал ей никакого значения.

Да и как мог, если у меня не было ни единой причины?

Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.

Всяко лучше той другой.

Что, блядь, это значит?

У меня есть ещё одна татуировка, о которой я сам не знаю?

Я никогда в жизни не делал татуировок.

И всё же… она у меня есть?

Та, которую я не могу увидеть, потому что она недоступна моему взгляду?

Та, которую никто не видит, потому что она спрятана?

— На спине ничего нет, Эйч, — возвращает меня в реальность Локи.

Подушечки его пальцев скользят по коже, оставляя за собой огненные дорожки.

Та, которую никто не видит, потому что она спрятана.

Спина не спрятана, значит, там её быть не может.

Но… затылок — да.

Из-за копны моих кудрей не видно ни сантиметра головы. Тем летом заметить его могли только тогда, когда мне пришлось сбрить волосы из-за той идиотской ставки с Хайдесом.

Дерьмо.

Я хватаю Локи за запястье и, не говоря больше ни слова, распахиваю дверь туалета. Мы вываливаемся наружу, двигаясь неровными шагами. Я так тороплюсь, что едва не спотыкаюсь.

Вся семья, увидев нас, мгновенно замолкает. На лицах — удивление, перемешанное с ехидством и полным непониманием.

— Какого чёрта происходит? — спрашивает Нис.

— Какого хуя… — начинает Хайдес.

— Вы должны срезать мне волосы. Сбрить их. Снизу вверх, пока не найдём десятку, — выпаливаю я.

Распахиваю одну из багажных полок над креслами.

— У кого-нибудь есть машинка? Или ножницы. Хоть что-нибудь!

Прежде чем я успеваю начать вышвыривать чужие сумки в проход, две руки хватают меня за плечи мёртвой хваткой. Я сразу узнаю Тимоса — он швыряет меня в свободное кресло.

— Гермес, ты можешь объяснить, о чём, мать твою, вообще говоришь? Спокойно. По порядку.

Но я не в себе.

Я настолько ошеломлён тем, что, кажется, только что понял, что с трудом способен выдать хоть сколько-нибудь логичное и связное объяснение. Размахиваю руками, пытаясь расставить мысли по местам.

— Это как клубника! — ору я. — Вы же знаете клубнику, да? На ней куча этих мелких семечек, которые сидят прямо в мякоти и которые невозможно вытащить. Некоторые такие крошечные, что ты их даже не замечаешь. Другие крупнее и сразу бросаются в глаза. Со мной то же самое.

В ответ — тишина.

Лиам щурится.

— У тебя семечки в коже?

— У меня метка! — кричу я.

Тыкаю пальцем в голову.

— Где-то на затылке! И я уверен, что её поставил мне сам Уран, когда я был маленьким, а я об этом ничего не помню. И я так же уверен, что такие метки есть у остальных участников Пандоры!

Теперь мои слова, кажется, начинают обретать смысл и для них.

Шок на лицах Аполлона и Лав, когда они обмениваются понимающим взглядом, вселяет в меня надежду: наконец-то они поняли, что должны меня послушать.

Я бью кулаком по столику перед собой, заставляя Геру, сидящую справа, вздрогнуть.

— Пандора «спрятана» в нас. Мы и есть Пандора, потому что в нас есть этот код. Скорее всего, у каждого своё число. И, скорее всего, эти числа нужны, чтобы её открыть, — заканчиваю я.

Глава 55. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Титаномахия — десятилетняя война между Титанами и богами Олимпа. На одной стороне были Кронос и его дети Уран и Гея, на другой — Зевс и новые боги. Битва развернулась между Отрисом и Олимпом: две горы, два мира, одна судьба.

Гермес

А Я-ТО думал, что моей самой первой татуировкой будет что-нибудь эпичное. Например, волшебный скипетр Сейлор Мун.

Ну или хотя бы что-то, о существовании чего я знаю. Не так уж многого я просил.

Когда мы были в воздухе, у меня случился приступ безумия и я всерьёз задумался о том, чтобы сбрить волосы наголо. К счастью, меня остановили: такой финт похоронит весь наш план, потому что, если Уран увидит меня лысым, он сразу поймёт, что мы добрались до переломного момента, и прикончит нас, не дав ни единого шанса.

После того как меня практически привязали к креслу, а Аполлон приготовил мне один из своих знаменитых ромашковых чаёв, светлая голова Хейвен напомнила нам слова Урана, сказанные несколько месяцев назад, во время последнего испытания Ареса.

Арес придумал Пандору, чтобы помочь нам скрыть все совершённые нами преступления. Потом кто-то воплотил её в жизнь. И эта… идея… была разделена между ещё четырьмя людьми.

Значит, если рассуждать логически, маленькая метка на затылке есть только у четверых из нас.

У Танатоса, Кроноса, Геи и меня.

И потрясающая новость заключается в том, что все они мертвы.

Кроме меня.

Как нам узнать остальные числа, если их носители — трупы?

Мы даже не знаем, куда выбросили тело Танатоса после испытания Ареса. Кроноса кремировали. Гею убили во время седьмого испытания, а её телом распорядился Уран, так что…

Ага.

Просто охуительная ситуация.

Насколько нам известно, Арес придумал Пандору, когда был малолетним гением, терпевшим издевательства биологической матери. Чего мы не понимаем — как именно он пришёл к этой идее. Он предложил спрятать числа? Он сам придумал числа? Или сделал что-то ещё? Может, даже нечто гораздо более масштабное?

Десять — это конец.

Я последний.

А какие числа у остальных?

— Ребята, — нарушает тишину Афина.

Я бы не обратил внимания, если бы в её холодном голосе не прозвучала нотка потрясения, заставляющая меня мгновенно подобраться.

Катер, везущий нас с материка на остров, беспрепятственно скользит по ровной глади моря. Небо над нами черно как смоль, затянуто тяжёлыми серыми тучами. Луны не видно, ни одной звезды тоже.

Поэтому мы и не замечаем его сразу, как обычно.

Олимп легко разглядеть даже издалека — не только из-за его величественных очертаний, но и благодаря огням клубов и фонарям вдоль всех маленьких улочек. И ещё музыке, которая обычно в это время разносится по острову, создавая насквозь фальшивую, но всё-таки приятную атмосферу веселья.

Сегодня ночью мы понимаем, что прибыли, лишь когда до берега остаётся несколько метров.

А когда подходим достаточно близко, загорается единственный свет.

Он идёт от виллы, стоящей выше всего, в самой уединённой части острова, — той самой, где мы жили детьми.

Наш дом, сколько бы дурных воспоминаний он ни хранил, больше не тот.

Тёмный.

Пустой.

Безмолвный.

Остров-призрак, лишившийся даже тех крохотных мгновений счастья, которые мы сумели здесь сохранить.

— Ладно, возможно, мне всё-таки стоило остаться в Йеле, — тихо замечает Лиам.

Больше никто не произносит ни слова, и какое-то время нас сопровождает лишь шум моря под нами, лениво колышущегося, пока мы движемся вперёд.

Когда катер начинает причаливать к пирсу, Ареса снова выворачивает. Следом раздаётся звук жидкости, выплеснувшейся в пакет, который он держит в руках.

Нис с самым скучающим видом протягивает ему салфетку.

— Вытри лицо, тебя всего заблевало. Фу.

— Нис! — отчитывает его Тейя, бросаясь на помощь сыну. — Ты же знаешь, что ему плохо на воде. Можно быть хоть немного деликатнее?

— Хватит, — вмешивается Тимос. — Нам пора выходить. Глаза открыты, рты закрыты.

Нас ждут не меньше десяти мужчин, с ног до головы одетых в чёрное: брюки-карго, чёрная форма, лица скрыты балаклавами. Двое подходят, чтобы забрать Зевса.

Аполлон, Хайдес и Тимос тут же встают перед ним защитной стеной.

— Мы сами с ним справимся, — шипит Хайдес. — Лапы убрали.

Один из двух прихвостней поднимает руки.

— Мы просто хотели помочь.

Пока Аполлон и Тимос берут Зевса на руки, а Хайдес раскладывает инвалидное кресло на деревянном пирсе, я бормочу:

— Хотите помочь? Тогда убейтесь.

Лав пихает меня локтем, предупреждая.

Как будто мне не плевать, услышат они или нет. Уран захочет убить меня и Ареса собственными руками. Он ни за что не лишит себя такого удовольствия ради какого-нибудь своего никчёмного шавки.

Стоит нам покинуть катер, как мужчины останавливают нас на берегу.

— Обыск, — объявляет один, выходя вперёд. — Все в ряд, руки в стороны и без глупостей. Давайте.

Тимос, вскинув подбородок, делает шаг вперёд.

— Женщин будет обыскивать женщина.

Тот пожимает плечами и кивает другой фигуре в балаклаве. Та подаёт нам знак, что она не мужчина, слегка оттянув маску и показав длинные волосы.

Лав оставила всё оружие. Тим заставил её ничего не прятать, чтобы не подвергать опасности.

У него самого, напротив, два ножа, спрятанные настолько хорошо, насколько он сумел, — но их всё равно находят и конфискуют.

Аполлон сразу оказывается рядом.

— Не сопротивляйся. Ты нужен нам живым.

— Без оружия против меня они никто. Я могу переставить им руки с ногами местами.

— Не сомневаюсь. Но пусть это останется фантазией. Даже не пробуй, ладно?

Мы идём молча.

Даже когда пересекаем частный пляж и выходим на узкую дорожку, ведущую к вилле, никто не произносит ни слова. Прихвостни Урана сопровождают нас всю дорогу.

Я поднимаю голову, осматриваюсь и замечаю несколько крошечных красных огоньков, похожих на лазерные точки.

Снайперы?

В дом мы не заходим. Продолжаем двигаться по аллее, вдоль которой растут яблони. Деревья становятся всё гуще, пока мы не выходим к саду, где всегда играли в детстве.

На полпути между воротами и ступенями у входа в дом стоит накрытый стол.

Столешницу скрывает белая скатерть. На ней расставлены стеклянные бокалы, белые тарелки с золотыми завитками и столовые приборы. Стулья изящные, мягкие, на вид удобные — почти маленькие троны.

Во главе стола сидит Рея.

Спина прямая. Светлые волосы заплетены в косу. Белое платье до самого пола.

Она смотрит строго перед собой, хотя едва заметное движение выдаёт: время от времени Рея украдкой поглядывает на нас.

— Мама! — зовёт Аполлон, уже готовый броситься к ней, как верный щенок.

Один из людей Урана хватает его за руку, не позволяя приблизиться.

Лав в ту же секунду хватает прихвостня за горло.

— Сейчас же отпусти его, — угрожает она.

В тот же миг к её виску приставляют винтовку.

— Руки убрали. Все, мать вашу. Успокоились.

Аполлон мгновенно отступает и поднимает руки, показывая, что сдаётся.

— Я стою на месте. Опусти оружие и держи его подальше от неё.

Громкий мужской смех разрывает непривычную тишину острова.

Он доносится у нас из-за спины, со ступеней дома.

Там стоит Уран.

Классический элегантный костюм, сигара между пальцами. Рядом с ним ещё шестеро мужчин в масках.

— Kalós írthate, Olympioníkes! — восклицает он, широко раскинув руки.

Я поворачиваюсь к Локи.

— Это значит: «Добро пожаловать, олимпийцы». Он и наш отец всегда были уверены, что на греческом звучат куда грознее и торжественнее.

Уран в сопровождении телохранителей останавливается в нескольких шагах от нас. В его глазах блестит безумие, пока он рассматривает каждого по очереди.

Когда взгляд падает на Ареса, вспышку убийственной ярости невозможно не заметить.

— Арес!

Он подходит к нему и неожиданно заключает в объятия.

Арес не отвечает.

— Я-то думал, что прикончил тебя своими испытаниями, а ты всё ещё здесь! Сорняк так просто не выкорчуешь, да?

Мой кузен пожимает плечами.

— Я слишком красив, чтобы умереть, дед.

Уран тихо смеётся — от этого смеха становится не по себе, — затем запускает пальцы в чёрные волосы Ареса и притягивает его к себе, заставляя слегка наклониться.

— Я прекрасно знаю, что ты всё ещё восстанавливаешься после выстрела. Мне хватит одного удара коленом в грудь, чтобы ты потерял сознание от боли, — шипит он. — Так что тебе лучше закрыть свою поганую пасть и наслаждаться последними часами жизни, которые я тебе подарил, бесполезный мудак. Понял?

Не дожидаясь ответа, он толкает его назад, заставляя потерять равновесие.

Тим, стоящий рядом, успевает поймать его за мгновение до падения. Ставит обратно на ноги так легко, словно тот ничего не весит, и что-то шепчет на ухо. Полагаю, очередной выговор и настоятельная рекомендация перестать провоцировать людей крупнее себя — особенно когда они вооружены и явно находятся в более выгодном положении.

— Как же прекрасно снова собраться всей семьёй! — объявляет дед. — Нам столько всего нужно обсудить, так почему бы не сесть за стол и не поужинать?

— Почему бы тебе просто не закончить всё сейчас и… — начинает Зевс.

— Ужин почти готов, — перебивает его Уран. — Я велел приготовить много вкусного. Уверен, вам понравится.

— Никто из нас не хочет есть с тобой. Нам плевать на твой долбаный ужин, — огрызается Хайдес.

— Ну… вообще-то я бы поел, — тихо бормочет Лиам.

— Зачем все эти игры? Ты ведь хочешь нас убить, да? Давай сразу перейдём к этой части, — говорю я, понятия не имея, откуда во мне взялось столько смелости.

Не то чтобы я действительно хотел умереть.

Уран впивается в меня взглядом и выпускает дым в воздух. Ухмыляется и указывает на Ареса.

— Он умрёт, разумеется.

Показывает на меня.

— Ты умрёшь следом.

Затем поворачивается к Локи.

— Ты умрёшь за то, что предал меня и перешёл на их сторону.

— Только попробуй его тронуть, — выплёвываю я.

Дед хмурится.

— Ты в него влюбился, несмотря на то что он лгал тебе с самого начала? Плохо, плохо, Гермес. Ты должен быть лучше этого. В конце концов, ты Лайвли.

Локи, похоже, прекрасно прочитал по губам, потому что теперь смотрит только на меня, словно мои чувства к нему куда важнее, чем мой психопат-дед, который собирается снести ему голову.

Хайдес резко подаётся вперёд.

— Необязательно…

Уран перебивает:

— Остальные смогут жить, если не станут мне мешать. Я так решил, так и будет. А теперь садитесь и не грубите.

Он склоняет голову набок и изящным движением руки направляет наши взгляды к накрытому столу. Тонкие губы изгибаются в улыбке.

— А кто гарантирует, что это не ловушка? — давит Арес. — Кто гарантирует, что ты не отравишь еду или не всадишь мне пулю в лоб, как только я сяду?

Уран как раз затягивается сигарой, но тут разражается смехом, давится дымом и прижимает ладонь к груди.

— Арес, если бы я хотел убить тебя прямо сейчас, ты бы уже валялся на земле без головы, неблагодарный засранец.

Тимос делает шаг вперёд, скрестив руки на груди.

— Какие у нас гарантии, что никаких ловушек не будет?

— Моё желание ещё немного с вами поиграть, Лиакос. Достаточно? — отвечает он уже серьёзно. — Есть ещё одна игра, которую я хочу провести, и для неё вы нужны мне живыми. Никого из вас не убьют так мелочно. Это не в моём стиле.

Докурив сигару, он отдаёт её ближайшему прихвостню и направляется к столу, к противоположному от Реи торцу.

— Ну же, оставьте багаж моим людям. Они занесут его внутрь. Садитесь.

С явной неохотой мы двигаемся с места. Первым начинает Тимос, а мы все послушно тянемся за ним, как стайка утят за мамой-уткой.

Выбора у нас всё равно нет.

У каждого места стоит карточка с именем.

Я оказываюсь сразу справа от Урана, Арес — слева, прямо напротив меня.

Очень плохой знак.

Щёлкнув пальцами, хозяин дома подзывает официанта. Тот открывает бутылку вина и разливает его по всем бокалам. Уран берёт свой и задумчиво покачивает красную жидкость.

— Знаете, было довольно весело использовать это дьявольское приложение на телефоне, чтобы играть с вами. Другим способом я до вас добраться не мог, пришлось проявить изобретательность, чтобы вас помучить.

— Спасибо за заботу, — бурчу я.

Он улыбается.

— Разве не было интересно, Гермес? Вы узнали столько секретов, которые годами друг от друга скрывали. Наверняка это укрепило вашу связь, не так ли? Я вам практически услугу оказал. Чего же вы ждёте? Поблагодарите меня.

— Мы можем уже перейти к делу? — огрызается Хайдес.

Его игнорируют.

— Вы все оказались разочарованием в качестве внуков. Кто-то больше, кто-то меньше, — вздыхает Уран. — Я воспитывал Кроноса в дисциплине. Учила его бояться и не знать жалости. А он не сумел передать эти уроки вам. Вы постепенно начали бунтовать. Очень жаль.

Он качает головой.

— Мы могли бы совершить великие вещи.

Одного взгляда на Тимоса хватает, чтобы я испугался: ещё секунда — и он бросится через стол.

— Хотя надо признать, некоторые из вас оказались весьма полезными. Афина, — обращается он к ней, поднимая бокал. — Этот тост за тебя. За то, что на той крыше ты промахнулась и избавила нас от Афродиты, которая уже стала проблемой. Спасибо, дорогая.

Это настолько внезапно.

Настолько неожиданно.

Настолько жестоко.

За столом воцаряется ошеломлённая тишина.

Моё сердце пропускает удар, а потом начинает бешено колотиться.

Не могу поверить, что он действительно это сказал.

— Предлагаю всем вместе выпить за…

Фразу обрывает Афина: она врезается ладонями в стол и вскакивает.

Аполлон, сидящий справа, удерживает её.

Гера с другой стороны сжимает ей руку.

Спокойный, мягкий жест, который всё-таки заставляет Афину снова сесть.

Уран хихикает.

— Хорошо, не будем за это пить, понял. Тогда за семью! Семья превыше всего, верно?

Наш дед остаётся единственным, кто держит бокал поднятым, ожидая тоста, которого никто ему не подарит.

Только Рея механически повторяет его движение.

— Семья превыше всего, — произносит она.

— Мерзость, — бормочет Арес.

Допив вино, Уран издаёт довольный звук.

Затем подают закуски: классический греческий салат, маленькие пиалы с дзадзики и долмадакья — виноградными листьями, фаршированными рисом и ароматными травами. Следом почти сразу появляются основные блюда. Две формы дымящейся мусаки — запеканки из баклажанов и фарша — и пастицио, похожего на итальянскую лазанью; затем шашлычки из маринованного мяса, которые едят с соусами, — сувлаки. Есть даже клефтико, маринованная баранина.

Если я и правда умру, последний ужин обещает быть незабываемым.

— Знаете, Кронос отказывался убивать Афродиту, — снова начинает Уран, уже накладывая себе понемногу всего.

— Удивительно. Отец не хочет убивать собственную дочь, — комментирует Арес. — Настоящее безумие.

— Целый год я приказывал ему это сделать. Ставил один ультиматум за другим. Он не понимал, насколько серьёзной проблемой стало то, что она узнала о Пандоре. Бедная наивная девочка!

Он тихо смеётся.

— Пробраться в кабинет Кроноса в поисках информации и даже позволить себя поймать. Настолько безрассудные поступки поневоле заставляют усомниться в её уме.

Я сильнее сжимаю вилку. Костяшки пальцев белеют.

Хейвен слева гладит меня по спине.

— Я постоянно говорил ему, что он должен сделать это сам. Иначе займусь я, и это будет неприятно… Она умерла бы одна, а вы просто нашли бы её тело. Вы бы даже не узнали, что это моих рук дело! К счастью, Афина решила вопрос за нас.

Моя сестра не притрагивается к еде.

Сидит неподвижно, с идеально прямой спиной, опустив голову и не отрывая взгляда от пустой тарелки.

Аполлон кладёт ей салат, но она даже не моргает.

— Так ведь даже лучше вышло, ребята, — продолжает Уран. — По крайней мере, она умерла рядом с вами. Вы составили ей компанию. Надо же видеть стакан наполовину полным, верно, Хейвен?

Он подмигивает ей.

Она с силой вонзает вилку в пастицио, будто хочет причинить ему боль.

— То же самое и с дорогим Гэвином, нашим Гиперионом!

— О нет, только попробуй… — взрывается Тейя, но Рея тут же осаживает её.

— Я, конечно, мог убить его сам. Но был добр и дал детям последнюю возможность его увидеть. Ты остался с ним в комнате, Арес? Или кто-то другой из вас? Вы были рядом, пока он умирал?

Эта семья физически не способна пережить один ужин без драмы. Видимо, таков закон.

А среди его обязательных пунктов — наш всеми любимый олимпийский вид спорта: метание столовых приборов.

Нож перелетает через стол и врезается в бокал Урана, опрокидывая его.

По белой скатерти расползается пятно вина.

Уран молча смотрит на него.

— Вы какие-то нервные, да? Жаль. Я хотел устроить спокойный семейный ужин, но вы настроены слишком враждебно.

Именно его притворно-огорчённый тон окончательно меня добивает.

У моего терпения есть предел.

— Можно уже узнать, какого хуя тебе надо?

Дед хмурится, наливает себе ещё вина и невозмутимо отпивает, заставляя меня ждать ответа.

— Я всего лишь хотел, чтобы вы поняли: причина всех ваших бед — вы сами. Всё, что с вами случилось, каждая плохая вещь, каждая проблема, каждая смертельная игра… всё это ваша вина.

Арес тихо посмеивается.

— И каким образом это наша вина? — спрашивает Зевс.

Лиам рядом с ним сидит с набитым ртом, зато глаза огромные от страха.

— Вы могли подчиняться. Быть послушными детьми и внуками, прежде всего соблюдать правила Кроноса. Тогда хотя бы мне и Гее, земля ей пухом, не пришлось бы вмешиваться. Если бы вы не взбунтовались, если бы не позволяли себе так много… сейчас всё было бы иначе.

Когда Хайдес пытается возразить, я качаю головой и жестом прошу его не тратить воздух.

Бесполезно что-то объяснять такому, как Уран.

В его голове всё это нормально.

А мы заслуживаем наказания.

— Конечно, некоторые из вас справлялись куда лучше! Я ведь не собираюсь полностью вас уничтожать, умею и заслуги признавать.

О нет.

Нет.

— Аполлон, — медленно произносит он. — Ты прекрасно работал на Кроноса во время его деловых встреч. Те женщины тебя обожали. Ты жертвовал собой ради семьи — очень благородно. Поздравляю. Ты всегда был наименее тупым.

Даже Рее с трудом удаётся удержать лицо. Она прячет ужас за бокалом вина, вцепившись в него обеими руками.

А в глазах Лав — слепая ярость.

Какая-то часть меня уверена: она способна прямо сейчас вскочить на стол, добраться до Урана и задушить его.

— Гермес, — продолжает Уран и указывает на меня вилкой.

Дожёвывает.

— Ты тоже был молодцом! Годами хранил часть Пандоры и хранишь до сих пор, даже не понимая, что именно нужно искать. Может, такая, как Афина, сразу бы догадалась и испортила мне всё веселье.

Не думаю, что когда-либо испытывал такую ярость.

Она пронизывает тело тысячью электрических разрядов.

— Спасибо, что оказался таким тупым, внучок, — заканчивает он, вытирая рот салфеткой.

— Мы закончили? Ты уже достаточно всех заебал, чтобы сегодня спокойно уснуть в своём подгузнике от недержания? — вмешивается Арес.

— Достаточно, Уран.

Рея впервые вступает в разговор — спокойно и твёрдо.

— Думаю, пора объяснить им правила на ближайшие часы и отпустить.

На мгновение я боюсь, что Урану не понравится её инициатива.

Но в конце концов он кивает.

— Ладно, ладно. Оставим этим детишкам последние мгновения покоя.

— У вас двадцать четыре часа свободы, — начинает Рея, обводя взглядом каждого из нас. — Двадцать четыре часа, в течение которых весь остров будет для вас безопасным местом. Настоящее перемирие, без обмана и ловушек. Можете идти куда угодно и свободно передвигаться, не опасаясь, что снайперы или сам Уран причинят вам вред.

— Где подвох? — спрашиваю я.

Уран уже закурил новую сигару и просит официантов принести десерт.

— Когда двадцать четыре часа закончатся, весь остров превратится в игровое поле — площадку для Осеннего бала. Не останется ни одного крошечного уголка, где вы будете в безопасности. Как только мои люди вас увидят, по вам сразу откроют огонь. Я и сам отправлюсь на поиски.

Я с трудом сглатываю.

В горле так пересохло, что хватаю бутылку воды и пью прямо из неё, не утруждаясь стаканом.

— Немного похоже на «Сапёра», правда? Никогда не знаешь, окажется ли под клеткой, на которую ты наступишь, мина. С островом то же самое: какие-то зоны, конечно, могут оказаться безопаснее, но рано или поздно вас всё равно заметят, — заканчивает Уран, и его лицо озаряет огромная улыбка. — Сбежать с острова нельзя. Слишком долго прятаться в одном месте тоже нельзя, иначе мы вас найдём. Вам остаётся только бежать, бежать и бежать… пока вы не устанете настолько, что сами сдадитесь.

Я ожидал чего-нибудь ужасного.

Но не настолько ужасного.

То есть мои шансы на выживание и без того казались невысокими, конечно, но…

Блядь.

— Ты не можешь так поступить! Это безумие! — орёт Тейя, вскакивая.

Мужчина за её спиной уже готов схватить её, если она сделает что-нибудь необдуманное.

— О, ещё как могу! И сделаю. Но знаете, этого можно избежать.

Он вздыхает.

— На самом деле вам не обязательно всем умирать. Всегда есть лазейка.

— Какая? — давит Аполлон, хотя по его тону кажется, что он уже догадался.

— Отдайте мне Ареса, Гермеса и Локи. Позвольте мне их убить — и остальные свободны. А если вы всё ещё питаете эту очаровательную иллюзию, будто сможете спасти всех и меня переиграть, тогда мне очень интересно посмотреть, что вы придумаете.

— Мы никогда не пожертвуем ими ради собственной жизни, — тут же отвечает Тимос.

Уран разводит руками ладонями вверх.

— Ваш выбор. Если передумаете, можете отдать их мне в любой момент до истечения двадцати четырёх часов. А если нет — наслаждайтесь ими спокойно, проживите свои долбаные сентиментальные моменты, а потом начнём нашу игру по всему острову.

Разговор прерывает светловолосый официант, подавая Урану порцию тирамису.

Тот начинает есть как ни в чём не бывало.

— Можете идти. Двадцать четыре часа начинаются…

Прямо сейчас.

Глава 56. БОГ МУЗЫКИ

В греческой мифологии Аполлон — бог музыки, которого часто изображают на горе Парнас во главе Муз. Игрой на лире он зачаровывает людей, богов и саму природу: его мелодия — не экстаз, а порядок, не порыв, а совершенство. Он — голос гармонии.

Аполлон

СЕЙЧАС я зайду в свою комнату.

Поставлю багаж.

Приму прохладный душ.

И забуду этот ужасный ужин.

Сяду. Буду вести себя спокойно. Отключу голову. Заварю себе чёртову ромашку.

Насколько вообще сложно прекратить параноить и тревожиться? Как живут нормальные люди? Почему любая ситуация, в которой я оказываюсь, тут же порождает в моей голове тысячу катастрофических сценариев?

Я захлопываю за собой дверь.

Всё. Теперь я буду спокойным, тихим и никуда не двинусь. Я справлюсь. Да. Это несложно.

Неважно, что Лав этажом выше, далеко от меня. Неважно. Я не стану представлять худшее. Не стану думать, что Уран первым возьмётся именно за неё, недооценив лишь потому, что она женщина.

В конце концов, если он хочет добраться до нас, сначала ему придётся справиться с двумя агентами ЦРУ.

И с кого ему начинать, если не с неё?

Он действительно даст нам эти часы перемирия или это очередная ловушка?

Как я могу доверять другим, если не доверяю даже самому себе?

Стоит мне взять кружку, чтобы заварить ромашку, как все благие намерения испаряются.

Я ставлю её обратно и торопливо выхожу из комнаты.

Тимос стоит там, скрестив руки на груди. Увидев меня, вскидывает бровь, затем тяжело вздыхает и кивает.

— Иди к ней, да. Здесь я сам разберусь.

Он даже не успевает договорить, а я уже в конце коридора и поднимаюсь по второму лестничному пролёту.

Стучу в первую дверь слева, надеясь, что мне не придётся обходить все комнаты, прежде чем найду Лав.

Открывает Арес — рубашка расстёгнута, ширинка на брюках тоже.

— А тебе от меня чего?

— Прежде чем открывать дверь, надо спрашивать, кто там. А если бы это был Уран с пистолетом и собирался вышибить тебе мозги?

Он забавно кривится.

— Слишком скучный способ меня убить. Через двадцать четыре часа он как минимум засунет мне в задницу фейерверк и запустит в небо.

Я так и остаюсь стоять с открытым ртом, не зная, что ответить на настолько тупую и пошлую фразу.

За его спиной на кровати сидит Хелл.

Как всегда, спасает ситуацию.

— Третья дверь справа!

Я благодарю её кивком и снова смотрю на Ареса.

— Единственное, что мне в тебе нравится, — твоя девушка.

Толкаю его назад, упираясь указательным пальцем в лоб.

— Запрись и никому не открывай.

Он закатывает глаза и захлопывает дверь, но я уже ушёл.

Считаю до пяти, прежде чем постучать в комнату Лав. Ровно столько мне нужно, чтобы приглушить тревогу и сделать вид, будто всё нормально и я вовсе не схожу с ума от беспокойства за неё.

Когда её лицо появляется передо мной, я мысленно выдыхаю с облегчением.

— Привет, — первым здороваюсь я.

Она прислоняется к косяку, скрестив руки.

— И что здесь делает самый сексуальный Лайвли?

— Проверяю, всё ли в порядке.

— Отличная отговорка, чтобы попытаться пробраться ко мне в постель.

Её ехидная улыбка мгновенно обдаёт моё лицо жаром. Ненавижу краснеть, как ребёнок, но рядом с ней совершенно не способен это контролировать. Не способен скрыть, насколько огромную власть она надо мной имеет.

И пока я смотрю на неё, позволяя себе изучать каждую прекрасную черту её лица, меня охватывает такой покой, что я почти забываю, каково это — когда тревога разрывает тебя изнутри.

Она такая красивая.

Такая совершенная.

Иногда мне кажется невозможным, что она моя.

— Ты всё ещё смотришь на меня, пуская слюни.

— Не зазнавайся, агент.

Она смешно кривит губы, и я улыбаюсь как идиот.

Но тут происходит странное.

Сквозь туман покоя и умиротворения пробивается новая мысль.

Расталкивает остальные, вырывается вперёд и начинает мучить меня, вопя в голове.

Ты стоишь здесь и строишь ей глазки, пока твои братья внизу.

Ты думаешь о себе и игнорируешь то, что они могут быть в опасности.

Даже если Уран пообещал вас не трогать, прямо сейчас он мог ворваться в их комнаты и всех убить.

А тебя нет рядом, чтобы защитить их, сражаться, помочь Тимосу.

Ты эгоист.

Будто по щелчку магия исчезает.

Внутри меня срабатывает выключатель — и свет гаснет.

Я снова во тьме собственных страхов, а тревога держит меня намертво, впившись когтями в плоть.

Она накрывает настолько сильно, что ноги начинают дрожать, ладони покрываются потом, и меня резко ведёт.

— Блядь, — вырывается у меня.

— Аполлон? Ты в порядке? — зовёт Лав.

Я бормочу что-то бессвязное. Набор несвязных звуков, которые не достигают даже моих собственных ушей, потому что весь окружающий мир уже звучит глухо и далеко.

Мне хватает сил только на одно — заставить ноги двигаться и уйти.

Я бегу вниз по лестнице, сердце колотится как бешеное, и возвращаюсь на этаж с комнатами моих братьев.

Тимос всё ещё там. Стоит и проводит ладонями по лицу.

Заметив меня, он медлит.

— Что случ…

— Я не могу их оставить. Не могу уйти. А если я им понадоблюсь? — выпаливаю я одним потоком.

Краем глаза замечаю Лав, вставшую рядом.

Я даже не понял, что она пошла за мной.

Тимос подходит ближе, выставив ладони перед собой, с обеспокоенным выражением лица.

— Здесь я, Аполлон. Ты можешь позволить себе немного покоя. Правда. Я справлюсь.

Я резко мотаю головой и отхожу, прислоняясь к стене между двумя комнатами.

Комнатой Гермеса и комнатой Афины.

— Нет. Нет, мне тоже нужно остаться здесь. Если что-нибудь случится, я себе не прощу. Я должен быть здесь и убедиться, что Уран говорил правду, что никто нас не тронет до истечения двадцати четырёх часов.

Они оба смотрят на меня, явно не понимая, что сказать и что делать.

— Я в порядке! — уверяю их. — Я в порядке. Мне просто нужно остаться здесь. Всё нормально. Не смотрите на меня так, будто я сумасшедший.

— Мы не считаем тебя сумасшедшим, Аполлон, — тихо говорит Тим. — Мы просто за тебя переживаем.

Я в порядке.

Правда.

Брат и сестра Лиакос не сводят с меня глаз.

Лав подходит к Тиму и что-то шепчет ему. Они начинают тихо переговариваться, всё это время не приближаясь ко мне, и я им благодарен, потому что сейчас мне нужны воздух и пространство.

Я медленно сползаю вниз и сажусь на пол, прислонившись спиной к стене.

Когда они заканчивают обсуждать что-то между собой, Тим отходит назад, а Лав осторожно делает шаг вперёд.

— Можно я подойду?

Я даю себе несколько секунд, чтобы успокоиться и выровнять дыхание.

Потом киваю.

Она опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне. Нерешительно протягивает руку и убирает прядь волос, упавшую мне на лицо.

— Ты ведь знаешь, что не обязан взваливать на свои плечи тяжесть всего мира?

Я не отвечаю. Прежде чем она успевает убрать руку, хватаю её за запястье и прижимаю ладонь к своей щеке, наслаждаясь мягкостью её кожи и теплом.

— Твои братья не хотят, чтобы ты жертвовал собой ради них.

Я продолжаю ласкаться к её ладони, скользя ею по своему лицу.

— Можешь встать и пойти со мной хотя бы на несколько минут? Если тебе по-прежнему будет настолько плохо, я приведу тебя обратно. Но дай мне хотя бы возможность тебя успокоить.

Нет ничего на свете, чего бы я хотел сильнее, чем быть с ней, но я не могу уйти. Правда не могу.

Но и отказать ей не могу.

Как вообще можно отказать Лав?

— В семье все защищают друг друга, — продолжает она. — Нет одного человека, который делает больше остальных. Роли распределены поровну. Сейчас здесь Тимос. Позволь теперь мне защитить тебя и помочь тебе прийти в себя. Не взваливай всё на себя постоянно, пожалуйста. Иногда разрешай себе поставить эту тяжесть на землю. Клянусь, это нормально. Клянусь, это не делает тебя плохим или эгоистичным.

Её слова похожи на нежную колыбельную. Они убаюкивают меня, заставляя почти поверить в иллюзию, что она права.

— Обещаешь?

— Обещаю, что никто не будет на тебя злиться, если ты отойдёшь на несколько минут, чтобы прийти в себя после случившейся панической атаки.

Давай, вставай. Она права. Не упрямься.

Я всё ещё сижу, размышляя, когда в поле зрения появляется пара ботинок.

Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кому они принадлежат.

Хадес.

Он постукивает пальцами по стене надо мной и изо всех сил старается не показывать, что волнуется.

— Брат, иди. С нами всё будет хорошо.

— Я…

— Тебе это нужно. Иди. Никто из нас никогда тебя за это не обвинит. Пожалуйста.

Мне хочется плакать, и приходится изо всех сил прикусить язык, чтобы боль отвлекла меня от всех эмоций, которые Хадес умудрился вызвать двумя простыми фразами.

— А когда вернёшься, тебя будет ждать одна из твоих любимых ромашек, — добавляет он с улыбкой.

Ответить улыбкой у меня не получается, но я всё-таки поднимаюсь с пола. Протягиваю Лав руку, помогая ей встать. Она переплетает свои пальцы с моими и обменивается кивком с Тимом, который, кажется, испытывает облегчение, видя, что я немного успокоился.

Перед тем как подняться по лестнице, я оборачиваюсь на Хадеса, который всё ещё стоит там, где я его оставил.

Он энергично кивает, безмолвно повторяя:

Ты не делаешь ничего плохого.

На сердце становится легче.

На середине лестницы я спрашиваю:

— Куда мы идём? Я не доверяю Ура…

— Мы останемся в доме, не переживай, — обрывает меня Лав. — Заглянем в одну комнату, о которой мне рассказал Тимос. Она принадлежала Кроносу, и я сомневаюсь, что Урану она хоть сколько-нибудь интересна.

Комната Кроноса, которая не интересует Урана?

Внезапное любопытство отвлекает меня и приглушает непрерывный шум в голове.

Мы пересекаем гостиную и сворачиваем в один из двух коридоров — тот, что находится напротив столовой, ставшей свидетелем стольких обедов и ужинов, полных драм и летящих через стол столовых приборов.

Проходим мимо библиотеки — небольшой комнаты, забитой старыми пыльными книгами, — затем минуем кабинет Кроноса и наконец добираемся до места.

И тогда я понимаю.

Музыкальная комната.

Лав неуверенно нажимает на ручку и отступает в сторону, позволяя мне войти первым.

Это просторная, светлая прямоугольная комната с голубыми стенами и потолком, сплошь покрытым картинами на мифологические сюжеты. На них изображены персонажи, связанные с музыкой, в том числе сатиры; особенно выделяется Марсий, нашедший флейту Афины и вызвавший Аполлона на музыкальное состязание, в котором потерпел поражение.

Сам Аполлон тоже изображён на большой фреске — ведь именно он по преимуществу является богом музыки и искусств. Художник запечатлел момент, когда Гермес дарит ему лиру, которой суждено стать одним из его символов.

В углу комнаты стоит скрипка, на которой любил играть Кронос.

В другом месте — целая коллекция гитар, классических и электрических.

А в центре — белоснежный блестящий рояль.

Лав обходит его по кругу, словно перед ней старый друг, который когда-то предал её, а теперь просит прощения. Она изучает инструмент так, будто решает, заслуживает ли он ещё одного шанса.

— Лав?

Она останавливается перед банкеткой, достаточно широкой для двоих, и садится на самый правый край. Осторожно поднимает крышку и долго смотрит на чёрно-белые клавиши.

— Я знаю, что ты играешь, — произносит она спустя мгновение.

— По-настоящему хорошо — только на гитаре. На скрипке могу что-нибудь изобразить, а на пианино играю посредственно.

— Я хочу сыграть для тебя, — выпаливает она шёпотом и быстро бросает на меня взгляд. — Но мне нужно, чтобы ты мне помог.

Внутри меня что-то растёт.

Чувство со вкусом самой чистой, безграничной радости.

Такой радости, какую испытываешь, когда человек, в которого ты влюбляешься, доверяет тебе настолько, что готов разделить с тобой даже собственную боль.

Я встаю у неё за спиной, возвышаясь над её миниатюрной фигурой. Упираюсь обеими руками в рояль, заключая её между своих рук.

— Посмотри на меня, — шепчу я.

Наши взгляды встречаются, и я снова чувствую, как краснею: настолько она красива и настолько сильное желание читается в её глазах.

— Аккомпанируй мне, — добавляет она.

Понятия не имею, что именно она имеет в виду. Что это вообще значит.

Но я сделаю.

Что бы она ни имела в виду, я сделаю это, последую за ней, даже не тратя времени на вопросы.

Она не играла с тех пор, как умер её отец, и это маленький и одновременно огромный шаг, свидетелем которого я хочу стать. И меньше всего на свете хочу помешать ей хотя бы одной ошибкой.

Из-за её плеча наблюдаю, как она проводит указательным пальцем по клавишам.

Ласкает рояль так, словно перед ней самая драгоценная вещь на свете, с благоговением и уважением, которые я прекрасно понимаю.

С той же любовью, которую сам испытываю к гитаре и её струнам.

Когда она начинает, первая нота разносится по комнате — одинокая и нежная.

Но Лав вздрагивает, словно прогремел оглушительный взрыв.

Я тоже сажусь на банкетку, только поворачиваюсь к ней. Кладу одну руку ей на спину, другую — на бедро и слегка сжимаю.

Лав шумно выдыхает.

— Если будешь меня трогать, пока я пытаюсь сосредоточиться, можешь быть уверен: я вообще ничего не сыграю.

Я невольно ухмыляюсь, убираю руки и поднимаю их в знак капитуляции.

— Ладно, играй сколько хочешь. А потом я подумаю о том, как сорвать с тебя одежду.

Лав показывает мне язык, затем берёт ближайшую к ней мою руку и начинает распоряжаться ею по своему усмотрению.

Будто моя ладонь — ещё один музыкальный инструмент.

Просит держать её расслабленной, но в то же время достаточно собранной, чтобы пальцы могли нажимать клавиши.

Не знаю, как именно это происходит, но мы начинаем играть вместе.

Причём очень странным образом.

Потому что Лав играет через мою руку.

Она сама не касается клавиш — двигает моими пальцами.

Я нажимаю клавиши инструмента, узнавая каждую извлекаемую ноту, но не понимаю, известная ли это мелодия или она сочиняет её прямо сейчас.

Я знаю немало классической музыки, и всё же эта соната мне совершенно незнакома.

Знаю только одно: мне нравится, как Лав играет через меня.

Будто так ей немного меньше больно.

Будто я могу стать её щитом от мира, защитой от боли, от всего, что причиняет ей страдания и мучает её.

Я наклоняюсь к ней и касаюсь губами мочки её уха, на несколько секунд замирая.

— Не знаю, что это, но звучит потрясающе.

— Тебе нравится?

— Paíxe gia ména, Agápi. — Сыграй для меня, Лав.

Провожу губами по её уху, затем спускаюсь к тёплой, благоухающей шее. Осторожно прижимаюсь к коже губами и целую её, пока она не издаёт тихий стон, пока не запрокидывает голову и не закрывает глаза.

Лав отпускает мою руку.

И начинает играть сама.

Её тонкие смуглые пальцы летают по клавишам так легко, что кажутся почти невесомыми.

Лав играет с закрытыми глазами, пока я покрываю поцелуями её кожу.

С каждым прикосновением моих губ к её шее в движениях её пальцев словно становится всё больше страсти.

Она произносит моё имя.

Нежно.

Почти благоговейно.

Произносит его так, словно поёт, словно моё имя — слова песни, которую она исполняет руками.

Она невероятно талантлива.

Она потрясающая.

Она прекрасна.

Самое прекрасное, что когда-либо видели мои глаза.

Самая красивая женщина на свете играет для меня и произносит моё имя, пока я целую её шею.

Она не ошибается ни в одной ноте.

Мелодия течёт плавно, безупречно, словно она никогда и не прекращала играть.

Это у неё в крови.

Этого у неё не отнять.

— Eísai polý kalí, — шепчу я у изгиба её шеи. — Ты невероятно хорошо играешь.

Она улыбается, всё ещё запрокинув голову и прикрыв глаза, и одними губами произносит: «Спасибо».

В тот миг, когда её пальцы замирают и я понимаю, что она закончила, я тоже останавливаюсь.

Лав жадно хватает ртом воздух, её грудь неровно поднимается и опускается. Я пытаюсь скрыть собственные эмоции, хотя боюсь, что это бесполезно: щёки горят. Наверное, я раскраснелся как ребёнок.

Без всякого предупреждения Лав набрасывается на меня.

Одним плавным движением она усаживается ко мне на колени и обвивает руками мою шею. В мгновение ока её губы с силой обрушиваются на мои в таком яростном поцелуе, что у меня перехватывает дыхание.

Она размыкает мои губы, проникая языком, и прижимается бёдрами к моему возбуждённому телу, медленно и ритмично двигаясь. Мне не хватает воздуха, нужно отстраниться, но я не решаюсь оттолкнуть её, не решаюсь протестовать или даже пошевелиться.

Я выдержу.

Столько, сколько ей будет нужно.

Через несколько секунд Лав прерывает поцелуй и тяжело дышит у самых моих губ, не открывая глаз. Наше дыхание смешивается, мы оба пытаемся отдышаться.

— Я убью любого, кто хотя бы попытается к тебе прикоснуться, — шепчет она. — Никто больше никогда не причинит тебе вреда. Никто даже не посмеет произнести твоё имя, чтобы оскорбить тебя.

Я улыбаюсь, растроганный.

Я знаю, что она способна на это.

Обхватываю её за ягодицы, притягивая ещё ближе, и целую в кончик носа.

— Я уже говорил тебе, что ты невероятно привлекательна, когда включаешь защитницу?

— Нет. Только когда я угрожала тебя пристрелить.

Прикладываю ладонь к сердцу, изображая приступ.

— Ох, вот это действительно было возбуждающе.

Она тихонько смеётся, а потом целует меня в кончик носа, повторяя мой недавний жест.

— Мы выберемся отсюда живыми, Аполлон. Мы справимся. Но ты не должен изображать из себя привычного мученика, который приносит себя в жертву, ясно? Ты должен сотрудничать.

— Не могу тебе этого обещать.

В её глазах вспыхивает новое чувство, и это совершенно точно не любовь и не страсть.

— Нет-нет-нет, эй, — одёргиваю её я. — Давай вернёмся к тому моменту, когда в твоих глазах было только желание меня трахнуть, пожалуйста.

Её рука обхватывает мою шею у основания. Она не причиняет мне боли, но сжимает достаточно сильно, чтобы заставить замолчать.

— Если ты умрёшь, Аполлон Лайвли… если ты только посмеешь умереть… — Голос у неё дрожит. — Я верну тебя к жизни и, мать твою, убью ещё раз. Ты меня понял?

Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Какая же ты защитница, агент Лиакос. Я от тебя с ума схожу.

Она собирается ответить, вероятно решив, что я не воспринимаю её всерьёз.

Она всё ещё настроена воинственно, а мне нужно её отвлечь.

Потому что да, я могу довериться ей и Тиму, но не могу поклясться, что, если мне придётся выбирать между собственной жизнью и жизнью Хадеса или кого-то из моих братьев, я выберу себя.

Прежде чем она успевает возразить, я впиваюсь в её губы яростным поцелуем.

Её тело постепенно перестаёт быть напряжённым, пока наконец не расслабляется под моими прикосновениями.

И тогда я понимаю, что добился своего.

Глава 57. СЛУШАТЬ ТИШИНУ

Гермес — бог хитрости, красноречия и изобретательности. Каждое его действие рождается в разуме, поэтому он связан с логикой, рациональным мышлением, расчётами и математикой.

Гермес

В доме будто ничего не изменилось, и всё же царящая здесь тишина кажется неестественной и мрачной.

Я всё ещё слишком ошеломлён, чтобы найти в себе силы говорить о том, что только что произошло, и об ультиматуме, который нам поставили. Я даже не осознаю, куда иду, пока моя рука инстинктивно не смыкается на ручке двери в комнату Афродиты.

По телу пробегает дрожь.

Я боюсь, что вот-вот начнётся паническая атака — одна из тех, из-за которых я просыпался по ночам или которые накрывали меня всякий раз, когда я находил какую-нибудь вещь, принадлежавшую моей близняшке…

Но ничего не происходит.

Я чувствую, как мышцы постепенно расслабляются, а лёгкие наполняются достаточным количеством воздуха.

Я не хватаю его ртом.

Не задыхаюсь.

Всё ещё больно, но я могу дышать.

И поэтому решаю войти в её комнату.

Впервые после её смерти.

Здесь всё осталось таким, каким она оставила. Её запах до сих пор витает в воздухе, в каждом уголке. Или, возможно, это мой мозг заставляет меня его чувствовать.

На тумбочке всё ещё лежат её книги — те, которые она читала.

На письменном столе всё ещё лежат схемы, по которым она планировала перевод на другой курс в Йеле.

Одна створка шкафа всё ещё приоткрыта, и сквозь щель виднеется ткань кремово-жёлтого платья.

У кровати всё ещё стоят её зимние тапочки — огромные, пушистые, белые. Один немного сдвинут и стоит криво.

Я подхожу к квадратному шкафчику из красного дерева возле книжного стеллажа. Именно здесь она всегда держала какие-нибудь снеки и бутылки пива для летних вечеров, которые мы все вместе проводили на террасе.

Открываю дверцу и нахожу внутри только три чайные ложки и всё ещё запечатанную банку малинового варенья.

Не раздумывая, беру её и сажусь на кровать лицом к стеклянной двери, ведущей на террасу.

Выдыхаю.

И снова ловлю себя на улыбке.

Она повсюду.

В каждой вещи.

И постепенно это начинает причинять меньше боли.

Постепенно становится утешением.

Она больше не отсутствие, а присутствие, которое остаётся несмотря ни на что.

Отсутствие будущего не стирает прошлого.

Это просто тяжесть, которую нужно носить в сердце. С которой нужно научиться жить.

Которую нужно принять.

Я торопливо стираю одинокую слезу и открываю банку. Зачерпываю немного варенья ложкой.

Пока ем, разглядываю комнату.

Улыбаюсь, вспоминая моменты, которые она хранит. Особенно потому, что здесь полно вещей, которые любила моя сестра.

Находясь здесь, я могу притвориться, что она всё ещё со мной.

Я успеваю съесть уже несколько ложек варенья, когда замечаю висящий на стене плакат в рамке. Единственный во всей комнате, но до сих пор он почему-то ускользал от моего внимания.

На голубом фоне передо мной напечатана фраза:

Женщины творят множество чудес.

Я снова улыбаюсь самому себе, потому что ничего правдивее и быть не может.

Женщины и есть настоящее чудо — достойная компенсация за катастрофу под названием «существование мужчин».

Со вздохом запускаю пальцы в кудри, зачёсывая их назад, и проверяю телефон.

Обратный отсчёт, появившийся в приложении Pandora, показывает, что до окончания перемирия и начала игр осталось двадцать два часа.

Что я хочу сделать за эти последние двадцать два часа?

В нормальной ситуации я бы без колебаний ответил: «трахаться».

Но на самом деле сейчас я хочу побыть с семьёй.

Только заставить всех остальных я не могу.

Лицо Локи то и дело всплывает в моих мыслях.

Появляется — я теряю концентрацию — прогоняю его.

Он возвращается, ещё настойчивее.

Я снова его выталкиваю.

Но проходит всего несколько секунд, и он появляется опять.

Чёртово проклятие, а не парень.

Я встаю с кровати Афродиты и выхожу из комнаты.

Я знаю, что Локи живёт на том же этаже: видел, как он заходил в дверь напротив моей. Туда я и направляюсь.

Вот только на полпути он сам выходит из комнаты.

На нём облегающая белая водолазка и чёрные брюки, а мокрые волосы капают водой на лицо.

Оказавшись друг напротив друга, мы оба замираем.

Я показываю руками:

Привет.

Он улыбается, слегка краснея.

— Привет, — произносит своим голосом.

— Куда идёшь? — спрашиваю я.

Локи чешет затылок и щурится.

— Эм… никуда. Решил ноги размять, знаешь. А ты?

Не могу же я сказать, что шёл к нему.

— Я тоже. Да. Тоже.

Локи кивает, но мой ответ явно его не убеждает. Он указывает куда-то мне за спину.

— Тогда я… продолжу разминать ноги.

Я указываю ему за спину.

— И я. Продолжу.

Мы оба отступаем в стороны, собираясь разойтись в противоположных направлениях.

Руки у меня дрожат так сильно, что приходится засунуть их в карманы брюк и глубоко вдохнуть, чтобы сохранить спокойствие.

Нужно представить ту жалкую крошку достоинства, которая у меня ещё осталась, и бережно её сохранить.

Нужно…

Да пошло оно всё.

Я никогда не был человеком, который молчит о том, что думает, даже если из-за этого придётся выставить себя полным идиотом.

Резко оборачиваюсь — и обнаруживаю, что Локи тоже остановился и смотрит на меня.

— Я соврал, — признаюсь.

— Я тоже.

— Я шёл к тебе, — добавляю.

— Я тоже.

Прикусываю щёку изнутри, чтобы не улыбнуться, и иду к нему.

Подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать его запах и разглядеть капельки воды, стекающие по его смуглой коже.

Локи прислоняется к стене и складывает руки на груди.

— Ты в порядке?

— Эмоционально? Нет.

— А физически?

— Тоже нет. Хочу тебя поцеловать.

Мне удаётся его рассмешить.

Его губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд ровных зубов. Смех тихий, низкий, но впервые он позволяет себе так свободно смеяться собственным голосом рядом со мной.

Поэтому я остаюсь стоять с открытым ртом, совершенно обездвиженный и застигнутый врасплох.

— Значит, твой дед хочет нашей смерти, — продолжает он.

— Красивый драматичный финал. Все такое любят, разве нет?

Он вздыхает, затем достаёт синтезатор речи и печатает:

«Если он действительно решит нас убить, я попрошу его сначала убить меня. Тогда у тебя будет хотя бы на несколько секунд больше жизни, а мне не придётся видеть, как умираешь ты».

По телу проходит долгий ледяной озноб.

Не только из-за катастрофической картины, мгновенно возникшей у меня в голове, но и из-за слов, которые он решил мне сказать.

Причём с таким спокойствием, на какое мало кто был бы способен.

— Ты мог спастись, — с трудом произношу я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. — Ты мог создать приложение и уйти. Сейчас ты всё ещё был бы в Йеле, а Уран не хотел бы отомстить тебе за предательство.

— Я знаю.

— Тогда какого чёрта ты совершил такую огромную глупость и перешёл на нашу сторону? Зачем стал нам помогать?

Локи колеблется.

Отводит взгляд, но снова и снова возвращается ко мне глазами, словно не способен долго выдерживать расстояние между нами.

— Потому что я хотел.

Ответ сухой.

Безэмоциональный.

Неудовлетворительный.

И он меня бесит.

— Почему ты это сделал, Локи?

Он опускает голову.

Я прижимаю ладонь к его груди и толкаю назад, пока он не оказывается зажат у стены. Затем хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. Синтезатор речи выскальзывает у него из руки и с грохотом падает на пол.

— Я должен был это сделать.

— Смени ответ. Этот мне не нравится, — шиплю я.

Что-то в нём меняется. Мимолётное выражение лица, которое не ускользает от меня и словно обещает: сейчас я услышу именно те слова, которых ждал.

— Потому что я не могу держаться от тебя подальше. — Он делает вдох. — Потому что рисковать жизнью здесь, рядом с тобой, лучше, чем находиться на другом континенте и не знать, что с тобой происходит.

Он тяжело дышит и проглатывает несколько слов.

— Достаточно, Гермес?

Я не могу говорить.

Не могу пошевелиться.

— Я и сейчас не хочу быть вдали от тебя. У нас остались последние часы свободы, и я хочу провести их с тобой, — шепчет он, спотыкаясь о собственные слова, произнося их невнятно. — Можешь притвориться, что ты тоже этого хочешь?

Мне не нужно притворяться, идиот, кричу я мысленно.

Но по тому, как он на меня смотрит, совершенно ясно: он убеждён, что я всё ещё играю.

Зачем притворяться, если всё, что я чувствую, — настоящее?

Настоящее так, как никогда прежде в моей жизни.

От отчаяния у меня вырывается усталый смешок, и я провожу ладонями по лицу.

— Локи, мне действительно приходилось притворяться. Притворяться, что я тебя не хочу. Каждый день. Каждый раз, когда ты на меня смотрел. Вот единственное, что между нами было фальшивым: то, как я отвергал тебя и отталкивал.

Я снова смеюсь, почти в бреду.

— Притвориться, что я тебя хочу? Легко, потому что я действительно тебя хочу. Притвориться, что хочу быть с тобой? Ещё легче. Притвориться, что хочу тебя целовать и прикасаться к тебе? Проще, чем дышать.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами и недоверчиво шепчет:

— Х…

— Я не хочу просто переспать с тобой, как со всеми остальными, с кем встречался последние два года. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя, и хочу слышать, как ты смеёшься во весь голос.

Он тянется ко мне рукой, пытаясь прикоснуться.

Я отстраняюсь и жестом прошу его подождать.

— Секунду. Это моё гневное признание в любви из романтического фильма. Дай мне закончить, пожалуйста.

Он слегка улыбается.

— Я хочу выучить ASL, чтобы помогать тебе, когда твой голос слишком устанет. Я хочу провести с тобой эти двадцать два часа и ещё тысячу, сто тысяч, миллион. Хочу узнать, как зовут твоих родителей, и рассказать тебе всё о моих братьях. Хочу, чтобы ты произнёс моё имя столько раз, чтобы оно стало для тебя самым лёгким словом на свете. Я хочу твои молчания, потому что для меня они звучат, даже если все остальные будут убеждать тебя в обратном.

Я выпаливаю слова одно за другим из-за внезапно накатившей застенчивости, которую испытывал всего несколько раз в жизни.

— Ты меня видишь. Всегда видел. И никогда не переставал мне об этом напоминать. А я тебя слышу. Слышу точно так же. Слышу здесь, — указываю на ухо, — и слышу здесь.

Прижимаю палец к груди.

Туда, где сердце.

Когда заканчиваю, мне кажется, будто я пробежал марафон. От смущения даже лицо начинает гореть.

Улыбка Локи становится всё шире. Он смотрит на меня из-под ресниц и прикусывает губу, тщетно пытаясь спрятать сияющую улыбку.

— Не уверен, что понял все слова. Ты говорил очень быстро.

Чёрт.

А я так старался выдать страстное признание в любви, из тех, от которых все рыдают.

— Могу повторить.

Холодная ладонь обхватывает мою шею, а пальцы зарываются в кудри на затылке.

— Потом. Сейчас просто поцелуй меня.

Больше ничего говорить не нужно.

Я с яростным порывом впиваюсь в его губы, так что его спина полностью прижимается к стене. Локи не удивлён — отвечает естественно, приоткрывая губы и позволяя мне встретиться с его языком.

Его руки говорят всё то, чего он не может произнести вслух. Они скользят под мою футболку, проходят по обнажённой коже спины, касаясь её почти благоговейно.

Слова, которые не может сказать он, говорю я, тихо простонав его имя.

Должно быть, он догадывается, потому что ладонь тут же ложится мне на горло, чтобы почувствовать вибрацию тихих звуков.

Он чувствует их.

Я понимаю это по его улыбке во время поцелуя.

Он слегка отстраняется, вероятно, пытаясь что-то сказать, но я не позволяю и снова его целую.

Сильнее прежнего.

С отчаянием, которое поднимается из тех частей меня самого, которые я никогда не хотел открывать и узнавать.

Нутряным.

Настоящим.

Искренним.

Болезненным.

Локи снова отстраняется и смеётся.

— Я пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё время меня перебиваешь, — поддразнивает он, задыхаясь.

— Да, я невоспитанный. И прекращать тебя целовать не собираюсь, поэтому помолчи, пожалуйста.

Наши губы снова встречаются — ещё более беспорядочно и отчаянно.

Локи меняет наши позиции, теперь уже прижимая меня к стене и всем крепким телом вдавливаясь в моё.

Каждая частичка меня требует его.

Яростно.

Крича и умоляя никогда его не отпускать.

Я прерываю поцелуй только для того, чтобы рассмотреть каждую мелочь его лица.

Смотрю за все те разы, когда запрещал себе это делать.

За все те разы, когда приходилось наблюдать украдкой и слишком недолго.

— Ты прекрасен, — шепчу я.

Он снова смеётся и трясёт головой, обрызгивая меня водой с мокрых волос.

Я запускаю пальцы в его влажные пряди и покрываю шею поцелуями, ощущая вкус его кожи, смешанный с запахом геля для душа.

И наконец слышу его.

Слышу, как он стонет собственным голосом.

Низкий, гортанный звук взрывается внутри меня всплеском адреналина. От него едва не подкашиваются ноги, и я сильнее прижимаюсь губами к его коже, лишь бы услышать этот звук снова, ещё громче.

— Гермес, — выдыхает он, прижимаясь ко мне сильнее.

Продолжая губами прокладывать воображаемые дорожки по его шее, я хватаюсь за края водолазки и тяну её вверх. Локи мгновенно понимает меня и снимает свитер, оставаясь посреди коридора с обнажённым торсом.

Самое прекрасное зрелище, которое когда-либо видели мои глаза.

К чёрту ту жалкую крошку достоинства, что у меня оставалась.

Если это мои последние двадцать два часа, я проведу их, повторяя этому парню, какой он красивый и что никогда в жизни не желал ничего с такой силой.

— На колени. Сейчас, — приказываю я.

Он опускается передо мной на колени так, словно это самая естественная вещь на свете, проводя ладонями вдоль моих ног. Добравшись до паха, осторожно касается меня через ткань.

Локи не колеблется. Я был уверен, что он возразит, напомнит, что мы посреди коридора, что комнаты вокруг заняты моей семьёй и кто угодно может выйти и увидеть нас.

Он возится с пуговицами моих брюк и забавно ругается, когда пальцы начинают дрожать настолько сильно, что ему становится трудно их расстегнуть.

— Помоги мне, вместо того чтобы смеяться, — укоряет он, бросая сердитый взгляд, вероятно чувствуя, как моё тело содрогается от смешков.

Я хватаю его за волосы и заставляю поднять голову, вынуждая смотреть мне в глаза.

— Я хочу, чтобы ты сам меня раздел. Я слишком много раз это представлял, чтобы теперь испортить собственную фантазию.

Локи впивается пальцами в мою кожу под футболкой, а затем снова сосредотачивается на ширинке джинсов.

Молния опускается, но мой взгляд вдруг цепляется за цветное пятно прямо передо мной.

В комнате Афродиты, дверь которой всё ещё открыта.

Я пытаюсь снова сосредоточиться на Локи, однако небесно-голубой прямоугольник на стене словно зовёт меня, подобно пению сирены.

Щурюсь, пытаясь разглядеть его, хотя всего несколько минут назад бесконечно перечитывал эту фразу и прекрасно знаю, что там написано.

Плакат висит рядом с её книжным шкафом.

Я щурюсь ещё сильнее, и буквы снова становятся чёткими:

Женщины творят множество чудес.

Улыбаюсь.

Локи тем временем продолжает ласкать меня, но…

Подожди, Гермес.

Подожди секунду.

Сосредоточься снова.

Тихий голосок в моей голове заставляет меня вернуться к плакату.

Чёрная надпись курсивом на голубом фоне.

Афродита.

Афродита! — кричит голос, пронзительно и тревожно.

Мысль вспыхивает у меня в голове, врывается с оглушительным грохотом и заставляет мгновенно протрезветь.

Я останавливаю Локи и помогаю ему подняться.

— Л, прости секунду. Подожди, мне нужно…

Он собирается что-то ответить, но, должно быть, выражение моего лица настолько странное, что он тут же замолкает.

Прослеживает за моим взглядом, а затем вслух читает фразу, на которую смотрю и я.

Мы остаёмся стоять в нескольких шагах от двери целую вечность.

Не говоря ни слова.

Не двигаясь.

Снова и снова перечитывая пять на первый взгляд ничего не значащих слов.

Он наполовину раздет, у меня спущены брюки.

Я машинально привожу одежду в порядок и похлопываю его по плечу, чтобы он посмотрел на мои губы.

— Ты понял, о чём я думаю?

Он кивает, теперь совершенно серьёзный.

— Если Афродита расследовала Pandora и не могла рассказать вам об этом, чтобы не подвергать вас опасности…

— …она могла что-нибудь для нас оставить. Возможно, записанное, — заканчиваю я.

Он снова кивает.

— Спрятанное в её комнате?

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но где?

Глава 58. МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Урания — муза, связанная с астрономией и математикой. Её часто изображали с небесным глобусом и измерительными инструментами в руках; она считалась покровительницей тех, кто изучает числа, звёзды и законы мироздания.

Гермес

Моя сестра никогда не подвергла бы нас опасности, рассказав о своём открытии. Она держала бы нас в неведении до тех пор, пока не убедилась бы, что нашла решение, и только тогда привлекла бы Тимоса. Он был единственным, кто знал о её роли в ЦРУ и о расследовании против Кроноса и Урана.

Но глупой она не была. Совсем.

Наверняка она понимала, что её дни сочтены. Наверняка думала, что рано или поздно Уран может от неё избавиться.

Может, я схожу с ума. Может, эта гипотеза — полнейшая чушь и мы ничего не найдём.

Но почему бы не попробовать?

— Локи, постучи во все двери и собери всех в комнате Афри. Я пока начну искать.

Не могу поверить, что только что отказался от секса.

Кем я стал? Серьёзным и ответственным человеком?

Я оглядываюсь, медленно проходя взглядом по всей комнате. Если Афродита что-то оставила, это может быть где угодно. И, главное, в каком угодно виде.

Записка?

Рисунок?

Видео?

Аудиозапись?

Сообщение на телефоне, спрятанном в ящике?

Чтобы понять, что именно искать, мне нужно думать как она.

Что довольно сложно, учитывая, что IQ у этой женщины был раза в два выше моего.

Я всё ещё изучаю комнату, когда Локи возвращается в сопровождении Хадеса, Хейвен, Тимоса, Хелл и Ареса.

— Остальных не нашёл, — сообщает он.

— Ладно, придётся довольствоваться их мозгами.

Арес, на котором футболка надета задом наперёд, тычет в меня пальцем.

— Следи за словами.

— А не то что ты ему сделаешь? — провоцирует Тим, нависая над ним.

Арес отступает и прячется за Хелл, выставляя её перед собой как щит.

— Это она сказала, не я.

— Херми, зачем ты нас сюда позвал? Что случилось? — перебивает их Хадес.

Весь его язык тела кричит об ужасе.

Об ужасе от того, что он находится в комнате умершей сестры — возможно, впервые с тех пор, как её не стало.

Он переминается с ноги на ногу, пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются вдоль тела, а взгляд не отрывается от меня, словно он боится посмотреть даже на пол.

— Женщины творят множество чудес, — цитирую я, указывая на плакат за спиной.

Все присутствующие смотрят на меня.

— Ладно, — медленно произносит Хейвен. — И?

— Разве чудеса не Аполлон творил? — вмешивается Арес.

Тим отвешивает ему лёгкий подзатыльник.

— Проследите за моей мыслью. — Я выставляю руки перед собой. — Афри узнала о «Пандоре» намного раньше нас, и Уран совершенно ясно сказал, что Кронос поймал её, когда она рылась в его кабинете в поисках дополнительной информации. А что, если она что-то нашла и спрятала?

Тимос кивает.

— Я за тобой успеваю. Продолжай.

— Она могла оставить это где-нибудь для нас. Подсказку? Помощь? Рассказать нам она не могла, потому что само знание о «Пандоре» автоматически внесло бы нас в список приговорённых к смерти.

Глаза Тимоса загораются.

— Блядь, — шепчет он. — Да. Она бы ни за что не сидела сложа руки. Она всё равно попыталась бы вам сообщить. Каким угодно способом.

— Значит, надо искать. Здесь, — заключаю я.

Теперь все осматривают каждый уголок комнаты Афри.

Даже Хадес, который отодвинул боль в сторону ради чего-то большего: любой информации, способной спасти нашу семью.

Пора организовать поиски.

— Маленький Рай, займись комодом, — распоряжаюсь я. — Хелл, проверь карманы одежды в шкафу. Тим — ванную. Хадес — письменный стол и ящики. Я беру книжный шкаф.

— А я? — Арес поднимает руку.

— А ты сиди и отдыхай. Но включи мозг и продолжай копаться в воспоминаниях, — заканчиваю я.

Арес устраивается на кровати с помощью Хелл, которая складывает подушки так, чтобы у него под спиной была удобная высокая опора.

Я останавливаюсь перед книжным шкафом.

Он почти достаёт до потолка: шесть рядов полок, забитых книгами. Корешки всех цветов и размеров, твёрдые и мягкие обложки, одни потрёпаннее других.

Придётся открыть каждую.

Другого способа нет.

Мой взгляд снова перескакивает на плакат.

Я достаю телефон и ищу фразу в Google. Оказывается, это цитата из «Маленьких женщин», одной из её любимых книг.

Почему бы не начать именно с неё, даже если связь кажется слишком очевидной?

У Афродиты было десять разных изданий: восемь на английском, одно на греческом и одно на испанском. Она была из тех людей, которые покупают любимую книгу снова и снова, если находят необычное издание с красивой обложкой.

Я внимательно осматриваю каждый экземпляр — от передней обложки до задней.

Перелистываю страницы в поисках тайных посланий, но они нетронуты.

Чистые.

Никаких следов того, что с ними что-то делали.

Афри, пожалуйста, помоги мне.

Ты не могла придумать что-то слишком сложное.

И не могла ничего не оставить.

Я тебя знаю.

Отложив в сторону десять экземпляров её любимой книги, начинаю снизу и проверяю каждый том на полке.

— В ванной ничего! — кричит Тим. — Вообще ничего!

— А мы уверены, что Афродита действительно что-то нам оставила? Что-то, что должно помочь? — спрашивает Арес, хмуро глядя в потолок.

Мы с Тимосом одновременно отвечаем резким:

— Да!

То, что он тоже в этом уверен, даёт мне ещё немного надежды.

Никто не знал её лучше нас двоих.

А если ошибёмся — по крайней мере, сможем сказать, что пытались.

— Может, это вообще не в её комнате, — предполагает Хейвен, опустошая третий ящик комода. — Ну, то есть это слишком очевидное место.

— Но для нас оно ещё и самое простое. Она не могла сделать всё слишком сложно, — возражает Хадес.

Я продолжаю листать её книги и наконец заканчиваю с первой, самой нижней полкой.

Перехожу к следующей, где обнаруживаю целую секцию любовных романов, совершенно не похожую на предыдущую, занятую японской литературой.

— И где, блядь, умные члены этой семьи, когда они нужны? — раздражённо бросает Тимос.

Мы все одновременно поворачиваемся и пригвождаем его взглядами к месту у двери ванной.

— Только не говорите, что считаете себя такими же сообразительными, как Аполлон и Афина, — продолжает он. — Проявите хоть раз скромность, ребята.

Арес вытаскивает из-за спины подушку и швыряет в него, но тут же издаёт болезненный звук.

Подушка падает метрах в трёх от Тимоса.

— Сопляк, — бросает тот.

Я игнорирую их перепалку и возвращаюсь к поискам.

Но теперь Тим подходит ко мне и помогает, начиная с самой верхней полки.

Проходит несколько минут, и единственными звуками в комнате остаются шелест переворачиваемых страниц, шорох одежды в руках Хелл и вздохи Хейвен и Хадеса, обыскивающих каждый укромный уголок.

— В столе ничего.

— В комоде ничего, под кроватью ничего, в тумбочках ничего.

— Помогите мне со шкафом, — просит Хелл. — Я только на половине и пока ничего не нашла.

Мне остаётся проверить шесть книг, а Тим уже закончил и теперь прислонился к стене с унылым видом, когда в комнату врываются ещё две фигуры.

Аполлон и Лав.

На их лицах совершенно одинаковое выражение растерянности при виде того, как мы переворачиваем вверх дном спальню нашей сестры.

Когда я объясняю свою догадку, брат слушает молча, взвешивая мои слова с той тщательностью, на которую способен только он.

Он не отвечает.

Не говорит, что я прав.

И уж тем более не говорит, что ошибаюсь.

Просто начинает ходить по комнате, погружённый в мысли.

В конце концов останавливается прямо перед плакатом.

Я подхожу к нему, надеясь, что его посетила одна из тех гениальных идей, которые обычно приходят только ему.

Хейвен швыряет в сторону белую блузку и раздражённо выдыхает:

— Ничего! Здесь ничего.

— А это может быть в её клубе? — спрашивает Аполлон.

Надеюсь, нет, потому что он такой огромный и там столько укромных мест, что наши поиски окажутся бессмысленными. Даже если там что-то и есть, мы никогда не найдём это до окончания перемирия.

— Красиво, — продолжает Аполлон, указывая на плакат. — Это цитата из «Маленьких женщин». Вы хорошо проверили все те издания этой книги, которые у неё есть?

— Уже. Это было первое место, куда я полез. Самое очевидное, в конце концов. И, разумеется, там ничего не было, — сообщаю я.

Тимос за моей спиной ободряюще хлопает меня по спине. Не то чтобы это сильно помогало, но я ценю жест.

— Самое очевидное, да… — повторяет Аполлон. — Или нет? Может, есть место ещё проще, которое вы не заметили?

Я поворачиваюсь к брату ровно в тот момент, когда он поворачивается ко мне.

Хватает двух секунд.

Словно наши мысли внезапно настраиваются на одну частоту.

— Ты помнишь, чтобы раньше видел этот плакат с цитатой? — бормочу я.

Он качает головой.

— Он относительно новый, — продолжаю я, и голос дрожит от волнения при мысли, что мы, возможно, разгадали загадку.

Тимос отодвигает нас и встаёт между нами, чтобы внимательнее изучить надпись.

— Тем летом, когда мы познакомились, его здесь не было. А я проводил в этой комнате много времени. Я уверен. Она, должно быть, повесила его перед возвращением в Йель.

Тишина, опустившаяся на нас, кажется нереальной.

Тишина надежды.

— Термос, — неуверенно зову я. — Немедленно сними этот чёртов плакат со стены и вытащи его из рамки.

Тим начинает двигаться ещё до того, как я заканчиваю фразу.

Мы все собираемся вокруг кровати. Даже Арес выпрямляется, и на его лице появляется такая серьёзность, какую я видел у него лишь несколько раз за всё время нашего знакомства.

Именно я, слегка дрожащими руками, разбираю рамку и вытаскиваю глянцевый лист.

Между плакатом и задней частью рамки ничего нет.

Сердце с такой силой проваливается куда-то в грудь, что у меня перехватывает дыхание.

Я нервно ощупываю рамку, пытаюсь разобрать её на части, трясу плакат, словно то, что мы ищем, может появиться из воздуха по волшебству.

Но ничего не происходит.

Хейвен хватает меня за запястье и заставляет остановиться.

— Подожди. Посмотри туда…

Я переворачиваю плакат и осматриваю обратную сторону.

В самом нижнем правом углу есть то, что сначала кажется совершенно незначительным чёрным пятнышком.

Тим протягивает мне телефон с уже открытой камерой.

Я навожу её на пятно и увеличиваю изображение до предела.

На экране появляется квадрат.

QR-код.

— Блядь, — выдыхаю я.

— Блядь, да, — подхватывает Арес.

— Отсканируйте его уже, вместо того чтобы продолжать говорить «блядь»! — орёт Хейвен.

Код ведёт на чёрный экран с кнопкой воспроизведения.

Видео.

Это может быть что угодно.

Даже шутка.

Или случайно снятый секундный ролик.

Но в глубине души мы все знаем, что это не так.

— Кажется, мне нехорошо, — признаюсь я, опускаясь на матрас.

— Оно и видно. Ты бледный как смерть, — отвечает Арес.

— Херм, — зовёт низкий голос Тима.

Он опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

— Дыши. И нажми play. Когда будешь готов, но сначала… успокойся.

Они ждут меня.

И говорит мне это мужчина, который любил мою сестру больше собственной жизни.

Я не могу заставлять их ждать ещё дольше.

К чёрту мою боль.

Нажимаю play.

Чернота исчезает, и на экране появляется ладонь.

А потом лицо Афродиты.

Длинные растрёпанные светлые волосы падают на сиреневую блузку. Загорелая кожа — явный след только что закончившегося лета.

Но глаза…

Грустные.

Немного потухшие.

Совсем не такие сияющие, как обычно.

— Если вы нашли это видео — молодцы! Но это также значит, что я умерла раньше, чем успела рассказать вам о том, что обнаружила, не подвергая вас опасности. Так что… — Она выдавливает слабую улыбку. — …для меня это не очень хорошо, да.

Одного звука её голоса после столь долгого времени достаточно, чтобы нас сломать.

Её весёлый голос так спокойно говорит о собственной смерти.

Хейвен разражается рыданиями, настолько сильными, что мне приходится поставить видео на паузу, пока Хадес пытается её успокоить.

Тимос сидит на полу и смотрит куда-то за стекло балконной двери.

Невозможно понять, о чём он думает.

Аполлон рядом со мной не отрывает взгляда от лица нашей сестры. Одинокая слеза скатывается по его щеке и падает с подбородка.

В остальном он никак не выдаёт своей боли.

Я делаю вдох.

Потом ещё один.

И снова включаю видео.

— Возможно, вы уже знаете, а возможно, ещё нет… но я давно обнаружила, что у Херма на затылке есть очень странная татуировка в виде десятки. Возможно, я была не слишком осторожна, когда рылась в кабинетах Кроноса, и меня поймали. Отец сказал, что Уран хочет моей смерти. Похоже, никто, кроме них, не имеет права знать даже о существовании «Пандоры».

Не знаю, счастлив ли я снова её слышать или сейчас меня вывернет наизнанку вместе со всеми внутренностями.

Афродита опускает голову и тихо вздыхает.

— Если это видео всё ещё существует и вы его смотрите, значит, Уран добрался до меня раньше, чем ситуация стала достаточно безопасной, чтобы я могла рассказать вам всё, что знаю. Простите, что мне пришлось хранить это в тайне. Я просто хотела защитить вас так же, как вы всегда защищали меня. Хотя бы один раз я хотела сама уберечь вас.

Не плачь.

Всё хорошо.

Всё нормально.

Не ломайся.

Афри устало улыбается.

— Судя по всему, есть и другие числа. Я не знаю, сколько их и у кого из нас они есть, но я уверена, что Кронос — один из них. И его число — три.

Я ставлю видео на паузу только для того, чтобы обменяться ошеломлёнными взглядами со всеми присутствующими.

У нас появился ещё один фрагмент.

Три.

Десять и три.

Она тогда ещё не знала, что участниками «Пандоры» были также Танатос и Гея. Знала только обо мне и Кроносе.

Значит, возможно, нам не хватает всего двух чисел.

Афродита убирает пряди волос за уши, полностью открывая ангельское лицо.

От прежней грусти не осталось почти ничего.

Только тонкая пелена слёз в голубых глазах и смирение человека, который уже принял свою судьбу.

— Я знаю, что вы сможете найти остальные. Знаю, что сможете открыть «Пандору», чем бы она ни была. Я верю в вас.

Тимос с силой бьёт кулаком по стоящей рядом тумбочке и ругается сквозь стиснутые зубы.

— Тимос, я люблю тебя, — шепчет она, сладко, словно ложка мёда.

Он опускает голову и хватается за неё обеими руками.

И я всерьёз боюсь, что именно это станет для него последним ударом.

Афродита смотрит прямо в камеру, словно видит каждого из нас.

Словно это настоящий разговор лицом к лицу, а не видео, которое она записала в одиночестве больше года назад.

— Пора заканчивать это видео, но сначала… Я люблю вас. Навсегда. Будьте счастливы и надерите Урану задницу.

Одна слеза всё-таки вырывается наружу, но она тут же маскирует её, разразившись смехом.

Поднимает руку и машет нам на прощание.

В последний раз улыбается.

А затем останавливает запись.

Никто не произносит ни слова.

Хейвен прижата к груди Хадеса, который теперь тоже плачет. Арес смотрит в сторону, пряча от меня лицо, а Хелл прижимается к нему с печальным выражением.

Тим по-прежнему сидит на полу.

Я слышу только бешеный стук собственного сердца, отдающийся в ушах и заглушающий все остальные звуки вокруг.

У меня даже нет сил проверить, как Аполлон.

Я больше не могу вынести ни малейшего следа страдания на его лице.

Иначе рухну сам.

И уже не буду знать, как собрать себя обратно по кусочкам.

Мы решаем включить видео сначала.

Один раз.

Второй.

Третий.

Доходим до десятого — я тщательно веду счёт.

Каждый просмотр оказывается хуже первого, но постепенно мы перестаём плакать, а Тимос наконец снова начинает двигаться.

Когда он поднимается, проводя рукой по волосам, сестра тут же заключает его в объятия и не отпускает.

— Ти.

— Я в порядке, Гапи. Я в порядке. А вы?

Он смотрит на нас так, словно мы для него важнее всего, а собственная боль — всего лишь назойливая муха, которую можно отогнать.

Кладёт мне на плечо огромную мозолистую ладонь, крепко сжимает и заставляет встретиться с ним взглядом.

— Ты в порядке, Херми?

Я мог бы разрыдаться, но вместо этого сглатываю ком в горле и киваю.

— Ребята, — привлекает наше внимание Арес.

У него приоткрыт рот, глаза широко распахнуты, а одна рука вытянута вперёд, словно он пытается ухватить что-то невидимое. Медленно опускает её, а потом беспорядочно машет рукой.

— Бумагу и ручку. Быстро.

Хадес тут же бросается к столу Афри, хватает листок и чёрную ручку. Вкладывает их в руки Ареса, который всё ещё выглядит так, будто находится в трансе.

— Пиши. Говори. Посвяти нас в происходящее, — подгоняет его.

Пока он начинает писать, мы окружаем его и стоим в благоговейной тишине, полные ожидания.

— Идею придумал я, верно? Хорошо. Три и десять могли быть взяты из какой-нибудь известной математической последовательности. Самая первая и самая банальная — натуральные числа. Целые неотрицательные числа: ноль, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

— Не подходит. Да и как тогда определить остальные? — перебивает Хелл.

Он кивает.

— Среди простых чисел есть три, но нет десяти.

Что-то зачёркивает на листке.

— Исключаем. Дальше? — спокойно подгоняет Аполлон.

— Треугольные числа содержат и три, и десять. Один, три, шесть, десять, пятнадцать…

— Это они? — спрашивает Тим.

Арес снова зачёркивает запись.

— Вряд ли. У них нет никакого скрытого смысла, никакой связи. Но пока оставим как возможный вариант.

— Другие последовательности? — спрашиваю я.

— Есть самая знаменитая: числа Фибоначчи. Помните?

— Когда Танатос превратил меня в рулет из динамита и, если бы ты тогда не подобрал комбинацию на клавиатуре… — отвечает Хелл, явно не испытывая никакого удовольствия от воспоминаний о том вечере.

— Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один… Десятки там напрямую нет, зато есть тринадцать. То есть десять плюс три. Слишком неочевидная логика. Это было бы почти жульничеством; я никогда не предложил бы такое решение.

Арес проводит длинную черту с такой силой, что прорывает бумагу.

— В числах Белла нет ни трёх, ни десяти. — Ещё одна жирная черта. — В десятиугольных числах есть только десять. — Ещё одна отброшенная гипотеза. — Среди чисел Харшада есть и три, и десять, но, если их рассмотреть, никакой особой связи с нашей семьёй не получается.

— Не исключай их. Пока оставим среди вариантов, пусть будет над чем подумать, — останавливает его Хадес.

Арес словно даже не замечает его. Его взгляд снова падает на листок, и мозговой штурм продолжается.

Я начинаю искренне поражаться его безграничным познаниям в математике. Для меня уже достижение — не облажаться с таблицей умножения.

— Ещё есть счастливые числа. — Арес кривится. — Но тройки там нет. И числа Капрекара… нет, ни одной из нужных цифр. Зато есть последовательность Коллатца! В ней есть и три, и десять.

Он тут же мрачнеет.

Рисует огромный крест через весь лист, сминает его в комок и взмахом руки требует новый. Хейвен идёт за ещё несколькими.

— А почему мы исключили Колготца? — спрашиваю я.

— Коллатца, — поправляет он.

— Да кому сейчас не насрать, как он правильно называется, Арес?!

Он бросает на меня раздражённый взгляд.

— Потому что это сложная последовательность. Я всегда был гением в числах, разумеется, но маловероятно, что я взял бы именно её…

— Тогда что… — начинает Тимос.

Арес вскидывает руку и заставляет его замолчать.

Его глаза прикованы ко мне, но кажется, будто он смотрит сквозь меня, словно меня вообще не существует, словно я прозрачный. Настолько, что я даже отхожу в сторону и оборачиваюсь, пытаясь понять, куда именно он уставился.

— Что-нибудь более теоретическое, — бормочет он.

И начинает рисовать.

Его рука летает по листу, с силой вдавливая ручку в бумагу.

Кажется, он рисует… точки.

Я окончательно убеждаюсь в этом, когда он показывает нам результат.

Треугольник из точек.

Одна наверху.

Две во втором ряду.

Три в третьем.

И четыре в последнем.

Мы молча смотрим на рисунок.

— Что это, чёрт возьми? — шепчу я.

— Тетрактис Пифагора, — объясняет он. — Священный символ из десяти точек, расположенных в форме равностороннего треугольника. Они символизируют гармонию и совершенство Вселенной. Это графическое изображение пифагорейских чисел, и у каждого из них есть своё значение.

— Хорошо. И что дальше? — торопит его Хейвен.

Арес жестом просит её подождать и снова начинает писать. Теперь движения ещё быстрее, а пока он исписывает страницы, его губы едва заметно шевелятся, шепча что-то, понятное одному лишь Аресу.

Я различаю цифры и буквы; для меня они перевёрнуты, поэтому разобрать всё как следует не получается.

Закончив, он разворачивает листок к нам, чтобы мы наконец увидели, что на нём написано.

1 — прародитель всех чисел.

2 — первое женское число.

3 — первое мужское число.

4 — число справедливости.

5 — число любви, сумма мужского и женского (5 = 2 + 3).

6 — число творения, первое совершенное число.

10 — самое священное число, сумма первых четырёх чисел.

Проходит несколько затянувшихся мгновений.

— Я ничего не понял, — признаюсь.

Арес облизывает губы.

— Вы должны очень внимательно меня слушать, хорошо? Я говорю о пифагорейских числах. Согласно традиции, Пифагор был одним из первых математиков, которые стали рассматривать числа как абстрактные сущности. Именно ему приписывают фразу: «Всё есть число». Проще говоря, это означает, что всё можно свести к числовому соотношению.

Ладно, пока звучит достаточно просто, но связи я всё ещё не понимаю.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть и десять — числа, которым пифагорейцы приписывали определённые качества. Я записал их здесь, на листке. Единица — прародитель всех чисел, и догадаться почему довольно просто. Она первая, — быстро объясняет он, явно сгорая от нетерпения добраться до сути.

— И это ты, — медленно произносит Аполлон. Он, похоже, уже соединил все точки. — Прародитель Пандоры, начало числовой последовательности, верно?

Арес указывает на него пальцем.

— Аполлон, я сейчас хочу расцеловать тебя в губы, да! Ты понял, к чему я веду. — Он смотрит на Хадеса. — Не ревнуй, тебя я тоже поцелую.

— Арес, сосредоточься! А остальные? — одёргивает его Лав.

— Два — первое женское число. А кто первая женщина в этой семье? Гея. И она входит в Пандору, если верить тому, что Уран рассказал нам во время моего последнего испытания.

Теперь и я начинаю видеть то же, что уже увидели Арес и Аполлон.

По коже вдоль позвоночника пробегает дрожь.

Дрожь возбуждения.

— Три, которое, по словам Афродиты, принадлежит Кроносу, — первое мужское число! Теоретически первым мужчиной в семье является Уран, но Уран не включил себя в Пандору, потому что заранее знал: ради сохранения Пандоры и семейных секретов все её участники должны будут умереть. Поэтому число автоматически переходит к его сыну, который к тому же основал империю и положил начало этой семье детей с именами богов, — продолжает Арес.

— Пять — сумма мужского и женского, и его мы, думаю, исключаем, верно? — вмешивается Хейвен. — Кронос и Гея никогда не были вместе, поэтому отдавать пятёрку кому-то не имело смысла.

Арес с энтузиазмом хлопает в ладоши.

— Именно! Пять в последовательность не входит, как и шесть, которое символизирует Творение. Но четыре…

Я заканчиваю за него:

— Танатос олицетворяет миг смерти, то есть границу между жизнью и тем, что наступает после неё. По сути, он — порог, который нужно переступить, чтобы перейти к суду над душой. И хотя сам он не судит и не решает, кому умирать, его появление запускает процесс божественного суда.

— И он ведь ещё был судьёй семи испытаний Ареса, помните? Именно так он и представился, — восклицает Хейвен.

Глаза Ареса сияют надеждой.

— Молодцы. — Он указывает на десятку на листке. — Остаётся десять, число Херми. Он последний, завершённость, а ещё — сумма всех нас. Сумма чисел, которые нам дали, приводит к Хермесу.

Он снова принимается писать, быстрый как молния.

1. Арес

2. Гея

3. Кронос

4. Танатос

10. Гермес

1 + 2 + 3 + 4 = 10

Арес + Гея + Кронос + Танатос = Гермес

Тимос качает головой и начинает мерить шагами комнату.

— Я реально запутался. В смысле, все эти связи логичны, конечно. Настолько логичны, что я в очередной раз в шоке от уровня безумия этой семьи. Но что нам с ними делать?

— Если идти по порядку, последовательность такая: два, три, четыре и десять. Именно эти числа я, должно быть, ещё в детстве дал Урану. И не забывайте про единицу: её я точно не предлагал выжигать на коже, но она всё равно может пригодиться, потому что без неё сумма не даст десять.

— Это пароль? Код? Для чего они нам нужны? — спрашивает Лав.

Арес пожимает плечами.

— Не знаю. Они могут пригодиться в какой-нибудь игре. Могут оказаться комбинацией, которая откроет Пандору.

Лав нервно закусывает губу.

— Мы не знаем, что находится под поверхностью острова, в анти-Олимпе: гора Отрис, обитель Титанов и их игровые залы. И не узнаем, пока туда не доберёмся.

Никто не произносит ни слова.

Мы с Хейвен переглядываемся.

— То есть либо то, что мы сейчас выяснили, нам пригодится, либо мы просто повторили математику? — наседает на него Хайдес.

Но отвечает ему Тим:

— Я хочу верить, что это шаг вперёд. Эти числа должны для чего-то служить, раз их таким странным и идиотским способом выжигали на коже.

Конечно. И всё же все мы думаем об одном: на этом всё закончиться не может. Игра Пандоры так не заканчивается.

— Мы знаем, как добраться до Пандоры. Не знаем, что нас там ждёт. Но числа нам известны: один, два, три, четыре и десять, — подводит итог Арес, после чего с усталым вздохом откидывается на подушку.

Глава 59. Я ВИЖУ ТЕБЯ

Гора Отрис находится в центральной Греции, в области Фессалия, и представляет собой горную цепь, протянувшуюся между Фтиотидой и Магнисией. Она ниже Олимпа, и, возможно, это не случайность, ведь таким образом она символизирует превосходство олимпийских богов над Титанами.

Гермес

Когда я открываю глаза, сквозь стеклянную дверь лениво пробиваются солнечные лучи. Вытираю уголки рта и с отвращением обнаруживаю, что обслюнявил наволочку.

С террасы, где стоят два ротанговых кресла, до меня доносится знакомый голос. В одном сидит Хайдес, в другом — Локи.

Какого чёрта эти двое делают вместе? В последний раз, когда они общались, Хайдес хотел переломать ему все кости за то, что он выстрелил в Ареса.

— …это был мой первый курс, да. Помню, я видел, как ты играл несколько матчей, — говорит мой брат. — А потом ты исчез.

— Ага, — отвечает роботизированный голос синтезатора речи.

— Почему? Ты был лучшим на площадке.

Локи опускает голову, возможно, внезапно смутившись. Печатает: «Не все в команде были готовы прилагать чуть больше усилий, чтобы играть с глухим парнем. Я решил, что уйти самому будет не так больно, как постоянно ловить неловкие взгляды товарищей по команде».

— Тебе стоит вернуться. Думаю, тренер будет рад снова принять тебя.

«Будет. Он иногда пишет мне, спрашивает, как я. А порой оставляет зал открытым для меня ещё на час, чтобы я мог потренироваться».

— И тебе нравится играть одному? — Теперь Хайдес смотрит прямо на него.

«Я люблю баскетбол за то, что чувствую, когда играю, когда есть только я и кольцо. Не за славу матчей и не за то, что меня превозносят».

— Понимаю, — спустя несколько секунд соглашается Хайдес. — Я тоже люблю бокс за то, что он помогает мне выплеснуть все негативные эмоции. Хотя должен признать: больше, чем колотить грушу, я люблю бить по морде отбросам, которые шляются по кампусу.

Я невольно улыбаюсь. Я видел, как он отправлял в нокаут худших студентов Йеля, и болел за него каждую пятницу. Если уж совсем честно, смотреть, как Хайдес дерётся с агрессивными мудаками или всякими ублюдками, распускающими руки, было даже приятнее, чем участвовать в собственных играх.

— Ты знаешь, что Гермес приходил смотреть твои матчи, когда ты ещё играл за Бульдогов?

От неожиданности я дёргаюсь так резко, что приходится зажмуриться: вдруг они услышали и сейчас обернутся.

Я. Его. Убью.

Оглушу его ударом Аполлона, а пока будет валяться без сознания — обрею наголо.

— Что?

— Это был первый матч на нашем первом курсе, и я заставил его пойти со мной, потому что до меня дошли неприятные слухи об одном парне из команды. Я сразу заметил момент, когда взгляд Герма остановился на тебе. — Хайдес тихо смеётся. — Больше он ни на что не смотрел. И ни на кого другого на той площадке.

Локи молчит, кажется, целую вечность. Мне хочется встать, схватить его за плечи, встряхнуть и умолять сказать хоть что-нибудь.

«Я не знал. Даже не догадывался, если честно».

— Он ходил на все матчи, вплоть до последнего перед твоим уходом. А когда узнал, что ты покинул команду, начал копать под каждого твоего товарища, пытаясь выяснить, не причинил ли тебе кто-нибудь вреда. Ничего не нашёл и в конце концов сдался.

О да. Худшая неделя в моей жизни.

Я обожал смотреть на Локи на баскетбольной площадке, смотреть, как он двигается, словно родился с мячом в руках. Обожал, когда его тело взмывало в воздух и он забрасывал почти невозможный мяч. Мне так хотелось, чтобы он мог слышать, как болельщики скандируют его имя, как кричат ради него.

— Знаешь, когда я понял, что с тобой у Герма всё иначе? — продолжает Хайдес.

«Нет. Когда?»

— Когда после матчей я ни разу не видел, чтобы он пытался к тебе подкатить или строил глазки. Я ждал, что он, как обычно, начнёт клеиться, если его кто-то привлёк. Гермес в таких вещах никогда не стеснялся. А от тебя держался подальше.

«Может, я просто недостаточно ему нравился. Или всё было слишком сложно, потому что он знал о моей инвалидности».

Ой, да иди ты нахрен, придурок.

— Или ты нравился ему настолько сильно, что, сблизившись с тобой, он чувствовал бы себя так, словно предаёт Люцифера. Все остальные отношения были просто сексом без чувств, временным способом отвлечься. А ты был… чем-то большим.

Иногда я забываю, что Хайдес — не просто мой старший брат, который в свободное время делает маски для лица и кормит Хейвен зёрнышками граната с рук. Иногда забываю, что, если я всегда первым наблюдаю за другими и сую нос в их дела, это ещё не значит, что они не могут наблюдать за мной.

«Зачем ты мне всё это рассказал?»

— Потому что он мудак, — бурчу я, не в силах сдержаться.

Хайдес, похоже, меня не слышит и поудобнее устраивается в кресле.

— Потому что ты дважды его предал. И да, сейчас ты нам помог и вроде бы на нашей стороне, но… Я его брат и буду его защищать, понимаешь? Гермес и так слишком много страдал. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Его голос царапает кожу, так глубоко, словно вспарывает её до крови. Предупреждение, от которого у меня теплеет на сердце.

«Если я когда-нибудь стану причиной боли Гермеса, можешь использовать меня вместо новой боксёрской груши».

Хайдес несколько секунд молчит, а потом смеётся и хлопает Локи по спине.

— Отличный ответ. Не сомневайся, так и сделаю.

Они смотрят друг на друга, и даже отсюда мне кажется, что оба улыбаются.

— Лучше тебе вернуться внутрь, — нарушает молчание Хайдес, указывая на комнату. — Герм наверняка уже проснулся и подслушивает наш разговор.

Локи резко оборачивается, и наши взгляды сцепляются так крепко, что разорвать эту хватку невозможно. Он не перестаёт смотреть на меня, даже когда Хайдес прощается с ним ещё одним дружеским хлопком, даже когда подходит к моей кровати и замирает рядом.

— Сколько я спал?

«Час где-то. Не меньше».

Я изображаю огорчение.

— Наверное, это было ужасно — столько времени без меня. Как ты себя чувствуешь? Хочешь поговорить об этом?

Шестьдесят минут свободы потеряно — моя первая мысль.

Хочу его здесь. Со мной. Немедленно — вторая.

Локи закусывает губу и протягивает руку, чтобы ущипнуть меня за живот через футболку.

— Иди сюда. Ко мне, — бормочу я.

Он не сводит глаз с моего рта, слегка опустив веки, словно хочет убедиться, что правильно меня понял.

— Локи, ложись рядом со мной, — повторяю я. — Пока я сам за тобой не пришёл.

Плотские губы изгибаются в озорной усмешке, глаза вспыхивают. Он склоняется надо мной, ставит колено рядом с моим бедром и упирается ладонями в подушку по обе стороны от моего лица.

Я обхватываю его за талию и запускаю руки под белую водолазку.

Локи дрожит от моего прикосновения; дрожит от желания, которое прошивает меня мощнейшим выбросом адреналина.

— Что ты хочешь делать? — спрашивает он. — У нас осталось ещё несколько часов свободы.

— Целовать тебя. Трахать тебя. Смотреть на тебя. Трогать тебя. — Кончиками пальцев я веду вдоль выступающих позвонков, а потом перемещаюсь на живот. — Разговаривать с тобой. Слушать, как говоришь ты. Смешить тебя. Заставлять тебя дрожать, как сейчас.

Он тихо смеётся.

— Ты вообще не знаешь, что такое смущение, да? Любую личную мысль тебе обязательно нужно озвучить.

— Смущение само меня стесняется. Держится подальше, уверяю тебя.

Локи изучает каждую черту моего лица, взглядом проходит по каждому сантиметру меня и по мере этого всё сильнее сокращает расстояние между нами. Приближает губы к моему уху, и от его горячего дыхания меня пробирает дрожь.

— Почему ты никогда не говорил мне, что ходил на мои матчи? — Он тут же отстраняется, чтобы прочитать по губам.

— А ты почему ушёл из команды?

Он не отвечает, нервно искусав всю губу, пока я не касаюсь её пальцем и не заставляю прекратить.

— Мне плевать на игру в престижной команде Йеля, как и на то, чтобы в одиночку гонять мяч по пустому залу. Но если ты будешь приходить, смотреть на меня и болеть за меня… я прямо сейчас позвоню тренеру и буду умолять взять меня обратно.

Я не могу сдержать улыбку, растягивающую мои губы. Локи наклоняется и нежно её целует.

— А можно мне майку с твоей фамилией и номером?

— Глупый вопрос. Она у тебя обязана быть.

Я чуть приподнимаю козырёк чёрной кепки у него на голове, только чтобы приблизиться и снова его поцеловать. Его тело поддаётся, прижимается к моему, и твёрдый член трётся о мой живот.

— Я даже придумал награду на случай твоей победы.

Локи читает по губам, улыбается и слегка прикусывает меня за шею.

— Дай угадаю: секс?

Я изображаю удивление.

— Чёрт, а ты хорош.

— А если проиграю?

— Если проиграешь — утешительный секс. Я щедрый человек.

Локи опускает голову, прижимается лбом к моей груди и смеётся. Это его собственный голос смеётся и вибрирует у меня под кожей.

Он остаётся лежать на мне, уткнувшись носом в изгиб моей шеи. Я чувствую, как он вдыхает мой запах и оставляет на коже маленькие томные поцелуи, а сам запускаю одну руку ему за спину, другой скользя вдоль резинки его брюк.

Стоит мне коснуться боксеров, как Локи превращается в камень.

— Я никогда не делал этого с парнем, — признаётся он шёпотом.

Пользуясь его секундной растерянностью, я переворачиваю нас на кровати. Укладываю его на спину и оказываюсь сверху, прижимая своим телом. Поднимаю его лицо за подбородок.

— Я у тебя первый?

Он кивает.

— Ты мне не доверяешь?

Он распахивает глаза.

— Что? Нет, конечно. Дело совсем не в этом.

— Тогда в чём?

Локи облизывает губы, смотрит на мои, а потом снова поднимает взгляд к глазам.

— У тебя гораздо больше опыта, чем у меня. Во всём. За всю жизнь я был только с одной девушкой. И хотя я ни разу не сомневался, когда целовал тебя, внутри всё равно постоянно спрашивал себя, что вообще делаю и, главное, правильно ли. Даже несколько часов назад, в коридоре, какая-то часть меня обрадовалась, что нас прервали, потому что… — Он запинается, путаясь в собственных словах. — Я не уверен, что смогу доставить тебе столько же удовольствия, сколько ты доставляешь мне, просто прикоснувшись к моей руке.

У него вырывается нервный смешок, и он пытается отвести взгляд. Я же настолько польщён его признанием, что мне требуется некоторое время, чтобы вообще сложить слова в осмысленные предложения.

Я заставляю его снова посмотреть на меня, снимаю с него кепку и провожу рукой по волосам.

— Чтобы доставить мне удовольствие, тебе не нужен опыт. Мне достаточно того, что меня целуешь именно ты. Уже убедил или тебе нужна речь подлиннее? Я могу, без проблем, но сейчас я до смерти хочу тебя раздеть.

Мне удаётся вырвать у него слабую улыбку. Его ладони начинают осторожно скользить по моей футболке, словно он прощупывает почву.

— Этого достаточно, — наконец соглашается он. — Но мне всё равно нужно, чтобы ты научил меня тому, что тебе нравится. Не думаю, что ты когда-нибудь полюбишь кого-то так, как любил Люцифера, и меня это устраивает. Я согласен делить с ним твоё сердце, потому что он делал тебя счастливым и я никогда не смогу его ненавидеть. Но… если второе место ещё свободно, я хочу, чтобы оно было моим.

Он выбивает из меня весь воздух. Сердце рвётся вперёд с такой силой, что я боюсь — сейчас выскочит из груди.

Он прав: какая-то часть меня навсегда будет любить Люцифера и никогда его не забудет, но есть и другая, которой необходимо снова влюбиться. Та часть меня, которая слишком долго притворялась, будто ей нужна любовь кого угодно, лишь бы не искать настоящую, глубокую любовь одного-единственного человека.

— Скажи что-нибудь, — бормочет Локи. — Пока я не почувствовал себя идиотом.

— Ты правда хочешь это место, Л?

Он просто кивает — исполненный решимости, которая одновременно возбуждает и умиляет.

— Оно твоё, — отвечаю я.

Стоит мне выпрямиться, как он, похоже, понимает каждое моё намерение. Заранее поднимает руки, давая мне снять с него водолазку, а затем чёрные брюки и боксеры. От возбуждения мои пальцы дрожат.

Когда Локи пытается сесть, чтобы в свою очередь раздеть меня, я останавливаю его, прижав ладонь к груди.

— Не спеши. Дай мне на тебя посмотреть, — шепчу я.

Наверняка выражение лица у меня сейчас самое идиотское на свете, возможно, я даже слюни пускаю. Потому что к Локи словно возвращается вся растерянная прежде уверенность: с самодовольной ухмылкой он заводит руки за голову, подчёркивая изгиб бицепсов, и позволяет мне любоваться собой.

Он открывает мне всё своё тело, а я жадно изучаю каждый его сантиметр. Любую его часть, даже самую, казалось бы, незначительную. Выступающие ключицы и их длину, очертания рельефной груди, глубокую V у паха и пупок чуть выше.

Будь у нас хоть немного больше времени, чем осталось, я бы потерялся в прикосновениях к каждой частичке его тела. Сначала взглядом, потом пальцами, а под конец — губами, и мне бы никогда не надоело.

Похоже, он тоже чувствует, как на нас давит осознание уходящего времени, потому что хватает меня за края футболки и одним быстрым движением стягивает её. Без колебаний спускает с меня брюки; я помогаю ему, встав с кровати, а потом снова оказываюсь сверху.

В ту секунду, когда наша обнажённая кожа соприкасается, словно взрывается каждая клетка моего тела. Ощущение совершенно иное, не похожее ни на что прежде, не похожее на секс, к которому я привык.

Рука Локи робко пробирается ниже и добирается до моего члена. Он обхватывает его, но замирает, снова оказавшись во власти страхов, которые я не знаю, как развеять.

Я накрываю его ладонь своей и помогаю двигаться по всей длине, сначала медленно. Его глаза следят за нашими руками, словно его завораживает близость, которую мы только что создали. А когда он переводит взгляд на моё лицо и видит несомненные признаки удовольствия, его тело подо мной расслабляется.

Я понимаю, что теперь пора позволить ему самому, поэтому убираю руку и опираюсь ею о подушку справа от его головы. Склоняюсь над ним и соединяю наши губы в медленном поцелуе. Подстраиваюсь под ритм движений его руки у меня в паху, вторя им языком у него во рту.

Локи стонет, и я ловлю этот звук губами, целуя его уже с большей жадностью.

Его пальцы сжимаются крепче, рука начинает двигаться быстрее, и от удовольствия у меня дрожат ноги, я даже перестаю толком сосредотачиваться на поцелуе. Тяжело дышу ему в губы, задыхаясь. Уверен, он чувствует, как бешено колотится моё сердце.

Я целую его медленно, никуда не торопясь, словно смакую любимое блюдо. Наслаждаюсь им до последнего кусочка, пока воздух не заканчивается окончательно и мне не приходится оторваться.

— Повернись, — приказываю я.

Рука Локи замирает, кадык дёргается вниз, и он едва заметно кивает.

Прежде чем он успевает повернуться ко мне спиной, я останавливаю его.

— Ты точно этого хочешь?

Он не колеблется.

— От тебя я хочу всё, что ты можешь мне дать.

Я тянусь к ящику прикроватной тумбочки и достаю оттуда презерватив. Подношу упаковку к его губам.

— Открой и надень на меня.

Локи разрывает упаковку зубами, в глазах вспыхивает голодное желание. Затем забирает презерватив у меня из рук и раскатывает по всей длине моего члена, задержавшись, чтобы полюбоваться результатом.

Я помогаю ему устроиться на спине и обхватываю за бёдра, располагая как нужно. Локи поворачивает ко мне лицо через плечо, следя за каждым моим движением и, возможно, чтобы читать по губам.

Из ящика я достаю ещё и флакон лубриканта и щедро выдавливаю гель ему на ягодицы. От холода Локи вздрагивает, но, когда я начинаю медленно массировать и осторожно стимулировать его пальцами, тело под моими прикосновениями расслабляется.

— Вот так, молодец, — шепчу я.

Я стараюсь помочь ему расслабиться ещё сильнее, провожу ладонями по его мускулистой спине; кожа у него обжигающе горячая и такая гладкая, что одно прикосновение уже доставляет удовольствие. Наклоняюсь и целую его в плечо, одновременно проводя членом между ягодиц. Смазки так много, что он несколько раз выскальзывает.

Я продолжаю тереться о него, хотя невозможность сразу продолжить так, как мне хочется, причиняет почти физическую боль. Пальцы левой руки впиваются ему в ягодицу, а свободной я сжимаю каштановые пряди его волос.

Приближаюсь к его уху и шепчу, какой он красивый, хотя он меня не слышит. Потому что, в конце концов, ему необязательно это слышать, чтобы мои слова были правдой. Я повторяю их снова и снова, бесконечной мантрой, и начинаю медленно входить в него.

Трение приносит удовольствие мне, но у него вырывается болезненный стон. Я мгновенно замираю.

— Продолжай, — выдыхает он. — Не останавливайся.

Я подаюсь бёдрами вперёд, входя на несколько сантиметров. Пальцы Локи сжимают простыни, он глушит стон и отводит бёдра назад, навстречу мне. Я проникаю ещё на несколько сантиметров глубже, и на этот раз он стонет громче.

Я ещё не вошёл до конца, а удовольствие уже настолько сильное, что мне кажется, я кончу от малейшего движения.

Я прячу лицо в изгибе его шеи, прижимаюсь грудью к его спине и обнимаю рукой за живот. Переплетаю пальцы с его пальцами, всё ещё отчаянно стискивающими простыню.

Локи снова подаётся назад, а я сопровождаю его движение лёгким толчком вперёд, пока наконец не оказываюсь внутри него до конца. Его тело сильно дрожит.

Он так тесно сжимает мой член изнутри, что глаза сами закатываются. Ощущение настолько острое и приятное, что затуманивает сознание, полностью лишает меня ощущения собственного тела. Будто я выплываю из него и остаюсь парить где-то снаружи, отданный во власть экстаза.

Локи часто дышит, а я немного выхожу лишь затем, чтобы снова войти до упора. У меня вырывается громкий стон, словно он рождается в какой-то части меня, о существовании которой я до этой минуты даже не подозревал.

Болезненный звук Локи теперь тише предыдущих. Я продолжаю стимулировать его, описывая бёдрами небольшие круги, чтобы он окончательно привык и я наконец смог доставить ему удовольствие.

Я чувствую момент, когда его тело полностью сдаётся. Пальцы перестают стискивать простыню, вместо этого он сжимает мою руку. Расслабляется под моими прикосновениями и начинает двигаться навстречу каждому толчку.

У него вырывается хрип, а следом — стон, полный удовольствия. Этот звук поджигает каждое моё нервное окончание, распирает грудь удовлетворением. Когда Локи начинает мычать, пытаясь сдержаться, я двигаюсь точнее, меняя угол движением бёдер.

Мычание превращается в моё имя, произнесённое громко и безупречно. Шесть самых прекрасных букв, какие только могут сорваться с его губ, пропитанные удовольствием и похотью. А может, ещё и другим чувством, которого я начинаю бояться всё меньше.

Локи поворачивает голову и встречается со мной взглядом, а я пользуюсь этим, чтобы поймать его губы в жадном, сбивчивом поцелуе. И этот поцелуй заставляет меня понять: я хочу жить не потому, что боюсь умереть, а потому, что хочу быть с ним.

Я сравняю этот грёбаный остров с землёй вместе с Ураном, лишь бы выжить. Лишь бы спасти всех. Я стану лучшей версией себя из всех, какие когда-либо существовали.

Локи прерывает поцелуй и шепчет мне в губы:

— Я сейчас…

Я выхожу одним движением и заставляю его перевернуться на спину. Он выглядит растерянным, но доверяет мне. Беру его член в рот, и мне достаточно принять его целиком, до самой глотки, чтобы у Локи задрожали ноги.

Его тело сотрясают сильные спазмы, когда он кончает мне в рот. Я проглатываю всё, не отводя от него глаз, а он смотрит на меня с приоткрытыми губами, тяжело дыша.

Больше ничего объяснять не приходится. Он снова переворачивается и отдаёт мне своё тело, чтобы теперь кончил и я. Голова уже совершенно не работает, поэтому мне хватает нескольких быстрых толчков.

Оргазм настолько сильный, что я падаю на него, прячу лицо между лопаток и кусаю каждый клочок кожи, до которого могу дотянуться губами. Я кончаю со стоном, содрогаясь от яростной дрожи и извергая длинную череду ругательств.

Даже когда всё заканчивается, я не могу пошевелиться. Локи устраивается напротив меня, лицом к лицу; мы лежим на боку. Он переплетает свои голые ноги с моими и притягивает как можно ближе.

— Открой глаза, — шепчет он.

Его лицо всего в нескольких миллиметрах от моего. Одной рукой он убирает локон с моего лба, а затем хватает меня за задницу, прижимая наши вспотевшие тела друг к другу.

Кажется, я забыл даже собственное имя.

Локи освобождает руки только для того, чтобы сказать мне что-то на ASL. В ответ на мой вопросительный взгляд он улыбается.

— Ещё.

Я улыбаюсь в ответ.

— Ещё?

— Ещё.

— «Ещё» что?

— Хочу ещё раз. Хочу ещё.

Вместо ответа я прижимаю большой палец к его нижней губе. Играю с ней, как мне вздумается, провожу подушечкой пальца и засовываю его ему в рот. Локи слегка прикусывает палец, заставляя меня рассмеяться.

Следующий час мы просто валяемся в постели — голые и счастливые. Я спускаюсь на кухню лишь за банкой мороженого и двумя ложками и по дороге никого не встречаю.

Мы едим прямо в постели, целуемся, трогаем друг друга, смеёмся, разговариваем. Он учит меня нескольким словам на ASL, я пытаюсь научить его нескольким греческим — с катастрофически скромными результатами. Иногда, когда я говорю, он обхватывает рукой моё горло, чтобы чувствовать ещё и вибрацию голоса, и это доставляет мне такое невероятное удовольствие, что я забываю, о чём вообще рассказывал.

Я говорю ему об Афродите. Говорю легко и естественно, потому что он первым спрашивает о ней так, как прежде не спрашивал никто. Без печального взгляда и готовности немедленно меня утешать — просто с тёплой улыбкой.

Он рассказывает мне о своих родителях, Коре и Джейкобе. Показывает несколько фотографий в телефоне, и я поражаюсь тому, насколько он похож на мать.

Мы доедаем мороженое. Простыни летят на пол, пока мы катаемся по кровати, снова и снова исследуя тела друг друга. Мы занимаемся сексом ещё раз, и теперь вместо болезненных стонов из горла Локи вырываются только стоны удовольствия.

Он цепляется за изголовье кровати с такой силой, что мышцы на его вспотевших руках напрягаются и вздуваются. Позволяет тянуть себя за волосы, и я держусь за пряди, проникая в него глубокими, медленными толчками. Его стоны заполняют комнату, смешиваются с моими, и я кончаю очень быстро.

Потом я забираю его с собой в душ и опускаюсь перед ним на колени под горячими струями воды, чтобы довести до оргазма. Я думал, что Локи, вцепившийся в изголовье кровати, — лучшее зрелище на свете, пока не оказался на коленях и не увидел сверху его мускулистое, мокрое от воды тело и руку, удерживающую меня за затылок.

Мы намыливаем друг друга гораздо дольше, чем требуется, лишь бы иметь повод продолжать касаться друг друга до изнеможения, пока не выучим наизусть каждую линию чужого тела.

Наконец, завернувшись в халаты, мы идём и садимся на парапет.

Я столько всего хочу ему сказать.

Хочу сказать, что повторил бы всё сначала, вплоть до последней секунды покоя, которая нам отпущена. Хочу сказать, что он мой и я не хочу, чтобы хоть кто-то в мире прикасался к нему так, как я. Хочу сказать, что это был лучший секс в моей жизни, что от одного взгляда на него сердце готово разорвать мне грудь. Хочу сказать, что от его запаха у меня текут слюнки и отключается вся способность мыслить рационально, что я люблю его тишину так же сильно, как его голос. И что моё имя в его устах звучит прекраснее, чем когда его произносит кто-либо другой.

Но тут он говорит и вырывает меня из бессвязных, безумных мыслей. Вернее, говорит со мной руками, жестами. Эту последовательность движений я знаю наизусть.

Я. Вижу. Тебя.

— Почему ты всегда говоришь мне: «Я вижу тебя»?

Он целует меня в мочку уха и нежно прикусывает шею.

— Ты всегда весёлый, Эйч. Ходячая катастрофа, которая носится туда-сюда с улыбкой на лице и восторгом человека, будто в нём нет ни капли грусти. Таким тебя видят со стороны, — с трудом объясняет он. Сначала запинается, но затем снова берёт голос под контроль. — Но, может быть, ты и сам не замечаешь, что иногда бывают короткие мгновения, когда ты уходишь в себя. Моменты, когда забываешь удерживать счастливую улыбку и губы складываются в пустое выражение. Это длится всего несколько секунд, настолько быстро, что им трудно придавать какое-то особое значение, но… я всегда их видел. Всегда замечал. В столовой, когда ты сидел с братьями, на траве кампуса после занятий, на студенческих вечеринках и даже когда ты просто шёл по коридорам. Я всегда тебя видел.

Глава 60. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ЧУВСТВО

Даже на Олимпе стол священен. Именно за едой вспоминают о том, что связывает людей, — или готовятся к войнам.

Аполлон

— Оливку, пожалуйста! — кричит Лав с противоположной стороны стола.

Я опускаю взгляд на миску с греческим салатом, которую только что поставил, и краду оттуда чёрную оливку. Лав ждёт, широко раскрыв рот. Я тщательно рассчитываю траекторию и бросаю оливку ей, попадая точно в цель.

Она хлопает в ладоши, жуя, и её победное выражение лица — самое милое зрелище на свете.

— Я слишком хороша, — заключает она, а потом выплёвывает косточку.

— Или это я хорошо прицелился.

Лав, уже снова принявшаяся изучать зал вокруг, резко поворачивается ко мне и испепеляет взглядом.

— Даже не мечтай.

— Ладно, это ты у нас невероятно хороша. — Я прячу улыбку.

Она снова принимается оглядываться по сторонам, задрав нос и широко распахнув глаза от чувства, которое, судя по всему, вполне себе положительное.

— Здесь потрясающе.

Я привёл её в Дельфы, мой игровой зал на острове. Несмотря на то что сейчас все залы закрыты из-за психопатических планов Урана, я нашёл ключи там же, где их и оставил.

Здесь преобладает тёплый белый цвет с редкими вкраплениями серебристого и серого — и снаружи, и внутри. Когда всё реставрировали, я выбрал простую мебель и довольно небольшой танцпол. Мне хотелось оставить больше места для столиков и двух барных стоек: я никогда не представлял это место клубом, где люди бешено отплясывают, скорее убежищем, куда приходят послушать хорошую музыку и выпить отличные коктейли.

Зал светлый, с белыми полами, пронизанными серебристыми прожилками, и греческими колоннами, увитыми плющом. В углу танцпола стоит молочно-белый рояль, рядом — гитара. Мне всегда нравилось заканчивать рабочие вечера музыкой. Я ждал, пока сотрудники уйдут, а потом садился здесь и немного играл.

Сегодня я особенно сентиментален, поэтому решил приготовить ужин для всей семьи и устроить его именно здесь, подальше от всего. Лав взяла на себя задачу пригласить каждого.

— Они ответили? Они придут? Горячее остынет, а холодным оно уже не такое вкусное.

Лав что-то делает в телефоне с таким сосредоточенным видом, что я начинаю подозревать: она меня вообще не услышала.

— Придут.

— Этот тон явно что-то скрывает…

Она не успевает ответить: входная дверь распахивается. Первым появляется Гермес в голубом костюме, надетом прямо на голое тело.

— Я умираю с голоду, клянусь, я сейчас даже столы здесь сожру!

Рядом с ним Локи, и, судя по заговорщическому взгляду, которым они обмениваются, что-то явно произошло. По тому, как на них смотрит Хейвен, она думает то же самое; следом за ней входит Хайдес. Я даже не успеваю поздороваться с Хейвен, как она бросается мне на шею и прижимается ко мне своим маленьким телом. На секунду я, как всегда при физическом контакте, теряюсь, но потом все мышцы расслабляются, стоит вспомнить: это всего лишь Хейвен, моя Артемида, и она не причинит мне вреда.

— Спасибо за ужин, — шепчет она.

— Ингредиентов было не так много, но надеюсь, вам понравится…

Фраза умирает у меня на губах, когда я замечаю, что Гермес, Посейдон и Лиам уже набросились на блюда и уплетают всё с весьма сомнительным изяществом. Гермес макает куски хлеба в дзадзики и набивает рот так, словно его не кормили несколько недель.

— Вкуфно, — сообщает он с набитым ртом и показывает мне большой палец. Потом пихает локтем Лиама, который пытается утащить миску с соусом. — Ты куда её понёс? Поставь обратно!

Вмешивается Тимос, нависая у них за спинами.

— Вы трое.

Это всё, что он произносит.

И этого достаточно, чтобы все трое замерли, причём Гермес — с куском хлеба, всё ещё погружённым в соус. Тим вырывает миску у него из рук и возвращает на место.

— Сядьте все за стол и ешьте по-человечески.

Они слушаются его, словно дети, которых отчитал отец, и от этой картины у меня пронзительно болит в груди. Не знаю, обычное ли это умиление или всё-таки грусть, потому что понятия не имею, как сильно всё изменится через несколько часов.

Мы рассаживаемся вокруг столов, которые я сдвинул вместе, чтобы за ними поместилась вся семья. Ни секунды покоя: кто-то требует поменяться местами, кто-то скребёт стулом по полу, кто-то гремит мисками. В обычной ситуации этот непрерывный шум сводил бы меня с ума — я всегда любил тишину. Но сегодня вечером он заставляет меня глупо улыбаться, пока я сижу и просто смотрю на остальных.

— Простите, а никто из вас не осознал, что это тайная вечеря Аполлона? — заявляет Арес, сидящий прямо напротив меня.

Гермес, разумеется, не упускает возможности и бросает в меня булочку, которую я без труда ловлю.

— Давай, преломи хлеб и размножь его.

Никогда им в этом не признаюсь, но эти идиотские шутки, в которых меня сравнивают с Иисусом Христом, меня изрядно веселят. В любом случае они гораздо лучше тех времён, когда Арес называл меня «Тарзаном» или «Рапунцель».

Проходит ещё несколько минут, прежде чем все наконец устраиваются, после чего начинается голодная передача блюд и мисочек: они стремительно плывут из рук в руки вдоль всего стола.

Я почти ничего не ем — слишком взвинчен и предпочитаю оставить всё остальным.

Арес снова рассказывает историю о том, как Хайдес его поцеловал, а Хелл и Хейвен шутят, что в итоге останутся без парней, потому что те ещё возьмут и влюбятся друг в друга. Гермес предаётся одному из своих любимейших развлечений: смущает Афину и проверяет пределы её терпения.

Посейдон, Зевс и Дионис слушают с разинутыми ртами и время от времени оборачиваются на кузину, целиком и полностью попавшись на актёрское мастерство Гермеса.

Локи рядом с ним следит за каждым его движением и внимательно читает по губам. Глаза у него сияют, будто внутри зажёгся новый свет — тот самый, что появляется у человека, который влюбляется. Я всё ещё не доверяю ему до конца и всегда буду присматривать за этим парнем, но от того, как он смотрит на моего брата, тяжесть, давящая мне на грудь, словно приподнимается на несколько сантиметров.

Единственная, кто, как и я, молча наслаждается весёлой болтовнёй остальных, — Гера. Я ловлю её взгляд и задерживаюсь на нём, одаривая робкой улыбкой. Она отвечает мне такой же, не выпуская руки Ниса.

Я из тех, кто оставляет самое вкусное напоследок, чтобы закончить на высокой ноте. Поэтому Лав Лиакос становится последней остановкой моего путешествия по лицам за столом. И когда взгляд наконец добирается до её кудрявой головы, я обнаруживаю, что она уже смотрит на меня.

Она хмурится, пережёвывая очередную оливку. Указывает сначала на мою тарелку, потом на меня — похоже, безмолвно приказывает есть. Как долго она за мной наблюдает, раз успела заметить, что я почти ничего не тронул?

Хейвен слева от меня шутливо толкает меня локтем. Она тоже смотрит на Лав — с понимающей улыбочкой.

— Она потрясающая.

— О, она гораздо больше, чем просто потрясающая, — бормочу я.

Я знаю, что краснею: чувствую жар на щеках.

— Ты её любишь? — спрашивает Хейвен.

От вопроса я давлюсь собственной слюной. Хотя, пожалуй, стоило его ожидать.

Я пытаюсь потянуть время, прежде чем ответить, и краем глаза слежу за Гермесом, который встаёт из-за стола и пересекает небольшой танцпол. Надо бы броситься за ним, но потом я решаю, что знание о том, что он задумал, всё равно не поможет мне его остановить.

— Я… — Я вздыхаю. — Не знаю. А если я её люблю, а она меня — нет?

— Людей любят не потому, что ждут взаимности. Всё работает не так, ты же знаешь.

— Знаю, но…

— И невозможно, чтобы она тебя не любила, — мягко перебивает меня Хейвен.

Я уже собираюсь спросить, с чего она это взяла, как на весь зал взрывается Gasolina Daddy Yankee. Музыка врубается так внезапно и громко, что я вздрагиваю, а вместе со мной вся семья растерянно озирается по сторонам.

Единственный, кто остаётся невозмутимым, — Тимос: он продолжает есть греческий салат с раздражённым выражением лица.

— Мне недостаточно платят, чтобы всё это терпеть, — ворчит он между двумя кусками.

Лав рядом с ним смеётся и толкает его плечом. Тейя со свойственной ей деликатностью называет его «угрюмым заёбышем».

Гермес уже на танцполе и двигает бёдрами в такт музыке. Он всегда отлично танцевал: его тело движется так, будто танец — самое естественное, что оно умеет делать.

— Через несколько часов наш дед сделает всё возможное, чтобы его убить, а он стоит здесь и танцует, — комментирую я, качая головой.

Гермес начинает орать и размахивать рукой, зазывая нас к себе. Лиам и Посейдон первыми присоединяются к нему, не раздумывая ни секунды. Потом Гермес вприпрыжку возвращается к столу, хватает Локи, заставляет подняться и тащит на танцпол. Мой брат обхватывает его за бёдра и непристойно двигается, прижимаясь к его телу, настолько чувственно, что я начинаю подозревать: они забыли, что вокруг вообще-то есть зрители. Они танцуют без всяких тормозов, игнорируя весь остальной мир. Что-то говорят друг другу на ухо, потом от души смеются и пускаются в новые танцевальные эксперименты.

«Эффект Гермеса» действительно существует. Это такой феномен, при котором его веселье и энтузиазм неизбежно заражают всех вокруг. На танцполе становится всё больше людей, пока за столом не остаёмся только я, Хайдес, Тимос и Афина.

Даже Зевс присоединился. Вернее, Посейдон и Арес силком затащили его туда. Теперь Дионис пляшет вокруг него, чтобы позлить, тряся задницей так, словно у него эпилептический припадок, и тётя Тейя от него не отстаёт. Она мотает головой так, что её длинные каштановые волосы хлещут Зевса по лицу.

— Они просто невыносимы, — замечает Тена с таким видом, будто изо всех сил пытается сдержать улыбку.

Лав танцует с Лиамом, который заставляет её исполнить довольно неуклюжий пируэт, и она в итоге влетает прямо в Хейвен и Геру. Я смотрю на неё, пока песня не заканчивается и не начинается следующая. Продолжаю изучать её, улыбаясь про себя: танцует она ужасно и чувства ритма у неё нет от слова совсем, и всё же она остаётся единственным, чем хотят любоваться мои глаза.

И я любуюсь — целую вечность, не заботясь о том, что Афина, Хайдес и Тимос могут заметить, насколько безнадёжно я свихнулся по этой девушке.

Стоит ей пошевелить хотя бы одним пальцем, и я уже умираю от желания.

Иногда мне кажется, что это самое ужасное чувство на свете, а иногда я спрашиваю себя: может, именно таким и должна быть любовь для всех? Настоящая любовь. Хорошая. Искренняя.

Постепенно до нас доходит, что плейлист Гермеса вовсе не такой случайный, как казалось, а забит двусмысленностями и слегка мрачноватыми намёками. Поэтому вслед за Stayin’ Alive включается I Will Survive. Идиотский юмор.

Хайдес, посмеиваясь, как раз обращает на это моё внимание, пока Хейвен тащит его на танцпол, когда какое-то движение в левом углу зала заставляет меня напрячься.

Там, в полумраке, прячется высокая стройная фигура с длинными светлыми волосами. Безошибочно узнаваемое тело и два глаза, которые даже с нескольких метров настолько мне знакомы, что я просто не могу их не узнать.

Это Рея.

Что она делает? Почему стоит там и наблюдает за нами, не приближаясь? Почему ни разу не показалась после вчерашнего ужина?

После испытаний Ареса Рея больше никак с нами не связывалась. Я отправил ей столько сообщений и звонил по вечерам, когда от тревоги у меня дрожали руки, но ответа так и не получил.

И всё же почему-то мне хочется ей доверять.

Сердце кричит, чтобы я пошёл к ней, но разум приказывает не двигаться и не разрушать то, что может оказаться маленькой частью плана по нашему спасению.

Я отвлекаюсь, только когда Хайдес снова садится рядом со мной, и возвращаю взгляд к Лав.

Убедившись, что Реи здесь больше нет, я сдерживаю разочарование и обращаюсь к сестре:

— Тена, позови всех обратно. Ещё десерт остался.

Она мгновенно выпрямляется.

— Десерт? Что ты приготовил?

— Лукумадес.

Шарики из дрожжевого теста, обжаренные во фритюре и политые мёдом с корицей. Иногда к ним добавляют ещё орехи, но на кухне я их не нашёл.

Она прижимает руку к груди и слегка прикрывает глаза.

— Вот поэтому ты мой любимчик в этой семейке идиотов.

Мы с Хайдесом идём следом за ней, когда она летит на танцпол звать остальных. Хайдес выглядит позабавленным; впрочем, я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить: его ещё и задело, что любимчик сестры — не он.

Новость о десерте производит именно тот эффект, на который я рассчитывал, и все возвращаются на свои места.

Лав уходит на кухню и возвращается с подносом ровно в тот момент, когда я сам поднимаюсь, чтобы сходить за ним. Она меня опередила — и смотрит с такой вызывающей самодовольной ухмылкой, что я готов поцеловать её прямо здесь, на глазах у всех, лишь бы стереть эту ухмылку с её лица.

Она подходит к моему месту, Хайдес отодвигается вместе со стулом, освобождая ей пространство, и Лав протискивается между нами, ставя десерт прямо перед моим носом. Волна её запаха, смешанного с ароматом корицы от лукумадес, едва не заставляет меня закатить глаза от удовольствия.

Я не любитель проявлять нежность на публике, но, прежде чем она успевает повернуться ко мне спиной и вернуться на место рядом с братом, я хватаю её за запястье и удерживаю — безмолвная просьба.

Лав садится ко мне на колени, словно это самая естественная вещь на свете, и тянется за одним пончиком.

Тихая болтовня мгновенно обрывается. Всё внимание приковано к нам, но внимание Лав принадлежит только мне: она смотрит на меня блестящими от веселья глазами, разглядывая пончик.

— Он что, наконец паутину с хера стряхнул? — спрашивает Арес.

Хайдес запускает в него ложкой, и та попадает ему точно в грудь.

— Судя по всему, да, — вмешивается Тим. — Он переспал с моей сестрой. — Следует мрачный, но всё же шутливый взгляд, после чего он кивает Дионису. — Дай сюда свою фляжку, мелкий алкоголик. Мне она сейчас нужнее, чем тебе.

После нескольких ухмылок и чересчур недвусмысленных жестов Ареса, которые Хелл тут же пресекает, каждый член семьи набрасывается на мои сладости и больше ничего не комментирует.

Лав отправляет в рот жареный шарик и начинает жевать, издавая довольные звуки, от которых я с облегчением выдыхаю.

— Нравится?

Ответ и так очевиден по её реакции, но мне нужно услышать это от неё. Готовить для других — один из источников моего счастья.

— Потрясающе, — бормочет она, жадно жуя, а потом хватает ещё три шарика ровно в тот момент, когда Лиам пытается у неё их украсть.

— Аплодисменты Аполлону и его волшебным рукам! — кричит Гермес.

— Во всех смыслах, — добавляет Лав.

Мои братья хохочут, а Тимос закрывает лицо руками и испускает долгий вздох.

Не проходит и нескольких секунд, как меня окружают аплодисменты. Поси и Герм даже начинают свистеть, поднимая такой гвалт, который при других обстоятельствах был бы для меня невыносимым и раздражающим.

Я краснею настолько сильно, что Хайдес и Афина начинают с театральным видом обмахивать меня бумажными салфетками. Разумеется, от этого я смущаюсь ещё больше и смеюсь, опустив голову.

Каждый раз меня поражает, как эта семья умеет хотя бы ненадолго отодвигать трагедии в сторону. Меня завораживает наша неиссякаемая энергия и то, как даже самые отъявленные пессимисты позволяют остальным увлечь себя и сдаются перед мгновениями безумной беспечности.

Я сам останавливаю аплодисменты и ликование, пока всё это действительно не стало чересчур и моя застенчивость окончательно не вызвала короткое замыкание.

— Спасибо, но теперь уже хватит.

— Согласен, Иисусу столько не хлопали, даже когда он из гробницы вышел, — замечает Арес. — Давайте лучше во что-нибудь сыграем!

Пока они спорят, чем заняться, Тимос резко вскакивает, и стул со скрежетом проезжает по полу. От звука я лишь слегка морщусь. Он хлопает Поси по руке, когда тот пытается стащить последний пончик, и отбирает его…

…только затем, чтобы подойти ко мне и положить его на мою тарелку.

— Повар сам ни одного не попробовал. Оставьте ему.

Мы с Тимом молча смотрим друг на друга. А Лав наблюдает за нами с улыбкой до ушей.

— Спасибо, босс, — наконец говорю я.

Он кивает, и лёгкая нежность смягчает черты его лица. Потом снова становится серьёзным, возвращая себе привычный вид папаши, которому приходится держать под контролем целый детский сад. Подносит два пальца ко рту и издаёт долгий пронзительный свист.

— А теперь все по комнатам. У вас три часа на отдых — или на молитвы, если вы верующие. За час до окончания перемирия встречаемся на террасе и разделяемся согласно плану.

— И не забывайте: из виллы не выходить и нигде не бродить, — добавляет Лав. — Уран может изменить правила и закончить перемирие раньше срока, или вы сами можете потерять счёт времени. Рисковать не будем.

— А если я захочу размять ноги и прогуляться? — провоцирует их Арес.

Тимос обходит стол, добирается до него и хватает за ворот свитера.

— Захочешь размять ноги — побегаешь по коридору дома, сопляк ты заёбистый. Ты и так уже достаточно дерьма натворил, постарайся хоть теперь посидеть спокойно.

Арес надувает губы и пихает Хелл локтем.

— Защити меня, Хелл, ну!

Она вздыхает.

— Я за ним присмотрю, не переживай.

Постепенно мы все прощаемся. Лав и Тимос о чём-то тихо переговариваются в стороне с таким заговорщическим видом, что я сразу настораживаюсь, а потом он уходит. Остаёмся только я, она, Локи и Гермес.

Я переглядываюсь с братом, молча засыпая его вопросами, на которые не получаю ни одного ответа. Зато в глазах Локи вижу отражение собственного замешательства.

Лав подмигивает мне и подходит к Локи. Она говорит с ним на ASL, но одновременно произносит вслух:

— Идём со мной.

Сначала я не двигаюсь, просто слежу за ними взглядом, пока наконец не начинаю понимать. Лав садится за белый рояль и поднимает крышку, открывая клавиши. Сдвигается к самому левому краю банкетки и похлопывает по свободному месту, приглашая Локи сесть рядом.

Она касается клавиш, гладит их с той же почти благоговейной нежностью, которую я уже видел раньше.

— Недавно ты попросил меня описать тебе голос Гермеса, а потом подобрать к нему песню. Ты ведь помнишь, что я ответила?

Локи печатает на клавиатуре:

— More Than a Feeling.

Гермес стоит перед ними, опираясь рукой на рояль.

— Я хочу сыграть её для тебя. Хочу дать тебе услышать его голос, — заканчивает Лав. — Я знаю, ты сможешь почувствовать его через вибрации инструмента, если положишь на него руки.

Локи замирает, слегка приоткрыв рот, и только переводит взгляд с неё на клавиши и обратно. Оправившись от первого потрясения, он лишь кивает.

Лав ставит телефон туда, где обычно лежат ноты; должно быть, нашла аккорды в интернете. Потягивается, вытянув руки над головой, медленно разминает шею, а затем делает глубокий вдох.

В тот миг, когда кончики её тонких пальцев касаются клавиш, я ощущаю непреодолимое, безжалостное притяжение. Сам не замечая, двигаюсь к ней, словно решаю уже не я. Сокращаю расстояние до минимума, чтобы как можно лучше слышать песню, которую она играет, и видеть её.

Локи кладёт правую руку на боковую стенку рояля, а левую — под клавиатуру. Черты его лица разглаживаются, становятся безмятежными, а затем постепенно всё более счастливыми. Он слушает вибрации с закрытыми глазами, и губы его изгибаются в улыбке.

Лав сосредоточена на клавишах, а Гермес смотрит только на Локи.

Когда тот наклоняется вбок и прижимается к инструменту ещё и головой, Гермес шмыгает носом и быстрым движением ладони смахивает слезу.

Момент настолько прекрасный, настолько интимный, почти волшебный, что я чувствую себя едва ли не обязанным сделать для Гермеса фотографию. Я знаю, насколько для него важны снимки; знаю, как сильно ему необходимо сохранять счастливые воспоминания, чтобы быть уверенным: всё это действительно с ним происходило. Поэтому достаю телефон и навсегда сохраняю этот миг.

Последние ноты песни разносятся по залу вместе с последними вибрациями, которые ощущает Локи. Он медленно убирает руки, словно боится пропустить хоть один аккорд. Потом резко вскакивает и подходит к Гермесу, заключает его в объятия и крепко прижимает к груди. Запускает пальцы в светлые кудри и ласково гладит, а затем прячет лицо у него на шее и шепчет что-то, чего я не могу разобрать.

Пользуясь моментом, я сажусь рядом с Лав, и она опускает голову мне на плечо. С довольной улыбкой она смотрит на Локи и Гермеса.

Первым объятия разрывает Локи и поворачивается к ней.

— Спасибо. Огромное спасибо, — говорит он собственным голосом, а не через синтезатор, как обычно делает с нами, и мы ошеломлённо замираем.

Глава 61. ОСЕННИЙ БАЛ

…и породила Мойр и беспощадно карающих Кер,

[Клото, Лахесис и Атропос, которые смертным

при рождении назначают и добро, и зло,]

что преследуют за проступки людей и богов,

и никогда богини не унимают страшного гнева,

пока не покарают сурово каждого, кто провинился.

Гесиод, «Теогония»

Лав

Я встречаюсь взглядом с двумя прекрасными зелёными глазами, которые внимательно меня изучают, пока нежная рука выводит невидимые узоры на моём лице, заставляя мысли туманиться.

Аполлон стоит, прислонившись к стене возле стеклянной двери, ведущей на террасу, с видом человека, у которого всё под контролем и которого ничто не способно поколебать. Но будь это действительно так, мы бы не торчали здесь уже несколько минут, оттягивая момент, когда выйдем из этой комнаты и разделимся, чтобы принять участие в потенциально смертельной игре.

Стоит мне опустить дверную ручку — и мирное время закончится.

До конца перемирия, дарованного Ураном, остаётся час.

— Ты готова? — хрипло шепчет Аполлон.

— Провести следующие несколько часов вдали от тебя, не зная, в безопасности ли ты? Не особо.

Его губы цвета спелой вишни изгибаются в amused улыбке.

— Со мной всё будет хорошо. Беспокойся о себе, агент. Пожалуйста.

Невозможно. Меня до ужаса пугает мысль, что я не буду рядом с братом и не смогу прикрывать ему спину. Мне страшно выпускать Аполлона из поля зрения. Я до смерти боюсь оказаться вдали от Гермеса и остальных членов семьи. Я познакомилась с ними, когда защищать их было моей работой и именно за это мне платили; теперь быть на их стороне — уже не работа, а искреннее желание, рождённое настоящей привязанностью.

— Не твори херни, Аполлон. Той самой своей привычной херни, когда ты строишь из себя грёбаного мученика и жертвуешь собой ради остальных, — предупреждаю я.

Его улыбка становится шире.

— Постараюсь.

— Не постараешься, а сделаешь, — поправляю его.

Он прикладывает руку ко лбу, изображая воинское приветствие. Я слегка толкаю его, но он не сдвигается ни на миллиметр. Зато пользуется случаем, хватает меня за запястье и притягивает к себе. Мягко прижимает меня к стене и вдавливается своим телом в моё.

— Epizó, — шепчу я.

Слово звучит как мольба.

Выживи.

— Tha epivióso, — без колебаний отвечает он.

Я выживу.

Я закрываю глаза и заставляю себя дышать, заставляю успокоиться. Я здесь как агент ЦРУ и не могу позволить чувствам взять надо мной верх.

Как только я выйду из этой комнаты, я снова стану агентом Лиакос, а не подругой Лайвли.

— Ты готова? — снова спрашивает Аполлон.

Я сильно прикусываю губу. Качаю головой.

— Ещё несколько секунд.

Его руки обхватывают меня, заключая в объятия, а я цепляюсь за его тело, словно это единственная точка опоры во всём мире, центр моего равновесия. Прячу лицо у него на груди и вдыхаю запах чистоты, смешанный с естественным ароматом его кожи. Аполлон остаётся неподвижным и ждёт, пока я сама не разорву объятия, когда буду готова.

— Ты готов? — шепчу я, отстраняясь.

Проходит всего несколько секунд, прежде чем он снова хватает меня и обрушивает свои губы на мои.

— Нет, блядь, не готов, — выдыхает мне в рот, а потом раздвигает мои губы языком и целует с такой силой, что у меня дрожат ноги.

Словно это единственное, что ему сейчас нужно. Именно я — да, я, среди всего, что существует на свете. Это настолько ошеломляет меня, что в первые мгновения я даже не могу пошевелиться и ответить на поцелуй. Когда ко мне возвращается хоть немного ясности, я понимаю: возможно, это последний поцелуй, который я могу ему дать. Поэтому вкладываю в него всю себя, чтобы Аполлон почувствовал себя таким же желанным и любимым, какой благодаря ему чувствую себя я.

Мы отрываемся друг от друга только ради воздуха, но остаёмся вплотную, тяжело дыша в унисон.

— Epizó, — напоминаю ему.

Он берёт моё лицо в ладони и целует в лоб, на несколько секунд оставляя губы прижатыми к моей коже. Отстраняется лишь затем, чтобы тихо прошептать:

— Выживу. Но ты за меня не переживай.

Опускает голову и встречается со мной взглядом.

Как я могу за него не переживать?

— Нам правда пора идти, — наконец говорю я.

Аполлон кивает и на несколько мгновений закрывает глаза. Когда снова их открывает, передо мной тот парень, которого я встретила несколько месяцев назад: серьёзный, отстранённый, полностью сосредоточенный на своей задаче — спасти всех и совершить невозможное.

На общей для спален террасе уже стоит Тимос. Он повернулся к нам спиной и смотрит на раскинувшийся внизу остров.

Я собираюсь поздороваться, но слова застревают в горле, едва я замечаю их.

Листья.

Листья, летящие по воздуху в таком количестве, что происходящее кажется нереальным.

Они падают на весь Олимп откуда-то над нашими головами, а земля уже частично укрыта осенними красками.

— Искусственные листья, — говорит Тимос, даже не дожидаясь приветствия. Вытягивает руку за ограждение балкона и ловит один лист на ладонь, после чего показывает его нам. — Одному богу известно, зачем нужен весь этот цирк.

Постепенно к нам присоединяется остальная семья. Все мы выбрали чёрную удобную одежду: брюки-карго и эластичные облегающие футболки, спортивные ботинки и чёрные кепки. Девушки собрали волосы и спрятали их, чтобы нас было как можно сложнее различить.

— Ну, дедушка Уран очень серьёзно относится к эстетике, — замечает Герм, разглядывая кружащиеся в воздухе листья.

Но моё внимание привлекает кое-что другое. Там, среди красного вихря, на дорожках острова кто-то движется. Люди. Много людей — настолько много, что я не понимаю, как мы могли не заметить их раньше. Может, они только сейчас появляются?

— Какого чёрта происходит? — шепчет Афина в нескольких шагах от меня.

— Вы тоже их видите? — спрашиваю я.

Мужчины и женщины самых разных возрастов и происхождения заполонили весь остров. Кто-то оживлённо разговаривает, кто-то танцует, другие пьют, а некоторые просто прогуливаются.

Люди есть даже внутри Лабиринта Минотавра. Они бегают по его запутанным дорожкам между поблёкшими осенними живыми изгородями, словно проводят самый весёлый вечер в своей жизни.

Это и имел в виду Уран, когда говорил, что весь остров превратится в игровое поле? Осенний бал тоже пройдёт в каждом уголке Олимпа? И главное — сыграет ли это нам на руку или станет очередным препятствием?

— Смотрите туда, — восклицает Хайдес, вытягивая руку и хмурясь.

Я быстро нахожу то, на что он указывает. В центральной части острова, где растительность не такая густая и больше свободного пространства, поднимается чёрный прямоугольный экран. Цифры на нём показывают 00.38.47. Вероятно, это время, оставшееся до конца двадцатичетырёхчасового перемирия. Сверху установлено нечто похожее на две огромные колонки.

— Не позволяйте этим штукам нас отвлечь… — предупреждает Тимос.

Его голос заглушает внезапно взрывающаяся музыка. Вернее, это даже не песня, а мелодия без вокала — одни инструменты. Чем дольше она играет, тем тревожнее становится. Похожа на музыку из шкатулки, к которой добавили несколько гитарных и фортепианных аккордов. Она звучит невыносимо громко и, кажется, проникает в каждый уголок острова. Даже люди, находящиеся далеко от нас, начинают двигаться ей в такт.

К мелодии присоединяется роботизированный голос.

Голос системы: До конца перемирия осталось тридцать шесть минут! Уже начали прятаться? Вы всё ещё можете выдать Ареса, Гермеса и Локи и избавить себя от лишних хлопот.

Мы переглядываемся. Арес отступает на шаг и указывает на меня пальцем.

— Ты ведь не думаешь принести меня в жертву, да?

Голос системы: Тридцать пять минут, олимпийцы!

— Блядь, до чего же жутко, — бормочет Хейвен.

— Не отвлекайтесь на эти дешёвые трюки, — продолжает Тимос, щёлкая пальцами, чтобы заставить всех посмотреть на него. — Он просто хочет нас запугать.

— У него получается, — возражает Лиам.

Я глажу его по спине, надеясь, что моя ободряющая улыбка хоть немного его поддержит.

— Ещё раз повторим, кто с кем идёт, — продолжает Тим, копаясь в кармане своих брюк-карго.

Он достаёт четыре гарнитуры и показывает их нам, подняв руку ладонью вверх.

— Я спрятал их, когда мы были здесь в прошлый раз, и, к счастью, их не нашли. Раз уж нам придётся разделиться, у каждой группы будет по одной для связи. Я, Гермес, Локи, Хайдес, Аполлон и Хейвен отправимся искать вход на гору Отрис, который должен привести нас к Пандоре. — Он протягивает гарнитуру Гермесу.

Я беру другую и вставляю в правое ухо.

— Мы с Афиной будем прочёсывать остров и искать снайперов. Наша цель…

— Прикончить этих мудаков, — заканчивает за меня Тена.

Я вздыхаю.

— Нет. Временно вырубить их и забрать оружие. Никого не убиваем, если только не придётся защищаться.

Афина закатывает глаза, а стоящий рядом Аполлон едва сдерживает улыбку.

— Зевс запрётся в кабинете Кроноса на вилле. Мы свяжем его с нашим хакером из разведки, и тот объяснит, как войти в компьютер и получить доступ к записям с камер наблюдения, разбросанных по всему острову. Если камеры окажутся отключены… — Тим проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Что ж, возникнет небольшая проблема, но мы её решим. Зато Зевс хотя бы останется в безопасности.

— Вы точно уверены, что Зевсу безопасно находиться в кабинете Кроноса? А если его найдут? — спрашивает Тейя.

— Первым делом Уран бросит все силы на Ареса. Поэтому ты, он, Хелл, Гера, Лиам, Нис и Поси должны заманить его в игровые залы. Он захочет убить Ареса собственными руками. Вам нужно удерживать его там, пока мы не разблокируем Пандору, а Лав с Афиной тем временем обезоружат как можно больше его людей и остальные агенты ЦРУ смогут подобраться к острову.

— Прямо-таки план, обречённый на успех, — с широченной саркастической улыбкой замечает Арес. — Вы слишком в нас верите.

— У нас есть надежда, — поправляю я. — И это единственный план, который мы можем осуществить.

— А почему я не могу тоже пойти искать Пандору? — спрашивает Арес. — Почему именно я должен быть приманкой?

— Потому что, если мы найдём Пандору, всему конец. А если Уран явится за тобой именно туда, где находится Пандора, мы никогда не доберёмся до горы Отрис, — объясняет Тимос, протягивая ему последнюю гарнитуру. — Только не забывай отвечать, если мы с тобой свяжемся. Нам может понадобиться твоя помощь, если там будут математические игры или другие загадки.

Арес вставляет её в ухо с недовольной гримасой.

— Заебись.

— Ресурсов у нас мало, — продолжаю я, обращаясь ко всем. — Но как только мы с Афиной заберём оружие у снайперов, присоединимся к вам, и тогда у нас впервые появится настоящее преимущество. Просто всё время оставайтесь с нами на связи и сообщайте о своих перемещениях. Ясно?

Один за другим все кивают. Кто-то увереннее, кто-то испуганнее. Достаточно одной микроскопической детали, чтобы весь план полетел к чертям, но этот риск нам придётся принять. Других вариантов нет.

— И не забывайте: ни в коем случае не давайте Урану понять, что мы выяснили и что у нас, скорее всего, есть полный код, — предупреждает Тим. — Уран хочет смерти Ареса и Гермеса, потому что только они могут вспомнить что-нибудь о Пандоре, и он уверен, что ради нашего спасения они ничего нам не расскажут. Если мы покажем, что знаем правду, он захочет убить всех нас.

— Ясно, босс, — шутит Арес. — Либо спасаемся все, либо подыхаем только мы с Герми.

Металлический голос внезапно взрывается над островом, с силой разлетаясь по воздуху:

Голос системы: Осталось двадцать пять минут! Будьте осторожны с теми, кого встретите на острове. Не все из них — обычные гости бала.

Арес шаг за шагом повторяет Тимосу всё, что делал перед последним испытанием: как головорезы Урана перехватили его и Аполлона возле виллы и отвели в неизвестную часть Олимпа. Вход обязательно должен находиться неподалёку от дома, учитывая, как мало времени, по словам Ареса, заняла дорога до него.

Мы составили подробную карту острова и отметили на ней пять предполагаемых мест, где может находиться вход на гору Отрис. Главная надежда — что хотя бы одно из пяти окажется правильным, но больше всего мы рассчитываем попасть в точку с первой попытки.

Я смотрю на часы на запястье. Времени остаётся всё меньше, а нам нужно начать двигаться ещё до того, как оно истечёт.

— Я, Аполлон и Хайдес проводим Зевса в кабинет Кроноса и запрём его там, предварительно убедившись, что внутри никого нет. Будьте готовы к нашему возвращению, — говорит Тимос, уже разворачивая инвалидное кресло Зевса.

Он останавливается лишь затем, чтобы дать Зевсу немного побыть с Тейей. Она несколько раз гладит его по лицу — с той нежностью, с какой прикасаются к новорождённому ребёнку. Сцена настолько трогательная, что у меня самой едва не наворачиваются слёзы, и она лишь сильнее укрепляет меня в решимости не допустить ни единой ошибки в этой операции.

Когда подходит очередь Лиама, я отвожу взгляд от их поцелуя, оставляя им немного личного пространства.

— Будьте осторожны, мистер Зевс, — шепчет Лиам.

Зевс гладит его по волосам и целует в шею.

— Конечно. Мне ещё везти своего парня и его тупого геккона на Санторини. Я не могу пропустить такое свидание.

Они улыбаются друг другу, словно делят между собой обещание, условий которого я не знаю.

Вокруг меня прощаются все, кому предстоит оказаться в разных группах. Хейвен обнимает Ареса и без конца шепчет ему наставления, а он пытается свести всё к сарказму, отвечая ей очередными шуточками. Тейя обходит племянников одного за другим с бесконечной чередой «будь осторожен» и «будь осторожна».

Хелл первой подходит к Локи — немного неловкая и застенчивая, как всегда. Улыбается ему и желает удачи; Локи настолько удивлён, что таращится на неё с открытым ртом, а потом принимается жестикулировать на ASL, словно она способна его понять. Перевожу за него я:

— Спасибо, Хейзел. И тебе.

Но первым делом я думаю о Гермесе. Он сидит на парапете, слишком сильно свесившись над пустотой. Что-то рассматривает в телефоне с такой сосредоточенностью, какую я видела у него разве что тогда, когда он разглядывал чужие задницы по всему Йелю.

— Всё нормально, Лайвли?

Он даже не вздрагивает.

— Да, Любовь. Просто гуглю числа Пифагора. — Он показывает мне экран телефона. Я узнаю последовательность, о которой Арес первым заговорил несколько часов назад. — Если честно, я ни хрена не понимаю.

Я взъерошиваю его кудри, и он выдавливает улыбку.

— Я в тебя верю. Ты ведь знаешь?

Прежде чем я успеваю убрать руку, он перехватывает её и целует тыльную сторону ладони — как безупречный джентльмен, которым на самом деле никогда не был.

Мы всё ещё молча смотрим друг на друга, когда кто-то врывается на террасу. Инстинктивно я выскакиваю вперёд, заслоняя собой остальных, хотя оружия при мне нет и пользы от меня сейчас, мягко говоря, немного.

— О нет, только не они опять, — бурчит Гермес.

Никто не выглядит испуганным. Скорее я чувствую всеобщее раздражение.

Перед нами три девушки — судя по одинаковым лицам, тройняшки. На них красные туники до щиколоток, оставляющие босые ступни открытыми. Они приближаются к нам, держась за руки.

— Мойры, — бормочет Гермес, становясь рядом со мной.

Я вытягиваю руку, преграждая ему дорогу.

— Назад.

— Всё нормально, не переживай. Это всего лишь три идиотки, которые считают себя особенными только потому, что все разом вылезли из одной матки.

Блондинка слева разражается смехом.

— Герм, ты какой-то напряжённый. Нехорошо так обращаться с людьми.

— Это Клото, та, что прядёт нить и определяет рождение человека, — сообщает мне Гермес.

— Та, что в центре, — Лахесис, — раздаётся другой голос у меня за спиной.

Тимос. Единственное оружие угрозы при нём — его внушительные габариты, но этого вполне хватает. Он подходит и встаёт прямо передо мной. Аполлон и Хайдес тут же следуют за ним.

Девушка в центре, с длинными каштановыми волосами, отвешивает поклон, больше похожий на издёвку.

— Та, что отмеряла нить, определяя судьбу человеческой жизни. Долгой или короткой, счастливой или жалкой, славной или бесславной… — бормочет Аполлон нараспев, словно кто-то заставлял его повторять эти слова снова и снова.

— А последняя — самая милая и очаровательная из всех, — заканчивает Гермес, посылая ей провокационный воздушный поцелуй. — Та, что перерезает нить жизни и определяет смерть человека. Атропос.

Теперь я, кажется, начинаю кое-что припоминать. По-моему, именно брат, когда рассказывал мне всё, что знал об Олимпе, упоминал и Мойр. Трёх сестёр-тройняшек, которых Кронос нанял обманывать туристов, изображая прорицательниц и выдавая им липовые предсказания.

— Ну что, пришли прочитать нам очередную бесполезную считалочку? — бросает им Хайдес.

Клото выступает вперёд с ухмылкой.

— Бесполезную? В прошлый раз, когда мы предсказали судьбу одной из вас, милой Афродиты, всё в конце концов сбылось. Лахесис, поможешь мне вспомнить?

— Только попробуй… — угрожающе начинает Тимос.

Лахесис игнорирует его и продолжает говорить, перекрывая его голос:

— Смерть придёт, но от руки одного из тех, кого ты любишь больше всего на свете.

Я едва не давлюсь слюной. Дейзи и Афина.

Аполлон, должно быть, видит в моих глазах чистейший ужас, потому что поворачивается, полностью подставляя тройняшкам спину, и гладит меня по руке.

— Это была случайность. Совпадение. В то время Уран уже хотел убить её из-за Пандоры. Они ничего не предсказали.

— Именно, — выплёвывает Гермес с такой желчью, какой я от него ещё никогда не слышала. — Единственная особенность этих сучек — три одинаковые мерзкие рожи.

Клото вздыхает и возвращается к сёстрам.

— Конец Игры близок, но, если вы действительно хотите победить, вам придётся быть готовыми пожертвовать одной фигурой на доске.

Лахесис кивает.

— К сожалению, командные игры устроены именно так. Иногда, чтобы твои товарищи победили, кому-то приходится выйти из игры.

Атропос — единственная, кто до сих пор не произнесла ни слова. Заговорив, она смотрит на двоих, и меня среди них нет.

— Ваша смерть неизбежна до тех пор, пока тот, кто любит вас больше всех, не будет готов пожертвовать собой ради вас.

Что?

Тимос делает шаг вперёд, требуя объяснить подробнее, но тройняшки уже отступают. Аполлон останавливает его, прежде чем он бросится следом и потеряет ещё больше времени. Экран в центре острова показывает, что осталось всего девятнадцать минут.

— Кого она имела в виду? — спрашивает Афина. — На кого она смотрела?

— Она явно смотрела на меня, — бормочет Гермес, внезапно побледнев. — И на Аполлона. Она предсказала нашу смерть.

Сердце камнем падает вниз.

Я с трудом сглатываю — горло сухое, пересохшее, словно я не пила несколько дней. Мне приходится отвернуться от всех, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и не дать эмоциям взять верх.

Всё это чушь. Они не могут на самом деле видеть будущее.

Успокойся.

Сосредоточься.

Аполлон качает головой и, не моргнув глазом, собирает свои длинные волосы.

— Не о чем беспокоиться. Очередная уловка Урана, чтобы отвлечь и напугать нас.

Тем временем жутковатая мелодия музыкальной шкатулки продолжает плыть над островом, а гости бала снуют по дорожкам, устланным листьями. Между деревьями и зданиями горит совсем мало огней, ночное небо почти лишено звёзд — лишь кое-где мерцают редкие точки. Темнота может сыграть нам на руку, а может оказаться серьёзной помехой.

Голос системы: Ну так что, Олимпийцы, идёте играть или сдаётесь?

Снова этот механический голос, обращённый к нам.

Мы разделяемся. Зевс уже занял позицию в кабинете Кроноса. Убедившись, что все гарнитуры подключены, мы переходим к прощаниям.

Мы с Афиной уйдём первыми, но я даю ей возможность обнять братьев. Никогда не видела, чтобы она особенно тяготела к физическим проявлениям нежности, однако сейчас она обнимает их с такой искренностью, словно для неё нет ничего естественнее.

У подножия лестницы, ведущей на остров, Тим обхватывает моё запястье и разворачивает к себе. Тревога лежит тёмной пеленой на его лице, измождённом болью и усталостью.

— Будь осторожна, Гапи.

— Ты тоже.

— Я не могу потерять ещё и тебя, — добавляет он, отбрасывая наше правило сохранять рациональность и не поддаваться эмоциям.

Я бросаюсь ему на шею и стискиваю так, что почти душу. Объятие длится всего несколько мгновений, но нам обоим этого достаточно. Мы и так знаем, как сильно любим друг друга, нам не нужны долгие проявления чувств — не тогда, когда время мчится против нас в гонке, где шансов на победу почти нет.

— Ради Дейзи, — шепчу я, словно мантру. — Ради детей, погибших в лабиринте. И ради этих ребят, которые заслуживают более счастливой жизни, — добавляю, имея в виду Лайвли, оставшихся на террасе.

Всё начиналось как очередное задание, а превратилось в наше самое большое желание.

Месть.

Больше мы ничего не говорим и прощаемся так, как когда-то прощался с нами отец. Я целую «X», вытатуированный у Тимоса на скуле, а он — такой же знак на моём запястье.

Я в последний раз смотрю на Аполлона, а потом, сделав первый шаг, больше не оборачиваюсь. Даже чувствуя на себе взгляд брата, даже ощущая, как две зелёные радужки следуют за мной, пока я не исчезаю из виду.

Мои мысли сосредоточены на том, что вокруг. На Афине рядом, прикрывающей мне спину, и на каждом, даже самом незначительном движении.

Мы спускаемся на улицы Олимпа и проходим мимо The Lust. Двери закрыты, но у входа толпятся парни и девушки, танцующие с бокалами в руках. Стоит им нас увидеть, как они мгновенно прекращают танцевать и впиваются в нас взглядами, словно Уран как следует их проинструктировал.

На этом игровом поле мы — враги общества. Все фигуры на доске против нас, только мы не знаем, какие именно способны причинить нам вред.

— Точно нельзя врезать парочке из них по морде? — шипит Афина, отвечая незнакомцам ещё более враждебными взглядами.

Мне едва удаётся не рассмеяться.

— Холодная голова. Логичные и рациональные действия, Афина.

— Да-да, знаю, поняла. Вы и ваша цэрэушная хрень.

Мы стараемся углубиться в более узкие дорожки, где много деревьев и густой растительности, чтобы получить хоть какое-то укрытие. Я постоянно слежу за экраном с обратным отсчётом. У нас ещё девять минут.

Серебристые огни Delphi уже в нескольких метрах от нас. Не успеваем мы до него дойти, как мимо проходит седовласая женщина в чёрном брючном костюме, бросая на нас любопытный взгляд. Она возвращается, постукивает меня по плечу, а потом хватает за локоть.

— Девушка?

Я пытаюсь вырваться, не отвечая, но она настойчиво требует моего внимания.

— Я спешу, простите…

Её пальцы впиваются мне в кожу. Она хватает меня обеими руками и заставляет повернуться к ней лицом.

— Вы не знаете, где можно найти Ареса и Гермеса Лайвли?

Мы с Афиной переглядываемся.

— Нет. А что? — отвечает она.

Женщина отпускает меня и фыркает.

— За их головы назначена большая награда. Это игра, в которой мы, гости бала, сегодня участвуем. Вы разве не знаете?

В голове оглушительно звенит тревожный колокольчик. Я отвечаю, что нет, и прошу объяснить.

Она широким жестом обводит весь остров.

— Видите всех этих людей? Они соревнуются. Конечно, заодно развлекаются и наслаждаются балом. Уран устраивает восхитительные пиршества, подаёт прекрасные вина и шампанское. Но есть ещё дополнительный приз. Если кто-нибудь из нас найдёт Ареса и приведёт его к Урану, получит миллион долларов. За Гермеса дают пятьсот тысяч.

Чёрт.

Как мы могли об этом не подумать? Весь этот спектакль был не просто дополнительным развлечением для Урана, а ещё одной игрой, ещё одним препятствием для наших планов.

Я толкаю Афину локтем и отхожу в сторону, жестом велев ей занять женщину и сделать вид, будто всё нормально, а сама активирую гарнитуру и пытаюсь связаться с Тимом и остальными.

— Вам нужно найти способ затеряться среди людей на острове. Все гости охотятся на тебя и Ареса, — бормочу я Гермесу, тихо и отчётливо проговаривая каждое слово. — За Ареса дают миллион долларов, за тебя — пятьсот тысяч.

На заднем плане Тимос начинает материться.

— А почему я дешевле? По-моему, это вообще ни хрена не справедливо, — возмущается Герм.

Тем временем роботизированный голос, связанный с экраном, начинает отсчитывать последние оставшиеся нам минуты. Связь с Гермесом обрывается — полагаю, они ищут способ передвигаться по острову незамеченными.

Женщина тем временем с интересом разглядывает Афину, и в её изборождённом временем лице вспыхивает новый огонёк. Наконец она ласково улыбается и поворачивается к кому-то, кого я не вижу.

— Здесь ещё двое! — кричит она.

Мы мгновенно берём её в кольцо.

— Что вы делаете? — набрасывается на неё Афина. — Мы не Гермес и не Арес!

Женщина пожимает плечами. Мимо нас проходит молодой парень в элегантной одежде с подносом, на котором стоят четыре флюте с янтарной жидкостью, и она берёт один.

— За остальных из вас денег не дают, но, если вывести вас из игры, вы не сможете помогать настоящей добыче и поймать их будет проще.

Значит, теперь мишени и мы.

Из кустов показывается ствол винтовки, а за ним — лицо, скрытое балаклавой. Он целится, но стрелять не решается. В нескольких метрах левее появляется ещё один. Он тоже берёт нас на прицел, но огня не открывает.

Они смотрят на экран.

Одна минута.

Конечно. Они ждут, пока отсчёт дойдёт до нуля, и только тогда начнут.

— Лав, нам нужно уходить. Сейчас же, — бормочет Афина.

Я не трачу время на ответ. Ноги сами срываются с места и несут меня в противоположную сторону, тело получает мощный, почти сверхъестественный импульс благодаря самому простому и банальному инстинкту выживания.

— Пригнись! — кричу я Афине, которая бежит следом и нагоняет меня.

Вот почему из всех мы выбрали именно её мне в напарницы для этой части операции. У Аполлона — звериная сила, у Хайдеса — техника, но ни у кого нет скорости и реакции Афины.

Краем глаза я замечаю новых снайперов, появляющихся в разных местах.

Голос системы: Пятьдесят секунд.

— Они повсюду! Мы не справимся! — кричит Афина.

Голос системы: Сорок секунд.

Я продолжаю бежать, врезаясь в марионеток, которых Уран расставил по острову, чтобы украсить своё представление. Лёгкие горят — не от бега, а от тревоги, вцепившейся в них и грозящей свалить меня с ног.

Голос системы: Двадцать девять секунд.

— Налево! Там есть скрытая ниша, надеюсь, они о ней не знают, — предупреждает Афина, хватая меня за плечо и толкая в нужную сторону.

Меня заносит вбок, ноги заплетаются, и я кубарем лечу на землю, в траву и рыхлую почву. Афина останавливается передо мной, притаившись за живой изгородью.

На таймере 00.00.00. Голос объявляет:

Голос системы: Время вышло. Перемирие окончено. Прячьтесь, сражайтесь, сдавайтесь, играйте, жульничайте… Делайте всё возможное, чтобы хотя бы умереть достойно, потому что живыми отсюда вы не выйдете.

Музыка резко обрывается.

Все огни на острове гаснут, словно произошло внезапное короткое замыкание. Остаются лишь удары моего сердца и тяжёлое дыхание Афины, которая зажимает рот рукой, чтобы издавать как можно меньше звуков.

Темнота обхватывает нас удушающей хваткой.

В только что воцарившейся нереальной тишине раздаётся череда выстрелов. Снайперы слева от нас открывают огонь в надежде попасть в нас по чистой случайности.

Мы ложимся на живот, и я накрываю Афину собой, заслоняя её.

— Ты что делаешь? — шипит она.

— Прикрываю тебя собой.

— Лав, нет…

— Заткнись, или они нас услышат.

Она слушается, потому что не дура, но поворачивает голову, чтобы я увидела её полный неодобрения взгляд.

Я здесь для того, чтобы защищать в первую очередь их, а уже потом себя. Я не могу вернуться к Аполлону живой, но с телом его мёртвой сестры. Я никогда не смогу так с ним поступить. Ни с ним, ни с остальными.

Выстрелы прекращаются, и все огни снова вспыхивают. Музыка постепенно возвращается — та же, что и прежде. Та же зловещая мелодия, зацикленная до бесконечности.

Теперь нужно лишь понять, как выбраться отсюда незамеченными и зайти людям Урана со спины.

Не знаю, сколько мы лежим неподвижно, боясь издать хоть малейший звук. В какой-то момент до нас доносится хруст листьев под чьими-то ногами.

Перед моими глазами появляются чёрные ботинки.

Я медленно поднимаю голову, словно этим могу хоть ненадолго отсрочить наш приговор.

Смерть.

Первый порыв — открыть канал связи с братом и попрощаться, но я не хочу, чтобы осознание моей смерти преследовало его до конца операции. Он должен сохранить ясную голову. Даже если ради этого я лишусь возможности сказать ему последнее «прощай».

То же самое касается Аполлона.

Я резко зажмуриваюсь.

— Афина, — шепчу я. — Если всё сделать быстро, возможно, я успею связать тебя с кем-нибудь из братьев, чтобы ты попрощалась.

Ей я обязана дать такую возможность.

Её тело подо мной сильно вздрагивает.

— Лав…

Мы одновременно поднимаем головы.

Перед нами стоит один из снайперов. В руках у него автомат, ещё один висит на плече. Лицо скрывает чёрная балаклава, оставляя открытыми только глаза, которые без всякого выражения смотрят на нас сверху вниз.

Он поднимает руку, отворачивается, а потом нажимает кнопку на гарнитуре в ухе.

— Я их нашёл. Сам разберусь.

— Принято, — отвечает другой, более металлический голос.

Мужчина берёт нас на прицел, а я даже не пытаюсь умолять сохранить мне жизнь. Я думаю только о решении. О способе переломить ситуацию в нашу пользу. Перебираю в памяти тренировки ЦРУ и всё, чему меня учили.

Бесполезно. Я и сама это знаю, хотя продолжаю искать выход, снова и снова прокручивая всё в голове. Из такой ситуации не сбежать. Остаётся лишь молиться, чтобы всё закончилось как можно быстрее и чтобы действительно существовал Рай, готовый тебя принять.

Я просто надеялась продержаться дольше. Надеялась не умереть так рано. Или хотя бы умереть одной, дав Афине возможность сбежать.

— Прости, — шепчу ей.

— Ты не виновата, — успокаивает она.

Даже сейчас в её голосе нет ни капли страха. Наоборот, она словно уже готова принять свою судьбу.

Выстрелы раздаются внезапно, и я всем телом вздрагиваю. Сердце останавливается, я перестаю дышать. Грохот, кажется, мог даже оглушить меня, потому что больше я не слышу ничего.

Я знаю только одно: когда стрельба заканчивается, я всё ещё жива.

Незнакомец стрелял поверх нас.

— Что, чёрт возьми, сейчас произошло? — шепчет Афина.

Отвечает сам мужчина:

— Произошло то, что я ваш грёбаный ангел-хранитель.

Он опускается на колени рядом с нами и стягивает балаклаву, открывая лицо. Оно мне знакомо, но страх не даёт нейронам сложить два и два.

За меня это делает Афина.

— Эрос?

Кто такой Эрос? Эрос, Эрос, Эрос…

Вспышка света прорезает туман, окутывающий воспоминания. Друг Дейзи и Гермеса, тот самый, который работал вместе с ней в Саду наслаждений. Кронос схватил его и держал в плену, потому что считал, будто он помог убийце добраться до Дейзи тем летом, когда Тимос внедрился к ней в качестве телохранителя.

С тех пор мы так и не узнали, что с ним стало: умер ли он или вымолил прощение, чтобы снова служить Кроносу и Урану.

Эрос снимает второй автомат, висящий у него на плече, и протягивает мне, быстро озираясь по сторонам. Затем опускается на колени за кустами и выдыхает.

— Нам нужно обезоружить остальных снайперов и забрать оружие с боеприпасами. Они расставлены по определённой схеме. Но прежде всего нужно снять с них форму и переодеть вас, чтобы вы как можно лучше слились с ними.

— Ты правда собираешься нам помогать? — напирает Афина, слегка отступая.

Эрос хмурится.

— Не знаю, заметила ли ты, но я только что стрелял в пустоту, чтобы спасти тебе жизнь. — Он вытаскивает из двух карманов две балаклавы. — Наденьте пока это, а форму раздобудем чуть позже.

— Но…

Он хватает её за руку и помогает подняться.

— Давайте покончим с этим раз и навсегда. Мне нужно отомстить за двух сестёр: за мою Дейзи и за Далилу.

Глава 62. ГОРА ОТРИС

…пришли они в места отрадные, на зелёные просторы

счастливых священных рощ, в обители блаженных.

Здесь просторнее эфир объемлет поля пурпурным

светом, и есть у них свои солнце и звёзды.

Одни упражняют тело на травянистых палестрах,

состязаются в играх и борются на светлом песке;

другие отбивают ногами ритм танца и песни поют.

Вергилий, «Энеида», книга VI

Гермес

— Я был с Аресом, когда за ним пришли перед последним испытанием, — рассказывает Аполлон. — Люди Урана появились с правой стороны виллы.

Тимос идёт первым, прокладывая путь, и каждый раз, когда кто-нибудь пытается его обогнать, отталкивает назад, рявкая, как бешеный пёс. До конца перемирия остаётся десять минут; вилла кажется совершенно пустой, застывшей в почти нереальной неподвижности.

Когда мы добираемся до гостиной, весь свет гаснет.

Снаружи раздаётся роботизированный голос:

Голос системы: Осенний бал вот-вот начнётся! Вы готовы к охоте?

Мы медлим всего мгновение, а потом Тимос ускоряется ещё сильнее. Распахивает входную дверь и первым выходит наружу, жестом приказывая нам ждать. Убедившись, что опасности нет, бросает:

— Быстро, идём!

Аполлон пропускает вперёд меня, Хейвен и Локи. Сам он вместе с Хайдесом замыкает группу, прикрывая нас с тыла.

В саду тоже, похоже, ни души. Мы сворачиваем за правый угол, следуя воспоминаниям Аполлона, и пробираемся между яблонями сквозь густую траву, за которой, судя по виду, уже несколько месяцев никто не ухаживал.

— Арес говорил, что они шли не меньше десяти минут, — напоминает Хайдес. — Но не знаю, насколько вообще можно доверять воспоминаниям этого идиота…

В наушнике раздаётся шум — сигнал, что кто-то подключился.

— Эй, Герм, передай Хайдесу, чтобы отсосал у меня.

— Тебе не для этого наушник дали, прекрати! — отчитывает его чей-то более далёкий голос, кажется, Геры.

— Минут десять ходьбы, по пути было много всяких препятствий, так что ищите дорогу, где больше всего мешаются ветки. Потом помню резкий переход снаружи внутрь. Один из тех мужиков тогда сказал мне смотреть под ноги на сорока пяти ступеньках, — продолжает Арес.

Я вслух повторяю каждое его слово. Идущий впереди Тим показывает мне большой палец, а затем отводит в сторону ветку ели высотой метра три, которая едва не прилетает ему в лицо.

— Нужно двигаться быстрее, — соглашается Аполлон. — До истечения двадцати четырёх часов.

— У вас всё нормально? К игровым залам идёте? — спрашиваю я Ареса.

— Ага, начнём с моего. Не могу дождаться, когда прикончу Урана и нассу на его могилу.

Несмотря на весь кошмар происходящего, он умудряется выдавить из меня подобие улыбки. Хейвен рядом придвигается ухом к моему наушнику, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. Судя по тихому смешку, ей это удаётся.

— Постоянно держи нас в курсе, — напоминаю ему.

— Это Хайдес попросил? Он за меня волнуется? — издевается Арес, повышая голос до писклявого. — Любовь моя, не переживай, я к тебе вернусь!

Я оборачиваюсь, чтобы передать это брату, но по его раздражённому лицу понимаю: он и сам всё слышал.

— Даже с такого расстояния до меня долетает его херня. Отключайся, Герм.

— Чем больше он меня отвергает, тем сильнее я его хочу, — шутит наш кузен, преувеличенно любовно вздыхая.

— Так, хватит, — вмешиваюсь я.

— Думаешь? А я вот только что пон…

Его голос внезапно обрывается, и вместо него раздаётся голос Лав, которая повторяет моё имя с такой тревожной настойчивостью, что ничего хорошего ждать не приходится. Гости, разгуливающие по острову, участвуют в охоте, которая лично мне и Аресу совсем не кажется весёлой. За нас дают пятьсот тысяч и миллион долларов соответственно — если нас поймают и доставят Урану.

— Надо было оставить с Аресом кого-нибудь более компетентного, — ворчит Тимос, отключив связь. — Кто там ему поможет? Алкаш? Гера? Мелкая Хэз? Господи. Будем надеяться, Лав поскорее раздобудет оружие и отправится помогать этой шайке безнадёжных.

Я едва не врезаюсь ему в спину — он замедлил шаг, а я даже не заметил. Тим вытягивает руку, преграждая мне дорогу. Наполовину скрытый ветвями дерева, слегка приподнимает ладонь и указывает на что-то впереди.

Метрах в десяти от нас в землю вмонтирован металлический люк. По обе стороны от него стоят на страже двое вооружённых мужчин в чёрных балаклавах, прижимая к груди винтовки.

— Мы с Хайдесом обойдём их, — шепчет Тим, медленно отступая, чтобы не шуметь. — Гермес, ты будешь приманкой.

— Что? — одновременно шёпотом восклицаем мы с Хейвен.

— Нет! — присоединяется Локи, наверняка прочитавший по губам.

Тим кладёт обе ладони мне на плечи и встряхивает.

— С тобой ничего не случится, я никогда этого не допущу. Просто доверься мне и отвлеки их. Ты профессионально умеешь действовать людям на нервы — справишься.

Я с трудом сглатываю и киваю.

Прежде чем Тимос с Хайдесом успевают отойти, Аполлон останавливает его, схватив за чёрную футболку.

— Смотри, чтобы с ним действительно ничего не случилось.

— Подписываюсь под каждым словом, — добавляет Локи, указывая на Аполлона.

Сегодня я не умру. Мне ещё предстоит стать тем самым крутым и весёлым дядей. Дожить до пятидесяти и превратиться в DILF.

Я хватаю Локи за руку и заставляю посмотреть мне на губы.

— Что бы ни случилось, оставайся здесь. Ко мне не иди. Если всё пойдёт не по плану — беги.

— Даже не мечтай, — шепчет он.

— Я так и знал, что ты будешь упрямиться.

Но времени его переубеждать у меня нет: Тим подаёт условный сигнал. Я мгновенно выхожу из укрытия — дорога каждая секунда — и поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. Оба мужчины сразу меня замечают и берут на прицел.

— Добрый вечер, господа! — приветствую их самым жизнерадостным тоном, на какой сейчас способен.

Ответа не получаю. Дедушка Уран явно плохо воспитал своих шавок.

— Вам выпала великая честь познакомиться с самым красивым и обаятельным из всех Лайвли, — продолжаю я.

Бросаю взгляд назад, на экран с обратным отсчётом. До начала бала две минуты. А значит, если Тим с Хайдесом не вырубят этих двоих за это время, они начнут в меня стрелять.

Один что-то тихо говорит, и только теперь я замечаю, что у них тоже есть гарнитуры.

Я не могу смотреть им за спину, иначе они поймут, что на них сейчас нападут, но… где, блядь, Тимос и Хайдес?

— …принято, ликвидируем, — произносит один из них.

— Ликвидируем? — переспрашиваю я. — Меня?

Подручные переглядываются и кивают друг другу.

— Осталась минута! У нас ещё целая минута перемирия! — кричу я, указывая на обратный отсчёт и неумолимо бегущие красные цифры. — Это правила Урана.

— Он только что их изменил. Правила меняются по вашему усмотрению, забыл? — отвечает второй, до сих пор не проронивший ни слова.

Дерьмо.

К чёрту Тимоса и его гениальные планы.

— Окей, ребятки, я уверен, мы можем минутку это обсудить, — запинаюсь я. — Мне кажется, можно ведь и не стрелять. Ну, то есть…

Всё происходит мгновенно.

За их спинами появляются Тимос и Хайдес, но ботинок моего брата хрустит по сухому листу. Звук совсем тихий, но один из мужчин всё равно оборачивается.

Агент Лиакос ругается.

Первым из укрытия выскакивает Локи. Он с силой толкает меня, сбивая с ног и отбрасывая подальше от линии огня. Следом за ним выбегают Хейвен и Аполлон — как раз в тот момент, когда Тимос набрасывается на одного из мужчин, валит его на землю и прижимает своим телом.

Второй, повернувшись к Хайдесу, бьёт его прикладом прямо в лицо. Брат отшатывается, не издав ни единого звука от боли. От глухого звука удара меня пробирает дрожь.

Аполлон бросается ему на помощь и врезает локтем в спину подручного, заставляя того согнуться вперёд как раз в тот момент, когда он пытается развернуться и выстрелить в меня. Хайдес, у которого из носа ручьями льёт кровь, хватается за винтовку и пытается вырвать её у него из рук.

Оружие падает в траву, и тут в дело вступает Хейвен — пинком отбрасывает его прочь. Винтовка проскальзывает несколько метров и останавливается прямо передо мной. Тело реагирует мгновенно: я хватаю её и разворачиваюсь к ним. К счастью, я тоже брал уроки стрельбы. Сам настоял, чтобы меня обучили, и Лав оказалась единственной, кто дал мне шанс.

Первый выстрел уходит мимо.

Второй попадает точно туда, куда я целился. В бедро мужчины. Тот валится на землю, и Хайдес с Аполлоном тут же его обездвиживают.

Тимос уже завладел вторым оружием.

— Нам придётся их убить? — спрашивает Аполлон. — Они могут пойти за нами туда?

— Если есть возможность, никого не убиваем, — отрезает Тим. Выдёргивает наушники у обоих из ушей, бросает на землю и давит ботинками, пока те не ломаются. — Лишим их связи с остальными и оставим так, чтобы они не могли двигаться.

Не моргнув глазом, он простреливает обе ноги подручному. Мужчина стонет от боли и пытается отползти, но Тимос наступает прямо на свежую рану, заставляя его закричать ещё громче.

— Если не хочешь, чтобы я прострелил тебе ещё и руки, советую лежать смирно.

Он разворачивается, чтобы вывести из строя ногу второго мужчины, а потом ему хватает одного кивка Хайдесу и Аполлону, чтобы мои братья открыли металлический люк.

— Идём. Быстро, — приказывает он.

Я поднимаюсь, но винтовку оставляю Локи. Сердце всё ещё колотится о рёбра: меньше чем за минуту я едва не умер и выстрелил в человека.

Тимос пропускает нас вперёд и заходит последним, ещё раз осмотрев всё снаружи, после чего захлопывает за собой люк.

Здесь холодно, воздух ледяной и сырой. Первое ощущение — будто я задыхаюсь. К счастью, Хейвен сжимает мою руку и вслух считает каждую ступеньку, по которой мы спускаемся, чтобы убедиться, что идём тем самым путём, о котором говорил Арес.

Сорок пятая ступень оказывается последней и выводит нас в небольшую прямоугольную комнату с белыми стенами и тёмно-зелёным плиточным полом. Здесь горит всего одна лампа, освещая ещё одну железную дверь и маленькую табличку с надписью: «Гора Отрис».

Тим жестом велит мне подождать, затем берётся за ручку и пробует сначала толкнуть дверь, потом потянуть на себя.

— Заперто.

Наши взгляды одновременно останавливаются на маленькой красной кнопке рядом с дверью. Я нажимаю без колебаний, и металлическая стена отъезжает вправо, открывая нам проход в неизвестность.

Тимос поворачивается к остальным.

— Готовы?

В ответ — лишь короткие кивки. В глубине души никто из нас не готов к тому, что сейчас произойдёт.

Мы оказываемся в длинном узком коридоре, ещё более холодном, чем предыдущее помещение. Света здесь ровно столько, чтобы я мог различить вторую дверь в самом конце.

— Думаете, Уран пошлёт кого-нибудь искать нас здесь, внизу? — спрашивает Хейвен, пока стук наших ботинок эхом разносится по коридору.

— У нас есть небольшая фора, учитывая, что Терминатор уничтожил наушники, через которые они связывались с остальными. Чтобы предупредить Урана, кто-то сначала должен заподозрить неладное и пойти их искать. Или им самим придётся ползти до следующего поста со снайперами, — отвечаю я. — И всё же у меня очень плохое предчувствие.

Аполлон вопросительно смотрит на меня.

Я вздыхаю.

— Слишком уж легко мы сюда попали. Будто Уран специально всё упростил. Будто он уже знает, что живыми мы отсюда не выберемся и сами избавим его от необходимости нас убивать.

Никто не спорит с моим катастрофическим прогнозом. Тем более что мы уже стоим перед второй дверью. Рядом с ней тоже есть кнопка, и сама она точь-в-точь как первая. Когда я нажимаю, происходят сразу три вещи.

Дверь за нашими спинами с грохотом захлопывается.

Дверь перед нами открывается.

И откуда-то в коридор врывается голос.

Голос системы: Добро пожаловать на гору Отрис, в обитель Титанов.

Он роботизированный, но за ним наверняка стоит реальный человек. Тон мягкий, почти гостеприимный.

Голос системы: С этого момента вы не сможете покинуть это место, пока не завершите игру Пандоры. Дверь за вашими спинами останется закрытой до окончания игры. Никто не сможет попасть к вам снаружи, а вы не сможете выйти. Только вы и игры Титанов.

Ну да. Перспектива не особо привлекательная.

И она доказывает, что мои догадки были верны. Уран не слишком старался защищать Пандору, потому что, если его охранники меня не убили, это место прекрасно справится само, просто заперев меня внутри.

Голос системы: Просим оставить оружие снаружи, иначе игра немедленно вас устранит. Благодарим.

Тимос орёт в ответ ругательство.

Я повторяю сказанное Локи, и тот без возражений бросает винтовку, которую я ему отдал. Тим расстаётся со своей куда неохотнее — как всегда, когда приходится оставаться безоружным.

Когда мы все переступаем порог, голос приказывает не двигаться для сканирования тела. Несмотря на то что за нами и так следят, видимо, они хотят удостовериться, что под одеждой у нас не спрятано другое оружие.

Тим первым открывает шествие и первым проходит дальше.

Голос продолжает нас сопровождать:

Голос системы: Добро пожаловать на Елисейские поля — место блаженства, где обитают души праведников, героев и мудрецов. Здесь царит вечная весна, и вы можете провести здесь столько времени, сколько пожелаете.

Перед нами раскинулось прекрасное цветущее поле с сочной травой, небольшой искусственной речкой с кристально чистой водой и редкими деревцами.

Я поднимаю голову, следуя за пальцем Хейвен, которая обращает моё внимание ещё на одну деталь, — и у меня отвисает челюсть. Не знаю, что это за иллюзия, но вместо потолка над нами настоящее звёздное небо, создающее полное ощущение, будто мы находимся под открытым небом.

Слышно журчание воды, стрекот сверчков и даже щебет каких-то птиц. Время от времени порыв ветра треплет мои волосы.

Голос системы: Ложитесь, отдыхайте, наслаждайтесь покоем столько, сколько пожелаете. Или…

Инстинктивно, словно опасность может возникнуть из ниоткуда, я переплетаю пальцы с пальцами Хейвен и притягиваю её к себе. Хайдес тут же становится с другой стороны, чтобы защитить её.

В нескольких метрах впереди загорается контур прямоугольника, который оказывается очередной дверью. Над ней висит табличка: «Тартар».

Голос системы: …можете продолжить путь и добраться до залов Титанов, где вас ждёт игра Пандоры.

Громкий шум слева заставляет меня резко повернуть голову. Появляется новая дверь, залитая золотистым светом. На ней будто вырезан ящик, а вокруг него по-гречески написано: Pandora.

Тимос не теряет ни секунды: жестом зовёт нас за собой и направляется прямо туда.

Всю дорогу к следующей точке я только и делаю, что оглядываюсь и впитываю каждую деталь этого невероятного места — настолько же пугающего, насколько неожиданного.

— Эй, смотрите туда.

Хейвен сильнее сжимает мою руку, всё ещё переплетённую с её пальцами, и заставляет остановиться.

Её разноцветные глаза смотрят прямо в середину цветочного поля, через которое мы идём. Теперь, когда я знаю, что нужно что-то искать, я тоже их замечаю. Белые мраморные надгробия. Они стоят на разной высоте и на разном расстоянии друг от друга, и на каждом что-то высечено.

— Не думаю, что стоит… — начинает Тим.

Но мы с Хейвен и Хайдесом уже идём читать надписи.

Афродита Дейзи Лайвли.

Гиперион Гэвин Лайвли.

Ньют Коэн.

Алетея Лайвли.

Делайла Гефест Маверик.

А дальше — женские и мужские имена, которые не вызывают в моей памяти ни единого воспоминания, ни единого знакомого лица. Но я понимаю: это все дети, погибшие в Лабиринте Минотавра. Невинные жертвы игр Кроноса и Урана.

Их поместили сюда, на Елисейские поля, чтобы они могли покоиться с миром. Слишком добрый поступок, чтобы приписывать его им двоим, и, скорее всего, за этим стоит Рея.

Тимос уже открыл вход в Пандору, нажав кнопку рядом с ручкой.

— Ребята. Идём.

Я ещё несколько секунд читаю все эти имена, чувствуя ком в горле, который неизвестно когда смогу проглотить. Локи остаётся рядом со мной.

— Ты в порядке? — шепчет он.

Я цепляюсь мизинцем за его мизинец.

— Не совсем, Л.

На мгновение я смотрю на него, и меня накрывает глубокая благодарность, смешанная с мучительной тревогой. Интересно, насколько страшно сейчас ему самому — стоять здесь, посреди всего этого. Он мог просто создать приложение, забрать деньги Урана и жить дальше своей жизнью. Вместо этого решил пойти против него и помочь нам. Помочь мне. И теперь рискует всем, втянутый в психопатские игры этой семейки.

— Нам пора, — наконец соглашаюсь я, встряхивая головой, чтобы вернуть себе ясность мыслей.

— Возьми столько времени, сколько тебе нужно.

Остальные уже переступили порог Пандоры. Поэтому я глубоко вдыхаю и иду следом, так и не отпуская палец Локи.

Тим ждёт нас, чтобы прикрыть с тыла. Подходя к нему, я включаю наушник и пытаюсь связаться с Аресом: нужно сообщить остальным, что мы проникли внутрь горы Отрис. Пробую раз, другой, пятый — ответа нет.

Я изо всех сил стараюсь не паниковать и не накручивать себя и переключаюсь на Зевса. Он на связи.

— Мы на месте. Мы нашли Пандору.

— Отлично. Я слежу за камерами: некоторые не работают, в основном те, что расположены по острову. В доме, похоже, работают все.

Я повторяю каждое его слово остальным.

— Почему по твоему голосу кажется, будто ты до смерти перепуган? — допытываюсь я.

Тимос настораживается, всем своим видом показывая, что готов услышать худшее.

— Потому что Арес и остальные сейчас в танцевальном зале. Вместе с Ураном.

Глава 63. БАЛ УРАНА

В отличие от других богов, у Урана нет страстей — он властвует и действует исключительно ради контроля.

Арес

Никакой херни, никакой херни, никакой херни.

Это моя мантра на сегодня. Я должен держать её в голове и повторять при каждой возможности.

Одна моя глупость может угробить весь план. А ещё у меня есть прекрасная девушка, которую я пообещал защищать ценой собственной жизни. Не говоря уже об очаровательном чёрном котёнке, который ждёт меня дома, — Тринадцатом.

Да и вообще, я устал быть тем, кто постоянно влипает в неприятности. Хочу доказать, что тоже способен принимать разумные решения.

— У тебя такое лицо бывает, когда ты ведёшь внутренние монологи о самом себе, — говорит Хелл, вырывая меня из раздумий.

Я крепче обнимаю её за плечи и проверяю, достаточно ли низко опущен козырёк кепки, чтобы скрывать лицо.

Как выяснилось, за нас с Гермесом назначена охренительная награда, и люди, которые шатаются по острову, наслаждаясь этим дерьмовым балом, очень хотят её получить, поймав нас.

Для справки: я стою миллион долларов, а Герми — вдвое меньше.

— Спорим, ты сейчас злорадствуешь, потому что за тебя дают больше, чем за твоего кузена? — продолжает она.

— Я повторяю себе, что не должен творить херню, — поправляю её.

— Молодец. Не останавливайся. Продолжай себе это говорить.

Я театрально фыркаю.

— Ты и за это меня любишь, Гений.

— Я люблю тебя за всё, какой ты есть, конечно, — признаётся она. — Но была бы очень рада, если бы в опасных ситуациях ты проявлял хоть немного больше благоразумия.

Я смотрю на неё.

— Да?

— Не очень приятно жить в постоянном страхе, что последствия твоих поступков тебя убьют. Я не могу всё время бояться тебя потерять, — шепчет она.

В такие моменты мне кажется невозможным, что я нашёл такую девушку — которая любит меня и боится потерять так же сильно, как я боюсь потерять её.

И именно в такие моменты у меня напрочь отказывает способность говорить, и единственное, на что я способен, — смотреть на неё влюблёнными глазами, а потом целовать так, словно от этого зависит моя жизнь.

Я уже собираюсь сделать это и сейчас, но чья-то рука впивается мне в плечо. Лиам появляется у нас за спиной и вклинивается между нами.

— Какие же вы милые!

Мы с Хелл переглядываемся. Она тоже наверняка заметила, как странно он произносит слова. Немного растянуто, почти в замедленном темпе, будто язык у него еле ворочается.

— Лиам, ты в порядке? — спрашивает Хелл.

— Если не считать того, что сегодня я могу умереть? Конечно! — Глаза у него едва не вылезают из орбит. — И всё потому, что в первый день в Йеле я подавился фрикаделькой за обедом, а ближе всех ко мне оказался Ньют Коэн. Вы знали, что именно так мы познакомились с братом Хейвен? Забавно, да? Окажись рядом любой другой студент — и меня сейчас не было бы здесь, посреди всего этого дерьма.

Теперь он уже проглатывает слова, выплёвывая их так быстро, что я едва успеваю понимать.

— Лиам, дыши, — приказываю я. — Успокойся.

— Возможно, это моя вина, — сообщает нам Нис с такой невозмутимостью, что мне хочется ему врезать.

Тейя хватает его за руку.

— Что ты ему дал, Дионис?

— Он нервничал, ему было страшно. Вот я и дал ему выпить. — Он несколько секунд озадаченно разглядывает Лиама. — Кажется, не помогло.

Мы все останавливаемся и смотрим на Лиама, который вцепился в мою девушку и продолжает нести какую-то чушь про фрикадельку, благодаря которой познакомился с Ньютом. Определённо не такую беседу я представлял себе по дороге навстречу смерти на этом проклятом острове.

Мы всё ещё в доме, но выпускать Лиама наружу в таком состоянии точно нельзя. Мы с Герой обмениваемся короткими взглядами, затем хватаем его за руки и прижимаем спиной к стене.

— Лиам, молчи. Смотри на меня.

Лиам подчиняется. Зрачки у него расширены, глаза блестят.

— Если тебе было так страшно, почему ты не пошёл с Зевсом? Мог бы запереться с ним в кабинете Кроноса, пока мы отвлекали бы Урана.

Лиам закусывает губу и внезапно лишается дара речи. Я уверен, ответ у него есть — просто ему не хватает смелости сказать правду.

Нис протягивает ему фляжку.

— Ещё хочешь? Может, поможет выплеснуть чувства.

Я даже не успеваю его отчитать: Тейя носком ботинка бьёт его по руке, и фляжка взлетает в воздух. Сцена настолько нелепая, что Лиам тихонько хихикает.

— Мам, ну хватит! — жалуется Дионис.

Гера поднимает фляжку с пола и конфискует её.

Я снова поворачиваюсь к Лиаму.

— Эй?

Он расслабляется, опуская плечи.

— Я хотел быть храбрым, как вы, вот и всё. Хотел участвовать в миссии и принести пользу. Хотел… Я даже сам не знаю, что собирался делать.

Хелл гладит его по волосам.

— Лиам, никто из нас на самом деле не храбрый.

— Кроме Тимоса, — поправляю я. — Этот мужик и в огонь бросится, но равняться на него не стоит.

Хелл бросает на меня весёлый взгляд и снова обращается к Лиаму. Указывает на свою грудь.

— Я до смерти боюсь. Возможно, даже сильнее тебя, представляешь? И это нормально. Я не считаю, что со мной что-то не так.

Он несколько секунд изучает её лицо, словно пытаясь понять, насколько искренне это признание.

— Правда?

Теперь Хелл указывает на Ниса.

— Посмотри на него. Как думаешь, почему он постоянно пьёт? Потому что смотреть в лицо реальности трезвым гораздо страшнее. А Тейя? Она мать. Думаешь, её не приводит в ужас сама мысль, что она может потерять кого-то из своих детей? — невозмутимо продолжает она.

— Мне тоже страшно, — добавляет Поси с лёгкой улыбкой. — Просто я лучше тебя это скрываю.

Глаза Лиама теперь блестят от подступивших слёз. Стоит ему моргнуть, как одна скатывается по щеке. Хелл осторожно её вытирает, и это ещё один из тех моментов, когда я люблю её так сильно, что становится больно.

— Мы все чувствуем примерно одно и то же, Лиам, — подытоживаю я. — Просто каждый боится по-своему и по-разному это показывает. В конце концов, мы все рискуем сдохнуть самым ужасным образом и…

Хелл, Тейя и Гера молча прожигают меня предупреждающими взглядами.

Я поднимаю руки.

— Я не умею утешать. Продолжай ты, Гений.

Хелл тихо смеётся, а Лиам машет рукой.

— Я понял, не надо. Правда. Спасибо…

— Арес Кейден Лайвли?

Голос, окликнувший меня, не принадлежит ни моей матери, ни братьям. Судя по испуганным взглядам Хелл и Лиама, устремлённым мне за спину, полагаю, я либо сейчас умру, либо… Хотя вообще-то никакой позитивной альтернативы в голову не приходит.

Когда я оборачиваюсь, то оказываюсь лицом к лицу с мужчиной в элегантном чёрно-белом костюме. Его лицо скрывает ослепительно-белая глянцевая маска, не позволяющая различить ни одной черты. Только через две узкие прорези я вижу голубые радужки.

Мы все застываем, ожидая, что мужчина вытащит пистолет и всадит мне пулю в голову.

— Здрасьте, — наконец приветствую его я, нарушая изматывающую тишину.

Незнакомец засовывает руку в карман, что-то там нащупывая. Возможно, как раз оружие, которым собирается меня убить, и это последние секунды моей жизни.

Внезапно кто-то с театральностью настоящего героя бросается передо мной, заслоняя собой.

— Арес, беги! Я пожертвую собой! — орёт Лиам, тяжело дыша, словно безумный.

Тейя и Нис обмениваются совершенно невпечатлёнными взглядами.

Человек Урана достаёт из-за спины пистолет и лениво прокручивает его в руке.

— Уверен?

Лиам тут же отступает и прижимается к стене.

— Сдаюсь, извините.

Посейдон поспешно подходит к нему и утаскивает в сторону, пока тот действительно чего-нибудь не натворил. Я скрещиваю руки на груди и снова поворачиваюсь к вооружённому франту, который, к моему удивлению, убирает оружие.

— Так ты здесь, чтобы меня убить или лично убедиться, насколько я красив?

Он протягивает руку, и только приглядевшись, я замечаю что-то у него на ладони.

Зелёный восьмигранный кубик.

Я мгновенно вспоминаю похожий семигранный, который доставили мне в Йель перед началом моих семи подвигов.

— У меня послание от Урана. Точнее, приглашение.

— Приглашение отклонено, спасибо и до свида…

Мужчина заставляет меня взять кубик, вкладывает его мне в ладонь и сжимает мои пальцы, не давая договорить:

— Это твой восьмой подвиг, и заодно единственный шанс убить его, если хочешь попытаться.

Ладно, теперь мне уже немного интереснее.

— Объясни подробнее.

— Игра между тобой и им. У вас обоих будут абсолютно равные шансы убить друг друга. Победитель, разумеется, только один, но вероятность ровно пятьдесят на пятьдесят — никаких преимуществ ни у одного из вас. — Он поднимает руки. — Выбор за тобой.

Моя мать уже готова идти войной.

— Даже речи быть не может! Это наверняка очередная попытка нас обмануть! С какой стати мы вообще должны…

— Можешь пойти прятаться на острове, который целиком контролирует Уран, где гости бала разыскивают тебя, чтобы сдать ему и получить деньги. Где повсюду засели снайперы и только и ждут, когда ты окажешься у них на мушке. А можешь сыграть с Ураном. Это будет партия между тобой и им, больше никого. Победишь ты — убьёшь его. Победит он — умрёшь ты.

А ведь и правда, что мне терять?

По плану мы должны были занять Урана, отвлекая его от Пандоры. Если я соглашусь на его идиотскую игру, то не только выполню свою задачу, но ещё и получу шанс его убить.

По-моему, не такая уж плохая перспектива.

— Арес, нет! — одновременно восклицают мама и Хелл, уже понявшие, куда повернули мои мысли.

Я пожимаю плечами, подхожу к ним ближе и шепчу:

— Если придерживаться первоначального плана, он может найти меня слишком быстро, и тогда всё полетит к чертям. Я сдохну как жалкий придурок. Но если пойду играть… у меня будет шанс его убить.

— А с чего ты взял, что он не поменяет правила, как вы, Лайвли, так любите делать? — напирает Хелл.

— Ни с чего. Значит, придётся придумать, как выкрутиться.

Они обмениваются полными сомнения взглядами.

Теперь мне даже немного обидно: доверия в них что-то не наблюдается. На что они намекают? Что я, по-ихнему, уже заранее проиграл?

— Решать только тебе, — говорит оставшийся позади прихвостень. — Если согласен, просто будь у дверей бального зала через десять минут.

— Да заткнись ты, придурок! — орёт на него Тейя.

Оскорбление звучит настолько неожиданно, что даже человек Урана отступает на шаг.

Дионис протягивает мне руку и слегка шевелит пальцами.

— Дай наушник. Наш брат сумеет убедить тебя, что ты практически идёшь на самоубийство.

Но в моей голове всё выглядит совсем иначе.

Я знаю: спроси я Коэна — он бы со мной согласился. Хейвен сделала бы тот же выбор и поставила бы на кон всё в игре с Ураном, как уже однажды сделала, войдя в лабиринт.

Либо сегодня, либо никогда.

И я лучше умру, приняв последний вызов, чем буду бегать из одного игрового зала в другой, как велел Тимос.

Я справлюсь.

Да.

Никакой херни, никакой херни, никакой херни.

Я смотрю на вооружённого мужчину.

— Я согласен.

— Арес! — пытается остановить меня Тейя.

Незнакомец встаёт между нами, впрочем, никого не касаясь.

— Прошу не вмешиваться в игру. Мне приказано устранить любого, кто попытается помешать свободному выбору Ареса.

Он снова достаёт пистолет и помахивает им в воздухе, словно напоминая, что это не пустая угроза.

Лиам поднимает руки.

— Я не вмешиваюсь.

Поси проделывает ровно то же самое.

Я избегаю встречаться глазами с матерью, потому что боюсь увидеть в них разочарование. Но ещё сильнее избегаю взгляда Хелл.

Я лишь беру её за руку, и она не отнимает свою, хотя злится на меня и не принимает моего решения. Она даже не представляет, что именно сейчас я люблю её сильнее, чем когда-либо прежде.

Я не произношу ни слова, пока мы спускаемся по лестнице в гостиную, пересекаем её и направляемся в то крыло виллы, которое я почти не знаю. Не произношу ни слова, пока Тейя бормочет проклятия и требует отдать ей наушник, чтобы поговорить с Тимосом. Не произношу ни слова, пока Гера пытается её успокоить и найти хоть что-нибудь хорошее в этой на первый взгляд катастрофической ситуации.

Добравшись до огромных дверей бального зала, мы останавливаемся. По обе стороны от них дежурят ещё двое людей Урана.

Сквозь стены до меня доносятся звуки классической музыки — скрипки и изысканные арпеджио. Похоже, внутри уже есть люди, которые танцуют и веселятся.

Хелл отрывают от меня так внезапно, что я не сразу понимаю, что произошло.

— Какого чёрта…

Один мужчина отделяет меня от остальных членов семьи. Другой оказывается за спиной, хватает меня и без малейших усилий удерживает подальше от них. Будто я какая-то тряпичная кукла.

Чёрт, мне и правда пора начать тренироваться и нарастить хоть немного мышц.

Не могу же я вечно выезжать на одной красоте.

— Вы войдёте через два разных входа. Таковы правила, — только сейчас предупреждает меня прихвостень.

Я смотрю, как они сворачивают за левый угол зала и исчезают за стеной.

— И с какой стати?

Он по-прежнему впивается пальцами в моё предплечье, удерживая на месте перед дверями.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты задаёшь слишком много вопросов?

Я улыбаюсь ему настолько дружелюбно, насколько вообще способен.

— А тебе когда-нибудь говорили, что твоей мамаше стоило тебя проглотить?

Он меня игнорирует и тихо переговаривается с кем-то через гарнитуру в ухе. Наконец кивает и отпускает меня. Двери распахиваются прямо передо мной, и музыка обрушивается на меня с новой силой.

Но, когда створки раскрываются полностью, музыка обрывается.

Передо мной бальный зал Лайвли. Честно говоря, я даже не помню, бывал ли здесь когда-нибудь, но первая моя реакция — совершенно неуместная, и я это понимаю, — изумление. Несмотря на темноту, окутавшую почти всё пространство, если прищуриться, можно различить росписи на потолке. На них изображены самые знаменитые сцены греческой мифологии — например, похищение Персефоны или рождение Гермеса. Пастельные тона сочетаются с уверенными мазками, преобладают голубой и золотой. С потолка свисают изящные, вероятно хрустальные, люстры — сейчас погасшие.

Почти весь зал занимает огромная танцевальная площадка, окружённая греческими колоннами, которые тянутся от блестящего пола до потолка. Слева огромные окна выходят наружу, к ночному небу.

Лестница у второго входа — один из немногих уголков, где света побольше, и я различаю там людей. Может, это моя семья? Хелл? Поси? Лиам?

Зал переполнен, но ни одного знакомого лица я не вижу. Гости заполонили танцпол, однако никто не танцует: все неподвижно стоят в разноцветных туниках. Голубые, жёлтые, розовые, зелёные, красные, чёрные — здесь буйство всех существующих цветов и оттенков.

Человек Урана толкает меня вперёд, заставляя переступить порог. Двери захлопываются за моей спиной, и, возможно, я уже схожу с ума, но мне кажется, будто я слышу, как тяжёлый засов запирает их.

Тишина такая, что удары собственного сердца грохочут у меня в ушах.

А потом раздаётся гудок, означающий, что кто-то подключается к моему наушнику.

— Арес, почему я только что увидел, как ты вошёл в бальный зал? — спрашивает Зевс.

Я не могу ему ответить. И потому, что совершенно не хочу сейчас спорить с братом, и потому, что, если Уран здесь, он не должен узнать, что мы все поддерживаем связь друг с другом.

— Арес, пожалуйста. Аре…

Делая вид, что чешу затылок, я выключаю наушник и обрываю соединение.

— Добро пожаловать, Арес! — приветствует меня усиленный, слегка искажённый голос.

Я вздыхаю. Даже не пытаюсь понять, откуда он доносится.

— Может, сразу перейдём к игре? Избавишь меня от монолога главного злодея.

До меня доносится зловещий смешок.

А потом — громкий шум. Точнее, множество одинаковых звуков, слившихся воедино. Люди на танцполе одновременно вскидывают головы. На каждом надета пугающе реалистичная маска, имитирующая лицо настоящего человека.

Среди неподвижной толпы я замечаю движение. Кто-то пробирается вперёд, в первый ряд. Я их не считаю, но целая шеренга разноцветных плащей останавливается передо мной, требуя моего внимания.

Когда я наконец смотрю на них, то давлюсь слюной и начинаю кашлять.

У одного человека лицо Хейвен.

У другого — Кроноса.

Потом Хелл. Моей Хелл.

Джек, подруги Коэна.

Даже Ньют и Дженнифер Бенсон. Чёртова Джунипер Стивенсон.

Танатос, тот придурок, который судил мои подвиги.

Каждый член моей семьи и многие люди, которых я когда-либо знал, стоят сейчас передо мной. Или, по крайней мере, их пластиковые лица.

Шорох колёс по полу отвлекает меня, заставляя повернуть голову. Один из людей Урана приближается с двумя стойками на колёсиках. На одной висят туники самых разных цветов, на другой сложены маски, сделанные так, чтобы походить на настоящие человеческие лица.

Кажется, я начинаю понимать.

— Выбери лицо и плащ. Мы смешаемся с людьми на танцполе, — объясняет тот, кого я принимаю за Урана. — Ты не будешь знать, какая маска на мне, а я не буду знать, какая на тебе.

Прихвостень протягивает мне пистолет. Я приподнимаю бровь, но оружие не беру.

— У каждого из нас будет пистолет с единственной пулей. Если решишь, что нашёл меня, можешь стрелять. То же самое могу сделать я. Помни: нельзя потратить свой единственный шанс впустую. И главное…

Моё сердце останавливается. Все кусочки головоломки разом встают на свои места.

Хелл, Тейя, Гера, Поси, Нис, Лиам.

— На этом танцполе сто пятьдесят человек. Я, ты, остальные члены твоей семьи и незнакомцы, которым за победу заплатят кучу денег. Можешь рискнуть и, возможно, попасть именно в меня. А можешь не угадать — и в итоге убить того, кого любишь.

Глава 64. ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ

Уран — архетип холодного и рационального отца, лишённого сострадания. Он первый антагонист мифа, тот, кто становится причиной восстания богов.

Арес

Должен признать, у дедули Урана всё-таки есть какое-никакое чувство юмора. Обнаруживаю я это только сейчас, перебирая маски в поисках той, которую надену для игры. Среди лиц моих родственников и старых знакомых попадается одно, без тени сомнения принадлежащее Britney Spears.

Я надеваю голубую тунику, потому что это любимый цвет Хелл, а мне нужно, чтобы она была здесь со мной, пусть хотя бы косвенно. Мой маленький талисман на удачу.

Трижды стучу в дверь отдельной комнатушки, где мне позволили переодеться. Через несколько мгновений по залу разносится звуковой сигнал, которого мне заранее велели дождаться. Можно выходить. Свет погасили, и теперь я могу выбраться наружу и смешаться с толпой пластиковых лиц.

Я выбрал маску с лицом Аполлона. Кто знает, вдруг она передаст мне его способность воскресать. В маску на уровне рта встроен маленький микрофон. Когда я приближаюсь к нему и говорю, мой голос звучит искажённо и роботизированно. Видимо, это нужно, чтобы сделать охоту максимально беспристрастной.

Голос ведущего: Игра начнётся через несколько секунд. Вы готовы танцевать?

Вокруг ощущаются чужие тела. Кто-то налетает на меня, и я, конечно же, не отказываю себе в удовольствии пихнуть в ответ или посоветовать быть поосторожнее. Здесь совершенно нет места. Мы все прижаты друг к другу, и даже просто пошевелиться почти невозможно.

Над нашими головами, точно в центре потолка, загорается свет. Широкий, хотя и тусклый золотистый луч освещает почти весь зал, но при этом оставляет кое-где тёмные, укромные участки.

Постепенно раздаются первые ноты песни. Такое чувство, будто прямо здесь, в зале, играет настоящий оркестр. Скрипичные аккорды смешиваются с нежными звуками фортепиано, к ним присоединяются другие инструменты, которых я не узнаю.

Мелодия кажется знакомой, но мне нужно сосредоточиться на игре.

Некоторые разбиваются на пары. Хотя я понятия не имею, кто на самом деле скрывается под масками, замечаю, что присутствующие приглашают друг друга на танец. Возможно, так распорядился сам Уран.

— Позволишь пригласить тебя на танец?

Голос звучит у меня за спиной и искажён точно так же, как мой, когда я пробовал говорить через микрофон. Обернувшись, я оказываюсь лицом к лицу со своей биологической матерью. Точнее, с незнакомцем, который носит её лицо.

В горле моментально встаёт ком, но потом я вспоминаю, что она мертва и больше не может причинить мне вреда. А главное — под этой маской может скрываться Уран. Если я отреагирую слишком враждебно, он может догадаться, кто я.

Стараясь скрыть своё отвращение, я принимаю приглашение и начинаю двигаться вместе с незнакомцем. Он — или она — ведёт, направляя мои шаги, и мне даже удаётся попадать в ритм.

— Ты знаешь Ареса? — спрашивает незнакомец. — Того мальчишку, ради которого мы участвуем в этой игре?

— Только по имени.

— Мне рассказывали, что он пытался убить свою биологическую мать, — буднично сообщает мой партнёр. — Просто чудовищно: пытаться убить женщину, которая подарила тебе жизнь!

Не реагируй, это уловка. Этих людей натаскал Уран, они знают, что нужно говорить, чтобы заставить тебя себя выдать. Стоит им понять, кто ты, и они объявят об этом всем.

— Бедная женщина, — продолжает незнакомец. — Говорят, потом он попробовал ещё раз и на этот раз действительно её убил. Гильотиной.

Жаль только, в первый раз я от неё защищался. Жаль только, это она издевалась надо мной. Жаль только, гильотина была частью игры, устроенной Ураном, и меня вынудили это сделать.

Незнакомец плавно скользит влево, увлекая меня за собой.

— Надеюсь, Уран найдёт его здесь и убьёт. Он не заслуживает жизни.

Меня отпускают, словно сломанную тряпичную куклу. Я не сопротивляюсь: сказанное выбило меня из колеи слишком сильно.

Я налетаю на фигуру в белой тунике. Когда передо мной оказывается лицо Хелл — моей Хелл, — мне приходится собрать всю свою волю, чтобы никак не отреагировать.

Она кланяется и молча приглашает меня на танец. Пора очнуться и начать соображать, а значит, вести себя так же, как все остальные вокруг.

— Знаешь парня, из-за которого мы сегодня здесь? — спрашиваю я.

Она смеётся и свободной рукой указывает на свою маску.

— У меня лицо его девушки. По крайней мере, пока ещё девушки. Наверняка скоро она поймёт, с каким ужасным человеком связалась, и бросит его.

Мне хочется ответить: Да пошла ты нахуй. Вместо этого ограничиваюсь:

— М-м-м.

— Как вообще можно любить человека, который убил собственных родителей? Не только биологическую мать, но и отца, который его усыновил и подарил ему прекрасную жизнь.

Чёрт. Вот это ударило по больному. Настолько, что на мгновение я думаю: Ну всё, приехали. Игра закончена. Последняя капля.

Я прочищаю горло, стараясь сделать это неслышно.

— Он убил приёмного отца? Я не знал!

— О да. Несколько месяцев назад. И знаешь что ещё? Он бросил его умирать в одиночестве. Вернулся только за телом, даже не остался с ним в последние минуты его жизни.

Уран рассказал им версию событий, которая очень сильно отличается от реальности. И сделал это тщательно. Залез мне в голову и понял, где у меня самые больные места.

Мои поздравления, старый ублюдок.

К счастью, разговор грубо обрывает налетевшая на нас пара. Я пользуюсь моментом и делаю вид, будто от столкновения потерял хватку и выпустил фальшивую Хелл. Пускаю в ход все свои лучшие актёрские таланты, отступаю подальше и растворяюсь среди людей.

Где может прятаться Уран? Здесь есть знакомые лица, но хватает и масок, изображающих совершенно неизвестных мне людей.

Вдобавок мне становится жарко. Туника тяжёлая и плотная, а такое количество людей будто высасывает из зала весь воздух. Клаустрофобией я никогда не страдал, но сегодня кажется, что именно от неё здесь и сдохну.

Я замечаю лицо Тейи; она танцует одна, причём её движения вообще никак не сочетаются с характером звучащей музыки. В этой части танцпола она единственная, кого я узнаю.

Хотя я уже знаю, что ничего приятного она мне не скажет, всё равно направляюсь к ней.

— Почему танцуешь одна? — спрашиваю, протягивая руку.

Она резко замирает, потом изучает мою раскрытую ладонь, словно та может оказаться оружием, и всё же принимает её.

— Прекрасный вечер, правда?

Ага, охуительный. Я бы предпочёл прищемить себе яйца степлером, чем оказаться здесь.

— Восхитительный.

Так ведь разговаривают утончённые дружки Урана? «Восхитительно», «возвышенно», «глупо», «дерзко» и всякие прочие словечки на богачовом, которые я терпеть не могу.

— А у меня лицо матери Ареса.

Мозг моментально улавливает потенциальную ловушку.

— Биологической? Или приёмной?

Её тело словно расслабляется, а интерес ко мне угасает: похоже, мой вопрос убедил её, что я не Арес.

— Приёмной. Тейя, кажется.

— Бедная женщина. Арес ведь убил её мужа, ты знаешь?

Я бы сам себе поаплодировал за то, как произнёс эту фразу: голос не дрогнул, и я не разревелся как маленький ребёнок.

— Господи, да. Представляю, как сильно она теперь его ненавидит. В конце концов, пусть он и её сын, но он убил её мужа и бросил того на произвол судьбы. Ты знал? Ушёл, и Гиперион умер один, как собака.

Почему, чёрт возьми, все знают, что Гиперион умер один? Почему никто не знает, что это он прогнал меня, решив во что бы то ни стало не дать мне увидеть, как умирает мой отец? Почему никто не знает, как сильно я хотел умереть вместо него? Почему никто не знает, что он снится мне почти каждую ночь и я живу, постоянно мучаясь от мысли, что убил его? Почему никто не знает, как сильно я страдал? Почему никто не знает, что я потерял самую большую любовь, которую подарила мне жизнь?

— Тогда будем надеяться, что Уран его найдёт и наконец избавит всех от него, — выдавливаю я.

— Интересно, куда он после этого попадёт. Даже Ад его не примет.

Не добавив больше ни слова, фальшивая Тейя изящно кружится и удаляется. Я продолжаю смотреть ей вслед, застыв каменным изваянием, пока не вспоминаю, что вообще-то должен двигаться и искать Урана.

Лучше раствориться в толпе, повторять за остальными и не привлекать внимания. Незаметный, послушный, настоящий хамелеон.

Я изображаю нечто похожее на танцевальные па и заодно пробираюсь между разноцветными фигурами. Получаю несколько локтей в бока, чей-то каблук-шпилька наступает мне на ногу, но я молчу и веду себя паинькой.

Масок слишком много. Уран не мог выбрать ту, что принадлежит человеку, которого я не знаю, иначе для меня это было бы просто невозможно. С его точки зрения, победить должен он, но игра всё-таки обязана быть хоть немного честной.

Самую малость, короче.

Внезапно всезнающий голос, объявивший начало игры, снова начинает говорить. На этот раз — нараспев:

Голос ведущего: Где же ты, Аресик?

Я протискиваюсь между людьми в поисках сам не знаю чего.

Голос ведущего: Помните: если вы попытаетесь раскрыть свою личность, чтобы помочь Аресу, вас вычислят и казнят. Никаких хитростей, ясно?

Музыка меняется, становится быстрее и напряжённее. В ней каким-то образом появляются более трагичные нотки, она вызывает во мне тревогу и беспокойство, словно время вот-вот истечёт. Хотя вообще-то у этой игры нет никакого ограничения по времени. Она может продолжаться бесконечно, пока одному из нас двоих не надоест.

И вот это мне совсем не нравится.

Может, Уран сдастся или у него внезапно случится инфаркт. Или Тимос ворвётся в зал с пятью винтовками в руках и начнёт палить во все стороны, спасая меня. Мне не хватает рядом этой огромной груды мышц с вечно сердитой рожей. Я бы чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы знал, что он тоже где-то здесь.

А вместо этого мне приходится рассчитывать на Геру, Посейдона, Ниса, маму и Хелл. Ничего не имею против моей великолепной девушки, братьев или матери, но они всё-таки не совсем те люди, которые способны спасти твою задницу.

А я не тот герой, который спасёт их задницы. В общем, все мы оказались в охуительно дерьмовой ситуации.

Ах да. Ещё есть Лиам. Всё лучше и лучше.

— Ты чего один? Давай танцуй! — кричит кто-то прямо мне в ухо.

Меня хватают за плечи и заставляют принять нужную позу. Передо мной очередное знакомое лицо: Афродита Лайвли.

Шок настолько сильный, что на несколько секунд я совершенно теряюсь. Мне всё же удаётся двигаться и позволить партнёру вести меня в этом более энергичном танце, но под фальшивым лицом Аполлона я, кажется, побледнел как полотно.

Маска настолько искусно сделана и реалистична, что снова видеть её лицо — настоящий удар. Это пробуждает во мне чувства, о существовании которых я даже не подозревал. По правде говоря, мы с ней не были особенно близки, потому что у меня так и не появилось возможности узнать её получше. Но после того, как я сблизился с Тимосом и три месяца скрывался вместе с ним по всему миру, я словно познакомился с ней чужими глазами. Глазами человека, который любил её и знал каждую её мелочь. Тим рассказывал нам о ней по вечерам, когда становилось спокойнее и нам удавалось хотя бы ненадолго забыть о тревоге вечного бегства. Вспоминал самые смешные истории, но рассказывал и о том, как они ссорились, потому что Афри была ещё той горячей головой.

Хелл каждый раз расчувствовывалась, а я… я нет, я же крутой. Я вставал со словами: «Мне поссать надо» — и убегал плакать в туалет.

А что такого? Крутые парни тоже плачут. По-настоящему слабые — это те, кто не позволяет себе плакать.

— Мне не нравится этот танец, — первое, что произносит Афродита. За этим следует громкое фырканье.

— Прямо как Арес сказал бы.

Вау. А у меня начинает неплохо получаться быть не собой.

— Ой, да какой из меня Арес. У меня сиськи сквозь эту тунику видно.

Я не опускаю взгляд — во-первых, из уважения к Хелл, а во-вторых, потому что моя жизнь висит на волоске. У меня нет времени пялиться на сиськи какой-то незнакомки в маске моей мёртвой кузины. У меня тоже есть принципы.

— Единственное, за что я ему благодарна, — каждому из нас заплатят за участие, — продолжает она. — Умрёт он или Уран — деньги я получу в любом случае.

Значит, она не Хелл и не кто-то из остальных. И уж тем более не Уран. Если только это не сам Уран играет со мной в психологические игры и пытается меня наебать.

Господи, эта игра невозможна. Я никогда не найду его среди всей этой толпы и сдохну как идиот, проиграв ему. Если Уран обнаружит меня раньше, чем я его, я застрелюсь из собственного пистолета: не доставлю ему удовольствия самому всадить мне пулю в голову. Вот это будет эпичный уход со сцены. Надо уже придумать фразу, которую я произнесу перед тем, как нажать на спуск. Например, не знаю: «Попрощайтесь с самым прекрасным существом, когда-либо ходившим по этой планете».

— Почему ты выбрала именно эту маску? — продолжаю я, меняя тему.

Она пожимает плечами.

— Потому что Афродита была симпатичной. Я однажды с ней познакомилась. Провела прекрасный вечер в её игровом зале, там царила такая… весёлая, страстная, жизнерадостная атмосфера. Мои родители…

Внезапный хлопок обрывает её на полуслове. Под моими руками её тело каменеет, и я слышу болезненный хрип. Она судорожно пытается вдохнуть. Теряет равновесие и валится передо мной раньше, чем я успеваю среагировать и подхватить её.

Она оседает на пол, а люди вокруг расступаются, освобождая место и шарахаясь от неё, словно от чего-то отвратительного.

Мне требуется на секунду больше, чем следовало бы, чтобы понять: она мертва.

Подтверждение приходит, когда сквозь толпу протискиваются две фигуры без масок, в элегантных костюмах. Они хватают её за руки и ноги и уносят прочь.

Будто ничего и не произошло.

Голос ведущего: Мы предупреждали вас: не раскрывайте слишком много о своей настоящей личности. Вы не должны давать преимущество никому из участников. Сохраняйте анонимность и играйте вымышленных персонажей либо тех людей, чьи лица вы носите.

Всё объясняет голос извне, и в нём звучит веселье, от которого меня едва не выворачивает.

Должно быть, в туники или в сами маски встроены микрофоны. Может, прослушка спрятана прямо в устройстве, которое искажает наши голоса.

Музыка снова меняется, а я всё ещё стою и смотрю на место, где совсем недавно была эта девушка. Руки так и остаются поднятыми, словно я до сих пор держу её в танце.

Мелодия становится ещё хаотичнее, усиливая мою тревогу. Жара уже невыносима: я чувствую, как пот стекает по шее и лбу, липнет к пластику маски. Даже дышать становится тяжело.

Тела вокруг начинают двигаться лихорадочно. Словно сработала тревога и все пытаются броситься в укрытие, но, запертые на этом танцполе, лишь врезаются друг в друга.

Посреди всеобщего хаоса оживает наушник в моём ухе. Раздаётся тихое жужжание, а следом я мгновенно узнаю голос Зевса.

— Не отвечай мне, — предупреждает он. — Я видел, как Рея вошла в зал и присоединилась к игре. На ней маска Гипериона. Найди её и дай понять, что это ты. Я уверен, она будет знать, что делать.

Мне хочется задать ему тысячу вопросов. И первый из них — точно ли он уверен, учитывая, что жизнью здесь рискую я, пока он сидит взаперти в безопасности. Но нельзя. Меня могут услышать, узнать — и тогда я проиграл.

Я тоже начинаю двигаться, пытаясь найти места, где тела теснятся не так сильно. Бесполезно: меня швыряет из стороны в сторону, и я совершенно не контролирую собственные движения.

Получаю локтями и толчки, налетаю на незнакомцев и в какой-то момент даже оказываюсь мордой на полу. Катаюсь по нему как идиот, ещё и получая несколько пинков от самых невнимательных.

Пока я всё ещё лежу на полу, скрытый от чужих глаз, надо мной возникает лицо. Лицо моего отца, Гипериона. Оно смотрит на меня сверху, склонившись так, что почти заслоняет от остальной обезумевшей толпы. Мне протягивают руку, словно чего-то ожидая.

Я не произношу ни слова.

Это правда Рея? Зевс точно не ошибся?

Выбора у меня нет. Я вытаскиваю пистолет из внутреннего кармана туники и быстро протягиваю ей. Фигура прячет оружие под своей туникой и коротко кивает.

В мгновение ока её уже нет.

Устав от того, что меня топчут, я хватаюсь за первую же икру, которая собирается на меня наступить, впиваюсь пальцами в плоть и, используя чужую ногу как опору, поднимаюсь на ноги.

На танцполе царит полный хаос. Все движутся в разные стороны, но всё равно умудряются сталкиваться. Кто-то кричит, другие ругаются и требуют навести порядок. А музыка тем временем становится всё громче, заглушая множество голосов вокруг.

Она гремит уже так, что я, кажется, не слышу даже собственных мыслей.

Я сейчас свихнусь.

Я сейчас потеряю сознание.

Я сейчас умру.

Всё, больше не могу. Я не могу продолжать игру, потому что оружия, с которым можно было победить, у меня больше нет. Возможно, именно это Рея и пыталась мне подсказать: сдаться.

Мне остаётся только довериться ей. А что ещё я могу сделать?

Я вскидываю руки и кричу:

— Я сдаюсь!

Потом хватаюсь за маску и снимаю её, открывая всем своё лицо.

Не проходит и пары мгновений, как музыка обрывается. Тишина, обрушившаяся так внезапно, приносит одновременно облегчение и оглушает.

— Я сдаюсь! Я здесь! — снова кричу я.

Все замирают. Замирает всё. Кажется, будто весь мир перестал вращаться и погрузился в тишину. Я знаю, что они смотрят на меня, хотя маски оставляют открытыми лишь узкие прорези для глаз.

— Арес, нет! — Раздаётся роботизированный голос, который, кажется, принадлежит кому-то из моих родных.

Я поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. Теперь никто ко мне не приближается — наоборот, все начинают расступаться, создавая вокруг меня пустое пространство, где наконец становится легче дышать.

Провожу тыльной стороной ладони по лицу, стирая пот.

— Ты где, дедуля? Я сдался! Иди убивай меня!

Поначалу я тешу себя надеждой, что он передумал, но потом слышу его голос.

— Игра окончена, господа. Покиньте зал и наслаждайтесь остатком Осеннего бала на острове. Гермеса всё ещё можно найти, а за него дают пятьсот тысяч долларов. Каждый из вас получит чек на сумму, оговорённую за участие.

Огромные двери распахиваются, и люди организованными рядами направляются к выходу, по пути избавляясь от масок. Их небрежно бросают на пол. Столько лиц — знакомых и незнакомых, — которые, кажется, продолжают смотреть на меня.

Остаёмся только мы.

Я уже знаю, кто Уран. Вон он, стоит в нескольких метрах от меня, точно напротив. На нём моя маска. Когда он её снимает, я ухмыляюсь.

— На твоём месте я бы надел её обратно. Уж лучше моё лицо, чем твоя морщинистая рожа.

— Арес! — Тейя уже сняла свою маску и стоит слева от меня. Рядом с ней Хелл и Гера.

Поси, Нис и Лиам — с другой стороны.

— А что? Я всё равно умру. Могу хотя бы высказать всё, что думаю.

Уран посмеивается и со спокойствием человека, который уже победил, достаёт из чёрной туники пистолет. Верит его в руках, рассматривая.

— Можешь не сомневаться, ты умрёшь. А я насладюсь каждым мгновением.

Я развожу руки.

— Прошу.

Пожалуйста, Рея. Спаси меня.

Я вложил в неё всю свою веру и всё своё отчаяние. Не то чтобы я действительно доверял тёте: все эти месяцы она неизвестно где пропадала и ни разу не дала о себе знать. Но я доверяю брату. Зевсу я доверяю больше, чем самому себе. Он меня не подведёт.

Уран щёлкает пальцами и приказывает своим людям выйти.

— Теперь нас только трое. Ты, я и твоя неизбежная смерть.

Я кривлюсь.

— Технически нас двое. Тебя считать не учили?

— Где твой пистолет, Арес? — спрашивает Уран, игнорируя мою провокацию.

Я застываю с открытым ртом, и от моей идиотской бравады, которой ещё несколько секунд назад было хоть отбавляй, не остаётся и следа. Откуда он знает, что пистолета у меня нет? Он знает? Это он приказал Рее забрать его у меня, пообещав помочь?

Наверное, выражение у меня сейчас уморительное, потому что он на несколько секунд заходится от хохота. Никогда ещё мне так сильно не хотелось врезать ему по морде. Если бы я только умел нормально драться, конечно.

— Ты отдал его Рее! — выкрикивает он сквозь смех. — Ты действительно отдал своё единственное оружие Рее!

Каждая мышца моего тела каменеет. Я больше ничего не чувствую.

Откуда он знает даже то, кому именно я отдал пистолет?

Потому что тебя опять предали, идиот, — шепчет голосок у меня в голове.

Мама и остальные смотрят на меня — сначала растерянно, потом встревоженно. В конце концов именно Тейя первой срывается и яростно кричит:

— Что ты наделал?

Я что-то бормочу, не в силах составить ни одной связной фразы.

Что я наделал, мам? Зевс сказал мне довериться Рее. Вот что я наделал.

Рея выходит из-за одной из боковых колонн и останавливается точно между мной и Ураном. В пальцах она сжимает мой пистолет.

— Прости, Арес. Не за твою смерть, а за ту трогательную наивность, с которой ты мне доверился.

— Да я эту суку сейчас… — орёт Тейя.

Нис и Посейдон бросаются к ней, помогая Гере и Хелл удержать её на месте. Конечно, у Урана всего одна пуля, и мы здесь одни. Но ничто не мешает ему, покончив со мной, снова впустить своих людей и убить ещё и мою мать.

— Не вмешивайся, Тейя, — отчитывает её Рея.

— Клянусь, я тебя убью, — угрожает та. — Думаешь, Урану есть до тебя хоть какое-то дело? Он ещё сам позволит мне задушить тебя голыми руками!

Уран прикладывает палец к губам, спокойно и невозмутимо призывая её замолчать.

— Не ссорьтесь, пожалуйста. Особенно если причиной ваших разногласий стало вот это бесполезное существо. — Он указывает на меня.

— Ты сказала, что поможешь нам! — сквозь слёзы обвиняет её Гера. — В театре! После игры на Хэллоуин ты сказала нам довериться тебе!

— Всё было частью моего плана, — объясняет Уран, зевая. — Она всегда была на моей стороне, дети, неужели до сих пор не поняли? Я вернул её в ваши жизни именно тогда, когда вы начали терять надежду, и подсунул вам фальшивую, за которую вы могли цепляться.

Рея кивает.

— По-моему, всё прошло как нельзя лучше.

Я больше не могу терпеть, когда меня предают и водят за нос. Именно поэтому я всю жизнь никому не доверял. А сегодня понял, что самой большой моей ошибкой было довериться самому себе — поверить, будто я войду в эту игру с лучшими намерениями и сумею сделать хоть что-то хорошее.

Сколько ещё раз мне нужно повторить себе, что я не герой?

— Давайте уже покончим с этим, — обрываю я. — Стреляй.

— Эта показуха с храбростью выглядит жалко, знаешь? — насмехается он. — А где была твоя храбрость, когда ты бросил Гипериона умирать в одиночестве? Что такое, струсил смотреть, как жизнь покидает тело твоего отца? Та самая жизнь, которую ты сам у него отнял?

Я стискиваю зубы так сильно, что боюсь их раскрошить.

Он не превратит ещё и последние мгновения моей жизни в пытку. Я не позволю ему снова залезть мне в голову.

Больше нет.

— Ты не храбрый и умирать не хочешь. Ты прячешься за сарказмом, потому что больше у тебя ничего нет, Арес. Только очередная едкая шуточка и непомерно раздутое эго — особенно если учесть, какое дерьмо представляет собой вся твоя жизнь.

Он оглядывает меня с головы до ног, словно я мусорный мешок, набитый протухшей едой. Даже нос морщит от отвращения.

И пока Тейя кричит и пытается предложить себя вместо меня, хотя прекрасно понимает, что это бесполезно, происходит нечто неожиданное — сюжетный поворот, на который я уже перестал надеяться.

Рея поворачивается к Урану и направляет на него пистолет.

— Игра окончена.

Мама умолкает. По её щекам текут слёзы, размазывая под глазами чёрную тушь.

Даже я не понимаю, как на это реагировать.

— Так, а что происходит? Ты хочешь моей смерти или нет, тётя Рея? А то сигналы от тебя какие-то противоречивые.

— Проверим, кто первым нажмёт на спуск? — продолжает она. — Или опустишь оружие и сдашься? Ты впустишь сюда ЦРУ, разблокируешь хранилище Пандоры, и все мы будем жить долго и счастливо. Ты — за решёткой. А эти ребята — наконец счастливыми и вдали от больного мира, в котором ты держал их в плену.

Уран смотрит на неё. Смотрит так долго, что я уже начинаю надеяться: может, у него случился инфаркт и проблема решилась сама собой. Старик всё-таки. Сколько ему там вообще осталось жить, чёрт возьми?

Наконец он запрокидывает голову и разражается хохотом ещё громче прежнего. Оглядевшись, я замечаю на лицах родственников точно такое же потрясённое выражение.

— Какого чёрта он ржёт? — спрашиваю я.

Даже Рея напряглась.

Потом мужчина снова становится серьёзным и даже позволяет себе смахнуть выступившую от смеха слезу.

— Сейчас объясню, что меня так развеселило.

— Без фоку… — предупреждает Рея.

Но он перебивает её и обращается ко мне:

— Ты правда думал, что я дам тебе заряженный пистолет? Правда думал, что эта игра — твой последний шанс прикончить меня?

Чёрт.

Вот это действительно сюжетный поворот. Я поверил, признаю. Мне хотелось поверить, несмотря ни на что. Отчаяние и не такое с людьми делает: заставляет цепляться за всё, что испускает хотя бы слабейший проблеск света.

Уран помахивает своим пистолетом.

— Пуля есть только в моём. Твой не заряжен. Хочешь, докажу?

— Нет! — На этот раз одновременно кричат Тейя, Хелл и Гера.

Внезапно голубая шевелюра проносится мимо меня в сторону нашего деда. Посейдон бросается на него, намереваясь сбить с ног. Но он был слишком далеко, чтобы действительно застать Урана врасплох и одолеть его.

Когда Поси оказывается достаточно близко, Уран со всей силы бьёт его пистолетом по лицу. Голова Поси резко дёргается влево под хруст сломавшейся кости, и он валится на пол.

Нис и Лиам тут же оказываются рядом, бросившись ему на помощь.

— Оставь их в покое! — ору я во всё горло. — А вы к нему не приближайтесь! Даже не пытайтесь ничего сделать!

Уран согласно кивает.

— Отличный совет. Мало того что твой пистолет был разряжен, так в моём ещё и больше одной пули. Можешь попробовать убежать, можешь попытаться спрятаться в этом зале, можешь использовать Рею как живой щит… но рано или поздно я тебя достану. Я заставлю тебя самому отдаться мне в руки, встать на колени и умолять меня убить тебя после того, как перестреляю всю твою семью.

Нет. Только не их. Умереть должен я. Это я захотел играть, я решил рискнуть всем. Я совершил ту самую херню, которую сегодня обещал себе не совершать. Если кто-то и должен за это поплатиться, то только я.

— Не трогай их, не приближайся к ним. — Я держу руки поднятыми и отхожу в сторону, становясь рядом с Реей и снова оказываясь на линии его огня. — Стреляй только в меня.

Он встаёт поудобнее, поднимает руки, пока пистолет не оказывается на нужной высоте. Потом жестом велит мне подойти. После каждого моего шага Уран приказывает сделать ещё один.

Я останавливаюсь в метре от него. Его глаза налиты безумием, широко распахнуты и сияют от радости при мысли, что он наконец сможет меня убить; тонкие губы растянуты в жуткой улыбке — из тех, что потом преследуют тебя по ночам в самых страшных кошмарах.

— На колени.

— Арес! — Я даже не понимаю, кому принадлежит голос, зовущий меня за спиной.

Я опускаюсь, с силой ударяясь коленями о блестящий пол. Задираю подбородок, изображая храбрость, которой на самом деле у меня нет.

Он прав. Он всегда был прав.

Уран подносит дуло пистолета к моему лбу и вдавливает его в кожу. Металл холодный — почти приятный после жары, которую я терпел во время бала.

— Прощай, ублюдок.

Я не закрываю глаза и продолжаю невозмутимо смотреть на него. Если моя смерть сделает его счастливым, то хотя бы удовольствия увидеть страх, скрутивший мне желудок, я ему не доставлю.

Кто-то за моей спиной кричит.

Я криво усмехаюсь Урану прямо в лицо.

Когда он стреляет, я ничего не чувствую.

Пустота.

Не в том смысле, что смерть безболезненна, моя душа покидает тело и тут же обретает покой, избавляя меня от страданий. Я имею в виду, что не слышу выстрела. Не чувствую пули.

Время вокруг меня словно растягивается, а потом замирает в какой-то параллельной реальности, где я всё ещё жив.

А потом снова идёт.

Почему я жив?

Глаза Урана превращаются в две щёлки, рот перекашивает от ярости.

— Какого хуя это…

Он снова нажимает на спуск. Второй раз, потом третий, четвёртый. В конце концов трясёт пистолет и швыряет его на пол.

— Ты правда думал, что во время бала я не сумею поменять твой пистолет на пистолет Ареса после того, как забрала его у него? — раздаётся мелодичный, мягкий голос Реи.

Я заваливаюсь назад. Отчасти от облегчения, что не умер, но ещё и чтобы освободить ей линию огня.

Уран тут же пытается бежать, но Рея сначала стреляет ему в правую ногу, потом в левую, и он валится лицом на пол. Нескольких широких шагов хватает, чтобы его догнать. Она заставляет его перевернуться на спину и прижимает подошвой горло, не давая закричать и позвать своих людей, оставшихся за дверями зала.

— Проклятая дочь… — с трудом хрипит он.

— Когда попадёшь в Ад, передавай от меня привет Кроносу.

Тётя Рея не тратит время на бессмысленные монологи, продиктованные жаждой мести и восторгом победы. Она знает, что действовать нужно немедленно — пока сюда никто не ворвался и пока Уран не успел снова перевернуть ситуацию в свою пользу.

Она не экономит ни одной пули. Несколько раз стреляет ему в лицо. Я успеваю досчитать до шести, прежде чем она останавливается. Три пули пробили ему лоб в разных местах — видимо, чтобы наверняка, — а остальными она изуродовала всё лицо.

Когда я вижу, как он умирает, у меня текут слёзы. Конечно, не от горя, а потому, что я просто не могу поверить: после стольких лет, после всей этой боли мы действительно от него избавились.

А потом к слезам прибавляется смех. Я сам не свой. Никогда в жизни я не испытывал столько хорошего одновременно, никогда не чувствовал себя настолько свободным.

Я всё ещё плачу и смеюсь, когда мама обхватывает меня руками и прижимает к груди.

— Мам… Мам, я жив, — шепчу я сквозь всхлипы. — Всё кончено. Я жив.

— Всё кончено, любовь моя, всё кончено, — повторяет она, тоже плача.

В этот самый момент двери зала распахиваются. Рея выпрямляется и направляет пистолет в ту сторону. Наверняка люди Урана. Теперь, когда они потеряли своего главаря, они представляют куда меньшую угрозу, но всё ещё могут захотеть отомстить.

Вот уж чего я точно не ожидал — так это ошибиться. Перед нами стоят Лав и Афина, у каждой за плечом висит автомат. Вместе с ними какой-то довольно забавный тип со светлыми волосами, на удивление низкого роста. Выглядит как двенадцатилетний пацан с двумя винтовками в руках.

Сначала они смотрят на безжизненного Урана, потом — на меня, рыдающего как младенец.

— Люди бегут с острова, ЦРУ вот-вот начнёт штурм. Но остальных всё ещё нет, как и Пандоры, — сообщает Лав. — Вы что-нибудь знаете? Гермес мне не отвечает.

Рея выпускает пистолет из руки и без сил опускается на пол. Посейдон бросается к ней на помощь; из носа у него течёт кровь, пачкая белую тунику.

— Ты в порядке?

Судя по тому, как она смотрит в одну точку перед собой, полагаю, что нет.

— Игры Пандоры, — шепчет она. — Они уже могут быть мертвы.

Никто не произносит ни слова.

— Они найдут способ выжить. Все, — яростно возражает Афина. — Никто не умрёт. Уран будет единственной жертвой. Отведи нас туда, мы им поможем.

Рея резко мотает головой, и по лицу, которое я всегда считал неспособным выразить хоть одну человеческую эмоцию, скатывается слеза.

— Не можем. Они заперты там до самого конца.

— Но в чём заключается игра? Ты знаешь? — настаивает Лав.

Рея вытирает новые слёзы, руки у неё дрожат.

— Нет, не знаю. Иначе я попыталась бы вас предупредить. Знаю только одно: когда спускаешься туда, остаёшься заперт внутри, пока не пройдёшь игру.

Глава 65. АПЛОДИСМЕНТЫ ПУБЛИКИ

Гермес — посланник бессознательного. Он проводник между сном и явью, видимым и невидимым, само движение разума, который странствует и соединяет.

Гермес

Я позволяю себе в последний раз оглянуться на воссозданные Елисейские поля, прежде чем погрузиться в непроглядную тьму и отправиться навстречу Пандоре.

Тимос идёт сразу за мной, когда дверь с грохотом захлопывается у нас за спиной. Убедившись, что все на месте, он протискивается мимо и снова возглавляет нашу процессию.

— Все здесь? — шепчу я, по-прежнему сцепив мизинец с мизинцем Локи. Чтобы его успокоить — ведь он не только ничего не слышит, но в такой темноте ещё и не может видеть меня и читать по губам, — я придвигаюсь к нему ближе.

— Я знаю, что ты здесь. Я в порядке, — бормочет он.

Здесь слишком темно. Я не различаю вообще никаких очертаний. Вытягиваю свободную руку перед лицом и машу ею, но, как ни напрягаю зрение, как ни пытаюсь дать глазам привыкнуть, не вижу даже смутного силуэта собственных пальцев.

Мы можем находиться где угодно, и в любую секунду может произойти что угодно.

Но ничего не происходит. Всё остаётся неподвижным, застывшим. Настолько, что внутри меня начинает разрастаться глубокая тревога: зародившись под ложечкой, она быстро отравляет собой всё тело. Стекает по ногам, заставляя их дрожать, а потом поднимается и обвивается вокруг горла. Приходится приоткрыть губы, хватая ртом воздух.

И именно в тот момент, когда я уже готов заорать, раздаётся мелодия — ритмичный мотивчик, напоминающий заставку какого-нибудь телешоу из восьмидесятых.

— Какого хуя происходит? — выпаливает Хайдес, уже окончательно потерявший терпение.

Внезапно загорается свет. Прожектор бросает тёплый луч прямо на нас. От резкой перемены у меня режет глаза, и я с трудом держу их открытыми.

Музыка становится ещё громче; тем временем один за другим зажигаются остальные прожекторы, пока не освещают всё помещение.

Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации.

Передо мной экран, на котором красуется надпись: Прямо сейчас в эфире: игра «Пандора»!

Мы находимся на арене, в центре которой возвышается сцена с местами для участников — по крайней мере, я предполагаю, что это они, — окружённая камерами. По бокам трибуны забиты зрителями.

Мы что, в каком-то… телепавильоне?

Я делаю шаг вперёд, прищуриваясь. Здесь действительно люди? Они заплатили кому-то, чтобы те изображали публику?

Луч света бьёт мне прямо в лицо, и раздаются аплодисменты. Звучат они ненатурально — скорее как запись, которую включали в старых ситкомах. Подтверждение приходит, когда я наконец лучше разглядываю трибуны и понимаю, что там сидят манекены, наряженные под настоящих людей. Длинные светлые парики, короткие тёмные, шляпы, костюмы в полоску, свитеры, джинсовые куртки и платьица — каждая деталь продумана до мелочей.

Ведущий: Добро пожаловать в новый выпуск «Пандоры»! Каждый вечер в девять!

Голос мужской, не тот, что вёл нас сюда. Типичная певучая манера жизнерадостного телеведущего — чуть нагловатого и до безобразия довольного собой.

Ведущий: Поприветствуем наших участников бурными аплодисментами, пока они поднимаются на сцену и занимают свои места!

Нас окутывает новая волна фальшивых, до неприличия громких аплодисментов.

Мы переглядываемся. Хейвен выглядит одновременно заинтригованной и встревоженной, а у Тимоса, Хайдеса и Аполлона на лицах написано, что их уже окончательно заебали безумные выходки этой семейки.

Лично я балансирую где-то между «так, что вообще происходит?» и «блядь, а теперь-то что?».

Хейвен повторяет слова ведущего для Локи, чётко артикулируя, чтобы ему было проще читать по губам.

— Думаю, нам нужно подняться на сцену. Если не будем подыгрывать этому безумию, дальше никогда не пройдём, — бормочет Аполлон.

Аплодисменты упорно не смолкают. Они начинают стихать лишь тогда, когда мы наконец двигаемся к сцене, а фальшивая камера кружит вокруг нас, снимая каждый шаг.

И тут я его замечаю. Такой же манекен, как те, что сидят на трибунах, только этот стоит на сцене. В одной руке микрофон, в другой — планшет с бумагами. На нём элегантный голубой костюм, на голове — копна начёсанных чёрных волос. А вот лицо совершенно белое: ни глаз, ни носа, ни рта.

Ведущий: А вот наконец и они! Гермес Лайвли, Локи Блэкфорд, Хейвен Коэн, Хайдес Лайвли, Тимос Лиакос и Аполлон Лайвли!

Аплодисменты вспыхивают снова, теперь под вторую бодрую ритмичную заставку. Прожекторы на конструкциях над нашими головами следуют за нами, устраивая пляску света и красок, от которой меня начинает мутить.

На сцене шесть игровых мест — высоких прозрачных стоек. Пять стоят рядом, в один ряд, а шестая — напротив всех остальных. Разделение очень уж красноречивое и, если начистоту, ни хрена не обнадёживающее. Я уже знаю, что шестая предназначена мне.

Я буду играть один.

Против всех.

Когда одинокая шестая стойка загорается красным, ведущий объявляет:

Ведущий: Занимай своё место, Гермес!

Я молча встаю за стойку.

Ведущий приглашает Хейвен и остальных занять свои места. Слева направо: Хайдес, Аполлон, Тимос, Локи и Хейвен. В их лицах отражаются те же страхи, что и у меня. Я понимаю это по тому, как мы то и дело смотрим друг на друга, опасаясь, что вот-вот что-нибудь произойдёт, и одновременно изучаем пространство вокруг, ожидая внезапной атаки.

Ведущий: В руках Гермеса — судьба всей игры и жизни остальных участников.

Прекрасно. Именно об этом я всегда и мечтал.

Вся студия погружается во тьму, а затем несколько потолочных прожекторов направляют на сцену шесть лучей — по одному на каждого из нас. Публики больше не видно, но записанные звуковые эффекты создают впечатление, будто вокруг сидят настоящие люди, которые шепчутся и переговариваются между собой.

Ведущий: Всё, что тебе нужно сделать, Гермес, — выбрать.

Шум слева заставляет меня резко обернуться. В полу открывается прямоугольный проём. Начинает играть новая мелодия — теперь уже куда менее весёлая, с глубокими басами, нагнетающими напряжение. Из-под сцены поднимается чёрная матовая стойка, на которой расставлены двенадцать сосудов из сатинированного металла золотого цвета, на вид шероховатых. На каждом вроде бы есть какой-то узор, но больше ничто не отличает их друг от друга. Они стоят в два ряда по шесть.

Публика издаёт изумлённое «о-о-о!».

Я даже не успеваю подумать — ноги сами несут меня к стойке. Аполлон и Тимос окликают меня, встревоженные, но я не слушаю. Они нас не убьют, пока сначала не помучают этой игрой.

Ведущий продолжает:

Ведущий: В каждом из этих сосудов скрывается приз, и далеко не всегда приятный. В шести из них находится штраф.

Рассматривая золотые сосуды один за другим, я понимаю, что узоры на них действительно разные. Один усеян выпуклыми точками, которых я осторожно касаюсь кончиками пальцев. Другой покрыт множеством треугольников, следующий — линиями, ещё один — маленькими пирамидами, другой — кругами, ещё один — пунктиром. Потом идёт сосуд с рядами «X», сосуд с выгравированными пятиугольниками, ещё один — с множеством шестиугольников. Последние три покрыты узорами из прямоугольников, ромбов и цилиндров.

Они что-нибудь означают? Или это совершенно случайный декор?

Ведущий: На экране перед тобой, Гермес, ты увидишь список всех призов, случайным образом спрятанных в сосудах. Твоя задача — вручить каждому участнику по сосуду Пандоры и надеяться, что его содержимое не окажется смертным приговором.

Все мышцы в моём теле каменеют, и только голос Тимоса заставляет меня очнуться.

Он и остальные повернулись к огромному экрану под потолком, где мигают две колонки по шесть строк с содержимым сосудов.

На сосудах с бонусом написано: В безопасности, может продолжить игру.

А затем идут штрафы, которых нужно избежать:

Смертный приговор: будет убит человеком, не участвующим в игре.

Смертный приговор: должен убить себя сам.

Смертный приговор: его должен убить участник справа.

Смертный приговор: его должен убить участник слева.

Смертный приговор: его должен убить Гермес.

Смертный приговор: должен сам выбрать, кто из участников его убьёт.

Ведущий: Так что выбирай хорошенько, Гермес! Ты ведь не знаешь, какую судьбу даришь своим любимым!

Раздаётся очередная запись зрительского смеха.

Ведущий: У тебя десять минут, чтобы выбрать сосуды и раздать их. Если не успеешь, казнят вас всех. Включая тебя.

Единственным ответом на эти слова становится хоровое «о-о-о!» с трибун.

Я встречаюсь взглядом с серыми глазами Хайдеса. На его лице застыл ужас, а у меня не находится сил даже открыть рот.

Я продолжаю читать слова на экране, пока они не перестают что-либо значить и не рассыпаются на отдельные буквы. Те кружатся по плоскому экрану, теряя очертания. Растворяются.

И больше не имеют никакого смысла.

Внезапно я начинаю смеяться. Смех идёт из самой груди, становится всё выше и эхом разносится по притихшему залу вокруг меня. Я смеюсь так сильно, что на глазах выступают слёзы, но даже когда вытираю их, всё равно не могу остановиться.

— Он свихнулся, — бормочет Хайдес.

— Я бы дал ему ещё минуты две на истерический смех, а потом влепил пощёчину и заставил сосредоточиться, — ворчит Тимос.

Я машу руками в их сторону и пытаюсь отдышаться. Потом склоняю голову набок и принимаюсь искать камеры по углам зала.

— Ты где, дедуля? Смотришь на меня?

В ответ — ничего, только раздражающий фальшивый гул публики.

— Ну же, выходи и скажи, что это шутка, — настаиваю я.

Потому что это ведь шутка, правда? Не может же это быть той самой игрой, которую нам нужно пройти. Просто не может быть, чтобы мы застряли в этом грёбаном огромном месте под землёй, вдали от всех, пока не закончим игру, которую совершенно очевидно невозможно выиграть.

Никто не может до нас добраться, и никто из нас не может сбежать.

Мне нужно раздать эти дурацкие золотые сосуды членам своей семьи и парню, в которого я влюблён, и надеяться, что внутри не окажется смертного приговора.

Особенно такого смертного приговора, по которому убить этого человека должен буду я сам.

Как я могу раздать пяти людям пять из шести сосудов, в которых спрятано спасение?

Здесь наверняка есть какая-то логика, но как мне её понять? Я и не ждал простой игры, я не настолько наивен, но и такой бойни, отданной на волю случая, тоже не ожидал.

Вот почему на входе стояли всего двое охранников. Вот почему попасть сюда оказалось относительно легко. Вот откуда взялись мои сомнения.

В этой семье, даже когда побеждаешь, ты всё равно безвозвратно проиграл.

А у меня в руках судьбы Хейвен, Хайдеса, Аполлона, Тимоса и Локи. Каждая ошибка — ещё одна жизнь, которая ляжет на меня тяжким грузом. Снова. Мне снова придётся стать убийцей.

Почему мой сценарий пуст? Почему в нём нет подсказок, маленьких пометок, намёков, советов? Каждому актёру нужна своя инструкция, кто-то должен направлять его, чтобы он смог сыграть свою роль.

А меня целиком и полностью бросили на произвол импровизации.

Может, лучше вообще ничего не выбирать; тогда я умру вместе с ними и хотя бы не буду мучиться чувством вины. Но действительно ли оно того стоит? Может, люди не зря говорят, что нужно хотя бы попытаться, несмотря ни на что.

Ведущий: Десять минут начинаются прямо сейчас!

На экране передо мной, ровно между колонками с призами, появляется обратный отсчёт.

Ведущий продолжает:

Ведущий: Ну же, Гермес, почему бы тебе не начать продумывать стратегию? В худшем случае кто-нибудь из них умрёт. А если смертный приговор достанется Локи… что ж, тебе ведь не привыкать убивать тех, кого любишь, правда?

Вот это больно.

Настолько больно, что даже Хайдес и остальные смотрят на меня с мучительной жалостью.

Настолько больно, будто меня только что резко ударили по горлу, перехватив дыхание и лишив воздуха. Я судорожно хватаю ртом воздух, пока две ладони не обхватывают моё лицо и не заставляют посмотреть в светлые глаза.

Локи.

— Дыши, — шепчет он.

Но мне не хватает воздуха. Настолько, что голова начинает кружиться, а ноги вот-вот подкосятся.

— Дыши, пожалуйста, — добавляет он. — Мы с тобой. Ты не один.

Хочется сказать ему, что проблема как раз в обратном. На самом деле я хотел бы быть один. Хотел бы, чтобы их здесь со мной не было, чтобы мне не приходилось играть с судьбой и их жизнями.

Тимос встаёт рядом с Локи и просит его дать мне немного места.

— Меня учили действовать в таких ситуациях. Дай мне минуту.

Его лицо заполняет всё моё поле зрения. Он не выглядит обеспокоенным или потрясённым — наоборот, отстранённый, серьёзный, почти спокойный.

— Гермес, ты меня слышишь?

Я киваю.

— Медленно вдохни носом. Четыре секунды.

Заметив, что я ничего не делаю, он повторяет, и я подчиняюсь.

— Теперь задержи дыхание ещё на четыре.

Один. Два. Три. Четыре. Это несложно. Вот это я могу, да. Хоть что-то у меня получается.

— А теперь медленно выдыхай ртом. Шесть секунд.

Когда я заканчиваю, Тимос усаживает меня на пол. Соприкосновение с чем-то твёрдым приносит неожиданное облегчение; напоминает, что вокруг меня существует реальность, что я не умираю, что моё тело всё ещё здесь и кислорода мне хватит.

Мы повторяем всё снова и снова, пока дыхание не становится ровнее.

— Тимми, я не могу…

Я даже не успеваю договорить. Разражаюсь рыданиями, которые при других обстоятельствах счёл бы унизительными и изо всех сил попытался подавить. Но сейчас мне нужно отпустить себя и выплеснуть всю боль, которая отравляет меня изнутри.

Я плачу как ребёнок и без конца повторяю:

— Как мне вас спасти?

Он просто смотрит на меня. Как и Локи, стоящий рядом. Я знаю, что остальные тоже смотрят — все молча.

— Герм, — зовёт Тим.

Он опускается на колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне, обхватывает меня за шею по-братски и слегка встряхивает.

— Если ты не будешь играть, умрёшь вместе с нами. Ты должен попытаться. Понял меня?

Он проверяет обратный отсчёт. Уже прошло две минуты.

— Ты должен попытаться и дать каждому из нас по одному из этих грёбаных сосудов, — продолжает он. — Никто не станет винить тебя за результат.

— Ещё как станет! Я не могу…

— На поверхности каждого разные математические символы, — перебивает он, переводя разговор в более рациональное и менее эмоциональное русло. — Но Ареса здесь с нами нет, и посоветоваться с ним мы не можем.

Его глаза говорят всё.

Кто бы за нами ни следил, он не должен узнать, что наши наушники соединены с остальными членами семьи. Тимос косвенно предупреждает меня даже не пытаться связаться с Аресом.

Я киваю, показывая, что понял послание.

Думаю, сейчас мы все думаем об одном и том же, но никто не произносит этого вслух, потому что нас слушают, а наше преимущество перед Ураном заключается в информации, которую тот всё ещё считает тайной.

Числа. Десять. Татуировки.

Эту игру наверняка придумал Арес. Мы были уверены, что он придумал только код Пандоры — тот, что вытатуирован у нас на коже, — но это предположение явно оказалось слишком простым и банальным. Должно было быть что-то ещё, это очевидно, просто мы не могли представить, что оно примет настолько жестокую форму.

— Ты должен играть, Герми, — настаивает Хейвен, то и дело переводя взгляд с экрана на меня, пока секунды продолжают утекать. — Ты должен попытаться. Каким бы ни оказался результат, хотя бы ты останешься жив и сможешь продолжить путь к Пандоре.

— Ну не настолько же тебе не везёт, чтобы ошибиться со всеми, правда? — шутит Тим, выдавливая невесёлую улыбку. — Вероятность на твоей стороне. Это же должно хоть что-нибудь значить, чёрт возьми.

На деле — ничего.

Вероятность — не точная дисциплина, и уж тем более не дающая никаких гарантий.

Она ничего мне не обещает. Одинаковый шанс проиграть и победить.

Локи протягивает мне руку сверху, и я хватаюсь за неё, чтобы подняться. Они возвращаются на свои места, а публика взрывается бешеными аплодисментами, когда я снова подхожу к стойке с двенадцатью сосудами.

Я изучаю их, стараясь не обращать внимания на голос ведущего, который подначивает меня, объявляя, что осталось всего пять минут.

Если бы здесь были числа, всё было бы проще. Я бы понял сразу. Сначала Арес выбрал числовую последовательность, а потом в этой игре почему-то полностью сменил направление.

Мне правда придётся выбирать наугад?

Он был ребёнком, не забывай. Насколько гениальным он вообще мог быть?

Насколько?

Я разглядываю каждую гравировку вблизи, словно расстояние способно помочь мне увидеть всё с другой точки зрения.

Множество точек. Треугольники. Линии. Пирамиды. Круги. Пунктирные линии. «X», которые могут быть как знаком умножения, так и неизвестной в уравнении. Пятиугольники, шестиугольники, прямоугольники, выстроенные горизонтальными рядами. Переплетающиеся ромбы. Цилиндры.

И какого хрена мне со всем этим делать? А вдруг это вообще ничего не значит? Вдруг это просто украшения на сосудах, а вся игра построена исключительно на вероятности и удаче?

— Может, мне просто нужно пересчитать сосуды и выбрать те, которые соответствуют числам! — кричу я остальным, не оборачиваясь. Я намеренно не упоминаю Пифагора, боясь раскрыть слишком многое.

— Попробуй, — подбадривает Аполлон. — Времени почти не осталось.

Я смотрю на экран. Почти три минуты.

Три. Грёбаные. Минуты.

Один, два, три, четыре, десять. Я прекрасно их помню не только потому, что невозможно забыть момент, когда мы одержали эту маленькую победу, но ещё и потому, что повторял их буквально час назад, на террасе. Остальные прощались друг с другом, а я гуглил эти чёртовы числа Пифагора. Хотел узнать больше, хотел наконец внести действительно полезный вклад.

Первый сосуд, с прямоугольниками. Отдаю его Хейвен.

Второй ставлю на стойку Локи. Цилиндры.

Третий сосуд, с «X», хотя именно он сильнее всех остальных вызывает у меня ощущение, что здесь что-то не так, отдаю Аполлону.

На четвёртом — треугольники, и он достаётся Тимосу.

Хайдесу остаётся десятый, с выгравированными кругами.

Я отступаю на два шага и смотрю на них. Пять золотых сосудов и пять знакомых лиц — лица пяти людей, которых я люблю больше всего на свете. Пять призов, пять возможных смертных приговоров. Пять огромнейших знаков вопроса.

Но… я считал слева направо. А что, если Арес всё усложнил и начал, наоборот, справа налево?

Остаётся чуть больше двух минут.

Ведущий: Это твой окончательный выбор? У тебя ещё есть время всё изменить, Гермес!

— Да пошёл ты! — ору я в потолок, обращаясь к фальшивому ведущему, который действует мне на нервы с той самой секунды, как мы сюда вошли.

— Герми, — зовёт Хейвен. — Если ты не уверен, у тебя ещё есть время в последний раз всё поменять.

Конечно, я не уверен. Как я вообще могу быть уверен?

Я смотрю на свою семью и Локи. На каждого по очереди, на их сосуды.

Один, два, три, четыре, десять.

Пять чисел.

Участников игры пятеро, если не считать меня.

Пять — как в последовательности Пандоры.

Прародитель, начало всего. Первое мужское число и первое женск…

Мысль обрушивается на меня с такой силой, что приходится схватиться за стойку перед собой. От удара два оставшихся сосуда качаются и едва не валятся на пол.

Я повторял всё это всего час назад. Читал всю ту скукотищу про пифагорейские числа и наткнулся на кое-что, о чём Арес не упоминал.

Тетрактис. Священный треугольник, почитаемый в мистике чисел.

Разве Арес нам о нём не говорил? Ведь это было первое, что он нам показал, — изображение Тетрактиса. Все эти точки, расположенные рядами так, чтобы образовать треугольник. Он же говорил, что у чисел есть графическое представление, или я путаю?

Важные для пифагорейцев числа можно изобразить на геометрической плоскости, и вместе они образуют священный треугольник. У каждого числа от одного до десяти было своё геометрическое представление.

Час назад я не заострил внимания на этой информации — искал что-нибудь более полезное, более числовое и куда менее графическое. Но сейчас всё идеально сходится.

На этих сосудах изображены геометрические фигуры.

— Я понял! — ору я.

Меня трясёт с головы до ног, сердце бешено колотится в груди от внезапного выброса адреналина.

— Что ты понял? — спрашивает кто-то, и я даже не разбираю чей голос.

Хватаю сосуд с точками и меняю его на сосуд с «X», который отдал Аполлону.

— Единица была прародителем всех чисел. А что является прародителем всех геометрических фигур? Точка. Точка — начало любой фигуры, и она входит в состав каждой.

Аполлон шумно втягивает воздух.

— Если поставить рядом две точки и соединить их, получится… — Я хватаю сосуд с линиями и отдаю Хейвен, оставляя прежний на полу. — …линия. А линия, в свою очередь, состоит из точек. Число два у пифагорейцев.

Публика начинает гудеть всё громче, а ведущий призывает её поддержать меня аплодисментами, единственная цель которых — отвлечь меня и заставить потерять концентрацию.

— Переходим к числу три, — продолжаю я. — Три соединённые между собой точки образуют треугольник Пифагора!

— Он уже здесь! Треугольник у меня! — отвечает Тимос, указывая на свой сосуд.

Один, два, три, четыре, десять.

Если следовать той же логике, четыре должно изображаться четырьмя точками. Из оставшихся передо мной вариантов логичнее всего выглядит пирамида с четырьмя треугольными гранями.

Я показываю её остальным, которые следят за ходом моих рассуждений, и, похоже, все со мной согласны. Быстро меняю её на сосуд Локи, которому до этого отдал цилиндры.

Ведущий объявляет, что осталось двадцать пять секунд, и призывает публику начать обратный отсчёт, вопя во всё горло.

— Не слушай его! Не слушай их! Остался сосуд для Хайдеса! — ещё громче кричит Хейвен. — Ещё два могут быть безопасными!

Но десять — точно нет. Десятка, как я вспомнил в самом начале, была воплощением всех предыдущих чисел. Священный треугольник Пифагора настолько сложный и своеобразный по форме, что совершенно очевидно: его здесь нет.

Но… есть пятиугольник. И есть шестиугольники. Это могут быть два оставшихся безопасных сосуда — а может, я где-то ошибся.

— Или пятиугольник, или шестиугольник, — выпаливаю я.

Остаётся десять секунд.

— Бери пятиугольник, он ближе! — советует Тимос.

Хайдес бросает мне прежний сосуд. Я не успеваю его поймать, и тот падает у моих ног, не разбившись, но с таким грохотом, что я вздрагиваю. Передаю Хайдесу сосуд с пятиугольниками, и в ту самую секунду, когда он ставит его на свою стойку, обратный отсчёт заканчивается.

На экране мигает 00.00.

Ведущий: Выбор сделан, дамы и господа!

Надеюсь, меня только что озарило гениальнейшей догадкой века, а не осенило, как приговорить к смерти людей, которых я люблю.

Я обещал себе, что этого больше не случится: никаких ошибок, я больше никогда никому не причиню боль.

Ведущий: Что ж, начнём. Хейвен Коэн, открой свой сосуд Пандоры и узнай свою судьбу.

В тот момент, когда пальцы Хейвен приподнимают золотую крышку, Хайдес весь подаётся к ней, словно одной его надежды достаточно, чтобы сохранить ей жизнь, словно содержимое сосуда Хейвен для него важнее содержимого собственного.

Хейвен достаёт свёрнутый лист бумаги. Развернув его, она первым делом показывает написанное нам. Камера сбоку от сцены приходит в движение и наводится на неё, будто нас и вправду снимают для зрителей, которые смотрят шоу из дома.

Спасена.

Хейвен спасена. Моя лучшая подруга жива.

Я не ошибся. Облегчение даже не успевает пустить корни и подарить мне хотя бы мгновение покоя, как я вспоминаю: осталось ещё четверо.

Но публика молчит. В конце концов, это всего лишь один из пяти, и вовсе не факт, что каждый мой выбор оказался правильным.

Наступает очередь Аполлона, и он не колеблется ни секунды: его выражение лица не меняется, когда он читает тот же вердикт. Спасён. Смертный приговор миновал и его.

Ведущий: Двое спасены! Только не говорите, что Гермес правильно выбрал все сосуды! Это было бы совсем неинтересно, правда?

Раздаётся фальшивый смех.

Я никогда не был склонен к насилию, но прямо сейчас мне хочется разнести вдребезги всё, что попадётся под руку, и орать как ненормальный, осыпая проклятиями эти тупые записанные голоса и ведущего, который над нами издевается.

Ведущий: А теперь посмотрим, убил ли Гермес свою третью большую любовь после младшей сестрёнки и Люцифера.

Моя рука сжимается в кулак. Тимос, который, судя по всему, наблюдал за мной, поднимает указательный палец, останавливая меня. Медленно качает головой. Безмолвное: Успокойся. И если мне это говорит самый вспыльчивый человек на свете, значит, мне действительно пора расслабиться.

Ведущий: Локи тоже спасён! Гермес, а ты и правда умнее, чем всегда пытался казаться.

— Иди в Ад, мудак, — огрызаюсь я.

Публика дружно тянет: «О-о-о!» — а безликий ведущий разражается хохотом.

Предпоследним сосуд Пандоры открывает Тимос. Он тоже спасён.

Остаётся только Хайдес. Прежде чем открыть свой сосуд, он пристально смотрит на меня. Улыбается, и шрам сбоку на лице изгибается вслед за движением губ.

— Тебе не страшно? — спрашиваю я.

На лицах остальных легко читалось беспокойство, когда они открывали свои сосуды. Хайдес держится иначе — как человек, который уже знает, что никакого смертного приговора там не найдёт.

— Я верю в тебя, в твой выбор и в твои шустрые мозги.

Глаза наполняются слезами. И когда он тоже вытаскивает листок со словом «Спасён», я наконец позволяю себе разрыдаться от облегчения.

Я падаю на колени, а слёзы неудержимо льются из глаз и текут по щекам.

Вокруг играет победная мелодия, публика аплодирует и свистит. Ведущий разражается тирадой о том, насколько неожиданно хорошо я справился, а я в очередной раз отгораживаюсь от звука его голоса.

Первым поднимает меня с пола Локи. Он заключает меня в объятия и страстно целует, с такой благодарностью, что я наконец перестаю плакать. Целует каждый сантиметр моей кожи, стирая губами влажные дорожки слёз, а потом снова набрасывается на мои губы, заставляя почувствовать их солёный вкус.

Тимос не из тех, кто открыто проявляет чувства, и, хотя только сейчас к его лицу начинает возвращаться цвет, он ласково хлопает меня по спине. Хейвен обнимает меня, даже не дождавшись, пока Хайдес окончательно отойдёт, а Аполлон наблюдает за нами с лёгкой усмешкой.

Свет над нами начинает мерцать. Лампы то гаснут, то снова вспыхивают; на экране список призов растворяется, уступая место финальным титрам. Там наши имена, а ещё имена Урана и Кроноса.

И наконец появляется надпись, подтверждающая наши догадки.

Игра придумана Аресом Кайденом Лайвли.

Надеюсь только, что на этом он остановился и больше ни к чему не приложил руку, потому что я, кажется, уже использовал сто процентов своего мозга. У меня ничего не осталось. Я выжат эмоционально, физически и морально. Ещё одна такая игра — и мне придётся ходить к психотерапевту до конца жизни.

По мере того как свет гаснет, зал погружается во тьму — такую же, какой встретил нас при входе. А потом в гробовой тишине и кажущемся спокойствии впереди, по другую сторону сцены, загорается золотая надпись.

Пандора.

Мы идём по проходу во главе с Тимосом, до самого конца убеждённым, что он обязан всегда идти первым, чтобы нас защитить. На полпути под вывеской подсвечивается ещё одна дверь.

Замок щёлкает ещё до того, как мы успеваем её коснуться.

Тим берётся за ручку, затем оборачивается.

— Вот и всё. Готовы?

— Хуже того, через что мы только что прошли, уже быть не может, — бормочу я. — Мы ведь почти у цели, да?

Тимос закатывает глаза.

— Тебя никогда не учили, что невезение всё слышит и воспринимает такие слова как вызов?

Мы идём по узкому коридору гуськом. В конце обнаруживаем комнату со стеклянными стенами, сквозь которые прекрасно видно всё внутри. Слева стоит закрытый чёрный ноутбук. Пол выложен большими безупречно белыми квадратными плитами. Кажется, сюда ещё ни разу не ступала человеческая нога.

Кроме наших. И это может быть как поводом для гордости и доказательством нашего ума, так и предупреждением.

Дверь в комнату серая, без ручки и вообще без какого-либо видимого способа её открыть. Пока я об этом думаю, Хейвен указывает на прикреплённую к стеклу сбоку панель.

Цифровая клавиатура. Экран мигает, требуя ввести пароль.

---

Шесть чёрточек.

Я едва не падаю в обморок от счастья. Это точно числа, которые дал нам Арес. Да. Они даже были связаны с предыдущей игрой. Шесть позиций, потому что в числе десять две цифры.

Всё сходится. Круг замкнулся, и мы наконец добрались до…

Внезапно раздаётся женский голос:

Голос: Добро пожаловать в финальную игру Пандоры. Введите пароль, чтобы начать игру.

Сердце пропускает удар.

Финальную игру? Ещё одну?

Глава 66. В МОИ ПОСЛЕДНИЕ СЕМЬ МИНУТ…

Рея — молчаливая мать, способная действовать в решающий момент. Она бросает вызов мужу и спасает детей: её сила не разрушительна, а созидательна — она хранит время, которое меняется.

— Послушай, что я узнал. Говорят, когда мы умираем, наш мозг ещё семь минут остаётся в сознании и заставляет нас заново пережить самые счастливые воспоминания.

— М-м-м, кто знает… Звучит очень мило.

— Если бы я умер, ты была бы в моих последних семи минутах счастья.

Арес

— Ну ты и сука! — кричит Тейя, обхватывая Рею за плечи и заключая её в объятия. — Я правда думала, что ты нас предала.

Рея, которая вообще не любительница телячьих нежностей, напрягается и выдавливает усталую улыбку, не отвечая на объятие; руки так и остаются безвольно висеть вдоль тела.

У наших ног лежит тело Урана с изуродованным выстрелами лицом. Только Лав хватает смелости подойти к нему: она наклоняется и проверяет, нет ли пульса.

— Я знаю, после таких выстрелов он никак не мог выжить, но с этим ублюдком никогда нельзя быть уверенной до конца.

— Что теперь делать? — спрашивает Афина.

Тем временем Эрос подходит к Рее. Не говоря ни слова и застав всех нас врасплох, она обнимает его. Быстро, но этого уже достаточно, чтобы всё понять.

Эрос был одним из детей, вошедших в лабиринт; он прошёл только половину пути и сдался. Кронос всё равно решил вознаградить его за проявленную смекалку и нанял как младшее божество для работы в игровых залах. Учитывая, как сильно Рея была привязана к тем детям, понятно, что она считает его почти своим сыном.

Я всё ещё прижимаю к себе Хелл и совершенно не хочу отпускать. Думаю, после всего, что произошло с нами за этот год — подвигов, бесчисленных случаев, когда я едва не умер, бегства по всему миру и нашей недавней разлуки, — следующие семь месяцев как минимум буду держать её приклеенной к себе.

Я указываю на тело Урана и выдвигаю просьбу, которая, если подумать, кажется мне не такой уж невыполнимой.

— У кого-нибудь есть зажигалка и бензин? По-моему, он тоже заслужил кремацию, как Кронос.

Я машинально смотрю на Рею, ожидая выговора, но она лишь пожимает плечами.

— Я получила не меньше удовольствия, чем ты, когда смотрела, как он горит, — признаётся она. — Мне пришлось сделать вид, будто я разозлилась, чтобы продолжить спектакль перед Ураном. Мне нужно было, чтобы он поверил, будто я на его стороне.

Одним взглядом Тейя требует продолжения.

Рея снимает тунику, оставаясь в простом жилете и брюках в тон, на ногах — элегантные армейские ботинки. Потом садится на пол, прислонившись спиной к греческой колонне.

— У нас с Ураном была договорённость. Я должна была найти Ареса среди людей на танцполе, убедить его довериться мне и отдать свой пистолет. Заставить поверить, что помогу ему, а потом предать в тот момент, когда он сдастся и передаст ход мне. — Она вздыхает. — Я не знала, что в пистолете Ареса вообще не было патрона. Уран меня не предупредил. Думаю, потому что в глубине души всё равно не доверял мне до конца. Но я это предположила и действовала исходя из этого. Решила, что лучше будет поменять пистолеты местами, воспользовавшись тем, что вокруг сталкивались люди. Это был необходимый риск.

— Это было реально круто, — комментирует Лиам.

Рея улыбается ему — ещё один неожиданный жест.

— Спасибо, Лиам. Ты тоже был молодцом. Все вы. — Она по очереди смотрит на нас. — Вы все прекрасно справились, особенно Арес. Не было никакой гарантии, что ты мне поверишь. А я была твоим единственным вариантом.

О нет, пришло время сентиментальностей? Мне тоже надо сказать ей что-нибудь милое? Не уверен, что способен. Я даже когда говорю что-то приятное Хелл, потом всё равно порчу момент каким-нибудь неуместным комментарием.

— Если ты уже подозревала, что один из пистолетов разряжен, почему не убила его сразу? — спрашивает Эрос.

Рея снова улыбается, на этот раз шире.

— Потому что мне хотелось позволить ему разыграть свой спектакль, где он уверен, что всех нас переиграл, а потом посмотреть на его лицо, когда я всё разрушу.

Я задумчиво киваю.

— Правильно сделала. Хотя я чуть не обосрался, когда встал на колени, а он приставил пистолет мне ко лбу. Можно было, конечно, хоть немного подумать и о том, как я себя почувствую, ну так, чисто к слову. Но вообще молодец, спасибо.

Её глаза встречаются с моими, и впервые с тех пор, как мы познакомились, в них читается настоящая теплота.

Если я умудрился понравиться Рее Лайвли, значит, в этом мире возможно вообще всё.

Лав тем временем ходит туда-сюда и пытается связаться с Гермесом через наушник. Проверяет связь каждую минуту, не сдаваясь, и параллельно терзает ноготь на свободной руке, покусывая его.

Первой снова заговаривает Афина. Она хмурится так, словно пытается сложить воедино все детали запутанной головоломки. Слава богам, в этой семье всегда найдётся кто-то, кто напрягается больше меня.

— Мама, прости, но… почему Уран тебе доверял? Хорошо, после подвига Ареса ты осталась с ним, а не ушла с нами. Ты жила с ним все эти месяцы, но мне трудно поверить, что для такого параноика, как он, этого было достаточно.

Похоже, именно этого вопроса Рея надеялась не услышать: она делает вид, будто не расслышала, и отводит взгляд.

Дочь холодно зовёт её снова:

— Мама, ответь.

Тейя толкает Эроса локтем.

— Малыш, наставь на неё винтовку и заставь говорить.

— Мама! — одновременно восклицают Гера и Посейдон.

— А что? — огрызается она. — Может, хоть так расколется.

Эрос отшатывается, увеличивая безопасную дистанцию между собой и Тейей.

— Я не стану направлять на неё оружие, чтобы заставить говорить. Ты с ума сошла?

Тейя тут же теряет нить разговора и наклоняется вперёд, щурясь и разглядывая его лицо. Эрос, явно чувствуя себя неуютно, делает ещё шаг назад, но она хватает его за руку и подтягивает обратно.

— Извини, а ты вообще достаточно взрослый, чтобы пользоваться оружием? Тебе хотя бы восемнадцать есть?

— Ему двадцать семь, — сухо отрезает Рея. — Оставь его в покое. Я и без угроз всё вам объясню.

Я тут же подхожу ближе, таща Хелл за собой.

— Уран потребовал, чтобы я доказала ему свою преданность, — тихо говорит она.

— Как?

— Чтобы он начал мне доверять и посвящать меня в свои планы, он заставил меня подписать бумаги. — Её голос едва заметно дрожит — редчайший случай, когда эта женщина вообще демонстрирует слабость.

— Нет! — восклицает Афина.

Я смотрю на остальных и вижу, как они один за другим, с задержкой в несколько секунд, приходят к тому же выводу, что и моя кузина.

Я не понимаю. Какие бумаги? Почему Афина в ужасе? Почему все стоят с открытыми ртами, будто услышали нечто совершенно невероятное?

— Игра в театре, на Хэллоуин, — помогает мне Хелл. — Та, в которой тебя не было.

Ей даже не приходится продолжать, потому что Рея объясняет сама.

— Я подписала документы, взяв на себя вину за все преступления, которые Уран и Кронос совершили за эти годы. В файле, который они найдут внизу, у Пандоры, на каждой странице будут стоять мои подписи. Когда его передадут ЦРУ, меня приговорят к пожизненному заключению.

Тянутся бесконечные секунды тишины. Я и не думал, что такое возможно, но под ложечкой рождается странное чувство, которого я никогда прежде не испытывал по отношению к Рее.

Боль.

— Какого чёрта ты сделала нечто подобное? — кричит Тейя.

Рея выпрямляет спину и пронзает её ледяным взглядом.

— Не ори, Тейя, а подумай. У нас был другой вариант? Я единственная могла добиться его доверия, а внедрённый человек был нашим единственным шансом выбраться с этого бала живыми. — Она облизывает тонкие губы. — К тому же это выводило из-под удара вас. Теперь вы будете невиновны.

Я не ожидал подобного признания. Жертвы такого масштаба. Она отказалась от собственной свободы, чтобы внедриться сюда и помочь нам справиться с Ураном. После всего, что она сама пережила за эти годы, вынужденная подчиняться безумию Кроноса, теперь, когда мы наконец от него избавились, её запрут где-то за решёткой, и на ней останется вина за всё.

— Поэтому все эти месяцы после подвигов Ареса я оставалась с ним и старалась играть свою роль настолько убедительно, насколько могла. Помогала ему с играми Пандоры, с этим дурацким приложением. Помогала организовать бал. Но всё время думала о том, как хоть немного облегчить вам задачу. Даже во время игры в театре я пыталась помочь Гермесу, постоянно упоминая число десять. — У неё вырывается смешок. — Арес, ты сегодня посмотрел все маски, из которых мог выбирать?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Эм, да. А что?

— Их делала я. Я сама отбирала их для тебя. Та певица, которая тебе нравится… не помню, как её зовут… Я добавила её, потому что надеялась, что ты выберешь именно эту маску. Тогда я бы сразу тебя узнала и смогла помочь.

Этот день какой-то сюрреалистичный. Чем дальше, тем больше происходит вещей, которые я никогда не ожидал увидеть.

Но главное: как вообще можно не знать, как зовут Britney Spears?

— Тогда как ты меня нашла? Откуда поняла, что среди всех этих людей именно я?

— Я знала список лиц, из которых мы предложили тебе выбирать, и запомнила его. После тебя я зашла в комнату, проверила, какой маски не хватает, и всё поняла.

Чёрт, эта женщина действительно сделала невозможное, чтобы меня спасти.

— Уран был убеждён, что выберется отсюда живым, — заканчивает она. — Он рассчитывал убить хотя бы Ареса — это было его главной целью; если повезёт, то и Гермеса. Если бы всё пошло по плану и вы не нашли Пандору, он освободил бы меня, и я перестала бы числиться главной обвиняемой. В противном случае… что ж, документы оформлены на моё имя, вы нашли Пандору, он мёртв, и единственной виновной признают меня.

У меня заканчиваются слова. В жизни такое случается редко, но всё-таки случается. Редкое явление вроде кометы Галлея. В особенно тяжёлых случаях мой мозг впадает в панику, наскоро выдаёт первое, что сумел придумать, и выплёвывает наружу с риском, что получится какая-нибудь херня.

А сейчас не получается даже это.

Я никогда не был о Рее особенно высокого мнения. Какая-то часть меня всегда чувствовала, что детей она всё-таки любит… Просто я и представить не мог, что она способна на настолько большой поступок.

Хотя да, иногда я забываю, что не все такие эгоисты, как я.

Афина опускается на колени перед матерью.

— Ты не… Почему… Это слишком… Зачем? Мы не можем… Мам…

Рея мягко заставляет её замолчать. Движения у неё неуверенные, как у человека, который совершенно не привык проявлять любовь таким образом. Она берёт дочь за руки и сжимает их в своих.

Она не плачет, хотя глаза подёрнуты влагой.

— Я не жалею, Афина. Я хотела это сделать, сделала и сделала бы ещё тысячу раз. Главное, чтобы вы были в порядке и чтобы всё это наконец закончилось.

— Ты не должна была… — бормочет Афина.

Рея перебивает её, решительно кивая.

— Должна. Семья прежде всего, помнишь? Это всегда было девизом твоего отца, только он использовал его, чтобы оправдывать ужасные, отвратительные поступки. Пусть хотя бы один раз эти слова зазвучат по-другому. Красивее, чище, невиннее — так, чтобы их можно было вспоминать с радостью.

Афина издаёт долгий, полный бессилия стон.

— И как это может стать хорошим воспоминанием, если ты до конца жизни будешь сидеть за решёткой?

— Я уверена, мы сможем добиться смягчения наказания, — неуверенно предполагает Тейя. — Ты помогала ЦРУ. Это же должно что-то значить, правда?

— Ты не проведёшь всю жизнь в тюрьме, — добавляет Афина.

— Вы ведь сможете приходить ко мне? — спрашивает Рея почти запинаясь, с печальной улыбкой. — Будете приходить, да?

Чёрт, сейчас я расплачусь.

— Конечно. Конечно будем, — торопится заверить её моя кузина и тут же бросается ей в объятия.

Сначала Рея остаётся неподвижной. По её взгляду видно: она ожидала чего угодно, только не объятия. Но когда Афина прижимается сильнее, Рея наконец оттаивает.

Такой я её ещё никогда не видел.

Она обнимает дочь в ответ: одну руку кладёт ей на спину, вторую — на затылок, запускает пальцы в волосы и осторожно гладит.

Тейя отворачивается, вытирая слёзы. Гера рядом берёт её за руку.

Потом Афина отстраняется и резко направляется к дверям.

— Я поговорю с агентами. Должен быть выход. Обязательно должен.

Рея пытается её окликнуть, но дочь уже исчезает.

Лав, должно быть, всё это время слушала разговор, прервав попытки связаться с остальными. Когда наши взгляды встречаются, она слегка вздрагивает и тут же пробует снова.

Она вдруг замирает, широко распахнув глаза.

— Гермес? Тим? Кто-нибудь меня слышит?

Я двигаюсь раньше, чем успеваю подумать. Ей даже не нужно торопливо махать нам, чтобы позвать к себе.

— Герм! Как вы? Где вы? Всё хорошо?

Мы тут же подбегаем и окружаем её, отчаянно пытаясь уловить как можно больше подробностей.

Но вместо облегчения её лицо темнеет. Черты заостряются и искажаются от ужаса. Она хватает ртом воздух, а когда наконец говорит, голос дрожит.

— Аполлон?

Глава 67…ТЫ БЫЛ БЫ ТАМ

Некоторые, в том числе Ницше, считали, что надежда, оставшаяся в сосуде Пандоры, была не даром, а ловушкой. Тонким, коварным злом, которое лишь продлевает страдание.

— Ты тоже был бы в моих последних семи минутах.

Гермес

— Я думала, игра, которую мы только что прошли, и была игрой Пандоры! — восклицает Хейвен.

Я всё ещё не пришёл в себя после того, что только что услышал, но нахожу силы ответить:

— Я тоже, МР. Я тоже.

Голос: Пожалуйста, введите пароль, чтобы начать игру!

— Да дай ты мне время, блядь! — ору в потолок, даже не понимая, откуда доносится этот раздражающий голос, который преследует нас с тех пор, как мы спустились под землю.

Тимос пытается скрыть тревогу, держать лицо и вести себя как агент ЦРУ, который сейчас вытащит нас из очередной задницы. Он постукивает пальцами по стеклу того, что во всех смыслах выглядит как настоящее хранилище.

— Вы понимаете, что, если бы мы так и не узнали цифры Пандоры, то остались бы заперты здесь и умерли от голода и жажды? — шепчет он. — Это абсурд.

Мы бы никогда отсюда не вышли, не закончив игру. И никогда бы её не начали, не зная последовательности.

— Надо идти дальше. Давайте уже покончим с этим, — говорит Аполлон, проходит мимо нас и останавливается перед клавиатурой.

Я уже собираюсь его остановить, попросить подождать хотя бы ещё минуту… но какой в этом смысл? Пока мы не запустим игру, всё равно не узнаем, в чём она состоит и что нам нужно делать. Невозможно попасть в ловушку, если мы даже не начали.

Длинные пальцы Аполлона нажимают клавиши.

1, 2, 3, 4, 1, 0.

Экран мигает.

Потом появляется надпись: Ошибка.

Земля словно уходит из-под ног, и я прижимаю ладонь к стеклянной стене, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Лицо Аполлона за считаные секунды теряет цвет.

— Какого чёрта это значит? — взрывается Хайдес, скорее злой, чем испуганный.

Он встаёт рядом с Аполлоном и нажимает те же самые клавиши.

Экран снова мигает.

Та же надпись: Ошибка. Осталась одна попытка.

Хайдес, как всегда воплощение спокойствия, бьёт кулаком по стеклянной стене.

— Так, какого хуя значит, что комбинация неправильная и у нас осталась одна попытка?

— Мы знаем ровно столько же, сколько ты. Успокойся, — огрызается Тимос.

Похоже, мне снова придётся включать мозг. Я смог связать эти тупые сосуды с призами через математику, значит, смогу и это. Смогу понять, почему нас не пускают внутрь.

— Числа должны быть правильными, иначе мои рассуждения в предыдущей игре вообще не имели бы смысла, — объясняю я, указывая на дверь за нашими спинами, ведущую в студию.

— Тогда что мы делаем не так? — спрашивает Тимос.

Я встречаюсь взглядом с разноцветными глазами Хейвен, и кажется, нас одновременно осеняет одна и та же мысль.

— Неправильный человек вводит пароль. Может, это должен сделать тот, кто сам является частью Пандоры, — опережает меня она.

Я киваю, ощущая то же самое. Можно отдать последнюю попытку Аполлону, Хейвен или Локи… но в этом нет никакой логики. Тогда уж лучше попробовать мне — хотя бы с каким-то обоснованием.

Я нажимаю цифры по порядку и несколько раз проверяю, что нигде не ошибся. Спокойно перечитываю последовательность, потом подтверждаю ввод.

Экран мигает несколько секунд, после чего сверху загорается единственная красная лампочка и направляет луч прямо мне в лицо.

Пароль верный.

Голос: Теперь вы можете войти и начать игру.

Кто бы ни наблюдал за нами издалека и ни общался с нами, произносит это почти приветливо.

Дверь разблокируется с сухим щелчком. Она автоматическая и отъезжает вправо. Тимос тут же оттаскивает меня в сторону.

— Я войду первым.

Я собираюсь возразить, но он не позволяет. Довольно грубо заставляет меня замолчать и ступает в хранилище Пандоры. Остаётся внутри и внимательно осматривает каждый угол. Разводит руки в разные стороны, делает два осторожных шага влево, два вправо и один вперёд.

— Всё выглядит нормально. Даже слишком. В смысле, вообще ничего не происходит, — наконец говорит он. — И где игра?

— Может, она запустится, только когда войдём все? — предполагает Хейвен.

Хайдес не успевает её остановить: тянет руку ровно в тот момент, когда она делает два быстрых шага и переступает порог. Встаёт справа от Тимоса и ждёт.

Мы ждём вместе с ней.

Ничего.

— Заходим все, — со вздохом решает Аполлон.

Он третий. Проходит мимо МР и Тимоса и становится впереди, прямо напротив компьютера.

— Аполлон, ничего не трог…

Между ним и компьютером есть один квадрат пола, и в тот момент, когда он ставит на него обе ноги, всю маленькую комнату разрывает оглушительная тревога. Вой сирены такой резкий, что я закрываю уши ладонями.

Голос: Игра Пандоры началась! Минное поле.

О нет.

«Минное поле» не звучит как что-то особенно мирное.

— Аполлон, не двигайся! — перекрикивает шум Тимос.

Когда тревога прекращается, её сменяет равномерный писк. Ритм чёткий: мысленно я считаю один сигнал каждые две секунды. Похоже на звук аппаратуры в больничной палате — тот же уровень обманчивого спокойствия.

Пол под ними загорается. По краям квадратных плиток пробегают золотые полосы света, а на каждой появляются буква и цифра. Ноги Аполлона закрывают обозначение под ним, но, судя по соседним квадратам, там наверняка написано A2.

Голос: Вы находитесь на поле из девяти квадратов: A1, A2, A3, B1, B2, B3, C1, C2, C3. Под одним из них находится взрывное устройство, которое активируется, как только вы полностью переносите вес тела на соответствующий квадрат.

У меня очень плохое предчувствие, пока я повторяю всё Локи, чтобы он тоже понял, в какую охуительно прекрасную ситуацию мы опять вляпались. Очередную, между прочим.

Голос: Вы сразу нашли бомбу. Она находится под квадратом A2, на котором стоит Аполлон.

Тело брата мгновенно каменеет. Тимос выкрикивает грязное ругательство, а Хайдес тут же бросается внутрь хранилища и встаёт рядом с ним, словно это хоть чем-то может помочь.

Я прошу Локи остаться снаружи, но, когда сам вхожу, слышу, как он идёт за мной и останавливается позади.

Теперь в первом ряду стоим я, Аполлон и Хайдес.

Во втором — Локи, Тимос и Хейвен.

Голос: Устройство реагирует на давление. Пока вес Аполлона остаётся на квадрате, оно не взорвётся. Если он сдвинется хотя бы на миллиметр и давление уменьшится, всё взлетит на воздух. Взрыв уничтожит всё вокруг вплоть до студии предыдущей игры. За её пределами начнётся безопасная зона.

Безопасная зона, до которой мы всё равно не сможем добраться, потому что…

Голос: Вы можете решить, умереть ли всем вместе здесь или убежать и оставить одного Аполлона погибнуть при взрыве.

Тишину после этих слов нарушает только писк.

Раз, два. Пип.

Голос: Пока сигнал звучит именно в таком ритме, вы будете знать, что давление на квадрат правильное и детонации не произойдёт. Если ритм начнёт ускоряться, у вас останется всего несколько секунд, чтобы снова правильно распределить вес и предотвратить взрыв.

У меня за спиной Тимос сходит со своей клетки и бьёт кулаком по стеклу. Удар настолько сильный, что вслед за ним раздаётся ненормальный хруст, от которого у меня по спине пробегает холодок. Наверняка он сломал какую-то кость в руке, но не показывает ни малейшего признака боли.

Глаза у него налиты кровью.

Хейвен заканчивает повторять каждое слово Локи; оба настолько бледные, что я боюсь, как бы они не умерли от сердечного приступа.

Голос: Если вы попытаетесь обмануть игру, будет взорвана бомба, спрятанная под клеткой C3. Она не зависит от давления, и обезвредить её таким способом невозможно.

Хайдес смотрит только на Аполлона и больше ни на кого, вытянув руки вперёд, словно задумал совершить самое безумное в мире. То самое, что сейчас приходит в голову и мне.

У нас будет всего несколько секунд до взрыва. Я могу оттолкнуть Аполлона и заменить его своим телом. Разве нет?

— Герм, нет! — кричит мне Хайдес. — Стой где стоишь!

— А почему стоять должен я, а не ты? — огрызаюсь ещё нервнее. — Я прекрасно знаю, что ты подумал о том же самом, так что прекрати.

Аполлон разводит руки в нашу сторону. Спина прямая, подбородок поднят. Я вижу его в профиль, но на лице словно нет ни капли страха.

— Никто из вас не встанет на моё место. Даже не пытайтесь.

— А кто, блядь, это решил? Ты не можешь… — Слова застревают у меня во рту, когда Хайдес бросается на него.

Аполлон немного скользит по клетке — она достаточно большая, чтобы он мог широко расставить ноги, — но ни на миллиметр не выходит за её границы. Хайдес толкает изо всех сил, а Аполлон сопротивляется с удвоенным упрямством.

Ему никогда не удастся его сдвинуть, если только не застать врасплох. Аполлон намного сильнее Хайдеса, мышечной массы у него заметно больше и чем у брата, и чем у меня.

Никто из нас не вмешивается. Да и как мы могли бы? И кому помогать? Кому должен помогать я, если передо мной два моих брата?

Последним рывком Аполлон отшвыривает Хайдеса к стеклянной стене; тот сползает на пол и с глухим ударом бьётся спиной. Широкая грудь вздымается неровно, глаза сужены до щёлок. От него буквально исходит ярость.

— Ты не умрёшь ради меня, — спокойно говорит ему Аполлон.

— И ты не умрёшь ради меня! — отвечает Хайдес яростным криком.

Аполлон указывает за его спину, прямо на Хейвен.

— Ты правда хочешь вот так покончить с собой у своей девушки на глазах? Той самой, которой обещал свадьбу и с которой строил планы на будущее?

Хейвен хватает ртом воздух, не зная, что сказать. С одной стороны её парень, с другой — человек, который уже стал ей братом. Я её не виню: сам разрываюсь надвое. Это мои братья, и люблю я их одинаково.

— Хватит. Прекратите, — одёргивает их Тимос. — Никто не умрёт. Мы найдём лазейку.

Почему он такой спокойный? Ладно, Тим здесь с нами не потому, что мы друзья, а потому, что это его задание и он агент ЦРУ. Он обязан сохранять самообладание, но я всё равно не понимаю, как ему удаётся держать на расстоянии хотя бы малейшую эмоцию.

В повисшей тишине Локи делает шаг вперёд, стиснув челюсть.

— Я встану на его место. Я единственный, кто не член семьи. Так будет правильно.

Мне даже не приходится ничего говорить.

Все хором выдыхают:

— Нет.

Вроде бы ничего особенного, но у меня на глаза наворачиваются слёзы. Да, Локи мы знаем меньше всех. Он парень, который мне нравится и который дважды нас предал. Но никто из них всё равно не готов им пожертвовать. Они даже не знают, насколько много он для меня значит, да я и сам не смог бы это объяснить.

— Мне всё-таки кажется, что так будет правильно, — пытается снова он.

Хайдес качает головой.

— Мы уже совершили эту ошибку, когда пожертвовали Ньютом ради спасения Хейвен и бросили его в лабиринт. Ты был прав, когда говорил, что мы лицемеры. Мы не станем жертвовать тобой только потому, что ты не член нашей семьи.

— Но…

— Не станем. Точка, — отрезает Хейвен, выдавливая улыбку.

Женский голос прерывает нас:

Голос: Выполняется расчёт веса.

Расчёт веса?

Кажется, все мышцы в моём теле разом атрофируются от очередного сюжетного поворота этого вечера.

Голос: Предполагаемый вес Аполлона — восемьдесят пять килограммов. С этого момента заменить его вес на клетке сможет только человек весом восемьдесят пять килограммов или больше. Любой человек с меньшим весом приведёт бомбу в действие.

Вот оно. Последнее правило, которого, думаю, в глубине души мы все и ждали. Последний подвох, чтобы окончательно всё усложнить.

Никто ничего не говорит, но, кажется, думаем мы об одном и том же. Мысленно считаем, внимательно разглядывая друг друга.

Хейвен точно весит меньше Аполлона и даже при всём желании не сможет его заменить. Хайдес всё равно ей не позволит.

Локи тоже весит меньше.

Я, возможно, близко. Мышц у меня не так много, зато есть немного жира — несколько лишних килограммов тянутся за мной всю жизнь, я никак не могу от них избавиться и добиться такой идеальной формы, как у братьев. Не то чтобы это меня беспокоило или вообще особенно волновало, но именно поэтому я всегда избегал весов и никогда не следил за этими бессмысленными цифрами. Уже много лет понятия не имею, сколько вешу.

С Хайдесом примерно то же самое. Он сухой и мускулистый, хотя не настолько, как Аполлон. Зато выше меня, и его нормальный вес вроде бы должен быть выше восьмидесяти пяти килограммов. По крайней мере, мне так кажется.

— Я единственный, кто не просто весит столько же, а точно тяжелее него, — заявляет Тимос.

— Откуда ты можешь знать наверняка? — тут же спрашивает Хайдес.

— Я тренируюсь. Постоянно слежу за весом, я бывший военный. Последний раз взвешивался две недели назад. Девяносто один килограмм. — Он делает шаг к Аполлону. — Давай синхронизируемся.

Аполлон выставляет ладони перед собой.

— Не приближайся, иначе я сделаю всё, чтобы причинить тебе боль.

Тимос долго смотрит на него, потом коротко усмехается.

— Ты шутишь, да? Ты правда хочешь пожертвовать собой и вот так умереть? Оставить братьев, кузенов, мать… Лав?

— На клетку с бомбой наступил я. Я. Никто из вас. Так почему кто-то должен занимать моё место из-за моей ошибки?

— Это не было ошибкой! — взрывается Хайдес, всё ещё сидя на полу и обхватив голову руками. — Ты не мог знать об этой игре.

Аполлон либо вообще его не слушает, либо не собирается принимать слова всерьёз.

— Я никому из вас не позволю сдвинуть меня отсюда. Если попытаетесь, я буду драться и причиню вам боль. Советую держаться подальше.

То есть теперь, если я попробую занять место брата, чтобы он не умер, он ещё и руку мне сломает или врежет по моему прекрасному носу.

— Можно найти какие-нибудь предметы общим весом восемьдесят пять килограммов! — восклицает Хейвен.

Я резко оборачиваюсь и хватаю её за плечи.

— Точно! В телестудии. Будет сложно всё рассчитать, но, может, получится.

Хайдес и Тимос уже вылетают из хранилища, но, когда пытаются открыть дверь обратно в фальшивую телестудию, та не поддаётся. Я вижу, как они дёргают ручку, пытаясь её выломать, но без толку. Потом даже врезаются в дверь плечами, словно и правда способны её выбить.

Голос: Двери разблокируются только после того, как вы решите, кто останется внутри хранилища.

Наша голосовая проводница объясняет это терпеливо, словно разговаривает с детьми.

Тем временем Аполлон пользуется моментом и включает компьютер. Никакого запроса пароля: автоматически открывается рабочий стол с единственной папкой на белом фоне.

Двойным щелчком он открывает её содержимое — бесконечный список файлов; сколько бы палец Аполлона ни скользил по тачпаду, конца им не видно.

— Полагаю, есть какой-то порядок действий, чтобы отправить это ЦРУ, — бормочет Аполлон, сосредоточившись на экране. — Тим?

— Ничего не трогай, — предупреждает тот, возвращаясь после их короткой войны с дверью. — Да, мы должны передать всё ЦРУ, но сделать это правильно. У нас был план на любой случай, включая обнаружение файлов на компьютере.

— Хочешь сказать, ты умеешь расшифровывать эти файлы?

Тимос указывает на Локи.

— У нас есть человек, который разбирается в компьютерах.

Локи тут же выходит вперёд, явно гордый тем, что наконец может быть полезен. Аполлон освобождает ему столько места, сколько вообще возможно, а Тим становится с другой стороны.

— Полагаю, сначала нужно проверить, нет ли на компьютере файлов-ловушек или вирусов.

Тим кивает и открывает один из карманов на своих карго, доставая крошечную серебристую USB-флешку. Машет ею перед глазами Локи.

— Скажи мне, что там портативное защитное ПО, которое изолирует данные и открывает их в песочнице, — говорит Локи.

Тимос хлопает его по спине.

— За работу, приятель. Нам нужно отправить всё и не дать Аполлону взлететь на воздух.

Пока Тимос даёт ему инструкции, следуя протоколу, который ему объяснили перед началом этой миссии, я поворачиваюсь к Хейвен и Хайдесу. Подхожу к брату, который сидит на полу и смотрит куда-то в пустоту.

Хейвен устраивается рядом и переплетает свои пальцы с его.

Я опускаюсь перед ним на колени и заставляю посмотреть мне в лицо.

— Мы ему не позволим, хорошо? — шепчу я. — Он не умрёт.

Мы оба оборачиваемся к Аполлону: он стоит неподвижно, выпрямив спину и сцепив руки перед собой. Но на самом деле мои глаза видят не его.

Я вижу мальчика, которого когда-то встретил.

Моего старшего брата.

Вижу тихого, застенчивого ребёнка с длинными волосами. Того, кому с трудом удавалось даже представиться, когда после усыновления мы впервые встретились на Олимпе, и который едва заметно дрожал.

Он прямо здесь, передо мной. Маленький Аполлон, с пухлыми, раскрасневшимися щеками. С глазами, полными глубокой печали, и руками, которые нервно теребят друг друга. Точно такой, каким я увидел его в самый первый раз.

Потом вижу его на кухне, где он готовит нам любое блюдо, какое мы ни попросим, всегда с таким старанием и лёгкой улыбкой. Вижу его на террасе виллы, ещё мокрого после купания в море, с гитарой на коленях и пальцами, перебирающими струны и рождающими мягкие, успокаивающие мелодии.

Я вижу каждую версию Аполлона, которую знал — от детства до сегодняшнего дня. И любил каждую, от первой до последней, даже когда его поведение было настолько двусмысленным, что я боялся, будто ошибся в нём.

Я не могу жить в мире, где его нет.

A3H2 — так всё началось.

A2H2 — так всё должно закончиться и так должно остаться. Больше никаких потерь.

— Как, Герми? — Возвращает меня в реальность сломанный голос Хайдеса, надломленный сдерживаемыми рыданиями. — Этот мудак даже слушать не хочет. И Тимосом мы тоже не можем пожертвовать. Отсюда нет выхода.

Правда.

А может, и нет.

— Мы можем связаться с остальными. Может, они найдут способ разблокировать все двери. Или выбить их. Не знаю, разве они могут оставаться закрытыми, пока Аполлон не взлетит на воздух?

Хейвен кусает губу.

— Можно попробовать. Даже если придётся просидеть здесь несколько дней. Кто бы ни разговаривал с нами, он должен быть где-то на острове. Если его найдут, то смогут освобо…

Голос: С этого момента у вас есть тридцать минут, чтобы решить, кто останется на взрывном устройстве. Через тридцать минут двери хранилища закроются независимо от того, будете вы все внутри или снаружи. Вы можете оставить одного человека и сбежать. Или умереть все вместе.

На долю секунды мы каменеем, но ярость, вспыхнувшая во всех нервных окончаниях, тут же приводит меня в чувство.

— Блядь, она нас что, слушает? — взрываюсь я.

— Здесь должны быть микрофоны, — предполагает Тимос за моей спиной.

Быстрым движением он запускает обратный отсчёт на часах.

— Ставлю на минуту меньше, на всякий случай.

И возвращается к Локи и файлам. Похоже, они уже далеко продвинулись.

Хайдес несколько раз ударяется затылком о стеклянную стену, с каждым разом всё сильнее.

— Я не могу потерять Аполлона. Мы не можем. Я больше никогда не оправлюсь.

Мы уже прошли через это с Афродитой. И носим следы до сих пор, и будем носить всегда. Хайдеса и Аполлона усыновили вместе, они жили бок о бок ещё до того, как познакомились с нами. Они были в одном приюте с Хейвен.

Мы все любим друг друга одинаково, но я прекрасно понимаю, что он имеет в виду.

— Хватит шептаться, — одёргивает нас Аполлон. — Что бы вы там ни замышляли, ничего не выйдет. Дайте мне право самому решать.

— Ты волен делать всё, что тебе, блядь, захочется, — отвечает Хайдес, — кроме как умирать. Тем более ради меня. Ты уже рисковал собой, когда мы были детьми и ты вытащил меня из горящего лабиринта. Это я обязан тебе жизнью, а не ты мне!

Голос ломается, глаза наполняются влагой.

— Позволь мне спасти тебя, брат. Прошу.

В глазах Хейвен отражаются те же слёзы, что застилают и мои. Смотреть на Хайдеса в таком состоянии невыносимо. А ещё хуже понимать, что причина — близкая смерть Аполлона.

— Я тебя умоляю, — добавляет Хайдес.

Слеза скатывается по его щеке, проходя прямо по борозде шрама.

Кадык Аполлона заметно дёргается, и на мгновение мне кажется, что слова всё-таки пробили брешь.

— Осталось двадцать пять минут, — сообщает Тимос. — Локи скоро должен закончить отправку файлов в ЦРУ.

Хайдес пытается снова и отталкивается от стены, почти ползком, как ребёнок. Кажется, у него даже нет сил подняться на ноги. Аполлон хватается за колонну, на которой стоит компьютер, пытаясь найти ещё более устойчивую опору.

— Мне встать на колени? Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени и умолял?

Аполлон отворачивается, с силой кусая губу.

— Не делай этого, Хайдес. Не надо.

— Это ты не делай!

Аполлон снова поворачивается.

— И как ты собираешься меня спасать? — кричит он, наконец теряя самообладание. — Как вы собираетесь меня спасти, не поставив Тимоса на моё место? Вы правда хотите пожертвовать им из-за ошибки, которую совершил я? Вы действительно сможете это сделать? У нас нет другого выхода!

Мы все замолкаем.

Он прав.

Мы всё равно обречены потерять одну жизнь.

Аполлон — мой брат. Тимос… Я даже не знаю, как его определить. Иногда друг, иногда брат, иногда почти отец и ангел-хранитель.

Из мыслей меня вырывает сам Аполлон. Он протягивает руку ладонью вверх.

— Наушник. Я хочу попробовать…

Он запинается.

— …связаться с Афиной и Лав.

Хайдес снова бросается на него, но Аполлон отбивает атаку, толкая его назад и удерживаясь на своей клетке.

— Я не буду сидеть здесь и слушать твои прощальные звонки! — орёт он ему в лицо. — Ты понимаешь, что я никогда не переживу твою смерть? Ты хоть представляешь, какую боль я буду чувствовать?

— Предложи план, брат, — спокойно отвечает Аполлон. — Мне любопытно. Остальные весят меньше меня. Хочешь поставить на эту клетку двоих, чтобы спасти меня и Тима? Кого именно? Гермеса и Локи? Локи и Хейвен, твою девушку?

Хайдес открывает рот, но ничего не говорит.

Аполлон не останавливается.

— У тебя есть способность к телепортации, и ты можешь дематериализовать нас отсюда?

— Хватит, — цедит Хайдес сквозь зубы.

— У тебя есть номер того, кто управляет этой игрой и прячется где-то на острове? Дай сюда, позвоним и уговорим его!

Тон нарочито бодрый.

И это только сильнее выводит Хайдеса из себя.

Когда он разбегается, собираясь снова броситься на Аполлона и стащить его с места, Тимос встаёт перед ним и перекрывает путь. Гора мышц, жёсткая и серьёзная, удерживающая его на месте.

— Герм, дай ему наушник и пусть делает, что хочет, — цедит он. — У нас ещё двадцать две минуты, чтобы найти решение.

Он бросает на меня предупреждающий взгляд.

Я тяжело вздыхаю и без особой охоты протягиваю наушник. Аполлон вставляет его и сразу начинает искать соединение с остальными.

Мы давно ничего от них не слышали. В телестудии я не мог выйти на связь. Теперь, когда мы почти у конца и времени осталось совсем мало, не думаю, что тому, кто за нами следит, вообще есть дело до нашего наушника.

Это всего лишь прощание. Неужели даже этого нам не позволят?

За такое короткое время они всё равно не успеют выбить двери и добраться до нас, тем более найти человека, который издалека управляет всем этим.

— Лав и Афина были вместе. Связаться сразу с обеими будет несложно, — бормочу я.

Если только у них всё прошло хорошо.

Ровно в тот момент, когда Аполлон, кажется, соединяется с кем-то, Локи отходит от компьютера и сообщает Тимосу, что закончил.

Лав говорит так громко, что её голос доносится даже через наушник.

— Герм! Как вы? Где вы? Всё хорошо?

Аполлон глубоко вдыхает, прежде чем ответить:

— Я не Гермес.

— Аполлон?

Тревога в её голосе бьёт прямо в сердце.

Тим стоит рядом со мной, прислушиваясь в надежде услышать сестру.

— Спроси, всё ли у них хорошо. Спроси, ранен ли кто-нибудь, пожалуйста.

Аполлон выполняет просьбу.

— Посейдону прилетело по лицу, отделается сломанным носом. А Уран мёртв. Нас спасла Рея.

Мы с Тимом переглядываемся, и, кажется, на наших лицах отражается одно и то же облегчение. Но радость сдерживаем: пока мы не выберемся отсюда, праздновать ещё нечего.

Я повторяю новость Хейвен, Хайдесу и Локи, которые не могут слышать разговор. Никто не проявляет особой радости — наверное, мы так сильно боимся Урана, что всё ещё верим: этот ублюдок способен воскреснуть, лишь бы снова нас мучить.

Получив нужную информацию, Тимос отходит и садится на пол, прислонившись к стене напротив той, у которой сидит Хайдес.

— А вы? Вы целы? Где вы?

— Мы прошли одну… довольно странную игру. Но Герм спас нам задницы. Он был невероятен. — Аполлон оборачивается ко мне и улыбается так, что меня распирает от гордости. — Потом вам всё расскажут. А сейчас мы внутри Пандоры, и до конца игры осталось двадцать минут.

На несколько мгновений воцаряется тишина.

— Потом вы расскажете.

— Что? — запинается Аполлон, растерянно.

— Ты сказал: «Потом вам расскажут».

Аполлон вздрагивает и свободной рукой цепляется за опору перед собой.

— Я оговорился.

— Что, чёрт возьми, происходит? Только не смей мне врать. Предупреждаю: доберусь туда, где ты находишься, и сама тебя убью.

Он распахивает глаза и хватает ртом воздух, не в силах выдавить ни слова. Натуральная рыба, выброшенная на берег.

— Брат, ты должен ей сказать. Они должны знать, — вмешивается Хайдес.

Аполлон по очереди ищет поддержки у каждого из нас. Вглядывается в лица, и мы один за другим киваем, подталкивая его последовать совету Хайдеса. Единственный, кто отвечает ещё и вслух, — Тимос.

— Ты должен предупредить её. Иначе потом ей будет ещё больнее.

Лав продолжает звать Аполлона, явно решив, что связь оборвалась.

— Я здесь, агент. Я всё ещё здесь, — тихо говорит он, почти нежно.

— Аполлон, что происходит?

Он начинает рассказывать ей о хранилище. О том, как мы вошли и как игра без всякой жалости запустилась. О том, как именно он оказался на клетке с бомбой и как ни за что не позволит кому-то из нас занять своё место.

Мы слушаем молча. Хайдес снова бьёт по стеклу, а Хейвен вытирает слёзы, которые больше не пытается сдерживать.

Когда Аполлон заканчивает, остаётся только тишина.

— Единственный, кто по весу может встать вместо меня, — Тимос. Он предложил это сделать, но я не могу ему позволить. Ты же понимаешь, правда? Я не могу вернуться к тебе, оставив твоего брата умирать. Не могу.

— Аполлон… — Но она не продолжает.

Её тоже разрывает пополам — между любовью к брату, с которым она выросла, и любовью к Аполлону.

— Прости, Лав. Я обещал тебе всё время мира, но, похоже, на самом деле дать его не смогу.

На последних словах голос ломается.

И именно эта внезапная слабость ломает уже меня. Именно эта фраза выдавливает первые слёзы. Локи тут же оказывается рядом, и я приваливаюсь к нему, словно он единственная устойчивая точка во всём мире.

— Пожалуйста, Аполлон, — всхлипывает Лав. — Вы должны найти выход. Он обязан быть, понимаешь? Хоть какой-нибудь. Я сейчас подниму остальных, может, они вас найдут. Или найдут того, кто управляет всем этим. Пожалуйста, только не…

— Δεν υπάρχει χρόνος, Αγάπη. Den ypárchei chrónos, Agápi. («Нет времени, Лав».)

По щеке Аполлона скатывается слеза. Одна-единственная, быстрая, ныряет между губ, будто сама хочет спрятаться от нас. Я видел, как он плачет, всего один раз в жизни — после похорон Афродиты. И надеялся, что больше никогда не увижу.

— Я позвонил, потому что хотел ещё раз услышать твой голос… и попрощаться с сестрой.

— Аполлон, пожалуйста, нет…

Внезапно в разговор врывается ещё один голос — громкий, словно человек говорит прямо возле уха Лав.

— Джаред, даже не смей умирать именно сейчас. Не вздумай потерять свою способность воскресать, ясно? Останься жив, — угрожает Арес, и в голосе у него поровну злости и эмоций.

Аполлон начинает смеяться, но смех ненастоящий. Такой рождается от отчаяния и очень быстро превращается в плач.

— Лав, ты появилась, когда я уже думал, что любовь будет обходить меня стороной до конца жизни. Ты стала лучом надежды. Человеком, который выбрал меня без единого сомнения и ни разу не перестал это доказывать. Я надеялся, что у нас будет всё время мира, но… каким-то образом эти несколько месяцев, которые нам достались, значат для меня больше любой вечности. Клянусь.

Лав рыдает так сильно, что между всхлипами выкрикивает распоряжения каким-то агентам рядом.

— Они идут вас искать. И одновременно прочёсывают остров в поисках скрытого места, откуда кто-то может управлять игрой. Они уже идут.

— Лав, послушай меня. Останься со мной. Забудь обо всём остальном.

— Аполлон, нет.

— Дай мне сказать. Просто послушай. Если я не смогу вернуться к тебе, позволь хотя бы попрощаться так, как я хочу.

Её плач становится ещё отчаяннее, но она больше не спорит, словно сдаётся и позволяет ему произнести всё, что он хочет сказать напоследок.

— Я всегда предпочитал одиночество, пока не понял, что могу быть рядом с тобой. И за это я тебе благодарен. Правда. От всего сердца.

Меня сотрясает рыдание. Локи крепче обнимает меня и целует в волосы.

— Я не скажу, что люблю тебя, потому что признание перед смертью может прозвучать как эмоции момента. Но… если бы я сейчас не умирал и это был самый обычный день, я бы сказал тебе, что влюбился в тебя.

Аполлон закрывает рот тыльной стороной ладони, пытаясь подавить всхлип.

Тимос всё ещё сидит на полу, спрятав голову между коленями и уставившись в пол. Пальцы нервно и резко проходят по коротким волосам, взъерошивая их.

— Я не могу это принять, Аполлон. Просто не могу…

— Ты даже сейчас должна упрямиться, да? — поддразнивает он её с лёгкой улыбкой. — Не можешь сказать мне что-нибудь хорошее?

Проходит несколько мгновений, наполненных одними всхлипами, прежде чем я снова слышу голос Лав.

— Я не скажу, что люблю тебя. Боюсь, ты решишь, будто я говорю это только потому, что всё так трагично… — Она шмыгает носом. — Но если бы это был один из тех вечеров, когда мы возвращаемся со стрельбища, паркуемся у ворот Йеля и остаёмся в машине разговаривать, тогда, наверное, я бы долго молча смотрела на тебя, потом набралась бы смелости и сказала, что начинаю в тебя влюбляться.

Аполлон закрывает глаза, и на его лице появляется выражение абсолютного покоя.

— Спасибо, Лав.

— Тебе не за что меня благодарить.

Аполлон вытирает слёзы.

— Можешь передать мне сестру, прежде чем я уйду?

— Тены сейчас здесь нет, она ушла с другими агентами. Прости. Я попросила её позвать, но не знаю, успеет ли она вернуться вовремя.

Мы все смотрим на Тимоса.

Он поднимает руку и показывает четыре пальца.

Четыре минуты.

— Рея там?

— Да, она здесь.

— Передай её мне. Но потом не забирай наушник обратно, Лав. Я больше не могу слышать, как ты плачешь.

Ещё один всхлип, потом слабый смешок.

Через несколько секунд на линии появляется Рея и не тратит времени впустую.

— Мальчик мой, — говорит она сквозь слёзы. — Всё не должно было закончиться так. Не так.

— Μητέρα… Mitéra, — шепчет он. («Мама».)

— Передай Афине, что я с ней попрощался, пожалуйста.

— Конечно. Но вас уже ищут, они пытаются привести в действие план…

— Не грусти, со мной всё будет хорошо, — перебивает он. — У нас почти не осталось времени, мама. Нам нужно просто принять судьбу и нормально попрощаться. Именно об этом вы потом будете жалеть, если не сделаем этого сейчас.

Кажется, Рея шмыгает носом.

— Ты всю жизнь прожил в боли, мальчик мой. Я очень надеюсь, что теперь тебе действительно будет хорошо. Даже если для этого тебе придётся больше не быть здесь с нами. Я люблю тебя. Любила с первого мгновения, когда увидела твои зелёные, робкие глаза в том приюте. — Она говорит быстро, почти без пауз, дрожащим голосом. — Я не стану говорить, что горжусь мужчиной, которым ты стал, потому что гордилась тобой всегда. Ты ни разу меня не разочаровал, ещё с тех пор, как тебе было всего семь.

Аполлон кивает, будто она способна его увидеть. Шепчет ей по-гречески «я тебя люблю» и разрывает соединение. Возвращает мне наушник, и я вставляю его обратно.

— Ты точно не хочешь…

— Времени уже нет, да, Тим?

Тимос всё ещё сидит на полу.

— Две минуты. Попрощайтесь и выходим из хранилища, чтобы уйти от взрыва.

Я первым бросаюсь ему на шею. Аполлон напрягается — не из-за физического контакта, а чтобы я случайно не сдвинул его и не вытолкнул с клетки, на которой он вынужден стоять.

Я обнимаю его и плачу, промачивая ему футболку насквозь. Не только потому, что вот-вот потеряю ещё одного брата, но и потому, что нам даже нормально попрощаться не дают.

Это всё несправедливо.

Каждый раз, когда мы побеждаем, мы что-то теряем.

— Ты отлично справился, — шепчет он мне на ухо. — Достойный главный герой, который подарит своей публике достойный финальный акт.

— Неправда. Достойный главный герой сумел бы тебя спасти, — отвечаю я.

— Главные герои тоже люди, — поправляет он. — То, что они центральные персонажи истории, не значит, что на них лежит вся ответственность. Они имеют право ошибаться, проигрывать, вызывать ненависть, жить вместо кого-то другого. Они не обязаны всегда собой жертвовать.

Меня сотрясает рыдание. Его слова звучат как мягкая, ласковая колыбельная — успокаивают и одновременно заставляют плакать ещё сильнее.

Я уже собираюсь ответить, но вдруг меня отбрасывает на другой конец хранилища. Толчок настолько неожиданный, что я даже не помню, чтобы почувствовал на себе чьи-то руки.

Аполлон оказывается рядом со мной на полу, голова и верхняя часть тела уже за дверью. Глаза распахнуты.

— Какого хуя…

Я резко оборачиваюсь.

Тимос стоит на клетке с взрывным устройством.

Он тяжело дышит, широкая грудь вздымается слишком быстро, а смотрит на нас с решимостью и сожалением.

— Прости, Аполлон. Я не позволю тебе снова собой пожертвовать. Не позволю никому из вас больше страдать. Этого больше не должно случиться.

Аполлон резко вскакивает, из-за чего я перекатываюсь по полу.

Голос объявляет:

Голос: Осталось сорок пять секунд.

— Нет! — кричит Аполлон.

— Позаботься о моей сестре. Позаботьтесь о ней, — спокойно говорит Тимос и тоже вцепляется в колонну за спиной, готовясь к любой попытке его сдвинуть.

Он смотрит на каждого из нас по очереди.

— И наконец проживите счастливую жизнь. Ты пережил слишком много дерьма, чтобы умереть вот так, Уильям. Ты и твои братья. Убирайтесь отсюда, бегите как можно быстрее. И не вините себя за то, что оставили меня умирать.

Потом его взгляд смягчается, когда останавливается на мне.

Он едва заметно улыбается.

— Герми, — шепчет он. — Ты отлично справился. Не позволяй моей жертве заставить тебя думать иначе. Ты был невероятен. И я хочу, чтобы ты этим гордился.

— Я не могу…

— Это была моя работа, — перебивает он. — Я здесь как агент ЦРУ, и, хотя делаю это ещё и потому, что люблю вас, я обязан довести миссию до конца.

— Да пошли нахуй твои обязанности агента ЦРУ! — ору я.

Он качает головой и бьёт прямо по моему слабому месту.

— Я обещал ей, что защищу вас. Тебе ещё не время встречаться с ней снова. Ты должен жить и быть счастливым. Я люблю тебя как брата.

Хайдес, Локи и Хейвен переводят взгляды с Тимоса на Аполлона, не понимая, что делать. Они словно создают между ними живую стену, но я даже не знаю, помогут ли они Аполлону вернуть себе место или, наоборот, не дадут ему этого сделать.

Голос: Пятнадцать секунд.

Хайдес толкает Хейвен прямо мне в руки.

— Выходите!

Потом отдаёт тот же приказ Локи.

— Нет! — кричит Хейвен.

Я крепко держу её и утаскиваю за порог хранилища. Локи сразу следует за мной и помогает удержать её на месте.

Сердце колотится как безумное. Я вообще не понимаю, что сейчас произойдёт. Всё ещё может измениться за одно мгновение.

— Всё правильно, — последние слова Тимоса звучат почти шёпотом.

В нём нет ничего, кроме решимости человека, который с самого начала уже принял, что умрёт здесь.

По тому, как он говорит, становится ясно: с первой секунды он знал, что никому из нас не позволит умереть. Он всё рассчитал заранее.

Голос: Восемь…

Хайдес бросается к Аполлону. Изо всех сил выталкивает его наружу, отчаянно крича. Времени больше нет, чтобы позволить им продолжать драться за это место.

Тимос просчитал каждую деталь последних тридцати минут. Дал Аполлону время попрощаться с Лав и Реей, а потом действовал, когда тот отвлёкся и до конца оставались считаные секунды.

Аполлон сопротивляется, но сдаётся в тот момент, когда голос объявляет, что отсчёт дошёл до нуля.

Они вываливаются из хранилища, спотыкаясь друг о друга.

Дверь автоматически захлопывается, а пол вспыхивает ярко-красным светом, почти режущим глаза.

Дверь за нашими спинами разблокируется с глухим щелчком.

Голос: Тимос Лиакос теперь находится на клетке. Просьба покинуть помещение и достигнуть безопасной зоны в течение трёх минут.

Три минуты, чтобы пройти студию и добраться до Елисейских полей.

Мы успеем.

— Тимми, — зову я его.

Аполлон стоит рядом со мной, всё ещё не в силах оторваться от Тимоса.

Тот улыбается.

— Я знаю, ты никогда не бегаешь, но сейчас отличный момент начать, Златовласка.

Стеклянная стена между нами слегка приглушает его голос.

Я заставляю себя улыбнуться, но сказать получается только едва слышное:

— Спасибо.

— Тимос, — пытается Аполлон. — У Лав не будет ни одного несчастливого дня. Клянусь. Ни одного. Она всегда будет счастлива.

Тимос словно испытывает облегчение, услышав это.

В конце концов, именно это для него важнее всего.

Чтобы мы позаботились о его младшей сестре.

И мы будем это делать до самого конца наших дней.

— Только две просьбы, Аполлон.

— Всё, что захочешь.

— Скажи ей, что мне жаль, что я не успел попрощаться. Я перед ней заглажу вину, обещаю.

— А вторая?

— Михаил Лефтерис. Запомни это имя и найди его в Ираклионе. Это человек, которому нам пришлось продать пианино Лав, когда были нужны деньги. Выкупи его обратно. Используй мои сбережения и верни его ей.

Тимос опускает взгляд, наверное, чтобы скрыть слезу.

А я не могу перестать думать о том, насколько ему сейчас должно быть страшно. И насколько тщательно он прячет этот страх, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми.

— Конечно. Я всё сделаю.

Последнее, что Тимос говорит нам:

— Передам ей от вас «привет».

Афродита.

Меня сотрясает новый рывок рыданий, едва я думаю о ней.

Но времени больше нет, и я должен перестать плакать.

Нужно бежать.

Аполлон хватает меня за предплечье и тянет прочь. Даже на бегу я не могу удержаться и оглядываюсь в последний раз на Тимоса, стоящего внутри хранилища и не отрывающего от нас глаз.

Мне хочется рухнуть на землю и кричать.

Кричать, кричать, кричать, пока не сорву голос.

Вместо этого я просто бегу так быстро, как могу.

Ноги двигаются так, будто привыкли к этому. Может, такую спортивную мощь мне даёт адреналин, а может, я всегда на неё был способен и просто не знал.

Голос: Тридцать секунд!

Я вижу дверь в Елисейские поля — она всего в нескольких метрах, и я знаю, что успею.

Но сердце моё осталось там, внутри, вместе с Тимосом.

Когда я пересекаю порог, дверь с грохотом захлопывается за спиной.

Я не понимаю, рад ли тому, что спасся, или испытываю вину за то, что оставил одного из нас там. Хотелось бы почувствовать облегчение, но внутри ничего нет.

Абсолютная пустота.

— До самого первого коридора, на всякий случай! Быстро! — кричит Хайдес.

Я даже не останавливаюсь, чтобы в последний раз посмотреть на фальшивый Рай, который Уран создал под землёй.

Мне больше нет дела ни до чего.

Только до друга, который остался позади и сейчас умрёт.

Добравшись до первого коридора, я прислоняюсь к металлической двери.

Той самой, которая, закрывшись, заперла нас здесь до завершения игры.

Голос: Дверь откроется после взрыва хранилища. После этого игра будет считаться завершённой.

— Да пошли вы нахуй вместе с этим ебаным местом! — взрывается Хайдес.

Аполлон стоит у стены с совершенно непроницаемым лицом.

Я знаю, что ему больно.

И знаю, что никакие мои слова или действия ему сейчас не помогут.

Кажется, проходят годы.

Хотя я уверен, что на самом деле — всего несколько мгновений.

Каждый вдох будто втягивает в меня огонь. Он обжигает горло и расползается дальше, словно превращая внутренние органы в уголь. Я не понимаю, действительно ли с моим телом что-то не так или это просто эмоциональный вес всего, через что я только что прошёл.

Вот чем была Пандора.

Нашей надеждой прижать Урана, собрав документы со всеми доказательствами его преступлений.

И одновременно — неизбежной смертью того, кто войдёт внутрь.

Дверь разблокируется.

Эхо щелчка повисает между нами, отражается в наших блестящих от слёз глазах и рождает новые слёзы.

Я не издаю ни звука.

Не могу даже моргнуть.

Знакомый голос нарушает эту стену мучительного молчания.

Голос: Надежда может быть благом, но может быть и злом. Она утешает человека, успокаивает его, но одновременно обманывает, заставляя верить, что впереди его всё ещё ждёт что-то хорошее. Вы извлекли надежду из Пандоры. На этом игра завершается. Теперь держите её крепче и распорядитесь ею правильно. Спасибо за участие.

Глава 68. СОРОК СЕМЬ СЕКУНД ТИМОСА

Для древних греков смерть означала, что душа покидает тело вместе с последним дыханием. Она спускалась в загробный мир невесомой, но сохраняла сознание и свою личность. И каждая уносила с собой воспоминания о поступках, совершённых при жизни.

Был душный летний день в Ираклионе, когда Лав ворвалась в комнату Тимоса и запрыгнула на его кровать. Ей было почти девять.

Тим отдыхал после долгой смены в порту. Каждый день он помогал рыбаку по имени Василис разгружать ящики с рыбой и чистить лодку в обмен на немного денег.

— Тимми, я прочитала кое-что офигенное! Ты должен это услышать! Тимми! Ты не спишь? Если спишь, то просыпайся.

Он перевернулся на живот и что-то недовольно промычал. Сделай такое любой другой человек на свете — он бы выгнал его, щедро снабдив руганью. Но его Гапи, его младшая сестрёнка, чистый концентрат любви, не была «любой другой».

Она была всем его миром.

Пока она продолжала подпрыгивать от восторга, он потянулся.

— Боже, откуда в тебе столько энергии? Как вообще это возможно…

Она рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Слушай, что я узнала. Говорят, когда мы умираем, мозг ещё семь минут остаётся в сознании и заставляет нас заново пережить самые счастливые воспоминания.

Тимос улыбнулся, не зная, как лучше отреагировать. Это была городская легенда, ничего правдивого или научно доказанного, и он прекрасно об этом знал. Но ей ведь было всего девять.

— М-м, кто знает… — только и сказал он. — Звучит очень мило.

— Если я умру, ты будешь в моих последних семи минутах счастья.

Лав сказала это с широкой улыбкой и сияющими глазами, с той лёгкостью, которая бывает у тех, кто ещё не боится смерти и толком не понимает, что это такое. От такой внезапной, полной любви фразы глаза Тимоса защипало.

Он тут же отвернулся, делая вид, будто поправляет простыни, чтобы прогнать слёзы и спрятать их от сестрёнки. Потом поднялся и протянул ей руку.

— И ты будешь в моих последних семи минутах.

— Правда?

— Конечно. Ты мой самый любимый человек на свете.

Она проигнорировала его руку и сразу прыгнула ему на руки, обхватив ногами туловище, как маленькая обезьянка дерево.

— Мама тоже всегда так говорит. Когда ты впервые взял меня на руки, вся твоя злость исчезла.

Так и было.

— А что, если я отнесу тебя в гостиную и мы сядем за пианино? — предложил он наконец.

Скоро ему предстояло уехать, и он уже знал, как будет скучать по таким моментам.

Они прошли в маленькую гостиную, где подержанное пианино занимало почти всё пространство. Они жили в крошечном скромном доме, но любовь, которой он был наполнен, словно заделывала трещины в стенах.

— Сыграешь мою любимую песню?

— Какую?

— Я знаю, ты спрашиваешь только потому, что хочешь заставить меня напеть её и потом смеяться.

Он поставил её на пол и взъерошил непослушные кудряшки.

Она отпрянула и показала ему язык.

— Неправда. Я правда не понимаю, какую ты имеешь в виду.

Тимос вздохнул, потом заглянул на кухню, проверяя, нет ли там кого-нибудь.

— Ту, где: нанананана, на-на-на, нананана…

Лав расхохоталась как безумная, и её звонкий смех тут же заставил улыбнуться и брата. Устроившись на банкетке и коснувшись первой клавиши, она бросила на него последний взгляд.

— Вообще-то у неё ещё нет названия. Это соната, которую я пытаюсь сочинить для тебя. — Она задумчиво скривила губы. — Так что, думаю, назову её в твою честь. Как тебе «Песня Тимми»?

Легенда о семи минутах — всего лишь популярный в интернете миф. Разумеется, никаких научных доказательств этому нет. Некоторые исследования показывали, что после остановки сердца мозг может сохранять активность ещё несколько секунд или минут. Но до сих пор неясно, что это значит для сознания и памяти. И действительно ли эти короткие мгновения позволяют человеку заново пережить счастливые моменты.

Когда много лет спустя Тимос остался один в хранилище Пандоры, он вспомнил именно эту историю о семи минутах.

И всей душой надеялся, что она правда.

Потому что до смерти у него оставалось всего сорок семь секунд.

За эти мгновения он заново прожил лишь три воспоминания.

Самые прекрасные в его жизни.

Настолько прекрасные, что ему было всё равно, как мало времени ему дали, чтобы увидеть их снова. Даже одной секунды каждого из этих счастливых мгновений хватило бы.

Первое — Гапи играет на пианино после воскресного обеда, а вся семья сидит на диване и молча слушает. Потом все встают, хлопают и свистят, будто находятся в театре.

Второе — момент, когда он впервые увидел Афродиту.

Его невероятно умную и невероятно красивую Дейзи.

Каждое воспоминание, связанное с ней, было высечено в его памяти до мельчайшей детали. Он не смог бы забыть даже цвет одежды, которая была на ней.

Но их первая встреча на той террасе…

Боже, как нелепо и совершенно неэлегантно она подошла к ним.

И те голубые глаза, полные света и доброты, которые бесстыдно его разглядывали.

Она была ангелом.

И одновременно — маленьким вредным демоном, который сиганул с балкона, лишь бы его уволили.

Третье и последнее воспоминание было о Лайвли, которые к тому времени стали для него второй семьёй.

Он вновь пережил ужин, который Аполлон приготовил в своём зале, и тот час чистой беззаботности и покоя, который они позволили себе.

Наконец-то все вместе, впервые за столько времени.

И тогда Тимос поклялся себе, что сделает для них всё.

Спасёт каждого.

От первого до последнего.

Никто не умрёт.

Если потребуется, он отдаст жизнь за эту операцию — не только потому, что был агентом ЦРУ и это был его долг, но потому, что любил каждого человека в той комнате.

Гермес занял в его сердце особенно много места.

Дерзость и неуёмность были его главными чертами; неудержимый, он расталкивал всех локтями и пробирался вперёд, пока не занимал всё свободное пространство в сердце любого, кто оказывался рядом.

Когда Тимос поднял ноги с клетки, к которой был прикован, он думал именно о них.

Думал о том, сколько жизни успел прожить — с её тёмными мгновениями и самыми светлыми.

Тимос никогда не хотел умирать.

Он не был неблагодарен жизни. Напротив: сколько бы злости в нём ни было, он всё равно продолжал идти вперёд с высоко поднятой головой.

Он ни на секунду не пожалел, что остался в хранилище.

Точно так же, как принял бы ту пулю вместо Афродиты, окажись он на крыше в ту ночь, он принял бы на себя всё зло этого мира вместо Гермеса и любого другого из своих братьев.

Бомба взорвалась, как и было обещано, уничтожив всё хранилище Пандоры и сравняв с землёй последнюю жестокую игру Титанов, поставив точку в этой греческой трагедии.

Трудно определить, когда именно произошло то, о чём будет рассказано дальше.

Нельзя сказать, случилось ли это за миг до смерти или уже после неё.

Невозможно понять, была ли это галлюцинация, рождённая человеческим страхом, или что-то настоящее — надежда на то, что в конце всего действительно что-то есть.

Каково бы ни было объяснение, Тимос увидел пустоту.

Непроницаемую тьму.

Полную противоположность тому ослепительному свету, о котором так любят говорить, когда речь заходит о смерти.

А потом эта тьма начала заполняться светящимися точками.

Он почувствовал, как чьи-то губы мягко касаются его скулы там, где была вытатуирована «X».

Его отец.

Ощущение тут же исчезло, а перед ним возникло лицо.

Знакомые голубые глаза.

Очень светлые волосы — но короткие, до плеч, как ей всегда хотелось и как ей всегда запрещали их стричь.

Маргаритка, застрявшая между прядями.

Улыбка, полная любви.

И тогда наступил покой.

Тот самый, который ощущаешь в детстве, когда ждёшь родителей после школы, а они всё не приходят.

Смотришь, как одноклассники уходят, держась за чью-то руку, и начинаешь думать, что родители про тебя забыли.

А потом они появляются.

Бегут к тебе запыхавшиеся, извиняются за опоздание.

Подхватывают на руки, обнимают и уносят домой.

Вот и он почувствовал такое же облегчение.

Уверенность, которая приходит, когда кто-то всё-таки приходит за тобой.

Берёт на руки.

Вытирает слёзы.

И ведёт домой.

Он был дома.

Неважно, была ли это всего лишь галлюцинация, созданная мозгом, чтобы сделать последние мгновения менее страшными, или настоящая встреча после того, как всё закончилось.

И кто знает, заметил ли кто-нибудь той ночью, как ярко светили звёзды.

Маленькие светящиеся точки, указывающие ему дорогу домой.

Тим ответил на её улыбку и прошептал Афродите:

— Привет, любовь моя. Остальные тоже передают тебе привет, знаешь?

Глава 69. НАЧАЛО ВСЕГО ВРЕМЕНИ МИРА

Надежда — единственное, что осталось в ящике Пандоры, — продолжает быть рядом с людьми даже в самые тёмные времена.

Лав

Когда я выхожу из внедорожника, не отрываю глаз от асфальта под ногами. На мне чёрные туфли на каблуках, которые ужасно жмут, и такого же цвета костюм, сидящий слишком тесно.

А может, всё просто кажется таким неудобным, потому что именно в этой одежде я пришла на похороны брата.

Я помогаю выйти и маме, Эльпиде, подставляя ей руку. У неё тёмные круги под глазами и болезненно-бледная кожа; последние три дня мне приходилось буквально заставлять её есть, а когда наконец удалось поднять с постели, я сама её вымыла.

Над нами ясное небо, и я на несколько секунд задерживаю взгляд на его чистой голубизне. У крыши церкви впереди висит одно-единственное облако.

Перевожу взгляд — и вижу их. Там, у входа, наверху лестницы, ведущей к деревянным дверям. Гермес и Аполлон ждут меня в пиджаках, брюках и галстуках. У одного волосы распущены и убраны за уши, у второго — привычный беспорядок из кудрей.

Они тут же спешат навстречу.

— Мы сами, Лав. Не напрягайся, — говорит Гермес. — Доброе утро, госпожа. Можно?

К маме он обращается по-гречески.

Она несколько секунд смотрит на них широко распахнутыми глазами, потом отпускает мою руку и опирается сразу на обоих братьев. Они помогают ей подняться по ступеням, а я иду следом.

Аполлон отпускает её только затем, чтобы придержать двери и пропустить нас. Закрыв их, он идёт за мной. Я чувствую, как его высокая фигура возвышается у меня за спиной — защитный ангел, от которого исходит тепло и поддержка. Даже когда между нами есть расстояние, я всё равно ощущаю его объятия, надёжные и крепкие.

Я замираю, увидев, что творится впереди.

Они уже все здесь.

Лайвли, Лиам, Локи, Хелл и Эрос.

Аполлон подходит ближе.

— Мы подумали, что ты приедешь раньше. Не хотели, чтобы ты хоть секунду была одна.

За последние дни я выплакала столько слёз, что сложно поверить, будто в моём теле вообще осталась жидкость. Но та, что сейчас скатывается по щеке, — не от боли.

От благодарности.

Мы идём к первому ряду скамеек, предназначенному для ближайших родственников. Гермес усаживает маму, а я устраиваюсь рядом. Остальные молча занимают места позади нас.

Прежде чем Гермес и Аполлон уходят к ним, я останавливаю обоих.

— Можете сесть здесь, со мной?

— Я надеялся, что ты попросишь, — шепчет Аполлон.

Стоит почувствовать его тело рядом, и мне достаётся секунда чистого, прохладного облегчения. Щедрый глоток кислорода.

Мама тихо зовёт меня и кивает на двух Лайвли рядом.

— Это те двое, ради которых Тимми отдал жизнь, — подтверждаю я. — Гермес и Аполлон.

Она кивает.

Ей рассказали всё, как произошло, и мама ни разу — ни единого мгновения — не обвинила их. Она поняла поступок сына, оплакала его и не затаила ни капли злости на Лайвли, которым пришлось пройти через ту смертельную игру в хранилище.

Когда мы все встретились на пляже, ЦРУ уже переворачивало остров вверх дном. Врачи осматривали каждого, проверяя травмы и возможные последствия.

Когда я увидела, что они возвращаются и среди них есть Аполлон, я улыбнулась как идиотка. Решила, что они нашли лазейку, сумели обмануть Урана и победить.

А потом поняла, что не хватает моей половины.

Тимоса.

Его не было.

Аполлон начал качать головой с таким выражением лица, будто сам мог умереть передо мной от боли.

— Мы пытались его спасти.

Мне следовало сохранять профессионализм: я всё ещё находилась там как агент, операция ещё не была завершена.

Вместо этого я побежала.

Они сразу бросились следом, но не стали останавливать. Я пересекла пляж, нырнула между деревьями острова, потом пошла по дороге, которая, как нам подтвердили, вела к Пандоре. Добравшись до люка, я рухнула на колени и заплакала. Все встали вокруг меня, а Гермес первым опустился рядом и обнял.

Я кричала, пока горло не начало гореть, пока не стало не хватать воздуха.

Кричала имя брата.

Умоляла вернуть его мне.

Я тоже никогда не винила их, но говорить ни с кем не могла.

Единственным человеком, с которым я разговаривала, стал психолог, к которому меня фактически заставило ходить само ЦРУ. И, думаю, ходить к нему придётся ещё много лет.

Я вернулась в Ираклион, к маме, и заботилась о ней. По ночам, укладывая её, я ложилась рядом, поворачивалась спиной и молча плакала.

Аполлон и Гермес оставались со мной каждый день.

Они заняли комнату, которую мы делили с Тимосом, и улеглись на две слишком короткие для них кровати. Аполлон готовил, Гермес ходил за продуктами, следя, чтобы у нас ничего не заканчивалось, и ни разу не нарушая мамино горе.

Никто никогда не требовал от меня разговаривать с ними или объяснять, что я чувствую.

Даже когда я садилась с ними за стол и мы ели вместе.

Даже когда выходила во двор и устраивалась на сухой траве.

В такие моменты рядом ложился Гермес, не произнося ни слова.

Он ждал, пока заговорю я.

Пока сама не захочу.

Просто оставался рядом, словно говоря:

«Я здесь».

Они ушли только сегодня утром — забрать нарядную одежду, которую остальные привезли для них и оставили в гостинице.

Вся семья, до последнего человека, сняла номера здесь, в Ираклионе. Они были рядом, но держались на расстоянии, уважая моё горе.

Единственная, кого нет, — Рея. Её арестовали.

Она признала вину без единого возражения.

Я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, хотя положение почти безнадёжное.

По мере приближения начала службы приходят и другие люди.

Их немного. У Тимоса было не так много друзей — в основном солдаты и коллеги из ЦРУ.

Мы молча ждём, и когда церковные двери снова распахиваются, я знаю, что это она.

Его гроб.

Военные несут его к алтарю. Сверху лежит флаг Соединённых Штатов Америки, почти полностью закрывающий белое дерево.

Первым говорит командир последней операции, Адам Коннелли.

Я почти не вслушиваюсь.

Обычные фразы, которые звучат на похоронах агентов. Хвалят службу, мужество, преданность делу. Я смотрю, как он шевелит губами, рассказывая, каким хорошим человеком был Тимос, насколько ценным агентом оставался для подразделения, как смело пожертвовал собой ради гражданских и отдал жизнь работе, которую ему поручили.

Я не двигаюсь.

Только моргаю и слежу, чтобы продолжать дышать.

Не слушаю службу.

Не слушаю слова священника и его молитвы.

Следовало бы, но всё кажется настолько нереальным, что, может быть, если я просто буду это игнорировать, окажется, будто ничего не происходило.

Я уже бывала на похоронах коллег, погибших при исполнении.

Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.

Но сегодня…

Сегодня всё иначе.

Мы говорим о моём Тимми.

О моём старшем брате.

Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.

— Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.

Точно.

Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.

Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.

Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.

Я не смогла.

Знала, что не сумею.

И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.

— Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.

Глаза наполняются слезами.

Я быстро проглатываю их.

— Она называется «Песня Тимми».

Глубоко вдыхаю.

Потом ещё раз.

Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.

Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.

Я резко отдёргиваю руку.

Как от боли.

Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.

Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.

Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.

Самой важной.

Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона — тех, кто сидит ближе всего.

Кажется, они понимают.

Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.

Аполлон встаёт у меня за спиной.

Гермес занимает свободное место на банкетке.

— Лав, — шепчет последний.

— Не знаю, смогу ли.

— Мы с тобой, — настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. — Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.

Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.

В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.

Может быть — только может быть — и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль — праздновать его жизнь.

Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все ждут.

— Дыши, — шепчет он. — А потом очаруй их всех своим даром.

Мои пальцы начинают летать по клавишам. Каждая нота словно по волшебству напоминает следующую, хотя всего несколько мгновений назад я была уверена, что забыла всё. Мелодия, которую я сочинила ребёнком, разносится по церкви и возвращает мне те же чувства, что я испытывала много лет назад.

Пока играю, мне нравится представлять его рядом с папой, который целует его в скулу — туда, где у Тимоса вытатуирована «X» в память именно об этом жесте любви.

Мне нравится представлять его вместе с Дейзи — снова вдвоём, смеющихся над жестокой жизнью, которая решила разлучить их раньше срока.

Мне нравится представлять его с ребёнком на руках — с сыном, о существовании которого он даже не успел узнать.

Мне нравится представлять его счастливым, где бы он ни был и что бы ни существовало после смерти.

В итоге я играю сонату дважды. Не знаю, как это происходит, но стоит мне закончить последней нотой, как пальцы сами снова начинают с начала.

И именно на последних тактах это случается.

Через витраж слева пробивается яркий луч света, проходит сквозь разноцветное стекло и падает прямо на тыльную сторону моей правой руки, освещая «X» на запястье.

Я не верю в совпадения.

И этот солнечный луч ощущается как поцелуй от папы и моего старшего брата.

Перед смертью Тим попросил Аполлона передать мне, что ему жаль, что он не успел попрощаться. Думаю, этот луч света и есть его прощание.

В конце концов он сдержал обещание и всё исправил.

Когда присутствующие начинают аплодировать, поддерживая меня, я даже не пытаюсь сдержать слёзы — они текут всё сильнее. Но вкус у них уже не горький, не как у боли.

Скорее, как у облегчения.

Я возвращаюсь на место, всё так же под сопровождением братьев Лайвли, которые подарили мне две самые важные вещи на свете: дружбу и любовь.

Стоит мне сесть, мама обнимает меня и шепчет, что я была великолепна. Когда я оборачиваюсь к остальным, вся семья улыбается мне: у кого-то блестят глаза, у кого-то на губах печальная улыбка.

Замечаю, что Арес рыдает, пытаясь спрятаться за Посейдоном, и заявляет:

— Простите, я слишком чувствительная душа.

У меня вырывается искренняя улыбка.

Особенно когда я вижу у него на коленях переноску, а внутри — Тринадцать, чёрный котёнок, которого он приютил и оставил в квартире Тимоса.

После окончания службы гроб выносят наружу и устанавливают на площади перед церковью. Немногочисленные гости располагаются на ступенях, а пятеро военных дают три залпа холостыми в небо — почесть, положенную агентам, погибшим при исполнении.

Флаг снимают с гроба, складывают и передают маме.

— От имени президента Соединённых Штатов, разведывательного сообщества и, в частности, Центра миссий по Европе и Евразии, а также от имени благодарной нации мы вручаем вам этот флаг в знак признания службы Тимоса Лиакоса.

Мы идём за гробом до кладбища, где для него отвели место рядом с нишей нашего отца.

Меня никто не оставляет ни на секунду.

Аполлон и Гермес — два моих ангела-хранителя.

Первый ведёт маму под руку, второй остаётся рядом со мной в первом ряду.

Остальные стоят позади, и я чувствую их присутствие так, словно каждый из них держит меня в объятиях.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент мне кажется, будто я выныриваю из глубокого транса, и я поворачиваюсь к Герму в поисках помощи.

— Поедем домой? — предлагает он. — У нас кое-что для тебя есть.

ЦРУ выделило нам три внедорожника, чтобы мы распределились между ними.

По дороге к нашему маленькому скромному дому почти никто не разговаривает. Аполлон спрашивает маму, как она себя чувствует и не хочет ли, чтобы по возвращении он что-нибудь ей приготовил — хотя бы ромашковый чай.

Она благодарит его и улыбается с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.

Когда мы приезжаем и входим внутрь, от увиденного у меня пропускает удар сердце.

Это не наша привычная гостиная.

Она кажется ещё меньше обычного, потому что всё свободное пространство занимает пианино.

То самое.

То, на котором я играла в детстве.

То, которое нам пришлось продать, когда папа заболел и денег в семье перестало хватать.

Пианино, на котором я училась.

На котором сочинила песню для Тима.

Воспоминания обрушиваются на меня разом.

Воскресные дни после обеда, когда я играла для семьи, а они хлопали как безумные, будто сидели в театральном зале.

Уже тогда оно было подержанным и довольно старым.

Сейчас… что ж, выглядит ещё хуже.

Но я не променяла бы его ни на самое дорогое и новое пианино в мире.

Гермес указывает на него с улыбкой.

— Мы выкупили его обратно. Было нелегко, но… Это последнее, о чём попросил Тим перед тем, как мы расстались. Дал имя человека и велел найти пианино. Так что… вот. Это его подарок тебе.

Мама снова плачет, и Аполлон тут же обнимает её за плечи, прижимая к себе тепло и крепко — он, который всегда сторонился любых проявлений нежности.

Не знаю, сошла ли я с ума.

Не знаю, покажется ли то, что я сейчас сделаю, безумием, но…

Я подхожу к своему старому пианино, сажусь на банкетку и кладу щёку на его гладкую прохладную поверхность.

Кладу туда же обе ладони, будто обнимаю его.

Будто это прикосновение может вернуть мне ещё больше счастливых воспоминаний и стереть последние несколько дней.

— Спасибо, — шепчу сорванным голосом.

— Иди сюда, Любовь, — велит Гермес, распахивая руки в ожидании объятия, которого, если честно, я сама хочу не меньше.

Прижавшись к нему, я глубоко вдыхаю.

Гермес пахнет всем счастливым, что только существует в мире.

Именно так, как для меня пахла бы радость.

Но не чистая, абсолютная радость.

А та, которую умеют показывать лишь люди, пережившие слишком много боли.

Те, кто сделал страдание точкой нового начала, а не концом.

Те, кто плачет не только от грусти, но и от счастья.

Герм — именно такой человек.

У него всегда будет самая сияющая улыбка на лице, маленький огонёк меланхолии в глазах, дерзкая фраза на кончике языка и протянутая рука, чтобы поддержать тебя.

Он занял в моём сердце место, которое больше никогда не достанется никому.

— Вы никогда не останетесь одни, ты ведь знаешь? — шепчет он. — Ты всегда можешь рассчитывать на меня и на всю мою психованную семейку. Обещаю.

— Спасибо, — с трудом выговариваю я, захлёбываясь новыми слезами.

Когда он отстраняется, то улыбается так, как в такой день смог бы улыбнуться только он.

Голубые радужки затуманены влагой, но ни одна слеза не падает.

Он кивает себе за спину, в сторону Аполлона и моей матери.

— Хочешь остаться дома, спокойно? Или прогуляться?

Мой взгляд останавливается на Аполлоне.

И остаётся там, кажется, целыми минутами.

Гермес не торопит. Ждёт, пока я снова найду слова и отвечу.

— Хочу немного размять ноги.

Аполлон резко поднимает голову.

— Я пойду с тобой.

— А я останусь здесь с мамой Эльпидой, — возражает Герм, подходя к ней на диване. — А вы идите. Вдвоём.

Аполлон ждёт, будто вовсе не уверен, что я соглашусь.

Когда я киваю, он ласково касается маминого плеча и тут же идёт к выходу, чтобы придержать мне дверь.

В саду, хоть он и совсем маленький, остальные Лайвли расположились прямо на неухоженной траве.

Кто лежит.

Кто сидит.

Кто свалился на кого-то сверху целой кучей.

Дионис использует Посейдона и Ареса как персональный шезлонг и, заметив мой любопытный взгляд, кривится.

— Костюм сшит на заказ. Слишком дорогой, — объясняет он, указывая на тёмно-синий комплект.

Никто не задаёт вопросов, когда мы с Аполлоном выходим за калитку и начинаем идти.

Я сама ищу его руку и переплетаю наши пальцы.

Стоит нам коснуться друг друга, как его плечи опускаются и поза становится заметно расслабленнее.

Последний настоящий разговор между нами состоялся, когда мы думали, что он умрёт.

После той ночи, хотя мы и жили под одной крышей, обменивались лишь самым необходимым.

Я — потому что у меня не было сил даже думать.

Он — потому что хотел дать мне возможность прийти в себя.

— Как ты? — спрашивает он.

— Не знаю, — признаюсь. — Во мне всё вперемешку. Я счастлива, что вы рядом. И мне больно, потому что брата больше нет.

Он вздыхает.

— Понимаю.

— Прекрати, Аполлон, — одёргиваю его я, внезапно слишком холодно.

Он останавливается на полушаге, потом снова идёт.

— Что я сделал?

— Тебе нужно перестать чувствовать себя виноватым.

Я уже знаю его. Знаю, что последние несколько дней он не пытался со мной заговорить не только потому, что хотел дать мне время пережить горе, но и потому, что боялся: я виню его в смерти Тима.

Его кадык дёргается. — Лав…

— Ты должен сожалеть только о том, что он умер, а не о том, что умер вместо тебя, — обрываю я. — Я не хочу, чтобы ты мучил себя чем-то ещё. И, чтобы всё было предельно ясно: он погиб, спасая вас всех, а не только тебя. В том числе и меня. Поэтому, прошу, не наказывай себя.

— Я всеми силами пытался не подпускать их. Он застал меня врасплох, когда я уже решил, что они сдались и оставят меня там.

— Я знаю. Я так и представляла. Это была его работа, Аполлон. Он был там, внизу, с вами не потому, что был вашим другом и хотел составить вам компанию. Он был там по заданию ЦРУ. Его задачей было спасти ваши жизни любой ценой. В том числе ценой собственной.

Он не отвечает на мой взгляд, смотрит прямо перед собой и сглатывает. — Ты уверена, что однажды не проснёшься и вдруг не возненавидишь меня?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на носках. Беру его лицо в ладони и прижимаюсь лбом к его лбу. Закрыв глаза, вдыхаю его запах — наконец-то он снова рядом.

— Если бы там, внизу, с вами была я вместо Тимми, я поступила бы точно так же, — шепчу. — Если бы там была я, вы с Хайдесом оказались бы достаточно сильными, чтобы стащить меня с той клетки и не дать мне это сделать. А потом я вернулась бы к начальству без одного из вас, с тяжестью от того, что потеряла человека и провалила операцию. Аполлон, — отчётливо произношу его имя, — я сделала бы тот же выбор, что и мой брат. Нас для этого готовили, понимаешь? Я рада, что он умер? Нет. Ни черта. Но я никогда не стану винить никого из вас за то, что вы выжили благодаря ему, ясно? Никогда. Я всегда буду оплакивать брата и всегда буду благодарна за то, что вы живы.

Это такой сложный клубок чувств, что мне самой трудно облечь его в слова. Всё просто и одновременно невыносимо сложно.

Через несколько секунд Аполлон кивает. — Я понял. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Сегодня ты не должна думать обо мне, о моём чувстве вины или о том, как меня утешить. Ты должна думать о себе, о нём, о своей матери…

— Это я начала этот разговор, потому что сама хотела, Аполлон. Этот день — о Тиме и обо всех людях рядом с ним, которым сейчас больно. Он не принадлежит только мне и маме. Он наш.

Два ярких зелёных глаза изучают меня, будто я — какое-то невероятное научное явление, которого мир ещё никогда не видел. — Как у тебя получается быть такой невероятной? Такой взрослой? Такой сильной и при этом такой чуткой?

Я едва улыбаюсь. — Пообещай мне то же, что пообещал Герми.

— Зная моего брата, он вполне мог пообещать тебе клубничные презервативы с блёстками. Придётся уточнить.

Он снова заставляет меня улыбнуться. — Пообещай, что не уйдёшь. Что у нас будет столько времени, сколько мы захотим. Мне нужны Гермес и ты больше, чем кто-либо ещё на этой планете. Мне нужно…

Он заставляет меня замолчать поцелуем. Его мягкие тонкие губы врезаются в мои. Он целует меня с той же осторожностью, с какой держат в руках хрустальную вещь стоимостью в миллионы.

Аполлон на вкус — всё правильное, что есть в этом мире. Всё, что я люблю.

Первым отстраняется он и тяжело дышит мне в губы, пытаясь отдышаться.

— У тебя не будет ни одного грустного дня, Лав, — шепчет он хриплым, полным любви голосом. — Таких дней в твоей жизни просто не будет. Может, будут дни дождя и гроз, конечно, но даже в них ты будешь счастлива. Я обещаю тебе все счастливые дни, какие только существуют, — от сегодняшнего и до самого конца.

Сегодня я вообще не способна перестать плакать. Неважно, от боли или от счастья.

Он окончательно добивает меня, проводя большим пальцем по моей щеке и даря мне маленькую улыбку. У уголка губ появляется ямочка.

— Ты останешься со мной?

— На всё время мира, если захочешь.

— Оно у нас правда есть?

Аполлон поднимает лицо к небу над нами — ясному голубому, лишь кое-где тронутому пушистыми облаками. — Кто-то там, наверху, подарил его нам. И я всегда буду благодарен ему за этот подарок.

Я продолжаю смотреть на него, пока он смотрит в небо, и больше не могу произнести ни слова. Лёгкий ветер шевелит его длинные каштановые волосы, а утренний свет будто решил освещать только прекрасного парня передо мной. Он похож на ангела — огромного, красивого, с самыми нежными и печальными глазами на свете.

Я не знаю, как буду жить дальше без брата. Не знаю, как проживу всю оставшуюся жизнь без него, но знаю, что мне не придётся выяснять это в одиночку. И это уже достаточно веская причина вытереть слёзы и продолжать играть, любить, жить, чувствовать боль — и делать её точкой, от которой можно идти дальше.

Глава 70. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА НАМ ПРИШЛОСЬ БЫТЬ ХРАБРЫМИ

Во многих малых мифах Гермес — бог, который оберегает новорождённых, выводит на дорогу заблудившихся и утешает самых беззащитных.

Лав

Когда Гермес Лайвли пишет что-нибудь в общий семейный чат, в котором теперь состою и я, стоит насторожиться. В лучшем случае это просто его селфи с какой-нибудь дурацкой рожицей; в худшем — он назначает тебе встречу в каком-то месте и сообщает, что, если ты не явишься, он лично притащит тебя туда за волосы.

Сегодня наш последний день в Греции. Мы провели здесь ещё две недели. Ребята почти двадцать дней жили в отеле, а Гермес с Аполлоном тем временем наполняли наш дом едой, смехом и заботой.

Мама была поражена тем, сколько любви нам подарили Лайвли. Все до единого приходили навещать нас, забавно теснились в гостиной и слушали, как я играю. Мы ни разу не оставались одни.

Утро моей мамы теперь состояло из долгих прогулок в компании Хейвен, Хелл, Геры, Тейи и Афины. Девушки выводили её подышать свежим воздухом, и, хотя сама она почти не разговаривала, домой возвращалась с улыбкой, от которой у меня сжималось сердце.

Мы с Гермесом каждую ночь после ужина смотрели на звёзды. И не уходили, пока не находили две особенно близкие друг к другу светящиеся точки — настолько близкие, что могли представить, будто это и правда наши брат и сестра, Дейзи и Тимми. Гермес откровенно рассказывал мне о своём горе, надеясь, что это поможет пережить моё. Он плакал у меня в объятиях, а я — у него. Мы поддерживали друг друга. Когда один падал, второй ставил его на ноги, и наоборот.

Не раз я думала о том, что Тимос не колебался, решаясь на жертву, ещё и потому, что знал, с кем меня оставляет: с новым братом, у которого светлые-светлые кудри, и с мужчиной, который любит меня сильнее самого себя. А ещё — с обретённой семьёй, которая ни на секунду не сомневается, когда нужно быть рядом со мной.

Аполлон был самой нежной, деликатной и романтичной частью этих дней. Если не считать промышленных масштабов маффинов red velvet, которые он напёк, он стал гаванью, куда я пряталась всякий раз, когда казалось, что боль невозможно пережить. Много ночей я засыпала, обнимая его, после безутешных рыданий. Последним, что я видела перед тем, как закрыть глаза, были его зелёные радужки: он смотрел на меня и ждал, пока я усну. Целовал мои слёзы, гладил, держал так, как умеет только он, а утром снова оказывался рядом. С готовым завтраком на тумбочке.

Каждый раз, когда я садилась за пианино, он тут же бежал к дивану и устраивался там, чтобы слушать. Кресло оставлял свободным, потому что знал: на нём всегда сидел Тим. А когда последние ноты затихали в маленькой гостиной и я поднимала глаза, Аполлон был там и улыбался мне. Был там, готовый сказать, что я потрясающе играю и что он уже не может дождаться, когда услышит меня снова.

Лиам и Посейдон гарантированно заставляли смеяться, Хелл была исцеляющим прикосновением, Арес — настоящим эмоциональным бесёнком, который порой вдруг выдавал что-нибудь неожиданно нежное. Хайдес, заботливый, как старший брат, каждый день спрашивал, поела ли я и не нужно ли мне чего-нибудь. Афина заботилась обо мне молча, как умеет только она. Нис всегда был готов предложить вина — даже моей маме.

Маленькие жесты, которые значили для меня всё.

После взрыва ЦРУ опечатало весь Олимп. Там полно доказательств, которые в суде смогут подкрепить файлы, успешно отправленные Локи моему руководству. Сейчас туда не может попасть никто, кроме сотрудников разведки, а Лайвли тем временем предоставили дом рядом с кампусом Йеля.

Учебный год продолжается, приближается Рождество, и нам пора возвращаться к нормальной жизни. Во всяком случае, именно это я им сказала. Теперь, когда они свободны от Урана, я хочу, чтобы они занялись тем, чем обычно занимаются ребята их возраста: учились, получали дипломы, жили студенческой жизнью, ходили по улицам, не ожидая каждую секунду, что вот-вот случится что-то ужасное.

У нас с мамой тоже будет квартира там, в Нью-Хейвене. Я останусь рядом с ребятами и буду заботиться о ней. Наш маленький дом в Ираклионе хранит слишком много воспоминаний, и с каждым днём жить там без папы и Тимми становится всё больнее.

Но перед отъездом Гермес назначил нам встречу на маленьком пляже на окраине города.

Когда мы приезжаем, Гермес и Локи уже там. Пляж — сплошная полоса белого песка, море спокойное и прозрачное. Несмотря на сезон, не особенно холодно. Солнце греет, дует лёгкий ветерок.

Но Гермес и Локи — в плавках. Сидят на скалах слева. Светловолосая голова Герми поворачивается в нашу сторону, словно он почувствовал наше присутствие; он тут же начинает размахивать рукой, подзывая нас к себе.

— И что, мать его, он опять задумал? — ворчит Хайдес, пока они с Аполлоном поднимают Зевса на руки. Лиам складывает инвалидную коляску и несёт её сам.

Мы останавливаемся на песке рядом со скалами, но наверх, как эти двое, не лезем.

— Лайвли, что происходит? — кричу ему, стараясь, чтобы голос долетел наверх. — И главное: тебе не холодно?

Гермес разводит руки к небу, а потом указывает вниз, на море. — Давайте все вместе прыгнем!

— Надеюсь, мне послышалось, — бормочет Нис.

Посейдон, наоборот, уже раздевается. — Плавок нет, но я в деле.

Я встречаюсь взглядом с растерянным Аресом. Он размахивает руками, привлекая внимание. — Всем стоять! — орёт. — Прыгнуть? Ты серьёзно?

Гермес подпрыгивает на месте, будто пытается согреться. — Да. Один прыжок вместе. Сегодня почувствуйте себя смелыми. Как Люцифер, как Тим, как Рея, как все люди, которые нас спасли. Всего один — а потом вернёмся в Йель и будем жить самой обычной, почти скучной жизнью, где от нас больше никогда не потребуют храбрости.

— Гермес, мать меня в детстве топила в море, я даже воды в биде боюсь! — возмущённо отвечает Арес. — Какого хрена ты думаешь, что я смогу прыгнуть в море?

Но в его глазах нет ни капли настоящего негатива — наоборот, происходящее его забавляет. Он просто изображает возмущение, потому что знает, зачем нужен этот прыжок, знает, что он значит для прошлого Герма.

— А что такое биде? — спрашивает Поси.

Арес вздыхает. — Штука, которой у нас в Америке почти нет, зато в Европе она распространённее. Узнал, пока мы с Тимом и Хелл были в бегах.

— А Зевс… — Гера указывает на брата, возвращая нас к главному вопросу.

Тот, сидя на песке, вскидывает руки. — О, за меня не переживай. Я бы не прыгнул, даже если бы мог. Метафору ценю, но холодно, скалы высокие, а нам ещё на самолёт.

Лиам мгновенно оказывается рядом. — Я останусь с ним. Из солидарности. Не потому, что мне страшно прыгать, если что…

До меня доносится несколько тихих смешков.

Пока Поси начинает карабкаться по камням, Хейвен снимает одежду. Хайдес смотрит на неё, вздыхает и повторяет за ней. Арес целует Хелл в лоб и идёт к брату и Лиаму на песок, после чего она тоже начинает раздеваться. Потом он хлопает ладонью по песку, обращаясь к моей маме. — Мадам, идите сюда. Не обманывайтесь: компания самых весёлых — с этой стороны. — Он косится на Зевса и кривится. — Ну, более-менее. Он сильно портит средний показатель.

Остаёмся только мы с Аполлоном. Обменявшись безмолвным вопросом, всё-таки решаем совершить этот чёртов прыжок и замёрзнуть насмерть.

Если совсем откровенно, выглядим мы как идиоты. Кроме Гермеса и Локи, которые в бермудах, все остальные стоят в одном белье. Все на скалах, переглядываемся с выражением: «Мы точно хотим это сделать?»

Но потом я сосредотачиваюсь на Гермесе. И когда наши глаза встречаются, понимаю, сколько это для него значит. А ещё понимаю, сколько это значит для меня. Этот момент — прощание с жизнью, полной страха, с необходимостью постоянно быть храбрыми, и начало другой жизни — той, в которой наконец можно просто дышать.

Поэтому, когда Гермес и Локи почти одновременно прыгают, я без колебаний следую за ними. Прыгаю третьей, не обращая внимания на озноб и заранее готовясь к ледяной воде.

Прыжок будоражит кровь, почти пугает. В ту секунду, когда я врезаюсь в поверхность и ухожу под воду, холод пробирает до костей и заставляет широко распахнуть глаза. Несколько секунд остаюсь под водой, потом начинаю работать руками и ногами и всплываю.

Гермес смеётся, запрокинув голову. Смотрит на меня с гордостью, будто я снова доказала ему, почему мы стали настолько близки.

Постепенно прыгают и остальные, следуя инструкциям Аполлона о том, как правильно входить в воду. Смех смешивается с солёным запахом моря и прохладным ветром.

А потом доносятся аплодисменты тех, кто остался на берегу.

Арес размахивает руками. — Давай, Аполлон, не стесняйся, покажи нам, как ты ходишь по воде!

Мы смеёмся все вместе, позволяем себе ещё несколько минут лениво покачиваться на волнах, а потом плывём к берегу. Готовые начать самую обычную жизнь — с небольшой примесью чего-то исключительного.

Глава 71. НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

С его беззаботным характером и вечной готовностью соврать Гермес — самый человечный среди богов Олимпа.

Гермес

Я и не думал, что нормальная жизнь может быть такой прекрасной.

Я понимаю это, когда просыпаюсь утром отдохнувшим, потому что кошмары об Афродите стали сниться реже; когда иду по Йелю и никто больше не считает меня убийцей; когда прихожу в кафетерий ужинать с остальными и не напрягаюсь, заметив у кого-нибудь встревоженное лицо. Плохих новостей больше не бывает. Худшее, что я теперь могу услышать, — это что Лиама стошнило прямо на паре и он от стыда хочет перевестись в другой университет.

Особенно очевидно это становится, когда мне больше не из-за чего себя изводить и остаётся только… учиться.

Теперь жизнь состоит из лекций, встреч в библиотеке для подготовки к экзаменам, обедов и ужинов в кафетерии, улыбок при встрече в коридорах, весёлых вечеров в Atlas, поцелуев под одеялом с Локи, марафонов дурацких фильмов с Хейвен, Хелл, Лиамом, Поси и Лав.

Это прекрасная жизнь, но не идеальная. И с этим я понемногу учусь мириться. Бывают моменты, когда я скучаю по Афродите так, словно она ушла только вчера; бывают моменты, когда я вдруг начинаю плакать, потому что по привычке хочется позвонить Тиму и подколоть его. Бывают дни, когда я не могу увидеть маму и тяжесть её приговора становится единственной мыслью в моей голове. Бывают дни, когда мне кажется, что я всё провалил. А бывают — когда меня мучает вина из-за того, что я думаю: принял бы Люцифер мою любовь к Локи?

Но потом обязательно находится кто-то, кто напоминает мне, что это нормально.

Всё это совершенно нормально. Именно так жизнь и должна идти.

Нормально, но с чем-то исключительным. Например, с моим парнем. С моей лучшей подругой. С моими братьями. С моей семьёй. С красивой музыкой, которую я слушаю, гуляя по кампусу. С редким маленьким цветком, пережившим осень и гордо возвышающимся среди сухой травы. С фильмами, которые оставляют тебе именно ту фразу, которую необходимо услышать в нужный момент.

Маленькие исключительные вещи.

А ещё скоро Рождество — через неделю, — и от одного ожидания во мне всё бурлит от возбуждения и счастья.

В этом году мы с Лиамом и Поси решили сделать необычную ёлку. Поставили её в комнате, которую я делю с Хайдесом и Аполлоном, и украсили вещами, символизирующими каждого из нас и всю нашу семью.

На ней есть курица и распятие для Аполлона, мини-бальзам для волос для Хайдеса, плюшевая лисичка для Хелл, фотография Britney Spears и вишенки для Ареса, бюстгальтер для Хейвен, пальто от Barbie для Зевса, миниатюрный Колизей в память об итальянских корнях Лиама Джузеппе, ромашка для Афри и мини-термос для Тима, игрушечный пистолет для Лав, рыбка для Поси, змея для Афины, волчонок для Геры и маленькая фляжка вина для Ниса. А ещё лилия для Реи, красный медвежонок для Гипериона и Тейи, баскетбольный мяч для Локи и клубника для меня.

Само собой, вместо звезды на верхушке у нас красуется огромное красное яблоко в блёстках.

Я хочу, чтобы это Рождество стало лучшим из всех: впервые мы проведём его не на Олимпе, который по-прежнему опечатан из-за расследования. Могут пройти годы, прежде чем нам позволят туда вернуться.

Ситуация с Реей очень сложная, и с нами она точно праздновать не будет. Мы всё ещё живём в неопределённости, но надежды, похоже, почти нет. Аполлон бьётся за неё в первых рядах, Лав тоже делает всё возможное, хотя её положение не позволяет повлиять на исход дела. Она слышала, как Рея рассказывала, что её заставили подписать документы и взять всю вину на себя, но формально она всё равно была сообщницей — пусть даже лишь притворялась.

Тело Локи взмывает в воздух в таком грациозном прыжке, что он кажется ангелом, и он забрасывает решающий мяч. Толпа на трибунах вскакивает на ноги и издаёт самый яростный и счастливый вопль, который я когда-либо слышал.

— И «Бульдоги» забирают победу! Поздравляем, ребята! — раздаётся из динамиков.

Товарищи Локи по команде тут же окружают его, празднуя победу. Он отвечает на пару хлопков по плечам и улыбок, но его взгляд сразу же устремляется ко мне, в первый ряд.

Я складываю ладони рупором у рта и без тени стыда ору:

— Победный секс!

С губ он этого наверняка не прочитал, но всё равно улыбается и бежит ко мне. Протискивается сквозь толпу и чирлидерш, которые трясут помпонами, празднуя его успех. Пока идёт вперёд, не замечая остального мира, смотрит только на меня. Видит только меня.

Через мгновение моё лицо уже в его ладонях. Как всегда после каждого матча — независимо от того, победили они или проиграли, — первым делом он бежит ко мне. Первое, чего он ищет, — прикосновения. Поцелуя.

И, как всегда, его товарищи по команде свистят и кричат, по-доброму над нами издеваясь.

Я отстраняюсь только затем, чтобы сказать:

— Они болели за тебя как сумасшедшие, Л. А когда ты забросил решающий… Ох, там вообще началось безумие.

Мне нравится рассказывать ему, как люди за него болеют, потому что он не может их слышать — только видеть, как они вскакивают и размахивают руками. Я хочу, чтобы он ни на секунду не забывал: он не обуза для команды. Он её главная звезда.

Локи улыбается и окидывает взглядом мой наряд: футболка с его фамилией и номером — десятым.

— Я сейчас вернусь. Жди меня.

Как обычно, он уходит в раздевалку принять душ и переодеться. Спортзал постепенно пустеет, эхо криков и празднования стихает, пока не остаюсь только я. Сижу на трибуне, и единственный звук вокруг — шорох швабр уборщиков по паркету. Их зовут Джон и Дэнни, мы часто болтаем.

Разумеется. Я не способен долго обходиться без разговоров, мне жизненно необходимо социальное взаимодействие. Когда остаётся лишь тусклый свет, я иду и ложусь прямо в центре площадки, раскинув руки и ноги. Смотрю в потолок и жду Локи.

Я уже научился засекать время. Ровно через восемнадцать минут он возвращается ко мне с сумкой через плечо и в толстовке. От него пахнет чистотой, волосы всё ещё мокрые.

Локи вернулся в состав «Бульдогов» в конце ноября. Мне даже не пришлось его уговаривать: это было его собственное желание, которое он слишком долго в себе подавлял. Ему ещё предстоит пройти несколько допросов в ЦРУ из-за всей той каши, которую он заварил, помогая Урану и стреляя в Ареса, но, возможно, ему удастся избежать серьёзных последствий благодаря той огромной помощи, которую он оказал потом. И когда помог нам найти анти-Олимп, и когда отправил разведке компрометирующие файлы.

— Отличная игра, — говорю Локи с ухмылкой. — Номер десять был, без сомнения, лучшим.

— Всего лишь лучшим?

— Ещё и самым красивым.

Локи садится рядом, а потом машет рукой, подгоняя меня: продолжай.

Вместо ответа я наклоняюсь и едва касаюсь его губ поцелуем. Затем выпрямляюсь, чтобы освободить руки и сказать на ASL:

Ты был самым невероятным из всех.

Я учу этот язык с тех пор, как мы вернулись в Йель, и должен признать: это совсем не просто. Локи помогает, чем может, но большую часть времени я самостоятельно хожу на занятия и стараюсь изо всех сил. Я не хочу, чтобы именно ему всегда приходилось напрягаться и читать по моим губам, даже если это никогда не мешало нам общаться. И не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным пользоваться голосом в людных местах, перед другими людьми.

Локи следит за моими движениями, и его щёки слегка розовеют.

— У тебя всё лучше получается.

Во мне поднимается такая волна гордости, какую я вообще редко испытывал в жизни.

Потом он начинает двигать руками, складывая знаки, которые я с трудом узнаю. Но напрягаться не приходится — он сразу произносит вслух:

— А ты всегда самый красивый зритель из всех.

Я расплываюсь в самодовольной улыбке.

— О, ещё бы.

Он фыркает, изображая раздражение, и толкает меня назад, уперев ладонь мне в грудь.

— Я отложил ещё сто долларов на имплант, — рассказывает он спустя несколько секунд.

— Всё ближе к цели.

Ненавижу, что не могу ему помочь. Ненавижу, что не могу просто дать ему нужные деньги. Но знаю: он воспримет это как милостыню, а я не хочу ставить его в неловкое положение. С самого начала он ясно сказал, что копит на операцию сам, и я знаю, что не хочет ничьего вмешательства.

Опираясь на локоть, подпираю лицо ладонью и внимательно его изучаю. Сейчас я задам вопрос, который задаю ему каждый день с тех пор, как мы покинули Олимп.

— Как ты?

Для него всё случившееся стало тяжёлым ударом. Мы, Лайвли, толстокожие: нас всю жизнь тренировали подобные безумства, а последний год с лишним мы почти без перерыва живём под давлением.

Локи к этому не привык. И дважды едва не умер. Лав и остальные агенты ЦРУ посоветовали ему пройти терапию, не недооценивать эмоциональные последствия всего пережитого.

Вообще-то, терапию теперь проходим мы все.

— Иногда мне всё ещё снится то место. Снятся эти проклятые треугольники и чёртовы цифры.

Я знаю. Иногда мы спим вместе, и я чувствую, как он просыпается посреди ночи, тяжело дыша.

— Прости, — добавляет он.

Я вскидываю бровь.

— За что?

«Потому что каждый день с тех пор, как мы вернулись, твоя семья видит вместо Тимоса меня. Видит меня — человека, который для них никто, — а не того, кто помогал вам все эти месяцы».

Его слова застают меня врасплох. Прежде всего из-за боли, которую я в них слышу, из-за искренности, с которой он мне это говорит. А потом потому, что это неправда.

— Могу тебя заверить, они рады видеть и тебя, — шепчу я. — Они были привязаны к Тиму, но это не значит, что они злятся из-за того, что ты остался жив.

И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой — вместе со мной — вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.

Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.

— Думаю, время пришло, — говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.

Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.

— Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.

Он начинает расстёгивать молнию толстовки.

Я расхохатываюсь и останавливаю его.

— Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.

Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.

На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой — я сделал её всего несколько часов назад, — но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

— Она прекрасна.

— Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

— Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

— Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?

Я резко оборачиваюсь и вижу тренера Моргана. Высокий мужчина с седыми волосами и огромной любовью к футболкам-поло стоит в дальнем конце зала, скрестив руки на груди.

— Нам пора, — шепчу я Локи.

— Я вас обожаю, ребята, вы это знаете, но мне нужно закрывать зал. Целоваться можете и снаружи. — Он указывает на входные двери.

Я повторяю его слова Локи, который тихонько посмеивается и торопится собрать вещи. Он бросает мне футболку, я натягиваю её обратно и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Тренер Морган останавливает Локи, чтобы похлопать его по плечу. Он от него без ума, и я знаю, что вслух он этого никогда не признает, но уверен: Локи — его любимый игрок. И я так же уверен, что с самого первого дня после его ухода Морган ждал и надеялся, что тот вернётся в команду.

— Ты отлично сыграл.

— Спасибо, тренер.

Морган — один из немногих людей, рядом с которыми Локи чувствует себя достаточно комфортно, чтобы пользоваться голосом.

Потом тренер переводит взгляд на меня и притворно фыркает.

— А ты, Гермес, прекращай орать про победный секс и победные минеты.

Я ему подмигиваю.

— Вон отсюда. Живо!

Оказавшись в коридоре, я беру Локи за руку и тащу за собой, в первое же укромное место, где нам никто не помешает. Но далеко уйти мы не успеваем: он останавливает меня, прижимает к ближайшей стене и целует.

Мы целуемся, переводим дыхание, смеёмся — и начинаем снова.

А я могу думать только о том, насколько прекрасна нормальность.

Потому что нормальная жизнь — не значит скучная.

Ни одна жизнь не бывает скучной, если рядом с тобой исключительные люди.

ЭПИЛОГ: ПОЛНЫЙ СТАКАН

Два с половиной года спустя

Если уж совсем честно, в мире существует множество типов людей.

Гермес был уверен в этом уже очень давно.

Типов людей бесконечно много, и так или иначе — из-за самой природы жизни, её неожиданностей, прекрасных вещей и боли, внезапных поворотов и тупиков, заставляющих нас менять направление, — мы в итоге успеваем побывать каждым из них.

Даже Шекспир говорил: «Я принимаю мир таким, каков он есть: сценой, где каждый играет свою роль».

Так и мы. День за днём мы превращаемся в разные версии самих себя, пока наконец не находим ту, которую способны полюбить.

Иногда мы главные герои, иногда — второстепенные персонажи. Порой мы безупречные герои, принимающие правильные решения, а порой — антагонисты, даже в собственной истории. Бывает, мы забываем реплики из сценария, становимся обычной массовкой или дублёрами, которым наконец выпал шанс выйти на сцену. А можем и вовсе оказаться просто зрителями в зале.

Но одно можно сказать наверняка: роль найдётся для каждого, и она всегда непредсказуема. Потому что на огромной сцене под названием мир мы не одни. Каждая встреча определяет и то, какую роль нам предстоит сыграть. Мы сталкиваемся с другими, заражаем друг друга собой и превращаем это великое представление под названием жизнь в настоящий сложный, завораживающий бардак.

В тот майский день, например, Гермес главным героем не был.

— И где, мать их, Коэн и Макака? — воскликнул Арес, оглядывая толпу студентов. — Только не говорите мне, что они даже в такой день где-то свалили трахаться.

Кампус был забит людьми в мантиях: кто-то уже рассаживался на белых стульях, расставленных прямо на траве, другие стояли и болтали, переходя с места на место, чтобы поздороваться с друзьями и однокурсниками.

В то майское воскресенье в Йеле отмечали Class Day. Это был особый день перед настоящей церемонией выпуска — Commencement. Более неформальное событие, где студенты поднимались на сцену, произносили речи, вспоминали забавные истории и часто надевали вместо академических шапочек самые нелепые головные уборы.

На следующий день Хейвен должна была получить диплом, но в это воскресенье её выбрали одной из студентов, которым предстояло выступить с речью. Проблема заключалась в том, что до начала оставалось двадцать минут, а её всё ещё не было. Хайдес тоже отсутствовал.

Пришли все, включая Тейю, Лав и её мать.

Гермес, Хайдес, Афина, Аполлон, Арес и Лиам окончили университет в мае прошлого года. Получить диплом по экономике для Гермеса оказалось довольно легко, стоило их жизни наконец стать нормальной. Больше никаких безумных родителей, ещё более безумных дедов и смертельных игр, придуманных специально, чтобы их прикончить.

— Я знаю, где их искать, — внезапно выпалил Герм.

Он почти бегом пересёк кампус. Многие здоровались с ним, кто-то даже хлопал по спине, и он отвечал своей лучшей улыбкой.

За эти годы многое изменилось, но кое-что осталось прежним: например, Игры Богов не прекратились, просто теперь их проводили за пределами университета.

Их дело по-прежнему находилось под защитой ЦРУ, но общественности сообщили, что убийцей Куинли был не Гермес. Сам Гермес любил называть этот великий переломный момент концом своей «эры Reputation».

Всё началось заново с Майка Уоллеса, третьекурсника экономического факультета. Однажды Гермес заметил у его девушки синяк на скуле, кое-как замазанный косметикой. Тогда они навели справки на Уоллеса, пригласили его на Игры и заставили признаться. То, что он поднимал руку на девушку, оказалось лишь верхушкой айсберга, так что им даже пришлось остановить Афину, пока она не избила его до больницы.

Неделю спустя он уже не был студентом Йеля и сам сдался властям. Девушка, Дебби, остановила Гермеса прямо посреди кафетерия, чтобы поблагодарить. Как именно она обо всём узнала, оставалось загадкой, но вскоре слух разлетелся по коридорам. И каждый раз, когда какой-нибудь студент исчезал, взгляды, которыми провожали братьев по кампусу, становились всё менее враждебными.

Добравшись до западного крыла, Гермес нашёл там Хайдеса и Хейвен. Он слишком хорошо их знал. Хайдес прислонился к стене, а она стояла перед ним в выпускной мантии. Их пальцы были переплетены, и они по-детски раскачивали сцепленные руки, тихо переговариваясь и посмеиваясь.

Гермес сунул два пальца в рот и протяжно свистнул.

— Эй, дива! Убери член обратно, сейчас не время!

Хейвен обернулась с огромной улыбкой, а на лице Хайдеса идеально смешались раздражение и веселье.

— Мы просто взяли себе пару минут. Уже идём, — оправдался он.

Хейвен подбежала к лучшему другу, и тот обнял её за плечи, притянув к себе, прежде чем двинуться вместе с ней к выходу.

— Ну как ты? Нервничаешь? Ты вставила мотивационные фразы, которые мы придумали тебе с Лиамом и Аресом?

— Герми, они ужасные. Я не могу говорить такое в микрофон перед всей группой выпускников.

— Почему ужасные? Они шикарные!

— «Если мыслить позитивно, всё позитивизируется», — процитировала она.

— Лиам, да. А что, разве неправда? Если сохранять позитивный настрой, жизнь становится позитивной.

Она продолжила:

— «Всегда смотрите вперёд, прямо перед собой: с сегодняшнего дня перед вами открывается новое будущее. Если, конечно, впереди не окажется красивая задница. Тогда можно и вниз глянуть».

— Арес, точно. Ладно, пожалуй, это можно убрать. Или обрезать и оставить только серьёзную часть.

Хейвен толкнула его бедром, и он опасно качнулся в сторону.

— А твоя какая была? Не помню.

— «Если будущее вас пугает, помните: глобальное потепление всё равно не даст вам его пережить и прикончит нас всех».

Они переглянулись и тут же расхохотались. У них всегда было именно так. Они могли смеяться даже над самыми глупыми и несмешными вещами на свете — достаточно было одного понимающего взгляда.

Каким-то образом судьба связала Хейвен с Хайдесом и Аполлоном ещё в детстве, когда они сидели в одном сиротском приюте, но… Гермес был уверен, что невидимая нить существовала и между ними двумя. Им было суждено встретиться и стать друзьями.

Добравшись до места церемонии, Хейвен со всеми поздоровалась и, обменявшись поцелуем с Хайдесом, побежала занимать место в первых рядах. Семья расположилась в тени большого дерева: день выдался особенно жарким, хотя лето ещё даже не началось.

Лиам, Арес и Посейдон отвечали за фото и видео. Они держали телефоны направленными на Хейвен, словно гордые родители на утреннике в детском саду.

— С этого ракурса Коэн выглядит ужасно, — пожаловался Арес. — Коэнсоседка! Выпрямись, у тебя второй подбородок! — заорал он, совершенно не обращая внимания на окружающих.

В ответ, под смешки обернувшихся на него людей, Хейвен подняла в его сторону средний палец.

А потом церемония началась. Один за другим на небольшую сцену стали подниматься студенты: кто-то произносил более серьёзные речи, кто-то выходил в нелепых шляпах и рассказывал забавные истории.

Между двумя выступлениями Нис шепнул Поси:

— Пятьсот долларов, если Хейвен грохнется по дороге на сцену.

— Тысяча, если навернётся, когда будет спускаться, — повысил ставку брат.

— У тебя нет тысячи долларов, Пос.

— А у тебя есть пятьсот?

— Попрошу у мамы.

— А я…

— Я дам вам две тысячи, если вы заткнёте свои грёбаные рты, — перебил их Хайдес, сидевший чуть впереди остальных и не сводивший глаз с Хейвен.

Лиам вмешался:

— А я молчу. Мне тоже дашь?

Когда подошла очередь Хейвен, Хайдес, Гермес и Посейдон разразились громким свистом. Арес же, полностью вжившись в роль папарацци, переместился с телефоном и заорал ей:

— Подбородок выше, Коэн! Иди ровно, ради всего святого!

Они привлекали всеобщее внимание — шумная семья, которую было невозможно не заметить, — но Хейвен поднялась на сцену, пряча огромную улыбку. Развернув листок, который держала в кармане, она прочистила горло и дождалась, пока стихнут аплодисменты.

— Я всегда думала, что в мире существует два типа людей. Те, кто видит стакан наполовину полным, и те, кто видит его наполовину пустым. Я никогда не чувствовала, что отношусь хоть к одной из этих категорий, хотя в моём стакане всегда было совсем мало воды. Я предпочитала просто видеть, что немного воды у меня всё-таки есть, что мне нужно довольствоваться этим и быть благодарной. И так было очень долго — по крайней мере, пока в мою жизнь не вошли по-настоящему особенные люди. Безумные и своеобразные, конечно, но единственные в своём роде. Эти люди наполнили мой стакан до самых краёв, пока вода не начала переливаться через край. Они помогли мне понять, что желать большего — не значит быть неблагодарной; что сильная жажда счастья и любви заложена в самой человеческой природе. Они научили меня делиться своей водой с другими, даже когда её мало, потому что потом обязательно наступит момент, когда кто-то снова нальёт воды и в мой стакан.

Она слегка улыбнулась.

— Последние несколько лет здесь, в Йеле, были самыми счастливыми в моей жизни. Я никогда не забуду, как в первый день учёбы свернула не туда и в итоге попала прямиком в объятия семьи, рядом с которой мне никогда ни в чём не будет недостатка. Самые прекрасные вещи случаются, когда мы не смотрим, когда не обращаем внимания, а иногда даже когда ошибаемся. У жизни есть свой особенный способ свести нас с нужным человеком в самый нелепый и неподходящий момент. Йель подарил мне возможность совершить ту крошечную, но невероятно важную ошибку, которая привела меня сюда. В окружение людей, которых я люблю и ради которых вылила бы из своего стакана всю воду до последней капли, лишь бы убедиться, что у них есть всё необходимое.

Хейвен смотрела на Гермеса и остальных. Лёгкая улыбка изгибала её губы и едва заметно тянула шрам на лице.

— Поэтому я хочу сказать вам только одно: что бы вы ни делали в жизни, не забывайте налить немного воды тому, у кого её нет. А если однажды пустым окажется ваш собственный стакан, помните: рано или поздно придёт кто-то и наполнит его.

Аплодисменты грянули оглушительно — настоящий взрыв, к которому примешались одобрительные свисты, крики и неожиданная овация стоя. Все поднялись ради той странной девушки, которая на первом курсе подошла к Лайвли и перевернула правила игры.

Если то воскресенье было особенным, то следующая среда стала поворотным моментом в жизни каждого из них.

Почти через три года им наконец снова разрешили доступ на Олимп. После официального приговора Рее ребятам удалось унаследовать остров. Им пришлось доказать, что они не были причастны к преступлениям, предоставить свидетельства психологического и физического насилия, жертвами которого являлись. Они присутствовали на суде над Реей и услышали её приговор — тридцать лет заключения.

Хотя их с самого начала предупреждали, что вся эта юридическая битва вполне может закончиться ничем, они всё равно верили.

Поначалу адвокатам и ЦРУ казалось странным, что они так отчаянно хотят вернуть остров вместе с виллой и игровыми залами. В конце концов, это место хранило слишком много ужасных воспоминаний, слишком много смерти, жестокости и боли. Но для Лайвли там остались и мгновения безграничного счастья, а иногда даже одна секунда радости стоит больше, чем годы страданий. И у них уже был чёткий план. Они хотели превратить остров в место для детей, снести игровые залы и построить огромный тематический парк, посвящённый мифологии, открытый для всех.

Дети, которыми они когда-то были, хотели превратить Олимп в счастливое место. В место для каждого.

Но прежде чем приступить к этому проекту, им оставалось сделать ещё кое-что. Избавиться от последнего груза, который они были вынуждены носить годами, пока остров снова не стал их собственностью.

— И вот мы… там, где всё началось, — первой нарушила молчание Афина.

Перед ними возвышался вход в Лабиринт Минотавра. С последнего раза он почти не изменился. Правда, из-за отсутствия ухода изгороди разрослись и местами высохли, окрасившись в жёлтые и бурые оттенки, совсем не похожие на тот ярко-зелёный цвет, к которому они привыкли.

— Прежде чем продолжим, все сюда. Садимся в круг, давайте! — воскликнул Гермес, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание остальных.

Они уселись на траву в нескольких метрах от ворот. Не только Лайвли, включая Тейю, но и Лиам, Хелл, Эрос, Локи и Лав. Хотя какие теперь могли быть различия? Они давно стали одной семьёй — независимо от крови и фамилии.

Гермес раскрыл свой рюкзачок, достал две стопки белых картонных стаканчиков и начал раздавать их, передавая по кругу, пока каждый в этом огромном кольце людей не оказался со стаканом в руках. Потом он достал бутылку воды. И сказал:

— Я хочу, чтобы мы наполнили стакан за каждого, кого потеряли. Чтобы почтить их и помнить о них. Неважно, сколько воды вы захотите налить. Можете наполнить до краёв, а можете добавить всего одну каплю. Наполните его ради людей, которых мы любили и всегда будем любить, но которые не могут прожить эту нормальную жизнь вместе с нами.

Рука Хейвен сжала его ладонь в безмолвной благодарности. А потом именно она начала первой, не раздумывая ни секунды.

— За моего брата Ньюта.

Бутылка перешла к Гермесу.

— За мою сестру Афродиту.

Следующим был Аполлон, с силой закусивший губу.

— За всех детей, которые вошли в Лабиринт, как и мы, но не вышли оттуда живыми.

Лав.

— За Тимми.

Локи посмотрел на Гермеса, и его прекрасное лицо озарила лёгкая улыбка.

— За Люцифера.

У Лиама немного воды пролилось мимо стакана — рука едва заметно дрожала.

— За Джек. Я, Ю, Э, Ш, Щ…

— Алфавит задом наперёд идёт не так, — заметил Нис, зевая. Затем забрал бутылку. — За Делайлу. Ладно, она чуть не убила Афродиту, но, если разобраться, ей просто хотелось таких же родителей, как у нас.

Арес уставился на свой стакан блестящими от слёз глазами.

— За Гипериона.

— За Рею. Она не умерла, но пожертвовала ради нас своей свободой. За прекрасную мать, которой она была всегда, даже если мы не всегда умели это замечать и ценить, — выбрала Тейя, и по её щеке скользнула одинокая слеза.

— И за Эриду, моего близнеца. Он тоже просто хотел семью, — поспешно добавил Арес. — Хотя, если честно, я всё-таки рад, что вместо него жив остался я…

Все одновременно одёрнули его хором:

— Арес!

— За Алетею. — Гера подняла стакан в сторону Хейвен, а та благодарно улыбнулась ей за то, что она вспомнила о её матери.

Даже спустя годы слышать имена тех, кто их покинул, было больно так, словно всё произошло только вчера.

И всё же, когда они закончили наполнять стаканы и чокнулись водой, Гермес не мог отделаться от мысли, что на самом деле все они по-прежнему здесь. Он видел их в крошечных деталях, отражённых в родных и друзьях. Каждый человек, которого они любили и который ушёл, оставил после себя что-то своё, чтобы его никогда не забыли. Похожее выражение лица, общую страсть, смех, одинаковую присказку, пачку мармеладных мишек, запылённый телескоп.

Правда в том, что горе нужно прожить, потом осмыслить и преобразить. Когда мы готовы отказаться от убеждения, будто человек может быть с нами только физически — осязаемый, стоящий прямо перед глазами, — тогда мы наконец способны увидеть: умершие оставляют вокруг нас самые невероятные и неожиданные следы. Даже если мы не можем к ним прикоснуться. Они здесь. Всегда.

Люди продолжают существовать, даже когда ты больше не можешь их увидеть. Ты чувствуешь их внутри себя и в песнях, которые слушаешь; замечаешь их отражения в других людях и местах, куда приходишь; находишь их там, где они когда-то жили, и в новых местах, куда теперь приносишь их с собой.

Гермес никогда не смог бы сказать, что его сестры больше нет, потому что, глядя в зеркало, видел в голубизне собственных глаз тот же оттенок, что был у Афродиты. Он не мог сказать, что Тимос ушёл, потому что, когда Лав играла его песню на пианино, ему казалось, будто он снова слышит голос Тимоса, зовущий его, чтобы отчитать. Гиперион не исчез, потому что любил своих приёмных детей настолько сильно, что оставил маленькую частицу себя в каждом из них.

После нескольких минут успокаивающего молчания настал момент, которого они ждали. Из рюкзаков достали канистры с бензином — ровно шесть — и разобрали между собой.

И тогда всё началось.

Разойдясь по всему периметру Лабиринта, они облили его горючим, пока не решили, что этого достаточно.

Гермес, Хейвен, Хайдес, Афина, Аполлон и Эрос выстроились в ряд перед входом. Из всех присутствующих именно они когда-то вошли туда, чтобы пройти игру. Остальные члены семьи остались позади и смотрели.

Это было их дело.

— Готовы? — спросил Гермес.

— Увидеть, как этот Лабиринт горит? Чёрт возьми, да. Наконец-то, — ответил Хайдес, и свирепая улыбка изогнула его губы, вместе с ними исказив шрам.

Гермес достал из кармана коробок спичек. Вытащил одну для себя и чиркнул ею о бок коробка, рождая пламя. Потом передал коробок остальным, и одну за другой зажглись шесть маленьких красных язычков огня с ярко-синей сердцевиной.

Такие крошечные — и при этом готовые уничтожить всё, обратить в пепел каждую последнюю частицу ужаса, которым для них было это место.

— Последний шаг к нашей нормальной жизни, — пробормотал Аполлон. — Я не хочу, чтобы от этого Лабиринта что-то осталось. Сожжём всё и оставим его позади.

— Герми, начинай представление. Как умеешь только ты, — подбодрила его Хейвен.

Они обменялись улыбками.

В конце концов, одну хорошую вещь Уран и Кронос всё-таки сделали.

Познакомили их.

Гермес шагнул вперёд. Воздух был пропитан запахом топлива, с ветвей капала жидкость, стекая на землю. Хватило крошечного огонька, который Гермес держал в руке, чтобы началось представление. Изгородь перед ним вспыхнула с яростной силой, огонь мгновенно побежал по сухим ветвям, и раздался хлопок.

Хейвен была второй.

Потом Аполлон.

Хайдес.

Афина — с огромной, полной удовлетворения ухмылкой.

И последним — Эрос.

Бензин не оставил сухим ветвям и листве ни единого шанса. Языки пламени двинулись вперёд, пожирая и уничтожая всё на своём пути. Они вздымались к небу, становились всё сильнее и постепенно охватывали Лабиринт целиком.

Все отступили назад и стали наслаждаться зрелищем перед глазами. Красотой огня, его силой уничтожать и дарить новую жизнь.

Гермес машинально переплёл пальцы с Хейвен, Аполлон обнял его за плечи, и все шестеро сомкнулись в объятиях — нелепых и одновременно до боли искренних.

— Всё закончилось, — прошептал Гермес, не в силах отвести взгляд от пламени.

— Закончилось навсегда, — добавила Афина.

Перед ними полыхал самый величественный и прекрасный пожар, какой Гермесу доводилось видеть. И всё же там, среди языков пламени, он различил очертания ребёнка. Мальчика со светлыми кудрями и голубыми глазами, который бежал к выходу вместе со своей сестрой-близнецом.

Гермес представил Афину — одну.

Представил Аполлона, который возвращается за Хайдесом, застрявшим в нескольких метрах от выхода, окружённым огнём и ещё не знающим, что тот навсегда оставит на нём свой след.

Увидел Ньюта, который пошатнулся и рухнул на землю, почти ничего не соображая.

Потом Хейвен — последнюю, выбравшуюся наружу и проигравшую игру Кроносу, с огромной раной на лице и слезами, смешавшимися с кровью.

Он попытался представить и всех детей, что были там до них. Сам придумал им лица, цвет волос, форму глаз.

Пока они не собрались перед ним все.

Выжившие Лайвли — напротив детей и тех, кто не смог выбраться.

Прошлое смотрит на будущее и благодарит его за то, что оно положило всему конец. Будущее помнит прошлое и обещает: больше никогда. Больше никакого страдания. Никакой боли. Именно в этот момент круг замкнулся.

— И что теперь… будем делать? — спросила Афина.

— Для начала дождёмся, пока огонь погаснет, прежде чем всё это превратится в массовое самоубийство, — ответил Аполлон.

Хайдес фыркнул, пытаясь подавить смешок.

— Я имею в виду: какой следующий шаг в нашей нормальной жизни?

Некоторое время никто не отвечал. Наконец Хайдес с нарочитым безразличием почесал затылок.

— Можете прийти на нашу с Хейвен свадьбу в следующем году. Поженимся в день осеннего равноденствия, двадцать третьего сентября две тысячи двадцать седьмого, чтобы уж до конца придерживаться мифологической традиции.

Осень — время, когда Персефона возвращается к Аиду в подземный мир после всей весны и лета, проведённых вдали от него.

Гермес подпрыгнул и издал высокий писк чистого восторга.

— Охренеть! Да! Пожалуйста, умоляю, добавьте Gasolina Daddy Yankee в плейлист на банкет!

— Даже не мечтай, — отрезал Хайдес.

Хейвен и Эрос рассмеялись.

Тогда Гермес сложил ладони в молитвенном жесте и чуть ли не пал перед парой на колени.

— Ладно, лучшую песню всех времён вы ставить не хотите, но хотя бы сделайте меня крёстным вашего первого ребёнка.

Хайдес и Хейвен переглянулись с улыбкой. Она взъерошила ему кудри.

— Посмотрим.

***

Свадьба состоялась. В Греции, прямо там, на Олимпе. В их доме, где они вместе проводили лето и поддерживали друг друга.

Из колонок у диджейского пульта гремела музыка, а Харон и Цербер по очереди сменяли друг друга за аппаратурой. На танцполе гости отрывались так, будто завтра не существовало.

Гермес сидел за одним из столов, держа на руках девочку, которой ещё не исполнилось и года.

— …и вот так мы в тот день всё сожгли. Твой отец, правда, Gasolina Daddy Yankee не поставил, но зато я твой крёстный. По-моему, сделка более чем выгодная, Бэби-Дива.

У девочки были серые глаза Хайдеса и такие же чёрные волосы, но форма глаз и губ — Хейвен. Прекрасная, очаровательная, идеальная смесь своих родителей.

Они назвали её Никой Лайвли. В честь богини победы.

Локи, сидевший рядом, рассмеялся.

— Ты понимаешь, что она вообще ничего из того, что ты ей рассказал, не поняла?

— Слава богу. Она пока не готова узнать, что её мать показывала сиськи её отцу в театре меньше чем через месяц после знакомства.

Локи уже довольно давно поставил кохлеарный имплант и теперь снова мог слышать, пусть и только на определённом расстоянии. Первым, что он захотел услышать после установки, стал голос Гермеса. И всё же иногда они по-прежнему разговаривали на ASL. И потому, что это было нужно, и просто потому, что им обоим нравилось. За четыре года учёбы Гермес освоил язык.

— И уж точно она не готова узнать все грязные подробности безумной жизни своего дяди. Причём той, которую он до сих пор ведёт, — добавил Локи с хитрой улыбкой.

Гермес ответил такой же и наклонился, чтобы легко поцеловать его в губы.

— Герм, — окликнул его строгий голос.

Перед ними стояли Хайдес и Хейвен. Он — в элегантном чёрном костюме, она — в белом свадебном платье с пышной юбкой и кружевным корсетом.

На её руке красовалось помолвочное кольцо, которое Хайдес заказал у ювелира специально для неё. Ободок был двойным: две переплетённые линии имитировали травинки, между которыми мерцали маленькие белые камни. Будто ещё не раскрывшиеся бутоны.

Линии сходились у центрального камня, символа прихода весны: цветка из пяти лепестков голубого топаза.

— А вот и мама с папой, Бэби-Дива! — пропел Гермес, чуть покачивая девочку на руках.

Хейвен улыбнулась, потому что дядя Гермес был великолепен. Ему оставалось лишь научиться не разговаривать с её дочерью так, словно той уже двадцать лет и она полностью сформировавшаяся взрослая женщина.

Хайдес, напротив, фыркнул.

— Опять это прозвище? Можешь издеваться надо мной сколько угодно, но мою дочь оставь в покое.

Гермес посмотрел на него с самым серьёзным выражением, на которое был способен.

— Нет. Никогда.

«Бэби-Дива» было лишь одним из бесконечных прозвищ, которыми Гермес награждал их дочь. Любимым, без сомнения, была «Принцесса», но существовали ещё «Печенька», «Малышка», «Сокровище», «Сердечко», «Сладость», «Цветочек»…

Хейвен протянула ему руку ладонью вверх.

— У меня для тебя сюрприз. Потанцуем?

Но Гермес видел только племянницу и крестницу; он уткнулся лицом в её макушку и вдохнул тот неповторимый, восхитительный запах, которым пахнут младенцы.

— Я лучше останусь здесь, буду её тискать и рассказывать наши истории. Это ведь моя работа, да? Я всё вижу и обо всём докладываю.

Рука Локи лежала на спинке стула Гермеса, и время от времени он поглаживал его светлые кудри, ни на секунду не отводя взгляда от ребёнка.

— Жаль, потому что…

Внезапно знакомая мелодия разнеслась по травяной площадке, украшенной тёплыми гирляндами, накрытыми столами и композициями из голубых гималайских маков.

Gasolina Daddy Yankee.

Именно она.

Гермес вскинул голову, разинув рот и широко распахнув глаза.

— Что? Не верю!

Хайдес фыркнул, едва сдерживая улыбку, и указал на танцпол.

— Иди танцуй с моей женой. Быстро. Второй раз я её включать не собираюсь.

Гермес поднялся, уступая место Хайдесу, и вместе с невестой направился прямо в центр площадки, всё ещё прижимая ребёнка к груди. Они начали танцевать; Хейвен могла двигаться свободнее и отрываться по полной, но и Гермес умудрялся выкладываться, исполняя движения сомнительного качества и ещё более сомнительного вкуса.

Все были здесь.

Аполлон и Лав танцевали в каком-то своём ритме.

Чуть поодаль — Арес и Хелл. Он плясал как идиот, дёргался так активно, что постоянно задевал локтями окружающих. Хелл почти не могла двигаться, потому что захлёбывалась смехом.

Эрос и Нис были пьяны. Пиджаки уже куда-то улетели, оба остались в рубашках и успели сломать два стула и три стеклянных бокала.

Посейдон и Лиам скакали вокруг невозмутимого Зевса.

Тейя и Гера улизнули к Локи и Хайдесу и теперь наблюдали за танцующими с довольными улыбками.

Афина устроилась в укромном уголке с какой-то девушкой; они делили кусок торта на двоих, орудуя двумя маленькими вилочками, и хихикали как влюблённые сообщницы.

Среди гостей были и товарищи Локи по команде, со временем ставшие друзьями Хайдеса. Тот любил ходить на матчи и смотреть, как Локи играет. Были коллеги из Йеля, вместе с которыми они учились в докторантуре, и несколько старых друзей, когда-то работавших на Олимпе, — например Цербер, Харон и Имерос.

Не хватало только Реи, и её отсутствие было всем чем угодно, только не тихим. Братья должны были навестить её при первой же возможности, как делали уже много лет, чтобы рассказать о свадьбе и обо всём, что происходило в их жизни. Они не упускали ничего и включали её во всё. Даже если она не могла проживать эти события рядом с ними, они следили за тем, чтобы она всё равно оставалась их частью.

И пока той ночью все праздновали, смеялись, танцевали и подкалывали друг друга так, как умели только они, Гермес на мгновение отошёл подальше от толпы.

Он снова стал второстепенным персонажем, который наблюдает за остальными не потому, что чувствует себя лишним, а потому, что ему нравилось смотреть на каждого дорогого ему человека и убеждаться, что тот счастлив, что всё хорошо.

Гермес по-прежнему видел жизнь огромной театральной сценой. Разница была лишь в том, что теперь ему больше не нужно было быть главным героем. Ему не требовались аплодисменты. Не пугало забыть реплику, получить пустой сценарий и импровизировать, опоздать с выходом или запнуться на словах.

Он понял, что спектакли, как и жизнь, могут быть несовершенными. В конце концов, когда занавес закрывается и гаснет свет, значение имеет лишь то, кто играл рядом с тобой.

Он посмотрел на каждого — от первого до последнего — и ни на секунду не переставал улыбаться: на актёров, с которыми будет делить сцену всегда.

А потом его взгляд поднялся к ночному небу, и он увидел её.

Яркая световая полоса быстро прочертила темноту.

Падающая звезда?

Гермес всё-таки оставался мечтателем и не собирался рисковать, упуская такой шанс, поэтому загадал желание. Может быть, оно доберётся до нужных людей там, наверху.

Он пообещал, что, если звезда исполнит то, о чём он сейчас попросит, больше он никогда ничего не станет просить.

Никогда.

Одно-единственное исполненное желание на всю жизнь.

Пусть наша семья навсегда останется вместе.

Невозможно рассказать каждый последующий год их жизни, но одно сказать можно точно: они остались вместе. Единым целым — среди забытых реплик, неудачных уходов со сцены, свиста и аплодисментов, пустых и полных стаканов, дождя и радуг.

Навсегда.

Бонус 1

ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД

Локи помнил звуки.

Хотя он потерял слух, он помнил, как звучал смех матери, мелодию своей любимой песни и хриплый голос певца; помнил скрип подошв по гладкому полу и удары баскетбольного мяча. Помнил шум волн, разбивающихся о берег, заставку любимого мультфильма из детства и до смешного забавное чихание отца.

Некоторые звуки было уже сложнее вызвать в памяти, но те, что значили для него больше всего, отпечатались там намертво. Настолько, что ему стало привычно слышать их во сне.

Локи любил спать, особенно потому, что только тогда получал возможность нарушить тишину, видя сны о звуках, которых больше не мог слышать.

Всё началось одним сентябрьским утром. Локи было шестнадцать, он ещё учился в старшей школе. Он проснулся с высокой температурой — почти сорок, — страшной слабостью и такой сильной головной болью, что, когда его везли в больницу на скорой, он кричал и умолял дать ему ещё обезболивающего.

Бактериальный менингит, Streptococcus pneumoniae, как сказали врачи, — инфекция распространилась всего за десять часов после первых признаков лихорадки и поразила оболочки мозга. После короткого осмотра дежурными врачами приёмного отделения его сразу перевели в реанимацию. Диагноз поставили после люмбальной пункции и КТ.

Несмотря на то что лечение начали быстро — антибиотиками и кортизоном, — и его состояние явно улучшалось, спустя два дня слух исчез.

Он проснулся на больничной койке. Рядом стояла медсестра и что-то ему говорила. Желала доброго утра, спрашивала, как он себя чувствует, повторяла вопросы, но… он видел только губы, которые двигались, не издавая ни звука.

Он сжал и смял простыню, надеясь услышать её шелест. Хлопнул в ладоши, чувствуя себя идиотом, потом схватил бутылку воды с тумбочки и швырнул её в стену.

Он закричал. Его крики разнеслись по всему этажу больницы, привлекая других врачей и медсестёр, даже перепуганных пациентов, которых потом пришлось увести охране.

Ничего.

Мир внезапно стал беззвучным. Тишина, какой он никогда прежде в жизни не испытывал.

После обследований диагноз был однозначным: полная нейросенсорная глухота. Слуховые аппараты не дали никакого улучшения, но у Локи всё ещё оставался шанс. Врачи предложили кохлеарную имплантацию. Если улитка не успела окостенеть, её функции можно было восстановить. Такую операцию в большинстве случаев нужно проводить как можно быстрее. Каждый организм индивидуален, и скорость оссификации у всех разная.

Но операция стоила слишком дорого для его родителей, которые только что взяли огромный кредит на университет. Йель был дорогим, а баскетбольная стипендия покрывала лишь половину стоимости первого года. Под слёзы матери Локи выписали из больницы — больше они ничего не могли сделать.

Врачи посоветовали не тянуть дольше двадцати одного года. Это был условный возрастной предел; конечно, попытаться можно было и в тридцать, и в сорок, и в шестьдесят, если дальнейшей оссификации так и не произойдёт, но вероятность этого была довольно низкой. До двадцати одного года мозг оставался достаточно пластичным, чтобы адаптироваться к импланту, и шансы на хорошее восстановление слуха были выше.

С того момента начался невидимый обратный отсчёт. Никто о нём не говорил, никто не считал время вслух, но вся семья отсчитывала дни. Каждый прошедший день означал возможное усиление оссификации улитки, а значит, снижение шансов на успех. Каждый день рождения означал ещё один потерянный год и надежду, которая становилась всё тусклее.

Локи выучил ASL, как и его родители и Куинли. Он пытался привыкнуть к тишине, хотя порой она была настолько оглушительно шумной, что он кричал от бессилия. Делал глубокий вдох и вопил как сумасшедший в надежде, что, если сможет издать достаточно громкий звук, его уши всё-таки его услышат.

Каждый раз, когда им удавалось сделать шаг вперёд и накопить ещё немного на операцию, жизнь заставляла отступить на три. Шаг вперёд, три назад, шаг вперёд, три назад.

Общаться с людьми было непросто, но он старался. Локи никогда не был одиночкой; наоборот, у него всегда имелись друзья, которые искренне его любили. И всё же теперь он постоянно боялся, что люди добры к нему лишь из жалости. Боялся, что с ним разговаривают только затем, чтобы самим чувствовать себя хорошими и добрыми, а не потому, что им нравится его характер или он вызывает доверие.

Он начал сам себе всё портить, и постепенно его мир стал замедляться.

Во второй половине 2021 года случились два дня, которые Локи запомнил лучше всех остальных.

День, когда он сказал тренеру Моргану, что уходит из Bulldogs, и день, когда впервые увидел Гермеса Лайвли.

Первое решение далось мучительно. Говорят, поспешные решения неизбежно ведут к ошибкам, но никто почему-то не вспоминает, что слишком долгие размышления перед поступком могут привести к точно такому же катастрофическому результату. А Локи размышлял неделями. Думал об этом так долго, что в какой-то момент его мысли окончательно перестали быть рациональными.

Тренер Морган пытался ему это объяснить. Предлагал взять несколько дней, отложить и баскетбол, и само решение, а потом снова прийти к нему. Локи и слышать не хотел. Пятнадцатого декабря, незадолго до зимних каникул, он сдал ключ от шкафчика и форму.

А четвёртого сентября его взгляд впервые встретился со взглядом Гермеса Лайвли.

Локи никогда не испытывал влечения к парням. Или, по крайней мере, годами убеждал себя в этом. Он любил Куинли, и этого было достаточно: они встречались ещё со старшей школы, были счастливы, вместе пережили потерю слуха и реабилитацию. Он просто не мог позволить себе почувствовать что-либо к другому человеку на этой планете.

И всё же…

Он был там. Развалился на скамейке посреди Олд-Кампуса, широко расставив ноги, в элегантном костюме пастельно-жёлтого цвета. В руке держал красное яблоко. Его братья стояли вокруг, только Афродита сидела рядом с ним.

Локи заметил его из-за яркого цветового пятна, настолько не похожего на всё вокруг, что просто невозможно было не посмотреть в ту сторону. А стоило раз увидеть его лицо — отвести взгляд стало уже невозможно.

В тот день солнце словно тянулось к нему так же, как Локи и остальные студенты. Лучи падали на светлые кудри, делая их почти неземными. Идеальный вздёрнутый нос, светлая кожа и бледные, но пухлые губы, которые, размыкаясь, открывали ряд безупречно ровных зубов.

Он смотрел на Гермеса так долго, что, будь у него хоть какой-нибудь талант к рисованию, потом смог бы по памяти воспроизвести каждую черту его лица.

А когда Гермес открывал рот и, запрокинув голову, смеялся, Локи и вовсе не мог от него оторваться. Он отдал бы что угодно, лишь бы услышать звук этого смеха. То, что новые звуки навсегда оставались для него неизвестными, с каждым днём становилось всё тяжелее.

Он так и не набрался смелости заговорить с ним или хотя бы приблизиться. Смотрел украдкой, когда удавалось, иногда искал его в кафетерии или среди университетских коридоров. Изо всех сил пытался подавить влечение и любопытство, которые неумолимо тянули его к Гермесу.

Именно в те месяцы он познакомился с Афродитой.

Локи не был прирождённым отличником, зато старался идеально втиснуть в расписание всё сразу: спорт, университетские обязанности и личную жизнь. После тренировок он отправлялся в Мемориальную библиотеку Стерлинга — главную библиотеку Йеля. Расположенная у Кросс-Кампуса, она представляла собой неоготическое здание, до которого было легко добраться практически из любой точки университета.

Локи всегда садился в читальном зале — огромном помещении, укутанном тишиной. Ему нравились витражные окна и невероятно высокие потолки; там царила почти магическая атмосфера, словно ты оказался в древнем храме, застывшем вне времени.

Он неизменно выбирал стол в самом дальнем углу, спиной к витражу. В то время, когда приходил он, студентов обычно было немного: почти все собирались в кафетерии или бродили по кампусу.

И он всегда сидел там, за этим столом, без соседей. Иногда к нему присоединялась Куинли или кто-нибудь с курса, но чаще он оставался один.

Так было до появления Лайвли в Йеле.

Одним очень дождливым вечером в конце сентября рядом с ним села невысокая девушка с пышными формами и длинными светлыми волосами. Они посмотрели друг на друга так, как обычно смотрят двое незнакомцев, которым внезапно приходится делить общее пространство.

Но Локи узнал её сразу. Хотя каждый раз при встрече с Лайвли всё его внимание неизменно принадлежало Гермесу, у его близняшки были такие же глаза.

Афродита подарила ему приветливую улыбку, затем открыла лежавшую перед ней книгу и принялась читать.

Локи не имел привычки совать нос в чужие дела, но всё же не удержался, слегка наклонился и подсмотрел. Это была книга по астрофизике. Когда он перевёл взгляд на другую стопку книг на столе и увидел, что все названия связаны с психологией, то нахмурился.

Афродита заметила.

— Долгая история, — прошептала она.

Локи никак не показал, что понял её. Тогда она повторила.

Именно в этот момент он посмотрел на её губы. Потом постучал пальцем возле уха. Боясь, что она всё равно не поняла, вырвал страницу из тетради и написал: «Я глухой, извини».

Афродита даже не моргнула. Обычно люди реагировали либо удивлением, либо лёгкой жалостью. Она же поспешила написать ответ.

«Я сказала, что это долгая история. Ну, психологические книги вместе с книгами по астрофизике».

«Извини, не хотел лезть не в своё дело».

«Ничего страшного. Я тоже подсмотрела, что у тебя за книга. Информатика? Какая скука».

Локи едва сдержал смех. Она была очень прямолинейной, очень дружелюбной. Он решил больше ничего не добавлять и снова сосредоточиться на учёбе. В мае он окончил информатику и только начал PhD. Локи был маленьким компьютерным гением, особенно когда дело касалось разработки и… взлома, но об этой детали он предпочитал не распространяться.

Краем глаза, однако, он заметил, как она достала свой iPhone и начала что-то печатать. Через несколько минут Афродита постучала его по плечу с восторженной улыбкой.

Он кивнул ей. В библиотеке Локи не пользовался синтезатором речи, потому что тот всегда звучал слишком громко.

Меньше всего он ожидал, что эта незнакомка представится ему на ASL, складывая руками: «Приятно познакомиться, я Афродита», — и одновременно подглядывая в экран телефона, чтобы следовать инструкции, которую только что нагуглила.

Локи уставился на неё с открытым ртом. Потом, словно в трансе, взял карандаш и написал на листке, которым они уже пользовались.

«Локи. Взаимно».

Она улыбнулась ему и вернулась к учёбе.

На следующий день, когда Локи вошёл в библиотеку, она уже сидела за их столом.

И на следующий тоже.

Если честно, она приходила не всегда, но как минимум четыре дня в неделю они встречались в читальном зале SML. У неё под носом лежала книга по астрофизике, а книга по психологии оставалась закрытой; у него перед глазами были сборники упражнений по программированию.

«Почему астрофизика и психология?»

Она ответила, не задумавшись ни на секунду.

«Астрофизика — моя самая большая страсть. Я бы очень хотела поступить именно на эту программу. Но мой отец считает, что женщине вроде меня научные дисциплины не подходят и психология будет куда уместнее. Впрочем, это всё равно лучше, чем вообще не учиться, чего он поначалу и хотел от меня добиться».

«В этом нет никакого смысла».

«Мой отец — женоненавистнический мудак, которого стоило бы подвесить к стене за яйца».

Локи зажал рот рукой, подавляя ошеломлённый смех. Афродите это не удалось: она расхохоталась без всякого стеснения, заслужив недовольные взгляды немногочисленных студентов вокруг.

«Ты не можешь взбунтоваться и сменить программу?»

«Категорически нет».

«А твои братья что думают?»

«Говорят терпеть. Мы все с ним так живём — всю жизнь. Только мой близнец считает, что мне надо «послать всё к чёрту и делать что захочу»».

«Твой близнец?»

«Гермес. Видел того белокурого кудряша, который разгуливает по Йелю в одежде самых кричащих цветов?»

Локи покраснел так сильно, что Афродита не могла этого не заметить.

«Вот он. Как-нибудь познакомлю вас».

Именно на этом месте разговора Локи перестал отвечать. С Афродитой было легко разговаривать, потому что она была честной, потому что её язык тела располагал к доверию и давал ощущение безопасности. У неё не было никаких скрытых мотивов, а если уж совсем откровенно, сама мысль о том, что она может познакомить его с Гермесом, приводила Локи в ужас.

К этой теме они больше никогда не возвращались, и Локи с Афродитой продолжили учиться рядом в библиотеке. Они обменивались листками, исписанными сообщениями, иногда играли в крестики-нолики, иногда обсуждали какие-нибудь особенно громкие события в кампусе, о которых судачили все вокруг. В другие дни говорили о своих семьях; конечно, Афродита умалчивала обо всём безумии и ограничивалась забавными историями о Гермесе или странных ссорах Афины и Хайдеса, во время которых по комнате летали совершенно рандомные предметы мебели.

Всё, что касалось Гермеса, доводило Локи до смеха со слезами. И порой он спрашивал себя: возможно ли, чтобы человек начал тебе нравиться лишь благодаря рассказам того, кто хорошо его знает?

«Ты когда-нибудь снова будешь слышать?»

Афродита написала ему это однажды, за несколько минут до закрытия библиотеки.

«Шансы неплохие, но мне скоро двадцать один, а это мой медицинский дедлайн».

«В каком смысле?»

«После двадцати одного вероятность, что кохлеарный имплант даст хорошие результаты — или вообще хоть какие-то, — становится ниже. Я коплю деньги».

«Ну тогда я не могу дождаться момента, когда сяду здесь рядом с тобой, когда тебе будет двадцать один, и ты наконец услышишь мой голос».

Локи улыбнулся ей, благодарный за её веру. Он был благодарен каждому, кто продолжал его подбадривать, потому что сам он и его родители уже давно потеряли надежду.

Но сильнее всего его поразило то, что Афродита снова что-то написала на листке и протянула ему.

«Я знаю, что ты уже ни на что не надеешься и что проще поддаться цинизму. Поэтому я надеюсь, что в твоей жизни есть мечтатели, которые верят вместо тебя. А если таких нет — знай, что есть я».

Когда Локи ушёл из команды, изменилось и его расписание. Афродита продолжала приходить в библиотеку по вечерам, и они больше почти не пересекались — разве что изредка в кафетерии или где-нибудь на территории кампуса.

Иногда он повторял про себя ту фразу, которую она написала ему о мечтателях и циниках. Он даже вырезал её и хранил сложенной в бумажнике.

В следующий раз он достал её уже в больничной палате, где ждал, когда его повезут в операционную для установки импланта. Гермес и родители были рядом, остальные Лайвли зашли попрощаться, а потом персонал их выгнал. Слишком уж много народу было в этой семье.

Гермес не заплакал, увидев слова, написанные его умершей сестрой, но одна растроганная слеза всё же скатилась по его лицу, пока он улыбался.

Локи частично вернул слух. Оссификация произошла, но оказалась незначительной. Звук должен был находиться близко: на определённом расстоянии он уже переставал его различать, но главное — Локи снова слышал.

Голоса родителей звучали точно так же, как он их помнил. Как и его любимая песня.

Но впервые услышать голос Гермеса оказалось почти невыносимо. Локи никогда прежде не испытывал ничего настолько сильного и прекрасного.

Они были вместе уже год, и всё это время Гермес хранил для него два слова. Прятал их, потому что прочитать их по губам было бы недостаточно.

Он хотел, чтобы Локи их услышал. Гермес был мечтателем Афродиты, когда та сама потеряла надежду, а потом стал мечтателем Локи, когда тот испугался, что для импланта уже слишком поздно.

— Я тебя люблю, — стали первыми словами, которые Локи услышал голосом Гермеса.

Двадцать один год больше не был границей, датой, которой нужно бояться, потому что она знаменовала конец всего. Двадцать один стал началом — и впоследствии оказался самым счастливым годом его жизни.

Бонус 2

МАМА

— Как ты? — спросила Тейя через стекло, отделявшее её от Реи.

Рею Лайвли арестовали в Греции, в Афинах, в ноябре 2023 года — прямо на огромном острове, который одновременно был её домом и её тюрьмой. Через несколько дней разведка вывезла её за пределы страны.

С декабря по январь её держали на секретной базе ЦРУ в Германии, где подвергли долгой череде жёстких допросов, собирая информацию. Она сотрудничала и не сопротивлялась. Одно было ясно: она сама этого хотела, ей было важно предоставить федеральным агентам всё, что им требовалось. Затем её подготовили к экстрадиции обратно на территорию США и перевели в Федеральный центр содержания под стражей в СиТаке, штат Вашингтон. Никому не разрешали её видеть, даже детям; она находилась в защищённой изоляции в ожидании суда, который состоялся в августе.

Обвинения были следующими: международная торговля людьми, преступный сговор с целью убийств и организации незаконных ставок, жестокое обращение с несовершеннолетними и их убийство, торговля человеческими органами, незаконное хранение огнестрельного оружия, сокрытие доказательств и трупов.

Несмотря на попытки защиты заключить соглашение со следствием, несмотря на то что её сотрудничество оказалось ключевым для выявления других семей, участвовавших в вечерах на Олимпе, Рее дали тридцать лет с возможностью досрочного освобождения через двадцать пять — под надзор и условно-досрочное освобождение.

Аполлон и Хайдес первыми спросили у адвокатов матери, почему приговор оказался таким суровым. На самом деле юристы утверждали, что ей ещё очень повезло, учитывая крайнюю тяжесть преступлений, ограниченное и запоздалое сотрудничество с властями и ущерб национальным интересам.

Эти тридцать лет она должна была отбывать в Техасе, в Федеральном медицинском центре Карсуэлл, в защищённом отделении по соображениям безопасности. Ей разрешили два визита в месяц от детей или близких родственников — в помещениях под наблюдением и без физического контакта.

Это было всё, чего удалось добиться. В то утро после вынесения приговора плакали все, кроме неё. Рея всегда чувствовала себя виноватой во всём, чему была свидетелем, хотя сама никогда напрямую не совершала тех ужасов.

Какая-то часть её шептала, что, если бы она действительно захотела, если бы действительно была хорошим человеком, то нашла бы способ донести на Кроноса и Урана гораздо раньше. Но страх потерять детей — или быть раскрытой и оставить их одних — оказался сильнее и встал выше её морали.

Теперь она будет расплачиваться за это без жалоб. В конце концов, ей удалось предотвратить новые потери. Ей хватит этих двух визитов в месяц; она будет дорожить ими как самым драгоценным подарком в мире и никогда не станет требовать большего.

— Я в порядке, — ответила Рея. — На следующей неделе ко мне придут Аполлон и Гермес. Я очень рада.

Тейя кивнула. Она старалась как можно чаще улыбаться, чтобы Рея не чувствовала тяжести ситуации. Та никогда не показывала ни печали, ни отчаяния, которое испытал бы любой человек, оказавшийся в подобном положении. Она не утратила природного таланта казаться отстранённой.

С официального приговора Рее прошло шесть лет. Ей оставалось ещё двадцать четыре, возможно, даже немного меньше за примерное поведение.

— Как там дети? Расскажи мне что-нибудь.

Вообще-то официальным ответственным за это был Гермес. Главный семейный шпион, вечно сующий нос в чужие дела, теперь ещё и выкладывал матери все сплетни и события за те редкие разрешённые визиты.

— Арес станет папой. — Голос Тейи дрожал от эмоций, глаза блестели от слёз.

Рея улыбнулась.

— Арес? Вторым отцом в семье станет Арес?

— Я бы тоже никогда не поверила, — призналась она, — но счастливее быть не могу. Я так ждала, когда они смогут построить спокойное будущее.

— Арес — отец… — задумчиво повторила Рея.

— Мы уже воюем, чтобы не дать ему назвать ребёнка Бритни.

— О. Будет девочка?

— На самом деле близнецы. Пол мы ещё не знаем. Но подозреваем, что Арес назвал бы Бритни даже мальчика.

Рея так широко распахнула рот, что Тейя рассмеялась от души.

— Близнецы?!

— Именно, — вздохнула она. — Будет непросто. Но наш Аресик справится. По нему никогда не скажешь, но роль отца он сыграет идеально. Я уверена.

Обе улыбнулись, и на мгновение Рее показалось, будто она сидит за столиком в баре, с напитком в руке, напротив старой подруги в тёплый весенний день.

— Гермесу я сделаю вид, что ничего о беременности не знаю. Он страшно расстроится, если узнает, что ты его опередила.

Тейя хихикнула.

— А маленькая Ника как? — продолжила Рея, имея в виду свою первую внучку.

— Ника чудесная, мы её обожаем. Представляешь, пару вечеров назад Нис опять прицепился к бутылке вина, а она шлёпнула его по руке, чтобы он её поставил, и закатила глаза. — Она рассмеялась. — Как взрослая, это невероятно.

Рея сдержала слёзы. Она даже словами не могла объяснить, как сильно хотела бы познакомиться с этой девочкой, взять её на руки, поиграть с ней. Она была её бабушкой — и пропускала, как та растёт.

Тейя словно уловила её мрачные мысли и поспешила утешить:

— Она спрашивает о тебе, знаешь? Хейвен и Хайдес постоянно рассказывают ей о бабушке.

— Правда?

— Конечно. Ника не может дождаться встречи с тобой.

Сердце Реи немного полегчало — ровно настолько, чтобы она не рассыпалась окончательно.

— А внук с синими волосами как поживает?

Тейя едва не подпрыгнула от восторга.

— На следующей неделе приведёт домой девушку!

— О, правда? Кто она?

Она пожала плечами.

— Знаем только, что её зовут Эйвери. Поси познакомился с ней, когда провёл два месяца в Калифорнии, в нашем старом доме, ещё до переезда в Нью-Хейвен. Он скучал по морю, понимаешь.

— Тогда потом принеси мне их совместную фотографию. Хочу на неё посмотреть.

Тейя кивнула и подождала следующих вопросов.

— А милая Гера? Нашла кого-нибудь? — продолжила Рея и скорчила гримасу. — Только не родственника, разумеется.

Тейя вытаращила глаза и указала на неё пальцем.

— Тюрьма делает тебя саркастичной? Невероятно!

Она крикнула так громко, что одна из охранниц повернулась к ним, приподняв бровь. Рея смущённо жестом велела Тейе говорить тише.

— Гера пока не встретила подходящего человека. Кому-то это даётся сложнее, не всем везёт, как Хейвен и Хайдесу. Но… она работает с детьми, она прекрасный педагог и психиатр. В профессиональном плане у неё много успехов, и она счастлива. Нам не всегда нужен муж или парень, чтобы чувствовать себя состоявшимися.

Рея кивнула.

— Я понимаю, конечно. Я только надеюсь, что она счастлива, чем бы ни занималась. А Лиам и Зевс как? В прошлый раз Гермес рассказывал мне об их медовом месяце на Санторини.

Тейя уронила голову на руки, хотя улыбку полностью подавить так и не смогла.

— Господи, эта поездка! Лиам вернулся с таким количеством сувениров, что мы не знали, куда их девать.

Классический Лиам.

Словно нужны были ещё доказательства, Тейя расстегнула кожаную куртку и показала футболку под ней. Белая, с надписью I Love Santorini. Обе рассмеялись, прежде чем Тейя продолжила:

— Через два месяца они, кстати, отправятся во второй медовый месяц. Лиам хочет отвезти Зевса в свой «родной город»: Рим.

— Почему-то я именно этого и ожидала.

— Да, и для Лиама это будет первый раз. В общем, они счастливы, и мы счастливы за них.

Они долго смотрели друг на друга, и Тейя сразу поняла, о ком Рея спросит следующим. Поэтому опередила её.

— Аполлон в порядке, — тихо сказала она. — Он счастлив с Лав. Всё такой же угрюмый, застенчивый и замкнутый, но в лице появилась какая-то новая жизнь. И… он стрижётся. Волосы ему подравнивает сама Лав, по одному сантиметру в месяц.

Рея поняла сразу, и на этот раз не стала удерживать единственную слезу, скользнувшую по щеке. Она не знала, к чему Кронос принуждал его. Узнала только много лет спустя, когда был открыт ящик Пандоры с его тайной. Если бы она знала тогда, то рискнула бы собственной жизнью, лишь бы не позволить мужу продавать тело их сына.

Рея придвинулась ближе к стеклу, и Тейя поняла: сейчас она собирается доверить ей то, о чём никогда раньше не говорила.

— Ты должна сказать ему, как зовут его биологическую мать.

— Что?

— Аполлона у неё забрали и отправили в приют, потому что она страдала от депрессии, была тяжело больна и совсем одна, не могла заботиться о ребёнке. Но она любила его, как и он любил её. Я заперта здесь и, скорее всего, умру раньше, чем снова увижу солнечный свет… и я не хочу лишать его возможности иметь рядом хотя бы одну мать. Близко. На свободе.

Тейя, эмоциональная по натуре, уже плакала. — Рея, но… ты его мать. Как ты можешь…

— Я его мать, как я мать Афины, Хайдеса и Гермеса, но я не могу быть рядом с собственными детьми. Я их мать, но я пропустила их выпускные, рождение детей, свадьбы, крестины… и, к сожалению, продолжу пропускать всё. Аполлон — единственный из них, у кого был родитель, который любил его и которого любил он сам. Будет справедливо, если он сможет вернуть этого человека в свою жизнь.

Это был щедрый, бескорыстный поступок, и в то же время в глазах Тейи он казался таким неправильным… У неё разрывалось сердце от одной мысли о Рее, запертой здесь, представляющей Аполлона рядом с другой матерью и повторяющей себе, что счастлива за него.

Рея любила своих детей больше собственной жизни. Иначе это было не сказать и не описать; ни одно другое определение всё равно не передало бы сути, даже самая изощрённая и поэтичная метафора, какую только можно придумать.

Рея прошептала имя и фамилию биологической матери Аполлона и добавила: — Скажи ему. Если захочет, сможет найти её и восстановить связь. Я буду за них счастлива.

— Но ты уверена, что…

— Тейя, — одёрнула она её, внезапно став ледяной. — Сделай, как я сказала, пожалуйста. Ты мать, как и я, как и она. Ты можешь понять.

Тейя понимала. Ещё как. Но избавиться от горечи во рту так и не смогла — ни когда записывала имя, ни когда прощалась с Реей, пообещав вернуться, ни когда охранники вернули ей личные вещи и она вышла за ворота тюрьмы.

Они никогда не переставали её навещать. Не пропустили ни одного свидания. И какими бы полными тоски и отчаяния ни были дни без них, те несколько часов в месяц, когда Рея видела их через стекло, становились для неё источником самой сильной радости, какую она когда-либо испытывала.

За жизнями своих детей и внуков Рея наблюдала через их рассказы. По большей части — полные пафоса и драматизма рассказы Гермеса, но ещё через фотографии и видео, которые с любезного разрешения охраны ей позволяли смотреть.

Она заболела раком, когда до конца срока ей оставался год, после того как ей уже одобрили досрочное освобождение. Потому что в нормальной жизни бывают не только удивительные вещи. В ней случаются и неожиданности, и трагедии.

Все оставались рядом с ней. Суд увеличил число еженедельных посещений после того, как врач сообщил, что раковые клетки уже распространились на печень и лёгкие.

Отбыв двадцать пять лет, она вышла на свободу, пусть и под надзор. Её здоровье сильно ухудшилось, но Рея всё равно была благодарна — до самого последнего мгновения. Казалось, кто-то там, наверху, простил ей грехи и позволил прожить последние месяцы жизни с семьёй, а не в тюремной камере. Позволил снова обнять тех, кого она любила, и познакомиться с внуками.

Днём условия надзора обязывали её соблюдать определённые часы, а всё остальное время она должна была оставаться дома, поэтому дети и внуки старались использовать каждую разрешённую минуту по максимуму. Они воссоздали все свадьбы в один день, чтобы она могла прожить их вместе с ними. Тот день стал самым счастливым в её жизни.

Последнюю ночь своей жизни она провела в больнице с четырьмя детьми.

Аполлон и Гермес легли рядом с ней на кровать, а Хайдес и Афина сели рядом, положив головы на братьев.

Рея умерла на рассвете октябрьского утра, окружённая детьми, а мыслями оставаясь с Афродитой и со всеми остальными детьми, которым не удалось выбраться из лабиринта. Она молилась, чтобы снова встретиться со всеми ними.

Она ушла во сне, так спокойно, что дети плакали от облегчения.

Прежде чем позвать медсестёр и врачей, Гермес поцеловал её в лоб и прошептал: — Ísoun i kalýteri mamá ston kósmo. («Ты была лучшей мамой на свете» — по-гречески.)

Бонус 3

ТВОИМИ ГЛАЗАМИ

Лав

Нет, так не пойдёт, не пойдёт.

Совсем не пойдёт, чёрт возьми.

Это катастрофа. Просто ужас.

Я не могу выйти в таком виде.

Не могу…

— Гапи, ты там? — окликает меня голос брата из телефона, который я оставила в руках у Гермеса.

Гермес валяется на моей кровати и наблюдает, как я крашусь.

Мы с ним, Хейвен и Хелл провели весь день вместе за просмотром фильмов. Это была часть плана, который придумала Хейвен, а мы с Хелл организовали и довели до ума, чтобы отвлечь его и составить компанию. Через два часа обе уже уснули.

Гермес воспользовался случаем и спросил меня, как Локи, а я ответила честно, без цензуры. С того звонка прошло два дня, и мы ни разу не останавливались.

Локи в порядке, сотрудничает с ЦРУ, и каждый раз, когда мы с Тимом заходим к нему в комнату поговорить, его глаза неизменно ищут кого-то другого.

Я одной из первых не доверяла этому парню, но теперь начинаю менять своё мнение. Он изо всех сил пытается вспомнить встречи с Ураном и помогает нам составить карту Олимпа вместе с его тайной частью. И это ещё не говоря о разочаровании на его лице, когда он понимает, что пришли только мы с братом, без Гермеса. У меня от этого сердце болит. Так же, как и от того, как загораются его глаза, стоит ему прочитать по моим губам или по губам Тимоса имя Герма.

Несколько часов спустя Хейвен ушла — прямиком к Хайдесу и Афине; Хелл отправилась к Лиаму и Посейдону в сад. Мы должны присоединиться к остальной семье в кафетерии за ужином, если бы только я не…

— Она сейчас наносит на лицо тональный крем, занята, — сообщает ему Гермес.

— «Тональный крем»? — повторяет брат так, будто Гермес заговорил с ним по-китайски.

— Тональный. Крем, — чеканит Гермес. — Ты тупой? Не знаешь, что это такое?

От того, с какой естественностью он ему отвечает, я едва заметно ухмыляюсь. Особенно потому, что слышу раздражённое рычание Тимоса.

— С какого хрена я должен знать, что такое тональный крем, Гермес? Я им в жизни не пользовался.

Тот приподнимает голени и болтает ногами в воздухе, улыбаясь как идиот. Он просто обожает провоцировать моего брата, а мне ужасно нравится смотреть на их перепалки.

Кажется, ему уже лучше, чем в ту ночь, когда он рассказал нам о Люцифере. Ну, это же Герм. Он страдает как собака и глушит всё шуточкой. Он из тех людей, кто наслаждается солнцем в хороший день. А если идёт дождь — всё равно выходит на улицу и раскрывает рот, чтобы ловить капли, как ребёнок. Так или иначе, он продолжает идти вперёд, но мне хотелось бы, чтобы у него всегда были только солнечные дни.

Подушка прилетает мне точно в затылок, и я прихожу в себя, одаривая Гермеса убийственным взглядом.

— Я здесь, здесь.

Несколько мгновений тишины.

— Всё нормально? — уточняет Тим.

— Конечно. — Я снова хватаю кисть и с силой прижимаю её к щеке.

— Аполлон что-то тебе сделал? — его голос тут же становится жёстче. — Он тебя обидел?

После этих обвиняющих вопросов слышится какой-то звук, и я замираю, с трудом удерживаясь от смеха.

— Тим, ты сейчас взял пистолет и снял его с предохранителя?

— Я его чищу.

— Сексуально, — иронично комментирует Гермес.

— Мне прострелить ему бок? Посмотрим, переживёт ли наш Иисус и это. — Он раздражённо фыркает. — Чёрт, я слишком много времени провёл с Аресом. Уже начинаю разговаривать как он.

Вот теперь я действительно разражаюсь громким смехом и на несколько секунд забываю обо всём раздражении, которое чувствовала ещё совсем недавно.

Гермес тоже смеётся.

— Серьёзно, Гапи, с тобой всё хорошо? — снова спрашивает Тим, теперь уже мягче.

Даже Гермес переводит на меня взгляд, словно тоже хочет услышать ответ. В конце концов, он уже какое-то время рядом и наверняка заметил, как изменилось моё настроение с тех пор, как я села перед зеркалом.

Я киваю.

— Всё нормально. Но откуда ты вообще знаешь про меня и Аполлона?

— Лав, каждый раз, когда вы рядом, вы пожираете друг друга глазами на глазах у всех, без капли стыда, — вмешивается Гермес. — Конечно, приятно видеть, что Аполлону больше не приходится дрочить в темноте своей комнатушки, но иногда вы перегибаете.

Я опускаю голову, чтобы спрятать улыбку, но стоит мне снова поднять лицо и встретиться глазами со своим отражением, как я тут же становлюсь серьёзной. Гермес это замечает. Садится на край кровати, подносит телефон ближе ко рту и говорит:

— Тим, нам пора. Потом созвонимся, ладно?

— Почему? Моя сестра…

— С ней всё хорошо. Поцелуй на ночь свой любимый пистолет и ложись спать. Я о ней позабочусь, не переживай.

Он говорит это так мягко, что я начинаю мысленно повторять его слова. Похоже на безмолвное обещание: когда брата нет рядом, они сами проследят, чтобы со мной всё было хорошо.

— Ладно, до завтра, ребята. Люблю тебя, Гапи.

— И я тебя, пирожочек, — успевает ответить за меня Гермес приторно-сладким, фальшивым голосом.

Тимос отключается с ворчанием.

Гермес оставляет мой телефон среди простыней, поднимается и идёт ко мне.

— Ну и что случилось, Лав?

Когда я замечаю, что он подошёл слишком близко, инстинктивно отшатываюсь и поворачиваюсь к нему спиной. Паника начинает овладевать мной.

— Нет, стой подальше. Пожалуйста, Лайвли.

— Что? — отзывается он. — В смысле, мне нужно держаться подальше?

— Это моё, — шепчу, стараясь не поддаться панике прямо у него на глазах. — Я должна сама с этим разобраться. Со мной всё нормально, просто мне нужно, чтобы ты оставил меня одну. Я приду к вам в кафетерий.

— Лав, с тобой совсем не всё нормально. Я не могу тебя оставить…

— Гермес, — произношу его имя почти как мольбу, и он замолкает. — Пожалуйста.

Тянутся бесконечные секунды, прежде чем ладонь ласково гладит меня по волосам.

— Ладно, малышка, — шепчет он, разворачивается и выходит из моей комнаты.

Я прислушиваюсь, ожидая хлопка входной двери, но ничего не происходит. Вместо этого до меня снова доносится голос Герма, только теперь обращается он не ко мне.

— Эй, Цыплёнок. Кажется, у твоей девушки тут какие-то проблемы. Тебе стоит…

Пауза.

Он разговаривает по телефону. Он что, серьёзно позвонил Аполлону?

Проклятье.

— Я знаю, что официально она тебе не девушка, знаю, потому что ты придурок, который до сих пор ни черта не понимает в женщинах. Сейчас не об этом! — Тихий вздох. — Что-то не так. Я уверен, ты сможешь ей помочь.

Ещё одна мучительная пауза. Я начинаю грызть ноготь большого пальца, ожидая. Сейчас я никого рядом не хочу. И в то же время одна мысль о том, что увижу Аполлона, делает меня легче. Спокойнее.

— Ладно, — заключает Гермес. — А, братишка? Презервативы прихвати, не забудь. Мало ли.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, и только спустя несколько секунд действительно слышу, как закрывается дверь: теперь я одна.

Хватаю телефон и смотрю на время. Ровно семь часов восемь минут. Вскоре после этого Аполлон стучит в мою дверь.

— Лав? Можно войти? — кричит он из-за двери, и дыхание у него сбито, будто он бежал.

— Входи, открыто.

Дважды повторять ему не приходится. Он оказывается рядом со мной, кажется, за одно мгновение, и, несмотря на то что прошло совсем мало времени, глаза у меня уже блестят от слёз.

— Лав? — зовёт он.

Я смотрю на него краем глаза, избегая прямого контакта. Он застыл на пороге, одной рукой держась за косяк, и вся его внушительная фигура заполняет пространство. Волосы распущены, мускулистый живот обтянут одной из его привычных рубашек — сегодня чёрной, расстёгнутой ровно настолько, чтобы были видны татуировки на груди.

Он оставляет мне пространство. Прощупывает почву, пытаясь понять, что мне сейчас действительно нужно.

— Лав, — повторяет он.

Я поднимаю голову в его сторону, и одного взгляда на мои глаза ему хватает, чтобы броситься ко мне. Одним движением он опускается на колени рядом и всматривается в меня.

— Лав, что случилось?

Внезапно я чувствую себя глупо. Просто по-идиотски. Потому что одно дело — держать свою проблему в голове, и совсем другое — произнести её вслух и понять, насколько она ничтожна.

Я отворачиваю лицо, не глядя на него, и убеждаюсь, что пышная копна кудрей как следует его скрывает.

Бросаю кисть с тональным кремом куда-то в сторону.

— Это глупость.

— Ладно. Рассказывай.

— Нет, правда, это какая-то херня, Аполлон.

— Я понял. Рассказывай.

— Со всем, что нам сейчас нужно сделать, и поездкой в Грецию на носу это вообще не имеет значения.

— Хорошо. Рассказывай.

— Ты такой упрямый.

— Мне приставить к тебе пистолет, чтобы ты заговорила, агент?

— По-моему, это перебор.

— Ты так сделала, чтобы заставить меня поцеловать тебя на кухне.

— Причина была более чем уважительная.

— У меня тоже. — Я чувствую, как его палец постукивает по моей голове, утопая в кудрях. — Ну так что, соизволишь наконец заговорить?

Я едва не смеюсь. Слегка поворачиваюсь и встречаюсь со своим отражением в зеркале. Задерживаю взгляд на щеках и подбородке; меня захлёстывает отвращение, и я не могу сдержать слезу.

— Моё лицо, — шепчу я. — Моя кожа.

Голос ломается. Всхлип проглатывает все остальные слова, которые я собиралась произнести, и так сильно сотрясает грудь, что Аполлон касается моего плеча, словно пытаясь меня удержать.

— А что не так с твоим прекрасным лицом, Лав? — шепчет он, придвигаясь ещё ближе.

Когда он пытается убрать прядь волос, чтобы посмотреть на меня, я резко отстраняюсь.

— Лав? — почти запинается он от удивления.

Я отчаянно мотаю головой и пытаюсь успокоиться, делая глубокие вдохи. От слёз косметика потечёт, и без того катастрофическая ситуация станет ещё хуже.

— Шрамы от акне, которым я страдала много лет, — продолжаю я. — Я всегда пытаюсь скрыть их под слоями тонального крема и консилера. Сегодня… плохой день. Они кажутся мне заметнее обычного, сильнее бросаются в глаза, будто даже целого грёбаного флакона тональника не хватит, чтобы их замазать. Я знаю, что есть вещи поважнее и мне не стоит думать о том, как выглядит моя дурацкая кожа, но это сложно. Иногда бывают просто дерьмовые дни. Я не могу на себя смотреть. Не могу… — Я начинаю сбиваться.

Аполлон слушает меня до самого конца. Даже ждёт, не добавлю ли я что-нибудь ещё, и только когда понимает, что я закончила, отвечает:

— Хочешь, пойдём в ванную, всё смоем и нанесём заново?

— Я…

— Я тебе помогу. По крайней мере, попробую. — По голосу слышно, что он улыбается. — Позволишь?

Вместе со всхлипом у меня вырывается смешок.

— С чего ты взял, что я позволю тебе увидеть меня без макияжа? Не знаю, заметил ли ты, но я прячу от тебя лицо, даже несмотря на три слоя тональника.

— О, поверь, я заметил, что ты лишаешь меня возможности любоваться твоим прекрасным личиком, агент. — Он цокает языком. — И, между прочим, меня это порядком раздражает.

— Аполлон…

Прямо перед моим носом появляется его рука. Он протянул её ко мне, даже не пытаясь переместиться так, чтобы заглянуть мне в лицо. Ладонью вверх он приглашает меня пойти с ним.

— Позволь мне помочь тебе, — хрипло произносит он.

Я беру его за руку. Голова кричит, что я веду себя нелепо, но сердце подталкивает довериться Аполлону и позволить ему помочь. Иногда тихий, ласковый шёпот всё равно оказывается громче яростных, полных ненависти криков.

Он помогает мне подняться и ведёт в маленькую ванную при спальне, а я всё ещё держу голову опущенной, не отрывая глаз от пола.

Я сажусь на унитаз с опущенной крышкой; Аполлон тем временем открывает дверцы шкафчика возле раковины в поисках ватных дисков и мицеллярной воды.

— Иди сюда, — негромко говорит он.

Я не могу сделать ни шага.

Тогда он сам подходит ко мне двумя широкими шагами и одной рукой обхватывает за талию, поднимая так легко, словно я кукла. Я обвиваю руками его шею, помогая ему, и позволяю усадить себя на бело-серую столешницу возле раковины.

Я знаю, зачем он это сделал. У зеркала над раковиной есть дополнительная подсветка, при которой всё видно гораздо лучше. И он знает, почему я не подошла, когда он позвал. Там, где я сидела раньше, было темнее.

Аполлон изучает этикетку мицеллярной воды, пытаясь разобраться, как ею пользоваться. После тщательного анализа энергично встряхивает флакон и открывает его.

Но прежде чем налить средство на ватный диск, он касается указательным пальцем моего бедра. Рассеянно постукивает по нему и приказывает:

— Раздвинь.

Мои ноги раздвигаются автоматически, и Аполлон встаёт между ними с ватным диском, уже пропитанным голубой мицеллярной водой.

— Лав?

— М-м-м.

— Если не поднимешь голову, я не смогу смыть с тебя макияж.

Я вздыхаю.

Ничего страшного. Это глупость, Лав. Ты раздуваешь из мухи слона.

— Лав?

— М-м-м.

— Вылезай из своей головы и возвращайся ко мне, — мягко шепчет он. — Доверься мне.

Сердце замирает, а потом с бешеной силой пускается вскачь. Его ласковый тон, то, как он едва заметно запинается, потому что внутри Аполлона, в сущности, столько застенчивости, и осознание того, насколько он близко… Убийственная смесь, от которой моё сердце вот-вот растает.

Я поднимаю голову и показываю ему лицо. Аполлон одаривает меня счастливой улыбкой, будто это я только что сделала ему одолжение. Руки так и чешутся схватить его и целовать, пока не сотру ему губы.

Он откладывает ватный диск лишь затем, чтобы снять резинку с запястья и собрать мою копну кудрей, полностью открывая лицо.

— Три оборота? — спрашивает он с усмешкой.

Но он прекрасно знает, что три.

Для него и для меня.

Он неловко похлопывает меня по щеке и начинает стирать с кожи все следы тонального крема, пока ватный диск не становится совершенно грязным. Берёт новый и наливает ещё средства для снятия макияжа. Ему приходится повторить это четыре раза из-за множества слоёв, которые я нанесла на лицо.

Я не свожу с него глаз. Не хочу пропустить ни малейшего изменения в его лице. Хочу увидеть тот самый момент, когда он заметит мои шрамы от акне и почувствует отвращение.

Мысленно готовлюсь. Я не питаю иллюзий: знаю, что это произойдёт. Он просто не может отреагировать иначе. Не может сделать ничего, кроме…

— Вот и всё.

Я несколько раз быстро моргаю. Не может быть. Я наверняка что-то пропустила. Наверняка закрыла глаза и сама этого не заметила. Потому что выражение лица Аполлона ни разу не изменилось, на нём не появилось и тени отвращения.

— Ну вот, теперь ты видишь мою кожу и все эти ужасные… — торопливо выпаливаю я.

— Ой, да брось, Лав, не неси херни, — раздражённо перебивает он.

Его губы обрушиваются на мои, не позволяя мне выдохнуть ни единого звука. Одновременно его рука сжимается вокруг моего хвоста у самого основания, крепко удерживая меня и наклоняя мою голову так, чтобы он мог управлять поцелуем и сделать его глубже. Наши губы с шумом встречаются снова и снова, его язык раздвигает мои и скользит мне в рот, даря такой головокружительный поцелуй, что у меня буквально кружится голова.

Он заканчивается слишком быстро. Я сразу же ощущаю его отсутствие — горячим, сильным покалыванием в животе. С каждой секундой это неприятное чувство становится почти болезненным.

— В подростковом возрасте я несколько лет мучилась от сильного акне, — рассказываю ему. — Это были не просто пара гормональных прыщиков то тут, то там. Большие красные воспалённые прыщи покрывали мои щёки и подбородок. Можешь представить, насколько жестокими были девчонки и с каким отвращением на меня смотрели парни. Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что чувствовала я сама, глядя на себя в зеркало.

Аполлон кладёт ладонь мне на бедро, слегка сжимая его сквозь мягкую ткань легинсов. Вторая рука ложится мне на талию, кончики пальцев проскальзывают под футболку и касаются обнажённой кожи.

— На спине они тоже были. Это всегда было кошмаром, особенно летом. Я не могла носить майки или топы, не говоря уже о купальнике.

Рука Аполлона перемещается к пояснице и медленно скользит вверх, поглаживая спину.

— На лице остались шрамы, — заканчиваю я. — Я могу скрыть их косметикой, хотя всё равно видно, что кожа у меня не гладкая. Но спина… Господи, мне до сих пор трудно показывать её другим.

Аполлон ни на секунду не отводит от меня глаз. Сканирует каждый сантиметр моего лица с непроницаемым выражением, а мне хочется только сбежать и спрятаться от него.

Застав меня врасплох, он вдруг обхватывает моё лицо обеими ладонями. Его губы принимаются покрывать его поцелуями. Скользят вдоль носа, нежно целуют кончик, заставляя меня улыбнуться. Перемещаются к щекам, к шрамам, из-за которых кожа на них неровная. Он целует и пробует на вкус каждый сантиметр моей кожи, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Лав… — наконец шепчет он у самых моих губ, закончив свой путь. — Ты потрясающая, сексуальная, сильная, умная, инициативная… В тебе столько невероятных качеств, на которых тебе стоило бы сосредоточиться. Маленький физический недостаток не ставит под сомнение твою красоту. Он её подчёркивает.

Я ему верю. Верю его словам.

— И если тебе из-за этого плохо — это нормально. — Теперь его тон становится жёстче. — Ты имеешь полное право плакать, прятать лицо, если не хочешь, чтобы его видели другие. Ты имеешь право, чёрт возьми, страдать из-за этого. Я не могу изменить то, какой ты видишь себя, но могу дать тебе понять, что я не вижу в тебе ничего некрасивого.

Аполлон отстраняется, и меня снова накрывает ужасное ощущение пустоты, нехватки его рядом. Наверное, я невольно выдаю это взглядом, потому что на его губах появляется лукавая усмешка.

— Я сейчас вернусь. Жди.

Он выходит из ванной в мою комнату и вскоре возвращается с флаконом тонального крема и кистью. Разглядывает их так долго, что это уже становится смешно, и я ухмыляюсь.

— Знаешь, с пистолетами ты обращаешься куда увереннее, — подкалываю я его.

Он вздыхает.

— Надо было прихватить с собой Хайдеса… — На его лице появляется очаровательная гримаса. — А Rihanna разве не музыкой занималась?

— Теперь у неё ещё и линия косметики есть, ага.

— Ого.

Его внезапный интерес заставляет меня хихикнуть, и я никогда не смогу объяснить ему, насколько благодарна за… за то, что он именно такой. Сам собой.

— Я не слежу за такими вещами уже…

— С молодости? — поддеваю я.

Он бросает на меня сердитый взгляд.

— Я тоже молодой.

— Ты слегка бумер, Аполлон.

— Неправда. Я знаю TikTok. И знаю, что такое Taylor’s Version.

— Ничего себе. Настоящий зумер.

Он распахивает глаза, изображая оскорблённое достоинство. Потом подходит ко мне и нависает сверху, заполняя собой всё моё личное пространство. Проводит щетиной кисти по моему носу, щекоча.

— Ты совершенно невыносима, агент Лиакос. Ты и этот твой рот, которым ты изводишь меня с самого нашего знакомства…

Я тихо смеюсь, отталкиваю его руку и морщу нос, по которому всё ещё бегут мурашки от щекотки.

Я вкратце объясняю, что нужно выдавить тональный крем на тыльную сторону ладони, а потом набирать его кистью похлопывающими движениями, чтобы равномерно распределить по коже. Он в точности следует моим указаниям и начинает наносить средство мне на лицо. Кончик кисти ласкает кожу, движения Аполлона неожиданно правильные, и вскоре мне даже не приходится больше ничего ему подсказывать.

По моему совету он наносит два слоя, а затем окидывает своё творение взглядом, приподняв бровь.

— По-моему, я отлично справился. Что скажешь?

Он не позволяет мне самой слезть со столешницы. Хотя в этом совершенно нет необходимости, снова обхватывает меня за талию и опускает на пол. Разворачивает к зеркалу, продолжая бережно удерживать в объятиях.

Я всё ещё вижу шрамы. Мне трудно смотреть дальше них, но я стараюсь, пытаюсь увидеть картину целиком, а не отдельные её части.

Аполлон действительно всё сделал правильно, результат выглядит уже не так ужасно, как полчаса назад. Но… себе я по-прежнему не нравлюсь. И хочу запереться здесь, в комнате, до завтрашнего дня. Я знаю, что завтра смогу с этим справиться.

Кажется, Аполлон читает мои мысли.

Тяжело вздохнув, он шепчет:

— Хотел бы я, чтобы ты увидела себя моими глазами, Лав.

— Я тоже хотела бы увидеть то, что видишь ты, — признаюсь я. — Мои глаза преувеличивают каждый недостаток и мучают меня так сильно, что я оказываюсь запертой в собственной голове.

Аполлон становится позади меня и проводит обеими руками по моему животу. Перемещает их к бокам, сжимает мои бёдра, а затем пальцы скользят по ногам. Но, похоже, это не их конечная цель: он снова ведёт ладони вверх, пока они не оказываются прямо над моим пахом. Подушечки пальцев барабанят по ткани брюк с высокой талией, и с его губ срывается тихий стон.

Каждая клеточка моего тела словно вспыхивает. Он едва коснулся меня, нежно, поверх одежды, а у меня такое чувство, будто я вот-вот потеряю сознание от удовольствия. Хотя, если подумать, в этом даже нет ничего нового.

После того поцелуя на кухне мы так и не перестали прикасаться друг к другу, изучать наши тела. Но дальше этого никогда не заходили. Отчасти потому, что я хочу, чтобы первый шаг сделал он сам, когда будет к этому готов, отчасти потому, что единственные минуты, когда мы оставались наедине и были свободны, выпадали нам в одном из внедорожников ЦРУ после тренировок в тире.

Но сегодняшний вечер кажется другим.

Аполлон склоняется и прячет лицо у меня на шее. Кладёт подбородок мне на плечо и смотрит прямо перед собой, на наше отражение в зеркале. Я делаю то же самое — только потому, что хочу смотреть на него.

— Посмотри на себя, Лав, — хрипло шепчет он у моей кожи. — Ты до смерти красивая, чёрт возьми.

Последние слова он произносит с таким застенчивым запинанием, что это почти не вяжется со всем остальным.

Я глубоко вдыхаю. Потом ещё раз.

— Ладно. Нам нужно идти ужинать к остальным. Это всего лишь немного акне. В мире есть вещи и похуже.

— Лав…

Я выскальзываю из его объятий и выхожу из ванной, прежде чем его близость заставит меня передумать. Он смыл с меня макияж, потом накрасил заново. Проблема решена. Или, во всяком случае, должна быть решена. Я не могу продолжать ныть из-за подобной херни.

Я здесь как агент ЦРУ, чтобы защищать их, а не плакать перед дурацким зеркалом.

Я дохожу до входной двери и уже собираюсь открыть её, когда Аполлон меня останавливает.

— Лав, — окликает он меня с укором. — Повернись.

Я слушаюсь, но, оказавшись с ним лицом к лицу, замечаю: в нём что-то изменилось. От застенчивости в выражении лица не осталось и следа. Быстрым, плавным движением он подхватывает меня и несёт прямиком в спальню.

— Сейчас я покажу тебе, что вижу. Покажу, какой тебя видят мои глаза. Позволишь?

Он бросает меня на кровать спиной вниз, а сам остаётся стоять. Возвышается надо мной, медленно изучая каждый сантиметр моего тела.

В комнате так тихо, что мне кажется, даже он может услышать бешеный стук моего сердца. И смотрит он на меня настолько сосредоточенно, что вряд ли от него укрылся румянец, обжигающий мои щёки.

— Лав, — тихо произносит он. — Сейчас я трахну тебя так хорошо, что ты поймёшь, насколько прекрасна в моих глазах. Я буду трахать тебя так сильно, что ты навсегда забудешь всё плохое, что когда-либо думала о самой себе.

Он говорит уверенно, с той самой дерзостью, из-за которой мы вечно ссорились и которая в глубине души всегда меня возбуждала. И в то же время его щёки заливает румянец, подчёркивая эту завораживающую двойственность характера Аполлона Лайвли.

Я остаюсь лежать с приоткрытым ртом.

— Можно, Лав?

Я киваю.

Он мгновенно склоняется надо мной и берёт меня за подбородок.

— Словами, агент Лиакос.

— Да, — выдыхаю я.

Он ухмыляется.

— Что-то не очень убедительно. Ты точно этого хочешь?

— Да! Да, да, да.

На губах Аполлона появляется кривая усмешка, словно он оценивает мой ответ.

Когда я, не в силах ждать ни секунды дольше, пытаюсь ухватиться за пояс легинсов и стянуть их, Аполлон одной рукой перехватывает оба моих запястья и останавливает меня.

— Нет. Я хочу сам тебя раздеть. — Он цокает языком. — Держи руки при себе, иначе мне придётся их связать.

Глаза Аполлона — два изумрудно-зелёных омута, затуманенных желанием. Его руки едва заметно дрожат, щёки тронуты лёгким румянцем, пока он двумя медленными движениями снимает с меня обувь. Потом нерешительно ведёт ладонями вверх по бёдрам, поверх ткани легинсов. Добравшись до паха, замирает и только потом цепляется пальцами за пояс.

Я задерживаю дыхание в ожидании, но ничего не происходит.

Отчасти потому, что терпение никогда не было моей сильной стороной, отчасти потому, что вижу, как ему непросто, я встаю на колени на матрасе и склоняю голову, ловя его взгляд.

Кладу ладонь ему на щёку и притягиваю его лицо совсем близко.

Аполлон молчит, его взгляд опускается к моим губам.

— Мне нравятся обе твои стороны. Та, застенчивая, которая краснеет и запинается, и другая — более дерзкая и страстная. Тебе не нужно стыдиться ни одной из них. Со мной тебе не нужно себя сдерживать. Не надо.

Он кивает и наклоняется к самому моему уху.

— Секс никогда не приносил мне удовольствия. И я убедил себя, что никогда и не сможет, хотя всё равно надеялся и ждал, что однажды появится кто-нибудь и докажет мне обратное. И тут появилась ты. Ты, Лав… — Он медленно качает головой. — Ты разожгла во мне желание, которое я не способен контролировать.

По спине пробегает дрожь. Неосознанно я хватаюсь за ткань его рубашки и придвигаюсь ближе. Его руки отвечают на мою безмолвную просьбу. Он обхватывает меня за талию, ладони скользят на ягодицы, и он прижимает меня к своему животу, пока наши тела не сталкиваются. Так и держит — плотно прижатой к себе.

— Я желаю тебя до боли. Яростно, мучительно, нутром. — Он выдыхает мне в волосы. — Это желание у меня под кожей, Лав. Тебе хватило одного прикосновения. Одного-единственного, чтобы засесть во мне, между костями и плотью. Вот сколько тебе понадобилось. И теперь ты всегда там.

Я закрываю глаза, наслаждаясь звуком его хриплого шёпота.

— Ты заставила себя ждать, Лав, — продолжает он. — Я так долго тебя ждал, а ты всё-таки пришла.

— Прости за опоздание, — шучу я слабым голосом.

— Ты прощена, Агапи. — Он вздыхает. — А теперь, кажется, у меня есть одно дело.

— Например, раздеть меня, пока я не сошла с ума. Да.

От его хриплого смешка у меня волоски встают дыбом. Руки Аполлона поднимаются по моей спине и зарываются в волосы, заставляя запрокинуть голову. Он пристально меня изучает, будто проводит осмотр.

Я дёргаю за рубашку, которую всё ещё сжимаю пальцами. Не сдвигаю его ни на миллиметр, и он тихо смеётся.

— Ложись. На спину. Сейчас.

Я откидываюсь назад и развожу ноги, оставляя ему место между ними. Он не спешит, пожирает меня похотливым взглядом; щёки всё ещё красные, хотя уже не так сильно.

— Когда я увидел тебя в первый раз, я тебя возненавидел, агент. Потому что ты была очередной чужой для моей семьи, которой я не мог доверять. Но во второй раз, когда я тебя увидел, мне захотелось тебя поцеловать.

Не дав мне даже толком осмыслить признание, он одним резким движением стягивает легинсы до колен, затем снимает их через ступни и швыряет себе за спину, на пол.

Его руки проходят по всей длине моих ног, подушечки пальцев впиваются в плоть. Он останавливается у резинки кружевных трусиков, и его грудь начинает вздыматься ещё чаще.

— Перевернись.

— Что?

— Спиной ко мне.

Больше я ничего не спрашиваю и повинуюсь. Только поворачиваю голову, чтобы наблюдать, как он рассматривает остальное моё тело. Его взгляд неподвижно прикован ко мне, слегка расфокусированный.

Кадык Аполлона дёргается. Не один, а три раза, а пальцы сильнее сжимают мои бёдра, словно ему приходится собирать всю волю, чтобы сдержаться.

— Так, — с трудом произносит он. — Тебе придётся снова перевернуться. Ты слишком меня отвлекаешь, и, кажется, я только что забыл всё, что собирался сказать.

Стоит мне снова лечь на спину, как край футболки взлетает вверх. Мне даже не приходится отрываться от матраса: Аполлон силой стягивает её с меня и отправляет в полёт через всю комнату. Я даже не смотрю, куда она упала.

Потому что я обнажена перед ним. На мне остались одни крошечные трусики. И его взгляд не пропускает ни сантиметра моей кожи. Наверное, мне стоило бы испытывать хотя бы лёгкое смущение, ведь мы знакомы всего несколько месяцев и больше половины этого времени провели в ссорах. Но вместо этого я устраиваюсь поудобнее и отвечаю на его взгляд. Приглашаю его пировать моим телом, пока от него ничего не останется.

Из его горла вырывается гортанный стон. Руки взлетают к рубашке, и вместо того, чтобы спокойно расстегнуть её, он рвёт полы в разные стороны, заставляя все пуговицы разлететься. Ткань распахивается, обнажая татуированный живот, и одним плавным движением соскальзывает с плеч. Каждый сантиметр тела этого парня словно тщательно выведен рукой художника, стремившегося создать совершенство.

Он тут же принимается за ремень, быстро расстёгивает его и избавляется от чёрных брюк, оставаясь в одних боксерах.

— У тебя всегда был слишком дерзкий и властный рот, агент Лиакос.

В одно мгновение его тело оказывается над моим. Губы прижимаются к губам, его язык вторгается мне в рот, находит мой и преследует его, пожирает так, словно Аполлон умирает от голода, а я — его любимое блюдо. В его поцелуе нет ничего нежного, как нет нежности и в том, с какой собственнической жадностью он заявляет права на мои губы. Он яростный, страстный — такой поцелуй обрекает тебя больше никогда в жизни не желать никаких других.

Его тело давит на моё, я чувствую между ног его возбуждение и инстинктивно обхватываю его талию ногами.

Аполлон отрывается, чтобы перевести дыхание, но тут же набрасывается на мою шею, тяжело дышит мне в кожу, покрывая её поцелуями и лёгкими укусами. От удовольствия я выгибаю спину и двигаю бёдрами ему навстречу, а пальцы цепляются за его плечи, впиваясь ногтями.

— Ты такая… вкусная, — шепчет он, спускаясь к ключицам.

Он отстраняется лишь затем, чтобы посмотреть на мою грудь, с лукавой усмешкой и сияющими глазами.

Я дрожу с головы до ног от желания снова почувствовать хотя бы малейшее его прикосновение. Подаюсь ему навстречу, приглашая, и он зажимает левый сосок между двумя пальцами, начиная медленно оттягивать. Я только успеваю застонать, когда одновременно с этим он опускает голову и берёт правый в рот. Язык ритмично проходится по нему, губы втягивают окружающую кожу, и я окончательно теряю связь с реальностью.

Он играет с моим телом, словно это его любимое занятие, словно он абсолютный, непобедимый чемпион, который не проиграл ни одной партии. Двигается по мне, как фишка по игровому полю, не пропуская ни одного хода, и без труда добирается до победной клетки. Он знает правила наизусть, прекрасно знает, что делать, как реагировать, куда двигаться.

Но всё заканчивается слишком быстро — или, по крайней мере, мне так кажется. Он оставляет поцелуй между грудей и кончиком языка прокладывает оставшийся путь до моего живота.

Когда он останавливается у края трусиков, меня пронзает сильная дрожь. Я пытаюсь ухватить его за длинные пряди волос, но он ускользает. Снова оказывается у края кровати, оставляя меня сгорать от желания.

— Аполлон…

Он подносит указательный палец к губам, приказывая молчать.

А затем стягивает боксеры.

И вот он передо мной — во всей своей красоте и совершенстве. Широкие плечи, мускулистые руки с выступающими венами. Рельефные линии пресса переходят в глубокую V у паха. Каштановые волосы растрёпаны, пробор совсем сбился набок, и часть лица скрывают упавшие пряди.

Он до боли красив. Так красив, что забыть уже невозможно. Одна только мысль о том, что он здесь и весь принадлежит мне, поджигает каждое нервное окончание.

Я не раздумываю — наверное, потому, что мне, в сущности, всё равно. Просто говорю то, что думаю, выплёвываю слова без малейшего стеснения:

— Ты невероятно красивый.

Похоже, я застаю его врасплох: щёки вспыхивают, и на мгновение ко мне возвращается застенчивый Аполлон. Лицо озаряет мягкая улыбка.

— Ты здорово на меня запала, агент, да?

— Всё не так. Думаю, после тебя я больше никогда никого не захочу. Ты испортил мне всех мужчин, которых я ещё могу встретить. Я не просто запала на тебя, Аполлон. Я уже тобой одержима.

Кажется, именно этих слов он и ждал.

Первым делом он хватает меня за обе лодыжки и подтягивает к краю кровати. Я вскрикиваю от неожиданности, но совсем не сопротивляюсь.

Он широко разводит мои ноги, словно полностью распоряжается моим телом, а я ему позволяю. Занимает отвоёванное пространство и склоняется надо мной.

— Любой мужчина, который когда-нибудь попытается приблизиться к тебе и занять моё место, в моей голове уже мёртв, — медленно шепчет он, словно хочет впечатать в меня каждую букву.

Я понимаю, что покраснела, когда кончики его пальцев касаются моих скул, а на щеке появляется ямочка вместе с самодовольной, нахальной улыбкой.

Без предупреждения он меняет положение, хватает за бёдра и заставляет перевернуться к нему спиной. Я каменею, внезапно слишком остро осознавая и прыщики на коже, и шрамы от прежних высыпаний.

Но он всё понимает. И даже не даёт мне возразить. Ложится поверх меня, опираясь на локоть, чтобы не давить всем весом, и целует впадинку у основания шеи.

— С твоей спиной всё в порядке, Лав, — успокаивает он. — В тебе нет ничего некрасивого. Для меня каждая часть тебя прекрасна. Я хочу тебя всю.

Я ему верю. Он бы не стал мне лгать. Я уже успела понять: из всех них Аполлон меньше всего стесняется говорить именно то, что думает. Без фильтров.

— И если тебе от этого станет легче, знай: я направляюсь вовсе не туда. Ну что, позволишь?

Я душу постыдный стон, уткнувшись в матрас, а потом выдыхаю:

— Да.

— Не расслышал, агент, — насмешливо произносит он.

— Gamíste sas. Гамисте сас. Пошёл ты.

Теперь я действительно чувствую, как он смеётся, прижавшись губами к коже моей спины между лопаток.

— Eísai axiagápitos ótan me prosválleis. Исе аксиагапитос отан ме просвалис. Ты очаровательна, когда меня оскорбляешь.

Его зубы слегка прихватывают кожу, пока он спускается ниже, вдоль позвоночника. За собой он оставляет дорожку мурашек, несколько задушенных от удовольствия звуков и покалывание, которое добирается до самых кончиков пальцев ног.

Я едва не вскрикиваю, когда его зубы останавливаются на ягодице, а пальцы подхватывают тонкую полоску стрингов.

— Немного приподнимись, Лав, иначе я их не сниму. Если, конечно, ты не предпочитаешь, чтобы я просто сорвал их зубами.

Мой таз поднимается сам собой. Аполлон цепляется за бельё и медленно, методично стягивает его по моим бёдрам, полностью обнажая меня перед собой.

Я слышу его резкий выдох и поворачиваю голову ровно настолько, чтобы увидеть его. Он застыл, внимательно изучая каждую деталь моего тела, словно ему предстоит выучить его наизусть.

— А ведь всего месяц назад я чуть тебя не придушил в аудитории Йеля, — бормочет он.

В следующее мгновение он сжимает обе мои ягодицы и разводит мне ноги, склоняясь между ними. Прикусывает ягодицу и смещается внутрь, прокладывая языком воображаемые дорожки. Я дрожу в его руках и мысленно умоляю, заклинаю его продолжить.

Его губы всего в нескольких сантиметрах от моей промежности. Я чувствую горячее дыхание, когда он что-то шепчет по-гречески — так тихо и хрипло, что я не разбираю ни слова.

Первое движение его языка заставляет меня закатить глаза.

От второго я стону так громко, что приходится уткнуться лицом в простыни, заглушая звук.

Аполлон приподнимает меня за талию.

— Убери оттуда своё красивое личико и дай мне услышать, насколько тебе нравится.

Его лицо резко оказывается между моих ног.

Понятия не имею, как у него это получается, но каждое движение идеально. Словно всё рассчитано именно на то, чтобы дать мне то, что нужно. Словно он способен читать мои мысли и точно понимает, где мне хочется ощущать его дольше.

Я не могу контролировать собственные стоны, и от них мне становится неловко. Удовольствие накатывает волнами — сильный жар расходится по всему телу и взрывается внутри.

Когда он спускается ниже и добирается до клитора, язык начинает ритмично ласкать его. Я обеими руками вцепляюсь в простыни и подаюсь назад, к его лицу, двигаясь ему навстречу. Из горла Аполлона вырывается полный удовольствия хриплый звук.

Он крепче сжимает меня, цепляется за бёдра и помогает двигаться в такт ему, словно сейчас ему больше ничего на свете не нужно.

Когда моё тело начинает напрягаться, предупреждая его о приближающемся оргазме, его рот останавливается. Язык в последний раз проходит между моих ног, и Аполлон поднимается, оставляя после себя такую пустоту, какой я прежде никогда не испытывала.

Я тихо хнычу и прижимаюсь ягодицами к нему, умоляя закончить начатое. Но вместо его губ чувствую пах и напряжённую эрекцию. Она скользит между моих ягодиц, твёрдая и горячая, и у меня перехватывает дыхание.

Аполлон снова накрывает меня собой, зажимая между своим твёрдым животом и мягким матрасом. Легонько покусывает мочку уха, затем обводит её языком. И наконец шепчет:

— Сейчас мне нужна только одна вещь, агент.

— Всё, что захочешь.

Он утыкается лицом мне в плечо, и мне кажется, что я чувствую его улыбку.

— Мне нужно всегда быть сверху. Никогда снизу. Я… — Он запинается. — Когда я снизу, мне кажется, что я в ловушке. Ты должна позволить мне…

Я пытаюсь повернуться, и он сразу даёт мне достаточно места, чтобы я могла лечь на спину. Обхватываю его бёдра ногами и беру лицо в ладони. Я всё ещё тяжело дышу, но заставляю себя говорить чётко:

— Контроль у тебя, — заверяю я. — Полностью.

— Ты уверена, что не предпочла бы…

Я заставляю его замолчать поцелуем; громкий звук соприкоснувшихся губ вторит бешеному стуку моего сердца.

— Если это с тобой, мне понравится в любом случае. И я хочу, чтобы для тебя было так же. Хочу показать тебе, каким прекрасным может быть секс, когда ты действительно его хочешь, когда ты с правильным человеком, когда рядом девушка, которая без ума от тебя и хочет подарить тебе всё удовольствие, которого у тебя никогда не было.

Его глаза кажутся жидкими, блестящими омутами. Он всматривается в меня, пытаясь отыскать хотя бы мельчайший признак того, что я лгу.

И не находит.

Он опускает лоб мне на грудь и заодно целует правую.

— У меня есть презервативы, — бормочет он. — И после… тех случаев я регулярно сдавал анализы. Я чист. У меня ничего нет. Клянусь. Если хочешь, я даже могу показать результаты. Они у меня с собой, в…

— Без презерватива, — перебиваю я. Запускаю пальцы в его волосы и глажу затылок. — Я принимаю таблетки. И верю тебе на слово.

Он резко вскидывает голову, прищурившись.

— Лав, ты уверена? Дай мне хотя бы достать результаты анализов.

— Ты никогда не стал бы мне лгать.

— Никогда.

— Тогда не останавливайся. Больше никогда.

Он всё ещё смотрит на меня, когда я провожу рукой между нашими телами. Глажу твёрдую грудь, наслаждаясь прикосновением к гладкой коже. Обвожу пальцами рельеф мышц, легко касаюсь затвердевших сосков, и он зажмуривается. Спускаюсь по плоскому животу, сужающемуся к бёдрам, и обхватываю его эрекцию. Кадык Аполлона дёргается, сквозь зубы вырывается шипящий вдох.

— Сейчас, Аполлон, — тяну я певуче. — Пожалуйста.

Я направляю его член между своих ног, затем провожу головкой между складками, увлажняя её. Он скользит так легко, что мы стонем одновременно, уже предвкушая, насколько хорошо нам будет.

Он целует меня неловко и жадно. Ловит мой язык и посасывает его, прежде чем удобнее устроиться между моих бёдер.

Аполлон обхватывает рукой эрекцию и двигает ладонью вверх-вниз, не сводя с меня глаз.

— В ту ночь, в ванной, я представлял тебя именно такой, агент. — Румянец снова проступает на его щеках. — Представлял, что ты выбираешь меня. Представлял тебя моей.

Я не способна произнести ни слова. Не способна сформулировать ни одной связной мысли.

Есть только он.

Его совершенное лицо, полное желания, и тело, прижатое к моему.

Аполлон словно понимает это: его распухшие от моих поцелуев губы изгибаются в довольной усмешке.

Он всё ещё водит головкой между моих ног и уже подводит её туда, куда мы оба хотим, когда одной рукой обхватывает моё лицо и гладит кожу большим пальцем.

— Но ты всё время была с моим братом. И я был рад этому, не пойми неправильно, потому что ты его защищала. А мне нет ничего важнее уверенности, что моя семья в безопасности. Но я ещё и ревновал, потому что Гермес каким-то образом покоряет всех. Гермес нравится всем. Я был уверен, что ты никогда не достанешься мне.

Я качаю головой.

Он подаётся бёдрами вперёд, входит совсем немного, и я выгибаюсь, тихо застонав.

Аполлон упирается ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Он нависает надо мной, пряди волос обрамляют его лицо, а самые кончики едва касаются моей кожи.

— Я ошибался, агент. Потому что ты смотришь на меня так, будто больше ничего не желаешь. Смотришь и словно умоляешь прикоснуться к тебе, а то, как сильно ты показываешь, что хочешь меня, сводит меня с ума. Я никогда прежде такого не чувствовал. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Я целую его в шею, ощущая языком вкус геля для душа, запах которого всё ещё держится на коже.

Стоит мне открыть рот, чтобы ответить, как он одним уверенным движением входит в меня. От неожиданности мышцы сжимаются, а потом расслабляются, пытаясь принять его. Сначала меня пронзает острая, жгучая боль, от которой я прикусываю щёку изнутри и с трудом дышу.

— Тише, агент, — шепчет он и оставляет невинный поцелуй на моей щеке. — Расслабься.

Я киваю, а он продолжает осыпать поцелуями всё моё лицо. Лоб, виски, волосы, кончик носа, правую щёку, потом левую. Даже подбородок. Он отвлекает меня от внезапной боли, вызванной его размером, и пользуется этим, чтобы медленно продвинуться ещё немного.

Я обвиваю рукой его шею, снова привлекая внимание к себе.

— У меня тоже есть просьба. Называй меня Лав.

Он улыбается. На щеке появляется ямочка, и моё сердце тает.

— Лав, — шепчет он, прежде чем сделать уверенный толчок. — Amore, — продолжает уже по-итальянски, пока мои стенки сжимаются вокруг него. — Agápi, — теперь по-гречески, и я развожу ноги ещё шире, потому что жжение постепенно превращается в удовольствие. — Amour, — по-французски, с забавным американским акцентом. — Amar, — выдыхает он на… испанском? Я не узнаю язык.

Это превращается в песню, невероятно нежную.

Аполлон проникает в меня неторопливо, медленными, глубокими толчками, растягивая и давая привыкнуть к нему. И всё это время его губы находятся у самого моего уха, а он повторяет моё имя. Amore, Love, Amour… По-гречески, по-испански, на каком-то ещё языке, который я не могу распознать.

Он ни на мгновение не останавливается между моих ног и не перестаёт говорить со мной. Иногда нежно целует и шепчет прямо мне в губы. Утыкается лицом в изгиб моей шеи, вдыхает мой запах и бормочет «Amore» на таком же возбуждающем, насколько и неправильном итальянском.

Я цепляюсь за него; впиваюсь пальцами в мускулистую спину, с силой прижимаю подушечки, чтобы удержаться. Его толчки дарят такое наслаждение, что у меня даже нет сил двигаться ему навстречу. Я просто лежу, позволяю ему проникать в меня, отдаю ему контроль, позволяю делать всё, что он хочет, потому что знаю: это Аполлон. Знаю, что он никогда не причинит мне ничего плохого. Знаю: что бы он ни сделал, мне понравится.

Когда он перестаёт двигаться, внезапное ощущение пустоты заставляет меня выгнуться в поисках прикосновения. Ногти царапают его спину, а я тем временем шепчу:

— Не останавливайся.

Он прижимается лбом к моему, заставляя посмотреть ему в глаза. И стоит мне это сделать, как я понимаю: что-то изменилось. Тень наслаждения делает его почти похожим на дьявола.

— Мне нужно быстрее. И сильнее, Лав. Выдержишь? — Он прерывается лишь затем, чтобы прикусить мою нижнюю губу. — Потому что до сих пор я был с тобой нежным. А теперь мне нужно оттрахать тебя за все те разы, когда ты бесила и провоцировала меня.

Меня пробирает дрожь от всплеска адреналина. Пальцы скользят по его спине к затылку, я хватаюсь за волосы и тяну, заставляя его запрокинуть голову. Прижимаюсь губами к обнажившемуся кадыку и провожу языком по коже, вырывая из его горла хриплый стон.

Наконец приближаюсь губами к уху, наполовину скрытому растрёпанными волосами.

— Ты был невыносим. Настолько невыносим, что по ночам я трахала себя пальцами, думая о тебе, а потом из чистой гордости не позволяла себе кончить, лишь бы не отдавать тебе эту победу.

Аполлон замирает. Превращается в статую надо мной. Правда, ненадолго: отстраняется и полностью выходит из меня.

— Высунь свой дерзкий язычок, агент. Живо, — приказывает он, внезапно разозлившись.

Я открываю рот и показываю язык, не задавая ни единого вопроса. Он засовывает мне в рот три пальца, собирая ими слюну и хорошенько смачивая.

— Лижи, — властно шепчет он.

Я смыкаю губы вокруг его пальцев и сосу их, без тени стыда глядя ему в глаза. Когда он высвобождается, немного слюны стекает мне на подбородок.

Блестящие, мокрые пальцы обхватывают его эрекцию, и он использует слюну как смазку. От одного вида его ладони, скользящей по члену, я едва снова не кончаю.

Он разводит мои бёдра ещё шире и резко входит в меня до конца. Толчок настолько сильный, что моё тело скользит назад по кровати и ему приходится схватить меня и подтянуть обратно к себе.

Я лежу и смотрю на него снизу, пока он двигается во мне с животной яростью. Мышцы живота напряжены от силы, с которой он в меня вколачивается. Быстро, мощно — так, что у меня перехватывает дыхание и кажется, ещё немного, и сердце просто не выдержит.

Его хриплые стоны наполняют мои уши, словно мелодия. Наполняют низ живота наслаждением, а грудь — любовью, пока всего этого не становится слишком много и я кончаю. Кончаю, выкрикивая его имя, как жалкая отчаявшаяся дурочка, и совершенно этого не стыжусь. Я не сдерживаюсь, потому что Аполлон должен услышать, насколько желанным он может быть. Должен понять: здесь есть девушка, которая хочет его сильнее, чем воздух, которым дышит.

Он ещё не закончил, и я рада, потому что хочу ещё.

Он подхватывает меня за талию и поднимает, усаживая на себя, но всё равно сохраняя необходимый ему контроль. Сдвигается, словно ищет какое-то определённое положение, смысл которого известен только ему.

И когда он указывает вправо, я встречаю наш взгляд в отражении длинного прямоугольного настенного зеркала. Он сделал это, чтобы я увидела себя. Чтобы увидела, с какой страстью он завладевает моим телом, несмотря на все недостатки, из-за которых ещё час назад я плакала.

— Посмотри на себя, — шепчет он, заставляя меня опуститься на его эрекцию. — Посмотри, какая ты красивая.

Стоит мне попытаться повернуться к нему, чтобы посмотреть на него, как он хватает меня за подбородок и заставляет снова повернуть голову к зеркальной стене.

— Нет. Смотри на себя.

Я подчиняюсь. Сердце грохочет в ушах так сильно, словно вот-вот проломит грудную клетку.

Аполлон прижимает меня к себе и продолжает проникать без единой передышки, стонет как сумасшедший, прижав лицо к моей груди. Движения быстрые и сбивчивые, но при этом он старается поцеловать каждый участок кожи, до которого может дотянуться.

Пока я не кончаю во второй раз — ещё сильнее, чем в первый, — и не понимаю, что теперь должна помочь ему. Аполлон позволяет мне направлять его, и я снова начинаю двигаться, сжимая пальцами мягкие волосы.

В тот миг, когда он невнятно выдыхает «блядь» — кажется, это всего лишь третье ругательство, которое я слышу от него с момента нашего знакомства, — я понимаю: он на пределе. Он обнимает меня, застав врасплох таким нежным, бережным жестом, и целует в плечо.

Я готовлюсь почувствовать, как он кончает внутри меня, но этого не происходит. Ему обязательно нужно хоть чем-нибудь меня удивить.

Он выходит из меня и толкает назад, так что я валюсь спиной на одеяло. Я даже не успеваю спросить зачем: два быстрых движения рукой, крепко обхватившей эрекцию, — и он кончает мне на живот. Аполлон запрокидывает голову, обращая лицо к потолку, закрывает глаза и полностью отдаётся этому мгновению. Его трясёт как лист, пока густая белая жидкость выплёскивается на мою кожу, наглядно показывая всё удовольствие, которое я ему доставила.

— Лав, — бормочет он, когда выходят последние капли. — Ты когда-нибудь станешь причиной моей смерти.

Всё, на что я способна, — бросить на него весёлый взгляд и одарить самой озорной улыбкой, какая у меня только получается. Он продолжает ошеломлённо смотреть на меня, а широкая грудь никак не может успокоиться.

— Подожди, я тебя вытру.

Он исчезает из комнаты со скоростью света. Я слышу, как в ванной включается вода — полагаю, он моется. Возвращается всего через несколько минут с мокрым полотенцем, смоченным, кажется, ещё и средством для интимной гигиены. Тщательно протирает мне живот, а затем проводит полотенцем между ног.

— Вот так, — шепчет он с какой-то новой нежностью. — Всё чисто.

Опьянённая удовольствием и счастьем, я резко подаюсь вперёд, выхватываю полотенце у него из рук и бросаю на пол. Утягиваю его высокое мускулистое тело за собой. Он тихо смеётся и не сопротивляется, падая на простыни рядом со мной. Удобнее устраивает голову на подушках.

— Даже одеться мне не дашь?

Я отстраняюсь только затем, чтобы окинуть взглядом его всё ещё обнажённое и прекрасное тело.

— Зачем мне лишать себя такого потрясающего зрелища?

Безудержный порыв, которому он только что позволил себе отдаться, проходит, и Аполлон снова становится осторожнее, сбрасывает скорость и возвращается к привычной сдержанности. Заливается краской и улыбается одной из тех улыбок, когда видны все зубы, а на щеках появляются ямочки. Закрывает лицо рукой.

Я наваливаюсь на него, устраиваясь в маленьком уютном пространстве у него на груди. Ничего не говорю, не заставляю смотреть на меня. Просто прижимаюсь и веду подушечками пальцев по рельефу его пресса. Очерчиваю паховую V и снова поднимаюсь выше, касаясь кожи так, словно это самое драгоценное, к чему мне когда-либо позволяли прикасаться.

Я чувствую, как Аполлон расслабляется под моими прикосновениями и наконец снова показывает мне лицо. Целует меня. Потом ещё. И ещё.

Не знаю, сколько мы так лежим. Он обнимает меня, я его глажу, его язык гонится за моим, губы с тихими влажными звуками встречаются в тишине комнаты, а наши сердца словно находят какой-то собственный, общий ритм.

Но точно недостаточно долго.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, тяжело дыша, Аполлон убирает назад выбившийся из хвоста локон.

— Лав?

— М-м-м?

— Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Я устал, — признаётся он так тихо, что на мгновение мне кажется, будто я это вообразила.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него, и заодно запускаю пальцы в волосы, медленно, ритмично зачёсывая их назад. Он отдаётся моим прикосновениям; судя по вздоху, ему нравится.

— Я знаю. Ты столько всего сделал. И всегда прекрасно справлялся. Если не считать повешений.

Он улыбается.

— Лав?

— Да?

Он сглатывает, словно собирается попросить о чём-то очень трудном.

— Мне бы очень хотелось услышать, как ты играешь на пианино.

Вот этого я точно не ожидала.

— Я не играла с тех пор, как умер мой отец.

— Я подожду. — Он чуть поворачивает лицо и смотрит на меня с пониманием. — Столько, сколько тебе понадобится… хорошо?

От этого молчаливого обещания моё сердце, кажется, никогда не перестанет колотиться, как у ребёнка, которому пообещали мороженое. Такая простая, чистая радость.

— Лав? — снова зовёт он. — Ты можешь остаться?

Я щипаю его за живот.

— Насколько мне известно, это вообще-то моя комната.

— Нет, я спрашиваю: ты можешь остаться?

Теперь вопрос звучит иначе, и я мгновенно улавливаю скрытый смысл.

— На всё время мира, — шепчу я.

Он переплетает свои пальцы с моими и притягивает мою руку к груди, укладывая её прямо на сердце.