Год 1987-й

Бетонная крошка хрустнула под подошвой, но звук утонул в гуле вечернего города. Восьмой этаж строящейся высотки — идеальная точка. Отсюда пустырь за гаражным кооперативом просматривался как на ладони.

Место я выбрал в глубине проёма, чтобы не выдать себя вспышкой или отблеском ствола. Сторож мирно спал внизу, у себя в каптёрке, и помехой в моём деле не являлся.

Я не спешил. Достал из чехла СВД. Снайперская винтовка Драгунова — надёжная вещь, обычное «весло» образца 1963-го, ухоженное, пристрелянное лично мной. Руки оттянуло привычной тяжестью, сталь приятно холодила ладони. Примкнул магазин, отвёл затвор. Послышался знакомый негромкий щелчок.

Я опустился на колено, затем прилёг. От бетонной плиты тянуло цементом и сыростью.

Оптика ПСО-1, резиновый наглазник коснулся лица. Я выставил маховик на «двойку» — до цели будет чуть больше ста восьмидесяти метров. Боковой ветер — почти нулевой, едва заметный в кронах деревьев.

В окуляре поплыла сетка прицела. Я замер, превратившись в часть бетонного перекрытия.

Я ждал. Скоро здесь появится прохожий, советский гражданин Дмитрий Гридин. Солидный молодой человек, семьянин и работник с хорошими характеристиками. В моей прошлой жизни его знали как «Лифтёра» и «Магнитогорского маньяка». Он убивал девушек в лифтах и подъездах домов с июля по сентябрь 1989 года. Был кошмаром, от которого содрогнулась Челябинская область и весь Советский Союз.

В этой моей жизни он такого не сотворит.

Я перевёл взгляд на часы. На циферблате было 19:42.

Сегодня ты не дойдёшь до того перекрёстка, урод. Там сейчас шагает домой девушка-школьница. И она никогда не узнает, что за её спиной сегодня закрылась пасть ада. Она просто придёт домой, съест на ужин котлету с гречневой кашей и засядет читать книжку или смотреть кино по телевизору. Её жизнь продолжится, а не станет главой в уголовном деле. Её родители не будут медленно умирать от горя и отчаяния. Это стоит того, чтобы я нажал на спусковой крючок.

Цель появилась из-за угла трансформаторной будки. Гридин шёл быстро, сутулясь, пряча руки в карманах плаща. Обычный городской житель, серый и неприметный. А по сути — кровожадный зверь под личиной человека.

Я поймал его фигуру в перекрестье прицела. Повёл плавно, затаив дыхание на выдохе.

Маньяк остановился у края тротуара, огляделся. Он смотрел по сторонам, нет ли свидетелей. Стоял неподвижно, так что брать упреждение было не нужно.

Центральный угольник прицела замер точно на сером затылке.

Палец мягко дожал спуск.

Винтовка привычно толкнула в плечо. Раздался резкий сухой хлопок. Внизу, на улице, его примут за лопнувшую вдалеке шину. Или за упавший в магазинном дворе ящик. Это если услышат. Но слышать его здесь особо некому.

— Конец охоты, — шепнул я. — Этого тоже вычёркиваем.

Результат в окуляре я увидел мгновенно. Голова маньяка Гридина дёрнулась. Пуля калибра 7.62 прошла навылет, разрушая мозг, обрывая все нейронные связи. Он рухнул мешком, без крика, без лишних движений. Просто перестал существовать.

Я замер на пять секунд, наблюдая. Тело не шевелилось. Пятно под головой на сером асфальте начало медленно расширяться, становясь в сумерках почти чёрным.

Дальше нужно было действовать быстро и чётко. Гильзу — в карман. Винтовку — в чехол. Беглый осмотр места проведения операции.

Я поднялся, стряхнул пыль с одежды. Внизу по-прежнему было тихо. Город жил своей жизнью, не подозревая, что сегодня вечером очистился от кровавого монстра.

Утилизация человеческого брака. Я взял это занятие на себя.

За стеной кричали, а потом забарабанили в дверь.

— Ваня, ты дома⁈ — послышался из-за двери голос неизвестной старухи. — Пожар! У нас пожар!

Не понимая, что здесь происходит, я повернул ключ в замке и выглянул наружу. В нос тут же шибануло гарью. Где бы я ни очутился, здесь действительно что-то горело.

Хоть я и не Ваня, но нужно было действовать. Я рванул за дверной проём. Там оказался широкий тёмный коридор, по обе его стороны виднелись двери. В одну из них стучала и опять что-то кричала старушка, из другой испуганно выглядывала девочка-школьница. Остальные были закрыты.

А сквозь щель ещё одной двери тянулись чёрные струи дыма.

Оказавшись у проблемной квартиры, я шарахнул кулаком в дверное полотно. Звук удара гулко разнёсся по коридору. Бабуля уже суетилась рядом со мной. «Там никого, никого нету, — суетливо забормотала она. — Я уже стучалась».

Я показал ей отодвинуться, отступил на шаг и ударил в дверь с ноги. Со второго раза мне удалось — дверь с треском распахнулась. В лицо повеяло жаром, клубы дыма полезли в глаза. Старушка ойкнула и отбежала в сторону. Я и сам слегка отшатнулся, но тут же, пригнувшись, ринулся внутрь помещения.

Там пылал и трещал письменный стол, занимался стоящий рядом шифоньер. На стене пузырились обои, из-под них сочился дым. Там же висели обугленные провода: отсюда, видимо, из искры и возгорелось пламя. На полу дымился обугленный паркет.

Прикрывая от жара лицо и дыша через ткань своей рубахи, я быстро осмотрел помещение. Никого. Наткнулся в дыму на дверь в другую комнату. Спальня, санузел — там тоже пусто.

— Ваня! Ваня! — кричала бабуля где-то по ту сторону дымовой завесы.

Услышав это, я обрадовался: помощь неизвестного Вани здесь совсем не будет лишней.

Двигаясь на ощупь вдоль стены, выбрался обратно в коридор. Горло сдавило кашлем. Хотелось просто постоять здесь и отдышаться. Но терять время было нельзя. Глаза слезились, я наспех протёр их.

Рядом мелькнула пёстрая кофта старушки.

— Где здесь вода? — спросил я, хватая её за локоть.

— На улице, в колонке, — испуганно ответила она. — Ты что, забыл?

Похоже, бабуля принимала меня за кого-то другого. Но сейчас это было неважно.

— А вёдра есть?

— Сейчас.

Она куда-то убежала. Тут из своей двери показалась девочка. Она торопливо понесла по коридору небольшой круглый аквариум. На секунду я решил, что она отдаст его мне, заливать из него огонь. Но нет, девочка просто спасала своих рыбок.

Это было похвально, только мне никак не помогало. Тут я вспомнил, что видел ведро внутри квартиры. Ринулся туда снова. Сразу отыскал ведро, оно стояло на табурете возле окна. В нём даже была вода, но немного, на треть ёмкости. Я тут же выплеснул воду на горящий стол. Она мгновенно испарилась. Огонь зашипел и пыхнул жаром, ему этого было на один зуб.

Выскочив в коридор, я увидел бабулю, та с большой кастрюлей в руках семенила к выходу. Там из широкого дверного проёма прорывался солнечный свет и звонко лаяла собака.

Свежий воздух ворвался в лёгкие, это было здорово. Мы оказались во дворе, но рассматривать его было некогда. У колонки я отодвинул бабулю в сторону. Взялся за металлическую ручку, вода толчками хлынула в ведро. В несколько движений накачалось полное. Я отставил его, придвинул под кран кастрюлю. Бабуля стала качать воду. Девочка с аквариумом в руках крутилась рядом.

— Будьте здесь, внутрь не суйтесь! — бросил я.

Что-то у меня было с голосом, но думал я сейчас не об этом.

Подхватив ведро, я ринулся в дом.

Из проёма горящей квартиры пыхнуло ещё большим жаром. Я обрушил воду на горящий стол и тут же побежал за новой порцией.

Тащить воду в кастрюле было неудобно, я перелил в ведро и немного добавил из колонки. В этот раз я выплеснул воду на стену. Там оглушительно зашипело. Внизу полыхали отставшие от стены и упавшие на пол обои, это пламя я затоптал. Потом взял из спальни покрывало, накрыл ним стол. Огонь на секунду задохнулся, потом его языки вырвались по сторонам от покрывала, оно затрещало.

Я побежал с ведром на улицу. Там меня уже ожидала наполненная кастрюля. В следующую ходку там появилось ещё одно ведро, ржавое, но без дырок. Ведро где-то отыскала бабуля. Я понял, что знаю, как её зовут: Захаровна. Это было странно, но я тут же позабыл об этом. А второе ведро сильно помогло делу.

Собаку заперли в будку. Она лаяла и рвалась оттуда, но бегать с вёдрами больше не мешала.

Борьба с пожаром продолжалась минут десять. Ваня, которого звала старушка, так и не появился, пришлось носиться по коридору с вёдрами одному. И я носился, не чувствуя усталости. В квартире меня встречал резкий и удушающий запах дыма и треск пламени. Но с каждым новым ведром победа над огнём приближалась.

Наконец пожар сдался.

Разломанный стол дымился на полу, вокруг виднелись ошмётки сгоревшего покрывала. Посреди комнаты блестела большая лужа. Обугленный с одного края шифоньер устоял, валить его мне не пришлось.

В общем-то, хозяева квартиры отделались легко. Уцелевшие вещи, правда, провонялись дымом и гарью, но могло быть куда хуже. Не говоря о том, что весь дом со всеми остальными квартирами мог превратиться в развалины и пепелище.

Когда я выплеснул последнее ведро, вышел во двор и присел там на лавочку, приехала пожарная машина. В дом забежали люди в серых комбинезонах. Убедившись, что опасности уже нет, они свернули обратно свои шланги. Машина выключила мигалки и уехала. Один пожарный, высокий и усатый, остался во дворе поговорить со свидетелями. Захаровна с удовольствием взяла на себя общение с ним.

Тогда я умылся прохладной водой из-под колонки и незаметно ушёл в дом.

Голос в телефонной трубке сказал, что никуда ехать мне не нужно. Сказал спокойно и уверенно. На секунду показалось, что человек на том конце провода всё знает. И обо мне, и о том, что со мной произошло.

Но нет. Дальше разговор свернул на какие-то рабочие моменты. Ивана Нещадова, то есть меня, куда-то срочно вызывали.

Бежать ни на какую работу я, конечно, не собирался.

— Я не могу, у меня неотложное дело, — ответил я и дал отбой.

Вышел во двор, потом на улицу. Телефон в коридоре зазвонил, опять, но меня это не интересовало. Я встал в тени высокой акации. Мне нужно было к остановке. Тогда чужая память подсказала, куда идти, а ноги сами понесли меня в нужном направлении.

Троллейбус принял меня в своё нутро и покатил по знойным городским улицам. По дорогам не спеша проезжали «Жигули», «Волги» и «Москвичи». По тротуарам шагали люди в одеждах подзабытого вида. Здесь на самом деле был 1985-й год. Но я думал о другом.

Наконец в троллейбусном окне показалась высокая светлая башня с часами и красной звездой на верхушке. Железнодорожный вокзал.

Ещё не доходя до билетных касс, я понял, что легко не будет. В пропахшем перезрелыми абрикосами зале змеились многолюдные очереди. Народ терпеливо выстаивал, на сумках тосковали перемазанные пломбиром дети. Я протолкался к ближнему окошку, где толстяк в потной рубахе что-то возмущённо доказывал глядящей на него волком кассирше. И там узнал, что достать билеты на ближайшие дни невозможно. Самое раннее — через неделю.

Вариант с поездом отпадает. Но есть электрички, на них можно добраться куда угодно, хотя бы и с кучей пересадок. Есть автомобильные дороги. Машина на них сейчас не много, зато попутчиков берут охотно, не боятся.

Я отправился к пригородным кассам. И уже там, в задумчивости сунув носовой платок не обратно в брюки, а в нагрудный карман рубашки, кое-что обнаружил. Это было журналистское удостоверение. Оказалось, Иван Нещадов не был фотограф-любитель. Он был вполне себе профессионал, и работал в редакции газеты «Крымский комсомолец».

Это меняло дело.

Я немедленно направился к начальнику вокзала.

Вход в кабинет преграждал молодой высокий милиционер.

— По служебному вопросу, — уверенно шагнул я к двери, предъявляя удостоверение.

Милиционер прочёл содержимое документа, подумал и отступил в сторону.

Взъерошенный человек за письменным столом посмотрел на меня поверх очков в толстой оправе.

— Докуда? — спросил он, устало вздохнув.

— Тула.

Через пять минут вопрос с билетом был решён.

Ещё через четыре с половиной часа я слушал перестук железных колёс, сидя на боковом месте в середине плацкартного вагона.

А ещё через полтора суток я вдыхал знакомые запахи битума и солярки на платформе станции «Тула-1». Было утро тридцатого июля. Времени на то, чтобы добраться до своего посёлка и ко всему приготовиться, у меня имелось с запасом.

Автобус высадил меня на пыльной обочине у серого здания автостанции. Вот оно, то самое Первомайское. Я стоял, сжимая полупустой рюкзак Ивана Нещадова, и глядел вокруг. Ностальгии не чувствовал. Мы с женой давно переехали из этих мест, и сюда меня никогда не тянуло.

Из Тулы на старом «Икарусе» тащились больше двух часов. Автобус потряхивало на ямах, пассажиры дремали, водитель мрачно глядел на дорогу. За окном проносились поля и перелески, изредка мелькали сёла. Эти картины не вызывали во мне ни тепла, ни грусти. Я воспринимал их как фон. Как декорации для событий, которые развернутся в этих местах сегодня вечером.

Я отправился вниз по улице. Меня обогнал, громыхая и подняв пыль, грузовик ГАЗ-53. Поодаль процокала запряжённая в телегу лошадь, лохматый дедок привычно держал вожжи. Телегу обогнали пацаны на великах. Из окна двухэтажного дома радио бубнило про пятилетку, соцсоревнование, урожай и центнеры с гектара. Да, здесь тоже был 1985-й год.

Мыслей о странности происходящего не было. Они были отодвинуты моей целью. Я приехал не ностальгировать. Я приехал спасать родного человека.

Не задерживаясь, я двинул прочь от автостанции, по той самой дороге, что вела в частный сектор. Мимо огородов, мимо гаражей, мимо ребятни, гоняющей в футбол на пустыре. Никто не обратил на меня внимания — просто мужик в клетчатой рубахе, идущий по своим делам.

Дорога скоро уперлась в край небольшого, но густого лесного массива. От неё вглубь уходила тропинка — короткий путь для своих. Тот самый путь.

В моей груди билось молодое и сильное сердце. Но и оно сжалось сейчас. Не от страха, а от холодной, сжатой в пружину ярости. Здесь. Именно здесь всё и случилось.

Я прошёл по тропе, свернул, ныряя в подлесок. Ноги легко перешагивали через бурелом. Пахло нагретой солнцем хвоей. Через пятьдесят метров, в чаще, зиял знакомый овраг. Неглубокий, поросший молодым осинником, с осыпавшимися земляными стенками. Безлюдное, глухое место. Сюда ублюдок притащил её тело, чтобы спрятать.

Я обошел овраг по периметру, изучая. Спускаться не стал, незачем. Это было просто место будущего преступления. Мне же нужно было место засады маньяка.

Вернулся к тропе. Осмотрел её, как осматривают поле будущего сражения. Тропа шла по опушке, с одной стороны — лес, заросли молодых берёз и ёлок, с другой — открытый луг, переходящий в огороды. Нападёт он, конечно, со стороны леса. Значит, будет прятаться в этих зарослях. Но где именно? Тропа тянулась метров двести. Он мог выбрать любое укромное место.

План, который я накручивал в поезде, теперь требовал чёткой доводки. Первый вариант: идти за дочерью на расстоянии, незаметно, чтобы не испугать её и не вспугнуть его. Увидеть момент нападения и вмешаться. Риск — она может заметить моё появление. Может принять за злоумышленника меня самого, повернуть или начать убегать. И всё испортить. Или, того хуже, маньяк увидит меня первым и просто скроется — чтобы вернуться в другой день. Этого я допустить не мог.

Второй вариант: засада. Занять позицию в лесу заранее и ждать. Но где? Если промахнуться с местом, можно просто не увидеть, как он выскочит на тропу. А звуки борьбы в гуще леса я могу и не услышать.

Я прошёл вдоль тропы медленно, пристально глядя по сторонам. Искал естественное укрытие — валежину, густой куст, яму. Место, откуда хорошо просматривается тропинка, но где самого тебя не видно. Таких точек было несколько.

Остановился на развилке, где тропа расходилась: одна ветка шла прямо к огородам, другая, более натоптанная, — в сторону улицы Щорса, где жили мы. Именно здесь, на развилке, было как бы простреливаемое взглядом пространство. Идеальная точка для наблюдения. И для нападения.

«Здесь, — холодно констатировал я. — Он будет сидеть здесь».

Решение созрело мгновенно. Засада. Я приду сюда за час-полтора до того времени, когда она прошла здесь в тот роковой вечер. Устроюсь в чаще, в двух десятках шагов от развилки. И буду ждать. Сначала его. А потом — её.

Я знал, что он придёт сюда с ножом. У меня в рюкзаке тоже имелся нож, самый большой из тех, что были на кухне в квартирке Ивана Нещадова. Я завернул его в кухонное полотенце и привёз сюда. Ещё в рюкзаке у меня был молоток — тоже оружие.

Я не представлял, насколько он силён и готов ли к сопротивлению. Это не имело значения. У меня было моё знание. И моя ярость. Рука у меня сегодня не дрогнет.

Последний раз я окинул взглядом эти гиблые места — и овраг за деревьями, и тропу на опушке. Скоро здесь всё решится. Или он, или я. Третьего не дано.

Где-то в посёлке лаяли собаки.

Убедившись, что место изучено и план ясен, я отряхнул одежду от приставших травинок и направился к посёлку. Нужно было подкрепиться и дождаться вечера.

К магазину отсюда вело две дороги, и я выбрал неправильную.

Я думал, что не ощущаю ни грамма ностальгии, но тут вдруг накатило. Захотелось пройтись мимо своего старого дома, взглянуть мельком — всё же почти два десятка лет было здесь прожито. Я не собирался останавливаться, просто у знакомого забора слегка замедлил шаг.

Засмотрелся, заглядывая во двор. И не заметил человека на лавке за кустами.

— Эй, парень!

Я увидел его только после того, как он меня окликнул. Остановился, взглянул на него.

— Сигареты не найдётся?..

На меня из-под стены сарая смотрел мужик лет сорока. В майке и спортивных штанах, худой, начинающий седеть.

Это был я сам. Я сам — только многолетней давности.

Мужик смотрел и ждал моего ответа.

— Не курю, — буркнул я.

Отвернулся и, прибавив шагу, устремился вперёд улице. Не хватало ещё каких-нибудь дурацких эффектов от встречи с самим собой. Ты, Антон Воробьёв, сорок два года, водитель, сиди здесь на лавке и никуда не лезь. Помогай, вон, соседу ладить теплицу. А я, Иван Нещадов, журналист, сделаю то, что нужно. И вечером твоя дочь Настя придёт домой живая и невредимая.

Так я думал, уходя от своего дома и не оглядываясь.

Солнце припекало в макушку, на улице стояла жара и духота. Всё правильно: так оно в этот день тогда и было. Тучи с грозой нагнало только к вечеру.

Поселковый магазин «Продукты» располагался в одноэтажном кирпичном здании с выгоревшей на солнце вывеской. Дверь скрипнула растянутой пружиной. Внутри пахло хлебом и варёной колбасой. Выбор продуктов был невелик, но много мне было и не надо.

За прилавком сидела женщина невнятного возраста с крашеными перекисью волосами. Она посмотрела на меня с некоторым интересом. Напротив неё, облокотившись на прилавок и перекатывая в зубах спичку, стоял мужик в выпачканной мазутом спецовке.

Я взял полбатона хлеба, немного колбасы «ассорти» и банку кильки в томате. Продавщица ловко перебросила костяшки на счётах, сказала сумму. Я протянул синий пятёрик. Забрал сдачу, медяки оставил: лишний звон в карманах был мне ни к чему.

Женщина кивнула. Мужик в выпачканной мазутом спецовке искоса оценивающе посмотрел на меня, на мою не деревенскую внешность и одежду. Взгляд был недружелюбным, любопытствующим.

— Не местный? — хрипло спросил он, выгибая косматую бровь.

Я взглянул на него в упор. Я смутно помнил его лицо, но это было неважно. Это был просто какой-то задиристый тракторист, а может, комбайнёр. Или механизатор.

— С какой целью интересуешься? — повернул я к нему лицо.

В моём тоне и взгляде не было вызова или агрессии. Я просто повернулся и посмотрел. Но что-то этот мужик, видимо, в моих глазах всё же прочитал, почувствовал. Молчание затянулось на секунду, другую. Мужик отвёл глаза, сделал вид, что заинтересовался витриной, и, неловко крякнув, отвалился от прилавка.

Я сунул свёрток с покупками в рюкзак. Вышел на улицу,

Это, конечно, было глупость. Почти столкновение. Не хватало ещё сцепиться с каким-нибудь ханыгой, привлечь внимание, загреметь в милицию за нарушение общественного порядка. И что тогда? Об этом не хотелось и думать.

Время и свобода перемещения были сейчас для меня дороже жизни. Сегодня вечером всё решится. А пока нужно остаться тенью. Призраком, которого никто не заметит и не запомнит.

Я шагнул к молочному павильону — в том же здании, следующая дверь. Передо мной внутрь юркнул мальчишка лет двенадцати, в шортах и с бидоном. Сразу же раздался резкий окрик:

— Ну куда ты лезешь, не видишь — вымыто!

Уборщица, тётка преклонных лет в синем халате и со шваброй в руке, смотрела на пацана с возмущённым огнём в глазах. Тот немедленно отпрыгнул обратно к двери, наступив мне на ногу.

— Извините, — пискнул он и куда-то убежал.

А я остановился у порога — ждать, пока высохнет пол.

— Так вот я и говорю, — сказала уборщица, обращаясь к продавщице в белом фартуке и явно продолжая начатый разговор. — С виду он невзрачный, обыкновенный. А как взглянул на меня — батюшки. Глаза как у покойника, жуткие, пустые. У меня до сих пор мороз по коже.

Продавщица, перекладывая треугольные пакеты молока в витрине, сочувственно хмыкнула.

— Может, с похмелья.

— Может, и с похмелья — согласилась уборщица. — Только я его же и вчера видела. Возле автостанции сидел, на лавочке. Поодаль от всех. Так, будто кого-то высматривал. И в такую-то духоту — в плаще. В длинном таком брезентовом плаще, представляешь?

— Грибник? — предположила продавщица.

— Так нет же ещё грибов-то…

Уборщица недоумённо покачала головой и пошла елозить шваброй возле прилавка.

А меня словом «плащ» ударило по сознанию, как будто кувалдой. В моей памяти, чёрной и отчётливой, всплыл тот самый плащ, который фигурировал в вещдоках. Я даже держал его в руках. Тогда мы ещё не рассорились со следователем, и он ставил меня в известность обо всех находках по делу.

Теперь тот заляпанный кровью моей дочери плащ встал у меня перед глазами, словно наяву.

Ублюдок уже здесь. Мало того, он был здесь ещё вчера. И он где-то рядом. Прямо сейчас.

Кровь загудела в висках. Всё внутри натянулось, как струна. Я сделал шаг вперёд, на ещё влажный кафель.

— Простите, — сказал я, обращаясь к уборщице. Пришлось приложить внутренне усилие, и голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Я невольно услышал. Вы, кажется, говорили про моего товарища.

Обе женщины удивлённо повернулись ко мне.

— Какого ещё товарища? — настороженно спросила уборщица.

— Да вот такого, как вы описали, — я усмехнулся, разыгрывая смущение. — Должен был ко мне приехать, адрес, видать, забыл или потерял. Уже второй день ищу. Он у меня такой… с дороги бывает, не выспится — на всех волком смотрит. Не подскажете, куда он пошёл?

Уборщица смерила меня долгим, оценивающим взглядом. Видимо, решила, что на преступника я не похож. Скорее на уставшего, озадаченного человека, такого же, как я описал.

— Ну, если это твой товарищ… — Она покачала головой. — Видела я его на окраине. Возле старого моста, что над железкой. Там, где дорога к леспромхозу. Он туда шёл. — Она снова покачала головой, вспоминая, наверное, свою встречу с этим типом. — Ну и друзья у тебя, милок…

— Спасибо, — коротко бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Вы очень выручили.

Я вышел из павильона, и жаркий ветер дунул в лицо. Но внутри у меня разливался холод.

Ублюдок здесь, поблизости. Мне нужно было его увидеть.

Дорога вывела на пустырь. Впереди темнела арка пешеходного моста, перекинутого через железнодорожные пути. Возле последнего покосившегося сарая паслись козы. Пахло полынью и нагретой смолой от шпал.

И вокруг никого не было.

Я прошёл дальше, к самому мосту. Снизу доносился гулкий ритмичный грохот — проходил товарняк, мелькали серые цистерны. Я остановился, осматриваясь. Кусты у насыпи, разбитая бетонная плита, потемневшие брёвна, мусор. Ни души. Может, ушёл? Или уборщица ошиблась?

Стоп, подумал я. А почему эти две молочные бабы не рассказали об этом странном мужике в плаще в милиции — потом, после убийства? Их показаний в деле я не помнил. А ведь наверняка сумели сложить два плюс два и догадаться. Может, их слова помогли бы тогда задержать, схватить урода…

Я решил, что ответ как нельзя прост. Они испугались. Я их не винил, это можно было понять. Они простые люди, к тому же женщины.

Поезд проехал. Наступила тишина, разбавленная тихим стрекотанием кузнечиков и далёким тарахтением трактора. Я уже собирался повернуть назад, чтобы обыскать окрестности с другой стороны, когда шагнул за угол того самого сарая.

И столкнулся с ним нос к носу.

Он стоял, прислонившись к облезлой стене, и курил. Длинный плащ выцветшего мутно-зелёного цвета, несмотря на духоту, был застёгнут на все пуговицы. В руках потёртая сумка. Рост чуть выше среднего. Возраст — под сорок. Лицо обычное, ничем не примечательное: короткие серые волосы, низкий лоб, морщины возле губ, щетина. Разве что глаза. Тусклые и пустые — как две дыры, ведущие в тёмный чулан.

Но я почти не смотрел на лицо. Всё моё внимание было приковано к плащу. Кажется, он был тот самый, который я держал тогда в руках. Тот же оттенок, та же фактура ткани. Там, на столе следователя, плащ был вымазанный в крови и покрытый засохшей грязью. Капюшон почти оторвался, верхние пуговицы едва висели на вытянутых нитках. Я вспомнил свои тогдашние чувства при виде этой улики. Моя дочь отчаянно боролась за жизнь. Но что она могла сделать против взрослого вооружённого мужика…

Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах промелькнула лёгкая настороженность. Он быстро оценил мою внешность и одежду — и со скучающим видом отвёл взгляд.

Я едва не бросился, чтобы вцепиться ему в горло здесь и сейчас. Сдержался. Лишь слегка кивнул, как кивают в деревнях незнакомым людям, и прошёл мимо, не замедляя шага. Наши плечи разошлись на расстоянии полуметра. От него пахнуло потом, сигаретами и чем-то ещё — затхлым, как в заплесневелом подвале.

Я не обернулся. Шёл ровно, пока не скрылся за поворотом, в переулок между заборами. Только когда отошёл метров на пятьдесят и повернул снова, позволил себе остановиться. Сошёл с дороги, прислонился к деревянному столбу. Руки сами сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Дыхание стало резким и отрывистым.

Он здесь. Теперь я знаю его в лицо. Всё стало проще и отчётливей. И вместе с тем — намного сложнее. Кажется, только теперь я окончательно поверил, что всё происходит на самом деле.

Я отошёл в глубь чьих-то огородов, повернул за покосившиеся ворота с ветхими створками. Нос тронул запах перепревшей ботвы. Сердце стучало в грудь, как молот, гоняло по сосудам кровь, полную адреналина. В голове проносились мысли.

План, придуманный в поезде и доработанный на тропе возле леса, теперь перестал казаться надёжным. Что, если я ошибся с местом своей засады? И он нападёт не там? А если следовать за дочерью по тропе, то можно или спугнуть его, или, того хуже, не успеть. Вдруг он сразу ударит её ножом? Это была игра в русскую рулетку — с жизнью дочери. Цена ошибки слишком велика.

Нет. Так не пойдёт.

Мысль пронеслась, холодная и ясная, как лезвие: надо убить его сейчас. Пока он здесь и никуда не растворился.

Я не сомневался, что смогу, сумею это сделать. Я никогда не убивал человека. Но этот ублюдок и не вполне человек. Справлюсь. Он ни о чём не подозревает. Так что эффект неожиданности — за мной. А ещё за мной — мои ярость и ненависть, которые невозможно описать словами. А если при этом я пострадаю и сам — да ради бога. Схватят — тоже не имеет значения.

Да, я убью его. Ведь разве не для этого меня сюда, в этот временной отрезок, и забросило?

Но тут мне в голову постучалось одно соображение. А что, если я, выполнив свою спасательную миссию, перенесусь обратно в своё время? А в освободившееся тело возвратится его законный хозяин, настоящий Иван Нещадов? Тогда он очнётся здесь: над свежим трупом, в перепачканной одежде, с окровавленным ножом в руке…

Это будет неправильно. Не по-людски.

Нет, если не будет другого выхода, я пойду на это, возьму грех на душу. Но сейчас, пожалуй, можно всё сделать, не подводя под тюрьму или расстрел ни себя, ни другого человека. Настоящего Ивана, который ни в чём не виноват.

Это усложняло задачу. Но не делало ее невозможной.

Нужно сработать чисто и уйти незамеченным. Чтобы, если я вдруг исчезну отсюда так же внезапно, как и появился, настоящий Иван Нещадов очнулся пусть и с провалом в памяти, но без обвинения в убийстве.

От железнодорожных путей послышался протяжный гудок. Вскоре там снова загрохотал проходящий состав. Да, в то время они проходили здесь часто, один за другим. Над верхушками деревьев, поблёскивал металл перил, виднелась арка пешеходного моста. Это была довольно высокая конструкция.

Тут меня озарило. Надо сделать так, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Или самоубийство.

А приступать надо прямо сейчас: пока он не ушёл далеко от моста. И пока поблизости нет посторонних. Мостом этим, насколько я помнил, пользовались тогда нечасто. Во дворах ничего не услышат: шум проходящего поезда заглушит звуки.

Сделать дело и уйти, не оставив следов.

Шансы на это были.

Я прошёл через огороды и вернулся к старому сараю перед мостом по другой, дальней тропинке. Встал за стволами деревьев. В руке я сжимал рукоять молотка. План был прост: оглушить его здесь, у сарая, а потом перетащить на мост — и в нужный момент сбросить на рельсы, под поезд.

Но возле сарая, в тени от его стены, никого не было. Пусто. Только истоптанная трава да битое стекло. Сердце пропустило удар. Как так? Куда он успел деться? Я заозирался по сторонам — и тут увидел его.

Он стоял на пешеходном мосту, облокотившись на перила. Смотрел вдаль, на рельсы. Выцветший плащ, потрёпанная сумка. На том самом месте, куда я собирался его тащить.

Жестокое облегчение ударило в виски. Он сам всё сделал за меня. Сам поднялся на эшафот. Теперь даже тащить никуда не нужно. Оставалось только дождаться поезда и…

И убить его.

Я смотрел сквозь листву на фигуру в плаще. Он стоял неподвижно. В его больной голове, наверное, бродили какие-то мысли. Он готовился к вечеру. Готовился к охоте.

Я тоже готовился.

Издалека донёсся глухой стук. Поезд. Я сделал шаг, но нет — за локомотивом показались зелёные вагоны. Это пассажирский. Не подходит, глазеющие в окна свидетели мне не нужны.

Я вернулся на место, замер, продолжая ждать. Человек на мосту не уходил, как будто тоже чего-то ждал.

Через несколько минут сельскую тишину огласил гудок. Из-за далёкого поворота появился локомотив, за ним поползла чёрная змея грузового состава. На солнце масляно заблестели бока вагонов, это были цистерны. Вот теперь пора.

Я вышел из укрытия и твёрдым шагом направился к мосту. Шёл спокойно, но внутри всё было сжато и готово к удару. Полы пиджака прикрывали засунутый за пояс нож. С другой стороны на бедро давила рукоять молотка.

Нахождение этого человека здесь, в посёлке, его хищный пустой взгляд и особенно плащ — это указывало на него как на того самого маньяка. Но мне нужно было убедиться на сто процентов. Он стоял на мосту, облокотившись на перила, и глядел вдаль, на приближающийся состав. Грохот нарастал, заполняя всё вокруг.

Он почувствовал моё приближение и обернулся. Его стеклянный взгляд скользнул по мне. На этот раз в глазах мелькнуло беспокойство.

— Милиция, капитан Белов, — сказал я.

Высунул из кармана свою «корочку» — так, чтобы не было видно надписи «Союз журналистов СССР».

— Ваши документы, — продолжал я тоном, не терпящим возражений. — И предъявите содержимое вашей сумки.

— Что за проверки, капитан? — заволновался он. — Что-то случилось?

Голос был хриплый, как из-под земли. Я ничего не ответил, продолжая сверлить его строгим взглядом.

Он медленно потянулся к потрёпанной спортивной сумке. И вдруг выхватил оттуда нож с узким лезвием. Сумка полетела в сторону. Он ударил снизу вверх, целясь мне в живот.

Я отпрыгнул. Лезвие мелькнуло в воздухе, коснувшись лишь полы моего пиджака.

Вместо страха я ощутил радость. Теперь сомнений не осталось. Это точно он!

Мы сцепились у самых перил. Его нож против моего молотка.

Деревянный настил моста дрожал под ногами от грохота катившихся внизу цистерн. В какой-то момент мне удалось попасть молотком прямо в кисть, державшую нож. Раздался хруст, слышный даже сквозь грохот состава. Нож выпал из руки и провалился в щель между досками.

Я упёрся ногой в балку и, схватив воющего от боли маньяка за плащ, рванул на себя. А потом со всей оставшейся силой я швырнул ублюдка вниз с моста.

Крик, полный животного ужаса, пробился сквозь лязг металла, а затем оборвался. Он упал на рельсы, между вагонами.

Дело было сделано.

Я стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, шум крови в ушах заглушал грохот вагонов. Тут сквозь все другие звуки мне почудился пронзительный женский крик. Где, откуда? Я резко обернулся. Крик повторился, испуганный, истеричный — значит, не послышалось. Он шёл снизу, из-под моста.

Я спешно подобрал выпавший молоток, сунул за пояс. Внизу, перекрывая гул состава, раздались голоса. Нужно было уходить, и немедленно.

Я наскоро осмотрел стёртые доски моста. Сумку маньяка, что валялась в стороне, трогать не стал. Нож, что торчал между досками, тоже. Подхватил рюкзак, который ждал меня у моста.

Развернувшись, я зашагал прочь, стараясь не ускорять шаг. Перешёл через мост. Солнце било мне в спину, припекало затылок. Поезд всё стучал и стучал колёсами, это был очень длинный состав.

Я ступил с моста на тропу и пошагал в сторону лесополосы.

Стук других вагонных колес отдавался в голове ровным, успокаивающим ритмом. В купе проводников пахло свежезаваренным чаем и выстиранным постельным бельем. Тюки с простынями и наволочками, сложенные в аккуратные штабеля, занимали всю верхнюю полку и часть нижней, создавая ощущение тесноты, но мне было плевать. Здесь даже было по-своему уютно. А ещё, находясь тут, я удалялся от посёлка Первомайский, а это было самое главное.

После того, что произошло на том мосту, я ждал, что для меня этот визит в прошлое окончится. Миссия завершена, пора обратно в старое тело. Или «на тот свет»… Но нет, я всё шагал и шагал по тропе, что петляла в тени деревьев, и сознание моё никуда не переносилось.

Тогда я решил возвращаться обратно в Симферополь. Может, вселенский механизм переноса сознания сработает там, на том же месте.

На вокзале билетов предсказуемо не было. Подходить к начальнику вокзала с корочкой журналиста «Крымского комсомольца» не стал — лишний след. Всё-таки я только что совершил убийство, пусть и убил нелюдя, которому это было положено по высшей справедливости. Прошёлся вдоль состава, договорился с проводницей, которая показалась для этого подходящей. Двадцать пять рублей помогли ей принять правильное решение и впустить меня в вагон.

— Я буду тише воды, — пообещал я, и слово своё сдержал.

За окном плыли окраины города, потом поля, перелески. Я думал о том, что произошло. Адреналин давно схлынул, оставив после себя усталость и осознание большого сделанного дела. Я уничтожил ублюдка. Убил его, вооружённого, справившись с ним почти что голыми руками. Получилось рискованно. Я запросто мог полететь с того моста вместо него. Но я победил. Потому что правда была на моей стороне.

Руки теперь были в порезах, пришлось купить в магазине недалеко от вокзала рубаху с длинным рукавом.

Ещё я вспоминал другое. То, при мысли о чём сердце до сих пор сбивалось с ритма.

Я не удержался. Сел на местный автобус и доехал до той самой конторы, где дочь работала в моей «прошлой» жизни. Постоял напротив входа — курил, просто смотрел на здание. Потом решился зайти. Не знал ни номера кабинета, ни даже этажа. Решил спросить у первого встречного, придумав что-нибудь на ходу.

И столкнулся с ней прямо в дверях.

Она была в лёгком ситцевом платье, с сумкой через плечо. Такая же, как на том единственном фото, что стояло у меня на тумбочке тридцать лет. Только здесь она была настоящая и живая.

Сердце в груди сжалось так, что перехватило дыхание.

— Настя?.. — вырвалось само собой, прежде чем я успел прикусить язык.

Она остановилась, удивлённо вскинула брови.

— Да… Мы знакомы?

Глаза, те самые, ясные, чуть озадаченные. Лицо — я смотрел на него и видел черты жены, какой она была давно, в нашей молодости. Я онемел. Что я мог сказать? «Я твой отец из будущего, я только что уничтожил твоего убийцу, чтобы ты жила»?

— Ты… Вы учились в Ленинграде? — выдавил я после мучительной паузы, хватаясь за первую пришедшую в голову мысль.

Она покачала головой, уже с лёгкой усмешкой.

— Нет, не училась. Вы обознались.

— Да, ошибся, извините, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. — Очень похожи…

— Бывает, — она кивнула, повернулась и пошла дальше, обогнув меня.

Я стоял, как истукан, и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом долго шёл обратно к вокзалу, и внутри, сквозь всю странность моего теперешнего положения, медленно, неудержимо поднималось тихое ликование. Она живая. Она идёт по улице, дышит, щурится на солнце. Она — есть. И это главное. Всё остальное — цена, которую я готов платить снова и снова.

Я почувствовал, как плечи мои выпрямились. Камень, который я таскал на себе десятилетия, больше не давил на меня. Он исчез. Внутри меня разлилась лёгкость и теплота.

С этим ощущением я заснул и проспал до самого Симферополя.

Симферополь полнился вечерней летней духотой. Воздух на вокзальной площади пах поездами и чебуреками. Я влился в поток людей — отпускников с сумками и чемоданами, провожающих, встречающих, железнодорожников, милиционеров, продавщиц в халатах. Никто не смотрел на меня дважды. Я был просто одним из них.

Я вышел на городскую улицу. Здесь народу тоже хватало, люди шли по домам с работы. Каждый второй тащил арбуз, кто-то в авоське, кто-то просто в руках.

Взглянув на толпу на остановке, я решил идти пешком. Оказалось, что дорогу я знаю. Не то чтобы тут было совсем рядом, просто захотелось пройтись. Стряхнуть с себя дорожное оцепенение, подышать воздухом 1985 года. И подумать — о том, что делать дальше. Ждать, когда неведомая сила забросит меня обратно в будущее? Или уже начинать жить этой новой, подаренной жизнью?

Город погружался в душистые южные сумерки. Улицы дышали тёплым асфальтом и запахом жареной картошки из открытых окон. После Первомайского, где меня ни на минуту не покидало напряжение, здесь было непривычно спокойно. Я шёл не торопясь, впитывая эту забытую атмосферу. Автоматы с газировкой, покупатели у киосков «Союзпечати», старушки на скамейках у подъездов. Во дворах мужики за столиками сидели перед шахматными досками, расписывали преферанс или забивали «козла» в домино.

Тут идиллию тихого вечера разрушил донёсшийся со стороны гаражей шум. Оттуда слышались невнятные крики. Кажется, там дрались.

Не раздумывая, я прибавил шагу и устремился туда.

За углом, на песчаном кругу между гаражами, действительно шла драка. Трое пацанов лет десяти-двенадцати, в пыльных кедах, шортах и растянутых футболках, азартно мутузили четвертого. Тот, хоть и был ростом поменьше, отбивался как загнанный волчонок. Он рычал, махал кулаками, не давая повалить себя на землю. Но силы здесь были явно не равны.

— А ну, разошлись! — Я рявкнул так, что сам удивился силе своего нового голоса.

Вошёл в круг, схватил ближайших за шиворот и оттащил в стороны, как котов.

— Хватит! Что это такое — трое на одного?

Я оглядел запыхавшихся бойцов.

— Не вмешивайтесь, — огрызнулся один, самый рослый, ссадина у него на щеке горела красным. — Мы сами разберемся.

Тот, кого били, глянул на меня исподлобья.

— Да, не надо влезать, — глухо проговорил он, вытирая рукавом разбитый нос. Глаза блестели от ярости и обиды, но в них не было страха. — Это наше дело.

Я усмехнулся. Характер у пацанчика был что надо.

— Хорошо, — я отступил на шаг, сложив руки на груди. — Хотите драться? Деритесь. Но по-честному: один на один. Давайте! Кто из вас, троих, самый смелый или самый на него обиженный? Вперёд. Я вмешиваться не буду.

Пацаны замялись. Психология толпы сработала мгновенно: когда за спиной нет двоих дружков, кураж куда-то улетучивается. Но рослый, не желая терять авторитет перед товарищами, шагнул вперёд.

Они сошлись. Это была неумелая, но отчаянная драка. Тот, маленький, брал не силой, а какой-то сумасшедшей настырностью. Он пропускал удары, но тут же отвечал, вцеплялся, не отступал ни на шаг. Постепенно он просто измотал своего противника. Рослый попятился, получил кулаком в губы и согнулся, закрыв лицо руками.

— Стоп, стоп! — крикнул я, оттаскивая мелкого, что норовил добить своего поверженного врага. — Кто там следующий? Заходи.

В бой вступил второй пацан. Этот, коренастый, с широкой рыжей головой, на рожон не лез. Он, хоть и ниже ростом, был поопаснее предыдущего. Соперники обменялись парой ударов, попрыгали друг напротив друга. Потом полный адреналина низкорослый боец не выдержал такого темпа. Он бросился вперёд. Рыжий не ожидал такого поворота, пропустил удар, но тут же ответил. Они вцепились друг в друга и повалились на землю. Драка продолжилась внизу. Они катались туда и сюда, то один то другой оказывался наверху. Я не знал, что предпринять: растащить их уже или пускай дерутся «в партере».

Вдруг воздух прошил пронзительный женский крик.

— Да что же это такое! Вы что творите⁈

Из-за угла дома вылетела молодая женщина. Светлое платье, разметавшиеся волосы, в глазах — чистая ярость. Она подлетела к дерущимся, схватила, подняла, буквально раскидывая их в стороны. Сняла с ноги тапочек, пошла охаживать им всех подряд. Мне тоже немного досталось.

— Пошли отсюда! — крикнула троим пацанам.

Те, огрызаясь и бурча что-то насмешливое, скрылись за гаражами.

— Мам!.. Зачем ты, мам⁈ — крикнул низкорослый парнишка. — Я их почти победил!.. А ты всё испортила…

Его вымазанное в пыли лицо горело обидой и боевым азартом.

— Домой немедленно! — приказала ему женщина, подкрепив свои слова хлёстким подзатыльником. — Там поговорим!

Он мотнул головой и отбежал в сторону. Остался стоять поблизости, шмыгая носом и вытирая руки о шорты.

— Не стыдно? — Теперь женщина набросилась на меня, сверкая глазами. — Взрослый же человек! Как можно вот так стоять и просто смотреть, когда…

Я замер, невольно разглядывая её. Она была симпатична в своём яростном вдохновении. Даже очень. Глаза так и пылали. Каштановые волосы, тонкие черты лица, брови, губы. В то время женщины умели выглядеть естественно и ярко одновременно.

Но вот как объяснить ей, что я всё сделал правильно, я совершенно не представлял.

Пацанёнок стал что-то говорить, пытаясь меня оправдать.

— Игорь, да ты посмотри на себя, — строго прервала сына его строгая мама. — Весь в грязюке, как чёрт, футболку, вон, порвал… Быстро домой, кому сказала!

Паренёк, Игорь, опустил голову, пошагал прочь. Потом вдруг развернулся, подбежал ко мне. Заглянул в глаза, сказал тихо и отчетливо:

— Спасибо, пап.

Ага, подумал я. Значит, у бывшего хозяина тела имеется сын. И жена — судя по всему, бывшая. То-то она на меня раскричалась, на чужих и незнакомых так не выступают.

Мальчишка ушёл, скрылся в подступивших сумерках, а бывшая женщина Ивана Нещадова всё не унималась.

— А если бы ему голову проломили? А если б нос сломали, глаз выбили?..

Она говорила ещё. Сказать по правде, я слушал мало, больше любовался ею. Память Ивана со скрипом выдала имя: Наталья.

— Ты ж взрослый мужик… — стала она заходить на второй круг.

Вот именно: мужик. И по определённым вопросам имею чёткие принципы. При необходимости пацан должен драться, это неизбежно. Синяки и разбитые губы заживут за пару дней. А уважение, авторитет среди сверстников — останутся. Но объяснить такое женщине вряд ли возможно. Тем более в моём теперешнем положении. Не стоит и пробовать… Или всё же попытаться?

— Послушай, Наташа… — начал я.

Она свернула на меня глазами.

— Что, что — Наташа? Ты просто стоял и смотрел, как его избивают!..

— Как это: просто стоял? — возмутился я. — Я сделал так, чтобы они дрались по-честному.

Наталья саркастически и зло усмехнулась, махнула рукой.

Да, пытаться не стоило, понял я. Мальчишеские разборки и материнская любовь — вещи взаимоисключающие, они никогда не пересекутся в одной точке.

— Поэтому мы с тобой и расстались, — сказала она, устало и горько вздохнув. — Ты никогда не слушал меня, не уважал моё мнение…

На этот аргумент ответить мне было нечего. Я просто не знал, кто там из них кого не слушал и не уважал.

«Если бы только из-за этого», — пронеслось вдруг у меня в голове.

Пронеслось в голове у меня, но мысль была не моя, чужая. Нещадовская. Я внутренне прислушался, что будет дальше. Но нет, продолжения не последовало. Что там случилось у оригинального Ивана Нещадова и этой женщины, я не узнал.

Наталья резко развернулась и пошла прочь. Когда она повернула за угол, я пожал плечами и побрёл в свою сторону.

Пришёл к дому. Собака посмотрела на меня как-то неуверенно, с сомнением. Пока она думала, гавкать или нет, я шагнул мимо неё в общий коридор.

Ключ повернулся в замке, дверь со скрипом открылась. Внутри квартирки Ивана пахло одиночеством. А может, это мне только казалось — теперь, после того, что я увидел и узнал о его жизни. На самом деле в квартире и во всём доме больше тянуло гарью, после того пожара в одной из квартир запах пока что не выветрился.

Я машинально прошёлся по комнатам. Уселся на скрипнувший диван. Зажмурился. Телу было удобно и привычно на диване. Но душа моя ожидала не удобства, а другого — переноса сознания. Если это должно случится, то сейчас было самое время.

— Ну, — прошептал я в пустоту. — Давай, я готов.

И стал ждать.

Но вместо переноса сознания я дождался стука в дверь. Стучали негромко, деликатно. Я открыл. На пороге стояла соседка Захаровна, с которой мы недавно тушили тот самый пожар.

— Ванечка, ты дома? Тебя просили перезвонить, Паша с работы. Сказал, срочно.

— Спасибо, — кивнул я без особых эмоций.

Передав сообщение, старушка повернулась и зашаркала к себе. Я закрыл дверь, возвратился на диван. Сел. Снова приготовился.

И тут в дверь опять застучали.

На этот раз стук был громким, наглым, нетерпеливым. Я подошёл, уже чувствуя раздражение.

За дверью стоял какой-то растрёпанный мужик. От него мощно несло перегаром, глаза были мутные и наглые. Это Семён, подключилась к делу память Нещадова. Сосед. Тот, чью комнату мы тушили.

— Слышь, газетчик, — прогундосил он, тыча пальцем в воздух. — Ты… мои деньги видел?

— Какие деньги?

— Пять рублей. На тумбочке у меня лежали. До пожара были, а после, слышь — нету денег-то.

Он пьяно моргнул.

— Ты, говорят, огонь тушил… Может, ты и взял?..

Я смотрел на него, оценивая. Что это, хмельные жалобы? Или попытка развести меня на «компенсацию»?

Из-за своей двери выглянула всё та же Захаровна.

— Семён, у тебя совсем совести нет! Ваня наш дом спасал, а ты…

— У меня, тёть Маша, совести на десятерых хватит! — вскричал он, ударяя себя в покрытую растянутой майкой грудь. — Я, может, из-за этой совести и употребляю алкоголь в большом количестве. Потому что тяжело переживаю всякую несправедливость… Но ты, тёть Маша, лучше не вмешивайся, мы тут с Ваньком сами по-мужски разберёмся. А то ведь я, когда буйный, сама знаешь…

Захаровна, взглянула на меня. Я кивнул ей, она неохотно задвинулась к себе и прикрыла дверь. А я повернулся к своему вечернему визитёру. Он там что-то бормотал про разговор по-мужски? Ну, за язык никто не тянул.

— Пропали деньги, понимаешь… — продолжил он в том же развязном тоне.

Я метнул вперёд руку, схватил незваного гостя за майку и рванул на себя. Он влетел ко мне в квартиру, как высмыкнутая на берег рыба. И так же, как рыба, смотрел теперь выпученными глазами, приоткрыв в удивлении рот.

— Ты что мелешь, урод? — бросил я ему в небритое лицо. — Ничего в твоей конуре я не брал. Пойди проспись! Ещё раз стукнешь в мою дверь — урою нахрен!

Семён вытянулся у стены, его глаза выпучились ещё больше.

— Понял, понял, Ванёк… Ну, не брал так не брал… Без обид… Я думал: может, на сохранение…

Он двинулся боком вдоль стены и скрылся за дверью.

— Мы ещё поговорим! — раздался из конца коридора его посмелевший голос.

Я закрыл дверь. Снова сел на диван. В доме наступила тишина, стало слышно, как тикает секундная стрелка настенных часов.

Я ждал. Ничего не происходило. Почему? Может, я не выполнил миссию — и маньяк выжил? Это было маловероятно.

Ничего не дождавшись, я незаметно уснул.

Стук в стекло был настойчивым и бесцеремонным, он безжалостно вырвал меня из глубокого утреннего сна. Я подскочил на диване — и не сразу сообразил, где нахожусь. Через пару тревожных секунд увидел: 1985-й здесь, никуда не делся.

— Вано, ты там что, спишь? Подъём! — послышалось с улицы, из-за окна.

В просвет между занавесок в комнату било восходящее солнце. Вместе с его лучами в окно заглядывала настырная вихрастая голова. Это что ещё за хрен с бугра?

— Договаривались же пораньше выехать! — донеслось снаружи. — Не перезвонил, а теперь что, ещё и дрыхнешь?

Судя по всему, это тот самый Паша с работы. Понятно.

Я отодвинул штору, выглянул.

— Сейчас иду!

Увидев, что я ещё в трусах, «Паша с работы» проговорил что-то возмущённое. Он развернулся и побрёл к машине — на дороге за деревьями виднелся УАЗ типа «бобик».

Я побежал, наскоро умылся, сполоснул рот. При этом смутно вспомнил, как среди ночи просыпался, раздевался, раскладывал диван, искал, сонный, постельное бельё. Умывшись, запрыгнул в джинсы, натянул рубашку и рванул на выход. В дверях вспомнил, вернулся и взял из шкафа кофр с фотоаппаратом — вряд ли фотокорреспондент ездит на редакционные задания с пустыми руками.

Минуты через две с момента побудки я уже был возле машины.

Паша, который нервно вышагивал по обочине, проворно запрыгнул на задние сиденья: «Чур я здесь». Это было странно, обычно все хотят ехать впереди.

— Молодец, быстро собрался, как в армии, — похвалил меня водитель, усатый и плотный, похожий на хомяка мужичок. — Ты где служил, Ванёк?

Спросонья я чуть было не брякнул, где служил на самом деле — в погранцах. Вовремя прикусил язык. Попробовал обратиться к памяти настоящего Ивана. Память Ивана безмолвствовала.

— Где я служил, то военная тайна, — отшутился неловко.

Усатый «хомяк», к счастью, на это только хмыкнул и допытываться не стал. Он с хрустом воткнул передачу, надавил на газ, и мы поехали.

За окном замелькали картины утреннего города. Людей на тротуарах почти не было, а движения на дорогах было и того меньше. Пока выезжали на загородную трассу, нам повстречалась только пара автобусов, хлебовозка, поливальная машина и какой-то шальной мотоцикл с коляской. За городом дорога было абсолютно пустая.

Я быстро понял, зачем Паша занимал задние сиденья. Побурчав в мою сторону о том, что решили же ехать пораньше, чтобы не жариться по самому зною, скоро он свернулся клубком и затих. Теперь он дрых, прикрыв лицо панамой и иногда подёргивая во сне ногой в жёлтой сандалете. Мои ступни время от времени тоже чуть заметно двигались — искали педали газа и тормоза. Этот рефлекс был неистребим.

Водитель, вопреки моим опасениям, оказался не из разговорчивых. Он молча крутил баранку и щурился от солнечных лучей. Я незаметно посмотрел на него и вдруг вспомнил, что его называют Михалычем. Ну вот, обрадовался я про себя, может же память Нещадова работать, когда захочет. Как бы так сделать, чтоб хотела она почаще. Я сосредоточился и вспомнил кое-что ещё: срочную службу Иван Нещадов проходил в войсках связи. Дорога ложка к обеду, подумалось мне, но и на том спасибо. Ничего, курочка по зёрнышку, постепенно соберём и остальное необходимое для жизни.

Мы ехали в сторону города Бахчисарая. Я попытался выудить из нещадовской памяти, куда именно и с какой целью мы сейчас направляемся. Но тут, увы, меня ждала неудача.

Мимо проплывали виноградники, окутанные утренним туманом. Крымское солнце только начало припекать, обещая жаркий день. Михалыч крутанул рулём, мы повернули с асфальта на просёлок.

— Чего такой задумчивый, Вань? — спросил он, нарушая наше долгое молчание. — Тебя вроде не было дня три?

— Да, не было, — ответил я, к такому разговору с коллегами я подготовился. — Мать заболела, пришлось срочно ехать.

То, что Иван не сирота, я знал — видел на стенке фото торжественной пожилой пары. И сознание Ивана отозвалось тогда на эту фотографию не скорбью, а приятной теплотой.

Водитель сочувственно покивал моей вымышленной неприятности. Спросил:

— И как она, нормально?

— Нормально, — кивнул я. — Уже пошла на поправку.

Дорога стала похуже, засохшие колеи местами были глубоки. Нас закачало, как на волнах. От этой качки проснулся Паша, уселся, сонно моргая, держась за спинку сиденья.

Виноградники тянулись по сторонам, уходили вдаль длинными рядами. Скоро их начнут вырубать, вспомнил я, здесь же сейчас как раз время антиалкогольной кампании. А может, уже вырубают — и наш репортаж будет именно об этом? Не хотелось бы участвовать в таком идиотизме.

Но нет, в совхоз «Красная заря» Бахчисарайского района мы, к счастью, приехали по другому поводу. Скоро виноградники закончились, начались сады. За окнами поплыли ряды ровных, залитых солнцем яблонь. Воздух стал густой, сладкий от запаха спелых плодов.

Показались дома и дворы, потом здание администрации. Машина остановилась, мы вышли, разминая затёкшие ноги. Было начало десятого, а солнце уже припекало весьма ощутимо.

Паша надел на нос очки и стал серьёзным и официальным. Он отправился в администрацию на поиски руководства. Скоро он вышел обратно в сопровождении двух румяных толстяков в пиджаках и при галстуках. Паша подвёл их к нашей машине, познакомил, это оказались директор совхоза и его заместитель. Их имена-отчества я сразу же забыл, запомнил только, что директор был несколько крупнее своего зама. Дальше они погрузились в чёрную «Волгу», Паша уселся к ним, а мы с Михалычем поехали следом на нашем «бобике».

Нас привезли в сады, в самую их гущу. Все покинули машины и собрались на площадке у деревянных построек типа «сарай». Паша, вооружившись диктофоном, сверкал очками и говорил с совхозным директором, тот солидно отвечал.

— Рекордный урожай, товарищи! — вещал он, картинно указывая на тяжелые яблоневые ветви. — Партия поставила задачу, и мы её не просто выполняем, мы её перекрываем!

Рядом топталось несколько человек колхозников. Загорелые до черноты женщины в косынках и мужики в линялых рубахах. Они робели, жались в сторонке. Это было понятно: столько начальства приехало. Мы, городские, да ещё из газеты, тоже казались этим людям начальством. А от начальства лучше держаться подальше — во всякие годы и во все времена.

Тут я вспомнил о болтающемся на плече кофре с фотоаппаратом. Пора было приступать к своим профессиональным обязанностям. Только вот существовала одна проблема: я очень слабо себе представлял, как это делается.

Я аккуратно достал свой рабочий инструмент. Отошёл в сторонку — как бы выбирая подходящий ракурс. А сам смотрел на сложную фототехнику в своих руках и впадал в лёгкую панику. Нет, когда-то я тоже фотографировал. Но это было, во-первых, очень давно. А во-вторых, пользовался я тогда простой любительской «Сменой».

Но едва пальцы коснулись прохладного металла, произошло нечто удивительное. Тело сработало само. Руки, не спрашивая мозг, привычно крутанули кольцо фокусировки, вылавливая контуры лиц на заднем плане. Палец мгновенно нащупал рычажок диафрагмы, выставляя нужное значение под яркое солнце, а щелчок переключателя выдержки отозвался в сознании уверенностью: «Вот так будет правильно».

Я навел объектив на совхозного директора, поймал в видоискателе идеальный ракурс и нажал на спуск. Сработали рефлексы Нещадова, крепко впечатанные в подкорку этого молодого тела. А в голову сами собой «загрузились» термины и понятия. Я выдохнул с изрядным облегчением. Слава богу, одной проблемой меньше — этот Иван свое дело знал крепко, на «отлично».

Сделав несколько снимков, постепенно я вошёл в азарт. «Зенит» в руках больше не казался чужим и сложным — он стал продолжением пальцев. Я ловил моменты: напыщенная поза совхозного директора, робкие улыбки сборщиц, Паша, увлечённо размахивающий блокнотом, солнечный блик на гладком боку плода. Заметил, что женщины в саду поглядывают на меня с любопытством. Особенно одна — в яркой, пёстрой косынке и рабочем халате. Она то и дело задерживала на мне взгляд и о чём-то шепталась с подругами. «Ну да, Нещадов — то парень видный», — мелькнула довольная мысль. Складный, молодой, пожалуй, что и симпатичный — такой в сельском клубе был бы не последним кавалером. Приятно было чувствовать себя в этом теле, на которое заглядывается женский пол.

Вскоре основная группа во главе с директором и Пашей двинулась вглубь сада — смотреть хвалёную оросительную систему. Я же намеренно отстал. Увидел классный кадр: тяжёлая, налитая ветка яблок свисала почти до самой земли, и сквозь листву удачно пробивались солнечные лучи. Я присел на корточки, выставляя дистанцию фокусировки, чтобы добиться мягкого размытия фона.

Увлёкшись работой, я не сразу почувствовал, как кто — то настойчиво дёргает меня за рукав. Обернулся — это была та самая женщина в пёстрой косынке. Она прижала палец к губам и заговорщицки кивнула в сторону густых зарослей шиповника, что виднелась за садом.

— Пойдёмте со мной, — напряжённо прошептала она. — Кое-что покажу. Такого, чего в газетах не печатают.

Я поднялся, поправляя ремень «Зенита». В голове шевельнулось игривое настроение — Крым, лето, южные женщины…

— Ну, ведите…

Заинтригованный, поплёлся за ней, пригибаясь под ветвями. В голове всплыл анекдот про девочку и гинеколога: «Дядь, дай пять рублей, я тебе такое покажу!..» На самом деле ожидал я какой-то житейской просьбы или чего-нибудь в этом роде.

Но стоило нам миновать плотную стену кустарника и выйти к старым дощатым складам, как все шутки моментально выветрились из головы. В нос ударил тяжёлый, приторно-кислый запах брожения. То, что я увидел за складами, заставило меня забыть и про солнце, и про симпатичную косынку.

Там, в тени, скрытые от посторонних глаз, высились настоящие горы яблок. Тонны отборного урожая, который просто свалили в кучи и оставили гнить под августовским зноем. По осклизлым бокам плодов ползали тучи ос, а земля вокруг пропиталась тёмным, пенным соком.

— Гляди, корреспондент, — сказала женщина, в её голосе сквозила горечь. — Вот тебе и «рекордный урожай»…

Я молча поднял «Зенит» и взвёл затвор. Игривое настроение сменилось холодным, злым азартом человека, который привык докапываться до самой сути, в каком бы времени он ни оказался.

— Почему это здесь? — спросил я. — Что, тары нет?

— Тары всегда нет, — зло усмехнулась женщина. — Только это не просто так. Эти яблоки специально тут «доходят». Портятся.

— Но зачем?

— А затем, что порченые яблоки по документам идут как брак. Их списывают и отдают на корм скоту. На свинокомплекс. А там кум нашего директора заправляет. У них там показатели по весу растут как на дрожжах. Ну и про личное подворье не забывают… У каждого родственничка дома кабанчики на отборных яблочках сидят. А в газете напишете — «рекорд»…

Она посмотрела на меня с такой усталой безнадегой, что у меня, старого шофера из другого века, внутри всё перевернулось.

— Сейчас разберёмся, — глухо произнёс я. — Обещаю.

Вернувшись к общей группе, я сделал ещё немного снимков. Но настроение было уже другое. Совсем не радужное.

Дождавшись, пока директор совхоза на секунду прервёт свои пышные рулады, я подошел вплотную, взял его за локоть и отвёл в сторонку.

— Скажите, — начал я, — а вот те горы гниющего яблока за складами, это тоже часть вашего «рекорда»? Или это такое задание партии, гноить урожай ради кумовства и личной выгоды?

Говорил я негромко, но после моих слов в саду повисла мёртвая тишина. Даже цикады на стволах, казалось, замолчали. Те, кто стоял ближе, замерли с раскрытыми ртами. Дальние вглядывались и пытались понять, что происходит.

Совхозный директор пошел пятнами — от шеи до лба.

— Ты кто такой? — прошипел он, сужая глаза и смерив меня взглядом. — Фотограф? Вот и иди… фотографируй… А не лезь туда, в чём ни бельмеса не смыслишь… В хозяйственные вопросы…

Паша, моментально оценив ситуацию, сделал шаг вперёд, встав плечом к плечу со мной. Очки строго сверкнули. Его лицо из свойского и добродушного стало жёстким, официальным.

— Иван — фотокорреспондент областной газеты с тиражом более ста тысяч, — отчеканил он. — А я её специальный корреспондент. Вам есть что сказать по поводу выявленного факта нецелевого использования государственной собственности, а, Владимир Гаврилович?

Совхозного директора это выступление не смутило. Его рука покровительственно легла журналисту на плечо.

— Не нужно делать такие громкие заявления, Павел, — покачал совхозный начальник головой. — Это лучший совхоз в районе, у меня вся стена кабинета в грамотах и благодарностях. Я с самым высоким областным начальством лично, за руку… И этот ваш репортаж — он ведь не просто так, его ждут там, наверху. И все знают, каким он должен быть.

Паша убрал чужую ладонь с плеча и посмотрел на меня. В этом взгляде я увидел сомнение и неуверенность. И то, что директор совхоза почувствовал эту неуверенность, я тоже увидел.

— Вы тут, может, этого ещё не почувствовали, — ответил я на директорские речи, — но времена сейчас меняются. Наш репортаж может оказаться не совсем таким, как кем-то предполагалось. А то и вовсе не таким.

Я сунул «Зенит» в чехол, застёжка глухо щёлкнула.

— А на возможные критические материалы могут очень быстро отреагировать надзорные органы. Не районные, где каждый — кум и сват. Приедут те, что повыше — областные…

Зам, стоявший за спиной директора, испуганно дёрнул шефа за рукав, что-то быстро зашептав на ухо. Но совхозный директор, было заметно, и сам поспешно двигался на попятную.

— Товарищи… ну зачем вы так? — Он выдавил кислую, фальшивую улыбку. — У нас же правда лучший совхоз в районе… Трудности с тарой — явление временное, объективное…

Он наткнулся на мой жёсткий взгляд. Вытер пот со лба.

— Не надо критических материалов, товарищи. Мы всё поняли. Спасибо за ваш… э-э… справедливый и честный взгляд. Что открыли нам глаза на выявленные недостатки. Всё будет исправлено в ближайшее время. Лично проконтролирую!

Я посмотрел на Пашу. Тот едва заметно кивнул. Было понятно: если раздуть скандал сейчас, крайними могут сделать тех самых баб в косынках.

— Хорошо, — согласился я. — Исправляйте и контролируйте. Мы проверим, через неделю. Но учтите: если хоть один волос упадет с головы тех, кто здесь работает — будет так, как я сказал. Репрессий мы не потерпим.

Совхозный директор нервно рассмеялся, оправляя рубашку:

— Какие репрессии, Иван… э-э… не знаю, как по отчеству… Сейчас же не старые времена, слава богу.

Михалыч, стоявший неподалёку, высунул из ветвей усатое лицо. Пробормотал, глядя в сторону:

— Это точно. В старые-то времена не церемонились. Всё куда суровей было…

Директор и его зам синхронно втянули головы в плечи. Молодец Михалыч, подумал я про себя. Умеет добавить колорита. Особенно с этими своими усами.

Мы с Пашей оставили директора и его зама думать и делать выводы, а сами отправились поговорить с простыми колхозниками. Те, услышав наш с их начальством разговор, смотрели теперь на нас с благодарностью. Впрочем, опаски в их взглядах тоже хватало.

Я сделал несколько снимков, Паша что-то позаписывал себе в блокнот. Скоро мы попрощались, загрузились в «бобик» и поехали в Симферополь.

По пути Михалыч вошёл в роль и мрачно рассуждал о том, что некоторые, на местах, совсем заелись. Паша, который в этот раз залез на переднее сиденье, слушал его и больше веселился. Случившееся приключение ему, видимо, понравилось. Он вскользь упомянул о том, что совхозный директор может нажаловаться нашему главреду, но особенно по этому поводу не переживал.

— Надо залить бензина, — сообщил Михалыч через некоторое время.

Когда у дороги показалась заправка — будка и две колонки под открытым небом, — мы повернули туда.

У одной из колонок стоял красный жигуль, «копейка». Рядом с машиной вдруг возник человек, в форме и милицейской фуражке. Я заметил, что меня непроизвольно потянуло спрятаться за сиденьями. Значит, то, что случилось в Первомайском, не прошло для меня даром. Тревога никуда не делать, просто затаилась внутри.

А милиционер оказался знакомым Михалыча.

— О, газетная братия!

Они с нашим водителем пожали друг другу руки. Михалыч отправился к будке кассы, а страж закона зачем-то шагнул к нашему «бобику».

— По редакционному заданию ездили? — усмехнулся он, увидев впереди Пашу. И мне показалось, что усмешка эта у него получилась какая-то недобрая.

Потом он прищурился, пытаясь что-то разглядеть внутри нашей машины. И внезапно спросил:

— А Нещадов тоже с вами?

Милиционер на заправке спросил обо мне. Паша в ответ хмуро промолчал. Мне не оставалось ничего другого, кроме как приоткрыть окно и выглянуть наружу.

Милиционер замер, встретившись со мной взглядом, и едва заметно кивнул:

— Ясно.

Был он высокий, белобрысый и какой-то чересчур румяный. Что именно ему стало ясно — бог его знает.

— Чего хотел, Степанов? — Паша высунулся в окно, стараясь говорить непринуждённо.

Милиционер Степанов не ответил. Он только ухмыльнулся, медленно обходя УАЗик и брезгливо его разглядывая.

В этот момент вернулся Михалыч.

— В совхозе были? — бросил Степанов, заметив слой пыли на бортах.

Михалыч неохотно буркнул что-то утвердительное. Снял с колонки заправочный пистолет и воткнул его в бак. Застрекотал счётчик, запахом бензина потянуло ещё сильнее.

Неожиданно Степанов, никого не спрашивая, подошёл к задней части нашего «бобика» и рывком распахнул багажник. Внутри, прямо на брезенте, стояли четыре ящика, доверху набитые теми самыми отборными яблоками.

— Не зря, я смотрю, съездили, — заржал Степанов, заглядывая поверх ящиков к нам в салон.

Вот оно что. Всю дорогу я думал: неужто это мы так успели пропахнуть в саду, а оказывается, аромат шёл из багажника. Но откуда они там взялись? Неужели в совхозе их специально подсунули, пока мы ходили по рядам? И Степанов теперь поэтому прямиком туда и полез?

Михалыч подошёл и беззлобно, но вполне уверенно оттолкнул милиционера плечом, закрывая дверцу багажника.

— У тебя что, Степанов, ордер есть? — ворчливо спросил он. — Чего лезешь не в своё дело?

— Да какой тут ордер, — снисходительно ответил Степанов. — С вами, взяточниками, и так всё понятно. Региональная пресса, блин.

Он зубасто хохотнул, хозяйски хлопнул ладонью по крылу УАЗика, запрыгнул в свой жигуль и с пробуксовкой уехал.

Закончив с заправкой, мы тоже отправились дальше. Какое-то время ехали молча.

— Так откуда яблоки, Михалыч? — нарушил тишину Паша.

Водитель заерзал на сиденье, оправдываясь:

— Так они сами подошли с ящиками… Пока вы там с народом общались… Настояли, сунули в багажник. Что мне, отказываться было? Обидятся люди.

«Вот же ж хомяк усатый», — подумал я, глядя на ухмыляющийся профиль Михалыча. Всё тащит в дом, запасливый. С таким не пропадёшь.

— А чего это он цеплялся? — спросил я, кивнув назад. — Чего этому Степанову от нас надо?

Паша посмотрел на меня в зеркало заднего вида и как-то непонятно ухмыльнулся:

— Это тебе, Ваня, лучше знать.

Эх, ещё одна загадка. Похоже, у Нещадова со Степановым были какие-то свои счёты, о которых я пока ни сном ни духом.

— Ладно, — махнул рукой Паша. — За яблоки он придираться не станет. Вот если бы что-то посерьёзнее нашёл… Спиртное там или дефицит какой… было бы похуже.

Машина мерно гудела, пожирая километры крымского шоссе. Паша помолчал, а потом вдруг спросил, возвращаясь к разговору в совхозе:

— Слушай, Вано, а что, и правда времена меняются? Ты в Москве частенько бываешь… Что там вообще слышно?

Для меня новость о том, что провинциальный фотокор Нещадов бывает в Москве по каким-то делам, да ещё и частенько, стала полной неожиданностью. Значит, не такой уж он и простой парень.

— Меняются, Паша, — ответил я, глядя на то, как дрожит воздух над асфальтом. — Ещё как меняются…

А про себя подумал: «За считанные годы так поменяются, что вы тут все просто обалдеете». И невесело усмехнулся.

Мы уже въезжали в пригород, когда впереди замаячил тяжело гружённый лесовоз. Огромные сосновые брёвна, стянутые ржавыми цепями, подрагивали на каждом ухабе. Глядя на них, я почувствовал, как в затылке заколола смутная, тревожная ассоциация. В голове всплыли кадры из какого-то фильма, который я видел там, в будущем. Названия я не помнил, но картинка была чёткой: шоссе, лесовоз, лопнувшая цепь и брёвна, летящие прямиком в лобовое стекло тех, кто ехал следом. В том кино люди чудом спаслись от одной катастрофы, но судьба всё равно их настигла — по одному, изощрённо и неотвратимо.

От судьбы не уйдёшь — вот какая там была мораль.

И тут меня прошиб холодный пот. А что, если всё, что я сделал в Первомайском, — лишь временная отсрочка? Что, если Настя всё равно должна погибнуть, просто мироздание выберет другой способ? Кровь застучала в висках. Мне нужно было услышать её голос. Сейчас же.

Мысль эта всю оставшуюся дорогу давила на сознание, как бетонная плита.

— Михалыч, тормозни у переговорного пункта, — попросил я, когда заехали наконец в город. — Я быстро.

Михалыч удивлённо хмыкнул, но притёр УАЗик к обочине возле здания с синей вывеской «Почта. Телеграф. Телефон». Я выскочил из машины, оставив кофр с «Зенитом» на сиденье. Нырнул в двери, в прохладный зал, пахнущий сургучом и старой бумагой.

Номер телефона на её работе я помнил наизусть, он впечатался в память, как многое другое из тех времён. Дождавшись свободной кабинки, я схватил трубку и, лихорадочно крутя диск, набрал код области и заветные цифры. Гудки тянулись бесконечно долго. Наконец, на том конце ответили.

— Алло, это контора ПМК? — голос мой сорвался. — Позовите Настю… Анастасию Воробьёву.

— Воробьёву?.. А она… — женский голос на том конце провода замялся. — Её… Её нет.

Сердце ухнуло куда-то в пустоту. В глазах потемнело. Всё-таки догнала судьба… Не уберёг…

— Как это нет⁈ — заорал я в трубку так, что в дверце кабинки задребезжало стекло. — Где она⁈ Что случилось⁈

— Ну чего вы кричите? — раздражённо отозвались в трубке. — Ну вышла она, в магазин за хлебом отлучилась. Обед у человека. Все такие нервные, просто ужас какой-то…

Я медленно опустил трубку на рычаг. Ноги стали ватными. Живая. Просто вышла в магазин. А я чуть с ума не сошёл за эти несколько секунд.

Я вышел на улицу, жадно хватая ртом горячий воздух. Вернулся к машине, стараясь по пути немного успокоиться.

— Ну что там? — спросил Паша, подозрительно оглядывая мой всё ещё взволнованный вид. — Случилось что-то?

— Не, всё в порядке. — Я сел на сиденье и захлопнул дверцу. — Матери звонил, узнавал, как она там. Сказали, пошла на поправку, даже в магазин сама выбралась.

Михалыч понимающе кивнул и включил передачу.

— Мать — это святое, — буркнул он. — Правильно, что позвонил.

Мы поехали дальше по Симферополю. На часах было начало второго. Город плавился от зноя, прохожие жались в тень, под стены зданий. У бочек с квасом выстраивались очереди. Жизнь шла своим чередом. А где-то там, в обычном советском магазине, моя Настя сейчас покупала хлеб, даже не подозревая, какую бурю только что пережил в телефонной будке её отец.

— Яблоки предлагаю поделить по справедливости, — заявил Михалыч, притормаживая на светофоре. — Там четыре ящика. По одному нам с вами. А один оставшийся завезём в редакцию, пусть разбирают, кто успеет.

Паша против такой схемы не возражал. Ну и я не стал — я вообще тут человек новый, хоть никто об этом и не догадывается.

По пути мы заехали к Паше. Он жил в самом центре, недалеко от магазина «Океан» — солидного, в витринах которого красовались консервные пирамиды. Паша подхватил ящик, зашёл в подъезд и через минуту уже выбежал обратно, на ходу вытирая руки о штаны.

Дальше наш путь лежал в частный сектор в районе автовокзала. Здесь, среди буйной крымской зелени, прятался «хомячий домик» Михалыча — аккуратный, крепко сбитый, с выкрашенным забором. Михалыч выгрузил свою долю, коротко переговорил с выглянувшей на шум женой и вернулся за руль.

— Теперь тебя, Ваня? — спросил он, выруливая на дорогу.

— А меня давай не домой, — решил я. — Поехали к ж/д вокзалу, там покажу, куда.

Я не знал адреса, где жила бывшая жена Нещадова и его сын Игорёк, но надеялся, что глаза и ноги сами приведут. Память тела — штука надёжная. Когда мы подъехали к тому самому двору, где вчера была драка, Паша понимающе кивнул:

— Наташе и Игорьку привёз? Понятно. Правильное дело.

Я вытащил ящик из багажника. Тяжёлый, пахучий, он приятно оттягивал руки.

— Езжайте, — сказал я. — Встретимся в редакции.

— Давай, — махнул рукой Паша. — Постарайся успеть до конца обеденного перерыва.

УАЗик тронулся и покатил по улице в сторону перекрёстка.

Про себя я загадал: если сейчас удастся вспомнить подъезд и найти нужную квартиру, значит, всё будет хорошо. И у Наташи, и у Игорька, и у моей дочки в её Первомайском… И у меня самого здесь, в этом подзабытом 1985 году.

Сначала я замер посреди двора, растерянно оглядывая жёлтые двухэтажные домики с палисадниками. Но потом что-то щёлкнуло. Я уверенно зашагал за угол к нужному дому. Прошёл ко второму подъезду, поднялся на второй этаж и остановился перед дверью, обитой коричневым дерматином. Опёр ящик о колено, рука потянулась к звонку.

Дверь открыл Игорёк. Он был один, в майке и шортах, с коленкой, густо замазанной зелёнкой. И со следами вчерашних спаррингов на лице.

— О, пап! — в его глазах зажглись радостные огни. — Привет! А мама на работе.

«А где она работает?» — чуть было не брякнул я, прикусил вовремя язык. Мне уже столько раз приходилось прикусывать язык, что, происходи это не в переносном смысле, он бы изрядно распух.

— Я знаю, — я поставил ящик на пол в прихожей. — Это вам. Из совхоза.

— Классно, спасибо! — пацан тут же схватил самое крупное яблоко, вытер о майку и с хрустом вонзил в него зубы. — Заходи! Бабушки тоже пока нет.

— Пошли лучше на улицу, — предложил я, отмечая про себя полученную информацию о бабушке. — Давай посидим там, на лавке.

Мы вышли во двор. Игорёк устроился рядом со мной, смотрел, улыбался слегка разбитыми губами. На мой вопрос о драке он махнул рукой. Мама, конечно, отругала, но это ерунда.

— Я тех троих всё равно выловлю, — заявил он, хрустнув яблоком. — Соберу своих пацанов, и по одному их…

— Вот этого не надо, дружище, — я мягко положил руку ему на плечо. — Так ты только испортишь то, что было вчера. Ты был один против троих. А так уже вы будете втроём против одного. И шанс стать героем получит тот, кого ты собрался ловить.

Я заглянул в ясные мальчишеские глаза.

— Мужчина должен уметь побеждать правильно, честно. И по возможности — красиво. Понимаешь, что я имею в виду?

Сын Ивана Нещадова (или уже мой сын?) посмотрел на меня с сомнением. Спорить не стал.

Ничего, если сразу и не согласится, то в уме оно всё равно отложится. Так это работает.

Игорь помолчал, а потом вдруг выдал:

— А к маме мужик один ходит. Дядя Петя. Ухаживает вроде. У него мотоцикл есть. Но он мне не нравится.

— Мотоцикл не нравится? — я невольно усмехнулся.

— Да нет, дядя Петя не нравится, — Игорёк насупился. — Разговаривает так… как будто я маленький. А мотик у него хороший, «Днепр» с коляской. Мы на нём даже в Евпаторию ездили, втроём. Быстро так гнали, ветер в ушах свистел. Но… — он замялся и посмотрел на меня снизу вверх. — Я лучше с тобой на море буду ездить. Пусть и на электричке, но с тобой…

У меня внутри что-то дрогнуло. Я смотрел на этого мальчишку и понимал: неважно, как я здесь оказался. Важно то, что у парня сейчас нет отца. И я решил — исправлю жизнь этого неприкаянного Ивана Нещадова. Починю всё, что тут разломалось, хоть ломал и не я. Если, конечно, судьба позволит мне остаться в этом времени.

— Поедем, Игорёк, — пообещал я. — Обязательно поедем. Пока на электричке. А там поглядим. Будем есть чебуреки и арбузы — и купаться, пока перепонки между пальцев не вырастут.

От этих слов сын просиял. И я просиял вместе с ним.

Я шёл по набережной реки Салгир, подставляя лицо редкому в этих краях ветерку. В булочной на углу купил ещё тёплый бублик с маком за пять копеек, в молочном — бутылку кефира с крышечкой из фольги. Отыскал свободную лавку в тени плакучей ивы, сел и с наслаждением нажал большим пальцем на мягкую фольгу, она поддалась с характерным хлопком.

Кефир был густой, с кислинкой, а бублик — по-настоящему сдобный. Но даже эта простая радость не могла унять смятение мыслей в голове. Больше всего меня сейчас изводила неопределённость. Если я оказался здесь для того, чтобы спасти дочь, и я её спас — почему я всё ещё в 1985-м? Почему меня не вышвыривает обратно в моё старое тело, и в моё время?

Рядом, у самых перил, маленькая девочка в белой панамке бросала в воду сосновые щепки. Течение подхватывало их, несло вдоль бетонных берегов к небольшой плотине. Щепки весело прыгали вместе с потоком через бетонную дамбу, скрывались в бурлящей пене, и больше их не было видно.

Я смотрел на эту игру и думал о своём.

То, что случилось в Первомайском, на пешеходном мосту над железной дорогой, до сих пор стояло перед глазами. Движущийся внизу состав, перекошенное лицо ублюдка, грохот вагонов и мой отчаянный толчок. Я видел, как он перевалился через перила, как полетел, прямо на рельсы между проносящихся вагонов. Но я не видел самого финала: внизу стали бегать и кричать, пришлось спешно уйти.

Я не увидел его мёртвым, вот в чём дело. Не увидел, как его переехало, уничтожило вагонными колёсами. А что, если ему повезло и гибели он избежал? Упал между рельсов и отделался переломами или ушибами. Или умудрился зацепиться за вагонную сцепку — и уехал от своей смерти, ухватившись за пропахшее мазутом железо.

Мысль была обжигающей, как глоток спирта. Если этот выродок выжил — значит, моя миссия не закончена. Значит, то, что меня сюда забросило, всё ещё держит меня на посту. И дочка по-прежнему в опасности, просто срок её гибели немного сдвинулся.

Мёртв ли тот маньяк? Мне нужно было выяснить это во что бы то ни стало. Но как? Позвонить в линейный отдел милиции? Представиться корреспондентом «Крымского комсомольца» и спросить, не было ли происшествий на путях в районе Первомайского? Не вариант. Слишком подозрительно, в милиции работают далеко не дураки.

Я допил кефир, аккуратно поставил пустую бутылку под лавку — школьники заберут и сдадут, пятнадцать копеек на дороге не валяются.

Нужно было возвращаться в редакцию. У меня появилась идея, как мне всё разузнать.

Я зашагал в сторону центра, ноги сами выбирали нужные повороты и проходные дворы — память Нещадова работала как внутренний навигатор, ведя меня по незнакомым улицам прямиком к зданию редакции. Город ложился под подошвы подобно карте, избавляя от необходимости спрашивать дорогу.

Вошёл в здание, и ноги понесли меня по лестнице и коридорам. Память тела работала как автопилот: здесь свернуть, тут мимо курилки, третья дверь направо. В кабинете фотокоров было пусто — обеденный перерыв ещё не закончился. В воздухе висел запах фотографической химии, названия которой я пока не знал. Я понял, что мне нужно не сюда.

Свой стол у меня имелся и в кабинете корреспондентов. Я зашёл туда. Сейчас этот кабинет тоже пустовал. Я подошёл к шкафу, полки которого были завалены подшивками старых газет. На нижней полке, среди справочников, брошюр и книг наподобие «Спутника журналиста», нашёл то, что искал — затрёпанную книжку «Печать СССР» в синем переплёте. Быстро пролистал до Тульской области.

«Коммунар», областная партийная газета. Так… отдел писем, отдел новостей… Александр Савельев. Я выписал номер, потом ещё несколько номеров и фамилий на обрывок газеты. Сунул его в карман. И почти бегом направился к уже знакомому переговорному пункту.

В зале ожидания было душно. Я дождался своей очереди, зашёл в кабинку и набрал номер с кодом города Тула. Ожидание затянулось, но вот в трубке щёлкнуло и раздался далёкий голос:

— Редакция «Коммунара», слушаю.

Я глубоко вдохнул, напуская на себя тон столичной уверенности.

— Алло, Александр? Привет! Это Сергей из «Московского комсомольца». Помнишь, мы с тобой рядом в исполкоме сидели на совещании, года полтора назад?

— Сергей? — в голосе на том конце провода послышалось сомнение, но журналистская вежливость взяла верх. — Э-э… да, вроде припоминаю. Привет, Москва. Какими судьбами?

— Слушай, Саш, выручай, — я заговорил быстро, по-деловому. — Мне тут редакционное задание спустили — собрать статистику по несчастным случаям на железных дорогах, именно летальным, по соседним областям. Грядёт большая статья о безопасности на путях. По вашей области у меня пробел. Слышал, у вас под Первомайским на днях был несчастный случай? А у меня в сводках этот случай как летальный не отражается. Хочу разобраться, вносить в таблицу или нет.

— Ага, понятно… — Александр хмыкнул. — Погоди-ка, сейчас уточню у ребят из отдела информации. Не вешай трубку.

На том конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь далёким шорохом помех. Я чувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубку. Наконец, коллега вернулся.

— Алло, Сергей? В общем, понятно, почему он у тебя в статистике не отражается. Случай имел место, всё верно — мужик с моста под вагоны загремел. Но он не летальный. Живой этот «пассажир», хоть и досталось ему там.

Сердце моё пропустило удар.

— Как живой? — тупо переспросил я.

— Да вот так. Повезло. Если можно так сказать. Сейчас в Туле лежит, в Первой городской больнице.

— Понятно… — выдохнул я. — Спасибо тебе, Саш. Очень выручил…

— Да нет проблем, — бодро ответил собеседник. — Если что, обращайся.

Послышались гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг и замер. В голове стоял гул. Так вот оно что. Вот почему я всё ещё здесь, в этом солнечном августе восемьдесят пятого. Мироздание не принимает работу, выполненную наполовину. Выполнить — значит до конца.

В стекло кабинки настойчиво постучали. Женщина с ярким маникюром нетерпеливо тыкала пальцем в наручные часы.

— Товарищ, вы закончили? — прокричала она сквозь стекло.

Я толкнул дверь и вышел в зал, чувствуя, как внутри закипает холодная, чуть уже подзабытая ярость. Выжил, значит, сволочь. Ну, ничего, это ненадолго.

— Нет, — тихо сказал я, глядя в пустоту перед собой. — Как оказалось, я ещё не закончил.

Мне снова нужно было думать, как добраться до Тулы.

Вариант с поездом я оставил на крайний случай — ещё раз светиться перед начальником вокзала было ни к чему. Я достал из кармана потрёпанный блокнот Нещадова, перелистал страницы, густо исписанные именами и цифрами. Взгляд зацепился за запись: «Юрий Иванович, консервный завод, главный инженер». Чужая память отозвалась смутным узнаванием: делали репортаж полгода назад, седой деловитый дядька. Мужик вроде свойский, не из спесивых.

Я нашёл автомат, бросил две копейки и набрал номер.

— Юрий Иванович? Это Нещадов из «Крымского комсомольца», — я старался говорить уверенно, но в режиме личной просьбы. — Помните, репортаж у вас делали? У меня мать заболела под Тулой, нужно срочно добраться. Как у вас сейчас машины, на материк ходят?

— А, фотограф! Помню, как не помнить, — голос в трубке был бодрым. — Машины ходят каждый день, возим продукцию в Москву. Когда тебе нужно?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Ну, тогда через полтора часа будь у проходной. Автомобиль КамАЗ, идёт через Тулу. Что доставит к подъезду, не обещаю, но до города подбросит. Так устроит?

— Конечно устроит.

— Ну тогда подходи. Договорюсь, фотограф, подвезут тебя.

— Спасибо, Юрий Иванович! Очень помогаете.

— Пожалуйста, чего такого.

Времени оставалось в обрез. Я набрал редакцию, чтобы предупредить Пашу.

— Паш, это я. На работу сегодня не приду, дела семейные. Как там обстановка?

— Пятница, Ваня! — Паша в трубке явно пребывал в прекрасном расположении духа. — Обстановка курортная. Твоего непосредственного нет, а Бойко в исполкоме на совещании. Пользуйся случаем! Если кто спросит — я прикрою.

Я поблагодарил его и выдохнул. Везение пока было на моей стороне.

Через полтора часа я был на проходной консервного завода имени Кирова. Внутри уже стоял готовый к отправке КамАЗ с прицепом. Водитель, хмурый мужик со следами мазута на руках, лишь кивнул на кабину. Его молчаливость меня полностью устраивала — не было нужды придумывать новые легенды.

Мы покинули Крым, когда солнце начало клониться к горизонту. Гул двигателя и мерная тряска в высокой кабине убаюкивали, но я не спал. Я смотрел на убегающую под колёса серую ленту шоссе и думал о том, что ждёт меня в Тульской городской больнице. КамАЗ уверенно шёл на север, сокращая расстояние между мной и человеком, который должен был умереть ещё в прошлую нашу встречу.

Небо Тулы было низким и пасмурным. В воздухе витал чуть ощутимый запах угольной гари. Городская больница оказалась монументальным зданием сталинской постройки с облупившейся штукатуркой и рядами высоких окон. Я зашёл во двор, стараясь ничем не выделяться среди немногочисленных посетителей со свёртками и авоськами.

Нужный корпус — травматологию — я вычислил быстро по обилию людей на костылях, куривших у входа. Теперь нужно было убедиться, что мой «пассажир» всё ещё здесь. Спрашивать у дежурной или лезть к медсёстрам было нельзя: любое их воспоминание обо мне могло потом стоить Нещадову свободы. Я просто сел на скамейку неподалёку от группы выздоравливающих и замер, обратившись в слух.

Удача улыбнулась не сразу. Сначала я послушал много ненужного. Полноватая женщина, передавая такому же пухлому сыну-пациенту банки с едой, сокрушалась о скудости больничного рациона. Лохматый перебинтованный парняга рассказывал двум хихикающим дамочкам, как он свалился с крыши сарая. Двое старичков обсуждали мази для суставов. Долговязый тип с загипсованной ногой укорял жену: та забыла принести вязальную спицу, а нога под гипсом — чешется.

С кем-то из этих людей делило палату не добитое мною чудовище. Я ждал, надеясь получить нужную информацию. И был, наконец, вознаграждён.

Пожилой мужчина в полосатой пижаме, поговорив с сидевшей рядом женщиной о каких-то семейных делах, потом поделился с ней:

— Привезли тут одного три дня назад. Совсем плохой, без ног считай, и позвоночник, говорят, переломан. Самоубийца, представляешь? В Первомайском с моста под поезд сиганул, дурень. И живой остался. Лежит теперь бревном, только глазами вращает. Двери его палаты прямо напротив нашей, как выходишь, так взгляд в его койку и упирается…

Собеседница сделала трагическое лицо, сочувствуя неизвестному страдальцу.

Я сидел, поглядывая для вида на дверь, как будто кого-то ожидая, а сам мотал на ус. Значит, здесь. А то я уже стал переживать, что его перевели куда-нибудь в другое место. Теперь надо было узнать, где он находится конкретно.

Поднявшись, как будто устал ждать, я прошёлся вдоль скамеек. Подошёл в говорившему:

— Простите, а вы лежите не в третьей палате?

— Нет, — помотал он головой, — я из седьмой.

Я как бы разочарованно кивнул, постоял немного и направился к дверям корпуса.

В вестибюле царила небольшая суета, два посетителя о чём-то переругивались с дежурной. Я посторонился, пропуская медсестру, что толкала перед собой каталку с флегматичной старухой в очках. А потом, пользуясь тем, что дежурная отвлеклась, шагнул в темный коридор.

У первой же открытой двери в хозяйственное помещение я присмотрел вешалку, где висел чей-то белый халат. Накинул его поверх рубахи, извлёк из кармана брюк заранее приготовленную марлевую повязку и нацепил её на шею. Теперь вид у меня стал более подходящим для этого места.

Изучив систему коридоров, я без труда нашёл седьмую палату. И ту, которая располагалась напротив неё — вторую. Осторожно заглянул в узкое стекло двери. Да, это был он. На койке у окна, обвешанный капельницами и какими-то металлическими конструкциями, лежал тот самый ублюдок с моста. Лицо его было бледным, осунувшимся, но это был он. Вторым пациентом в палате был древний дед, который спал в койке у стены. Больше в палате никого не было.

Спустившись обратно на первый этаж, я изучил коридоры снова, но уже с другой целью. В тупике, за лестницей, обнаружилось узкое окно, выходящее в заросший кустами задний двор. Оглядевшись, я быстро повернул шпингалеты — теперь его можно было открыть снаружи. Путь для проникновения был готов.

Я покинул больницу через главный вход и зашагал к частному сектору у вокзала. Там, в небольшом флигеле, который я снял у жадноватой толстой бабки, меня ждали тишина и одиночество. Я сел на скрипучую кровать и стал готовиться. На этот раз всё должно пройти без осечек. Хотя готовиться было, собственно, и нечего. Я уже выбрал, при помощи какого оружия всё сделаю. Теперь я просто ждал, когда стемнеет.

С наступлением темноты я вернулся к больничному зданию. Пробрался к корпусу травматологии, отыскал нужное окно. Рама поддалась не сразу, пришлось поддеть её отвёрткой, стараясь не скрипеть деревом. Отвёртку я купил днём в хозяйственном.

Наконец я ввалился внутрь и замер, прислушиваясь к гулкой тишине коридора.

Внутри пахло хлоркой и вымытыми полами. Стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперёд. Внезапно сверху донеслись размеренные шаркающие шаги. Я нырнул в нишу под лестницей, вжавшись в прохладную стену. Мимо прошла дежурная медсестра — в полумраке мелькнул белый халат, звякнули ключи. Она прошла в сторону поста, и я снова двинулся к цели.

У двери второй палаты секунду помедлил. Хриплый и булькающий храп старика был слышен даже здесь. В остальном — всё было спокойно. Я осторожно приоткрыл дверь и вошёл. В нос ударил тяжёлый запах лекарств и немытого тела.

Я прошёл мимо спящего старика и подошёл к койке у окна. Маньяк, несостоявшийся убийца моей дочери, лежал неподвижно, уставившись в потолок. Но стоило мне приблизиться, как он повернул голову. Туман медленно уходил из его глаз. Мы встретились взглядами, и в его расширенных зрачках я увидел изумление и немой, парализующий ужас. Он узнал меня. Узнал человека с моста, который пришёл закончить начатое.

Отвёртка уже тускло сверкала у меня в руках своей металлической частью. Покупая её, я придирчиво выбирал самую прочную. И самую длинную. Знал, что сегодня она послужит мне универсальным инструментом — будет не только открывать окна. Я перехватил её поудобнее, глядя ублюдку в расширенные глаза.

И тут моя рука застыла. Я смотрел на этот обрубок человека, на его закованные в гипс и подвешенные на растяжках конечности, на его беспомощность, на бледное, посеревшее лицо. Убить его сейчас — значило проявить милосердие. Просто оборвать мучения. А оставить жить вот так, неподвижным овощем, знающим, что он никогда больше не встанет и не выйдет на охоту, — это было наказание посерьёзнее любой смерти.

Я смотрел ему в глаза ещё несколько секунд, видя в них многое. А потом медленно убрал отвёртку и двинулся к двери.

Когда я выходил из палаты, за моей спиной послышался тихий звук. Вписываясь в промежутки между хриплыми руладами старика, в помещении раздавался протяжный, мучительный вой. Мне показалось, в нём почти не осталось ничего человеческого.

Бывший маньяк понял, что был в шаге от избавления. И что теперь избавления ему никто не подарит.

Домой я добирался долго: на попутках, электричках и в душных общих вагонах. В Симферополь вернулся в ночь с воскресенья на понедельник. Кое-как дополз до дивана и провалился в беспробудный сон.

Будильник я завести не догадался, просто забыл о такой необходимости. Но проспать на работу мне всё равно не дали. Нет, в этот раз никто за мной не заезжал и в окно не тарабанил. Зато ни свет ни заря начали трезвонить будильники у моих коммунальных соседей. Так что пришлось подниматься — даже раньше, чем это было нужно.

До рабочего места, Дома Печати на Горького 5, было с полчаса пешей ходьбы. И я прошагал по утренней крымской столице с удовольствием.

В комнате фотографов на четвёртом этаже было тихо. Там пахло проявителем. Я решил не ждать и заглянуть к корреспондентам — нужно было постепенно разбираться, кто здесь есть кто. В кабинете уже сидело несколько человек: кто-то в задумчивости грыз ручку над листом бумаги, кто-то перелистывал подшивки. Из всей этой братии память Нещадова натужно выдала только два имени, и то я не был уверен, можно ли этому подарку доверять. Из этой несговорчивой памяти всё приходилось тянуть клещами.

Тут в кабинет заскочил человек безусловно мне знакомый. Это был Паша. Мы пожали руки и перекинулись парой дежурных фраз. Вдруг он с заговорщицким видом потянул меня к столу. Взял листок:

— Слышь, Ваня, смотри прикол.

Он быстро написал на листке фамилию «Горбачёв», только вертикально, сверху вниз. Потом каждую букву продолжил отдельным словом.

Получилось у него вот что:

Степанов продолжал бросать в нашу сторону какие-то злые, хамоватые шуточки. Паша вяло отгавкивался. Но я этих двоих почти не слышал. В голове, точно проявленный снимок, чётко обозначилось имя.

Маргарита Щукина. Она же — Марго.

Ей было двадцать восемь, она работала в нашей же газете. И именно из-за неё рухнула жизнь прежнего Нещадова. Иван решил, что встретил любовь всей своей жизни, потерял голову — и ушёл из семьи.

Я смотрел на неё теперь новым, придирчивым взглядом. Она сидела, чуть откинувшись назад, и с ленивой грацией вела беседу с подругами, изредка бросая по сторонам снисходительные взгляды. Я вспомнил Наташу, которую видел совсем недавно — живую, тёплую, настоящую. И поразился Ивану: как можно было променять свою жену на этот холодный манекен? Да, ноги у Марго были выдающиеся — длинные, стройные. Ну ладно, и грудь тоже была в порядке. Но за этой витриной не просматривалось ничего, кроме самоуверенной стервозности.

«Ну и дурак же ты, Ваня, — подумал я с горечью. — Просто сказочный Иван-дурак…»

В этот момент Маргарита поднялась из-за стола. При виде того, как натянулась ткань её юбки, где-то внизу живота у Нещадова предательски отозвалось. Тело пыталось привычно руководить мозгом.

«Иван, ты что, серьёзно? — мысленно осадил я самого себя. — Из-за этих ног разрушил семью, бросил сына?»

С высоты моего жизненного опыта всё это выглядело нелепой, трагической ошибкой. Надо было переждать, перебеситься, а он поступил «честно» — разбил всё вдребезги. И самое смешное, как подсказала память Ивана, что Марго на его страсть взаимностью не отвечала. Он был для неё просто фоном, ещё одним поклонником. Потехой для самолюбия, и не более того.

Степанов, заметив мой застывший взгляд, истолковал его по-своему.

— Нещадов, ты слюни-то подбери, а то в тарелку накапаешь, — громко хохотнул он. — Таким, как ты, только издалека пялиться и дозволено. Маргарита на интеллигенцию не заглядывается, ей надёжное мужское плечо нужно, ясно тебе?

Меня захлестнуло раздражение — не столько на него, а больше на всю эту глупость, в которой я оказался по вине своего предшественника. Я молча поднял свой поднос и направился прямо к столику Степанова. Почти все его приятели к этому времени уже поели и ушли, остался лишь один.

— Не занято?

Степанов только удивлённо вытрещил глаза, когда я присел напротив.

Я поставил своё поднос и резко двинул ним вперёд. Край подноса с сухим стуком ударил в стакан Степанова. Стакан опрокинулся. Его содержимое густой белой волной выплеснулось прямо на серые форменные брюки милиционера. Это был кефир, в этой столовой выбирать можно было только между ним и компотом из сухофруктов.

— Упс, неудобно получилось, — сказал я без малейшего намёка на сожаление.

Кто-то ойкнул, за соседним столом коротко хохотнули. Степанов вскочил как ошпаренный, глядя на мокрое пятно в районе ширинки. Его лицо стало багровым, глаза налились кровью. Он уже готов был броситься на меня через стол, но его товарищ быстро схватил его за локоть. Паша тоже оказался рядом, готовый вмешаться.

— Ты что творишь, урод? — прохрипел Степанов.

В этот момент рядом оказалась Маргарита. Она остановилась, окинула взглядом милиционера и холодно обронила:

— Степанов, не кипятись. Тебе и правда не помешает немного остыть.

Она кивнула на его штаны. Лицо Степанова стало бурого свекольного оттенка. Вращая глазами, он развернулся и бросился к рукомойнику.

Марго тем временем повернулась ко мне.

— Нещадов, а ты что же такой неловкий? — спросила она.

В её голосе слышалась странная смесь издёвки и какого-то неясного, поощрительного кокетства. Ей определённо понравилось произошедшее.

Я вдруг отчётливо понял, как именно она манипулировала Иваном. Вот такими полунамёками и обещаниями во взгляде.

— А иди ты, — негромко бросил я ей в лицо.

Она осеклась. Изумление на её лице было почти физически ощутимым. Нещадов, можно было не сомневаться, никогда раньше не позволял себе такого тона. Маргарита круто развернулась и пошла прочь из зала. Паша уткнулся в капустный салат и смотрел поверх него большими глазами.

Скоро вдоль дальней стены проследовал к выходу и Степанов. На ходу он продолжал вытирать штаны носовым платком.

Я посмотрел ему в спину и вдруг почувствовал что-то вроде жалости. Он ведь был таким же, как и прежний Иван. Жертва своего полового инстинкта. Хотелось даже извиниться, но у самой двери Степанов обернулся. Взгляд у него был такой, что стало ясно: ни о каких извинениях и речи быть не может. Он обязательно отомстит. И сделает это при первой же возможности.

Вернувшись в кабинет, я застал там лишь пустые столы и раскрытый журнал с цветными картинками. Пахомов где-то шастал, и это было мне на руку. Я сел за свой стол, но к архивам приступать не спешил. В голове всё ещё крутилась сцена в столовой — бестолковый Степанов с мокрыми штанами, высокомерный взгляд Марго и её длинные, наманикюренные ногти.

Я поймал себя на мысли, что зря так сурово ругал Нещадова. Парень просто ослеп, бывает. Но теперь, когда в этом теле поселился я, пришло время исправлять его ошибки. Я снова вспомнил Наташу — её живое лицо, голос, то, как она прижимала к себе сына. Наташа была настоящей, в ней была душа, которой у Марго не нашлось бы и под микроскопом. Я твёрдо решил: я верну семью. Игорь заслуживает отца, а Наташа — человека, который не променяет её на эффектную обёртку.

Но следом пришла другая мысль, холодная и неуютная. Если в прошлое я попал для того, чтобы исполнить миссию, то она уже закончена. Я обезвредил маньяка, он превратился в беспомощный овощ и стал ни для кого не опасен. Задание выполнено, дочь спасена… Но я всё ещё здесь. Я не растворился в воздухе, не проснулся в своём 2026-м, не умер, наконец. Значит, я остаюсь?

Неужели всё это — лишь для того, чтобы я строил своё новое личное счастье в Крыму восьмидесятых? Мне в это не верилось. Я не привык к таким щедрым подаркам от судьбы.

Я решил поработать. Потянулся к коробке с негативами, которую мне подсунул Пахом. Достал лупу, включил настольную лампу и принялся рассматривать чёрные полоски плёнки. На меня смотрели лица: улыбчивые доярки, сосредоточенные инженеры, румяные передовики весеннего сева. На плёнке они выглядели застывшими, полупрозрачными призраками. Я смотрел на изгиб чьей-то шеи, на доверчиво распахнутые глаза молодой комсомолки, и вдруг меня прошибло осознанием.

Я был эгоистичен в своём горе. Я спас свою дочь — но прямо сейчас, в этом солнечном 1985-м, действуют другие маньяки. Они убивают таких, как мой Игорь, таких, как Наташа. А у меня в памяти — целое досье на них. Годы работы, сотни прочитанных уголовных дел, детали, которые я неосознанно зазубривал, когда моя психика пыталась хоть как-то справиться с потерей.

Неведомая сила забросила меня сюда не для отдыха. Моё знание — это не груз, это оружие. Я посмотрел на папку, где было размашисто написано: «Нещадов И.».

— Нещадов, — негромко произнёс я, пробуя фамилию на вкус.

Она подходила идеально. Теперь она обретала смысл. Потому что щадить этих ублюдков я точно не собирался. Я буду жить жизнью Ивана, работать в газете, делать фотографии и репортажи. Я попытаюсь восстановить семью, стать хорошим мужем и отцом. Это будет настоящая жизнь. И в то же время это будет моё прикрытие, ширма.

Я стану тем, кто очистит эту землю от скверны. Я не умею убивать людей. Придётся научиться. Тем более что как раз людей убивать мне будет и не нужно. Потому что те, кто содержатся в моём списке — это не люди.

Я выругал себя за то, что не догадался обо всём этом раньше. А ещё называл дураком прежнего хозяина тела…

Прикрыв глаза, я спешно вызвал из памяти своё внутреннее досье. Память сработала безупречно. Так, Крым, лето восемьдесят пятого. Скоро сюда, в Ялту, приедет «отдыхать» Пономаренко. Тот самый душитель, который в моей реальности оставил за собой след из семи трупов, прежде чем его взяли в Харькове — в 87-м, через два года. На нём уже есть как минимум одна жертва. Но здесь он просто курортник с путёвкой. Он сам едет сюда ко мне.

На этот раз никаких экспромтов, как тогда на мосту. Я подготовлюсь. Я составлю план и всё сделаю чисто. У ублюдка не будет ни единого шанса дожить до конца своего отпуска.

Размышления о грядущей ликвидации прервал телефонный звонок. Я вздрогнул от неожиданности и снял трубку. Мысленно я всё ещё охотился на маньяка Пономаренко.

— Алло, это зоопарк? — спросил из трубки густой, весёлый голос с хрипотцой.

— Нет, вы ошиблись, — ответил я, уже понимая, что последует дальше.

— А почему тогда обезьяна у телефона? — трубка взорвалась раскатистым хохотом. — Ванёк, ты чего там, проявителя нанюхался? Друзей не узнаёшь?

Слышимость была отличной, но я никак не мог сообразить, кто на другом конце провода. Образы в голове перепутывались, точно старые негативы. Я понимал, что должен знать этого человека, но нужная «папка» в памяти Нещадова открывалась со скрипом.

— Плохо слышно! — крикнул я, выигрывая время. — Алло! Кто это?

— Это Боря! — отозвался собеседник. — Нормально вроде слышно… Всё хорошо у тебя? Ты помнишь про сегодня? Что вечером мы едем к Старому?

Информация о собеседнике, наконец, «загрузилась». Боря Мельник. Толстый, шумный и жизнерадостный. Его я вспомнил, но уже обозначились новые загадки. Кто такой Старый? И зачем мы к нему едем?

— Помню, конечно, — ответил я тем не менее. — Во сколько, уже решили?

— Я в полседьмого к тебе зайду, будь готов.

— Всегда готов, — машинально ответил я пионерским лозунгом.

— Ну вот, это уже нормальный ответ! — Боря удовлетворённо хмыкнул. — Давай, трудись, ударник объектива.

Вечером я ждал его в своей квартирке. В комнате было душно, пахло нагретым за день линолеумом и чем-то подгорелым из кухни. Оттуда же слышались голоса соседей.

В назначенное время дверь в коридоре грохнула, послышались тяжёлые шаги. Ко мне без стука ввалился широкий парень с веснушчатым лицом и причёской «ёжик». Боря был именно таким, каким его рисовала память Нещадова: энергия из него так и брызгала, заполняя всё пространство тесной комнаты. В руках он держал объёмистую сумку, от которой пахло маринованным луком, уксусом и специями.

— Чего уставился? — усмехнулся он и так сжал мне руку, что я едва не сморщился. — Готов? Гляди, какое мясо взял! Свежак, утром ещё хрюкало. Еле вынес, строго сейчас стало. И по батиному рецепту замариновал, царство ему небесное. Шашлык будет — пальчики оближешь!

Под его неумолчную болтовню мы вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая симферопольские крыши в мягкий оранжевый цвет. Я посмотрел на своего попутчика — он тащил несколько килограммов мяса, а я шёл с пустыми руками. Быть нахлебником я не привык.

— Погоди, Боря. Давай в магазин зайдём, я тоже что-нибудь возьму к общему столу, — сказал я, сворачивая к угловому гастроному.

— Да брось ты, Ваня! Чего там брать? Мяско-то дармовое, премия от завскладом за ударный труд.

Он подмигнул и заулыбался во всю ширину своего веснушчатого лица. Я вспомнил, что Боря работает грузчиком на хладокомбинате. Всё стало понятно.

Я всё равно заставил его зайти со мной в магазин. Походив среди полок с пирамидами из консервных банок с «Завтраком туриста» и морской капустой, я взял буханку свежего хлеба, три плавленых сырка «Дружба» и тяжёлую трёхлитровую банку берёзового сока. Расплатился, а дальше у меня возникло затруднение. Пакеты вместе с продуктами здесь не давали.

— Ты чего, Ваня? — посмотрел на меня друг Борис. — Сложить некуда?

Он выудил из кармана спутанный ком тонких верёвок. Встряхнул, превращая его в авоську.

— Держи.

Точно, подумал я. Авоську здесь всегда носят с собой, на всякий случай. Надо это запомнить.

Держа в руках сумку и авоську, мы пошли на остановку ждать троллейбуса до Марьино. Вечерний город жил своей неспешной жизнью. Мимо тарахтели переполненные «пазики», по тротуарам проходили люди. Я поймал себя на том, что мысленно называю их «местными». Привыкнуть, что теперь я один из них, пока не получалось.

Борис, он же Толстый, между тем всё что-то говорил и говорил. Из потока слов я выудил немного информации. Выздоровел некий Эдик, завтра ему снимают гипс, и по этому случаю он «проставляется» нам, своим друзьям. Поэтому спиртное — не наша забота. А у Виктора родня как раз поуезжала, дом пустой, так что гульнём по-человечески. Виктор и Старый это, видимо, был один и тот же человек.

«Ладно, на месте разберусь», — решил я.

— Слышь, Ваня, у нас на комбинате теперь строго стало, — заговорил Боря, когда мы устроились на задней площадке подошедшего троллейбуса. — Борьба с пьянством, мать его… Постановление вышло, теперь за версту учуют — пиши пропало. Конторские по утрам у ворот стоят, как овчарки, сумки проверяют. Собрания чуть не каждый день: трезвость, мол, норма жизни, а пьянству — бой.

Он громко хохотнул, перехватывая сумку поудобнее.

— Так наши что придумали! — продолжал он. — Алексеич, «бугор» наш, приспособился. Берёт грелку, заливает туда «беленькую», обматывает вокруг пуза под рубахой. Идёт через проходную — пузо колесом, рожа кирпичом. Охранник его хлопает: «Что, бригадир, поправился на казённых харчах?». А тот только щурится. А в цеху уже — раз, и крантик открыли. Картина маслом! Жить, как говорится, хорошо.

Боря продолжал болтать, а я смотрел в окно на проплывающие мимо домики района Марьино. Троллейбус гудел, катясь по асфальту и по ямам в сторону окраины.

Мы вышли на нужной остановке. Здесь чувствовалось дыхание близких предгорий и густой запах садов. Где-то за лаем собак и шумом листвы нас ждал Виктор, он же Старый, и Эдик с гипсом на неизвестно какой части тела.

Мы свернули в один из переулков, где за невысокими заборами густо зеленели сады. У выкрашенной в синий цвет калитки нас уже ждал невысокий бородатый мужчина. Он выглядел старше нас, в его взгляде чувствовалось спокойствие. Чужая память подсказала, что он работает врачом, хирургом. Это был Виктор, тот самый Старый.

— Наконец-то, — прогудел он, поочерёдно пожимая нам руки. Его ладонь была сухой и крепкой. — Мы уж думали, вы там сели не в тот троллейбус и уехали в Алушту.

— Скажешь тоже, Витя! — Боря радостно загрохотал, вваливаясь во двор. — Мы с Иваном за провиантом заскочили.

В глубине двора, под раскидистым грецким орехом, обнаружился второй компаньон. Эдик Ноговицын, он же Мыльный, сидел в шезлонге, картинно выставив перед собой левую руку в белоснежном гипсе. На его тонком лице застыла маска лёгкой скуки, которая тут же сменилась оживлением при виде наших трофеев.

— О, берёзовый сок! — воскликнул он, кивнув на мою банку. — Напиток богов и гурманов.

— Да, — подтвердил я, ставя банку на стол. — Хотел с мякотью взять, но был только такой.

Боря замер с кастрюлей в руках, на его лице отразилась напряжённая работа мысли.

— Погоди, Вань… Как это — с мякотью? Это же берёзовый! Его из дерева берут, прямо из ствола. Какая там может быть мякоть? Опилки, что ли?

Эдик страдальчески закатил глаза и вздохнул.

— Да это шутка была, Боря, ну что ты в самом деле… Семё-ён Семё-ё-ёныч… — укоризненно протянул он, цитируя «Бриллиантовую руку».

Боря моргнул парур раз, потом до него дошло.

— Да это как раз ты — Семён Семёныч! — нашёлся он с ответом и указал пальцем на загипсованную руку друга. — Гляди, точь-в-точь как в кино, только без бриллиантов!

Виктор усмехнулся в бороду и жестом пригласил всех к столу. Место было душевное: дощатый стол под деревьями, старые венские стулья, а неподалёку — аккуратно выложенное камнями кострище. Хозяин принялся разжигать огонь. Сухие щепки тут же разгорелись, скоро затрещали и положенные сверху дрова.

— А где все твои? — спросил Боря, оглядывая тихий дом — Куда уехали?.

— Дочки в пионерлагере в Ласпи, — отозвался Старый, не оборачиваясь от костра. — Жена у своих стариков в Саках, давно собиралась съездить. Так что мы сегодня в сугубо мужской компании.

Мы принялись разгружать сумки. Боря по-хозяйски выставил кастрюлю с мясом, а когда появились шампуры, решительно отодвинул нас в сторону

— Отойдите, интеллигенция, — проворчал он, ловко нанизывая куски. — Тут рука набитая нужна. Что вы вообще понимаете в шашлыке?.. Меня отец ещё в Тбилиси учил: главное в шашлыке — это лука не жалеть и уксуса самую малость, только чтобы дух придать. И мясо нужно не резать, а рубить, чтобы сок внутри запечатать.

— Уксус — это варварство, — спокойно возразил Виктор, вороша угли кочергой. — У меня в армии друг-армянин был, Рубен, так он только на минералке и гранатовом соке мариновал. Мясо тогда само во рту тает, и никакой изжоги. Вкус получается особенный, ни с каким другим не спутаешь.

Он задумчиво покивал, выгнув левую бровь.

— А мне больше нравится, когда в маринаде только лук и много чёрного перца, — вставил я своё слово. — Только лук надо через мясорубку пропустить или на тёрке, чтобы он сок отдал. Тогда мясо маринуется за час, и вкус получается чистый, ничего лишнего.

Эдик, наблюдавший за нами с видом аристократа на пикнике, только хмыкнул.

— По-моему, жареное мясо вообще трудно чем-то испортить. Это же не блюдо из десяти ингредиентов.

Боря поднял на него ироничный взгляд.

— Тоже мне, кулинарный эстет. Ты, когда в Белоруссии служил, там, небось, одну варёную картошку два года ел?

— Почему это? — Эдик невозмутимо вскинул подбородок. — Картошку можно и в костре запечь, и драники из неё сделать, и зразы, и колдуны… Это целая культура, там рецептов побольше, чем у шашлыка.

— Вот и хавай сегодня свою любимую картошку, — заржал Толстый, — а мяса мы тебе не дадим.

Дрова тем временем уже прогорели. Боря бережно пристроил шампуры на раскалённые камни. Скоро над двором поплыл ни с чем не сравнимый аромат: запах дыма от фруктовых веток и жарящегося мяса.

Виктор, по-хозяйски прищурившись, разлил «беленькую» по гранёным стопкам. На отставленной бутылке заиграли блики от костра. Мы дружно звякнули стеклом — за встречу и за выздоровление Эдика, чтобы он, балбес, больше ничего себе не ломал.

Холодная жидкость обожгла горло, и я поспешно закусил хрустящим свежим огурцом.

— Слушай, Мыльный, — Боря, жуя, ткнул вилкой в сторону Эдика. — Ты же у нас от физкультуры всегда бегал, как чёрт от ладана. Каким тебя ветром вообще на волейбольную площадку занесло? Небось, девочки там в коротких шортиках прыгали? Вот и не вынесла душа поэта…

Эдик кисло улыбнулся и едва заметно пожал плечом, стараясь не тревожить гипс.

— Девочки были, не спорю. Но волейбол — это… Это красиво, понимаешь. Это эстетика движений, траектория полёта мяча…

— … И сисястые тела в купальниках, — закончил Боря и заржал голосом Папанова.

Эдик вздохнул и устало махнул рукой.

Не желая продолжать тему своего «спортивного» фиаско, он перевёл взгляд на меня.

— А ты где пропадал, Иванаускас? Я к тебе на днях заходил, в дверь стучал — тишина. В редакцию звонил — там рявкнули, что ты в разъездах.

— Да, по делам уезжал, — ответил я, стараясь говорить буднично.

— В Москву? — прищурился Эдик.

— Угу, — я решил не плодить лишних сущностей и не врать друзьям про больную мать. Пусть будет Москва, тем более они сами это предположили.

Виктор, сидевший напротив, подался вперёд. Несмотря на невысокий рост, в нём чувствовалась какая-то природная весомость, заставлявшая прислушиваться к каждому слову.

— И как там? Получается зацепиться? Берут центральные издания твои фото?

Вот это мне было и самому интересно. Но память Нещадова, сколько я ни старался, на эту тему мне пока ничего не подсказала.

— Не знаю, Вить, — честно признался я. — Москва, она… там своих умельцев хватает. Поживём — увидим.

— Удачи тебе, старик, — Виктор серьёзно кивнул. — Мы тобой гордимся, ты же знаешь. Если у человека есть талант, то он обязательно должен его реализовать. Так что давай, дерзай и не отступай.

Боря радостно заухал и замахал рюмкой, делая из сказанного тост. И даже Эдик на мгновение отбросил свою маску пресыщенного аристократа.

— Завидую я тебе, Ваня, — тихо сказал он, разглядывая дно своей стопки. — Творческий человек, свобода… А я что? Сижу в своей консерватории, не работа, а тоска зелёная. Тоже ведь мог бы, наверное, что-нибудь такое… высокое…

Я посмотрел на него, скрывая удивление. Консерватория? И чем для него музыка не творчество? Или он там служит на административной должности? Этот момент остался для меня непонятным.

Тем временем мясо на углях начало сердито шкварчать. Боря тут же сорвался с места, схватил стеклянную бутылку из-под газировки и принялся энергично сбрызгивать угли. Поднялся густой белый пар, дымком и жареным мясом запахло сильнее.

— Рано переворачиваешь! — авторитетно заявил Эдик, подавшись вперёд. — Мясо должно «запечататься» с одной стороны.

— Да иди ты в свою консерваторию! — отмахнулся Боря. — Если его не крутить, оно с одной стороны обуглится, а с другой останется сырым. Понял, балда? Шашлык — это тебе не картошка в «мундире», тут чувствовать надо!

Виктор иронично наблюдал за их спором, А я просто наслаждался моментом. И вместе с тем ловил себя на том, что расслабляться нельзя. И тем более мне нельзя было напиваться. Нужно сохранять ясную голову, а то, неровен час — ляпну что-нибудь из будущего, а как потом выкручиваться, спьяну и не соображу.

Боря, управившись с огнём, вернулся за стол и принялся рассказывать новые случаи со своей работы. Его громовой голос и весёлые байки вызывали неизменный одобрительный хохот. Даже Эдик то и дело терял свой снисходительный вид и украдкой прыскал в кулак. Если послушать Толстого, то выходило, что у них на хладокомбинате что ни кладовщик, то Аркадий Райкин. А грузчики, особенно когда дело касалось дефицитных товаров, сплошные Амаяки Акопяны.

Я сидел, слушал их смех и чувствовал, как внутри разливается тихая, непривычная радость. Здесь, под старым орехом, мир казался простым, понятным и удивительно добрым. На мгновение я даже забыл, что я не просто газетный фотограф в компании старых друзей. А человек из далёкого будущего.

Вечерняя прохлада принесла с собой не только запах ночных цветов, но и тучи прожорливых комаров. Одним зудением над головами дело не ограничилось, насекомые принялись кусаться. Дым им, кажется, совсем не мешал.

Виктор, махнув рукой на костёр, скомандовал:

— Всё, в дом. А то нас самих на шашлык пустят.

Мы забрали тарелки, стопки и остатки сока, а Боря подхватил шампура. Все переместились в гостиную.

Внутри дом Старого выглядел основательно. В углу гордо высился цветной телевизор «Рубин», прикрытый кружевной салфеткой. На тумбе темнел лакированным боком проигрыватель. На стенах висели картины — небольшие пейзажи, написанные маслом. В них чувствовалась рука любителя, но очень старательного и одарённого.

— Жена рисует? — спросил я, разглядывая вид на Медведь-гору.

— Ага, — Виктор кивнул, расставляя стопки. — У неё к этому делу душа лежит. Это, может, и не Левитан, но вроде ничего, мне нравится.

Остальные расселись на диване, Виктор сходил за стулом. А я приметил на полке тяжёлый альбом в бархатном переплёте.

— Можно взглянуть?

— Смотри, конечно, — разрешил хозяин. — Но там школьные в основном, у тебя у самого такие есть.

— Ничего, посмотрю, — сказал я. — Давненько уже не заглядывал.

Я листал страницы альбома, всматриваясь в юные, совсем детские лица моих сегодняшних сотрапезников. Вот Боря — уже тогда широкий, с вихром на макушке. Вот Виктор — серьёзный, безбородый. Худой и смешной Эдик. А вот и сам Нещадов… Я вглядывался в черты «своего» лица, пытаясь угадать в них того человека, которым он был до моего прихода.

В руках у Бори тем временем снова появилась бутылка.

— Ну, мужики, — пробасил он, — между первой и восьмой перерывчик небольшой.

Разливал он с ювелирной точностью.

— А ты чего это филонишь? — заметил он мою почти полную стопку, когда все выпили.

— Да на работу же завтра, не хочу там дышать перегаром. И так некоторые косо смотрят из-за моих поездок.

— Что, опять этот твой, как там его?.. Парамон?

— Пахом, — поправил я.

Толстый нахмурился, и его кулачищи непроизвольно сжались.

— Слышь, Ваня, давай я с ним поговорю? Просто повстречаю в тёмном переулке, вежливо так объясню, что творческого человека обижать не надо. У меня аргументы доходчивые.

Мы все невольно улыбнулись. Уж если Боря возьмётся вежливо объяснять, оппоненту точно потребуется визит к Виктору в больничное отделение.

— Да уж, Боря если поговорит — потом три недели гипс носить будешь, — хмыкнул захмелевший Эдик, потирая свой «панцирь». — Вот если б ты оказался рядом тогда, в Старом городе…

Он тут же осекся и прикусил язык, сделав вид, что его крайне заинтересовала картина на стене. Но Боря, несмотря на свой хмель, что-то в его непонятных словах уловил.

— Погоди-ка… В каком таком Старом городе? Ты о чём это?

— Да то я так, — попытался Эдик отмахнуться.

— Не, не! — Боря отмахнуться не дал и вцепился в эту фразу мёртвой хваткой. — Ты же говорил, на волейболе руку сломал? На пляже, с девочками?

Эдик попытался выкрутиться, забормотал о том, что его неправильно поняли. Но по его бегающим глазам всё стало ясно. Вернее — стало ясно, что ничего не понятно. Боря медленно поднялся со стула, и его лицо начало наливаться недоброй краснотой.

— Так ты, значит, брехал нам всё это время? — голос Толстого стал опасно низким. — Про волейбол этот свой выдумал, чтобы мы за тебя не вписались? Тебя, значит, в подворотне кто-то как пацана отоварил, а ты сидишь тут, французского графа из себя корчишь?

Боря шагнул к Эдику, едва не опрокинув стол. Больше всего его возмущало не само враньё, а то, что какие-то подонки безнаказанно побили его друга. Для него это было личным оскорблением.

— Ты понимаешь, что они теперь там ходят и ржут⁈ — Боря уже кричал, нависая над Мыльным. — И думают, что нас, нашу вот эту компанию, можно запросто трамбовать! Герои, мля!

Глаза его выпучились, ноздри раздувались.

— А я ещё подумал: как-то ты странно навернулся, что и на морде следы остались! Почему ты не сказал? Мы бы их прямо тогда в асфальт закатали!

Бледный Эдик вжался в кресло. Даже Виктору, который попытался встать между ними, с трудом удавалось сдерживать разъярённого Толстого.

— Боря, сядь на место! — прикрикнул Старый, но Боря его словно не слышал, буравя Эдика яростным взглядом.

Вечер, так хорошо начинавшийся, в мгновение ока переставал быть тихим и уютным.

Взгляд Эдика метался по комнате. Бедняга искал, куда ему улизнуть, но Толстый перекрыл собой все выходы. На лице Мыльного проступала обречённость. Виктор пытался оттащить одичавшего Бориса, но силы были явно не равны.

Я вскочил, бросаясь на помощь. И тут в моей голове вдруг щёлкнуло. Память Нещадова, до этого «подгружавшая файлы» в час по чайной ложке, вдруг выдала чёткую картинку — хоть и не совсем по теме. Вывеска «Симферопольский консервный завод имени С. Кирова», которую я уже видел воочию. Теперь она оказалась связана с Эдиком. Он работал там, в конторе, каким-то технологом. И это место в шутку и с пафосом именовал своей «консерваторией».

Меня пробрало такое веселье, что я не смог сдержаться. И это неожиданно спасло ситуацию.

Глядя, как я держусь за стул и давлюсь смехом, Боря недоумённо замер. Потом заморгал, опустил руки. Мой смех он принял за реакцию на весь этот нелепый цирк. Быстро рассудил, что это правильная реакция. И, отбросив свою свирепость, заржал со мной за компанию.

Обстановка мгновенно разрядилась. Заулыбался Виктор, а за ним робко ухмыльнулся и незадачливый «виновник торжества».

— Ну ты и тип, Мыло! — Боря покачал головой, уже по-доброму пихая друга в здоровое плечо. — Семён Семёныч, мля… Ладно, живи пока, волейболист хренов.

Он повернулся ко мне.

— Дай сюда!

Выхватив у меня со стола альбом с фотографиями, он принялся быстро листать, пока не нашёл какой-то снимок из начальных классов.

— А помните, мужики, отчего у него кликуха «Мыльный»? Как он кусок мыла сожрал на спор, за двадцать копеек? Вся школа тогда сбежалась смотреть, как у него пузыри из горла шли!

Память Нещадова подтвердила: действительно, было такое дело.

— Маленький же кусочек! — начал оправдываться Эдик. — И не за двадцать копеек, а за пятьдесят! И вообще…

Что там за «вообще», он говорить не стал, просто махнул рукой.

Ставший прежним и расслабленным Боря разлил по стопкам, Мы чокнулись, стекло звякнуло, соприкоснувшись над столом. И дальше уже пошло правильное застолье. Все заговорили разом, перебивая друг друга. Толстый тыкал пальцем в фотографии и что-то кричал. Его не слушали, всем было что рассказать.

Я мельком взглянул на Виктора. Он, всегда такой серьёзный и весомый, сейчас улыбался во весь рот. Старше остальных он был не намного, всего на год. Здесь все были одноклассники.

Я понял, что мне уютно в этой компании. В той моей жизни друзья тоже были, но очень давно. Всё это осталось так далеко, что казалось сном. А здесь всё было настоящим, осязаемым, как запах от тарелки с жареным мясом или от ковра на стене.

— Но всё-таки… — Боря вдруг снова воодушевился, опрокидывая стул. — Чего мы сидим? Погнали прямо сейчас в Старый город! Будем хватать там всех подряд, пока не поймаем тех, твоих…

Виктор остановил его, положив руку на плечо.

— Сядь, Боря. Куда ты на ночь глядя? Две недели уже прошло. Здесь надо основательно. Завтра я попробую узнать по своим каналам. А вы все — по своим. Найдём красавцев, так не оставим.

Он повернулся к Эдику, который под нашим общим взглядом опять как-то погрустнел.

— Давай ещё раз. Кто это был? Звяга? Или кто-то из гордеевских?

— Да не знаю я…

Боря нетерпеливо заёрзал, что-то пробормотав. Виктор остановил его.

— Ну, как выглядели, что-то ты запомнил?

— Темно было, Вить… — Эдик нехотя повёл плечом. — Я их не знаю, лиц почти не увидел. Трое их было, один высокий, остальные помельче. Вроде всё…

— Ладно, потом на трезвую голову ещё поговорим, — решил Виктор, закрывая на сегодня эту тему.

Мы ещё долго сидели, вспоминая школьные случаи, пока вечер окончательно не перешёл в ночь. Расходились ближе к полуночи, слегка пошатываясь. Звёзды в небе над симферопольским районом Марьино тихо мерцали. Они казались тёплыми и такими же захмелевшими, как и мы сами.

До центра добрались быстро, нас удачно подобрал какой-то заводской автобус.

Дома, в своей комнате, я запрыгнул на диван, не зажигая света. Послевкусие от вечера было приятным. И вместе с тем я одёрнул себя: расслабляться нельзя. Здесь, в будущем, я не просто так. У меня миссия.

Я сел за стол, включил лампу, достал чистый лист и начал набрасывать план. Маньяк Пономаренко приедет совсем скоро. Он будет купаться в море, пить вино — и присматривать себе жертву. И потом, за день до своего отъезда, он убьёт женщину. Её, задушенную, найдут в Гурзуфском парке.

В этот раз не найдут, поправил я себя. Потому что теперь он никого не убьёт.

Это я убью его.

Утром на работе я даже не успел подняться на четвёртый этаж — повстречал сбегающего по лестнице Пашу.

— На планёрку не идём, — сообщил он. — Редакционное задание уже у меня: летим на ЮБК.

Так здесь называют южный берег Крыма, вспомнил я. Мы застучали подошвами по ступеням в направлении гаража, искать Михалыча с его «бобиком».

Через час нас уже встречала Алушта. Город полнился стрёкотом цикад и разноцветными толпами отдыхающих. Пахло кипарисами и разогретым асфальтом. На окраине, где берег был высокий и обрывистый, вовсю кипела стройка. Высокая бетонная коробка нового пансионата уже светлела на фоне неба и морских волн. Позади стройки раскинулось море, огромное и лазурное.

УАЗик затормозил у бытовок, и к нам вышел невысокий, крепко сбитый мужчина в оранжевой каске. Это был начальник участка. Он с места в карьер стал рассказывать о масштабах строительства, процентах выполнения плана и социалистических обязательствах. Было заметно: к визиту корреспондентов человек подготовился. Паша натянул очки и стал записывать в блокнот. Записав, что ему было нужно, он вставил в монолог строителя своё предложение:

— Нам бы по объекту пройтись. Рабочих поснимать, трудовой процесс… Чтобы читатель видел: Крым не только отдыхает, но и строит.

— Это можно, — согласился человек в каске. — Пойдёмте, покажу нашу гордость — столовую на пятьсот мест. Фундамент уже залит, армирование идёт полным ходом.

Мы пошли по засыпанной бетонной крошкой площадке. Я щёлкал затвором, снимая обветренные лица строителей, их рабочие машины, хитросплетения арматуры, начальника, который с важным видом тыкал куда-то пальцем.

Остановились в тени высоких стен.

— Давайте ещё по цифрам, — попросил Паша, перекрикивая шум бетономешалки. — Сколько кубов бетона заливаете в смену? Как идёт соцсоревнование? Есть ли отставания по графику?

В своих блестящих очках он был похож на школьного отличника. Разговор его с собеседником грозил затянуться надолго. Я кивнул Паше и отправился искать место, откуда можно поснимать виды стройки на фоне далёких гор.

По каменистой тропе я начал спускаться к самому обрыву. Найдя ровную площадку, остановился.

Всё время, пока там, наверху, я снимал рабочий процесс, меня не покидала другая мысль. Гурзуф не очень далеко от Алушты. Скоро там объявится душитель женщин Пономаренко. Я думал о том, как буду его устранять.

В голове, точно при двойной экспозиции, на мирные кадры строительства накладывались совсем другие образы. Я видел не фундамент, а глубокий каменный мешок. Видел бетон, который может навсегда скрыть любые следы. Снимал башенный кран, а в петле его троса мне представлялось дёргающееся тело маньяка. Смотрел на торчащую внизу арматуру, и мысленно сбрасывал Пономаренко на неё с края плиты. И понимал: нет, это всё не то. На такой стройке сторожа, собаки, да и труп найдут на следующее же утро…

Внизу, в считанных метрах, море лениво лизало прибрежные камни. Солнце слепило, отражаясь от воды яркими бликами. И вдруг мой взгляд зацепился за движение в воде. Совсем недалеко от берега над поверхностью мелькнул чёрный глянцевый силуэт. На мгновение мне показалось, что это какое-то морское чудовище, гладкое и зловещее. Оно тут же бесшумно ушло под воду, оставив лишь расходящийся след на поверхности. Дельфин? Но на дельфина было не похоже.

Тут плеснуло чуть в стороне, из воды снова что-то вынырнуло, странно фыркнуло, мелькнул блестящий чёрный ласт. Наконец я понял: это аквалангист. В голове у меня шевельнулась смутная, ещё не оформившаяся мысль. Но оформиться она не успела.

— Эй! Слышь, ты, с фотоаппаратом! — раздался сверху резкий голос.

Я обернулся.

Ко мне быстрым шагом направлялась компания из четырёх человек.

Ко мне направлялась компания из четырёх человек, и я напрягся. Это ещё что за новости? Мелькнула мысль о произошедшем с Эдиком: его вот так же выхватили толпой, и последствия были известны. Может, наша компания перешла кому-то дорогу, а мы про то и не знаем?

Но нет, эти ребята не походили на гопников. Да и не ребята они были, а мужчины в возрасте под сорок. И выглядели солидно: импортные майки и шорты, кожаные шлёпанцы, дорогие солнцезащитные очки. Лица были красными, а в глазах читалась какая-то претензия.

— Ты это… — самый грузный из них, с щекастым нахмуренным лицом, подошёл вплотную. — Ты нас в кадр взял? А кто тебе это позволял? Кто позволял, а?

Другие встали рядом с ним плечом к плечу.

— Здесь ведомственный санаторий, вон за кустами здание. А ты кто такой? Как ты сюда прошёл, через стройку?

Я присмотрелся к территории позади них. Чуть поодаль, в тени навеса, виднелась накрытая «поляна»: на газете были разложены хлеб, огурцы, колбаса с сыром. Посередине этого натюрморта зияло пустое место — спешно убранная бутылка «Столичной» угадывалась там с полной отчётливостью. Всё сразу стало понятно.

— Фотокорреспондент газеты «Крымский комсомолец», — сухо представился я, убирая камеру в чехол.

Это произвело впечатление. Компания быстро переглянулась, отступила на шаг-другой.

— Газета… — прошептал один. — Вот попали…

— Да пускай, — махнул рукой другой, — порешаем.

— Куда порешаем? Ты что, не знаешь, что сейчас творится, — опасливо прогнусавил третий. — С этим делом можно так встрять, что пиши пропало. Никто и разбираться не будет…

— Ага, лучше попасть под трамвай, чем под кампанию, — закивал первый.

Надо же, как их тут напугали с этим «сухим законом», подумалось мне. Даже в отпуске, на отдыхе, и то боятся пропустить по рюмашке, чтобы об этом не стало известно посторонним.

— Да какого чёрта! — ударил себя в грудь щекастый, что начинал наскакивать первым. — Слышь, ты, корреспондент. Мы тут культурно отдыхаем, общаемся в неформальной обстановке. И без спросу нас снимать не нужно, понял?

— Да я тут стройку снимаю, — усмехнулся я. — Вы мне и даром не нужны, пейте хоть залейтесь.

Глаза щекастого блеснули хмельной самоуверенностью.

— Стройку? Это хорошо. Вот и иди, снимай её дальше. А эту плёночку, на которой случайно оказались мы, её ты сейчас давай-ка, засвети.

— Да ты обалдел, дядя? — опешил я от такой наглости. — У меня там куча кадров отщёлкана.

— Ты как разговариваешь? — взвился мой хамоватый собеседник. — Щенок! Фотограф несчастный! Да ты знаешь, кто я⁈ Так ты узнаешь!

Другие застыли, соображая, что же им делать — то ли успокаивать своего разбушевавшегося товарища, то ли выступить с ним одним фронтом. А он уже пёр на меня бульдозером. И мне нужно было реагировать.

— Так ты, гражданин отдыхающий, не только распиваешь спиртное в общественном месте? — недобро ухмыльнулся я в потное багровое лицо. — Ты ещё устраиваешь пьяный дебош и оскорбляешь работника советской печати при исполнении им своих служебных обязанностей?

Я щёлкнул кофром, доставая наружу фотоаппарат.

— Ну так я могу заснять не только стройку. Если ты, — я ткнул пальцем ему в грудь, — так на этом настаиваешь!

Возникшая на пустом месте, стычка эта была мне совершенно не нужна. Я просто не смог сдержаться. Очень уж не люблю хамов и наглецов.

— Послушайте, дорогие, зачем так шумите? — раздался вдруг спокойный голос с мягким грузинским акцентом.

Со стороны моря вышел мужчина лет тридцати пяти. Поджарый, высокий, носатый, с тёмным от глубокого загара лицом. На нём была выцветшая тельняшка и длинные шорты, курчавую голову венчала белая капитанская фуражка.

Он смотрел на нас с флегматичной уверенностью хозяина этих мест.

— Гия! — мои собеседники явно обрадовались появлению этого персонажа. — Гия, скажи ему!

Они окружили его, как внуки окружают своего мудрого дедушку, и забубнили все разом. «Вылез откуда-то… Газета… Под статью хочет подвести… — донеслись до меня обрывки их жалоб. — Ты, как местный, посодействуй…»

Грузин мягко отстранил их и подошёл ко мне.

— Гия, — протянул он руку, — здешний Нептун.

Его лицо светилось иронией и спокойствием. Я взглянул в ту сторону, откуда он появился, и увидел сложенные на пирсе баллоны, ласты и чёрный аквалангистский костюм. Ага. Вот кто это, значит, там нырял.

Не додуманная ранее до конца мысль снова вспыхнула у меня в мозгу. Теперь всё встало на свои места.

Чёрный силуэт в море, отсутствие следов, глубина, поглощающая любой звук. Я понял, как мне ликвидировать маньяка Пономаренко. Его не нужно выслеживать по узким курортным улочкам и поджидать на парковых тропинках. Он сам придёт туда, куда приходят все — на пляж. Он будет купаться в море. И одно из этих купаний станет для него последним. Потому что там его будет поджидать недобрый подготовленный ихтиандр, умеющий дышать под водой.

Маньяк нырнёт — и назад уже никогда не вынырнет.

— Иван, — ответил я на крепкое рукопожатие грузина. — Давно хотел научиться плавать с аквалангом.

Дорога обратно в Симферополь получилась изматывающей. УАЗик взбирался в гору с трудом, натужно гудя двигателем, со скоростью 30 км/ч. Радиатор грозился закипеть, и Михалыч останавливался, чтобы дать ему охладиться, раз, наверное, десять.

Доползли, наконец, до перевала, и дальше поехали уже нормально.

Но меня эти трудности почти не заботили. Я думал о том, как мне повезло. Знакомство с человеком, который оказался инструктором-аквалангистом при кружке в местном пансионате, оказалось очень удачным поворотом. В обмен на то, что я не устрою неприятностей его знакомым (а по совместительству — довольно «жирным» клиентам), он пообещал сделать из меня аквалангиста. Причём в моих планах было уложиться в самые короткие сроки. Теперь я должен был приехать к нему на днях и договориться обо всём окончательно.

Но это были планы на будущее.

А сегодня вечером, смыв с себя дорожную пыль, я отправился по одному уже знакомому адресу. Затихающий город дышал тёплым асфальтом и запахом жареных семечек, что продавали сидящие у остановки старушки. А букет роз у меня в руке дышал своим особенным ароматом.

Я шёл к бывшей супруге Ивана Нещадова, Наталье.

Память прежнего хозяина тела подкидывала лишь обрывки их недавнего прошлого. Ссоры, обиды, горькое обоюдное молчание по нескольку дней. Смутная картина расставания. И тяжёлое, рвущее душу чувство вины, от которого хотелось лезть на стену.

Наталью мой приход определённо удивил. Но едва ли обрадовал. Цветы она взяла, занесла в квартиру. Потом мы вышли с ней прогуляться по улице, это я так предложил.

Она выглядела усталой, но очень красивой. Это была та красота, которую не портят ни домашний халат, ни отсутствие макияжа. Мы пошли по тихой улочке. Между нами было полметра — и воздух в этом промежутке, несмотря на летнюю духоту, явственно отдавал прохладой.

— Зачем ты пришёл, Ваня?

Наталья не смотрела на меня. Она обхватила свои плечи руками, как будто её знобило от того холода, который от неё же и исходил.

— Поговорить хотел, — ответил я.

— Поговорить… — моя собеседница вскинула на меня быстрый взгляд. — Да ты уже всё мне сказал, что тут можно добавить…

Я жестом остановил её.

— Я многое понял, Наташ. По-другому на всё посмотрел…

— Понял он… — Наталья горько усмехнулась. — А поезд уже ушёл, Ванечка. Рельсы разобрали и шпалы на дрова пустили.

— Не надо так говорить.

Я сделал шаг к ней, стараясь всё делать мягко.

— Не спеши окончательно перечёркивать нашу с тобой жизнь.

Она остановилась и посмотрела на меня прямо и неприязненно.

— Нет никакой «нашей с тобой жизни», ты разве ещё не понял? Есть ты, а есть я… Не мучай меня больше, у меня только-только жизнь налаживаться начала.

Я молчал, понимая, что она имеет в виду. Дядя Петя, о нём рассказывал сын. Который на мотоцикле. Похоже, в сердце Натальи он стремительно вытеснил её бывшего мужа. Полищук хренов.

— Послушай, я знаю, что натворил много дел, — сказал я. — Но ведь было и другое. Неужели всё это можно просто взять и перечеркнуть одной, пусть и серьёзной ошибкой? Дай мне шанс, Наташа. Всего один шанс всё исправить. Ради того, что у нас когда-то было.

Наталья замерла. В тусклом вечернем свете я увидел, как дрогнули её губы. Она отвела взгляд, и мне показалось, что в её глазах блеснула влага. Этот жест отозвался в чужой памяти, и у меня непроизвольно перехватило дыхание. Прежние чувства этой женщины не умерли, что бы она там ни говорила. Обиды пошатнули их, но не уничтожили полностью.

Или, может, это мне просто очень хотелось так считать.

— Дать тебе шанс? — её голос на секунду сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Прости, Ваня, но это уже ни к чему.

Она посмотрела на меня, взгляд её был жёстким, а глаза колючими и сухими.

— Не приходи ко мне больше, — твёрдо произнесла она. — Исчезни из моей жизни.

Помолчав, добавила:

— И к Игорю тоже не приходи. Мы уж как-нибудь без тебя… справимся.

— Вот этого я тебе обещать не могу, — ответил я, глядя, как она ускоряет шаг. — Он и мой сын тоже.

Наталья ничего не ответила. Молча дошла до своего дома, шагнула в темноту подъезда. Я постоял немного, разглядывая пустые окна, и повернул уходить.

Я прошёл до угла дома, когда из-за густых кустов сирени вынырнул Игорь. Похоже, он прятался там всё это время.

— Что, обижается? — спросил он, пристраиваясь рядом.

— Да… Тяжелый у нас получился разговор, — честно признался я.

— Ну да, она упрямая, — Игорь вздохнул, пнув носком сандалии подвернувшийся камешек. — Но ты, пап, не сдавайся. Вообще она добрая. Она тебя любит. Когда остынет, всё будет хорошо.

Сглотнув появившийся в горле комок, я пообещал, что сдаваться не стану.

Мы потихоньку пошли в сторону парка. Игорь рассказывал о своих делах, о мальчишеском непростом житье.

— Те пацаны. Ну, с которыми я тогда здесь… — поделился он. — В общем, с ними у нас теперь… как это… нейтралитет. Дружить к себе не зовут, да я и не пошёл бы. Но и драться больше не лезут.

Он недолго прошагал молча.

— И про то, что толпой бить нельзя, я тоже подумал, — сказал он.

— И к какому выводу пришёл? — спросил я с интересом.

— Ну, если мы их толпой отлупим, им же все сочувствовать начнут. Даже если они и плохие. — Он сплюнул в сторону, цыкнув зубом. — Скажут: вот, навалились на одного… Нет, если уж лупить кого-то, то только один на один.

Я кивнул, довольный тем, что мои советы приживаются в этой неокрепшей душе.

Было ещё одно дело. Я достал из кармана деньги, синюю бумажку в пять рублей.

— Держи. Это тебе, пригодится.

— Спасибо.

— А это, — теперь я протянул пять красных десяток, — передай маме.

Я собирался сам отдать ей, но разговор у нас получился такой, что совать купюры было бы совсем неуместно.

Игорь серьёзно кивнул: передам, мол.

— Слушай, пап, — он вдруг остановился и заглянул мне в глаза. — Наш штаб, о котором я тебе рассказывал… Мы его почти закончили. На чердаке в двенадцатом доме кусок отгородили, дверь приделали, место отличное. У тебя же получится достать то, что ты обещал? Без этого у нас всё дело встанет.

В голове лихорадочно заработала мысль. Нещадовская память по своей гадкой привычке помогать отказалась. Что мог пообещать Нещадов сыну для их игрового «штаба»? Штурвал от корабля, как в книжках Гайдара? Или, может, полевой телефон с ручкой-крутилкой? Плащ-палатки, гильзы? Армейские пилотки со звёздами?

Игорь с надеждой смотрел на меня.

— Про эти твои радиостанции я уже всем рассказал. Они очень нужны. А то между штабом и дозором у Кольки в квартире — никакой связи, а орать через весь двор же не будешь.

От его слов меня словно окатило холодным душем. Радиостанции. В 1985 году. Это не то чтобы дефицит — это спецтехника, которая вся состоит на учёте в «органах». Ну, спасибо тебе, Иван Нещадов, вот это удружил. Видимо, в порыве раскаяния наобещал сыну золотые горы, лишь бы тот от него не отвернулся.

— Раз обещал, значит, сделаю, — выдавил я, стараясь придать голосу побольше уверенности.

Игорь радостно заулыбался, хлопнул меня по руке и помчался обратно к дому. А я остался стоять на пустой улице, чувствуя на душе изрядное смятение. И где мне теперь взять эти чёртовы радиостанции? В ГРУ украсть? Или у иностранных шпионов перекупить?

Во двор я вошёл, чувствуя себя выжатым и разбитым. День выдался бесконечным: Алушта с её стройкой, грызня с подвыпившими «шишками», знакомство с водолазным грузином, долгая горная дорога обратно. А потом ещё выматывающий разговор с Наташей, и новость о том, что придётся где-то доставать радиостанции для сына. Единственным желанием было доползти до кровати и провалиться в глубокий сон.

Но в общем коридоре, прямо под тусклой сорокаваттной лампочкой, меня перехватила старушка Захаровна. Она стояла, прижав руки к груди, и лицо её казалось совсем древним и скорбным.

— Беда у нас, Ваня, — прошептала она, хватая меня за рукав. — Рейган помирает…

Я застыл, и сонливость мою как ветром сдуло. В голове мгновенно защёлкали тумблеры. Как это — помирает Рейган? Сейчас август восемьдесят пятого. А Рональд Рейган, насколько я помню, проживёт долго, до двухтысячных так точно. Через год-два он должен встретиться с Горбачёвым в Рейкьявике, начать разрядку… Что там у них в США случилось, покушение? Неужели моё присутствие здесь так перепахало реальность? Ничего себе, «эффект бабочки»! Если Рейган умрёт, к власти в Штатах прямо сейчас придёт какой-нибудь «ястреб» вроде Буша-старшего — и прощай, ядерное разоружение. Мир может разлететься на куски.

А потом пришла другая мысль. С чего бы это нашей советской Захаровне так убиваться по американскому президенту? Для нас он сейчас враг номер один, во всех газетах только и пишут, что про оскал империализма и программу СОИ. Может, бабуля того… «голоса» по радио ловила, и у неё в голове всё перемешалось?

— Пойдём, Ваня, пойдём скорее, — она потянула меня к выходу во двор. — Мы уж и так, и эдак… а он совсем плохой.

«Ну точно, с приветом бабка, — подумал я, покорно следуя за ней. — А ведь когда пожар тушили, такой вменяемой казалась. Видимо, возраст всё-таки берёт своё».

Мы вышли в глубь двора, к старым сараям. Там, на вытоптанном пятачке земли, горел выставленный на табуретку фонарь. В жёлтом круге света я увидел пса. Крупный кобель, чёрный и беспородный, лежал на боку, тяжело и прерывисто дыша. Это и был Рейган — так его, оказывается, звали. Он сидел у дома на цепи, но в последние дни конура пустовала.

— Сорвался он два дня назад, — всхлипнула Захаровна. — Убежал куда-то. Видать, сожрал чего-то на свалке. Сегодня приполз, еле живой. Мы думали, может, под машину попал. А оно вон — и не лучше…

Рядом с собакой на коленях сидела Света — та самая девчонка, что помогала мне на пожаре. Она гладила пса по свалявшейся шерсти, и по её щекам текли слёзы. Чуть в стороне стояли её родители: полноватая женщина в кухонном фартуке и лысый мужичок в майке, растерянно крутящий в руках сигаретную пачку. На скамейке, опершись на костыль, хмурился старик, которого называли Кузьмичом. Всех этих людей, спасибо памяти Нещадова, я узнал.

Атмосфера была такая, будто провожали близкого родственника.

Пёс Рейган тихо, жалобно скулил. Его лапы иногда мелко подрагивали, а глаза, подёрнутые мутной плёнкой, бессмысленно смотрели в темноту.

— А к ветеринару обращались? — спросил я, приседая рядом с псом.

— Да какой ветеринар, Ваня, — вздохнул отец Светы. — Время-то уже десятый час. Света его случайно у сарая нашла, в траве лежал. Вот если б раньше… А теперь что? Собаке «скорую помощь» не вызовешь. И лекарство выпить не заставишь.

Я смотрел на умирающего пса, и вдруг в памяти всплыла картинка из моей «прошлой» жизни. Как-то по работе я оказался на оптовой базе, и там местный ветеринар, мужик суровый и прожжённый, выхаживал такого же пса, отравившегося какой-то дрянью. Метод был простым и радикальным.

— Погодите, — я поднялся. — У кого водка есть? Принесите быстро.

Дедок Кузьмич пристукнул по земле костылём и ехидно прищурился, проскрипев:

— Что, Ванёк, поминать уже собрался? Рановато, пёс ещё дышит.

— Цыц ты, старый! — шикнула на него Захаровна, Кузьмич был её законный супруг. — Ваня дело говорит.

Она метнулась в дом и скоро вернулась, неся в одной руке начатую бутылку «Пшеничной», а в другой — гранёный стакан.

Я взял бутылку, зубами сорвал пластмассовую пробку и начал наливать водку в стакан. Раздалось характерное бульканье. И тут же, я и глазом не успел моргнуть, из душистого вечернего сумрака соткалась тёмная фигура.

— Оп-па… — раздался заинтересованный хриплый голос. — А что это тут у нас происходит?

Из вечерней темноты выступил человек. Пахнуло застарелой гарью и сивушными маслами. Это был Семён, сосед-погорелец. Звук характерного бульканья в ночной тишине двора сработал для него как магический призыв. Вид у мужика был помятый, но ноздри трепетали, безошибочно ловя знакомый аромат.

— В честь чего праздник, маэстро? — просипел Семён, преданно глядя на стакан в моих руках. — Тут народные гулянья в самом разгаре, а я и не в курсе дела…

Соседи иронично зашушукались: надо же, мол, почуял.

— Не лезь, Сёма, не до тебя сейчас! — отец Светы отодвинул пьяницу плечом. — Не видишь, дело у нас? Собаку спасаем.

Семён обиженно покривил лицо, но отходить не спешил — продолжал следить за каждым движением стакана.

Я опустился перед псом на корточки. Рейган лежал неподвижно, лишь бока тяжёло шевелились от его сиплого дыхания. Он повёл затуманенным глазом, не понимая, что за суета поднялась тут вокруг него. Пёс был крупный, такой цапнет — мало не покажется. Но сил на подобное у него сейчас совсем не оставалось.

Я на мгновение задумался, кому доверить самое ответственное. Семён тут же подался вперёд, протягивая дрожащую ладонь, но я сделал вид, что не замечаю его.

— Держи, Аркадий, — я протянул стакан отцу Светы. — Лей аккуратно, когда я скажу.

Сам я потянулся к голове пса, осторожно погладил его по жёсткой шерсти за ушами.

— Захаровна, посвети фонарём, — попросил я. — Только не в морду ему, а чуть в сторонку.

Старушка послушно направила жёлтый луч, и я увидел, как блеснули в темноте собачьи зубы — большие, крепкие, способные дробить кости. Пёс почувствовал неладное, издал утробный рык, но сопротивляться по-настоящему у него не вышло.

— Ну, вперёд, — прошептал я.

Я крепко обхватил собачью морду, надавливая пальцами на челюсти. Зубы нехотя разомкнулись. Собака заскулила, пытаясь вырваться, её лапы слабо заскребли по земле.

— Давай! — скомандовал я.

Отец Светы, прикусив губу от напряжения, медленно влил водку прямо в горло псу. Пёс булькнул, захлебнулся, его тело на мгновение выгнулось дугой. Я сжал ему голову, не давая выплюнуть «лекарство», пока не почувствовал судорожный глоток.

Как только я разжал руки, пёс вскочил на подкашивающихся лапах. Он издал серию хриплых, лающих звуков, словно пытался избавиться от обжигающего вкуса спирта, и, пошатываясь, скрылся в зарослях высокой травы.

— И охота же вам продукт переводить… — тоскливо вздохнул Семён, уставившись на пустой стакан. — Столько добра — и псу под хвост. Причём в самом буквальном смысле.

— Да иди ты, охламон, — Захаровна со смехом замахнулась на него пустой бутылкой. Пьяница, ворча что-то про себя, поспешно ретировался в темноту двора.

Света, всё это время печально сидевшая в сторонке, подбежала ко мне. Её глаза в свете фонаря казались огромными.

— Дядь Вань… он поправится? Не умрёт?

Я замялся, вытирая руки о штаны. В голове вертелись скептические фразы, но говорить их было, конечно, нельзя. Тут из темноты, куда ушёл Семён, донёсся его клоунский голос:

— Конечно, выживет! Завтра за добавкой прибежит, ещё и хвостом вилять будет, опохмела просить!

Я невольно улыбнулся и посмотрел на девчонку.

— Должен, Света. Надеюсь, поправится твой друг. Природа — она сильная, ей только иногда чуть-чуть помочь надо.

Она кивнула, шмыгнула носом и побежала к родителям.

Я немного постоял, послушал стрёкот цикад и далёкий шум ночного города. Потом в соседнем доме кто-то стал терзать гитару, и я побрёл к себе.

Утро в редакции «Крымского комсомольца» поначалу выдалось обычным. На лестнице гремели шаги, в кабинетах галдели, стрекотала пишущая машинка какой-то самой трудолюбивой машинистки. Пахло сигаретами и свежей типографской краской. На подоконнике в коридоре сидел дежурный курьер, рядом высились перевязанные бечевой газетные стопки.

В холле я столкнулся с Ириной из отдела писем. Память Нещадова сработала на удивление чётко: Ирка, одноклассница, мой надёжный союзник в редакционных делах. Она расплылась в улыбке, прижимая к груди пухлую папку — наверное, с обращениями трудящихся.

— Отлично выглядишь, — искренне похвалил я.

Ей можно было отпускать комплименты без опасений, что она их неправильно истолкует: Ирка была давно и счастливо жената.

— Спасибо, — отмахнулась она. — Слушай, видимся почти каждый день, а я всё забываю спросить… Как там наши, вы всё так же общаетесь? Как Боря, Витя Кириллов, Ноговицын? Вы же по-прежнему команда, не теряете друг друга?

— Да виделись недавно, — я почувствовал, как на губах сама собой появляется усмешка. — У них всё по-старому. Один ворует, другой режет, третий в консервы закатывает.

— А ты всё это фотографируешь! — Ирина прыснула, сразу поняв мой ироничный намёк на профессии наших с ней одноклассников.

— Ой, ну ты в своём репертуаре! Молодцы вы всё-таки, что дружите, не теряетесь… Ладно, беги, — она подтолкнула меня, посмотрев через моё плечо, — вон, заходят уже. А то Бойко сегодня чего-то совсем не в духе.

Я кивнул ей и отправился в кабинет главного редактора.

В девять ноль-ноль в кабинете собрались все, кому это сегодня полагалось. Расселись за длинным столом. Главред был в отпуске и отдыхал в санатории, так что место во главе стола занял его заместитель, Бойко. Ему было лет тридцать пять — типичный карьерист, с прямым пробором и слегка надменным взглядом.

Собрание началось с краткой политинформации: курс на ускорение, интенсификация производства и прочее в таком же духе. Всё это Бойко зачитал по бумажке, почти не поднимая глаз. Затем рутина продолжилась: решали, кому на какие репортажи ехать, заведующие отделами обсуждали распределение газетных полос. Я тихо зевал в кулак, Паша что-то рисовал в блокноте, Марго в модном жакета царапала длинными красными ногтями полированную столешницу.

— А теперь, товарищи, — Бойко внезапно понизил голос, и в кабинете воцарилась звенящая тишина, — я вынужден перейти к очень неприятному моменту. У нас едва не произошло вопиющее ЧП. Если бы не бдительность Ольги Геннадьевны… Ей нужно сказать огромное человеческое спасибо. А вот «спасибо» в кавычках заслужил наш фотокорреспондент Нещадов…

Это было неожиданно. Что такое у них здесь случилось? Я замер, чувствуя, как все взгляды устремились на меня.

Бойко резко захлопнул папку и осмотрел присутствующих. Потом приподнялся и театральным жестом швырнул на середину стола сигнальный номер газеты.

— Полюбуйтесь. Прошу всех внимательно посмотреть на первую полосу.

Газета пролетела по сукну и остановилась точно в центре стола. Коллеги вытянули шеи, по кабинету пошёл неясный шёпот. Никто не понял, в чём дело — на первый взгляд, там был обычный репортаж, открытие нового цеха в Красноперекопске. Тянуть руки к газете никто не решался. Тогда все уставились на ту самую Ольгу Геннадьевну. Она трудилась здесь в должности ответственного секретаря.

Сам я, едва взглянув на газетный разворот, сразу всё увидел и понял. Память Нещадова услужливо подкинула воспоминание о том, что было ещё до меня.

Неудачный кадр. Вид общего собрания на улице перед воротами цеха. Трибуна, начальство, почётные гости, толпа рабочих. На заднем плане большой плакат: «Слава КПСС». Его частично перекрыло бетонным столбом. И над трибуной явственно читается: «Слава СС».

Никто так ничего и не понимал, Ольге Геннадьевне пришлось объяснить. Она взяла газету в руки, показала:

— Вот…

Нехорошие слова произнести не решилась, только провела по ним пальцем. По рядам присутствующих пронёсся придушенный вздох.

— Вы представляете, — снова вступил Бойко, — что было бы, уйди номер в таком виде в типографию? Как бы с нас со всех спрашивали… В какие кабинеты вызвали…

По его лицу я понял, что ему и правда страшно. Не за жизнь и свободу, конечно — а за карьеру. Но для него карьера и была важнее всего на свете.

— Ефим Петрович, — взгляд его упёрся в Пахомова, и тот вздрогнул. — Вы-то куда смотрели? Вы же должны контролировать работу своих подчинённых.

Пахом порывисто поднялся.

— Виноват, Артур Валентинович. Полностью с вами согласен. Со стороны Нещадова это… это вопиющая безответственность! — он метнул в меня полный злобы и возмущения взгляд. — Я всегда говорил, что у Нещадова хромает идеологическая подготовка! Это же надо — так подставить коллектив… Артур Валентинович, я лично прослежу! Буду теперь проверять каждый его снимок, каждый негатив!

Он снова зыркнул на меня.

— А этому… вредителю… предлагаю влепить строгий выговор! С лишением премии! И рассмотреть вопрос о переводе его на половину зарплатной ставки.

Бойко кивнул и обвёл взглядом сотрудников редакции. Ольга Геннадьевна брезгливо отодвинула от себя газету. Все сидели молча.

— Да это же просто ерунда, — послышался негромкий голос. — Курьёз, неудачный ракурс. Никто бы ничего и не заметил.

Это говорил Паша, верный товарищ Нещадова. Мой товарищ.

— А если бы — заметили? — веско проговорил Бойко. — Что тогда? Это же можно подать не как простое головотяпство. А как идеологическую диверсию. В советской молодёжной газете — и вот такое!

Паша пробурчал себе под нос что-то неразборчивое и умолк.

Я молча смотрел на сигнальный номер. В голове стояла отчётливая картинка из памяти Нещадова. Он отбраковал этот кадр. Перед этим показал Паше, они вдвоём посмеялись. Или не вдвоём, там были ещё люди. Из корзины для брака фото никак не могло попасть в папку для вёрстки. Никак. Если только… кто-то не вытащил его оттуда специально.

Я поднял взгляд и поймал мимолётный, скользящий взор Маргариты. Она сидела напротив, чуть в стороне, сложив руки на коленях. На её губах застыла едва уловимая, торжествующая усмешка, а в глазах на мгновение мелькнул холодный, расчётливый блеск. Она тут же отвела взгляд, начав рассматривать свои ногти. Но этого мгновения мне хватило.

Всё понятно. Мои брошенные в столовой слова крепко её уязвили. Настолько, что она решилась мне отомстить.

— Ну, Нещадов? — Бойко уставился на меня своим тренированным начальственным взглядом. — Что скажешь? Или тоже считаешь, что это ерунда и никто бы не заметил?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом пишущих машинок за стеной. Все взгляды скрестились на мне.

Так, подумал я. У Маргариты, насколько я помнил из обрывочных воспоминаний Нещадова, была подруга верстальщица. Марго могла уговорить её «заменить неудачный кадр», сославшись на мою просьбу. Но это вряд ли. Скорее она сама, вытащив отбраковку из корзины, втихую подложила её в нужную папку. Проверить это было невозможно.

Я посмотрел на Маргариту. Она сидела с безучастным видом и рассматривала маникюр.

Что делать? Начать разбираться? Я представил, как это будет выглядеть. Фотограф, пойманный на грубейшем ляпе, начинает перекладывать вину или обвинять коллегу в диверсии. Всё это — без единого доказательства. Жалкое будет зрелище.

Я выпрямил спину и встретил взгляд Бойко.

— Моя вина, товарищи, — произнёс я ровным голосом. — Недосмотрел.

Я сделал паузу и перевёл взгляд на Маргариту. Она на секунду подняла глаза, и я увидел в них мелькнувшее разочарование. Похоже, она ждала от меня другой реакции: скандала, потери лица. Ну, хоть тут я её переиграл.

— Обязательно сделаю выводы на будущее. Такого… — я чуть усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, — больше точно не повторится.

Меня ещё какое-то время поотчитывали, потом объявили выговор и лишили премии за этот месяц. Но том собрание в кабинете главреда закончилось.

Я спустился по лестнице и минут пять походил по улице Горького. Пусть коллеги думают, что я переживаю. Когда вернулся и зашёл в фотокабинет, Пахомов вскинул на меня порицающий взгляд.

— Куда ты смотрел? Меня вон из-за тебя…

— Так получилось, — сказал я таким тоном, что он сразу замолчал.

Поскрипев стулом и справившись с удивлением, Пахом решил меня всё же повоспитывать. Он завёл старую шарманку: надо навести порядок с негативами. Я закончил с ними ещё в прошлый раз, но ему об этом говорить не стал. Вместо этого сказал:

— Сейчас не могу, надо идти.

— Куда это? — по новой удивился мой начальник.

— Спецзадание, — я похлопал висящий на шее фотоаппаратный кофр. — От Артура.

С этими словами я развернулся и ушёл. Я был уверен, что уточнять насчёт моего ухода Пахом к заму главреда не пойдёт. После недавней взбучки он просто побоится лишний раз показываться тому на глаза.

Минут через десять энергичной ходьбы я оказался у входа на Центральный рынок. А ещё через пять отыскал то, что было мне нужно.

На «пятачке» за рынком шла своя тихая жизнь и торговля. Здесь, среди разложенных на газетах транзисторов, резисторов, катушек индуктивности, старых приёмников и ворованных с завода микросхем, я надеялся найти то, что Нещадов пообещал сыну. Рации. Хоть какие-нибудь

Я медленно шёл вдоль рядов, присматриваясь.

— Рации есть? Переносные, чтобы в руке держать, — негромко спрашивал я, останавливаясь то у одного, то у другого продавца.

Народ реагировал одинаково: подозрительный взгляд, короткое «нет» и потеря интереса. Здесь, в восемьдесят пятом, торговля радиостанциями пахла серьёзными неприятностями. Я прошёл почти всю площадку до конца, и везде было то же самое.

Наконец один из торговцев, хмурый тип, торгующий паяльниками, кивнул мне в сторону подворотни.

— Есть два комплекта, модель «Ласточка», — буркнул он, когда мы отошли. — Рабочие, почти новые. За оба — восемьдесят рублей.

Я невольно присвистнул. Восемьдесят! Неслабо. С учётом того, что полчаса назад меня лишили премии, а ещё грозились перевести на полставки, сумма казалась заоблачной.

— Подумаю, — выдавил я, понимая, что продавец вряд ли будет меня ждать.

Нужно было собраться с мыслями.

Отступать от своего намерения добыть рации я, конечно, не собирался. Потому что: мужик сказал — мужик сделал. По этому принципу жил я сам. Так же собирался воспитывать и Игоря, своего обретённого сына.

А пока я добрался до кольца, втиснулся в междугородний троллейбус и под мерный гул мотора поехал в сторону Алушты. Знаменитая трасса через Ангарский перевал была живописной и радовала глаз. А почти полтора часа времени позволили привести мысли в порядок и многое обдумать.

Чтобы в самой Алуште доехать до места, пришлось взять такси. Стройка гремела и пылила, как в прошлый раз. За ней плескалось море. Я пробежал вдоль бетонных коробок и отыскал нужный причал.

На спасательной станции сказали: «Гия в море, жди». Я уселся на перевёрнутую лодку, разглядывая горизонт. Минут через десять из прибоя показались три фигуры. Широкоплечий и загорелый Гия шёл первым. За ним, неуклюже переставляя ноги в ластах, выбирались на гальку две стройные девушки. Все они были в масках, с баллонами за спиной.

Гия узнал меня, подошёл, протянул мокрую руку. Бросил: «Сейчас, уже заканчиваю». Стал помогать девчонкам освободиться от снаряжения. Когда те сбросили маски, то оказались ничего так, симпатичными.

— Так, красавицы, разбор полётов! — зычно хохотнул Гия, укладывая баллоны и ласты на прибрежную гальку. — Под водой главное что? Правильно, не забывать дышать! А вы вцепились в загубники, как в последний шанс на замужество.

Девушки, раскрасневшиеся и довольные, смотрели на него с обожанием. Немного их интереса досталось и мне.

— О, Гия, а это ваш друг? — спросила одна, поправляя мокрые волосы.

— Конечно! — Гия широко улыбнулся. — Познакомьтесь, это Иван, лучший фотограф всего крымского полуострова. Если захотите портрет на фоне заката — только к нему.

— Хотим, хотим портреты! — кокетливо захихикали они, переглянувшись.

Гия поговорил с ними ещё, они обсудили недавний заплыв. Скоро девушки, весело оглядываясь, ушли в сторону раздевалок. Тогда Гия повернулся ко мне.

— Ну, Вано, какими судьбами? Решил сделать фоторепортаж о подводных тружениках южного побережья?

Я отметил, что при девушках он разговаривал с довольно сильным акцентом. Исчезли девушки — акцент стал значительно меньше.

— Можно и фоторепортаж, — усмехнулся я. — Но вообще я хотел с твоей помощью освоить погружения с аквалангом. В сжатые сроки. И по-настоящему.

Грузин резко взмахнул головой, выгоняя попавшую в ухо морскую воду.

— Конечно, я научу. Я же помню наш уговор: ты никому не показываешь снимки с теми пьяными бегемотами, я тебя обучаю.

Тогда я рассказал ему, что никаких пьяниц я в тот раз не снимал. Они сами так подумали, и перепугались на пустом месте.

— Вот дурачьё, — рассмеялся Гия. — А ты молодец, что сказал. Нас, честных людей, так мало…

— Да и скромных тоже, — добавил я.

Мы дружно посмеялись вместе.

— За обучение я буду платить, — сказал я, и тут же добавил, прерывая его возражения: — Мне же потребуется не одно-два занятия, больше. Когда я стану приезжать сюда каждый вечер, ты быстро пожалеешь о своём великодушии.

— Резонно, — согласился Гия, поразмыслив. — Но с тебя я возьму дешевле, чем с других. Даже чем с этих московских красавиц. И спорить с этим ты не думай.

Я и не собирался.

— Зачем тебе это? — спросил он. — Почему увлёкся?

— Хочу подводную съёмку освоить, — дал я заранее придуманный ответ. — Есть идеи. Там, под водой, большой простор для творчества.

— Хочешь стать лучшим ныряльщиком среди фотографов и лучшим фотографом среди ныряльщиков? — усмехнулся грузин. — Понимаю.

Он подтащил ко мне аппарат, поставил, вдавив баллон в хрустнувшую гальку.

— Ладно, ученик, слушай сюда…

Очередь на троллейбусной станции растянулась почти до самой набережной, так что в Симферополь я вернулся уже в восьмом часу вечера. Город дыхнул мне в лицо накопленным за день зноем. Зато во дворе нашего коммунального дома уже чувствовалась первая прохлада.

У калитки меня встретила Света. Она буквально светилась от счастья.

— Дядя Ваня, смотрите! Рейган выздоровел! Он даже поел! — сообщила она, едва дождавшись, пока я зайду во двор.

Барбос и впрямь выглядел гораздо бодрее вчерашнего. Он стоял «на своих четырёх», хоть его и немного пошатывало, и с аппетитом вылизывал миску.

Увидев меня, пёс замер. Он смотрел как-то странно, склонив голову набок. То ли запомнил обжигающий вкус «лекарства», которое я в него вливал То ли по-собачьи чуял, что в теле Ивана Нещадова теперь поселился совсем другой человек. В глазах животного читалось недоумение, которое я замечал там и раньше.

— Ну, живи, морда американская, — негромко сказал я и направился в коридор.

Я умылся, поел и немного отдохнул. Прокрутил в голове прошедший день. Надо было что-то делать с радиостанциями для Игоря. Восемьдесят рублей, которые запросил мужик на рынке, были неподъёмной суммой. А обещание, данное сыну, надо было выполнять.

Я вышёл в длинный общий коридор. Здесь всегда пахло жареным луком и старыми вещами из чулана. Проходя к телефону, висящему у входа, я невольно отмечал про себя двери соседей. Вот за этой, обитой потёртым дерматином, живут Зайцевы — Света как раз юркнула туда. Следом — жилище Захаровны и её деда на костыле, вечных стражей коммунального порядка. Дальше — дверь алконавта Семёна, до сих пор сохранившая на косяке следы сажи после недавнего пожара.

Из-за ещё одной двери доносилась монотонная и чёткая декламация на немецком. Это Фрида Генриховна, подсказала чужая память. Звуки были привычны: старая учительница перечитывала Гёте, оттачивая произношение.

А вот кто обитал за крайней дверью, по соседству с телефоном, память сообщить отказывалась. Какой-то мутный тип, имени которого я никак не мог вспомнить. Ну и ладно, это сейчас было неважно.

Я снял трубку, дождался гудка и набрал номер Виктора. Память Нещадов подсказывала, что скорее в этом деле может помочь именно он.

— Витя, привет, это Иван, — начал я, стараясь говорить не слишком громко. — Слушай, у меня к тебе дело. Ты не знаешь, где можно достать пару раций?.. Раций, говорю! — не слишком громко не получалось. — Да, в которые можно разговаривать на ходу, переносных. Любых, можно списанных, можно даже нерабочих.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Вань, а зачем они тебе? — голос Виктора звучал удивлённо. — Это же спецтехника. Ты представляешь, как с этим строго?

— Да знаю я, Вить. Мне… — я решил не рассказывать товарищу о нещадовском неосторожном обещании, очень уж это было бестолково. — Мне нужно для одного дела. Потом расскажу.

— Ну ты даёшь… — стало слышно, как Виктор на том конце провода вздохнул. — Ладно, поспрашиваю у своих в больнице. Есть тут ребята радиолюбители, может, чего подскажут. Но ничего не обещаю.

— Хорошо, спасибо…

Я повесил трубку. И в этот момент дверь «мутного типа» за моей спиной скрипнула и приоткрылась. Я обернулся. Из комнаты вышел невысокий человек в серой майке. Он остановился в паре метров, не сводя с меня глаз. Взгляд его был цепкий, внимательный.

По спине у меня пробежал противный холодок. Надо было из автомата на улице звонить, подумал я с досадой на самого себя. Если этот тип из милиции… или ещё похлеще, из «конторы»… Тогда я влип в неприятности.

Человек сделал шаг вперёд.

— Привет, Ваня, — произнёс он негромко. — Я тут случайно услышал, о чём ты разговаривал по телефону. Не специально, просто дверь рядом…

В голосе не слышалось казённых интонаций. И всё равно я напрягся, готовый к худшему.

— У меня может оказаться то, что тебе нужно, — продолжал он, чуть прищурившись. — Есть пара аппаратов, о каких ты говорил. В хорошем рабочем состоянии.

Я украдкой выдохнул. И тут же в памяти Нещадова, как фотовспышка, прояснился образ. Это был не милицейский сотрудник и тем более не майор КГБ. Это был Гриша-спекулянт.

Этот «мутный тип» появлялся в свой квартире нечасто. Жил он, говорили, где-то в другом месте, а здесь, в этой скромной квартирке, был прописан на случай интереса к нему со стороны той же милиции.

Ситуация подразумевала конфиденциальный разговор. Я взглянул на Гришину дверь, отметил, что замок там врезан добротный, не такой как у всех. Но приглашать меня в своё жилище Григорий не стал. Видимо, хранил там кое-какой товар, не предназначенный для посторонних глаз.

Мы вышли на улицу и остановились во дворе, под темнеющим крымским небом.

— За сколько отдашь? — спросил я.

— Они не мои, знакомого, — проговорил Гриша, поскрёбывая заросшую щетиной шею. — Не знаю, согласится ли он вообще их продать. Может и не захотеть.

Стало понятно, что мой опытный в торговых делах собеседник пытается набить цену.

— Больше пятидесяти не дам, — сказал я. — А там пусть твой знакомый думает.

Тут протяжно скрипнула калитка. Мимо нас, натыкаясь на деревья и не видя ничего вокруг, пробрёл сосед Семён. Он разговаривал на ходу с кем-то невидимым, причём беседа эта проходила на повышенных тонах.

— Хорошо, — кивнул Григорий. — Я с ним поговорю и дам тебе знать.

Остававшиеся до выходных два дня пролетели быстро.

В четверг нас с Пашей отправили в Евпаторию, делать репортаж о детской здравнице. Машину Михалыч после злополучной горной поездки подшаманил, так что по ровной евпаторийской трассе мы проехались без приключений. Там, пока Паша беседовал с пансионатским начальством и вожатыми-воспитателями, я отснимал две плёнки радостных детишек.

В пятницу командировка оказалась местная, по городу. Ехать нужно было в троллейбусный парк. В этот раз отправился на выезд я не с Пашей, а с другим корреспондентом, высоким худым мужиком по фамилии Черных. Он интервьюировал толстого и лысого директора, и рядом они смотрелись как пузырь и соломинка из известного мультфильма. А я тем временем фотографировал улыбчивых подчинённых толстяка, водительниц жёлтых рогатых машин.

В редакции обстановка была не такая весёлая. Заходя в корреспондентский отдел, я замечал косые неприветливые взгляды Маргариты. А на своём месте, в кабинете фотокорреспондентов, слушал нудное бормотание Пахома.

На обеденном перерыве встретил в столовой Степанова. Тот смотрел волком, не поздоровался, но и не задирался. Может, потому что поблизости не было Маргариты.

Но главное начиналось для меня во второй половине дня. И в четверг, и в пятницу я срывался с работы и летел в Алушту. Время поджимало. День приезда маньяка Пономаренко стремительно приближался, и мне нужно было успеть к этому подготовиться.

И опытный инструктор Гия учил меня премудростям аквалангистского дела — в среду, в четверг и в пятницу.

— Это — двухступенчатый регулятор, — объяснял мне Гия. — Вдох — воздух пошёл, выдох — в воду. Главное правило: никогда не задерживай дыхание, если всплываешь. Даже на метр. Иначе твоим лёгким будет плохо. Понял?

— Понял.

— Теперь загубник. Обхватывай плотно, чтобы вода не просачивалась. И дыши ровно, не торопись. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Ну давай, попробуй, подыши.

И я учился дышать воздухом из баллонов, пока что на самом мелководье. Лёгочный автомат размеренно щёлкал, гулко, как в бочке. Так и должно было быть. Внизу простирался целый разноцветный мир, яркий и объёмный. Там лежали гладкие камни, колыхалась морская трава. Какие-то чёрные рыбёшки плавали рядом со мной и не боялись.

— Почувствуешь давление на уши — сразу делай так, — показывал Гия. — Это «продувка». Зажми нос через резину маски и аккуратно дунь в него, пока в ушах не щёлкнет. Давление выровняешь. Каждые пару метров глубины так делай, не жди, пока заболит. Понял?

— Понял.

Он показывал, как это делается, и я прилежно повторял за ним.

— Тяжёлый? — усмехался Гия, поправляя на мне лямки АВМ-5 (аппарат воздушно-дыхательный морской). — Ничего, в воде станет невесомым.

Я чувствовал, как баллоны тянут назад, и им помогает поясной ремень со свинцовыми грузами. Кивал, надеясь, что так оно и будет.

— Маска, — продолжал мой инструктор. — Плюнь на стекло, разотри и сполосни, чтоб не запотевала. Если внутрь попадёт вода — не дёргайся. Прижми верхний край к лбу, задери голову и резко выдохни носом. Физика воду вытеснит. Понял?

— Понял.

Я заплывал подальше. Двигался вдоль пирса, внизу лежали плиты из них торчали ржавые железные петли. Пробирался между обросших мохнатыми водорослями каменных глыб. Здесь тоже было неглубоко, метров пять-семь. Дно покрывала густая морская трава, среди неё сновали рыбы: бычки, кефаль, зеленухи.

Гия плыл рядом, внимательно наблюдая за каждым моим движением, то и дело показывал большой палец — «всё в порядке».

Я выбирался на берег. Скидывал снаряжение, валился на мокрую прибрежную гальку. В ушах стоял шум пузырей. А строгий учитель, прикуривая беломорину, начинал разбор моих ошибок.

— Дышишь ты, как паровоз на подъёме, Воздух надо ценить, а ты его лопаешь, как не в себя. Расслабиться нужно, вода тебя держит, не надо с ней бороться. Понял?

— Понял.

— Руками машешь, как вертолёт лопастями. Запомни: под водой руки тебе не нужны, если ты не держишь камеру. Все движения — только ластами, плавно, от бедра. Понял?

— Понял.

Рабочие со стройки посматривали на меня с завистью. «Знали бы вы, для чего мне всё это нужно», — думал я про себя.

— О «продувке» не забывай, — говорил тем временам Гия. — Погружаешься на метр — делай «продувку» заранее. Потом поздно за уши хвататься, а перепонки — они вещь в хозяйстве нужная. Понял?

— Понял.

— Хорошо. А главное — научись зависать в толще воды. Глубокий вдох — ты медленно идёшь вверх. Выдох — плавно опускаешься. Лёгкие — твой главный поплавок. Поймёшь это — считай, наполовину водолаз. Понял?

— Понял.

— Понял?

— Понял.

— Понял?

— Понял. Понял. Понял…

В субботу Гия выдал мне оборудование, и плавал я уже в одиночку. Грузин занимался другими подопечными. Я видел их, когда ненадолго выбирался на берег отдохнуть. Сначала он обучал супружескую пару возрастом за сорок, потом к нему нагрянул начальственного вида крепыш с волосатыми плечами. Я подумал, что это один из тех, с кем я повздорил, фотографируя стройку. Но нет, этот был другой.

— Ну вот, теперь ты что-то умеешь, — похвалил Гия, поплавав со мной возле засиженного чайками и бакланами утёса, что торчал из моря в пятидесяти метрах от берега.

Там, за утёсом, скала резко уходила вниз, и дня было не видно. Я уже спрашивал у Гии, какая там глубина. «Очень глубоко, — ответил он. — Здесь на всём Южном берегу такой рельеф — сначала мелко, потом резкий обрыв на десятки метров. А внизу темнота, пустота и скопление сероводорода. В общем, туда соваться не стоит». Я кивнул и принял информацию к сведению.

Сейчас мы стояли на берегу. Морская соль стягивала кожу, в ушах всё ещё стоял шум пузырей. Меня покачивало от усталости. А Гия, как обычно, выглядел так, будто только что вышел из душа.

— Слушай, генацвале, — начал я, вытираясь полотенцем. — Дело есть. Как бы мне взять один из твоих агрегатов, напрокат. Дней на пять-семь?

Просьба была не из обычных. Это мягко говоря. Акваланги штука непростая, и вот эти его аппараты наверняка числятся где-то по линии ДОСААФ. Хотя, может, у него есть и списанные. Вот тут и выяснится, настоящая у нас дружба — или одни разговоры.

Гия прищурился, вертя в руке пачку «Беломорканала».

— Ого, Вано. Решил в ихтиандры податься? Зачем тебе на столько времени? Приезжай сюда ко мне, ныряй сколько захочется.

— Есть планы на Тарханкут махнуть, с девушкой, — объяснил я. — Удивить хочу. Поучу её немного, возле берега. Она должна оценить. Как в Москву выберусь — обязательно себе свой куплю, на постоянку, если получится достать. А сейчас — вот, срочно нужно.

Гия выпустил струю дыма, глядя куда-то в сторону Медведь-горы.

— Да, Тарханкут — это красота. Места там сумасшедшие, вода — как слеза. У меня на аппараты сейчас очередь, все хотят глубины попробовать… Но тебе дам, ладно. Мы же друзья. Как у тебя с финансами? На неделю полтинник стоить будет. С полными баллонами, конечно.

— Нормально.

Пятьдесят рублей. Я, конечно, обрадовался — не был уверен, что он вообще согласится. И если бы он отказал, то не знаю, что делал бы.

Но, пятьдесят советских рублей… На секунду мне подумалось: вот бы мне кто-нибудь в моей «прошлой» советской жизни предложил отдать полсотни — за воздух в баллонах и кусок резины. Я бы, наверное, и в морду мог дать за такое предложение. Как-то тогдашнее житьё мне помнилось… не таким дорогостоящим.

Но здесь, под синим небом Крыма, жизнь текла по иным законам. И когда этот блистательный грузин, улыбаясь, говорил, что берёт с меня дёшево, я искренне верил, что он меня не обманывает. Для него это и впрямь была «дружеская цена».

Я сказал: «Нормально». И постарался не думать, что в кошельке после этой сделки у меня не останется почти ничего. В конце концов, что такое пятьдесят рублей, если на кону стоит человеческая жизнь?

Я порылся в вещах и протянул деньги.

— Может, расписку написать? — предложил, подумав. — Всё же вещь ценная. Или паспорт в залог оставить?

— Ты меня обидеть решил, Вано? — нахмурился грузин. — Разве мы с тобой уже не друзья?

В день «Икс» я ждал маньяка в месте его прибытия, в Гурзуфе.

Брезентовый мешок стоял, прислонённый к скамейке, рядом пристроилась спортивная сумка. В мешке притаились баллоны и остальное, составлявшее аппарат АВМ-5. В сумке были грузовой пояс, ласты, маска и кое-какие мои личные вещи. Всё вместе весило под сорок килограммов. Пока я шагал по гурзуфским узким улочкам, то проклял всё на свете.

Сейчас, правда, я не шагал, а сидел на скамейке с тени густого платана. Дерево источало чуть заметный аромат, он смешивался с запахом нагретого асфальта. Со стороны уходящей вдаль улицы веяло солёным морским бризом.

Руки мои потирали те места, где недавно лямки вдавливались в плечи. А глаза внимательно смотрели на дорогу. Автобусный «пятачок» виднелся в трёх десятках метров, чуть дальше был поворот, откуда прибывали все, кто выбрал для отдыха этот посёлок на южном берегу.

Поезд из Харькова прибыл в Симферополь около двух часов назад. Если Пономаренко не стал задерживаться на вокзале, то именно сейчас он должен был докатиться до Гурзуфа на попутке или рейсовом автобусе. Я понимал: искать его через официальные бюро — затея пустая. Этот тип не пойдёт в поссовет светить документами. Он выберет молчаливого частника и спрячется за чужой калиткой.

Очередной запылённый «Икарус» подъехал к остановке, выпуская на асфальт разноцветную толпу отдыхающих. Я подался вперёд, всматриваясь в лица.

Он вышел последним.

Широкий, упитанный мужик в светлой рубашке с коротким рукавом. На первый взгляд — типичный советский отпускник, приехавший за солнцем и сладким самодельным вином. Но лицо… Фото из моего архива встало перед глазами, как будто наяву. И эту мосластую, отталкивающую харю с мясистым носом и маленькими, глубоко посаженными глазками я узнал сразу.

Он огляделся, будто оценивая обстановку. К нему тут же подлетели местные тётки в ситцевых платьях. Затараторили:

— Комната с видом на море!..

— Тихий уютный двор!..

Это было понятно, каждая из них уже успела предложить то же самое и мне, некоторые по два раза.

Пономаренко коротко кивнул одной, сухопарой старухе в панамке. Они двинулись вверх по склону. Я подхватил свой багаж и тронулся следом, выдерживая дистанцию.

Гурзуф — это узкие кривые переулки, где каждый второй дом напоминал муравейник со своими кустарными пристройками и террасами. Народу на улице тоже было как в муравейнике. Меня это устраивало, среди этих толп можно топать за маньяком и его шустрой провожатой, совсем не привлекая внимания. Вот только висящее на плечах отягощение просто вжимало меня в асфальт. В камере хранения мешок в ячейку не влез — теперь я думал о том, что надо было оставить там хотя бы сумку.

Наконец они пришли. Это был старый дом, увитый пожелтевшим от зноя виноградом. Я прошёл чуть дальше, свернул в проход и присел на бордюр в тени душистых кустов лавра. Стал ждать.

Через пару минут Пономаренко и старуха вышли обратно. Судя по недовольному выражению мосластого лица, комната не приглянулась.

— Мне лучше, чтобы был отдельный вход, — услышал я, когда они проходили мимо. Меня они не заметили.

Второй дом оказался выше по улице. Старуха зашла в калитку, крикнула хозяев, маньяк последовал за ней. Прошло пять минут. Наконец тётка вышла одна и с довольным видом зашагала вниз, к остановке.

Всё. Он устроился.

Я прошёл чуть дальше по улице, осмотрелся. Картонки «Сдаётся» висели вокруг во множестве. Была такая и в доме прямо напротив того, в котором поселился Пономаренко. Но я выбрал другой, чуть в стороне. Обзор оттуда был тоже хорош.

— Трёшка в день, — объявила вышедшая мне навстречу страшноватая хозяйка в домашнем халате и шевельнула сросшимися бровями.

— Мне на пять дней, — сказал я.

Хозяйка состроила кислую мину, но, быстро поразмыслив, кивнула и показала идти за ней.

Я сбросил ношу на бетонную дорожку и отправился смотреть своё будущее жильё. Скоро три синие бумажки поменяли своего владельца. Деньги у меня были: пришлось обратиться к другу Боре и немного его раскулачить. Впрочем, сумму в сто рублей он дал мне взаймы без малейших колебаний и вопросов.

Затащив оборудование в свою комнату и плотно прикрыв дверь, я подошёл к окну и осторожно выглянул. Теперь мы с маньяком Пономаренко стали соседями. И в следующие дни я собирался не спускать с него глаз.

Два дня слежки за маньяком Пономаренко позволили мне узнать о нём много полезного. Пономаренко оказался существом привычки. Ровно в восемь утра он выходил из калитки и бодрым шагом направлялся к морю. Он игнорировал не пустой даже в такое раннее время центральный пляж. Он уходил влево, в сторону лагеря «Спутник», где берег щетинился камнями и небольшими скалами.

Изначально я переживал, что он может оказаться из тех «купальщиков», которые только мочат ноги у кромки воды. Но маньяк был не из таких. Совершая первый заплыв сразу после прихода на берег, он направлялся далеко за волнорезы, мерно и сильно загребая руками. Доплывал до утёса, что торчал из воды метрах в семидесяти от берега. Выбирался на скалу, отдыхал и плыл обратно.

Возвратившись, Пономаренко укладывался на покрывало и валялся среди гальки почти до одиннадцати. Второй раз он нырял уже перед уходом. Потом брёл домой, где скрывался в своей комнате до пяти вечера, пережидая жару. Вечером — короткий променад по набережной, один-два стакана вина и ранний отбой. Идеальный, законопослушный гражданин, если не знать, какая гниль прячется внутри этого упитанного тела.

На работе я взял отгулы, так что всё время принадлежало моей «охоте». В первый же вечер я проверил, что не ошибся. Нет, я узнал его по фото — но в том, что я ликвидирую именно маньяка, а не какого-то постороннего курортника с неприятной мордой, нужно было убедиться на все сто процентов. Так что в сумерках, пока этот тип прогуливался, я пробрался во дворик, сунул руку в приоткрытую форточку и дотянулся до защёлки, запирающей окно. Остальное было, как говорится, делом техники. В свете фонарика я отыскал документы. Я не ошибся, это был именно он.

На следующий день, дождавшись, когда Пономаренко вернётся с пляжа и закроет ставни, я подхватил баул с аквалангом и отправился к его любимым скалам.

Вода под утёсом была спокойной и прозрачной. Я нырял долго, методично изучая каждый выступ и каждую расщелину. Обросшие мидиями валуны чередовались с неглубокими провалами, а донное течение ощутимо тянуло в сторону открытого моря. Рельеф дна здесь оказался точь-в-точь таким же, как в Алуште, где Гия преподавал мне первые уроки погружения. Сначала от берега тянулось сравнительно мелкое каменистое плато, затем дно резко, почти вертикально уходило в тёмную бездну.

В районе утёса имелось своё небольшое плато на глубине пяти метров. Позади него обрыв был особенно тёмным и жутким.

Именно здесь, в тени огромной подводной глыбы, у меня окончательно выкристаллизовался план того, что я буду делать с любителем дальних заплывов маньяком Пономаренко.

Для реализации этого плана не хватало пары деталей. Сразу после подъема на берег я поехал в Алушту, в магазин «Турист». Там я приобрёл кое-что из походного снаряжения. Эта штука использовалось в альпинизме, но у меня были на неё другие виды.

Но оставалась ещё одна мелочь — проволока. Нужна была крепкая, стальная, способная выдержать серьёзное усилие. В магазинах такое не продавалось, а стихийный рынок «железячников» в Алуште сегодня почему-то не работал.

Вечером, когда посёлок Гурзуф погрузился в густые синие сумерки, я отправился к окраине. Там я ещё днём приметил свалку возле гаражей. В таком месте всегда можно разжиться полезным хламом. Я стал бродить там среди ржавых консервных банок и обломков шифера. Подсвечивал я себе факелом из свёрнутой газеты, купить в Алуште фонарик не догадался.

Внезапно темноту со стороны дороги прорезал резкий луч фонаря.

— Стоять на месте! — раздался громкий окрик. — Что здесь происходит?

Из-за угла дома вышли двое, в отблесках света мелькнули милицейские фуражки с кокардами. Настрой у стражей порядка был решительный.

— Что мы тут ищем в такой час? — спросил один, светя мне прямо в лицо. — Документы предъявляем.

Я сжал зубы от досады. Не хотел идти сюда по светлому, чтобы не привлекать внимания. А получилось ещё хуже. Я медленно полез в карман. К счастью, удостоверение у меня оказалось с собой.

— Редакция газеты «Крымский комсомолец», фотокорреспондент, — произнёс я, предъявляя книжечку в развёрнутом виде.

Милиционер долго изучал документ, переводя луч фонаря с фото на моё лицо.

— И что же забыла пресса ночью на помойке, товарищ Нещадов? — подозрительно спросил он. — Какие такие материалы или сенсации вы здесь разыскиваете?

— Глушитель на машине отвалился, — объяснил я, разводя руками. Газета от этого движения погасла, и я бросил её под ноги. — А мне завтра с утра в Симферополь ехать. Вот, ищу кусок проволоки, чтобы прикрутить хоть как-нибудь. На центральной улице такого не найдёшь, только здесь, на свалке.

Люди в форме перестали светить мне в лицо, переглянулись. Я заметил, что один из них незаметно принюхивается, и как бы невзначай вздохнул, выпуская в его сторону своё чистое, лишённое малейшего перегара дыхание.

— Что ж засветло не озаботились? — сказал второй милиционер. — Или у соседей бы попросили.

— Да какие тут соседи, — я выдавил из себя сконфуженную усмешку. — Одни такие же как я, курортники.

— Понятно, — старший вернул мне удостоверение. — Ладно, ищите дальше. Только аккуратно, не пораньтесь в темноте.

Они козырнули и не спеша зашагали прочь, по своим милицейским делам. Журналистов в восемьдесят пятом ещё уважают, подумал я, выдыхая и чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

Скоро я нашёл проволоку. Теперь у меня было всё, что нужно.

Я поднялся с рассветом, когда из-за штор только начинал пробиваться солнечный свет. Гурзуф дышал утренней прохладой, а тени от кипарисов казались особенно длинными. Взвалив на плечи акваланг и прихватив сумку, я тихо вышел из дома и зашагал вниз, к морю.

На набережной было пусто и непривычно тихо. Только вдоль кромки городского пляжа, мерно шурша по гальке, бежал трусцой поджарый дедок в линялых шортах. В море, с правой стороны, за волнорезами виднелись две головы ранних пловцов. Они были слишком далеко, чтобы обращать на них внимание.

Я пошёл влево, туда, где берег начинал топорщиться камнями. Остановился на полпути между городским пляжем и тем местом, которое облюбовал Пономаренко. Выбрал укромный пятачок за валунами. Достав из сумки проволоку и плоскогубцы, я принялся за подготовительные работы. Всё получалось так, как я и задумал. Пальцы Нещадова, может, и не были привычны крутить проволоку, зато я в своём водительском прошлом перекрутил её километры.

— Мужик, а чего это ты мастеришь? — раздался вдруг за спиной чей-то голос.

Я вздрогнул и чертыхнулся. Но тут же понял, что голос тот весёлый и явно не вполне трезвый. Обернулся. Сзади стоял помятый тип в расстёгнутой рубашке, покачиваясь и с любопытством пяля окосевшие глаза.

— Не видишь? — бросил я через плечо, не прерывая работы. — Грузило готовлю.

— Для рыбалки, что ли? — тип икнул и подошёл на шаг ближе.

— Ага, для рыбалки.

— Это ж на какую это рыбу? А?

Я затянул последнюю проволочную скрутку и наконец повернулся к нему.

— На большую, — сказал я, взглянув ему прямо в глаза. — На очень большую. И толстую.

Мужик хмыкнул, качнул головой и поплёлся дальше вдоль берега, что-то бормоча себе под нос.

Закончив с проволочными делами, я придвинул к себе акваланг и привычно облачился в подводное снаряжение. И принялся осуществлять задуманное дальше.

В свою комнату я вернулся примерно через час. И стал ждать, пока стрелка часов укажет на десять.

Страха насчёт предстоящего я не ощущал. Я думал, что буду нервничать и волноваться — ничего такого не было. Внутри поселилась какая-то суровая пустота и сосредоточенность. Я даже прилёг на кровать и неожиданно для самого себя провалился в короткий, глубокий сон.

В десять утра я снова был на ногах. Подхватив тяжёлый мешок с аквалангом, я не спеша двинулся к морю. По пути бросил короткий взгляд в сторону каменистого пляжа. Всё шло по графику: туша Пономаренко лежала тюленем на расстеленном покрывале.

Отойдя на своё старое место, я быстро облачился в снаряжение. Вес АВМ-5 на суше всегда казался мне чрезмерным, но как только вода сомкнулась над головой, тяжесть исчезла. Я глубоко вдохнул, слушая привычный щелчок лёгочного автомата, и заработал ластами.

Я плыл не торопясь, экономя воздух, пробираясь мимо обросших водорослями валунов. Добравшись до утёса, я обогнул его и вынырнул с обратной стороны, скрытый от берега высокой каменной стеной. Стащил маску, чтобы не выдать себя бликами. Осторожно выглянул: маньяк был там же, на берегу.

Теперь мне оставалось только ждать.

Наконец Пономаренко поднялся с покрывала и, лениво переступая по гальке, зашагал к воде. Он плеснул на себя ладонями из набежавшей волны, потом нырнул и поплыл в сторону утёса, по своему обычному маршруту.

Над морем, в ослепительно-синем небе, кружили чайки. Они кричали, протяжно, как будто кого-то жалели. В голове у меня не было лишних мыслей. Я знал, кто такой Пономаренко и что он делал со своими жертвами. Я его жалеть не собирался.

Дождавшись, когда он проплывёт половину расстояния, я натянул маску и ушёл под воду. Обогнув утёс, я занял позицию в расщелине, среди колышущейся морской травы. Теперь до встречи оставалось совсем недолго.

Большое белое туловище маньяка показалось сверху. Я дождался, когда он поравняется с выступом утёса, и метнулся к нему. Петля из прочной верёвки со скользящим узлом поймала его за щиколотку. Резкий рывок — и петля намертво затянулась.

Пономаренко мгновенно оказался под водой, не успев даже глотнуть воздуха. Я стремительно потащил его ко дну — туда, где в неглубокой расщелине лежал обломок бетонного бордюра. Притащить сюда этот кусок по подводному хребту было непросто, помогло то, что в воде даже такой груз становится легче.

Карабин на конце верёвки с глухим лязгом защёлкнулся за стальное проволочное ушко, которое я заранее закрепил на бетоне.

Началась короткая, отчаянная борьба. Руки маньяка попытались схватить меня, сорвать маску, но я этого не позволил. Он хлебнул воды в самом начале, и теперь его сопротивление быстро слабело. На бедре в ножнах у меня висел нож, но он мне не понадобился.

Маньяк задёргался на верёвке, как пойманная рыба. Это ему не помогло, бетонный якорь держал крепко.

Через две минуты всё было кончено. Тот, кто привык лишать дыхания других, только что и сам задохнулся в безмолвной толще моря. Это была справедливость, явленная в своём чистом, первозданном виде.

Я дождался, когда маньяк окончательно станет неподвижным. Схватившись за обломок бордюра, я с усилием потащил его вместе с привязанным телом к краю подводного обрыва. Один мощный толчок — и тяжёлый бетонный блок, увлекая за собой мертвеца, соскользнул вниз, в черноту. Я завис в толще воды, наблюдая, как они медленно уходят всё глубже, превращаясь в едва заметное пятно. Там, среди темноты и ядовитого сероводорода, маньяку было самое место.

До моих ушей донёсся монотонный, высокий пищащий звук, что разносился в воде. Наверху, где-то далеко отсюда, проплывала моторная лодка, а может, скоростная «Комета» на подводных крыльях.

Я поправил маску, проверил остаток воздуха в баллонах и плавно заработал ластами, направляя себя в сторону берега.

Когда я сообщил, что выезжаю на день раньше срока, хозяйка съёмной комнаты поджала губы.

— Как хотите. Но деньги за оставшиеся сутки не верну, и не просите, — отрезала она, сложив руки на груди. — Я только сегодня троим отказала, на три недели люди приехали. Убытки от вас одни…

Я посмотрел на её недовольное лицо и невольно усмехнулся.

— Ничего, сейчас наверняка кто-нибудь прибежит. А вы им скидку сделайте в размере моего трёшника.

Хозяйка скептически кивнула. По её глазам было понятно, что скорее Медведь-гора сползёт в море, чем она скинет хотя бы пятьдесят копеек. «Эх, тётка, — подумал я про себя, — интересно, не тебя ли я избавил от того, чтобы на твоей шее сомкнулись чужие жестокие пальцы?..»

Уже на подъёме к шоссе, когда лямка баула с аквалангом в очередной раз больно врезалась в плечо, я остановился перевести дух. Вдали искрилось под полуденным солнцем море, и вдоль берега проходил необычный корабль. Это был не белый прогулочный катер и не серый борт пограничников — отчётливо виднелись высокие мачты и полотнища парусов.

Рядом, у парапета смотровой площадки, столпилось несколько человек. Все увлечённо смотрели туда же, куда и я.

— Смотри, мам, настоящая старинная шхуна! — раздался звонкий детский голос.

— Кино это снимают, — авторитетно пояснил мужик в завязанной узлом рубахе. — Утром ещё катера съёмочной группы там крутились.

— А как называется? — спросил кто-то.

— А чёрт его знает.

— Хорошее название, — усмехнулся я и потащил свой груз дальше.

Домой добрался уже под вечер. Тяжёлый брезентовый мешок с аквалангом и дорожная сумка прижимали меня к земле. Когда я ввалился в наш длинный коммунальный коридор, навстречу мне попался дед Кузьмич. Он шёл, постукивая костылём, потом замер у своей двери, буравя подозрительным взглядом мою ношу.

— Что ты там за железо таскаешь, Ваня? — прохрипел он. — Нагрузился, как тот самосвал.

Я ничего не ответил, только кивнул и зашёл к себе. Сил не было ни на что — ни на душ, ни на ужин. Я рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в сон.

Из небытия меня вырвал осторожный, едва слышный стук в дверь. Стучали настойчиво, но негромко, будто не хотели привлекать внимания — ничьего, кроме моего.

— Ваня, спишь? — донеслись приглушённые слова, и я узнал голос Гриши-спекулянта. — Рации будешь забирать?

Я с трудом продрал глаза и поплёлся открывать. В коридоре стоял Гриша, прижимая к груди объёмный свёрток. В этот же момент другая дверь со скрипом приоткрылась, и в щели показалась небритая физиономия Кузьмича.

— Рации какие-то… — пробормотал дед, выставив вперёд волосатое ухо. — Шпионы, что ли, развелись?.. Совсем страх потеряли.

«Тоже, видать, любит дед приложиться к бутылке, как и сосед Семён, — мелькнуло у меня в голове. — Мерещится всякое среди ночи».

Я втащил Гришу в комнату и плотно прикрыл дверь. Спекулянт развернул бумагу: на стол легли две радиостанции. Выглядели они солидно — в чёрных кожаных чехлах, с ремешками, со стальными клипсами на ремень. На отдельных проводах от них отходили микрофоны.

— Вот, как договаривались, — Гриша подмигнул. — Пятьдесят рублей за обе. Вещь полезная, рабочая.

Я внимательно осмотрел аппараты, покрутил ручки настройки.

— Гриша… А где зарядки? Как без них заряжать аккумуляторы?

Григорий состроил удивлённый взгляд.

— Так про «стаканы» ты ничего не говорил. Я откуда знаю — думал, может, у тебя есть где заряжать, на работе там или в какой-нибудь мастерской. Я тебе технику принёс, а как её питать — то уже твои заботы…

Про «хозяина раций», о котором упоминалось раньше, он теперь уже не заикался.

— Но без них это просто кусок железа, Гриша, — нахмурился я. — Зачем мне рации без питания? Это несерьёзно.

Мы спорили минут пять. Гриша стоял на своём, я давил на то, что приносить такой некомплект просто стыдно. Но рации в кожаных чехлах манили неудержимо. Я уже представлял лицо Игоря, когда он возьмёт их в руки. Сын будет счастлив. Даже если рации пока не рабочие, а просто бутафория.

— За сорок заберу, — решил я.

Сторговались на сорока пяти.

— Больше скинуть не могу, сам в убытке буду, — бормотал Григорий, суя купюры в карман.

Он пошлёпал к двери, и я шагнул его проводить. В полумраке коридора я чётко увидел, как дверь Кузьмича снова шевельнулась. Из узкой щели на меня смотрели любопытные глаза деда, жадно ловящие каждое движение «шпионов».

Утром в коридорах редакции стоял привычный утренний гул: стрекотали пишущие машинки, в кабинетах галдели весёлые голоса. Запах свежей типографской краски уже ощущался как родной.

Но до родного кабинета я дойти не успел. На полном ходу меня бесцеремонно перехватил Артур Валентинович Бойко. Заместитель главреда сегодня был в образе: безупречный прямой пробор, отглаженный серый пиджак и надменный взгляд человека, который уже видит себя в самых высоких креслах.

— Нещадов, на пару слов, — кивнул он, увлекая меня к окну в конце коридора.

Мы отошли.

— Что это за мода пошла — отгулы по телефону брать? — пророкотал он. — Редакция — не проходной двор и не твоя личная вотчина. Мы ведь можем тебя и полставки перевести за такое отношение к своим обязанностям. Какие такие дела заставили тебя бросить работу — и это в разгар летнего сезона?

— Личные дела, Артур Валентинович, — ответил я, пропустив замечание насчёт полставки мимо ушей.

— Какие ещё личные?

— Личные дела потому так и называются, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — что о них не всегда уместно говорить кому бы то ни было. Даже руководству.

По-хорошему, мне следовало бы быть с ним посдержаннее. Но, ответив в таком ключе, я не стал об этом жалеть. Очень мне не нравился этот нахальный хлыщ. И прежний Нещадов, я это чувствовал, относился к нему примерно так же, только молчал.

Бойко заметно напрягся. Моя спокойная уверенность явно не вписывалась в его картину мира, где подчинённый должен либо оправдываться, либо смиренно просить прощения. Казалось, теперь он не знает, что мне ответить. Тут кто-то к нему обратился, и он, воспользовавшись этим, оставил меня в покое.

Когда через пятнадцать минут началась планёрка, Бойко за столом всё ещё не вернувшегося из отпуска главреда чувствовал себя вполне уверенно. Начал он с дежурной политинформации, потом была пара коротких обсуждений текущих дел с начальниками отделов. А дальше он неожиданно заговорил об отсутствии инициативы у сотрудников.

— Огонька в глазах нет, товарищи. — он с удручённым видом обвёл взглядом присутствующих. — Плывём по течению. Нужны свежие идеи, новые темы. В рамках рекомендаций ВЛКСМ для молодёжной прессы, конечно, — добавил он. — У кого есть предложения?

В кабинете повисла тишина. Коллеги старательно изучали свои блокноты или полировку стола. О том, что инициатива бывает наказуема, рабочий и служащий народ отлично знал уже и в те времена. Марго тоже молчала, хотя по глазам было видно: придумывает для меня какую-нибудь пакость.

Наконец, подал голос мой непосредственный начальник.

— Артур Валентинович, — преданным голосом начал Пахомов, — а давайте сделаем серию «Улицы нашего города». Молодёжь должна знать родную историю, чтить традиции. Будем иллюстрировать материалы качественными снимками…

Память Нещадова подсказала, к чему клонит старый лис, и я с трудом сдержал усмешку. Пахом просто хотел легально бездельничать, подсовывая в номер снимки из своего архива. Или щёлкать здания в двух шагах от редакции. «Меньше беготни — больше гонорара» — таков был его старый девиз.

— Опять вы за своё, Ефим Петрович, — поморщился Бойко.

Видимо, заместитель главреда давно раскусил эту пахомовскую хитрость.

— Ещё предложения?

Предложение оказалось у одного человека. У меня.

Все взгляды устремились ко мне.

— Ну, что там у тебя за предложение, Нещадов? — недовольно произнёс заместитель главреда Бойко.

Одну-две секунды я собирался с мыслями.

— Я слышал, на Южном берегу проходят съёмки художественного фильма, — начал я, следя за тем, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. — Кажется, это что-то приключенческое. Может, как раз молодёжное. Хорошо бы узнать, что это за кино и кто там работает. У кого-нибудь есть связи на Ялтинской киностудии?

Паша, сидевший рядом со мной, поднял руку, кивнул:

— У меня есть. Разрешите, — обратился он к Бойко, — я схожу позвоню?

На лице заместителя отразилось раздумье.

— Ну, звони. Да прямо отсюда звони, — добавил он, двигая по столу телефонный аппарат.

Паша полез в карман пиджака, достал блокнот с номерами, быстро пролистал. Выбрался из-за стола, стал набирать номер. Ему ответили, он попросил кого-то позвать, ждал, потом, немного стесняясь присутствующих, стал переговариваться и задавать вопросы. Остальные за столом смотрели на это с интересом.

— Работает режиссёр Станислав Говорухин со своей группой, — объявил Паша, положив трубку. — Фильм называется «В поисках капитана Гранта».

— Что ещё за Грант? — буркнул Пахом. — Опять про иностранцев?

— Это по Жюль Верну, — подала голос Ольга Геннадьевна, ответственный секретарь.

— Снимается Николай Ерёменко из «Пиратов двадцатого века», — добавил Паша. — Гостюхин из «Охоты на лис». Там много известных. Тамара Акулова, помните, беленькая такая…

Паша мечтательно замолчал.

— Можно сделать интересный репортаж, — подал я своё слово. — Этот фильм получится классным. Потом, когда он выйдет, люди будут вспоминать наш репортаж и разыскивать его в газетных подшивках…

Все удивлённо взглянули на меня. Я понял, что слишком увлёкся, и замолчал. Просто я хорошо помнил, как смотрела все серии этого фильма внучка. И как я смотрел его вместе с ней, почти с таким же восторгом.

— С чего ты так решил, Нещадов? — Бойко скептически выгнул бровь. — Этих фильмов тут снимают каждый год по десять штук. А таких, как «Всадник без головы», среди них что-то немного.

— Нет, этот точно запомнят.

Я на мгновение замолчал, подбирая аргументы, чтобы обязательно его убедить.

— Я, когда в Москве последний раз был, слышал про этот проект, краем уха. Все ждут, что это будет шедевр, любимое народом кино.

Бойко нахмурился, поездки Ивана Нещадова в Москву, похоже, стояли ему поперёк горла. И в то же время упоминание неких столичных мнений на него подействовало, он задумался.

— Ладно, — он придвинул к себе телефон. — Попробую дозвониться до руководства киностудии. Если договоримся о визите на съёмки — поедете прямо сейчас. Но учти, Нещадов: привезёте оттуда пшик — пеняй на себя.

Когда собирались отправляться, к машине внезапно подскочила Маргарита.

— Я с вами поеду, — заявила она, запрыгивая на заднее сиденье перед носом у Паши. — Артур Валентинович так сказал.

Мы с Пашей переглянулись и пожали плечами: ну, сказал так сказал.

Поехали. За окном замелькали городские улицы, парки. Слева показалось и осталось позади Симферопольское водохранилище. Впереди выросли знакомые очертания поросших деревьями холмов.

На Ангарском перевале, на посту ГАИ, гаишник с полосатой палочкой всмотрелся в нас сквозь стекло, но останавливать не стал.

— Кстати, Вань, — сказал Паша, о чём-то вспомнив, — пока тебя не было, у нас там в редакции Степанов крутился…

Я вздохнул. Про этого персонажа я успел уже позабыть. А он про меня, похоже, забывать и не думал.

— И чего хотел?

— Да кто ж его знает, — пожал мой товарищ плечами. — Вынюхивал что-то.

— Чего он хочет, то понятно, — усмехнулся в свои хомячьи усы наш водитель. — Маргарита, ты бы с ним того… в кино б сходила, что ли… Чтобы он от нас всех отстал.

Лицо Марго зарделось.

— Вот сами, Сергей Михалыч, с ним в кино и идите, — сверкнула она глазами в сторону водительского зеркала, надув яркие губы. Так, с надутыми губами, она и проехала до самого Гурзуфа.

УАЗик затормозил у импровизированного шлагбаума из обломанных толстых веток. Дальше машину не пустили. Михалыч, ворча под нос, остался в кабине караулить технику, а мы втроём побрели по пыльной тропе, забирая выше в гору.

Солнце палило, в зарослях можжевельника трещали цикады, наполняя воздух металлическим звоном. Пахло летом и Крымом. Неплохая всё-таки работа у Нещадова и его коллег, подумалось мне. Главное — не забывать дома панаму.

Тут нам навстречу откуда-то выскочила собака, упитанная южнобережная псина неизвестной породы. Маргарита испуганно моргнула и спряталась за Пашу. Тот, судя по его виду, и сам бы с радостью за кого-нибудь спрятался, но приходилось держать марку.

— Пошла вон! Брысь! Кыш! — замахал он руками, хотя собака было ещё далеко. — Ваня, осторожнее, она бешеная может быть.

Псина, впрочем, выглядела вполне довольной жизнью. В зубах она тащила что-то светлое. Я присмотрелся: из пасти торчали поля добротного фетра. Похоже, псина уволокла чью-то вещь. Я шагнул ей наперерез.

— Не лезь в ней, Нещадов! — пискнула Маргарита. — Всех перекусает!

Я её не слушал. Сделав шаг вперёд, я прикрикнул на собаку и нагнулся к земле, как будто за камнем. Старый метод сработал: псина, решив не связываться с опасным двуногим, разжала челюсти и сбросила добычу. Потом обогнула нас и лениво потрусила по своим делам.

На траве осталась лежать шляпа — старинного фасона, похожая на ковбойскую, с широкими полями. Я поднял её и отряхнул от пыли.

Вскоре мы вышли к съёмочной площадке. Она располагалась на поляне, под невысоким утёсом. Среди камней и выгоревшей травы стояли два грузовых фургона. Рядом теснились осветительные приборы, стулья, складные столы и деревянные ящики. Тут же, в стороне, фыркали рассёдланные лошади. А ещё там было полно людей: в костюмах девятнадцатого века, в современной одежде, а некоторые были раздетыми по пояс. Все суетились и галдели.

Нам в этом месте оказались не рады. Человек с жёстким, цепким взглядом и трубкой в зубах, в котором я сразу узнал главного на этой площадке, обернулся на наш приход и нахмурился.

— А это ещё что такое? — возмутился он. — Почему посторонние в кадре? Кто пустил?

К нему подскочил человечек в фуражке с длинным пластмассовым козырьком.

— Это из Симферополя, из молодёжной газеты, — робко сообщил он.

— И зачем они мне здесь? — режиссёр Говорухин раздражённо махнул рукой. — И так ни черта не успеваем! Если облачность пойдёт, вообще снимать не сможем.

Он отвернулся, позабыв про нас.

— Ну и где оно⁈ — закричал в продолжение предыдущих режиссёрских дел. — А, Коля? Кто-нибудь может сказать, где? Столько народу, а толку нет. Тьфу!

Он раздражённо плюнул себе под ноги.

Кучерявый Николай Ерёменко, выглядевший в своём аристократическом костюме непривычно растерянным, лишь развёл руками. Его глаза шарили вокруг, по траве и камням.

— Да не знаю я… Только что в руках держал… Как сквозь землю…

Остальные суетились, заглядывая под столы и за штативы.

Администратор тем временем уже начал теснить нас обратно — в ту сторону, откуда мы пришли.

— Извините, товарищи корреспонденты, сейчас с репортажем не получится, — оправдывался он на ходу. — Станислав Сергеевич не в духе. Так что пока ничего не выйдет.

С площадки до нас донёсся чей-то нерешительный голос:

— Может, без неё снимем? Не останавливать же всё из-за этого…

— Что за ерунда! — рявкнул режиссёр. — В предыдущем кадре он был в шляпе, а теперь что, панаму ему надеть? Как это потом монтировать будем?

Тут я отстранил администратора и шагнул вперёд, прямо к режиссёру Говорухину и застывшему Ерёменко.

— Вы случайно не это ищете? — спросил я и протянул им свою отобранную у пса находку.

После того как я вернул так необходимую всем шляпу, стена между нами и съёмочной группой исчезла. Режиссёр Говорухин посмотрел благожелательно, бросил:

— Ладно, пусть остаются. Только под камеру лезть не надо.

Администратор тут же перестал нас выпроваживать. Пользуясь удачей, мы рванули вперёд и растворились среди работников киноиндустрии.

Мы сразу разошлись кто куда. Паша и Маргарита старались держаться поближе к режиссёрскому креслу, надеясь выудить что-то из самого центра событий. Я же предпочитал бродить по периферии, ловя в объектив живую жизнь киношного закулисья.

Площадка гудела.

— На втором круге бери левее, чтобы пыль на камеру не летела! — доносился голос старшего каскадёра, там обсуждали трюки с лошадьми.

— … И не «Грант», а «капитан Грант», акцент на статусе! — вполголоса репетировали актёры, расхаживая по выжженной траве.

Чуть поодаль я заметил Паганеля. Актёр с непроизносимым эстонским именем и фамилией сидел на складном стуле, облачённый в свой знаменитый костюм. С этим костюмом он сейчас и мучился: у него не получалось прикрепить бутафорского жука к лацкану пиджака без зеркала. И гримёров с реквизиторами, как назло, поблизости не оказалось.

Я подошёл и молча помог ему. «Паганель» поднял на меня взгляд, его глаза за стёклами очков светились какой-то детской отрешённостью.

— Спасибо, — мягко произнёс он и сделал глубокий задумчивый вдох. — Знаете, здесь пахнет правильно… Настоящая Патагония, должно быть, пахнет именно так — пылью, сухой травой и раскалённым камнем…

Я кивнул, понимая, что для него Гурзуфа в этот момент не существовало. Передо мной сидел не эстонский актёр, а учёный, чей мир сейчас ограничивался границами тридцать седьмой параллели.

Пройдя мимо Гостюхина, который задумчиво вертел в руках пачку «Космоса», я чиркнул спичкой и поднёс её к сигарете. Майор Мак-Наббс благодарно кивнул, обдал меня дымком и снова погрузился в свои думы.

А солнце припекало всерьёз. Я отошёл в тень под скальным навесом, чтобы перезарядить плёнку — профессиональная привычка требовала полумрака. Там кто-то был. Прислонившись спиной к прохладному камню, в нише сидела Тамара Акулова.

— Простите, я не знал, что здесь занято, — я попятился.

— Оставайтесь, вы не мешаете, — она устало улыбнулась. — Вы местный? Скажите, как вы тут выживаете в такой жаре?

«Я тот ещё местный», — усмехнулся я про себя, вспоминая свою предыдущую жизнь. Хотя отчего же: теперь я местный, пора к этому привыкать.

— Главное — пить больше воды, — поделился я полезным советом.

— Хорошая мысль, — согласилась актриса. — Правда, если я выйду отсюда, меня тут же поймают гримёрши и начнут подправлять тон, — вздохнула она.

— Так давайте я принесу.

Я быстро сходил туда, где были столы и ящики, отыскал воду, выбрал бутылку попрохладнее. Заодно прихватил и стакан.

— Вы мой герой, — искренне поблагодарила Акулова, делая глоток.

Хотелось просто посидеть вместе с ней, но профессиональный зуд Нещадова этого мне не позволил. Я попросил о паре снимков — прямо здесь, в тени. Кадры обещали выйти достойные: естественные, без налёта театральности.

— Тамара, — решился я. — А не будет наглостью, если… Мой друг Павел всю дорогу только о вас и говорил. Если он узнает, что я сидел тут с вами, а его не позвал, боюсь, нашей дружбе придёт конец.

Она весело рассмеялась.

— Ну что ж, ведите вашего друга.

Я нашёл Пашу и, ничего не говоря, потащил его за рукав. Увидев, к кому мы пришли, он смутился, покраснел и какое-то время не мог выдавить и слова. Я попросил его расслабиться и отщёлкал несколько кадров Паши рядом с леди Элен из фильма.

Придя в себя, Паша вспомнил о своей специальности и, чуть заикаясь, таки осмелился взять короткое интервью.

Выбравшись на свет, я увидел Маргариту. Она мёртвой хваткой вцепилась в Николая Ерёменко, который только что закончил сцену. По его лицу было видно, что это общение ему не очень-то в радость. В руках у Николая я заметил фотоаппарат. Увидев меня с кофром, он оживился:

— Коллега, можно вас? Посмотрите, пожалуйста…

С его аппаратом была проблема: заело затвор. Мне показалось, что он позвал меня в первую очередь для того, чтобы технично отделаться от Маргариты. Но с затвором надо было помочь. Я взял камеру — импортный «Никон», такие Нещадову были знакомы. Пару раз щёлкнув, я поправил заклинившую шторку.

— Теперь порядок, — я вернул аппарат.

— Благодарю, спасли, — он собрался уходить, но я, глядя на поникшую Маргариту, решил проявить великодушие.

— Николай, разрешите сделать кадр с нашей очаровательной коллегой? Она ваша большая поклонница.

Ерёменко, оценив мой жест, послушно встал рядом с Маргаритой, слегка её приобняв. Я нажал на спуск. Маргарита тут же начала лепетать об интервью, но Николай вежливо сослался на график и быстро скрылся. Прельстить московскую звезду нашей кукольной королеве не удалось.

На лице у Маргариты отражались двойственные чувства. С одной стороны: эйфория от близкого общения с кумиром. С другой — явная досада, что это общение вряд ли станет ближе, чем оно было.

Я подошёл к ней.

— Слушай, Марго… — я состроил растерянный вид. — Беда. Я, кажется, когда вас снимал, крышечку с объектива забыл снять…

Она уставилась на меня, глаза округлились. Секунд пять она смотрела на меня и молча бледнела, пока не поняла, что это просто шутка.

— Тю ты, дурак! — она взмахнула хвостом своей причёски и убежала прочь, искать новых жертв для своих репортажей.

Тем временем работа на площадке продолжалась. Солнце уже перевалило за зенит, окрашивая склоны Аю-Дага в золотистый цвет и делая тени длинными и резкими. Говорухин, не вынимая изо рта трубки, расхаживал возле камеры, отдавая распоряжения.

Внезапно в отлаженном механизме съёмки снова что-то разладилось. Помощник режиссёра подбежал к Говорухину, что-то быстро зашептал, указывая на группу массовки. Режиссёр нахмурился.

— Ладно, не хочет работать, и чёрт с ним, — донёсся его хрипловатый бас. — Появится — гоните в шею!

Он рубанул воздух рукой. Потом, успокоившись, обвёл взглядом площадку.

— А где там этот?.. Ну, который Колину шляпу принёс. Найдите его, быстро. У него лицо подходящее. Пусть встанет в группу прикрытия.

Не успел я опомниться, как ко мне подскочила запыхавшаяся костюмерша. Меня потащили к фургону, на ходу стягивая мою современную рубашку. Через пять минут я уже стоял в грубой холщовой рубахе, подпоясанный широким кожаным ремнём, и в потрёпанном жилете. Вещи пахли старым сукном и нафталином. Руки мне оттягивала тяжёлая бутафорская ружбайка.

— Вы, главное, в камеру не глазейте, — подмигнул мне подошедший Николай Ерёменко, поправляя ту самую злополучную шляпу. — Стойте смирно, смотрите на командира, будто от этого жизнь зависит.

— Да, парень, будь спокоен, — прогудел Гостюхин, похлопав меня по плечу. — В кино главное — не мешать искусству.

Потом началась магия.

— Внимание! Мотор! Камера! — выкрикнул ассистент, и мир вокруг преобразился.

Я замер в паре метров за спиной «лорда Гленарвана». Вокруг суетились «матросы», кто-то тянул поводья лошади, сбоку пустили сценический дым. Я чувствовал, как по спине между лопаток катится струйка пота, как колет шею жёсткий воротник, но шевельнуться не смел. Я, и без того «попаданец», как будто попал в ещё более далёкое прошлое.

Мы сделали три дубля. Каждый раз я дышал через раз, вживаясь в образ безымянного участника экспедиции, готового идти за своим старшим на край света. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что мне действительно важно, найдём мы капитана Гранта или нет.

Паша стоял за оцеплением и сигналил мне поднятым вверх большим пальцем, сдерживая торжествующую улыбку. Маргарита же выглядела так, будто только что выпила стакан неразбавленного уксуса. Она вертела в руках блокнот, не зная, вписать моё внезапное «актерство» в репортаж или придумать вместо этого какую-нибудь гадость.

На лагерь опускался вечер, принеся с собой прохладу и запах моря. Уезжать мы не спешили. Местные киношные куховары разожгли в сторонке костёр, и мы расположились за раскладными столиками, вместе с актёрами и технической группой. На огне в большом котелке побулькивала гречневая каша с тушёнкой — простая, честная трапеза. После целого дня на ногах это было как раз то, что нужно.

Разливали крепкий, пахнущий горными травами чай. Дым от костра уходил вверх, в темнеющее крымское небо. Там уже начали проклёвываться первые звёзды. Наш водитель Михалыч сидел рядом с нами, мы с Пашей сбегали и позвали его. Он, правда, и без нас у машины особо не скучал: насобирал домой кизила и шиповника, а уже по пути наломал для костра можжевеловых веток.

Теперь все дружно стучали ложками и сёрбали из кружек.

— А помнишь, Коля, как мы в «Пиратах» тонули? — негромко спросил кто-то из каскадёров.

Николай Ерёменко усмехнулся:

— Такое забудешь!

— Здесь, в Крыму, у меня тоже много воспоминаний, — кивнул режиссёр Говорухин. — Тут можно любое кино снять: и про океан, и про Африку, и, вот, про Южноамериканские горы.

Он ушёл в свои мысли, и дальше заговорил Гостюхин. Вытирая хлебной краюхой дно алюминиевой миски, он рассказывал байку о том, как они на съёмках «угоняли» грузовик, а местные неравнодушные граждане приняли их за настоящих бандитов и вызвали милицию.

Когда все отсмеялись, Михалыч вдруг поинтересовался, что за модель была у угоняемой машины. Гостюхин сказал.

— Вот местные дурачьё, — усмехнулся Михалыч, — такую рухлядь угонять никто в жизни не станет.

— Да, та «Колхида» здорово всем нервы попортила. А вот, помню, один раз под Минском…

Он стал рассказывать, поглядывая в основном на Михалыча, как будто увидев в нашем водителе родственную душу. Я смотрел на них и невольно улыбался. Глядя на Гостюхина, я видел в нём будущего Иваныча из «Дальнобойщиков». До того сериала было ещё добрых пятнадцать лет, но фактура была уже здесь, у костра под Аю-Дагом. Они с Михалычем сейчас казались коллегами-водилами, а то и братьями.

Вокруг звенел смех, кто-то подхватывал очередную байку. Актёры, каскадёры, технический персонал, режиссёр со своими помощниками — все сидели рядом, одной тёплой компанией. И мы были вместе с ними.

Я ощутил, как часть моего сознания — то ли собственного, то ли нещадовского, немного грустит. Было жаль, что здесь со мной нет друзей: Виктора, толстяка Бори, да даже и Эдика, куда ж его девать.

Я посмотрел на своих коллег. Паша сидел рядом, прислонившись к дереву, и наслаждался моментом. Даже Маргарита, колючая и циничная, и та затихла. Её блокнот лежал закрытым на коленях, а взгляд был умиротворённым. Здесь, у общего костра, вблизи темнеющей горы, мы ощутили сопричастность к чему-то большому. Это было самое ценное, что мы могли привезти из этой поездки.

Добравшись домой поздним вечером, я долго не мог уснуть. Думал о том, что является самым ценным для меня — в этой, новой моей жизни. Самое ценное в жизни было сейчас не со мной. Это положение надо было срочно исправлять.

Утром в коридоре дома я нос к носу столкнулся с Гришей-спекулянтом. В руках у меня был свёрток с рациями — я как раз собирался переложить их в сумку. Григорий замер, глядя на мою ношу с явной опаской. Видимо, решил, что я сейчас начну качать права и требовать деньги назад.

Но при виде него у меня в голове уже созрела другая идея.

— Слушай, Гриш, — сказал я, когда мы поздоровались. — А есть у тебя, к примеру, хорошие духи? Для презента.

Мой собеседник облегчённо выдохнул, и лицо его тут же приобрело деловое выражение.

— Есть, — он перешёл на заговорщический шёпот. — Настоящая Франция. Но они не здесь, вечером принесу, если надо. Только учти — товар это недешёвый. Подороже твоих раций обойдутся, и там я торговаться не буду. Ты какой суммой располагаешь?

Я прикинул остатки наличности. До аванса была ещё неделя, к тому же висел долг перед Борей.

— Десятка, — честно признался я.

— Не густо, — Гриша разочарованно поморщился. — За десятку только польские или наш «Эффект». Не то, согласен, — покивал он, видя мою реакцию. — Что бы тебе ещё предложить… Может, зеркальце, помаду чехословацкую, тушь для ресниц?

Я вспомнил Наташу. Попытался увидеть её такой, какой видел прежний Нещадов. Особенной, одухотворённой, красивой и без всякой косметики. Нет, косметика это хорошо, и для женщины она необходима. Но как-то это… слишком приземлённо.

— А книги у тебя есть? — внезапно придумал я. — Что-нибудь такое… из дефицита?

Скоро я уже был у знакомого дома. Я пришёл не только к Наталье — больше даже к сыну. В сумке приятно тяжелели рации. Найдя нужное окно на втором этаже, я поднял с земли мелкий камешек и точным броском отправил его в стекло.

Звяк! Через секунду в проёме показалась заспанная физиономия Игоря. Я молча достал из сумки чёрный кожаный чехол, приподнял над головой. Сын округлил глаза, мгновенно стряхнув остатки сна, и исчез в глубине комнаты.

Мы сидели на лавке у крайнего подъезда. Игорь благоговейно держал в руках обе рации, поглаживая шершавую кожу чехлов.

— Пап, а как их включить? — прошептал он, осматривая кнопки и тумблеры и боясь повредить сокровище.

— Пока никак, дружище. Нужно ещё добыть хотя бы один «стакан» — штуку, от которой заряжаются аккумуляторы. Без неё они не заработают.

Я смотрел на его сияющее лицо и думал, что отсутствие зарядки — это даже к лучшему. Рации в СССР — вещь серьёзная, не для детских игр. Поймают с ними или бдительные соседи настучат куда надо — и привет, крупные неприятности.

Но Игорю, кажется, было достаточно и самого факта обладания серьёзной вещью.

Разговаривая с сыном, я краем глаза поглядывал на дверь первого подъезда. Когда там скрипнуло и показалась Наталья, я попросил Игоря подождать и быстро пошёл к ней. Увидев меня, она замерла. На её лице отразилась гамма противоречивых чувств: от глухого раздражения до какой-то затаённой надежды… Впрочем, тут я мог выдавать желаемое за действительное. К тому же, лицо её почти сразу стало строгим и непроницаемым.

— Зачем ты продолжаешь приходить? — негромко спросила она, поправляя сумочку на плече.

— Я к Игорю, по делу, — ответил я, стараясь не обращать внимания на её тон. — Но и к тебе тоже. Вот, принёс подарок.

Я достал из сумки свёрток в плотной бумаге.

— Послушай, Иван, я же тебе сказала, что мне ничего от тебя… О… — прервала она саму себя, увидев, что именно я ей протягиваю.

В моих руках лежал новенький томик «Мастера и Маргариты».

Наталья взяла книгу так осторожно, словно та была хрупкой, сделанной из хрусталя. Пальцы жены коснулись обложки, и я увидел, как дрогнули её ресницы.

В последний момент в голове шевельнулась запоздалая мысль: а не дурость ли это? Дарить книгу с именем «Маргарита» на титуле… Ведь именно из-за «той» Маргариты Нещадов не так давно и разрушил их жизнь. Но тут же я понял: нет, всё правильно. Это был мой способ заявить, что «той» Маргариты для меня больше нет. Её существование не должно мешать мне подарить книгу тому, кто мне дорог.

— Но как ты смог достать? — прошептала Наталья, и в её голосе я услышал отголоски прежней теплоты. — Она же… это же невозможно найти…

Наташа была явно впечатлена. Посмотрев на часы, она вдруг спохватилась:

— Ой, мне же на работу… Спасибо…

И она побежала, прижимая книгу к груди, как драгоценное сокровище.

Я вернулся на лавку к сыну. Игорь с любопытством посмотрел на меня:

— Что это такое ты ей подарил?

— Книгу.

— Интересную?

— Да ничего так, — усмехнулся я. — Читать можно.

— Молодец, пап, — серьёзно похвалил меня сын. — А то к нам вечером этот должен прийти… дядя Петя. У нас кран в ванной давно течёт, он обещал починить.

Я почувствовал, как внутри что-то недобро заворочалось. Враг, значит, не дремлет и тоже действует.

— Спасибо за информацию, сынок, — ответил я, глядя в сторону дома. — Принял к сведению.

Нет, никакой дядя Петя в ванной был нам категорически не нужен.

Вместо того чтобы идти в редакцию, я свернул в гущу домов. Поспрашивал, поискал и довольно быстро нашёл, где здесь у них прячется ЖЭК. Открыл скрипучую дверь.

Внутри меня встретил знакомый по прежней жизни антураж: облупившаяся краска на стенах, тусклый свет и длинный хвост очереди в коридоре. Из-за дверей доносились приглушённые голоса. Разговор там, похоже, вёлся совсем не дружеский.

Я не умею лезть без очереди и очень этого не люблю, но тут обстоятельства прижали — пришлось идти напролом. Стараясь не смотреть в глаза хмурым людям в коридоре, я толкнул обитую дерматином дверь.

— Куда вы лезете⁈ — тут же взвилась тётка за массивным столом, заваленным папками. — Не видите, здесь уже сидят! Ожидайте своей очереди в коридоре!

Я выудил из кармана удостоверение и раскрыл его прямо перед её носом.

— Газета «Крымский комсомолец», Иван Нещадов, корреспондент, — представился я, намеренно опустив приставку «-фото».

— И что? — тётка чуть сбавила тон, но в голосе всё ещё сквозила привычная наглость. — Я, вот, ещё с предыдущим посетителем не закончила. У нас тут, знаете ли, работа.

Предыдущий посетитель, красный от злости мужик в мятом костюме, резко поднялся со стула.

— А я уже всё сказал! — выкрикнул он, направляясь к двери. — Если не примете меры, то я… В газету, вон, пойду!

Тётка проводила его тяжёлым взглядом: «Лезут с самого утра…» Обернулась ко мне.

— Ну, чего хотел, корреспондент?

Я посмотрел на высокую «башню» её крашенных перекисью волос.

— В ЖЭК давно подана заявка на ремонт крана в квартире, — я назвал адрес Натальи, вернее, её матери. — Почему до сих пор ничего не сделано? Прошла уже куча времени.

Работница ЖЭКа возмущённо фыркнула, поправляя причёску, ощутимо пахнущую лаком.

— Так ты из-за крана тут врываешься? Размахался корочкой…

— Не «ты, а 'вы», — поправил я.

— И что мы теперь, по-твоему, должны делать? — продолжала она, не обратив внимания на моё замечание. — У меня на участке три слесаря: один в загуле, второй — ученик бестолковый, а третий за всех отдувается, да и тот после обеда уже лыка не вяжет. Что я, по-вашему, сделать могу?

Я взглянул на неё, строго и слегка удивлённо.

— То есть вы хотите сказать, — произнёс я медленно, — что не способны наладить на своём участке элементарную трудовую дисциплину? И люди в целом микрорайоне должны страдать из-за вашего попустительства?

Тётка хотела что-то сказать, но передумала. Она начала нервно перекладывать бумаги, лицо её пошло менять цвет в сторону пурпурного.

— А ты попробуй её наладь, эту дисциплину, — проговорила она себе под нос. — Умный нашёлся… Что ты мне сделаешь, а? Статью напишешь? Так писали уже.

Я облокотился на край стола, понижая голос до доверительного.

— Видите ли… Вы здесь, наверное, ещё не знаете, что времена меняются. Сильно меняются. Сейчас по каждому факту публикации в прессе обязательно проводятся проверки. На городском уровне, а иногда и на областном. А по результатам этих проверок, представьте себе, принимаются определённые кадровые решения. Нередко самые строгие. И дисциплина налаживается — мгновенно.

Может, не все мои слова были вполне ей понятны. Но звучали они пугающе знакомо, в духе последних веяний из телевизора. И этоподействовало. Тётка заметно притихла, наглый взгляд её потух.

— Я же не требую чего-то удивительного или невозможного, — добавил я примирительно. — Я просто предлагаю вам сделать вашу работу. Чтобы мне не пришлось возвращаться сюда уже с диктофоном и с редакционным предписанием.

Жэковская начальница задумалась, машинально поправляя стопку растрёпанных бланков. Она вздохнула, достала откуда-то журнал регистраций, раскрыла его и стала листать страницы.

— Кто подавал заявку? — спросила она уже совсем другим, усталым и почти человеческим голосом. — Фамилия?

Внутри меня разлилось торжество: получилось! Но тут же навалилась тревога — я вдруг понял, что не помню фамилию тёщи. Адрес отпечатался в мозгу чётко, а вот фамилия… Несколько долгих секунд я стоял в оцепенении, перерывая чужую память, как перерывают полки в книжном шкафу. Наконец память Нещадова выдала-таки нужную информацию.

— Фомина, — выдохнул я. — Зинаида Фомина.

— Хорошо, — кивнула тётка, что-то помечая в журнале. — Завтра же я…

— Сегодня, — прервал я её. — Нужно обязательно сегодня, в первой половине дня.

Женщина с «башней» на голове посмотрела на меня так, как будто хотела сбросить с другой, настоящей и высокой башни. Чёркнула в своём журнале что-то ещё.

— Хорошо, — буркнула, не глядя на меня, — будет вам мастер. Идите уже.

Выходя из кабинета, я чувствовал на себе нервные взгляды очереди, но на душе было легко. Не смотрите так, люди, думал я. Мне побывать в этом кабинете было определённо нужнее, чем вам. Знали бы вы, в чём дело — точно б со мной согласились.

Томик Булгакова для Натальи обошёлся мне — ни много ни мало — в двадцать пять рублей. Пришлось раскошелиться — и оно, безусловно, того стоило. Но и Гриша, конечно, сволочь спекулятивная. Хотя и полезная.

Идя в редакцию, я пересчитывал в уме тающие остатки наличности.

В прошлой жизни я богачом не числился. Жену с дочкой, а потом с внучкой, всегда обеспечивал. Но рвачом или коммерсантом никогда не был — жили честно, без излишеств. А здесь, в чужом времени и в новой роли, материальный вопрос вставал ребром. Когда мне удастся вернуть Наталью — а в этом я не сомневался, по-другому и быть не могло, — мне нужно будет обеспечить им с Игорьком нормальную жизнь. На голую зарплату фотокора молодёжной газеты сильно не разгуляешься. А там ещё и про перевод на полставки то и дело вспоминают.

Прежний Нещадов, судя по обрывкам информации, пытался сотрудничать с центральными, всесоюзными изданиями — слал фотографии в журналы или работал по заказу. Оттуда, видимо, капала какая-то копейка. Но стоило мне попытаться копнуть глубже этот участок памяти, как я натыкался на глухую стену. Наверное, не слишком-то у него и получалось. Хотя фотографировать он определённо умел — это я чувствовал, как его прямой, так сказать, наследник. Видимо, мастерство не только не пропьёшь. Его и при смене хозяина тела не потеряешь: мозг знал, руки помнили.

Нужно расковырять эти пласты памяти и пробовать пробиваться самому. Попасть в СССР, в молодое тело, и страдать от безденежья, считая копейки от получки до получки — это просто глупо. К тому же моё главное занятие, очищение страны от маньяков, ради которого я здесь и оказался, будет требовать (да и уже потребовало) расходов. Насчёт того, как добыть денег, у меня начали рождаться кое-какие идеи — пока лишь намётки, контуры будущих действий.

В редакции, на удивление, царили тишина и спокойствие. Артура Валентиновича на месте не было, и коллектив расслабленно дрейфовал по течению. Паша, развалившийся за своим столом, сообщил, что сам только пришёл. Маргарита до сих пор не появилась. После нашего вчерашнего затянувшегося выезда опоздание считалось делом законным и ненаказуемым.

Я сразу сел за телефон и набрал номер тёщи.

— Зинаида Егоровна? Доброе утро, это Иван. Я тут договорился, к вам сегодня до обеда придут из ЖЭКа ремонтировать кран в ванной.

— Да? — в трубке послышалось явное замешательство. — А у нас как раз сегодня… тоже человек должен был…

— Я знаю, — мягко, но настойчиво перебил я. — Пусть лучше мастер-специалист всё сделает, по официальной заявке, а не непонятно кто. Сказали бы мне раньше, я бы давно решил вопрос.

На том конце провода молчали — чувствовалось, что тёща ошарашена моим напором.

— Давайте договоримся на будущее, — продолжал я, закрепляя успех. — По всем подобным вопросам звоните сразу мне. Мы же вроде не чужие люди, правда? К тому же Наташа с Игорем живут у вас. Пока что.

— Хорошо, Ваня… — растерянно пробормотала Зинаида Егоровна.

Положив трубку, я почувствовал скупое удовлетворение. Петя сегодня пролетает. Пускай на мотоцикле катается, а на мою территорию не посягает.

В комнату заглянул Костя, паренёк из фотолаборатории.

— А, вот ты где, — он направился ко мне. — Давай свои плёнки, пока химия свежая.

— Смотри не засвети, Костя, — напутствовал его Паша. — Там кадры — золото. Весь Симферополь и окрестности на ушах стоять будут.

— Не боись, не засвечу, — обиженно буркнул лаборант, забирая кассеты.

Спустя час перед нами уже лежали контрольные отпечатки. Мы с Пашей жадно рассматривали их, склонившись над столом. Я, оказывается, не только балдел у общего костра с киношниками, но и неплохо поработал. Ерёменко в той самой шляпе, рассеянный Паганель-Ульфсак (я всё-таки запомнил его фамилию), Говорухин с кружкой чая… Паша с Марго наверняка успели взять вполне сносные интервью. Материала было море — и какого материала! Часть можно было давать в ближайшие номера, часть придержать до премьеры фильма. Но это уже пусть начальство голову ломает.

Начальство в редакции отсутствовало как таковое: главред всё ещё не вернулся из отпуска, его заместитель Бойко участвовал в каком-то собрании по комсомольской линии. Мой непосредственный руководитель Пахомов, пользуясь случаем, тоже куда-то слинял. Этот мощный старик очень хорошо чувствовал, когда можно организовать для себя незапланированный отдых.

Я решил не следовать его плохому примеру. Прихватив свой верный «Зенит», я отправился на крышу.

Под ногами мягко пружинил разогретый на солнце битум. Город лежал передо мной как на ладони — живой, суетливый, залитый ярким солнцем августа 1985 года. По проспекту Кирова катили троллейбусы, «ПАЗики» и «Жигули» с «Москвичами». Центр утопал в зелени, среди которой белели фасады старых домов и высились коробки новых. На крыше бетонной высотки виднелись огромные буквы: «СССР — ОПЛОТ МИРА». Я почувствовал, как сердце сжимает ностальгия. Впрочем, ностальгировать было ни к чему — я-то здесь, в 1985-м.

Я сделал серию кадров, ловя в объектив ритм города: спешащих людей, киоски с газетами и пирожками, игру света на стёклах магазинных витрин. Такие виды всегда пригодятся.

Спустившись в редакцию, я застал Пашу и Маргариту за делом. Они уже набросали костяк репортажа о нашей поездке в Гурзуф и теперь, склонившись над столом, обсуждали текст.

— Тащи фотографии! — махнул рукой Паша.

Я сходил в свой кабинет и принёс пачку снимков. Мы стали выбирать, какие из них лучше поставить в репортаж, распределяя их по газетному макету.

Маргарита время от времени бросала на меня быстрые взгляды. Она, пожалуй, сильнее всех ощутила произошедшую с Нещадовым перемену. И теперь осторожно изучала меня. Раньше редакционный фотограф был для неё чем-то вроде завоёванного трофея, доказательством её женской власти. Ради неё он разрушил семью, ушёл от жены, поставил под удар репутацию. Она привыкла пренебрегать им, теша своё самолюбие: этот дурачок всегда у её ног, а ей он вроде как и не нужен.

Теперь трофей вдруг ожил — и проявляет характер. Она пыталась разгадать: всерьёз ли это? Или просто временный бунт, судороги ущемлённой гордости? Ей было важно понять — перестал ли он быть её собственностью или эти игры в независимость ненадолго. Я осознавал: как только Маргарита убедится, что больше мне не нужна, её задетое самолюбие потребует мести. От такой женщины стоило ждать неприятностей.

Вечером я добрался до дома, чувствуя, как на плечи давит усталость. Едва переодевшись и коснувшись дивана, я провалился в глубочайший, без единого сновидения сон. Сказалось всё: и ликвидация маньяка в Гурзуфе, и ночной визит Гриши-спекулянта, и насыщенная поездка на съёмки фильма. Организм просто потребовал перезагрузки.

Следующий день в редакции прошёл мирно. Пятница — время затишья перед выходными, авралов почти не случается. С молчаливым корреспондентом по фамилии Черных мы съездили на окраину, на открытие новой школы. Красные ленточки, выдернутые с каникул пионеры с охапками цветов, потеющие в костюмах чиновники из облоно. Мы отстрелялись быстро и к обеду уже вернулись на Горького 5.

Я сидел в нашей комнате, разбирая свежие отпечатки, когда зазвонил телефон. Пахом поднял трубку, послушал пару секунд и с недовольной миной протянул её мне:

— Тебя.

Звонил Боря по кличке Толстый. Голос у него был бодрый и деловой.

— Иван? Здорово! Слушай сюда. Виктор нашёл тех типов из Старого города. Готовься, сегодня вечером мы с ними потолкуем.

Виктор уверенно вёл нас по лабиринту узких улочек. У него был точный адрес, и в Старом городе он ориентировался хорошо. Фонари на столбах лили тусклый свет на глухие каменные заборы. Мы остановились у одного из дворов. В заборе виднелся проём, калитки не было. Где-то здесь, по сведениям Виктора, обреталась компания, которая двадцатого июля «отметелила» нашего Эдика. Сам Эдик держался чуть позади, то и дело порываясь отстать.

Мы вошли во двор. Под навесом, густо заросшим виноградом, стоял сколоченный из досок стол. Над ним на длинном шнуре покачивалась лампа под жестяным козырьком, выхватывая из темноты шестерых персонажей. На столе — початая бутылка «Агдама», нарезанное сало, хлеб. Двое были постарше, лет тридцати пяти, остальные — молодая поросль с пустыми, наглыми лицами.

Виктор, не дожидаясь приглашения, шагнул в круг света.

— Кто из вас Утюг? — спросил он негромко.

Один из тех, что постарше, повернул голову. Физиономия у него была пожёванная жизнью, нос переломанный и сросшийся кривовато.

— Ну, я Утюг. И чё?

— Есть информация, что двадцатого июля вы тут одного человека толпой «отоварили», — продолжал Виктор.

Утюг и его камарилья переглянулись и дружно заржали.

— Да разве их всех упомнишь, — глумливо отозвался кто-то из молодых. — Мы, бывает, каждый день кого-то «отовариваем».

Боря Толстый, стоявший справа от меня, шумно выдохнул и шагнул вперёд:

— Слышь, ты, щегол…

— Боря, спокойно, — Виктор осадил друга.

Эдик за моей спиной едва слышно прошептал:

— Ребята, это не они… Пойдёмте отсюда…

Виктор проигнорировал его и снова обратился к Утюгу:

— Так было дело? Двадцатого июля. Или зассал признаться?

Утюг за столом подался вперёд, в глазах мелькнул недобрый огонёк. Он явно чувствовал себя хозяином положения на своей территории. К тому же, их было шестеро против нас четверых. А где-то поблизости могли ошиваться и другие.

— Ребятки, похоже, не понимают, куда попали, — Утюг обвёл своих взглядом. — Слышь, Окунь, двадцатое — это, кажись, суббота была? У тебя ещё днюха?

Высокий худой парень с куцей щетиной кивнул, скаля жёлтые зубы.

— Точно. Гуляли на полную.

— Тогда помню что-то такое, — Утюг сплюнул под ноги. — Кого мы тогда отбуцкали? Да кого поймали, того и… — он ухмыльнулся, а компания захихикала. — Ну, вспомнили. И что ты теперь хочешь, умник?

— А то, что ответить придётся, — сухо бросил Виктор. — Вы нашему товарищу здоровье повредили.

— Ответить, говоришь?..

Утюг вышел из-за стола. На его лице проступил тот самый блатной кураж, когда тормоза окончательно отказывают. А может, он просто умело притворялся.

— Так ты предъявлять пришёл? Слышь, паца, он предъявлять будет — мне! Ты хоть знаешь, кто я⁈ — он резко выбросил руку, хватая Виктора за воротник рубахи.

— Да знаю, — Виктор даже не вздрогнул. — Навёл справки. Шваль ты поганая.

В следующую секунду всё завертелось. Виктор резким движением перехватил кисть Утюга и заломил ему руку за спину. Тот взвыл: «А-а-а!» Шпана с криками выскочила из-за стола. Мы с Борей и Эдиком бросились навстречу.

Драка вышла что надо. Я отбивался от прыщавого типа, стараясь не подпускать его близко и одновременно косясь по сторонам — нет ли ножей. Один из «старших» таки схватил со стола тесак, но не успел сделать с ним и шага. В дело вступил Боря. Наш Толстый, не мудрствуя лукаво, подхватил табурет и с размаху опустил его на хватателя ножа. Тот рухнул как подкошенный.

Дальше Боря работал как заведённый, и табуретка в его руках превратилась в оружие массового поражения. Он лупасил всех направо и налево, и шпана начала в панике разбегаться. Кто не успел увернуться — тем доставалось по полной. Я едва пару раз приложил своего оппонента, как всё уже закончилось.

Половина противников скрылась в темноте улицы, остальные сидели на земле, скуля и зажимая разбитые лица. Утюг, которого Виктор всё ещё держал «в замке», болезненно матерился, даже не пытаясь сопротивляться.

— Так что, — Виктор встряхнул его, — будешь вспоминать, кого вы избивали двадцатого числа?

— Пошёл ты… — прохрипел тот.

Я подошёл к одному из молодых, который сидел на карачках, вытирая кровь из-под носа.

— Повторяю вопрос для тебя: кого вы тогда били?

Боря с табуреткой наперевес встал рядом со мной. При виде этого «орудия возмездия» парень всхлипнул и «поплыл».

— Помню, — затараторил он, вжимая голову в плечи. — Мы тогда студентов двоих поймали, чистеньких таких… Ещё одного толстого мужика, но его несильно, он с девкой был…

— С девушкой был, а вы всё равно полезли? — Боря угрожающе приподнял табурет. — Вот ур-роды.

— Тихо, Боря, — прервал его Виктор. — Пусть говорит.

— И ещё одного, — продолжал парень.

— Посмотри на этого, — я указал на Эдика. — Он? Его избивали? Иди сюда, Эдик.

Эдик неохотно вышел из тени, стараясь не смотреть на побитых. Парень поднял испуганный взгляд, присмотрелся и вдруг замотал головой:

— Нет! Этого не было! Точно не было.

— Не ври, гнида! — прикрикнул Боря, потрясая табуреткой.

— Не вру я! — плаксиво вскрикнул пацан. — Два студента были, толстый с бабой… и третий. Но не этот, нет. Тот молодой был, длинноволосый такой, с гитарой. Отвечаю, этого не трогали!

Мы переглянулись. Виктор разжал руки, и Утюг мешком осел на землю. Все взгляды скрестились на Эдике.

— Пойдёмте… — Эдик отвернулся, пряча глаза. — Я же говорил, что это не они…

Под бормотание Утюга: «Ничего, я вас запомнил…», мы вышли со двора. Пошагали по тёмным переулкам Старого города, повернули на улицу Севастопольскую и там остановились. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя железный привкус на губах и лёгкое покалывание в мышцах. Виктор встал под уличным фонарём и вытер руки о штаны.

— Надо же, неудобно получилось, — усмехнулся он, покачивая головой. — Хотя… Этим уродам мы наваляли по делу. Не за Эдика, так за тех бедолаг. В общем, не зря сходили, а?

— Это точно, — буркнул Боря Толстый, он всё ещё хмурился и сжимал кулаки. — Но вот что-то меня… терзают смутные сомнения… Чует моё сердце, не тех я сегодня табуреткой лупил. А, Мыло?

Он резко развернулся и сграбастал Эдика, приперев того к гладкой стене молочного магазина.

— А ну, колись, деятель! Что за фигня? Я же вижу, что-то здесь нечисто. Говори, пока я добрый!

Эдик сначала пытался освободиться, но под тяжёлым взглядом Бори быстро сдулся. Он опустил голову, рассматривая свои туфли, и заговорил. Иногда он бросал виноватые взгляды на Виктора и на меня. Смотреть на Борю он избегал.

— Да не избивал меня никто, — признался он. — Я у Людки был… ну, Борис её знает, с Петровской Балки. А у той муж внезапно вернулся… Пришлось прыгать с балкона. Там хоть и второй этаж, но всё равно высоковато… Неудачно, короче, вышло — на руку упал, там хрустнуло что-то…

— А лицо? Лицом ты тогда же ударился? — уточнил Виктор.

Эдик замялся, и Толстый придавил его к стене чуть сильнее.

— Нет, лицом нет, — Эдик вздохнул. — Это Людкин муж… он тоже следом спрыгнул. Догнал меня за углом, ну и…

— Так чего ж ты сразу не сказал? — Боря разочарованно опустил руки. — А, стыдно было, — сразу догадался он. — Там того мужа, во…

Он показал рукой. Судя по этому жесту, муж злополучной Людки был чуть ли не лилипут. Да, от такого получить — позор один.

Виктор постоял, глядя на славного парня Эдуарда с консервного завода. Сплюнул, бросил в сердцах:

— Ну ты и тип… Одно слово: Мыльный.

В субботу я отправился в Алушту. Дорога на троллейбусе через перевал заняла привычные полтора часа. В сумке лежали акваланги, которые нужно было вернуть Гие. Мы встретились на старом месте. Я поблагодарил его за науку и вернул снаряжение. Гия звал остаться, обещал подводную пещеру, а потом пиво с крабами, но я отказался. Он не обиделся, у него было чем заняться, клиенты шли табуном.

Я прогулялся по набережной. Хотел съесть пару знаменитых алуштинских чебуреков, посмотрел на очередь и передумал. Скинул одежду, зашёл в воду. Плавать не хотелось. И дело было вовсе не в том, что случилось в Гурзуфе — та подводная схватка осталась в памяти как неприятная, но необходимая работа. Просто не было у меня сейчас беззаботного настроя.

Сидя на гальке и глядя на горизонт, я думал о том, что одно полезное умение — акваланг — я теперь освоил. Но дальше требовались другие навыки, которые мне предстояло обрести. Для того чтобы ликвидировать тех, кто затаился в тёмных складках этого времени, мне нужно было стать кем-то большим, чем просто фотограф.

Я вспомнил, как следил за Пономаренко, и понял: навыки профессиональной слежки необходимы мне, пожалуй, в первую очередь. Жаль, что в этом деле у меня нет своего Гии. Не к милиционеру Степанову же обращаться. Он, кажется, из ОБХСС — так что скорее всего и сам этого не умеет. Их стихия — бумажки, счета да контрольные закупки.

Воскресенье я провёл дома, в компании чистых бумажных листов и собственной памяти. Я решил составить реестр маньяков, которых помнил из своего «завтра». Помнил я всех. Нужно было проверить даты их деяний — на предмет того, кто будет следующий на очереди.

Список получился длинный, я знал, что так оно и выйдет. Ненавистные фамилии теснились на бумаге, перед глазами вставали лица с фото из личных дел и публикаций в газетах и на сайтах. Все эти монстры сейчас живы, ещё не пойманы и не расстреляны. Ходят по улицам, живут среди людей и притворяются людьми. Я не стал считать общее количество. Но их было много.

На секунду навалилось сомнение. Получится ли у меня, справлюсь ли с этой бездной?

Тогда я вспомнил другие фото — жертв. Эти люди здесь тоже ещё живы. И ради них я со всем справлюсь. Выкошу монстров — постепенно, одного за другим. Сомневаться тут нечего.

Напрасно я вспоминал милиционера Степанова. В понедельник, верный присказке «вспомни солнце — вот и луч», он появился в редакции.

На планёрке едва успели распределить задания на сегодняшний день, как в коридоре застучали тяжёлые шаги. Первым шёл мой недобрый знакомец. На этот раз он был в штатском, строгий серый костюм сидел на нём на удивление ладно, подчёркивая статус представителя власти. За его спиной маячил молодой коллега с пухлой папкой под мышкой, классический ретивый помощник.

Газетные работники удивлённо смотрели на это зрелище. Я же сразу понял: это по мою душу. Степанов мазнул по мне коротким недобрым взглядом и, не говоря ни слова, направился прямиком в кабинет Бойко.

Минут через пять они вышли обратно, уже в сопровождении заместителя главреда. Артур Валентинович выглядел хмурым и озабоченным, но на меня, проходя, взглянул с некоторым злорадством. А в руках у Степанова я заметил бумагу, официальное предписание с жирной фиолетовой печатью.

— Да, я понимаю, — говорил на ходу Бойко в продолжение начавшегося в кабинете разговора, — время сейчас строгое, экономия и трудовая дисциплина прежде всего.

— Это очень хорошо, что вы это понимаете, — кивнул Степанов. — Мы, в общем-то, не чужие люди, с кем-то из редакции я знаком. Но когда приходит сигнал о нецелевом расходе государственного имущества, наша служба обязана отреагировать и всё проверить.

Проверять они, как оказалось, намеревались не что иное, как использование фотоматериалов.

— Вот здесь у нас кабинет фотокорреспондентов, — показал Бойко на дверь, рядом с которой стоял бледный Пахомов.

— Мы взглянём?

Степанов зашёл внутрь. У него, может, и не было права бродить по кабинету, но я не стал ничего говорить. Тем более не стал возражать и Пахом. Он вообще стоял с таким лицом, как будто его вот-вот свалит инфаркт.

— Не боись, отец, — покровительственно усмехнулся Степанов. — Кто ни в чём не виноват, тому бояться нечего. Который тут стол Нещадова?

— Вот этот, — с готовностью подсказал Пахом.

Степанов подошёл к столу. Уселся на мой стул, повертел в руках лежавшие на столешнице фото с последнего репортажа, открытия школы. Быстро открыл и закрыл полки стола. Оружие, валюту или ещё какой-нибудь криминал, понятное дело, не обнаружил. Мазнул взглядом по шкафам, поднялся:

— Давайте пройдём в лабораторию.

Мы — я, Бойко, Пахом, Паша и Степанов с коллегой — двинулись по коридору. Лаборант Костя при виде такой толпы «гостей» побледнел так, что стал цветом как та самая фотобумага, которую сейчас собирались пересчитывать. Степанов действовал методично. Его помощник достал из папки чистые бланки и начал сверять записи в журнале выдачи с реальным наличием плёнки, бумаги и реактивов в шкафах. Сам Степанов полез туда, где хранились контрольные отпечатки.

— Так-так, — бормотал он, пересчитывая снимки. — С поездки в совхоз опубликовано три кадра, с открытия школы — два. А плёнки израсходовано — ого-го!

После такой бестолковой претензии не смолчал даже перепуганный Пахом.

— Не, так у нас же, товарищи проверяющие, это самое…

Он стал объяснять, что при работе репортёра на один опубликованный кадр уходит минимум полкассеты, и это ещё хороший результат. Степанов слушал явно вполуха, а сам так и шнырял по шкафам, пытаясь выявить «нерациональное использование материалов», а то и «хищение социалистической собственности».

— Лучше бы на мясокомбинате проверяли, — посоветовала проходящая по коридору уборщица баба Клава.

Бойко и Пахом испуганно зашикали на неё с двух сторон, а Костя и Паша отвернулись, пряча усмешки.

— Попрошу без вот этого вот, — набычился Степанов. — Нарушения нужно пресекать везде. Если некоторые ушлые фотокоры думают, что казённая импортная плёнка и качественная фотобумага это их личная собственность, таких мы быстро выведем на чистую воду.

— Тьфу, — храбро ответила баба Клава, и я был с ней полностью согласен.

А Степанов залез в ящик с обрезками бумаги, потом внимательно изучил подтёки на кюветах. Он вёл себя так, будто искал в нашей лаборатории как минимум следы печати фальшивых сторублёвок. Его помощник тем временем укладывал перед собой учётные книги и графики выездов.

— Документация изымается для более детального изучения, — произнёс Степанов, захлопывая шкаф. — О результатах мы сообщим.

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовал запах одеколона и сигарет.

— Ох и пожалеешь ты, что встал у меня поперёк дороги, — тихо, одними губами произнёс он.

Они ушли так же стремительно, как и появились. Молодой помощник уносил под мышкой наши журналы. Могли они там что-то накопать? Вряд ли. Нещадов фотобумагу и реактивы с работы не таскал, свои личные снимки проявлял дома. Обо мне и говорить нечего. Но — посмотрим.

Бойко сразу ушёл к себе и стал кому-то звонить. В конце коридора показалась Маргарита, мелькнула и сразу спряталась. Было непонятно, с её подачи случился милицейский визит, или это инициатива самого Степанова.

Старик Пахомов, постепенно придя в себя, попытался высказать мне что-то по поводу произошедшего.

— Спасибо, Ефим Петрович, — я сжал и потряс его всё ещё подрагивающую руку. — Вы встали на нашу защиту, как лев. Горжусь вами!

Пахом выпучил глаза, не понимая, шутка это или я признателен ему на самом деле. Паша незаметно ухмыльнулся и похлопал меня по плечу:

— Пойдём.

И то верно — проверка проверкой, а выезд на репортаж никто не отменял.

Троллейбус двигался по шоссе в сторону посёлка Перевальный, за окном тянулись живописные виды крымского предгорья. Михалыча с его УАЗиком отправили возить кого-то другого, и мы с Пашей добирались своим ходом. Мы ехали в место под названием Кизил-Коба, по-русски — Красная пещера. В редакции от нас ждали звонкой статьи и убедительных снимков того, как комсомольская молодёжь бережёт природу Крыма.

От остановки до начала туристической тропы было полчаса ходьбы, и мы прошли их с удовольствием. О том, что случилось в редакции, мы по молчаливому соглашению говорить не стали.

У тропы нас уже ждали. Олег, руководитель студенческого десанта, выглядел так, будто сошёл с плаката «Слава труду!». Белозубая улыбка, чистая рубашка с аккуратно отглаженным воротником, прямой и честный взгляд.

— С прибытием, товарищи журналисты! — бодро провозгласил он, пожимая нам руки. За его спиной улыбались человек пятнадцать ребят и девчат такого же комсомольского вид и возраста.

Мы двинулись вверх по тропе к водопаду Су-Учхан. Олег на ходу рассказывал о свершениях их студенческого отряда. Вокруг всё и правда смотрелось образцово: скамейки из брёвен, урны, чистота. Студенты, позируя перед фотоаппаратом, картинно бросали одну и ту же сигаретную пачку в мусорный мешок. Рядом с тропой журчала горная речка.

То и дело попадались туристы, они глазели на нас с интересом. Особо весёлые норовили залезть в кадр. Паша вовсю щёлкал диктофоном, записывая интервью с Олегом о «душевном порыве» и «ответственности перед природой и потомками».

Глядя на эту идиллию, я понял, что подсознательно ожидаю какого-то подвоха. Как в том совхозе с яблоками.

Поднялись наверх. Водопад был высокий, но скудный, похожий на сползающий со скалы по большому камню ручеёк.

— Это здесь летом так, — объяснила нам симпатичная комсомольская девчонка. — Осенью, когда дожди, он бурный и широкий. А уж весной…

— Да, мы знаем, — согласился Паша, — мы сюда как раз этой осенью и залезали.

Воспоминания Нещадова молчали, но я на всякий случай кивнул.

По узкой горной тропе, такой же идеально чистой, мы перешли к Красной пещере. На площадке у входа в пещеру устроили привал. Из тёмного проёма тянуло прохладой.

— Сходим внутрь? — предложил Олег.

Паша отказался — в пещере мы этой осенью тоже были. А жаль, я бы сходил. Память Нещадова тот поход к сталактитам и сталагмитам показывать не спешила. Я подошёл ко входу, заглянул. И решил, что съезжу сюда снова, один. Или с семьёй…

Появилась гитара, зазвучало «Мой адрес не дом и не улица», потом другие, хорошие и правильные песни. Я посмотрел на лица этих молодых энтузиастов. Подумалось, что напрасно мне мерещились здесь фальшь и показуха. Ребята действительно делают важное дело. И никакие начальники этого не испортят. Разве что примажутся сбоку и припишут часть заслуг себе, но то уже ладно.

Спев весь стройотрядовский репертуар, мы двинулись обратно.

На выходе к стоянке я обернулся к Олегу:

— Слушай, а машина с мусором ещё не уехала? Хочу сделать финальный кадр: кузов с мешками как результат труда.

— Машина… — Олег вдруг замялся.

Ребята запереглядывались, посмотрели в проход среди кустов и заметно приуныли.

— Там лучше не снимать, — Олег неопределённо махнул рукой. — Машина старая, вид у неё не очень… фотогеничный.

— А ну, пойдём-ка посмотрим, — вступил в разговор Паша, почуяв неладное.

Нас повели за густые заросли кизила, подальше от глаз туристов. Там, в глухом тупике, стоял большой грузовой прицеп. Вид у него был сиротский: колёса присели на ободах, пятна ржавчины проели борта. Прицеп был доверху забит мешками, запах выдавал, что лежат они там уже не день и не два. Снизу сочилась мутная жижа. Тонкий ручеёк этого «нектара» неторопливо прокладывал себе путь прямо к горной речке.

Комсомольцы стояли, опустив головы.

— Мы постоянно напоминаем, — мрачно объяснил Олег. — Каждый день обещают прислать трактор или тягач. Но — вот. Мы своё дело делаем, а дальше — сами всё видите…

Всё-таки не зря я подозревал неладное. Начальство и здесь смогло всё испортить.

Тут за кустами послышался шум подъезжающей легковой машины. Хлопнули дверцы.

— Эй, Олег, вы там где? — раздался бодрый голос. — Ну что, как всё прошло?

За кустами стояла чёрная «Волга», и высокий человек в костюме шёл оттуда, спрашивая у Олега, как всё прошло. Он вынырнул на поляну и увидел, что ничего ещё не прошло. На лице человека мелькнуло смятение, но от тут же взял себя в руки. Оценив обстановку и прочитав по нашим лицам, что парадный репортаж под угрозой, он принялся действовать.

Человек в костюме зашагал к компании и стал радушно пожимать всем руки. Нос его сморщился от «аромата» из прицепа, но человек мгновенно сделал вид, что никакого запаха здесь нет.

— Вы, наверное, из газеты? — приехавший комсомольский начальник умело взял нас с Пашей под локти и стремительно отвёл подальше, за густые заросли кизила. — Послушайте, по поводу этого недоразумения и отходов в прицепе… Вы же понимаете, что это в вашем репортаже упоминать не нужно?

Он заговорил о нехватке ГСМ и дефиците топлива в разгар сельхозработ, о лимитах, ремонте техники и прочих временных трудностях. И о том, что вопрос с вывозом собранного студентами мусора вот-вот решится.

— Мы с Артуром Валентиновичем этот репортаж уже согласовали. Он обещал, что материал выйдет на первой странице и, естественно, будет исключительно положительным. Сами понимаете, дело-то государственное, комсомольская инициатива.

На его лице застыло выражение, какое я привык видеть у самого Бойко. Скрываемое высокомерие. Уверенность карьериста, привыкшего, что любые острые углы можно загладить, сделав нужный звонок.

Тут из-за кустов показался вдруг новый персонаж, мужичок с потёртым рюкзаком. Он остановился в паре шагов, и на нас повеяло хмельным духом. Он провёл по нам троим ироничным взглядом.

— Что, неужто хозяева у прицепа отыскались? — проскрипел турист. — Уберёте теперь? Или ещё год простоит?

— Вы, гражданин, ступайте куда шли и не мешайте работать, — отмахнулся комсомольский руководитель.

Мужичка такое отношение не устроило.

— Чего это не мешайте, — обиженно насупился он. — Эта ваша дрянь тут сколько стоит воняет? То, что из-под прицепа в реку течёт — это же настоящий концентрированный яд! В газетах одно пишут, а сами…

Турист оказался грамотный. Он стал говорить о загрязнении, о почве и горизонте грунтовых вод. Человек в пиджаке, в свою очередь, пытался его отсюда выпроводить.

Пользуясь случаем, я тронул Пашу за плечо и отвёл в сторону. Шепнул ему:

— Дай мне свой диктофон.

Тот удивлённо моргнул, но аппарат достал.

— Ты чего это задумал?

Я спрятал диктофон в карман штанов, не забыв нажать кнопку записи.

— Потом расскажу. И это… Ты не возражаешь, если я сам с этим деятелем потолкую?

— Ну, давай… — Паша неохотно кивнул и двинулся туда, где ждали Олег и его комсомольцы.

Я вернулся к спорящим. Турист вещал о необратимых изменениях в экосистеме пещер.

— Всё, отец, — я мягко взял мужика за плечо. — Мы во всём разберёмся, обещаю. Вот, уже разбираемся, я из газеты. Спасибо за неравнодушное отношение.

Турист взглянул на меня, на человека в пиджаке, на прицеп. Развернулся и хмуро потопал к выходу на тропу.

Руководитель облегчённо выдохнул и полез ко мне с благодарностями.

— Спасибо, умело вы его отшили. Столько проблем от этих неравнодушных. Вечно лезут, куда не просят…

Он осёкся, наткнувшись на мой взгляд. Выражение его лица поменялось. Видимо, он заподозрил во мне ещё одного неравнодушного. И, в общем-то, в своих подозрениях он был прав.

Тогда он перешёл в наступление.

— Советую не поднимать волну, фотокорреспондент, — голос его стал сухим и жёстким. — Артур Валентинович всё равно не позволит напечатать «неправильный» материал. Только наживёте неприятностей на ровном месте, себе и своему коллеге. Оно вам надо?

— А как же природа и её защита? — спросил я, глядя ему прямо в зрачки. — Вы же за этим ребят сюда пригнали?

— Да бросьте вы, — он досадливо поморщился. — Мы же сейчас говорим о серьёзных вещах. О правильном отражении нашей работы в прессе, о престиже комсомольской организации.

— Вы точно не путаете, какие из вещей на самом деле серьёзные и настоящие? — спросил я, взглянув на него с некоторым удивлением.

Собеседник начал закипать. Он заговорил о ведомственных карах, о высоком начальстве, снова помянул Бойко. Я молча слушал, давая ему возможность высказаться по полной программе. Диктофон в кармане мерно крутил плёнку. Когда поток угроз иссяк и он замер, сверля меня злым взглядом, я заговорил.

— Вы вообще понимаете, что вы здесь творите? — сказал я, уже переставая быть спокойным. — Настоящий, искренний порыв этих ребят вы просто обесцениваете и уничтожаете на корню. Глядя на эту вонючую кучу, они просто разочаруются, перестанут верить в то, что делают.

Я заглянул ему в глаза, было просто интересно, забрезжат ли там хотя бы отголоски совести, или цинизм давно накрыл этого человека с головой.

— Вам всего-то и нужно было — обеспечить транспорт. Такую мелочь вы не смогли или не посчитали нужным организовать. И что вы теперь ждёте? Хвалебную статью со своим портретом на первой полосе?

С фотографией на первой полосе я, кажется, попал в самую точку.

— Послушайте, вы не разговаривайте со мной в таком тоне! — выкрикнул он. — Артур Валентинович ваш начальник, и…

— Нет, это вы послушайте, — перебил я, сделав шаг вперёд. — Артур Валентинович, конечно, начальник. Но есть инстанции и повыше. Там будет крайне интересно узнать, как на самом деле воплощаются в жизнь ваши громкие инициативы.

Руководитель осёкся. Он лихорадочно соображал, перебирая в уме варианты. Неуступчивые провинциальные фотокорреспонденты, судя по всему, были ему в новинку.

Из этой ситуации, однако, нужно было как-то выбираться.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Мне и самому не хочется поднимать скандал. Но то, что здесь получилось… Это ведь нужно срочно исправить, вы с этим согласны? Давайте сделаем так. Сегодня, максимум завтра утром, вы пригоняете сюда грузовик. Исправный. Обеспечиваете ребят спецовками, плотными перчатками, лопатами. И респираторами — хотя здесь впору противогазы надевать.

Чиновник хмуро слушал.

— И за работу по перегрузке этого кошмара ребята должны получить приличное материальное вознаграждение. Как за рабочую смену в особо вредных для здоровья условиях.

— Но у нас… — попытался возразить он.

— Изыщете средства, — отрезал я. — Как по мне — это будет правильное решение. Мы договорились?

Человек в пиджаке долго молчал, нервно ёрзая туфлёй по траве. Потом выдавил:

— Договорились.

Он развернулся и почти бегом направился к своей «Волге».

Я вернулся к Паше, Олегу и обступившим их комсомольцам. Все смотрели на меня с ожиданием. Я рассказал, о чём мы договорились с комсомольским деятелем.

Несмотря на предстоящую грязную работу, молодёжь обрадовалась. Все заулыбались, зашумели, бросились жать нам с Пашей руки. Новость о премии их, конечно, тоже воодушевила.

Я достал из блокнота листок, набросал свой номер и протянул Олегу:

— Держи. Если завтра к обеду машина не придёт — звони в редакцию, будем разбираться.

В кабинете Артура Валентиновича Бойко было душно, но отнюдь не от летнего зноя. Просто атмосфера тут сильно накалилась. Хозяин кабинета, разгорячённый и раскрасневшийся, так и брызгал слюной, не жалея голосовых связок. Ему уже успел отзвониться Вячеслав Сергеевич — тот самый деятель из Красных пещер.

— Нещадов, ты что творишь⁈ — орал Бойко, грохая кулаком по столу так, что подпрыгивал графин с водой. — Что ты себе позволяешь? Ты кто такой, чтобы диктовать условия человеку из райкома комсомола? Ты — фотограф! Твоё дело — затвор нажимать, когда тебе скажут, а не лезть в вопросы, которые тебя не касаются!

Я слушал его молча, глядя на стену, завешенную фотографиями в рамках. Человек, что встречался на этих фото с другими людьми, был не Бойко, а главный редактор газеты, Яков Яковлевич Косогоров. В голове всплывали слова Паши, сказанные полтора часа назад в троллейбусе. Паша поведал: Бойко спит и видит, как бы «подсидеть» нашего главреда. Плетёт интриги, обхаживает обкомовских, ждёт своего часа. Косогоров-то мужик толковый, старой закалки, за коллектив горой, а этот — карьерист и дрянь.

— Что ты собираешься делать с записью на диктофоне? — спросил тогда Паша, подозрительно косясь на мой карман.

— Пока ничего, — ответил я. — Добавлю к ней ещё одну, от самого Бойко. Слышал такое слово — «компромат»?

Паша кивнул. Он интересовался международной политикой и знал, как работают акулы пера в капстранах. Я подумал: эх, лет через пять увидишь всё это изнутри.

А Бойко между тем наконец выдохся и замолчал. Я выждал немного для верности и тогда заговорил.

— Я думал, мы с этим вашим Вячеславом Сергеевичем обо всём договорились, — сказал я. — Жаль, что он предпочёл жаловаться, а не исправлять свои ошибки. Раз он ничего не понял, мне придётся пойти на крайнюю меру.

Бойко прищурился, в его глазах мелькнула тень тревоги.

— Что ещё за мера?

— Я напишу заявление в прокуратуру, — объяснил я. — В заявлении будет изложен факт преступной халатности, повлекший ущерб окружающей среде в заповедной зоне. А также факты подлога и намеренного введения в заблуждение общественности, сопряжённого с эксплуатацией рядовых комсомольцев. Формулировки я подберу грамотные, поверьте. Павел, корреспондент Зинчук, мне в этом поможет.

Бойко, показалось, на мгновение потерял дар речи. Его лицо из красного стало багровым, потом пошло пятнами.

— Да ты… ты понимаешь, что после такого тебя ни в одну газету… Даже в малотиражку на завод не возьмут! Ты себе жизнь сломаешь!

— Да и ладно, — я пожал плечами. — Хотя, наверное, вы правы. Выносить сор из избы — это как-то не по-нашему. К тому же у тех ребят-комсомольцев могут быть неприятности, не хочется их в это втягивать. Я, пожалуй, сделаю по-другому.

Я придвинулся к столу и понизил голос.

— У моего друга Виктора, он хирургом работает, отец близко приятельствует с товарищем Кондратьевым из облисполкома. Мы как раз на прошлых выходных сидели за общим столом. Товарищ Кондратьев очень интересовался делами в молодёжной прессе. Тепло так пообщались… Он сказал, если возникнут какие-то надобности, обращаться к нему напрямую.

Я знать не знал, кто такой отец Виктора, и уж тем более никогда в глаза не видел Кондратьева, чью фамилию просто выхватил из вчерашней передовицы. Но говорил я эту стратегическую ложь с такой железной убеждённостью, что Бойко заметно сжался. Приходилось на ходу учиться кабинетным интригам: с волками жить — по-волчьи выть. А ещё лучше — рычать, показывая зубы.

— Зачем тебе это? — Бойко заговорил тише, в его голосе теперь слышались совсем другие нотки. — Зачем ты так? Ты же людям карьеры сломаешь, жизни повредишь…

Я посмотрел на него и вздохнул.

— Мне рыб в той реке жалко. И птиц, которые там воду пьют. И ребят, которым ваши «вячеславы сергеевичи» в души плюют своей показухой. А тех людей, о которых вы печётесь… Нет, Артур, их мне вообще не жалко. Ни капли.

Я смотрел на него и видел в нём предтечу тех, кто через несколько лет будет разрывать страну на куски. Все эти будущие Ходорковские и Чубайсы как раз сейчас и сидели в таких вот комсомольских кабинетах, нагуливая аппетит. Правда, воевать с ними мне было не с руки. Моя миссия заключалась в другом.

— У меня есть предложение, — продолжал я, не давая ему опомниться. — Мы с Пашей сделаем обычную статью: о студенческом энтузиазме и направляющей руке райкома комсомола. От вашего Вячеслава Сергеевича для этого требуется только одно: сделать то, что он обещал. Машины, спецовка, оплата ребятам. Это немного, это нормально, и это должно быть сделано.

Было слушал, молча теребя свой полосатый галстук.

— А с вами мы договоримся так, — сказал я. — Первое: вы навсегда забываете об идее перевести меня на половину ставки. Этот вопрос должен быть закрыт. Второе: когда мне потребуются отгулы, вы не будете чинить мне препятствий. А отгулы мне нужны прямо сейчас: два на этой неделе, завтра и послезавтра. И на следующей, вероятно, тоже.

Бойко раздумывал недолго. Он был явно ошеломлён моим напором. И в мыслях уже пережил страшное — угрозу своей успешной карьере. Теперь в глубине его глаз читалось облегчение. Он легко отделался, и он это знал.

— Ладно, — проговорил он, облокачиваясь на стол. — Чёрт с тобой, Нещадов, пиши свои отгулы. Но материал должен быть образцовый, без фиги в кармане. И с фотографией Вячеслава Сергеевича, он сам выберет подходящую.

— Обойдётся этот Вячеслав без парадного снимка, — сказал я. — Пусть скажет спасибо, что я его рядом с тем вонючим прицепом не сфотографировал.

Выйдя из редакции, я поскорее потопал домой.

Шагая по остывающему после дневной жары городу, я обдумывал положение. Торговался за отгулы я не просто так. График ликвидаций, если это можно так назвать, на ближайшее время сложился неудачно. Промежутки между действиями маньяков в этом жарком августе 85-го были совсем короткими. С другой стороны, мне ещё повезло: даты могли вообще наложиться друг на друга. Тогда мне пришлось бы выбирать, кого из жертв оставить в живых, а кому дать погибнуть. Или же ликвидировать уродов не на их акциях, а разыскивать по месту жительства. А готовность к таким подвигам я в себя пока что не ощущал.

Размышляя о только что прошедшем разговоре, я поймал себя на мысли, что сглупил. Надо было потребовать у Бойко аванс. Под моим напором он бы раскошелился. Но хорошая мысля пришла, как обычно, с запозданием.

Тут меня озарила другая мысль. Я присел на свободную лавку и достал из кармана телефонный блокнот Нещадова. Листая его исписанные мелким почерком страницы, наткнулся на номер с подписью: Юрий, редакция журнала «Рыболов-спортсмен». Память прежнего владельца тела неожиданно подключилась и подкинула полезное знание. Нещадов отсылал им серию цветных снимков с какими-то рекордными карпами.

Я тут же побежал на почту, пока она не закрылась. Отстоял небольшую очередь, набрал номер.

— Алло, здравствуйте, это из Симферополя беспокоят. Иван Нещадов.

— Иван? — в трубке послышался бодрый мужской голос. — Что за Иван?

Я разочарованно вздохнул, но голос сразу же исправился:

— А, Ваня с зеркальными карпами! Мы же вроде договорились на «ты» быть, чего так официально? Фото твои зашли на ура, верстаем в номер. Слушай, а ты деньги-то забрал? Я тебе перевод ещё две недели назад отправил.

Я промычал в ответ что-то неопределённое, потом спросил, не нужно ли ещё фотографии.

— Так богато живёшь, что за гонораром не являешься? — собеседник весело рассмеялся. — А снимки присылай, конечно. У тебя они интересные, необычный взгляд на рыболовную тему.

Я пообещал прислать в скором времени.

Прибежав домой, первым делом заглянул в почтовый ящик. Среди пачки газет, которые я не забирал несколько дней, действительно обнаружилось извещение о денежном переводе. Сумма без малого двести рублей. Это было очень кстати и позволяло дышать свободнее. Но нестись обратно на почту я не стал — потом заберу.

Мне нужно было срочно выезжать, времени было в обрез. До того момента, как маньяк Меркулов убьёт женщину, оставалось чуть больше суток. Произойдёт это на Кубани, в станице Васюринской.

Я стремительно собрался и отправился в путь.

Дорога выходила не самая прямая. Электричка до Джанкоя, оттуда дизель до Керчи, потом паром через пролив, снова электричка до Краснодара и оттуда уже местным автобусом до станицы. Хорошо ещё, что Кубань — это почти рядом. На следующее дело, судя по всему, придётся добывать билет на самолёт «Аэрофлота».

Снаряжение моё было скромным: брезентовый рюкзак — и на этом всё. Думал прихватить ещё удочку в чехле — я нашёл её в прихожей, в высоком шкафу Нещадова. Но, подумав, с ней я решил не таскаться. Легенда у меня и так была убедительная: я ехал делать снимки для специализированного журнала. Причём эти снимки были мне и правда нужны, в «Рыболове-спортсмене» их ждали. Но в глубине рюкзака, вместе с фотоаппаратом, бутербродами и термосом, завернутый в тряпку, лежал мой верный молоток. Тот самый, который уже помог мне отправить под поезд ублюдка, убившего мою дочь. Убившего там, в прошлой жизни — здесь я этого сделать не позволил.

На одной из пересадочных станций, пока до следующего отправления оставалось больше часа, я углубился в лесок неподалёку от путей. Убедившись, что вокруг ни души, а гудки маневровых тепловозов звучат достаточно далеко, я достал инструмент.

Тренировка была короткой, но интенсивной. Я отрабатывал удары молотком — по воображаемой голове, плечам, рукам. Потом попробовал метать. Молоток летел неубедительно и мимо, но после десятка бросков начал-таки прицельно щёлкать в древесный ствол, отбивая оттуда ошмётки коры. Рука запоминала нужные движения, тело училось непривычному навыку.

В станицу Васюринскую я прибыл после обеда.

День сегодня выдался пасмурным. Низкое серое небо нависло над станицей, осыпая улицы мельчайшей тёплой изморосью. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом большой реки.

Я хорошо помнил эти места. Когда маньяка Меркулова взяли в 1988-м и стали известны все его «художества», я сопоставил даты. Убийство, которое здесь должно было случиться сегодня, произошло через три недели после того, как погибла моя дочь. Это наводило на подозрения, что Меркулов, может быть, признался не во всех своих деяниях. Тогда я приехал сюда.

Я исходил здесь окрестности, заглядывал в дом, где всё случилось, говорил с местными. И убедился: Меркулов тот ещё урод, но мою дочь убил не он.

Мог ли я тогда помыслить, что мне выпадет шанс остановить и его тоже?

Места эти были рыбацкие. Река Кубань здесь разливалась, образуя сеть заводей, старых русел и мелких, пересыхающих летом речушек. Береговая линия была изрезана, усеяна затонами и протоками, кишащими рыбой. И, соответственно, рыболовами. Немудрено, что Меркулова, затерявшегося среди сотен людей с удочками, тогда не поймали. Да его и не ловили: убийство повесили на сожителя жертвы, тот «удачно» оказался бывшим уголовником. Его не отпустили, даже когда всё выяснилось — к тому моменту он прочно обосновался в колонии, успев заработать там дополнительный срок.

Эти улочки и дома за хлипкими заборами стояли у меня перед глазами, пока я ехал сюда по железной дороге, плыл на пароме и трясся по ухабам в сонном автобусе. Когда я сошёл на остановке с надписью «Васюринская», план ликвидации маньяка Меркулова давно сложился у меня в голове.

Но первым делом я отправился к реке.

Погоды стояла самая рыболовная. Все мостки, все прорехи среди камышей были заняты. Азартно ёрзали спины над складными стульями, мелькали спиннинги, в воде покачивались поплавки из гусиных перьев. Не привлекая лишнего внимания, я достал «Зенит» и начал работать. Да никому и не было до меня дела, люди были увлечены клёвом.

Во мне проснулись навыки прежнего Нещадова. Я рассчитывал освещённость и резкость фона, приседал на одно колено, выбирал ракурсы. Пальцы действовали сами по себе, устанавливая нужные настройки.

Я чувствовал, что мне нравится этим заниматься. Однако же надо было не забывать об осторожности. Где-то здесь бродил сейчас маньяк, и существовала вероятность, пусть и небольшая, что он увидит человека с фотокамерой и это его спугнёт. Поэтому, отщёлкав половину плёнки, я свернул работу и отправился к станице.

По соседству с домом будущей жертвы жила одинокая старуха. Я уверенно отыскал нужную хату. Место было известное: приезжие платили бабке по двадцать копеек, и она пускала их во двор к навозной куче, накопать червей для рыбалки.

Подождав, пока мимо пройдёт пара любителей с удочками, я подошёл к калитке.

— Хозяйка! — позвал я, заходя во двор. Собаки здесь не было.

Старушка, услышав мой голос, высунулась из оконца.

— Червей, что ли? — проскрипела она.

— Ага, — я вложил серебристую монету в её похожую на птичью лапку руку.

— А, ну иди, иди, — она махнула в сторону огорода. — Вон там, возле кучи, и копай. Лопату за собой потом почисти.

Я кивнул и направился в указанное место. Убедившись, что старуха скрылась в своём флигеле, я быстро прошёл к задней части дома и по приставной лестнице забрался на чердак. Отсюда, сквозь щели в старых досках, открывался отличный обзор на двор соседнего дома. По двору бегали куры. К ним, не ведая о том, что ожидает её в ближайшем будущем, подходила светловолосая женщина с ведром.

Я устроился поудобнее в куче сухого душистого сена. Теперь оставалось только ждать. Я знал, где сейчас находится Меркулов. Вернее сказать, я знал, чем он сейчас занимается.

Маньяк Меркулов где-то среди заводей и речных ответвлений выпивал с сожителем этой самой женщины. Тот, видимо, делился с Меркуловым, какая у него — после всего, что довелось ему хлебнуть, — настала прекрасная и счастливая жизнь. А Меркулов слушал, кивал и то и дело подливал глупцу в его гранёный стакан или жестяную кружку. Выведав, где именно находится его дом, он расчётливо спаивал своего случайного собутыльника. Потому что на судьбу этого несчастного и на жизнь его светловолосой женщины у него были теперь свои планы.

Грибной дождь тихо шуршал по кровле, и под досками возились и шуршали мыши. Убаюканный этим монотонным шумом, я незаметно задремал.

Когда я проснулся, то почувствовал, что рядом кто-то есть. Человек ступал короткими шагами, скрипя старым чердачным деревом. Застыв в своём лежбище, я медленно повернул голову. Это была старуха. Она залезла сюда, на чердак, по какой-то своей неведомой хозяйственной надобности. Я был скрыт от неё грудой старых ящиков и какого-то хлама, она меня не замечала.

Я замер, думая о том, что будет, если она меня заметит. Она или заорёт так, что вся операция полетит к чертям. Или, чего доброго, окочурится с перепуга.

Но старуха, подслеповато шаря глазами по углам, что-то бормоча себе под нос, бродила здесь недолго. Скоро её шаркающая походка прошуршала на выход, к лестнице. Кряхтя, старуха скрылась в проёме. Я выдохнул и вернулся к наблюдению за соседским двором. Там сейчас быстро пусто, только в отдельно стоящем флигеле горел свет.

Где-то за густой облачностью невидимое солнце садилось за такой же невидимый горизонт. Над землёй сгущались сумерки.

Когда сумерки сгустились совсем плотно, в соседском дворе вспыхнул уличный фонарь. Его тусклый свет выхватил из темноты неровный забор, грядки и утоптанную дорожку. Я сидел неподвижно, сжимая в ладони рукоять молотка. На душе была холодная ясность и уверенность. Эти твари — Меркулов и ему подобные — ощущали себя хозяевами положения, когда перед ними была испуганная женщина или ребёнок. Но против мужчины, который пришёл за справедливостью и за их поганой душонкой, они были просто трусливыми ничтожествами.

Вдоль забора скользнула тень. Ага, вот оно. Я не стал торопиться, выждал, пока незваный гость окажется в доме. По материалам дела я знал: этот ублюдок не убивал сразу. Ему нравилось смаковать момент, пугать, ломать волю, вести с жертвой разговоры. Жертв на его счету к этому моменту было уже четверо.

Когда дверь за ним закрылась, я спустился с чердака и проник в соседний двор через прореху в заборе, которую приметил заранее.

На крыльце флигеля я замер, прислушиваясь. Сквозь тонкую дверь донёсся приглушённый, хрипловатый голос:

— Твой-то не обманул, ты и вправду хороша… Не зря я поил его весь этот вечер.

Внутри что-то глухо стукнуло, послышался звон разбитой посуды, женский вскрик. Тянуть дальше было нельзя. Я рванул на себя дверную ручку и шагнул в проём.

В тесной кухоньке, освещённой единственной голой лампочкой, всё замерло. Меркулов, не ожидавший появления третьего, на мгновение оцепенел. От него несло перегаром. Он затравленно оглянулся и бросился к разделочному столу, где тускло блестел нож. Его рука уже потянулась к рукояти, но я был быстрее.

Брошенный мною молоток свистнул в воздухе. Меркулов дёрнулся, и железо лишь чиркнуло его по виску. Этого хватило: маньяк с воплем рухнул на пол, так и не дотянувшись до ножа. Хозяйка дома, жавшаяся к стене, тихо охнула и медленно по этой стене и сползла, потеряв сознание. Я сделал шаг к упавшему маньяку, намереваясь закончить всё здесь и сейчас.

В этот момент входная дверь скрипнула и распахнулась настежь. В дом ввалился мужик — всклокоченный, грязный, с синими наколками на жилистых руках. Он был мертвецки пьян и едва держался на ногах. Увидев жену на полу, скорчившегося Меркулова, с которым недавно выпивал, и меня, он пришёл к логичному в общем-то выводу.

— Грабить залез, сука⁈ — взревел он и двинулся вперёд.

Пошатываясь, он бросился на меня, но движения его были вязкими и неуклюжими. Я резко ушёл в сторону, отвёл его руку и, подхватив со стола чугунную сковороду, с оттяжкой приложил его по затылку. Хозяин рухнул на пол и завозился там, невнятно мыча. Он был под таким «наркозом», что вырубить его не вышло. Но подняться он не мог, и этого было достаточно.

Этой короткой заминки хватило Меркулову. Он вскочил и, держась за кровоточащую голову, рванул в открытую дверь. В свете фонаря мелькнул его убегающий силуэт.

Я подхватил молоток и бросился следом. Мы неслись через двор, мимо тёмных сараев, где в испуганно кудахтали куры. Где-то в темноте блеяла коза. Я снова швырнул молоток — он глухо ударил маньяка в спину, но тот лишь споткнулся и продолжил бег. Он нёсся к задней калитке, сразу за которой начинались густые заросли камыша.

На бегу я заметил воткнутый в большую колоду топор. Он сидел в дереве крепко, но я вырвал его, упёршись ногой. Меркулов уже подбегал к калитке. Я размахнулся и швырнул топор ему вслед. На успех я особо не надеялся, это в кино про индейцев топоры красиво втыкаются в спину между лопатками, в жизни так не бывает. Топор никуда и не воткнулся. Он быстро прокувыркался в воздухе и своим тяжёлым обухом врезался Меркулову в голову, в основание черепа. Тот сделал по инерции два неверных шага — и рухнул лицом в грязь.

Я подошёл к нему. Он лежал неподвижно, лица его было не видно, только затылок и два торчащих уха.

Тут пригодилась колода. Я вернулся к ней, с трудом оторвал от земли, взвалил на плечо. Подошёл к лежащей фигуре. Натужно поднял колоду над головой и со всей силы обрушил на затылок ублюдка. На этом всё для него закончилось. Для такого существа это была самая подходящая, самая справедливая смерть.

Я подобрал молоток, вытер его о траву и прислушался. В станице было тихо, куры и коза уже успокоились. Только во флигеле невнятно мычал приложенный сковородой хозяин. Это был крайний двор: с одной стороны — поросший камышами пустырь, с другой — дом глухой старухи, где уже не горел свет. Никто ничего не услышал и не заметил.

Дело было сделано. Выйдя через заднюю калитку, я шагнул в заросли и, не оборачиваясь, растворился в плотных вечерних сумерках.

Дорога назад в Симферополь получилась такой же разнообразной: автотранспорт, паром, электрички с поездами. Поспать, понятно, удалось урывками. Подходя к своей двери и до сих пор ощущая в ушах стук железнодорожных колёс, я увидел белеющий в дверной щели клочок бумаги.

«Ваня, позвони на работу Ирине», вот что было там написано — очевидно, кем-то из соседей.

Первая мысль была о Бойко. Этот хлыщ не выдержал и решил сотворить мне какую-нибудь гадость. Может, даже распорядился подготовить приказ об увольнении. А Ирка дружила с секретаршей Викой и знала в редакции обо всём — ещё до того, как что-то начинало происходить. Как одноклассница Нещадова, она была его верным товарищем.

Я бросил рюкзак в прихожей и вернулся в коридор, к телефону.

— Нещадов! Ты где пропадаешь? — голос Ирины был взволнованный, но слегка приглушённый. — Срочно беги в редакцию, мы тут путёвки делим! Давай, поспеши.

Не успел я ничего уточнить, как в трубке зазвучали гудки. Пришлось, наскоро умывшись и переодевшись, отправляться на Горького 5.

В зале собраний царило оживление, которое бывает в учреждениях в моменты дележа дефицита. Профсоюз расщедрился, редакции выделили «горящие» путёвки в пансионат в Алупку. За столом, где обычно располагался президиум, сидели Бойко, ответственный секретарь Ольга Геннадьевна, пара начальников отделов. Остальные ёрзали на откидных креслах напротив. Всего собралось человек тридцать. В воздухе висели сизый сигаретный дым и всеобщее ожидание.

— Так, товарищи, тише! — Бойко постучал карандашом по графину. — Порядок такой: всего нам выделено пятнадцать путёвок. Пять уже распределены между многодетными и ветеранами. Оставшиеся десять разыграем по справедливости.

На столе перед ним стоял видавший виды холщовый мешочек. Память Нещадова подсказала, что такое происходило здесь и раньше: делили книги, импортную мебель, бытовую технику. Жребий проводился по-простому: все тянули из мешка деревянные бочонки от лото. На выигрышных бочонках стояли метки чёрным фломастером.

— Алексеев, — прозвучала фамилия первого претендента на путёвку.

К столу подошёл коллега Михалыча, молчаливый водитель машины «РАФ». Он запустил руку в мешочек, вытащил, посмотрел. Равнодушно буркнул: «Пусто», поставил бочонок на стол и потопал к выходу.

— Барац.

К мешочку подошла кучерявая пожилая корректорша в очках. Она долго тарахтела бочонками, потом обсмотрела вытащенный со всех сторон, и на лице у неё проступило разочарование.

— Что такое «не везёт» и как с ним бороться, — проговорила она, вздыхая.

Потянулся к мешку сам Бойко — при главреде Косогорове порядки были такие, и нарушать их Бойко не посмел, даже если ему и хотелось. Бочонок ему достался без выигрыша.

Дальше прозвучала фамилия Ирины: Воронцова.

Ирка вытаскивала свой бочонок зажмурившись и посмотрела на него, приоткрыв один глаз. Увидев чёрную точку, она оглушительно завизжала и запрыгала на месте.

— Поздравляю, — поморщился Бойко, потерев ухо.

Другие захлопали — кто-то искренне, кто-то не очень. Розыгрыш продолжился. Привыкнув в прошлом своём существовании к фамилии Воробьёв, ждать букву «Н» и пропускать вперёд себя половину списка было непривычно.

Потащили жребий ещё человек двенадцать. Удача улыбнулась молодой девчонке из машбюро, ответсекретарю Ольге Геннадьевне, водителю Михалычу, начальнику отдела культуры и образования, ещё кому-то. А вот Паше, увы, не свезло.

Довольный Михалыч, по хомячьи прибирая заветную книжечку, проговорил с усмешкой:

— Жену отправлю, пусть отдохнёт там от меня.

Когда я услышал о такой возможности, во мне загорелось неудержимое желание получить выигрыш и в свои руки. Теперь я стал бояться, что путёвки мне может не достаться.

— Нещадов, — прозвучало наконец от Бойко.

Бочонки зашевелились в мешочке под моими пальцами. Я вытащил один, с цифрой 7. Сбоку на нём стояла заветная чёрная точка.

— Повезло, — я поставил бочонок на бордовое сукно стола.

Бойко с кислой миной поздравил меня. А Паша, Ирка и много кто ещё поздравили, как мне показалось, искренне.

Как тянули бочонки дальше, я следил вполглаза. В конце оказалось, что Маргарите (её фамилия была Щукина) и завхозу Ященко руки в мешочек можно не совать — последний из оставшихся счастливых бочонков вытащил корреспондент Черных.

— Давайте в следующий раз начнём с конца алфавита, — сварливо проговорил завхоз.

Ему пообещали так и сделать.

Бойко закрыл собрание, народ потянулся к выходу. Я сидел в третьем ряду, ждал, пока уйдут самые торопливые. Рядом Ирка изучала свою путёвку и сияла, как звезда на небе.

Проплывающая к двери Маргарита вдруг остановилась. Картинно потянулась, так, что под тканью обозначилось то, что она хотела обозначить.

— Вот бы кто-нибудь догадался уступить свою удачу одной невезучей, соскучившейся по морскому отдыху девушке, — протянула она со значением. — Уж она бы такую жертву оценила так оценила…

Я почувствовал, как в глубине души у меня что-то шевельнулось. И тут же понял, что это было не моё. Шевеление принадлежало прежнему Нещадову. Вот, значит, на какие вещи ловили беднягу Ивана, как карася на хлебный мякиш. А он и ловился.

Люди вокруг опустили глаза, в зале повисла неловкая тишина. Все ждали привычного акта самопожертвования. Неприятная это штука, кризис среднего возраста. У Ивана Нещадова он протекал вот в такой форме.

Я посмотрел на неё: обильно подкрашенные ресницы, заученная поза. Эта дурёха так ничего и не поняла? Или решила проверить: а вдруг опять прокатит.

— Может, этой девушке ещё и ключ от квартиры, где деньги лежат? — меланхолически произнёс я, складывая путёвку в нагрудный карман.

Ирина радостно прыснула, в заднем ряду загоготали в голос. Народ вокруг просветлел лицом. Маргарита сердито вздёрнула подбородок и попрыгала, расталкивая всех локтями, к выходу.

Я шёл домой, чувствуя в нагрудном кармане приятную жёсткость картонной книжечки. Путёвка в Алупку была не просто бумажкой. Я ощущал это как приз от мироздания.

Заходить к Наталье прямо сейчас, чтобы вручить подарок, я не стал. Во-первых, вымотался так, что ноги едва тащили. А во-вторых, в голове шевелилась ещё одна мысль, которую нужно было додумать на свежую голову.

Дома я, едва успев раздеться, рухнул на кровать и сразу провалился в глубокий сон. Спал как младенец — без пробуждений и без сновидений. Говорят, преступникам снятся их жертвы, но моя совесть была чиста. Я не убивал — я просто делал мир чище.

Утро в редакции началось с привычной суеты. На планёрке нам с Пашей было поручено отправляться на пивзавод, он же — завод пивобезалкогольных напитков «Крым». Там недавно при участии специалистов из Чехословакии запустили новую линию. И теперь с нашей помощью руководство спешило поделиться с городом и краем, как отлично всё работает.

— А на ликёроводочный нет? — спросил кто-то с соответствующей интонацией, и все засмеялись. Шутки из классических советских комедий были в ходу и здесь, и сорок лет тому вперёд.

Мы шагали к лестнице, когда в коридоре нас перехватила Ирина. Она выглядела необычно, глаза, всегда весёлые и ироничные, поблёскивали каким-то непонятным блеском.

— Зайдите на минуту ко мне, — она буквально затащила нас в отдел писем. — Тут такое дело… В общем, посмотрите сами.

В кабинете, заставленном стеллажами с папками, за столами, заваленными грудами конвертов, сидели другие работницы. Они были непривычно притихшими.

У стола Ирины топтался странный старик. Он приветливо кивнул нам. Был он невысок, но широк в плечах и коренаст. Седая голова, лицо, будто вырезанное из твёрдой древесины, и спокойный безмятежный взгляд.

— Смотрите сюда, — Ирина протянула мне пластмассовую баночку из-под майонеза, которую взяла со своего стола.

Я заглянул — в банке было что-то синее и малопонятное.

— И что это такое? — спросил Паша.

Паша осторожно взял баночку, повертел её в руках и опасливо принюхался.

— Это мёд, — пояснил старик.

Память Нещадова тут же подкинула картинку. Этот дедок был в редакции частым гостем, даже более регулярным, чем курьер из обкома. Звали его Фёдор, фамилия — Дварджи. Он появлялся в отделе писем, возникал на пороге, коренастый и широкий, возвещая гулким басом:

— Дварджи Фёдор! Не забыли ещё меня?

Кто он был по национальности — загадка. В его чертах угадывался и крымский татарин или караим, и грек, а может, там была намешана добрая половина народов Причерноморья. Он был из той породы неугомонных пенсионеров, что тащат в газету всё подряд: от жалоб на соседа-самогонщика до «сенсаций» мирового масштаба. В редакции его за глаза называли Дважды-Фёдор — кто-то брякнул однажды, и прозвище это моментально прижилось. Может, потому что он заявлялся минимум дважды в месяц, как часы.

Его считали безобидным чудаком, но Ирина всегда относилась к нему с долей серьёзности.

— Это мёд, — настойчиво повторил старик, поглядывая на нас с Пашей. — Настоящий мёд, только вот такой, синий… почему-то. У моего товарища Леонида в Дубках пасека. И вот с недавнего времени пчёлы вместо обычного нормального мёда делают вот это. Человек за голову хватается, не знает, что и думать. Помогите разобраться, товарищи журналисты.

Мы обступили банку. Продукт действительно пах мёдом — густо, цветочно, но сквозь этот аромат пробивалась какая-то резкая, почти парфюмерная нотка. Попробовать это «синее чудо» на вкус никто не решился.

Ирина отозвала нас с Пашей в коридор, и мы сгрудились за кадкой с пыльным фикусом.

— Ребята, надо бы съездить, — тихо сказала Ирка. — Фёдор хоть и со странностями, но пустую ерунду редко приносит. И материалы его часто в толковые статьи выливаются, если за ниточку потянуть. Раз он говорит, значит, там на пасеке действительно что-то не так.

Паша глянул на часы.

— Где, он сказал, эта пасека, в Дубках? Так это как раз недалеко от пивзавода. Заехать-то можно, только бы у пивников нас долго не задержали. Там пока все сорта лимонада не перепробуешь, не отпустят.

Ирка вздохнула и посмотрела на дверь своего отдела, где переминался с ноги на ногу Дважды-Фёдор. Я вспомнил вчерашний жребий и удачу с путёвкой — если бы Ирина меня не вызвала, ничего бы я не получил. Да и вообще, она была надёжным товарищем Нещадова, то есть моим товарищем.

— Слушай, Паш, давай так, — предложил я. — Тебя завезём на завод, ты начнёшь там свои репортёрские дела, интервью и прочее… А меня Михалыч забросит в Дубки. Вместе с Фёдором. Я там быстро всё разведаю, разберусь — и сразу к тебе на завод. Успею отснять кадры для твоей статьи, долго ли умеючи.

Паша секунду подумал и кивнул. Ирка благодарно улыбнулась. На том и порешили.

Ехали вчетвером, кроме Михалыча в редакционном УАЗике сидели я на переднем сиденье и Паша с Фёдором сзади. За окном плыло жаркое крымское марево, асфальт дрожал и плавился — и это в десять часов утра. Я думал о том, что старик, наверное, просто подсыпал в мёд синьки или какого-нибудь пищевого красителя. И теперь вот едет повидать старого друга за счёт доверчивых газетчиков.

— А правда, — спросил вдруг Паша нашего гостя, — что вы недавно целую воровскую банду разоблачили?

Старик взглянул на него и отмахнулся широкой ладонью:

— Да чего там я… Это наша доблестная милиция поработала.

— Не, ну то понятно, что милиция, — не отставал корреспондент. — Вы про свою роль расскажите.

Дважды-Фёдор попытался отнекиваться, но Паша продолжал наседать. Старик вздохнул и заговорил — неохотно и коротко. Оказалось, где-то на окраине Симферополя он искал древний подземный ход, о котором вычитал в какой-то краеведческой брошюре. Ход он не нашёл, зато наткнулся на старинный купеческий «ледник» — глубокий подвал, где раньше хранили глыбы льда. В наши дни вместо льда подвал оказался забит ворованным продовольственным дефицитом: чёрная и красная икра, импортные консервы, сыры, сервелаты и копчёные балыки. Воры тоже обнаружили погреб — и использовали как перевалочный склад.

Я слушал и размышлял, так ли на самом деле прост этот Дважды-Фёдор, как все о нём думают.

— А товарищ мой, Леонид, — продолжал старик, меняя тему, — он уже совсем голову потерял. Предполагает, не инопланетяне ли это запрограммировали его пчёл на сбор неизвестного науке продукта. И смех, и грех…

По лицу Фёдора было непонятно — шутит он или с другом его действительно всё тревожно. А версии с космическими пришельцами и летающими тарелками, подумалось мне, придутся ко двору годика через три-четыре. Тогда все газеты и журналы бросятся писать на эту тему, словно с цепи сорвавшись.

Мы высадили Пашу у ворот завода «Крым». Сами поехали дальше и через какое-то время свернули на просёлок. Машина пошла тяжелее, поднимая вокруг себя облака густой серой пыли. Пыль тянулась вслед за нами и долго не оседала. Наконец за очередным изгибом дороги среди кустарников показались ряды выкрашенных в яркие цвета ульев. Мы приехали.

Солнце палило жестоко. Я достал и нахлобучил на голову белую панаму. Помню, как увидел её на вешалке в прихожей в свой первый день здесь. Тогда я даже не прикоснулся к ней, решив, что это чисто пляжный атрибут. Но Крым быстро научил меня: здесь панама — не украшение, а рабочая амуниция, без которой мозги спекутся раньше, чем успеешь сделать первый кадр.

Фёдор тем временем представил нас хозяину пасеки. Леонид оказался похожим на Льва Толстого окладистым бородатым дедом, только в очках. Он приветствовал нас, и в глазах его плескалась глубокая растерянность.

— Всё было справно, — рассказывал он, водя нас между ульями. — А неделю назад началось… Вместо мёда мои пчёлы стали таскать вот это… космическое вещество… — Он нервно хохотнул и поправил очки.

Мы подошли к одному из ульев. Я присмотрелся. Картина была фантастическая: у летков кружились пчёлы, чьи брюшки отчётливо отливали странным, ядовито-синим цветом. Леонид достал одну рамку — соты были заполнены густой субстанцией цвета глубокого индиго. Никакой фальсификацией тут не пахло, загадка была вполне осязаемой и материальной.

Михалыч и Фёдор стояли рядом, заворожённо глядя на синие соты.

— И где пчёлы обычно собирают нектар? — спросил я, глядя на колышущееся море травы вокруг.

— Да вот же поля, — Леонид обвёл рукой горизонт. — Там клевер, там дальше гречиха. Исконно пчелиные места.

Я подумал и решился. Макнул палец в синюю гущу и осторожно попробовал. На вкус это был обычный цветочный мёд, но с отчётливым химическим привкусом. Привкус был знакомым, в голове мучительно вертелась отгадка, но память пока не давала чёткого ответа. Однако у меня уже начала оформляться некоторая идея.

— А далеко пчёлы вообще могут летать? — спросил я.

— Да по-разному, — ответил Леонид. — Если особи молодые и сильные, им километров пять как раз плюнуть. Если нужно, то и на десять улетят.

Я отошёл к краю пасеки, вглядываясь в траву. Пчёлы сновали повсюду, и отследить их маршруты в этом хаосе было невозможно.

— А машины тут не ездили неделю-другую назад? — я повернулся к пасечнику. — Грузовики, может?

Леонид пожал плечами. Я понял, что вопрос мой имеет мало смысла: видел старик плохо, слышал тоже не очень. Он мог пропустить даже танковую колонну, пройди она здесь, рядом с ближней лесополосой.

Поразмыслив, я вышел к грунтовке, по которой мы приехали. Прошёлся метров двести в сторону шоссе, внимательно глядя под ноги. И нашёл. Трава у края дороги была характерно смята — кто-то сворачивал в поле на тяжёлом грузовике. Возможно, это было то, что надо.

— Михалыч, заводи! — крикнул я. — Давай проедемся немного вдоль балки.

Михалыч для порядка поворчал про топливо и его расход, но в его глазах тоже горел огонёк азарта. Мы поехали по следу. Трава уже успела подняться, но примятый ковыль всё ещё указывал путь. Пару раз мне приходилось выходить и проверять направление.

Наконец мы нашли. В небольшом овраге, скрытом за кустами кустарника, названия которого я не знал, мы обнаружили «место посадки пришельцев». Только вместо «летающей тарелки» там лежало несколько металлических бочек. Их целостность была нарушена, бочки дали течь, и из щелей на жаре медленно вытекал густой, ядовито-синий сироп.

Я подошёл ближе и принюхался. Вот оно. Мне вспомнился этот старый, давно не слышанный запах. Теперь я понял также, что у того синего мёда был за вкус.

— Это концентрат для лимонада «Тархун», — сказал я, оборачиваясь к подошедшему Михалычу.

Всё встало на свои места. Какие-то бестолочи (я догадывался об их отраслевой принадлежности) вывезли сюда партию бракованного сиропа и просто выбросили в овраг. А пчёлы, как существа практичные, решили, что это отличная альтернатива нектару. Зачем летать по полям, когда здесь море дармового сахара?

Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков примостившихся в овраге бочек. Отдельно взял крупный план с облепившими синие лужи пчёлами. Дело было раскрыто.

Мы поехали обратно к пасеке, чтобы обрадовать Леонида и его бдительного товарища Дважды-Фёдора. Инопланетные пришельцы к возникновению в симферопольском пригороде синего мёда были непричастны. А бестолковых «космонавтов» с пивзавода, которые устроили этот праздник, мы отыщем в самое ближайшее время.

Пока УАЗик подпрыгивал на ухабах, я думал о том, как всё причудливо переплетено в этом мире. Позавчера я сидел на чердаке, поджидая маньяка Меркулова в кубанской станице. А сегодня разгадываю загадку синего мёда в крымских полях. Жизнь разнообразна, в ней есть место и для абсолютного зла, и для таких вот нелепых происшествий.

Пашу я нашёл в одном из цехов завода «Крым». Он так и лучился энтузиазмом: бегал с блокнотом в руках вокруг конвейерной линии, где двигались стеклянные бутылки с цветными этикетками.

— Смотри, какая автоматизация! — возбуждённо заговорил он, едва я подошёл. — Красиво, а? Как будто в какой-то Японии. И мы, оказывается, можем, если захотим! Давай, делай снимки, первая полоса точно наша.

Я взглянул на эту движущуюся и звенящую красоту. Вздохнул:

— Вынужден испортить эту бочку мёда ложкой… тоже мёда, но другого, синего.

Мой товарищ недоумённо нахмурился. Я рассказал ему о нашей с Михалычем находке недалеко от пасеки. Выслушав эти новости, Паша откровенно опечалился.

— Эх, тут такие люди, — горестно проговорил он. — И руководство, и коллектив…

Огорчение на его лице быстро сменилось размышлением, что теперь делать. Паша был профессионал (хоть тогда этим словом в СССР называли не толковых работников, а канадских хоккеистов). И что делать, Паша понял тоже быстро. Он тут же потащил меня в административный корпус к главному инженеру Ковалёву, у которого совсем недавно брал интервью.

Ковалёв, крепкий мужчина с волевым лицом, встретил нас радушно и жизнерадостно. Но стоило Паше выложить ему, зачем он пришёл к нему снова, как его весёлость моментально испарилась.

— Да нет, ребята… Не может быть, — не поверил он, переводя взгляд с Паши на меня и обратно. — У нас строгий учёт тары и сырья. Это не наше.

— Так давайте проверим, — предложил я. — Там на бочках был номер партии, я переписал.

Я протянул ему лист из своей записной книжки. Ковалёв взглянул и помрачнел ещё больше. Потом он снял телефонную трубку и вызвал к себе технолога и начальника транспортного цеха. Те зашли в кабинет уже через минуту. Лица их были тревожны.

— Тут вот товарищи из «Крымского комсомольца» в Дубках побывали, — ледяным тоном начал Ковалёв, постукивая пальцем по столу. — По сигналу общественности, так сказать. По оврагам прогулялись… И нашли там кое-что.

По реакции этой парочки всё стало ясно без лишних слов. Технолог побледнел и начал судорожно поправлять галстук, а начальник транспортного цеха лишь обречённо выдохнул и буркнул себе под нос, глядя в пол:

— Я ж тебе говорил, Степаныч…

— Что ты ему говорил? — Ковалёв вскипел, поднимаясь из-за стола, голос его зазвенел металлом. — Кого ты за руль посадил? Кума своего, небось? Решили проблему по-тихому, чтобы с актами списания не возиться?

Транспортник только кивнул, не поднимая глаз. Ковалёв выставил их вон, пообещав такие кары, что лишение премии показалось бы им благословением господним. Когда дверь закрылась, он тяжело опустился в кресло и посмотрел на нас с Пашей.

— Что намерены делать, корреспонденты? Статья теперь будет не о наших новых линиях, а про… про художество вот этих идиотов?

Я посмотрел на Ковалёва. Это был человек на своём месте, светлая голова, хозяйственник, не то что всякий комсомольские пустозвоны из окрестностей Красных пещер. Видно было, что он, как и остальное руководство предприятия, в произошедшем свинстве не виноваты. Ну, разве что не досмотрели за своим «средним звеном». Завод работал как часы, люди здесь действительно горели делом, приносили пользу. Раздувать скандал на всю область — значило ударить по престижу всего коллектива из-за двух нерадивых исполнителей.

— Не хотелось бы вас гробить, — сказал я, глядя ему в глаза. — Статья пусть будет такая, как и задумывалась. Правильно, Павел?

По Паше было видно, что он считает это очень даже правильным. Очень уж ему здесь на заводе всё понравилось. А обнаружившийся казус огорчил его не меньше, чем самого Ковалёва.

— Но всё это безобразие, — продолжал я, — надо, конечно, обязательно исправить. Свалку в овраге — ликвидировать, качественно и как можно скорее. Пасечнику — компенсировать ущерб: и материальный, и моральный. А виновных наказать по всей строгости — и официально. Согласны?

Главный инженер Ковалёв был, конечно, согласен, ещё бы ему быть не согласным.

— Спасибо, — тихо сказал он, пожимая нам руки. Добавил: — Вы, если что, обращайтесь ко мне. Мало ли, что может в жизни понадобиться. Чем смогу, я помогу.

Он сердито усмехнулся.

— А этих двоих клоунов… троих, тут надо и шофёра не забыть… я заставлю весь синий мёд выкупить и употребить, лично проконтролирую. Пусть у них, идиотов безмозглых, всё там послипается.

В следующие пятнадцать минут я быстро отснял варочный и разливной цеха, знаменитую конвейерную ленту, рабочих в чистых халатах и лысеющих очкариков из ИТР. Завод действительно развивался, и снимки выходили отличные — живые, трудовые. Я чувствовал, что мы с Пашей поступили правильно.

Скоро это было подтверждено и словами самого Паши.

— Хорошо, что ты не стал рубить сплеча, — проговорил он мне в ухо, когда мы шагали к проходной. — Я тут случайно узнал… У Ковалёва, оказывается, сын-герой, в Афганистане служит, снайпер. Так вот его на той неделе ранило. Человеку и так тяжко, а тут ещё и мы с этим синим мёдом…

Ну, про синий мёд не к нам вопросы, подумал я, это пусть они тут со своих деятелей спрашивают. Но вообще — да, ни к чему это, раз оно так. Надо же — снайпер…

За проходной возле нашего «бобика» нетерпеливо топтались пасечник Леонид и друг его Фёдор. Мы вкратце обрисовали им решение вопроса. Леонид, услышав о компенсации, заметно приободрился, заулыбался в свою «толстовскую» бороду. А вот в глазах Дважды-Фёдора ещё с момента обнаружения рядом с пасекой треснувших железных бочек с концентратом сквозила лёгкая скука. То, что история обернулась лишь банальной бесхозяйственностью, явно его разочаровало. Мир снова оказался слишком прозаичным для его мятежной души.

Мы завезли Леонида обратно на пасеку и поехали в Симферополь. Когда в районе телебашни высадили и Фёдора, в машине стало непривычно тихо. И в этой относительной тишине послышалось вдруг отчётливое позвякивание.

Мы с Пашей прислушались, потом переглянулись. Учитывая обстоятельства нашего пребывания на заводе, мы с ним категорически отказались от любых подарков и «сувениров на память». А вот Михалыч… Нет, ну какой же хомяк! Вот как он смог? Машина ведь даже на территорию завода не заезжала.

В редакцию мы вернулись уже под вечер. Я сдал кассеты с плёнкой в лабораторию — пусть проявляют, с кадрами буду разбираться уже завтра. Пошёл к выходу. Навалилась усталость, хотелось только одного: добраться до дивана и вытянуть ноги.

Но на лавочке недалеко от входа меня ждали.

Степанов сидел ровно, расправив плечи, как будто и не сидел, а стоял где-то в оцеплении. Рядом с ним расположился незнакомый мне тип чуть постарше, в сером добротном костюме. Увидев меня, они синхронно поднялись и не спеша двинулись наперерез.

— Здорово, Нещадов, — Степанов осклабился, и в его взгляде не было ни капли дружелюбия.

— И тебе не хворать, — ответил я, с удовлетворением ощутив, что голос прозвучал уверенно и ровно.

Я отметил про себя: в этот раз Степанов пришёл не с тем молодым лейтенантиком, а с кем-то позубастее. Его коллега разглядывал меня со спокойным интересом, словно экспонат из комнаты для хранения вещдоков.

— Пройдёмся, — предложил Степанов. — Нам, кажется, по пути.

— Это вряд ли, — сказал я.

— Как знать, как знать, — усмехнулся Степанов, о чём-то переглянувшись со своим напарником, и мне это совсем не понравилось.

Мы двинулись по улице Горького, потом повернули на Пушкина и пошагали в сторону почтамта.

— Что, Степанов, — я первым пошёл в атаку, — отыскал что-то интересное в отчётах из фотолаборатории? Раскрыл хищения социалистической собственности на крупные суммы и пришёл разоблачать подпольного миллионера? Мне уже можно начинать сушить сухари?

Степанов прищурился. Его взгляд стал ироничным, но добрее точно не стал.

— В лаборатории вашей всё более-менее. Мелкие нарушения есть, но я, ты же знаешь, с редакцией дружу, на такую чепуху глаза закрою. Пока что. Но вот беда: всплыло дело посерьёзнее. Нам тут стало известно о попытке идеологической диверсии. Помнишь ту фотографию, которую ты едва не просунул в номер? Это, конечно, не наш профиль, но в наше непростое время каждый сотрудник органов должен быть бдительным.

Он сделал паузу — наверное, давая мне прочувствовать вес слов «идеологическая диверсия».

— Мы решили изучить твою персону попристальнее. И, представь себе, выясняются интересные вещи. Ты, оказывается, кроме основной зарплаты, неплохо получаешь в центральных изданиях. Это мы, конечно, проверим — законно ли там всё, нет ли каких нарушений. А ещё ты повадился часто куда-то уезжать. Отгулы берёшь, начальству говоришь про больную мать… Мы проверили: а к матери ты не заезжал. Куда же ты ездишь, а, Иван Нещадов?

Коллега Степанова кивнул. На меня он как будто и не смотрел, но у меня было ощущение, словно он не сводит с меня глаз.

— Мы тут проявили инициативу, — продолжал Степанов, явно наслаждаясь моментом. — Решили узнать, как ты характеризуешься по месту жительства. И надо же, какое совпадение! У участкового в папке лежит на тебя письмо от… скажем так, бдительного гражданина. Этому гражданину ты кажешься личностью крайне подозрительной. Якшаешься со спекулянтами, хранишь дома средства связи, и даже — акваланги!.. Участковый — парень простой, решил, что это обычная соседская склока в коммуналке, хода делу не дал. Но мы-то смотрим на картину в целом…

Он говорил, а я чувствовал, как внутри у меня всё твердеет от холода. Круто они за меня взялись, ничего не скажешь. Кто накатал на меня писульку участковому, я догадался сразу. Кузьмич. Не зря старый дурень всё зыркал из-за своей двери. Шерлок Холмс хренов.

Степанов вдруг коротко рассмеялся.

— Так чей ты шпион, Нещадов? Американский, английский, турецкий? А может… — он выразительно пририсовал себе пальцем нос на два размера больше, — может, ты агент службы Моссад?

Его спутник выдавил сухую усмешку. А мне было не до смеха. Про шпионаж, понятно, это они для острастки, сами в это не верят. Но если они возьмут меня «под колпак», начнут проверять каждый шаг, каждую поездку… Как я тогда смогу выполнять свою миссию?

— Шутки шутками, Ваня, — Степанов вдруг резко посерьёзнел. — Но мы ведь можем передать эти материалы «смежникам». А в Комитете ребята без чувства юмора, они с тобой шутить не будут. Там ты можешь и сам не заметить, как в чём-нибудь признаешься.

Коллега тронул Степанова за локоть, и тот, ещё раз ухмыльнувшись, замолчал.

На последние его слова я внутренне усмехнулся. Ага, передашь ты что-нибудь в КГБ, как же. Да за одну эту мысль тебя твои же начальники живьём съедят — межведомственную вражду никто не отменял. Сошлют тебя за это участковым в какую-нибудь степную дыру между Джанкоем и Армянском. Или в деревню на берегу «гнилого моря» Сиваш.

— Что ты от меня хочешь, Степанов? — прямо спросил я, решив закончить этот цирк.

— О, вот это правильная постановка вопроса! — Степанов довольно шевельнул плечами.

Тут в разговор неожиданно вступил его спутник. Он шагнул ближе и заговорил — вкрадчиво, издалека. Начал о соблюдении законности, о нечистоплотных людях, которые пробрались во все сферы, включая прессу, но, конечно, не только и не столько туда.

— Вы ведь, Иван Сергеевич, как действующий фотокорреспондент, бываете на многих крупных хозяйственных объектах, — голос коллеги был ровным и монотонным, как передача на радио. — Видите многое. В том числе то, что в репортажи не попадает. Не попадает — по разным причинам… Понимаете, о чём я?

Как уж тут не понять, усмехнулся я про себя. Ай да Степанов. Вот что он задумал. Решил превратить своего амурного соперника, которым он меня считал, в штатного стукача, в свою карманную крысу. Ловкий парень, а так с виду и не скажешь.

Предполагалось, что сливать компромат я буду не только на директоров заводов, снабженцев и прочих интересующих ОБХСС персонажей, но и на своих коллег. Об этом Степанов при случае рассчитывал поделиться с Маргаритой. Тем самым полностью обнулив меня в её глазах.

Что мне делать? Сказать ему, чтобы забирал Марго себе и не парил мне мозги, что мне она совсем не нужна? Так не пойдёт. Во-первых, игра уже вышла за первоначальные рамки, и коллега Степанова топчется здесь не просто так, он ни о какой Маргарите и знать не знает. Да и сам Степанов сделает вид, что не понимает, что это я такое говорю. А во-вторых… Во-вторых, сказать так, значит проявить перед Степановым слабость, именно так он это и расценит. А такие люди понимают только силу.

Да, тут надо хорошо подумать.

Степанов и его напарник замерли, выжидающе глядя на меня.

— Я подумаю, — ответил я, глядя поверх их голов. Ответил совершенно честно. Только думать я, конечно, собирался не над их предложением.

— Думай, Ваня, — Степанов похлопал меня по плечу, и я едва сдержался, чтобы не отбросить его руку. — Только думай не очень долго. Время сейчас, сам видишь, какое… стремительное.

— Это точно, — согласился его товарищ. — А вы, когда будете думать, держите в уме такое соображение. Если вы решите с нами, так сказать, дружить, то и мы, при случае, сможем вам чем-нибудь пособить. Но это работает и в обратную сторону. С нами лучше дружить, чем наоборот.

Они развернулись и пошли к своей машине, а я остался стоять на тротуаре. Простояв там с полминуты, я сбросил с себя оцепенение и отправился дальше своей дорогой.

С утра в пятницу перед работой я съездил на улицу Севастопольскую. Выпрыгнул из троллейбуса на нужной остановке и поспешил, обгоняя прохожих, по тротуару. В одну сторону вместе со мной шагали почти исключительно женщины. А всё потому, что я двигался в направлении трикотажной фабрики имени 50-летия Октября.

На проходной было людно: пересменка. Отработавшие ночную смену проплывали навстречу, уставшие, но по большей части весёлые. Я предъявил удостоверение вахтёрше, строгой женщине с собранными в пучок волосами, и прошёл вглубь территории.

Фабрика оказалась немаленькой. Я знал, какой именно цех мне нужен, и всё равно пришлось два раза спрашивать дорогу. Наконец я отыскал нужные двери. Прошёл по цеху, вдоль ряда вязальных машин. Механизмы мерно работали, выстукивая свой ритм и выдавая метры трикотажного полотна. В носу защекотало от плотного запаха шерстяной пыли.

Кабинет начальницы цеха находился на втором этаже, в середине длинного коридора, уставленного рулонами готовой продукции. На двери висела табличка: «Антонина Сергеевна Терентьева».

Внутри было прохладно и после самого цеха непривычно тихо. На столе стоял телефон, рядом лежали папки и бумаги с какими-то графиками. В углу, на тумбочке, примостился сифон с газировкой. Сама Антонина Сергеевна, женщина не старше сорока, в строгом синем платье и с внимательным взглядом, жестом пригласила меня садиться.

Услышав мою фамилию, собеседница заметно нахмурилась. Это меня не обескуражило, примерно такой реакции я и ожидал. Просто под началом этой женщины работала Наталья, супруга Нещадова.

Наш разговор длился недолго. Я изложил свою просьбу — спокойно и уверенно, глядя ей в глаза. Пока говорил, чувствовал, как за её профессиональной броней сначала просыпается обычное женское любопытство. А затем и некое безотчётное расположение. Не знаю, смог бы прежний Нещадов убедить эту женщину помочь ему. У меня получилось. И этот успех был для меня очень ценен.

Когда я закончил, она долго молчала, постукивая по столу корпусом трёхцветной ручки, а потом едва заметно улыбнулась.

— Хорошо, Иван… Сергеевич… — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Я хорошо вас поняла. Я не против того, о чём вы говорите. Администрация цеха готова пойти вам навстречу.

Я поднялся, поблагодарил и направился к выходу. Уже у самой двери я услышал её негромкий, почти случайный вздох:

— Надо же… Повезло Наталье.

Я не обернулся, лишь слегка приподнял на прощание руку. Наталье со мной повезло? Не знаю. Но сделаю всё, чтобы так оно и получилось.

Спускаясь по лестнице, я вдруг увидел её. Наталья шла по главному коридору, что-то оживлённо обсуждая с напарницей. Я притормозил и встал за колонной. Мне не хотелось, чтобы она видела меня здесь — сейчас это было не нужно.

Я смотрел на неё из своего укрытия. На её лицо, на то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, на её фигуру, которая в резком свете цеховых ламп казалась прозрачной и хрупкой. И я почувствовал… Не знаю, может, в этот момент мой «новый» взгляд наложился на глубокие, дремавшие в теле чувства Нещадова. Но эффект вышел сильным. Я вдруг понял, что не просто сочувствую этой женщине или ощущаю перед ней симпатию вперемешку с долгом. Я влюблён в неё — мощно и бесповоротно, до боли в груди.

Это осознание добавило мне решимости. Я всё делаю правильно. Я верну эту женщину себе, чего бы мне это не стоило.

Наталья и её напарница скрылись в воротах склада. Я быстро вышел из цеха и поспешил к проходной. Перебежав дорогу у остановки, я запрыгнул в подъехавший троллейбус и направился в редакцию.

На работу я почти не опоздал.

Планёрка прошла так же, как это обычно и бывало. Там стало известно, куда мы с Пашей поедем на этот раз. Ехать нам пришлось в город Джанкой. Там намечалось удивительное событие — безалкогольная свадьба. И редакция поручила нам сделать об этом репортаж.

В Джанкое стояла жара. Столовая «Юность», где проходило событие, располагалась недалеко от центра города. И всё равно здесь был слышен глухой рокот проходящих железнодорожных составов. Просто в Джанкое, наверное, он слышен в любой городской точке.

Наш УАЗик затормозил у входа как раз в тот момент, когда гости заходили внутрь. Я сразу вскинул фотоаппарат, ловя кадры: нарядные платья, строгие костюмы, дежурные улыбки. Увидев нас, хозяева рванули навстречу, осыпая гостеприимством, и потащили в зал, за столы.

Внутри всё было как положено: белые скатерти, бумажные салфетки веерами, чистый и блестящий пол. По стенам висели плакаты, бодро напоминающие о том, что трезвость не далёкая цель и мечта, а норма жизни. Сегодня здесь сочетались дочь горкомовского чиновника и сын работников торговли. Союз этот, видимо, можно было назвать стратегическим.

Когда рассаживались, какой-то седой мужик в расстёгнутом пиджаке вдруг узнал нашего Михалыча.

— О, какие люди! — закричал он, перекрывая музыку и людской гомон. — Давай-ка, иди сюда! Мы ж с ним в автоколонне десять лет бок о бок. Ребята, забираю его к нам.

Михалыч, не особо сопротивляясь, исчез в глубине зала, а нас с Пашей усадили на «козырные» места, поближе к президиуму. Народу было полно, но в воздухе висела какая-то зажатость. Все косились на высокого усача, начальника из горкома, который сидел во главе стола с видом человека, несущего на своих плечах судьбы мира.

Первый тост за счастье молодых он провозгласил стоя. В его бокале плескался бледно-жёлтый лимонад.

— Да, непривычно, — пророкотав он, осушив напиток. — Но жить мы теперь будем по-новому, товарищи. На личном примере докажем…

Он минут пять продолжал в том же духе, рассуждая об установках партии, решительной борьбе с пьянством и подобных вещах.

После второго тоста — за здоровье родителей — начальник извинился, сославшись на неотложные дела, и откланялся. Едва дверь за ним закрылась, зал заметно выдохнул. А потом опасливые взгляды переместились на нас с Пашей — пресса ведь, кто его знает, чего от нас ожидать.

Отец невесты, заметив, что мы начали посматривать на часы, зашептал что-то на ухо тамаде. Та, статная женщина в алом платье, тут же подплыла к нам.

— Уважьте хозяев, голубчики, посидите ещё! А то ведь люди как подумают? Начальник ушёл, прессу выставили и давай из-под полы самогонку хлебать. Нехорошо выйдет, — сказал она то ли в шутку, то ли всерьёз.

Мы пожали плечами. Отец невесты кивнул, проговорил серьёзным тоном:

— Тут всё по-честному, ребята. Личный пример — дело святое.

Мама невесты тут же окружила нас заботой и принялась подкладывать в тарелки заливное и буженину. Праздник продолжался. Гости говорили тосты, заканчивая их, как водится, возгласом «горько!». Жених с невестой раз за разом смущённо целовались и терпеливо ждали, когда же это всё наконец закончится.

Когда мы с Пашей намылились уходить, у нас снова не получилось.

— Сейчас подадут горячее, — ласково удержала нас мама невесты.

Мы заверили её, что собирались только выйти на крыльцо, перекурить.

На улице кроме нас топтались другие гости.

— Не праздник, а недоразумение, — проворчал кряжистый моряк в кителе, дядя невесты. — Нет, чтобы нормально, по-людски…

Я промолчал, но был с ним солидарен. Тут же к нам прилепилась девица с фотоаппаратом ФЭД на шее — сестра жениха. Глаза её подозрительно блестели. Я предпочёл списать этот блеск на веселье и праздничный настрой.

— А вы знаете, — залепетала она, придвигаясь ко мне почти вплотную, — Фаина Раневская говорила, что есть только два настоящих извращения: хоккей на траве и балет на льду. Дожила бы старушка до нашего времени, узнала бы про третье — безалкогольную свадьбу.

Что сказать, я был согласен и с ней тоже. Но тут она попыталась игриво поправить мне воротник — тогда я вежливо, но твёрдо дал понять, что флирт, даже с коллегой по фотографическом у делу, меня не интересует. Мне было интереснее пообщаться с моряком, поговорить о жизни.

Вернувшись в зал, я почувствовал, что атмосфера изменилась. За столом, где сидел Михалыч, было подозрительно весело. В стаканах гостей там по-прежнему плескался компот, но у выступающих начали странно заплетаться языки.

— Жарко сегодня, разморило людей, — засуетилась мама невесты, когда один из гостей, встав для поздравления, покачнулся и едва не снёс локтем вазу с фруктами. Его вовремя подхватили под руки соседи.

Я кивнул: ну жара так жара. Когда тамада вытащила всех танцевать, последние сомнения отпали. Трезвые люди так не пляшут, слишком много было в движениях размашистости и энтузиазма. Я спрятал свой «Зенит» в чехол, рассудив, что больше сегодня он мне не понадобится.

В этот момент за дальним столом произошёл казус. Кто-то неловко опрокинул трёхлитровую банку с маринованными помидорами. Лужа из рассола, растекаясь по скатерти, стремительно достигла горящей свечи. В ту же секунду над столом полыхнула яркая, неоново-синяя вспышка.

Повисшую тишину разорвал голос тамады:

— Оп-па! — зычно выкрикнула эта находчивая женщина, первой придя в себя. — Это огонь любви, товарищи! Химический фокус в честь молодых!

Люди за столами неуверенно захлопали в ладоши.

— Горько! — нашёлся кто-то.

Новобрачные обречённо поднялись, переключая внимание на себя. Мама невесты, сидевшая неподалёку, растерянно взглянула на нас с Пашей.

— Ничего удивительного, обычное дело, — Паша пришёл к ней на помощь и невозмутимо поправил очки. — Это сероводород. В джанкойской почве его много, даже в овощах вот накопилось.

— Точно, — подтвердил я. — Да ещё на такой-то жаре. Вот и сдетонировало.

Мама невесты посмотрела на нас подозрительно, но тут её кто-то окликнул с кухни, и она, запричитав, побежала туда.

Мы с Пашей переглянулись. Нам обоим было ясно: уезжать отсюда нужно было ещё полчаса назад. Сами виноваты, остались ждать «горячего». Так и до пьяной драки на этой безалкогольной свадьбе можно досидеться.

Тогда я ещё не представлял, насколько это была пророческая мысль.

Безалкогольная свадьба в Джанкое безжалостно набирала свои обороты.

— Пора сматывать удочки, Ваня, — тихо сказал Паша. — Пока тут всё синим пламенем не взлетело в буквальном смысле.

С этим было трудно не согласиться.

Мы двинулись к дальним столам, лавируя между группами танцующих. Пляски были в разгаре, и песни из больших колонок неслись уже мало похожие на комсомольские.

Михалыча мы нашли в самом углу. Наш водитель сидел с отсутствующим взором, намертво приклеенный к стулу. Встать он не мог. Когда мы попытались его поднять, он лишь что-то невнятно промычал и бессильно сполз обратно, не в силах даже распрямить ноги.

— Всё, приехали, — констатировал я.

Михалыч, соглашаясь, громко икнул. Он попытался что-то изобразить лицом, но у него ничего не получилось.

— Вашему товарищу что, плохо?

Рядом с нами возникла мама невесты. Она присмотрелась к нашему водителю, и в её глазах промелькнуло жестокое понимание. Она прикрыла лицо рукой и заголосила — но тихонько, в ладонь. Потом схватила сидящего неподалёку парня, такого же поплывшего, как и Михалыч.

— Ты из какой банки наливал?

— Кому? — заозирался тот спросонья.

— Да вот ему! — она ткнула пальцем в свесившего голову на грудь Михалыча. — Посмотри! Он же лыка не вяжет.

Парень потёр голову и с трудом сфокусировал взгляд.

— Так, а это… Это разве не дядя Вася из пятого дома?..

— Сам ты дядя Вася, скотина ты такая! — замахнулась на него мама невесты. — Он из газеты — вот, с людьми приехал!

— Я не дядя Вася, я дядя Серёжа, — хмельно и благодушно улыбнулся Михалыч, окончательно сползая со стула.

Вокруг уже собрались гости, музыка замолчала.

— И что теперь? — пробормотал кто-то в наступившей тишине. — Что про нас в газете-то напишут? Прослывём на всю область синяками…

Народ озабоченно запереглядывался.

— Да ничего они не напишут, — из толпы родственников жениха выступил вперёд немаленький лоб в потной рубашке, с лицом и загривком как у мясника с рынка.

Набычившись, он направился прямиком к нам с Пашей.

— Слышь, корреспонденты… Только попробуйте там у себя что-нибудь… Мы вас из-под земли… Поняли?

Перегар от него исходил такой, что мухи дохли на лету. Я почувствовал, как внутри сжимается пружина. Но нет, махать здесь кулаками было нельзя. Степанов с напарником от радости в ладоши захлопают, если я с редакционного выезда попаду в милицию за дебош.

Тут наперерез амбалу неожиданно выступил дядя невесты, тот самый моряк. Он только что вернулся с улицы и не видел начала сцены. Но он сразу выбрал правильную сторону — видимо, пообщавшись с нами на крыльце, он проникся к нам с Пашей некоторой симпатией. А этот, набыченный, ему наоборот, не понравился.

Моряк на ходу скинул китель, и на его лице просияла искренняя радость: наконец-то свадьба вошла в правильное русло и начала развиваться по привычному, понятному сценарию.

— Ты чего на людей прёшь, баклан? — зычно осведомился он, вставая на пути «мясника».

Что началось дальше, догадаться нетрудно. Потасовка вышла смачная и масштабная. Участвовали многие — кто-то рвался в бой, другие растаскивали, при деле оказались все.

— Это вы придумали эту чушь с трезвой свадьбой! — визжала какая-то обильно накрашенная тётка. — Из-за вас над нами теперь все смеяться будут!

— Точно, — поддержал её мужской голос. — И главное, сами втихаря хлещут, а нам — лимонад!

После таких обвинений родня жениха пошла стенкой на родню невесты почти в полном составе.

Пользуясь моментом, мы с Пашей подхватили Михалыча под мышки и, как раненого бойца, поволокли к выходу. Вокруг гремело, звенела посуда, что-то кричали официантки. Праздник, что называется, удался.

У самого выхода нам встретились жених с невестой. Они стояли в углу, молодая размазывала тушь по лицу, супруг стоял рядом, грустный и неприкаянный.

— Можно мы с вами? — тихо спросил он, глядя на творящееся позади. — Пожалуйста.

Мы загрузили Михалыча на переднее сиденье. Он достал ключи и стал тыкать ими куда-то в приборную панель. Я отобрал ключи, запрыгнул за руль и завёл УАЗик. Паша и молодые забрались в салон. Молодые втиснулись рядом. Паша посмотрел на меня с удивлением:

— Ванёк, ты что, умеешь водить?

— Умею немного, — ответил я, втыкая передачу. — Дядька в юности научил.

Я не стал уточнять, что в моей «другой» жизни я водил всё, что имеет колёса, на протяжении сорока лет. Доводилось поездить и на УАЗике — это машина простая.

Двигатель взревел, и под доносившиеся из «Юности» звуки мы тронулись в путь.

Мы ехали по пустоватым вечерним улицам. Паша вцепился в ручку над дверью, но, видя, что у меня всё вроде бы под контролем, понемногу расслабился. А жених с невестой ничего и не заметили, им было не до того.

Молодых мы высадили через десять минут на берегу тихого пруда.

— У родителей тут дача недалеко, — объяснил жених, помогая невесте выйти. — Мы возле воды посидим, в себя придём, потом туда… Спасибо вам.

— Не переживайте, — успокоил их Паша. — Никакой статьи в газете не будет.

— Скажем, что плёнка от жары испортилась, засветилась вся, — поддержал я. — И что материала на текст не набралось, бывает такое.

Они помахали нам вслед. Разбуженный голосами и тряской Михалыч помахал им в ответ. Потом удивлённо воззрился на меня и на дорогу. Решив, видимо, что всё это ему снится, он откинулся на сиденье и захрапел.

Я давил на газ и держал руль. При этом старался не показывать, как же я соскучился по этому процессу. О том, что на дороге могут оказаться работники ГАИ, я не переживал. Водительские права у Нещадова имелись, я видел их дома среди документов. Тогда многие получали права ещё в школьные годы, пол линии ДОСААФ — видать, так сделал и Иван. Ну, накажут, это всё равно не так серьёзно, как попасть в участок за драку. А может, пожурят да и отпустят, как работника прессы. Тем более что все знают: водитель, забывший права дома — самый дисциплинированный.

Трасса была пустая, но я удерживал себя, старался сильно не гнать. Да на УАЗе сильно и не погоняешь. Здесь вообще все ездили медленно, привыкнуть к этому было непросто. Тот же Михалыч, когда в редких случаях разгонялся до 80 км/ч, держал руки на руле с таким видом, как будто он гонщик «Формулы-1». Наблюдать за ним в эти минуты было забавно.

Тут я взглянул в зеркало заднего вида — и заметил, что мой товарищ Павел отчего-то загрустил. Я спросил, что с ним такое.

— Да жаль, Вань… У нас такой материал на руках — а всё равно что пустыми назад едем. Такое ведь никогда в жизни нигде не опубликуешь…

Глядя на дорогу, я усмехнулся.

— Вот об этом ты, брат, не горюй. Пройдёт лет пять, и у тебя статью об этом всём с руками оторвут. Подашь без имен, как фельетон или воспоминания очевидца. В центральной прессе напечатаешь, точно тебе говорю.

«Если тебе тогда вообще будет до статей», — добавил я про себя, глядя, как он недоверчиво чешет подбородок. Стало грустно и тревожно. Вспомнилось, какое время ждёт впереди страну и населяющих её людей.

Впрочем, пять лет — это не так и скоро. Многое ещё успеет случиться.

Мы въехали в Симферополь и покатили по улице Киевской, которая протянулась через весь город. Далеко впереди возвышалась освещённая заходящим солнцем гора Чатырдаг. Улицы казались непривычно пустыми и притихшими. Машин почти не было, а редкие троллейбусы ползли, протягивая свои троллеи к проводам. Иногда там что-то сверкало, и это напоминало фотовспышку.

Я свернул в частный сектор в районе автовокзала. Здесь, в лабиринте узких улочек и невысоких заборов, и жил наш Михалыч. Я запомнил это место, мы завозили сюда яблоки, которыми нас угостили в бахчисарайском совхозе.

У дома с заросшей диким виноградом стеной я затормозил. На шум из калитки показалась супруга нашего водителя. Женщина он была крупная и решительная, в цветастом халате. Лицо, вначале имело встревоженное выражение, но скоро оно поменялось на другое, не сулящее Михалычу ничего хорошего.

Увидев, в каком состоянии Паша и я выгружаем её мужа из кабины, она на мгновение лишилась дара речи. Михалыч честно пытался держаться молодцом, но ноги его не слушались. К тому же он зачем-то всё порывался что-то сказать. Увы, из горла его вырвалось нечто, хоть и добродушное, но совсем нечленораздельное.

— Это где ж можно было вот так… — только и смогла выдохнуть жена Михалыча, а дальше слова у неё закончились.

— Ты не п-поверишь, — неожиданно заговорил наш водитель, на секунду обретая силы и дар речи, — уп-потреблял исключительно комп-пот…

Это было чистая правда. Но бывает такая правда, у которой нет ни малейших шансов быть принятой всерьёз.

— Это тебя с компота так уконтропупило? — недобро прищурилась Михалычева супруга, упирая руки в бока. — Иди уже в дом, не позорь меня перед соседями, ирод.

Мы с Пашей попытались вставить слово, оправдать нашего коллегу.

— Не ругайте его, — сказал я. — Он и правда не виноват. Пострадал при выполнении особо важного редакционного задания.

Жена Михалыча перевела на нас сердитый взгляд.

— Пострадал? А вы двое чего тогда такие… не пострадавшие?

— Так это ваш муж нас спас, — проникновенно сказал Паша, блестя очками. — Можно сказать, прикрыл собой. Если бы не его самоотверженность, мы бы сейчас тут не стояли.

Женщина в цветастом халате махнула на нас рукой, подхватила Михалыча и потащила вглубь двора. Подождав, пока они скроются в доме, я открыл ворота и загнал машину во двор — пусть уже завтра Михалыч сам разбирается. Задвинув воротные створки, мы с Пашей устало побрели к остановке, где скоро разъехались по домам.

Дома, скинув сандалии и умывшись, я включил телевизор. Давно этого не делал, а тут вдруг потянуло. Может, захотелось чем-то перебить тишину пустой квартиры. По первой программе как раз заканчивалась программа «Время». После новостей спорта под знакомую мелодию пошёл прогноз погоды. В Крыму диктор пообещала очередную волну жары.

В 21.40 начался художественный фильм — лирическая драма «Прежде, чем расстаться», с Фатеевой и Караченцовым. Они что-то обсуждали в залах аэропорта, где за окнами всё завалило снегом. Контраст между заснеженным севером в телевизоре и душной симферопольской ночью подействовал неожиданно — усыпляюще. Из последних сил я дополз выдернуть шнур из розетки, а потом завалился обратно на диван и задрых, как сурок.

Утро было прозрачным и свежим, улицы ещё не успели раскалиться. Дороги и тротуары пустовали — суббота. Я направлялся в район улицы Гагарина, что недалеко от ж/д вокзала. Туда, где обитала сейчас ушедшая вместе с сыном жить к маме жена Нещадова, Наталья.

Поднявшись по скрипучим ступеням на второй этаж, я надавил на кнопку звонка. За дверью раздались переливчатые птичьи трели.

Открыла мама Натальи. Увидев меня, она на секунду растерялась. Бывшая тёща не знала, приглашать меня в свою квартиру или делать этого не стоит. Ну, после того, что наворотил в этой семье прежний Нещадов, такое отношение было вполне понятным.

— Доброе утро, Зинаида Егоровна, — кивнул я. — Позовите, пожалуйста, Наташу.

— Здравствуй, Иван… — тёща неопределённо пожала плечами и скрылась за дверью. Саму дверь, впрочем, захлопывать не стала, только чуть прикрыла.

Почти тут же появилась Наталья. Она накинула на плечи лёгкую кофту, и мы молча спустились во двор. Солнце уже начинало припекать, высушивая росу на придорожных кустах. Мы прошли через двор и свернули к соседней двухэтажке, пристроившись на скамейке под старой акацией. Рядом, в песочнице, валялся игрушечный грузовик, его охраняла пара пластмассовых ковбойцев. Из открытого окна на втором этаже доносилось бодрое звучание телевизора.

Я сел чуть поодаль, и до меня донёсся исходивший от Натальи запах. Тонкий аромат цветочного мыла и вкусный, уютный запах домашних пирожков. Всё это ударило по рецепторам, пробуждая в памяти Нещадова жгучую нежность, которую я теперь ощущал как свою собственную. А может, она и была уже моей собственной, не заёмной.

— Кстати, спасибо за кран, — негромко сказала Наташа, глядя на свои колени. — Пришёл слесарь, всё быстро сделал, ни копейки не взял. Я так удивилась, обычно неделями не дождёшься. А он, уходя, объяснил, что всему причиной — какой-то человек из газеты.

На её губах промелькнула тень улыбки.

— Да, зашёл к ним, напомнил о правилах социалистического обслуживания населения, — я буднично отмахнулся: ничего, мол, особенного.

Наталья подняла на меня взгляд, и я заметил в её глазах знакомое уже выражение. Я ловил его и в нашу прошлую встречу. Смесь настороженности и любопытства. Она смотрела на меня так, словно не узнавала. Да, женщину не проведёшь — произошедшую с Нещадовым перемену она определённо почувствовала.

Я достал из нагрудного кармана рубашки путёвку и протянул ей. Глянцевая обложка с видом Алупки блеснула на солнце.

— Вот, возьми, это тебе. На работе досталась, повезло. Это путёвка в санаторий, на Южный берег. Съездишь, отдохнёшь.

Наталья посмотрела на протянутую ей книжечку. Но руку к ней не протянула. Вместо этого начала поправлять кофту на плечах, пряча ладони.

— Не надо, Ваня… Не стоит. Это… — она замолчала, подбирая слова. — Мы же решили всё, там зачем… Нет, я не возьму.

Понятно, старые обиды никуда не делись. Что ж, я и не ждал, что этот неожиданный подарок сразу разрушит так долго возводимую броню.

— Едь лучше сам, — сказала она уже куда более уверенным тоном. — Тебе дали, ты езжай.

К такому повороту разговора я был готов, и ответ у меня имелся.

— Тут видишь ли какое дело, — я позволил себе лёгкую, почти незаметную ухмылку. — Путёвка эта — с поселением в женское крыло санатория. Меня туда просто не пустят. Это всё равно что в женскую баню ломиться.

Хитрость была незатейливой, но я рассчитывал, что она сработает. Поди проверь, что это за заведение и какие там порядки.

Наталья нахмурилась, во взгляде появилось сомнение. Она снова посмотрела на меня, пытаясь понять — шучу я или говорю серьёзно.

— Зачем же ты её брал тогда, если это женская?

Мимо нас проехала девочка на «Салюте». Чистенький велик так и сверкал, пуская во все стороны солнечных зайцев.

— Ну, как зачем, — усмехнулся я. — Дают — бери. Их на всех семейных разыгрывали, по-честному. Одну я выиграл, не отказываться же.

Слово о семейных прозвучало, повиснув на мгновение в воздухе, как бы отдельно от других слов. Наталья, как мне показалось, тоже это почувствовала. Выходило, что я продолжал принадлежать к семейным людям. И она не стала с этим спорить.

Она не спорила с тем, к какому статусу я себя причислял, но и путёвку брать не спешила. Вместо этого её пальцы перебирали тонкую цепочку на шее.

— Слушай, ну давай уже бери, — проговорил я, начиная терять терпение. — Что мне её, назад теперь нести? Не хочешь ехать сама, Зинаиде Егоровне отдай, пусть отдохнёт недельку.

— Она в прошлом месяце уже в Коктебель ездила, — отмела этот вариант Наталья и тут же вскинула брови: — Подожди, так это на целую неделю? Тогда точно не возьму. Я думала, дня два-три… Кто меня с работы отпустит? У нас в цеху сейчас завал, план горит. А отпуск у меня ещё не скоро.

Было заметно, что говорит она это не с огорчением. Наоборот, с радостью и облегчением: разрешилась проблема, не надо ни соглашаться, ни отказывать без причины — обижать меня она всё-таки не хотела. А вот обоснованный отказ — это другое дело.

Но не тут-то было. Мой решительный настрой и мою расчётливость нещадовская жена явно недооценивала.

— Отпустят, отпустят тебя, — усмехнулся я, лучезарно глядя ей в глаза. — Уже, считай, отпустили. Я вчера заезжал на фабрику, переговорил с твоей Антониной Сергеевной. Она женщина понимающая, дала добро. На неделю тебя подменят. Сказала, что ценного работника надо беречь.

Наталья удивлённо замерла, помолчала. Такого она явно не ожидала.

— Ты приходил туда, к нам… Вот ты даёшь!.. — она неожиданно рассмеялась.

Это её окончательно обезоружило. Мало того — в её голосе сквозило не только удивление, но и некоторое уважение. Я порадовался, что догадался устроить всё именно так. Это был поступок мужчины, который берет ответственность на себя, не спрашивая разрешения. Этот раунд был за мной.

— Заезжал по пути в редакцию, — пожал я плечами. — Так что бери, и хватит уже раздумывать.

Наталья медленно протянула руку и взяла путёвку. Она выглядела сейчас такой беззащитной и растерянной, что мне захотелось придвинуться и обнять её. Но я сдержался — спешить было не нужно.

— Спасибо, — качнула она головой, — что тут ещё можно сказать… Как-то странно всё у нас складывается…

— Не знаю, — сказал я. — По-моему, как раз сейчас всё складывается нормально.

Она поднялась, всё ещё поглядывая на меня.

— Я пойду.

— Пока, — сказал я. — И позови, пожалуйста, Игоря. За ним я тоже соскучился.

Наталья кивнула, всё ещё пребывая в оцепенении от напора событий. В этом её жесте мне увиделось что-то от той Наташи, в которую когда-то влюбился молодой Нещадов. Она быстро, почти бегом, направилась к своему подъезду. Я остался на скамейке, провожая её взглядом.

Кажется, всё идёт как надо, подумал я — и тут же незаметно постучал по скамеечному дереву костяшками пальцев.

Я попросил Наташу позвать Игоря, но это оказалось излишним — сын уже бежал ко мне из палисадника соседнего дома. Видимо, услышал, как я пришёл, и уже давно следил за нами из укрытия. Я и не думал его за это осуждать.

Когда он оказался рядом, я поднялся со скамейки и протянул ему руку. Мы обменялись крепким рукопожатием — ладонь у него была твёрдой, по-мужски сухой.

Пока он бежал ко мне, мои мысли вертелись в тревожном направлении. Не могу сказать, что думал об этом днями напролёт, но нет-нет да и вспоминал. Речь о тех злосчастных рациях, которые я, поддавшись порыву, ему притащил. Эти коротковолновые «игрушки» здесь, в 1985 году, могли стать если не прямым билетом на допрос к «смежникам» Степанова, то принести неприятности уж точно. Стоило кому-то из взрослых их увидеть, и…

Тут я вспомнил: я ведь пообещал парню найти зарядное устройство, тот самый «стакан»… А потом и думать об этом забыл. Да, дел у меня хватало, но разве это оправдание?

Поздоровавшись как взрослые, мы дружно уселись на скамейку. Игорь был явно рад меня видеть. Но в то же время в уголках его глаз застыла какая-то совсем невесёлая мысль. Пальцы теребили край майки.

Он собирался что-то сообщить, но всё не решался.

— Пап, тут такое дело… — со вздохом начал Игорь, уставив взгляд в землю.

У сына была для меня какая-то плохая новость, и я внутренне приготовился к худшему. Сейчас скажет, что рации отобрал участковый. Или что родители кого-нибудь из его, Игоря, друзей, интересуются, откуда эти непростые штуковины взялись у детей. Да что бы там с этими злополучными рациями не случилось, мало мне не покажется. А что ещё хуже, обо всём узнает и Наталья. И это может перечеркнуть весь мой хрупкий успех с путёвкой. Ей будет трудно понять, кто же я на самом деле: крутой мужик, легко решающий вопросы с её начальством… Или безответственный балбес, таскающий ребятне опасные вещи.

Вместо слов Игорь вдруг заплакал. Потом, успокоившись, всё-таки заговорил. Речь его была сбивчива, поначалу она то и дело прерывалась шмурыганием носом, потом двинулась более ровно.

— В общем, нас же трое в «штабе», — рассказывал Игорь, поднимая на меня глаза, где быстро высыхали слёзы, — я, Вовка и Славик. Ну, ещё другие приходят, помладше, но мы там главные. И вот этот Славик… Нет, он нормальный пацан, но иногда как сделает что-нибудь… бестолковое…

Я слушал его, стараясь не выдавать волнения. Ждал, когда же в рассказе всплывёт милиция или бдительные соседи. А то и сразу — люди в серых пиджаках.

— Вчера пошли на пруд купаться, — продолжал Игорь, шмыгнув носом. — А Славик втихаря одну рацию с собой прихватил. Мы это уже там заметили, на берегу. А там людей полно, пацаны всякие подозрительные крутятся… Мы сначала решили сидеть на берегу по очереди, вещи сторожить. Но потом не выдержали, скучно сидеть, когда другие плещутся, да и жарко… В общем, зарыли рацию под одежду, в самую кучу. А когда вылезли…

Игорь замолчал, его губы снова дрогнули.

— Не было её на месте, пап. Кто-то утащил. Мы искали, весь берег оббегали, проверяли, с одними даже чуть не подрались. Не нашли…

Он горестно взглянул на меня исподлобья.

— Ты же эти рации на время у кого-то брал, их вернуть надо? У тебя теперь будут неприятности?

Сын по-настоящему переживал. А я почувствовал, как с души свалился огромный камень.

— Неприятности? — я невольно улыбнулся и легонько потрепал его по волосам. — Да нет, сын, ничего. Всё в порядке. Я разберусь, не переживай так. Бывает.

На его лице отразилось большущее облегчение.

— А вторую рацию… — печально спросил он, — вторую мне принести?

— Не надо вторую. Оставляй у себя, в «штабе», пусть там лежит. Она твоя, это подарок.

Я хотел ещё сказать про зарядный «стакан», о том, что он теперь вроде как без надобности. Но сына эти подробности и не интересовали. Узнав, что рацию можно оставить, он просто-таки просиял.

— Она там у нас на столе стоит, — поделился Игорёк, — и это так… — Он замахал руками, подбирая слово. — Как бы это сказать…

— Впечатляюще? — подсказал я.

— Точно: впечатляюще! — обрадовался он.

Я кивнул, стараясь не улыбаться чересчур радостно. Одной моей проблемой стало меньше. Надо же, как удачно сложилось. Не будет никакой детской болтовни на коротких волнах. Да и опасный предмет не будет мелькать на виду у посторонних — после того, как у ребят стащили одну рацию, таскать по улицам вторую они поостерегутся.

А потраченные деньги… Да чёрт с ними, с деньгами. Радость сына стоила дороже.

— А с мамой вы как… Ну, миритесь? — Игорь вдруг понизил голос и заглянул мне в глаза. — Я видел, вы сейчас хорошо так разговаривали. Улыбались.

— Вроде бы движемся в правильном направлении, — осторожно ответил я. — Миримся. Но это, видишь ли, дело такое… постепенное.

— Это хорошо, что миритесь, — Игорь вздохнул и вдруг снова помрачнел. — Только вот плохо, что они завтра на море собираются. С дядей Петей. Мама и меня хочет взять, но я… нет, я не поеду.

Я почувствовал, как внутри что-то обрушивается.

— С дядей Петей? — переспросил я.

— Ну да, я про него уже рассказывал. Он нормальный, весёлый, хотя говорит со мной как с маленьким, сюсюкает зачем-то. И у него мотоцикл… — Игорь цыкнул зубом. — Ну и пусть себе. Я с ним ехать не хочу. Пусть мама одна едет, если ей так нужно.

Это была неприятная новость. Я думал, что удачно работаю с дальней дистанции, а противник тоже не дремал. Задействуя мотопехоту, он подобрался совсем близко и продолжал закрепляться на моей территории.

Что касается Игоря и его отказа ехать с ними… Тут получалось двояко. С одной стороны, я был тронут преданностью сына. С другой — понимал: раз такое дело, то лучше бы Игорёк всё же поехал. И тем самым уменьшил бы шансы на романтику и на разговоры по душам. Но ничего ему говорить я не стал. Как такое скажешь? Понятно — никак.

Тут в конце двора показался щуплый пацанчик. Он озирался по сторонам, потом увидел Игоря вместе со мной и растерянно остановился. Оказалось, это был тот самый Славик, что потащил рацию на пруд. «Спасибо тебе, Славик, — подумал я. — Век твою бестолковость не забуду».

Игорю было пора идти, уличные дела не ждали.

— За школой не соскучился? — спросил я, вспомнив, что через неделю уже первое сентября.

Сын посмотрел удивлённо: ты чего, мол, отец, какой нормальный человек будет скучать по школе? И зачем ты, мол, вообще в такой прекрасный день об этом напоминаешь?

— Ну что, я пойду, — сказал он.

— Давай, — я снова пожал ему руку. — Удачи в «штабе». А, подожди, — вспомнил я ещё кое о чём.

Сунул руку в карман, вытащил нужное. Протянул сыну металлический рубль, на солнце блеснула серебристая ленинская голова.

— Собираешь ещё?

— Конечно! — обрадовался Игорь. — Спасибо, пап!

Сын зажал подарок в кулаке. Скоро он умчался к Славику, и они оба тут же скрылись за углом. А я остался сидеть на скамейке под акацией в одиночку.

Я размышлял. Даже не то чтобы размышлял — просто пытался что-то поделать с накатившей ревностью, которая полыхала и жгла меня изнутри. С большим усилием я заставил её отступить.

Меня тянуло рвануть обратно к подъезду, позвать Наталью, поговорить с ней ещё. Убедить, что никакой Петя на мотоцикле ей не нужен, а нужен только я. Но у меня получилось вовремя себя осадить. Так нельзя. Это было бы проявлением слабости.

Нет, никуда бежать не нужно. Я сделал свой ход. Когда придёт время, сделаю и другие. А сейчас пусть думает. Если я хочу вернуть её по-настоящему, это должно быть её решение — взвешенное и обдуманное. Выбирать она должна сама.

Поговорив и с Натальей, и с Игорьком, я вернулся в свою квартиру. Уселся за стол. Мне нужно было многое обдумать. И касалось это не семейных отношений, а тематики куда более мрачной.

В этот субботний день соседи были дома, из-за двери и сквозь стены слышались издаваемые ними звуки. Из квартиры Зайцевых доносился глухой, слышный на весь дом рокот стиральной машины «Рига». Он сопровождался ритмичными ударами — это папа девочки Светы пытался угомонить прыгающий по ванной агрегат. За стеной, у подлого старикашки Кузьмича, бухтел телевизор. С кухни через коридор тянуло запахом жареной рыбы. Это была обычная, мирная жизнь, к которой я уже привык и в которую вроде бы встроился.

Я сидел за столом, уставившись в пустую стену. В понедельник предстоял выезд на очередную ликвидацию. Да ещё какую… А я вместо охотничьего азарта чувствовал только свинцовую, давящую усталость. Она не была физической — мышцы были в порядке, реакция вроде бы тоже. Это была усталость моральная, та самая, от которой не спасает сон и короткий отдых.

Меня настораживало это состояние. В том деле, которое я взял на себя в этом мире, спешка и выгорание — плохие союзники. Я боялся, что в ответственный момент, когда нужно будет поставить точку в чужой жизни, рука может дрогнуть. И ошибка будет стоить дорого не только мне. Если меня не станет, жертвы, которых я должен спасти, окажутся беззащитны. Кроме меня этих несчастных спасти некому.

«Может, пусть этим занимаются те, кому это положено по роду их деятельности?» — промелькнула малодушная мысль. Обратиться в милицию, передать им всё, что знаю…

Такие мысли у меня периодически проскальзывали и раньше. Я — чисто гипотетически — прокручивал в голове разные способы и варианты. Явиться лично — это вариантом не было. «Здравствуйте, товарищ майор, я фотограф Нещадов, и я знаю, где через три дня маньяк убьёт девочку». В лучшем случае это будет психиатрическое отделение и диагноз «шизофрения». Тогда — прощай, Игорек, прощай, Наталья. В худшем случае — примут за одного из маньяков, даже за соучастника. Откуда у меня подробности, откуда знание мест и времени? Начнут применять жёсткие методы, а потом дадут высшую меру по делу одного из моих «подопечных». Такие случаи бывали. Или — введут сыворотку, и под этим прессом я, не исключено, начну бодро рассказывать тайну своего здесь появления. И тогда уже не выберусь из психушки никогда.

Как вариант, можно отправить анонимное письмо. Расписать всё подробно, даже представиться раскаявшимся подельником. Вариант рабочий, но…

Аргументы «против» выстраивались в чёткую, логическую цепь. Во-первых, многие убийства — из будущего. О них нельзя написать сейчас, не выглядя при этом сумасшедшим или самим маньяком, анонсирующим свои преступления. Если милиция не поверит или замешкается — люди погибнут. Во-вторых, гуманность советского правосудия может сыграть плохую роль. Тех, кто только начал свой кровавый путь, могли не расстрелять, а просто посадить. Они выйдут, и они продолжат — таких исправляет только могила. А против тех, кто ещё никого не убил, но уже носит в себе зерно чужих смертей, закон вообще бессилен.

И вот ещё что. Если милиция начнёт действовать, если по стране поползут слухи о взятых убийцах-маньяках, другие звери залягут на дно. Они не перестанут быть маньяками, нет. Но они поменяют почерк, перенесут даты, уедут в другие города. И тогда мои знания из будущего станут бесполезным мусором. Жертвы всё равно будут — просто другие, в другое время.

Нет, маньяки должны просто исчезать, и желательно — без следа. Только тихая утилизация этих бракованных особей человеческого рода спасёт жизни нормальных людей.

Мои рассуждения прервал стук в дверь. Загромыхало так, что я подпрыгнул на своём стуле. Кто это ещё так дубасит?

Я поднялся и пошёл в прихожую.

Дверь я открывал с опаской, и оказалось, что опасался я совершенно напрасно. Это был Боря Толстый.

Боря Толстый стоял в проёме, сияя и благоухая. Сиял он лицом, а благоухал тем, что было у него с собой. В одной руке у него была кожаная сумка, из приоткрытого нутра которой весело поблёскивали боками два стеклянных бутыля — трёхлитровых банки, закрытых белыми пластмассовыми крышками. Ошибиться с содержимым банок было невозможно: пиво. В такую жару ничего другого в такой таре не носят. Да и запах, опять же, выдавал — просачивался через крышки. В другой руке Боря на манер букета держал средних размеров вяленого леща. Тот тоже издавал свой характерный запах.

— Здорово, — прогудел мой друг, вваливаясь в прихожую. — Вижу по глазам, что без меня ты тут совсем пропадаешь. Принимай помощь ООН и «Красного креста».

Я усмехнулся — помощь пришла такая, от которой не отказываются.

Мы прошли на кухню. Я пошарил по шкафам, но пивных бокалов у Нещадова не водилось. Пришлось достать две большие чайные чашки, белые в синих цветочках. Борис, водружая одну банку на стол, недовольно поморщился.

— Ваня, ну что за ё-моё… — проворчал он, разливая пиво в чашки. — Не можешь пару нормальных кружек из пивной утащить? У меня дома штук восемь таких по шкафам.

Я молча расстелил на столе «Советский спорт». Боря вооружился ножом и принялся кромсать леща прямо на первой газетной полосе. В какой-то момент он замер и аккуратно сдвинул куски рыбы в сторону. Под ними обнаружилось фото гимнастки в закрытом купальнике, застывшей со специальным мячом в руке.

— Глянь, — Боря ткнул пальцем в газету. — Ничего так деваха, а? Хорошая…

— Да, ничего, — кивнул я, слегка пригубливая из чашки.

Вот молодец Боря, подумалось мне. Простой и откровенный парняга, что на уме, то и на языке. Наверное, по телевизору ни одного выпуска «Ритмической гимнастики» не пропускает — сидит, смотрит, там девочки такие же хорошие.

Пиво было прохладным и горьковатым — то, что надо. После второй чашки я почувствовал, как напряжение недавних размышлений начинает вымываться из сознания. Мысли о маньяках, о понедельничном выезде медленно уходили под спуд, прятались в тёмных углах памяти. Вместо них подступило пусть обманчивое, но такое необходимое субботнее благодушие.

Тем временем Боря, как это с ним бывало, стал рассказывать о своей работе на хладокомбинате. На этот раз он обстоятельно и с подробностями объяснял, как правильно выносить со склада куски мяса, чтобы этого не заметили те, кому не нужно. У каждого грузчика имеется тонкий острый ножик, куски мяса срезаются прямо при переноске, на ходу. Отрезанное укрывается в специальные внутренние карманы фуфайки. Кладовщик, конечно, всё видит, не слепой. Но у него есть свои карманы, ещё и побольше.

Дальше он стал со смехом описывать, как они там всем цехом «списывали на утруску» поступившую на склады тушёнку.

— Прячем ящики прямо под вагонами на запасном пути, — басил он в перерывах между обгрызанием плавника у леща. — А потом, когда стемнеет, бродим там по рельсам, как привидения. Найдём, и давай через забор по одной банке перекидывать. Охрана в доле, жить хорошо, а хорошо жить ещё лучше.

Я слушал его и думал, что никакой ОБХСС и никакие Степановы этот народ не победят. Потому что — всё вокруг колхозное, всё вокруг моё. В данном случае — Бори Толстого и его складских коллег-несунов.

— Блин, — прервал тут Боря сам себя, — надо было тебе приволочь пару банок, не подумал. Ладно, потом как-нибудь притащу.

Боря был парень хороший, не жадный.

Первый бутыль опустел, мы поставили на стол второй. Леща уже практически не осталось — только по кучке косточек на «Советском спорте» напротив каждого из нас. Мы принялись объедать их по второму кругу.

И тут Боря, вытерев жирные руки о газету, вспомнил кое-что ещё.

— Представляешь, иду я позавчера к дому, и тут — опа! — двое красавцев из тех, что в Старом городе…

Голос его стал удалым, а в глазах запрыгали насмешливые искорки.

— Причём это не те, что постарше, а молодые балбесы. Решили, видно, реванш взять. Давай меня прессовать, как будто вес имеют. Гнусавили что-то под нос, типа «слышь, ты…». Им тогда, видать, мало показалось.

Я замер с чашкой в руке. Расслабленность уходила, вместо неё надвинулось нехорошее предчувствие.

— И что ты?

— Да что я… — Боря хохотнул. — Табуретки под рукой не было, так я их голыми руками погонял. Одного в кусты закинул, за оградку, а второго о бетонный столб пару раз приложил — для ясности ситуации. А нефиг лезть потому что. Соображение надо иметь. Неужели не видели, что против меня их двоих маловато будет?

Боря продолжал смеяться, а меня этот рассказ совсем не развеселил. Я немного представлял, как устроена эта среда. Они нас нашли, это уже плохо. А если «пехота» уголовного мира полезла на такого медведя, как Толстый, значит, её на это отправили. И скоро мы узнаем, кто это был. Вряд ли это те двое хмырей, что сидели тогда за столом, они не показались птицами высокого полёта. Но они могли обратиться к кому-то посерьёзней.

— А что конкретно хотели эти гаврики? — спросил я, ставя чашку на стол. — Что говорили перед тем, как ты их в кусты отправил?

Боря неопределённо махнул рукой.

— Да что говорили… Базарили что-то на фене, пытались, по крайней мере. «Слышь-пышь». О том, что мы были неправы, когда им там в беседке наваляли… Что расплатимся за это, типа того.

Моё хорошее настроение испарилось окончательно, без следа. Было ясно как божий день, что наша маленькая победоносная драка в Старом городе будет иметь паршивые последствия.

— Как именно расплатимся? Вспомни, что конкретно они говорили. Это может быть важно.

Толстый не разделял моей тревоги и оставался совершенно безмятежен. Он приложился к чашке и посмотрел на меня с долей снисходительности.

— Да не ссы ты, Ваня! Говорю же — навалял я им. Придут ещё — ещё раз наваляю, делов-то. Придёт их много — ну, скольких смогу, положу, потом убегу. А потом всё равно выловлю по одному и добавлю. Чай, не впервой.

Он не понимал сути произошедшей подставы. Скоро ему (а вместе с ним и всей нашей компании) предъявят уже по двум моментам. Окажется, что пацанчики пришли к нему с открытой душой, просто поговорить — а он, беспредельщик такой, избил мирных переговорщиков. Я не стал ему ничего объяснять, скоро сам всё узнает. Немного успокаивало лишь то, что пока всё это выглядело как будущий «наезд» ради денег. Хотели бы мстить всерьёз, по-взрослому — мы бы уже не пили пиво у меня на кухне.

Но и говорить с другими у Бори за спиной мне тоже не хотелось.

— Надо предупредить остальных, — сказал я, отодвигая пустую чашку. — Виктора так уж точно.

Боря лишь фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Ванёк, ну чего ты кипешуешь? Обычная же шпана…

— Я всё-таки позвоню. Потом, вечером.

— Да звони, если тебе неймётся.

И Боря перевёл разговор на другую тему. Он снова пустился в рассказы о буднях хладокомбината, этого добра у него имелось в загашнике с избытком. Я посмеялся вместе с ним, хотя прежнего веселья уже не ощущал.

Боря Толстый ушёл под вечер, оставив после себя запах леща и пива, а сумку и пустые банки унеся с собой. Проводив его до остановки и усадив в дребезжащий ПАЗик, я вернулся обратно. В сумраке общего коридора взялся за телефон.

Я набрал номер Виктора. Эдику решил не звонить — тот был из породы людей, которые умудряются проскальзывать «между каплями». Если иногда и получают переломы, то только по собственной дурости, а в остальном жизнь их бережёт.

Виктор снял трубку быстро.

— Ваня? Да, привет. Ты, наверное, насчёт раций? — голос его прозвучал виновато. — Извини, забегался совсем, забыл тебе позвонить. Ничего я не нашёл.

— Я по другому поводу, Витя. Послушай, какие тут дела.

Я вкратце обрисовал ситуацию. Виктор слушал молча, не перебивая. Он был поумнее Бори, и жизнь его успела обкатать пожёстче — он сразу понял, что ждёт нас в недалёком будущем. Мы договорились быть на связи.

Повесив трубку, я вернулся в свою комнату. Тишина квартиры после ухода Бори казалась непривычной, не помогали даже детские крики и стук футбольного мяча с пустыря неподалёку.

Я снова сел к столу и вернулся к тем мыслям, что прервались с приходом товарища.

Нет, сообщать в милицию о маньяках я не стану. Буду справляться сам, своими силами. Надо справляться, для этого меня сюда и забросило. Но для уничтожения маньяков одной лишь голой решимости мало. Мне нужно нарабатывать навыки. Научиться ликвидировать их быстро, умело — и без лишнего шума. Идеально, если ублюдки будут просто пропадать, уходить в небытие, не оставляя следов.

А ещё: надо бы добыть оружие. Молоток, топор и снаряжение аквалангиста — это всё хорошо. Но мне нужно летальное вооружение, настоящий боевой огнестрел.

Воскресное утро в нашем доме выдалось тихим — часов до восьми. Потом началось: из-за стены донёсся стрёкот швейной машинки, в коридоре зашуршали подошвами и загремели тазами, включились телевизоры. Умывшись и позавтракав, я уселся за стол и положил перед собой чистый лист бумаги.

Отрешившись от посторонних звуков, я попытался сосредоточиться. Предстоящая на следующей неделе ликвидация должна быть проведена чётко и по плану. Я ещё после первого раза понял, что импровизации в таком деле — совсем не то, что нужно.

Только в голове у меня начали выстраиваться какие-то схемы, как в дверь постучали. Я вздохнул, спрятал лист и ручку в ящик стола и отправился открывать.

На пороге стоял Семён, мой пьющий сосед по коммунальному муравейнику. Вид у него был обычный. То есть: лицо помятое, в глазах тяжёлая похмельная дума, хотя сам он вроде бы держался на ногах прямо. Семён попытался было ввалиться ко мне в комнату — прежний Нещадов, я смотрю, совсем его распустил. Я преградил ему путь, удерживая руку на косяке.

— Чего хотел, Семён? — спросил я.

— Я тут вчера… слышал вроде бы… — Семён замялся, что-то соображая. — Ты по телефону говорил… про рации что-то. Или мне почудилось?

Я посмотрел на него тяжёлым взглядом. Господи, ещё один бдительный гражданин на мою голову. Мало мне Кузьмича, так теперь ещё и этот будет прислушиваться к каждому слову.

— Тебе послышалось, Семён. Иди поспи.

— Послышалось? — Семён недоверчиво почесал затылок. — Ну ладно… Но если тебе вдруг рация нужна будет — ты скажи. Я могу, так сказать, обеспечить. Недорого отдам, червонец за два комплекта. Я уже Григорию приносил, он доволен остался.

В голове моей щёлкнуло. Так вот откуда у Гриши-спекулянта взялись рации, которые он всучил мне за пятьдесят рублей (без зарядного «стакана» сторговались за сорок пять). Ничего так у него навар на ровном месте. Да, совести у Гриши точно не было, эта деталь в его внутреннем устройстве отсутствовала за ненадобностью. Ладно, подумал я, Земля круглая, припомню ему эту сделку при удобном случае.

— А ты их где берёшь-то? — поинтересовался я у Семёна.

Тот засопел, забулькал что-то невнятное про «свои каналы». Всё было ясно: ворует на работе — он, кажется, по профессии железнодорожник.

Я закрыл дверь и вернулся к столу. Попытался погрузиться в предстоящую ликвидацию. Перед глазами побежали строчки того, что я помнил. А помнил я всё, что видел и читал по делу, чётко и дословно. Перенёс на бумагу — так оно лучше воспринималось. Дальше стал набрасывать свои соображения.

Тут снова пришлось отвлечься: в общем коридоре зазвенел телефон. Соседи, как назло, куда-то разбежались, и аппарат продолжал трезвонить изо всех своих механических сил. Я тихо выругался и пошёл отвечать.

Но ругался я совсем напрасно, это звонил Игорёк.

— Пап! — послышался в трубке звонкий голос сына. — Она никуда не поехала!

— Не поехала? — глупо переспросил я, чувствуя, как внутри всё потеплело.

— Ага! Сидела вчера до вечера, задумчивая такая. А потом позвонила этому дяде Пете и сказала, что ей, мол, нездоровится. И что ни на какое море она не поедет. А со здоровьем у неё было всё в порядке, мы даже с ней потом в съедобного-несъедобного поиграли.

Наталья переменила свои планы, и Пётр со своим мотоциклом обломался. Это была не просто новость. Это была чудесная весть, от которой мне захотелось прыгать и радостно кричать. Я поблагодарил сына, пообещав зайти, как только будет возможность. К себе за стол вернулся в приподнятом настроении.

Усевшись на скрипнувший стул, я постарался всё это на время отринуть. Сейчас это были посторонние мысли. А мне нужно было заниматься подготовкой к вещам совсем не радостным. Я прикрыл глаза. В голове побежали картинки: здание автовокзала чужого города, лесополосы, пустынные тропы…

Так я сидел долго. Исписал и изрисовал схемами несколько листов, ещё больше скомкал и выбросил под стол. Пил воду, подъедал найденную на полке холодильника шоколадку — чтобы лучше работали мозги.

Когда голова почти задымилась, телефон в коридоре взревел ещё раз.

«Не пойду, — решил я. — Не может быть, чтобы это снова меня».

Телефон, однако, и не думал умолкать. Коридор был пуст, соседей не наблюдалось. А вдруг это опять Игорёк? — подумал я и побежал к аппарату.

Это был не Игорёк.

— Нещадов! — в трубке громыхнул знакомый голос старика Пахомова. — Ты там дома? Отлично, отлично! Почему так долго не отвечаешь?

Мой непосредственный начальник определённо был в ударе. Судя по звукам на фоне — звон посуды, женский смех, — он находился в гостях. А судя по голосу, уже успел «принять на грудь». Я думал, что отучил его от привычки дёргать меня по выходным. Оказывается, я ошибался.

— Слушай сюда, Нещадов! — продолжал он бузить. — Тут дело срочное. Прямо сейчас бери «Зенит», вспышку и дуй сюда! Тут у моих друзей торжество, сделаем красивые семейные фото. Я их уже давно уговариваю…

Он подождал ответа, но я молчал.

— Люди они непростые, понимаешь? Я пообещал, вот какое дело… — Из начальственного рыка голос его понизился до доверительного шёпота.

Я слушал его с усмешкой. Всё мне стало понятно: Пахом явно пускал пыль в глаза своим «непростым друзьям». Он изображал из себя руководителя, который по щелчку пальцев вызывает подчинённого в воскресенье. И в то же время он боялся, что я пошлю его подальше, брошу трубку и обломаю всю его крутизну.

— Слышь, ну выручай, очень надо, — добавил он совсем уже тихо. — Сам я браться не хочу, ты же знаешь, по близким знакомым работать трудно. Да и… у тебя рука в этом деле вернее, чего уж.

После этих слов я едва не прыснул от смеха. Тоже ещё — психолог, манипулятор.

Ладно. Я прикинул свои дела. План ликвидации я составлю позже, время ещё есть. А Пахомов какой-никакой, а мой начальник — глядишь, пригодится мне потом эта оказанная ему услуга.

— Хорошо, Ефим Петрович, — отозвался я. — Давайте, диктуйте адрес.

Наскоро одевшись в парадные брюки и выглаженную рубашку, я прихватил свои рабочие инструменты и отправился на улицу. Посмотрим, что там у Пахома за непростые друзья.

Квартира на проспекте Победы была по советским меркам роскошной: высокие потолки, паркет, картины по стенам, чехословацкий гарнитур и хрустальные люстры. За столом, ломившимся от сырокопчёных колбас, салатов, икры, шпрот и разномастных бутылок, было шумно. Пахомов, успевший раскраснеться и пребывающий в благодушном настроении, приобнял меня за плечи:

— Вот, познакомьтесь: Иван Нещадов. Один из лучших моих кадров, так сказать, молодая смена. Да что там говорить — настоящий талант!

Виновник торжества, плотный румяный мужчина со звездой Героя Социалистического Труда на пиджаке, приветливо кивнул. Меня тут же попытались усадить за стол.

— Проходите, Иван, присаживайтесь! — хозяйка дома, женщина с кучерявой причёской, уже вернулась из кухни с чистой тарелкой.

— Спасибо, я совсем недавно пообедал, — попытался я вежливо отказаться.

— И слышать не хочу! — отрезала она. — Тем более, мы к съёмкам ещё не готовы, надо юбиляра допоздравлять. Фима, ну что ты за человек, дёрнул человека в законный выходной, — укорила она Пахома.

Тот стал солидно объяснять, что ради такого серьёзного дела — можно.

— Да что вы, это честь для меня, — заверил я хозяев.

Меня пристроили с краю, рядом с парой чуть старше меня. Это были Юрий, сын юбиляра, и его жена. Юрий сидел с прямой спиной, мало ел и почти не пил, лишь изредка пригубливая вино. Коротко взглянув на него, я подумал, что он, наверное, военный.

А жена его выглядела бледной и рассеянной. Она то и дело извинялась и убегала в соседнюю комнату.

— Ну, как он там? — тихо спросил Юрий, когда она вернулась в очередной раз.

— Так же… Температура опять тридцать семь и пять, — шепнула она. — Вялый совсем…

Сидевшая напротив них дородная дама в золотых серьгах поинтересовалась, что случилось. Оказалось, у этой пары приболел ребёнок, сынишка восьми лет.

Дама, выслушав, успокаивающе махнула рукой:

— Ничего, пройдёт. Перегрелся ваш Алёшка на солнышке или в море перекупался. Пару дней полежит, микстуры попьёт — и как огурчик будет.

— Да вторую неделю уже не проходит, — с тревогой ответила жена Юрия. — Вялый такой, и аппетита совсем нет…

Я насторожился. В памяти всплыл похожий случай из моей «прошлой» жизни. Тогда знакомые так же две недели лечили ребёнка от «солнечного удара», пока не выяснилось что причина куда серьёзнее.

За столом тем временем гремели тосты.

— Константин Николаевич! — поднялся с рюмкой седой мужчина в очках и полосатом галстуке. — Вы для нашего министерства — как глыба! Фундамент! Столько пятилеток за плечами, и орден на груди! За ваше здоровье, чтобы рука не дрогнула и сердце не барахлило!

— Ура юбиляру! — закричал кто-то, и гости дружно подхватили.

Тут пришлось и мне пригубить вместе с остальными. Закусывали недолго, скоро поднялся ещё один тостующий. Потом кто-то догадался прокричать «горько» юбиляру и супруге. Все со смехом подхватили.

Наконец настало время для фотографии. Я достал свой «Зенит», проверил, настроил. Началось долгое построение вдоль стола. Пахомов командовал парадом, расставляя гостей по ранжиру, а потом сам втиснулся в центр, обняв юбиляра.

Я заметил, что Юрий, сын хозяина, как-то боком, незаметно проскользнул мимо толкучки и скрылся на кухне. Я сделал несколько групповых кадров, затем — торжественный портрет Константина Николаевича. Пахом в это время крутился рядом, давая ненужные советы.

— Спасибо, Ефим Петрович, — поблагодарил я его, не в силах сдержаться. — Для меня большая удача перенимать ваше мастерство.

Подвыпивший Пахом засиял и значительно кивнул. Остальные гости запереглядывались, пряча усмешки.

Потом были фото юбиляра с женой, с Пахомовым, с другими семьями. Хозяйка дома вдруг спохватилась:

— Юра! Юрочка, иди сюда скорее! С отцом сфотографируйтесь, такая дата!

Сын вышел из кухни. Мать взяла его за руку, потащила к отцу, но тот не пошёл.

— Мам, ну не надо… — он мягко, но уверенно отстранился. — Давай лучше в другой раз.

— Ну иди, чего ты, — настаивала мать.

Жена Юрия подошла к свекрови и что-то быстро зашептала ей на ухо. Лицо хозяйки сразу изменилось. Она кивнула и больше сына не звала.

Я зафиксировал этот момент. После того как Юра уклонился от общего снимка, у меня возникли подозрения, а теперь они переросли в уверенность. Этот человек не просто «не любил сниматься». Ему было нельзя оставлять своё лицо на случайных любительских фото. Плюс сюда же — профессиональная строгость на лице, воздержанность к спиртному, выправка наподобие армейской. Стало понятно, в каком ведомстве служит сын юбиляра. Действительно, непростые люди.

Между тем съёмку я уже закончил, пора было уходить. Я смотал шнур вспышки и уложил «Зенит» в кофр. Праздник за столом продолжался — хрусталь всё ещё позванивал от раскатистых тостов. Но в другой части квартиры, ближе к спальням, всё было по-другому. Здесь воздух казался густым от тревоги. Жена Юрия, бледная и измученная, в очередной раз вернулась из глубины комнат и едва слышно шепнула мужу:

— Юра, его опять вырвало. Совсем слабый…

Юрий помрачнел. В его глазах мелькнуло беспомощное отчаяние, которое бывает у сильных людей, столкнувшихся с невидимым врагом.

— Да что ж это такое… — выдохнул он, болезненно нахмурившись.

Я защёлкнул замок сумки. Внутри меня шёл яростный спор с самим собой. Мой опыт из будущего кричал: болезнь у ребёнка — не простуда и не простая инфекция. Описанные симптомы — температура, вялость, а теперь и рвота — складывались в опасную картину. С одной стороны, мне категорически нельзя высовываться со своими «будущими» знаниями, а тем более — перед человеком из Конторы. Любой мой промах, любая «пророческая» фраза — и я под колпаком. А если я окажусь в изоляции, то десятки людей из моего списка останутся один на один со своими убийцами.

Но с другой стороны — за дверью угасал ребёнок. В эти годы могли неделями лечить «солнечный удар» или «кишечный грипп», упуская время. Исход мог быть необратимым. Я не мог просто уйти, прикрывшись «высшими целями».

Приняв решение, я дождался, пока гости отвлекутся на очередной тост, и сделал знак Юрию. Он удивлённо вскинул брови, но поднялся и вышел за мной в коридор. Мы отошли туда, где шум застолья был слышен не так сильно.

— Юрий, простите, что вмешиваюсь, — начал я вполголоса, взглянув в его покрасневшие глаза. — Случайно услышал про вашего сына. Скажите, вы в лесу перед этим не были? Может, гуляли где-нибудь в тени, в зарослях?

Юрий нахмурился.

— Почему вас это интересует? — его взгляд на мгновение стал колючим.

— Помочь хочу, — нахмурился в ответ и я.

— Так вы кто на самом деле, фотограф или врач? — сухо поинтересовался он.

— Я — фотокорреспондент…

Тут мне вспомнилось, как сам Пахомов объяснял кому-то, кто неосторожно ошибся при нём в терминах: фотограф по пляжу ходит с мартышкой на плече, а мы — фотокорреспонденты. Но наш с Юрием разговор явно повернул не туда.

В этот момент к нам подошла его жена. Как оказалось, кое-что из нашей беседы она услышала. Причём услышала она как раз то, что нужно.

— Были, были мы, — заговорила она, отодвигая супруга в сторону. — На водохранилище ездили, две недели назад. Взрослые на полянке сидели, а детвора в сосняке полдня пробегала. А почему вы спрашиваете?

Она задала тот же вопрос, что и Юрий, но тон у сказанного ею был совершенно другой. Глаза её были полны тревогой и надеждой.

Я взглянул на Юрия. Тот стоял недовольный, но не вмешивался. И на том спасибо, подумал я.

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли у мальчика на теле пятна, — я обратился к его жене, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно. — Красного такого кольца, яркого по краям и бледного в центре. Похоже на мишень.

Супруга Юрия переглянулась с ним и, не говоря ни слова, скрылась в спальне. Тот потоптался перед дверью с сомнением на лице, потом отправился за ней. Я остался в коридоре, размышляя, правильно ли поступил. Собственно говоря, размышлять было уже поздновато.

Через минуту они вернулись. Лицо женщины было белым как мел.

— Есть… — выдохнула она. — На пояснице, сзади. Точно такое, как вы и сказали. Я думала, комар укусил или слепень. Иван, а вы… вы знаете, что это?

Да, я знал, что это. К сожалению — хотя в данном случае, может, и к счастью.

Они провели меня в комнату. Мальчик лежал поперёк дивана, съёжившись на боку, вспотевшие волосы на голове слиплись. Я взглянул на пятно — это была классическая мигрирующая эритема. Клещевой боррелиоз. Такая же беда случилась с ребёнком одних моих хороших знакомых. Было это, правда, в начале двухтысячных.

— Это от клеща, — сказал я. — Врачи могут этого не знать, болезнь редкая, её легко спутать с инфекцией. Вам нужно срочно в «скорую», прямо сейчас. И настаивайте, чтобы кололи антибиотики. Обязательно. Если будут отнекиваться — требуйте. Последствия у этой штуки плохие, на сердце и на нервы даёт.

Родители мальчика встревожено переглянулись. Жена Юрия была готова бежать собираться сию минуту, супруг же пребывал в сомнении. Отчасти я его понимал. Предсказав наличие у ребенка пятна, я становился более авторитетным специалистом, чем та же тётка из-за стола, говорившая, что всё пройдёт само. Но доктором, как ни крути, это удачное предсказание меня не делало.

— Случай был у знакомых, — стал я отвечать на незаданный вопрос, на ходу выстраивая объяснение. — Тоже с ребёнком мучились. Повезло им: у отца семейства родственник в Москве, толковый врач, журналы иностранные медицинские читает. Он тогда и подсказал, что это за «кольцо». Еле спасли парня. Так что и вы не сомневайтесь и не тяните.

Я кожей чувствовал, что иду по минному полю. Моя наспех состряпанная легенда о московском родственнике была, как говорится, шита белыми нитками. Одно лишнее слово, одна нестыковка, слишком точный медицинский термин, который не мог знать рядовой фотокорреспондент, и у моего непростого собеседника возникнут вопросы. Не сейчас, так потом.

Как бы там ни было, в данный момент мои слова подействовали. Юрий кивнул, его движения стали быстрыми и чёткими. Он и супруга тут же начали собирать мальчика, чтобы ехать. Им стало не до меня, и я поспешил покинуть спальню.

Заглянув в зал, где продолжалось празднование, я быстро попрощался с хозяевами, с гостями и с Пахомовым. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как в груди глухо бьётся сердце. Предчувствие подсказывало, что с этим непростым Юрием мы ещё обязательно встретимся. Но о случившемся я не жалел. Я сделал то, что был должен. Возникнут у Юрия вопросы — что ж, я попробую дать на них ответы. А пока пусть он спасает своего ребёнка.

Утро понедельника в редакции случилось не таким, как я себе его представлял. Я планировал тихо досидеть до обеда и исчезнуть — у меня в кармане жёг бедро авиабилет, добытый в один из прошлых рабочих дней. Пришлось тогда раскошелиться на такси до аэропорта, Начальник там при виде журналистского удостоверения стал сопротивляться, но вяло. «А что это Яков Яковлевич не позвонил, не предупредил?» Я сказал, что главред в отпуске, и этого оказалось достаточно.

А в редакции случился коллапс. Ведущий корреспондент, мэтр и мастодонт отдела политики и экономики Самохин не вышел на работу. Человек талантливый, он был подвержен пагубной страсти многих одарённых людей. Говоря по-простому, Самохин банально запил. А Бойко ожидал от него репортаж. И на этот материал он поставил многое, включая свою репутацию перед обкомом.

Это должна была быть статья на первую полосу — огромный очерк о «человеке труда», по итогам многодневных поездок на завод телевизоров «Фотон». Теперь все материалы испарились вместе с трезвостью их автора. Бойко то метал молнии, то принимал вид побитой собаки. Понятно: на «Фотон» по второму разу не поедешь, засмеют, а номер должен выйти завтра. Наш замредактора явно сглупил, не подстраховавшись. Вот главред Косогоров в такие ловушки никогда не попадал. Он, во-первых, старался ничего не обещать раньше времени, а во-вторых, всегда имел в столе пару запасных заготовок, на крайний случай.

— Что делать?.. Что делать?.. — бродили по коридору все, от начальников отделов до курьеров, вращая глазами и держась за головы.

У меня не было времени на сочувствие, отлёт я отменить не мог — маньяк ждать не станет. Но и уйти, оставив газету с «дыркой» на главной полосе, тоже было бы неправильно. С Бойко чёрт бы с ним, его было не жалко. Но тень от такого колоссального провала ляжет на весь коллектив.

И тут в голову мне пришла кое-какая мысль.

— Паша, есть идея, — сказал я, поймав товарища за пуговицу на рубашке.

Выслушав меня, Паша пару секунд поразмыслил, потом просветлел лицом. Мы вдвоём пошли к Бойко. Тот был уже в таком состоянии, что мне показалось, будто он нас не слушает, а беззвучно оплакивает свою неудавшуюся карьеру. Тоже ещё руководитель — столько надувал щёки, а как пришла пора проявить себя, впал в какую-то позорную прострацию. Когда Паша спросил его, можем ли мы ехать делать репортаж, тот только рассеянно кивнул.

Мы рванули не куда-нибудь, а на хладокомбинат. Идея созрела когда я вспомнил субботние байки Бори Толстого. Конечно, большинство его рассказов в газету не вставишь. Говоря по правде, для газеты там не годилось вообще ничего. Но сама картинка была мощнейшая: на улице плюс тридцать пять в тени, асфальт плавится, а люди в ватных тулупах и валенках заходят в ледяное нутро морозильных камер. Это был почти готовый репортаж. Главное ведь — фактура, а рассказы о всяких трудовых свершениях сами приложатся.

Хладокомбинат показался мне настоящей средневековой цитаделью. Пятиметровый забор, река под ним, охрана и проходная с массивной стальной вертушкой. Удостоверения «Крымского комсомольца» на вахтёра не подействовали — он лишь угрюмо жевал папиросу и качал головой.

— Не положено. Звонить надо, согласовывать. Директор на совещании в городе, заместитель на больничном, главный инженер в отпуске.

Получалось совсем нелепо — моя блестящая задумка рушилась. Когда мы попросили позвать хоть кого-нибудь, вахтер, поворчав, снял-таки трубку внутреннего телефона. Скоро из конторы выбежала худощавая девушка в строгом платье. Но брать на себя ответственность она явно не хотела. Время уходило сквозь пальцы, как песок.

— Позовите Борю Мельника из бригады грузчиков, — попросил я тогда. — Скажите, из газеты пришли, по срочному делу.

Через пять минут вертушка скрипнула, и в дверях возник Боря. В своей рабочей спецовке он выглядел ещё внушительнее, чем на моей кухне. Увидев меня, он удивлённо поднял брови. Я в двух словах обрисовал беду: нужен репортаж, а времени нет. Мой товарищ быстро сообразил, что к чему.

Он обернулся к той самой девушке из конторы, и его лицо преобразилось.

— Людочка, радость моя, — пропел он своим густым басом, беря её за руку. — Ну зачем такие строгости между своими? Люди приехали прославить наш трудовой подвиг. Ты же не хочешь, чтобы комбинат в прессе осветили не так, как он того заслуживает?

Совсем разойдясь, он приложился губами к её ладони с таким видом, будто был не грузчиком, а как минимум французским дипломатом. Людочка покраснела, смущённо хихикнула и, махнув на всё рукой, куда-то убежала.

— Открывай, Палыч, солидно пробасил Толстый. — Под мою ответственность.

Вертушка провернулась, пропуская нас с Пашей внутрь, навстречу огромному плакату «Советская власть — власть трудящихся».

Боря вёл нас по территории предприятия с хозяйской горделивостью, то и дело махая рукой в ту или иную сторону.

— Глядите, мужики: вон там у нас мороженое делают, «Пломбир» и «Фруктовое», — басил он с интонациями экскурсовода, перекрывая гул какого-то агрегата. — Там дальше свой колбасный цех — чуете, как пахнет? Это он, родимый. Сюда, на платформы, выгружают рыбу и морепродукты, кальмаров всяких. Вон туда — мясо глубокой заморозки. А вон в том сером ангаре — консервы, штабеля из банок до самого потолка.

Тут лицо его просветлело.

— Вон, за тем палисадником — столовая. Если успеем, заскочим, там сегодня тефтели обалденные дают.

Пока он всё это рассказывал, я лихорадочно делал снимки общих планов. Времени мало, надо было поторапливаться, часы в голове тикали громко и настойчиво. Мы прошли мимо гаража, где под навесом скучали пара ЗИЛов, остальные места пустовали. А в помещении с электропогрузчиками, наоборот, из трёх мест два были заняты. Один погрузчик мы видели, он таскал по парапету поддоны, а два других застыли «на приколе», сверкая разобранными потрохами.

— Запчастей нет, — пояснил Боря, заметив мой взгляд. — Эти «железные кони» чаще ремонтируются, чем работают. Да нам, вообще говоря, не больно-то и надо. Мы, грузчики, ребята крепкие — если что, всё на горбу перетаскаем. Лишь бы наряды нормально закрывали.

Тем временем мы пересекли железнодорожные пути, уходящие вглубь территории.

— Вот тут мы, бывает… — Боря осёкся и воровато оглянулся на Пашу. — Ну я Ване рассказывал. Но это для газеты не подойдёт.

Он втихаря толкнул меня в бок:

— Вы там, смотрите, лишнего-то не понаписывайте в своём «Комсомольце». А то нас тут всех по этапу пустят, от мала до велика.

Мы подошли к самому большому зданию комбината — серому пятиэтажному прямоугольнику без окон. Здесь располагались основные морозильные камеры. Несмотря на тридцатиградусную жарищу, от массивных дверей, обитых железом, заметно тянуло холодом. По бетонной эстакаде стелились облака пара. Картинка была занятная. По эстакаде прохаживались люди в тяжёлых тулупах, валенках и зимних шапках-ушанках. Они выходили из белого тумана камер прямо навстречу водителям грузовиков, которые сновали тут же в тонких штанах, майках и панамах.

— Паша, глянь, — я кивнул на этот удивительный парад, не забыв отснять несколько кадров. — Заголовок для репортажа: «Хладокомбинат — страна контрастов».

Паша на секунду оторвался от своего блокнота, прищурился, оценивая панораму.

— Почти цитата из «Бриллиантовой руки». Звучит неплохо. Но не разрешат — если только не для всей статьи, а для подзаголовка к одной из частей. Для первой полосы нужно что-то более… монументальное.

Мы поднялись на эстакаду. По ногам ударило холодом, пробирая сквозь туфли и носки. А в воздухе отчетливо потянуло чем-то едким, бьющим в нос.

— Ого, — Паша поморщился. — Это аммиак, что ли?

— А, травит где-то помаленьку, — Боря беспечно отмахнулся, будто речь шла о протекающем кране в умывальнике. — Это дело обычное, нормальное явление для нашего хозяйства. Привыкаешь — и уже не чувствуешь.

Мы побрели по эстакаде. С одной стороны грузили машины, с другой принимали товар, здоровенные говяжьи полутуши, взвешивая их на напольных весах-площадках. Паша строчил в блокноте, едва успевая записывать — идеи для статьи из него, похоже, так и пёрли. Я же работал камерой. Снимки, насколько можно было судить, выходили что надо: заиндевелые воротники грузчиков, контраст зимы и лета, строгая пожилая кладовщица с учётным журналом.

— Боря, встань-ка вон там, у открытого фургона, — попросил я друга. — Плечи расправь, будто здесь всё на них и держится.

Боря с удовольствием запозировал, сияя во все тридцать два зуба. Других желающих влезть в кадр он отгонял — король эстакады должен быть один.

Паша тем временем вертелся среди людей у складов и просто разговаривал. Без блокнота, просто по-свойски. Работяги, видя, что перед ними не заносчивые гости в костюмах, а нормальные ребята, не зажимались. Грузчик лет под шестьдесят, с лицом старого боцмана, рассказывал, как в пятидесятых тут всё только строилось. Студент на летней подработке делился, что здесь, на «заморозке», платят лучше, чем на стройке, плюс мышцы растут и закалка такая, что зимой можно шарф не надевать. Жилистые мужики в наколках тоже что-то говорили и смеялись, щурясь от дыма дешевых сигарет. Паша только успевал запоминать — это был материал, фактура, из этого винегрета потом и родится толковая, живая статья.

Тут к эстакаде подкатили два ЗИЛа. Водители выскочили из кабин, размахивая накладными — требовалась срочная погрузка. Парни тут же засуетились, стало не до разговоров.

Боря глянул на кладовщика:

— Алексеич, справитесь без меня?

Тот отмахнулся:

— Да иди уже, незаменимый. Занимайся со своими корреспондентами.

Боря кивнул, мы отправились на дальнейшую экскурсию.

— Пройдёмте, что ли, в закрома, — усмехнулся Толстый.

Он увлёк нас в какой-то незаметный проход. Мы затопали по лестнице и оказались в темноватом вестибюле. Нырнули под тяжёлую брезентовую штору, куда-то повернули. Дальше пошли по длинному коридору, где по стенам и потолку свисали большущие ледяные наросты — это было целое панно. Я подумал, что в настоящую пещеру я при случае не попал, зато здесь увидел её рукотворную копию.

— А ну, станьте вот там, — я установил Борю с Павлом под стеной и сделал пару кадров со вспышкой.

Мы потопали дальше, ещё куда-то повернули. Толстый подошёл к массивным воротам, густо обросшим слоем инея. Удивился:

— Смотрите-ка, открыто. Ну, давайте заглянем.

Рядом на вешалке висели засаленные тулупы. Боря велел нам накинуть их, и мы зашли внутрь. Мороз сразу впился в кожу, защипал щёки.

— Юля! — крикнул Толстый, и из его рта вырвалось плотное облако пара. — Ты где там?

Тишина была ему ответом, только потрескивало что-то в покрытых снегом аммиачных радиаторах на стене.

— На другом выходе она, что ли? — пробормотал Боря, и мы пошли вглубь склада.

Вокруг тянулись бесконечные штабеля продукции. Это была рыба. Из рваного картона на меня смотрел мороженый хек с выпученными круглыми глазами, громоздились глыбы мойвы, поблескивала чешуёй полосатая скумбрия. Мы шли всё дальше, и холод по-хозяйски забирался под тулупы. Ноги в летних туфлях начали деревенеть уже сразу при входе сюда, уши пощипывало.

Мне вдруг пришло в голову, что происходящее в точности отражает мою теперешнюю жизнь. Есть тёплый и привычный мир, где живут Наташа с Игорьком, обитают мои друзья и коллеги. А есть другая, параллельная ей реальность убийц и садистов. И время от времени мне нужно окунаться туда, в тот холодный и смертельно опасный зверинец, где моя душа коченеет и твердеет…

Тем временем мы дошли до конца камеры, но никого не нашли. Дальние ворота были наглухо закрыты. Боря в недоумении хмыкнул, и мы двинулись обратно тем же путём, мечтая о солнечном свете.

Но когда мы подошли к воротам, через которые вошли, Боря толкнул их и замер. Дверь не поддалась. Он навалился всем весом, ударил плечом — глухо. Кто-то запер нас снаружи, защёлкнув на воротах замок. Боря застучал кулаком, крикнул в щель между створками. Но снаружи нас никто не услышал. Мы оказались заперты в ледяной ловушке.

Мы стояли в морозном полумраке, окружённые штабелями заиндевелых коробок и слипшихся рыбных глыб. Боря выдохнул длинную струю пара и сокрушённо покачал головой.

— Вот же блин… Видать, Юлька крутилась тут рядом, отошла в сухой склад, а потом вернулась и этот заперла. Не знала, что мы внутри.

Мы с Пашей взглянули на него.

— И что теперь? — голос Паши заметно дрогнул; он кутался в пропахший рыбой тулуп и переминался с ноги на ногу. — Нас отсюда вытащат?

— Вытащат, — Боря начал и себе притоптывать, отстукивая по бетону подошвами ботинок. — Вопрос только — когда. Рано или поздно хватятся. Хотя, честно скажу, скорее поздно, чем рано. Те, кто у вагонов, думают, мы на эстакаде. Те, кто на эстакаде — что мы у вагонов или ещё где-нибудь. Куда я вас повёл, видел только Алексеич, а он сейчас те ЗИЛы грузит, там завал часа на два, не меньше. Так что можем тут и до вечера прокуковать.

Пашу такие новости не обрадовали. Он присел на каком-то деревянном ящике, поджав ноги под полы тулупа. Наши летние туфли на тонкой подошве совершенно не держали холод, идущий от бетонного пола. Боря был одет покрепче, но и он не рассчитывал на долгую «зимовку» — зашёл-то на минутку, без ватных штанов и валенок.

— О, а это что? — Паша вдруг вскинул голову.

Он подскочил со своего места и рванул к воротам. Рядом с ними повернул. Теперь и я увидел: на стене, едва заметная под слоем инея, торчала коробочка с кнопкой внутри.

Паша потёр рукой, рядом с коробочкой проявилась табличка. Это была сигнализация «человек в камере». Лицо Паши просветлело, и он поспешно ткнул пальцем в кнопку.

Ничего не произошло.

— Да не работает она, — криво усмехнулся Толстый. — Перемёрзло всё давно…

Паша обессилено вернулся на свой ящик.

Между тем надо было что-то делать. Боря притащил поддоны, мы встали на них, чтобы не топтаться по голому бетону. Я чувствовал, как холод начинает уже покусывать пальцы ног. Смерть от замерзания нам не грозила — камера большая, можно бегать, согреваясь, переносить с места на место коробки с рыбой. Но время! Время утекало. Если мы просидим обещанные Толстым два часа, на самолёт я могу не успеть. А маньяк в своих краях ждать не будет.

За стеной, где-то далеко, слышались глухие удары. Там кипела жизнь: работали люди. Но кричать и стучать туда было бесполезно — Боря сказал, что это другая секция, отделённая метровыми стенами. Нас, возможно, и услышат — но просто не догадаются, что это не случайные стуки-грюки, а зов о помощи.

Боря начал нарезать круги по проходу.

— А ну, мужики, не сидеть! — скомандовал он. — Двигайтесь, а то примёрзнете. Паша, поднимайся и давай за мной!

Это было дело правильное, надо согреваться. Только вот бег трусцой не решал проблему времени. Нужно было что-то делать, как-то выбираться. Я оглядел камеру в поисках инструмента. В углу, рядом с аммиачной батареей, я заметил металлическую трубу. На конце к ней был приварен скребок — видать, рабочие счищали ею намерзающий снег с радиаторов.

Я подхватил трубу. Она была ледяной и весила прилично.

— Ты чего, Ваня? — Боря остановился, наблюдая. — Ворота ты таким не победишь, пробовали уже, было дело.

Но я отправился не к воротам, а к стене, за которой слышались звуки работы.

— Будем подавать сигнал, — коротко бросил я.

Я приставил трубу к бетону пола, примерился. Бетон проводит звук лучше, чем слой штукатурки и утеплителя в стенах. Я начал бить.

Бум-бум-бум! — три коротких удара.

Пауза.

Бууум! Бууум! Бууум! — три тяжёлых, затяжных.

Бум-бум-бум! — снова короткие.

Товарищи смотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Что это? — спросил Паша, стуча зубами.

— Сигнал СОС, — ответил я, не прекращая работы. — Может, кто-нибудь услышит.

Я долбил минут десять. Даже вспотел под тулупом — а руки, наоборот, примёрзли бы к трубе, если бы я не обернул металл слоем подобранного с пола картона. Я не останавливался — три коротких, три длинных, три коротких. Звук уходил вниз, в пол и стены, и дальше, в фундамент здания.

Вроде бы ничего не поменялось, за стеной всё так же гремели погрузочно-разгрузочные работы. Но тут в нашем длинном коридоре послышались торопливые шаги. Скрежетнул замок, тяжёлые ворота со скрипом открылись, впуская полосу света и облако тёплого воздуха.

На пороге стояла бледная Юля, за её спиной маячили двое грузчиков в брезентовых рукавицах.

— Господи, Борис! — вскрикнула кладовщица, прижимая руки к груди. — Кто это с тобой? Вы что тут делали? Я же думала, склад пустой!..

— Да мы тут рыб рассматривали, Юленька, — развёл руками Боря, выходя с ухмылкой на свет. — Чуть сами, блин, в минтаев глубокой заморозки не превратились.

Расталкивая своих спасителей, мы устремились в коридор и дальше, к солнечному теплу и свету.

Там мы узнали, что нам повезло. В соседней секции один из грузчиков оказался бывшим моряком-подводником. Пока остальные привычно игнорировали производственный шум, он прислушался к странному стуку, идущему по перекрытиям. А потом побежал разбираться, откуда поступает знакомый по военно-морской службе сигнал. Он-то и притащил кладовщицу Юлю к дверям нашего морозильника.

Мы с Пашей сбросили тулупы и вышли из-под козырька эстакады на прогретый мягкий асфальт. Солнце сразу стало обжигать лицо, и это было прекрасно.

И тут откуда-то со стороны конторы послышался зычный начальственный голос:

— Да мне без разницы, из какой там они газеты! Я спрашиваю, кто их сюда пустил⁈

Источником шума оказался высокий мужчина в сером костюме и галстуке — директор хладокомбината. Он только что вернулся с совещания и теперь устраивал разнос охране. За ним семенили двое помощников, они испуганно кивали руководителю и одновременно метали глазами громы и молнии в сторону подчинённых.

Рабочие и кладовщики, завидев начальственный гнев, мгновенно испарялись. Те, кто не успел скрыться, втягивали головы в плечи и старались стать невидимками.

— Чьи ещё знакомые⁈ — распекал директор съёжившегося вахтёра, который плёлся рядом с ним. — Как можно пускать посторонних на территорию охраняемого предприятия? Уволю по статье за халатность! Кто разрешил⁈

Я увидел, как Боря побледнел. Для него эта наша «экскурсия» могла закончиться паршиво — от выговора до потери работы. Медлить было нельзя. Я передал кофр с фотоаппаратом Паше и шагнул вперёд.

— Здравствуйте, — произнёс я максимально уверенным тоном. — Мы корреспонденты областной газеты, органа ЦК ВЛКСМ «Крымский комсомолец». Вы являетесь руководителем этого предприятия?

Директор от неожиданности поперхнулся своими криками и немного сбавил обороты. Агрессивный настрой его, правда, никуда не делся.

— Да, я директор, — он смерил меня подозрительным взглядом. — Вы здесь по какому праву? Что это ещё за несогласованные визиты, какие-то репортажи у меня за спиной? Так дела не делаются! Это ваша личная инициатива или ваше начальство окончательно забыло порядки?

Он явно намеревался уволочь нас в кабинет, чтобы устроить образцово-показательную порку, позвонив при этом в редакцию.

— Давайте не будем горячиться, — я мягко, но решительно взял его под локоть и отвёл чуть в сторону, подальше от свиты и от подчинённых.

От такой наглости он даже не подумал сопротивляться.

— Да, мы пришли без официального запроса, за что я готов принести извинения, — признал я. — Так сложились редакционные обстоятельства. Нужно было срочно…

— Какое мне дело до ваших обстоятельств? — перебил он, раздувая ноздри.

— Может быть, вы меня всё-таки выслушаете? — я резко осадил его, глядя прямо в глаза.

Пока не привыкший к такому обращению хладокомбинатовский босс удивлённо вращал глазами, я продолжил:

— Ирония ситуации в том, что мы планировали сделать исключительно положительный материал. Очерк о людях, которые работают в ваших, скажем так, экстремальных климатических условиях. То, что обычно называется «ода труду». Тема статьи не предусматривает никакой критики. И мы, — тут я заглянул ему в лицо, — не собираемся упоминать, например, о неработающих электропогрузчиках, которые неделями стоят на приколе, пока люди надрывают спины…

Директор открыл рот, но так и не нашёл, что ему вставить.

— И о давно вышедшей из строя сигнализации «человек в камере» мы тоже писать не будем, — я сделал многозначительную паузу. — Хотя именно из-за этого мы только что изрядно промёрзли в одном из складов. И об утечках аммиака, которые, пусть и в микродозах, но подтачивают здоровье вашего коллектива… Всё это мелкие недостатки, и я уверен, что они будут устранены в самое ближайшее время.

Глядя ему в глаза, я поднял одну бровь:

— Ведь вы же собирались с этим разобраться?

Директор недовольно пожевал губами.

— Конечно собирались, — буркнул он.

Гнева в его глазах уже не наблюдалось, там были какие-то размышления.

— И напрасно вы ругаете подчинённых, — добавил я доверительно. — Если бы они нас не пустили, репортаж всё равно бы вышел, но уже под другим углом. Поверьте на слово. Такая сейчас установка в верхах. Вы ведь только что с заседания? И о чём там говорили, не о «новом мышлении» ли? Об открытости, о необходимости повернуться лицом к рабочему человеку? Так вот это оно и есть — открытость. А вы — «согласовать», «не пускать»… Времена меняются, товарищ директор.

Я увидел, что попал в самую точку. Если не сегодня, то на прошлой неделе он точно слышал все эти словечки на заседании или на партактиве. По лицу директора стало понятно, что конфликт исчерпан.

— Глазастые вы, я смотрю, — пробурчал он уже примирительно, переходя на нормальный тон. — Точно про недостатки писать не будете?

— Слово журналиста, — кивнул я. — У меня тут товарищ работает, ему спасибо скажите. А погрузчики всё-таки почините. И сигнализацию.

Директор кивнул и первым протянул руку. Потом жестом подозвал одного из спутников.

— Помоги им тут… Покажи всё, что скажут…

Тот с готовностью закивал. Руководитель со свитой пошагал в сторону управления, и рабочие начали потихоньку выползать из-за ящиков. На меня смотрели с уважением и даже опаской: не каждый день увидишь, как кто-то затыкает рот их грозному хозяину.

Я повернулся к приставленному директором человеку.

— А мы, собственно говоря, уже закончили, — сказал я. — Спасибо, помощь не требуется.

Наш несостоявшийся помощник неуверенно потоптался, пожал плечами и отошёл. Побрёл он не вслед за директором, а куда-то в сторону.

Тут, осторожно озираясь, ко мне подошёл Толстый.

— Ваня, ты чего ему там наговорил? Он аж в лице переменился.

— Да так, — я усмехнулся, глядя на его озадаченную физиономию. — Сказал, чтобы он всем грузчикам выписал по роботу из Японии, чтоб за вас грузы таскали. А специально для тебя я выбил особую модель… Такого, чтобы он мог не только коробки носить, но и все точки в округе изучил и за пивом тебе через забор мотался.

Боря неуверенно усмехнулся. А те, кто стоял к нам поближе, весело заржали.

Мы попрощались с Борей и его товарищами у вертушки проходной. На вопросы, чью же фотографию поместят на первой странице, отшутились — это было не нам решать. Пошагали по аллее из высоких тополей. Солнце припекало макушки, но после холодного гостеприимства морозильных складов это было даже приятно.

Паша рассуждал о том, что статью он до вечера напишет. И будет она, кажется — то, что надо. Живая фактура, настоящие люди — всё, как заказано, однако и не какой-то сводящий скулы официоз. Мне тоже казалось, что статья должна получиться хорошей.

Мы дошли до остановки возле железнодорожного вокзала. Гул поездов и гомон отъезжающих смешивались здесь с шумом городского транспорта.

— Слушай, Паша… — Я вытащил из сумки две катушки отснятой плёнки и протянул ему. — Вот, отдай в проявочную, скажи — срочно. Ну, ты знаешь. Пусть Бойко с Ольгой Геннадьевной выбирают, что им нужно, там есть из чего.

— А ты разве не поедешь? — удивился товарищ.

— Мне нужно в другое место… по семейным делам…

— Хорошо, сделаю, — Паша спрятал плёнку в карман. — Ну, тогда удачи тебе с делами.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Паша запрыгнул в подошедший троллейбус, а я перешёл дорогу и отыскал недалеко от остановки «Волгу» с шашечками на двери — время уже поджимало. Благо, до аэропорта отсюда было недалеко.

Регистрация прошла на удивление быстро. Вещей у меня было минимум, всё поместилось в небольшую сумку: документы, авиабилет, сменное бельё. Ну и фотоаппарат — для конспирации. Того, что должно было стать моим оружием, в сумке не было, об этом я буду думать уже на месте.

Я шагал по летному полю к самолёту, вдыхая запах керосина и сухой травы с полей. Рейс мой был до Ростова.

Я летел туда, потому что следующим в моём списке на ликвидацию значился не просто убийца, а убийца особенный. Тот, чьё имя в будущем станет нарицательным, синонимом абсолютного зла. Андрей Чикатило.

К этому моменту, в августе восемьдесят пятого, маньяк уже успел оборвать более тридцати жизней. И впереди у него было ещё почти двадцать.

Но это было в той, другой реальности, думал я, устраиваясь в узком кресле самолёта. В этой всё будет иначе. Здесь я сделаю так, что маньяк сам превратится в труп, обнаруженный в лесополосе. Станет просто покрытым простынёй туловищем в морге, с картонной биркой на большом пальце ноги. Неразборчивыми строчками в протоколе судебно-медицинской экспертизы. И больше не сможет никого убить.

Здание аэропорта в иллюминаторе медленно качнулось и двинулось назад. Мимо поплыли другие самолёты, строения, широкие бетонные полосы, поля. Самолёт долго разбегался, потом заревел двигателями, набрал скорость и плавно оторвался от взлётно-посадочной полосы.

Внизу показался и стал уменьшаться город. Дороги, микрорайоны, парки, квадраты полей, тонкая полоска Северо-Крымского канала, овал водохранилища — всё это промелькнуло под крылом и ушло из зоны видимости. Я покидал места, где у меня была семья, верные друзья, жилище и любимая работа. Я направлялся делать то, что должен был сделать.

Крылатая машина двигалась по небу, унося меня навстречу новой «охоте».

Сухая опавшая листва шуршала под ногами слишком громко. Я замер, прислушиваясь к звукам просыпающегося города. Утро вторника, 27 августа 1985 года, выдалось солнечным и свежим. Здесь, в лесном массиве за автовокзалом города Шахты в Ростовской области, всё выглядело мирно и даже жизнерадостно. Но я знал, что через тридцать шесть часов эти заросли станут местом кровавых событий.

Я медленно прошёлся среди деревьев, прикидывая, смогу ли двигаться здесь бесшумно. Это оказалось непросто. Даже сейчас, когда шум дороги и рокот прогревающихся автобусов гасили звуки, каждый мой шаг отдавался шорохом и хрустом. В ночной тишине будет ещё хуже, я сразу же выдам себя. Придётся идти по тропе, а не здесь, под деревьями. И держаться от тех, за кем я пойду, нужно будет на приличном расстоянии.

Я приехал в Шахты полчаса назад. Прилетев вчера в Ростов, переночевал в гостинице, а с утра пораньше перебрался сюда первым автобусом. Теперь нужно было изучить местность: автовокзал, его входы и выходы, расписание рейсов и, главное, сеть тропинок, уходящих в лес. Убийство произойдёт завтра, после восьми вечера, когда сумерки поглотят привокзальные пустыри и вот эти деревья и кусты.

План родился сам собой. Я буду дежурить у кромки леса, дождусь, пока сутулая фигура в очках уведёт свою жертву в чащу, обещая «бесплатный ночлег». Потом я пойду за ними. И, когда это станет нужно, появлюсь. У меня будет с собой мощный фонарь. А ещё будет то, что станет моим аргументом при общении с гражданином Андреем Чикатило.

Орудием ликвидации я пока не разжился. Тащить его через аэропорты, было, понятно, не вариант. Поэтому теперь я отправился в промзону — к месту, которое приметил ещё из автобуса.

За забором из бетонных плит виднелись цеха, на воротах были приварены металлические буквы: РМСУ — ремонтно-монтажное строительное управление. Никакой охраны у ворот и дальше не было.

В цехе металлоконструкций стоял лязг и пахло жжёной окалиной. Я нашёл немолодого слесаря в серо-синем комбинезоне, который возился у наждачного круга.

— Здорово, отец. Дело есть, — сказал я, перекрикивая шум, и выложил на кожух станка пару рублёвых купюр.

Слесарь вытер лоб тыльной стороной ладони и флегматично взглянул на деньги.

— И чего нужно?

— Нужно — четыре куска арматуры, «десятки». Сантиметров по пятьдесят каждый. И один край у них заточить на конус, до острого.

— До острого, — хмыкнул рабочий, забирая деньги. — Воевать с кем-то собрался?

— С землёй, — усмехнулся я. — Теплицу на участке ставлю, а там грунт паршивый, то и дело камни попадаются.

Слесарь кивнул — объяснение его устроило. Через десять минут в моих руках оказались четыре увесистых стальных стержня, ещё горячих после нарезки и обточки. Я завернул их в кусок брезента и покинул предприятие.

Днём я вернулся к автовокзалу. Народу было полно: люди толпились у касс и на перронах, «Икарусы» дымили тяжёлым, свинцово пахнущим выхлопом. Я незаметно углубился в лес. Через него от автовокзала уходили две тропы — и в начале каждой я припрятал по заточенной арматурной пике. Они плотно вошли в подсохшую землю и затаились там, скрытые высокой травой и ветвями подлеска. Там они будут ждать меня до завтрашнего вечера — смотря по какой из двух троп маньяк поведёт свою жертву, я захвачу ту или другую. Оставшиеся два стержня я вогнал в землю полностью и присыпал листвой: они были лишними.

Вечером я снова покрутился у вокзала, наблюдая. Мне нужно было понять, насколько темно здесь будет завтра после восьми часов. Сумерки падали на город быстро, делая тени длинными и густыми. Я ненадолго зашёл в рощу — постоял минуту, слушая тишину. Там было пустынно и темно.

Скоро я ушёл оттуда, привлекать к себе внимание было ни к чему. До начала операции «Лесополоса» по поимке Чикатило оставалось ещё несколько месяцев, её объявят только в конце года — но милиция в области работала в усиленном режиме, хоть и хаотично. И любой подозрительный тип в кустах мог загреметь в отделение для выяснения личности.

«Если завтра всё пройдёт как надо, — подумал я, глядя на огни вокзальной площади, — то операции „Лесополоса“ здесь не будет. Убийства вдоль ночных дорог прекратятся, и милиции станет некого ловить. Всё закончится здесь, вблизи вокзала, на одной из этих троп».

В среду вечером зал ожидания автовокзала был многолюден — иногородние разъезжались по домам после работы. Пахло сигаретным дымом и пирожками с капустой из вокзального буфета. Очереди в кассы тянулись через зал, люди топтались по истертому клетчатому кафелю, брали билеты и выходили на платформы, ждать свои автобусы.

Я стоял у стены и делал вид, что изучаю расписание междугородних рейсов. И тут я увидел, что Чикатило уже здесь. Он неспешно пробирался сквозь толпу, и вид у него был скучающий — как у обычного человека в дороге. Поношенный серый пиджак, старый портфель в руке, очки в роговой оправе. На мгновение он мельком взглянул на меня и сразу прошёл мимо. Мне стоило труда не измениться в лице. Сердце тревожно стукнуло, но я заставил себя остаться неподвижным, продолжая рассматривать строчки рейсов до Ростова-на-Дону, Новошахтинска и Новочеркасска.

Когда он скрылся в толпе, я вышел на улицу. К остановке как раз подкатил полупустой городской «пазик», я запрыгнул в заднюю дверь и проехал две остановки. Глядел в окно на освещённые заходящим солнцем пятиэтажки и далёкие терриконы. Потом вышел и медленно пошагал обратно к вокзалу. Мне нужно было это время, чтобы восстановить спокойствие и окончательно собраться.

Навстречу цокали каблуками женщины, несущие авоськи, полные добытыми в магазине продуктами. Устало брели мужики-шахтёры с зачернёнными угольной пылью глазами.

— Закурить не будет? — спросил один.

Порывшись в карманах, я достал пачку БТ, протянул, вытряхнув сигарету. Он взял, кивнул, пошёл дальше.

Я вспомнил, как ещё дома, в Симферополе, сомневался: а не стоило ли сдать маньяка по телефону? Позвонить из автомата, представиться подельником, привести доказательства… Но я понимал, что это может не сработать. В моём прошлом ростовские оперативники действовали из рук в руки плохо. За первое убийство уже расстреляли человека, который был ни при чём. Самого Чикатило задерживали, находили в портфеле нож, верёвку и вазелин — но удивительным образом отпускали, поверив его оправданиям. Был случай, когда сержант милиции остановил его поздним вечером на полустанке, непосредственно после убийства — в грязной одежде, с исцарапанным лицом. Записал фамилию и тоже отпустил, даже не заглянув в портфель, где лежал окровавленный нож.

Теперь, увидев его в метре от себя, я понял, почему всё так происходило. Милиционеры искали зверя, уголовника-рецидивиста или явного сумасшедшего. Они разрабатывали «дело дураков» — проверяли и задерживали психически больных и слабоумных, получая от них признания в том, чего те не совершали. Настоящий же преступник не вписывался в привычные рамки. Следователи и оперативники просто не могли поверить, что весь этот кошмар творит человек с высшим образованием, семьянин и исполнительный работник.

На вид его действительно было невозможно заподозрить. Я даже не сразу узнал его, хотя видел, конечно, архивные фото и кадры оперативной съёмки. На кадрах это был пойманный маньяк, а здесь — простой советский служащий среднего звена. Немолодой, потёртый жизнью, в этих своих очках в роговой оправе, с дерматиновым портфелем в руке… Я вынужден был это признать: он выглядел абсолютно безобидным.

Естественно, Чикатило не был обычным человеком. Но его ущербность и патология существовала словно в параллельной плоскости, никак не пересекаясь с его образом скучного обывателя.

Я вернулся на привокзальную площадь. Теперь я был спокоен. Я знал, что милиция его не остановит — его остановлю я.

После восьми вечера на автовокзале наступило затишье: поток дневных рейсов уже схлынул, а ночные ещё не начали прибывать. Здание вокзала опустело, шаги в залах стали гулкими, а голоса оставшихся пассажиров тонули под высокими потолками.

Я покинул зал ожидания и занял скрытую позицию за выходом из вокзальной зоны. Асфальт в этом месте обрывался, и начинались две тропы, уходящие в сторону леса. Я знал, что маньяк выведет свою жертву именно здесь — больше было просто негде.

Примерно в восемь часов Чикатило должен был познакомиться с Инессой Гуляевой. То есть — уже познакомился. Ей было восемнадцать, её только что выпустили из спецприёмника, куда она угодила за бродяжничество. Ей выдали предписание немедленно возвращаться домой, в село.

Едва ли девушку выпустили на ночь глядя, и что она делала в городе до позднего вечера, неизвестно. Но теперь ехать домой было не на чем, а ночевать в чужом городе негде. Подвернувшийся седоватый человек в очках с видом «доброго дяди» предложил ей бесплатный ночлег. Она, думая, что знает, на что идёт, согласилась. Или ещё не согласилась, но уже скоро это произойдёт. И тогда он поведёт её сюда, к ближайшей к автовокзалу роще — рассказывая, что они просто срезают дорогу к дому.

Надо признаться, ещё в Симферополе, когда я только планировал эту поездку, у меня мелькнула малодушная мысль: а стоит ли рисковать именно сейчас? Времени на подготовку почти не было, я был вымотан предыдущими делами, работой и сложностями личной жизни. К тому же я знал, что после этого убийства Чикатило затихнет почти на два года, до мая восемьдесят седьмого. За это время я мог бы подготовиться, повысить свои навыки, изучить каждый его шаг. А эта жертва… О таких говорят: «с низкой социальной ответственностью». Молодая пьяница, бродяжка, уже имевшая приводы.

Но тогда я решительно подавил этот внутренний голос. Спасать надо всех, не деля людей на сорта и категории. Эта девчонка, запутавшаяся в своих восемнадцати годах, имела точно такое же право жить и дышать, как и любой другой человек. Моя миссия не в том, чтобы выбирать «достойных», а в том, чтобы останавливать зло.

Я притаился в тени за густыми кустами у стены вокзального здания. Короткие августовские сумерки стремительно перешли в плотную темноту. Воздух был сухим и хранил дневное тепло — осень была уже на пороге, но это совсем не ощущалось. В лесу царила тишина, лишь изредка нарушаемая шорохом мышей в сухой траве. Вдалеке пробежала собака, глухо звякая когтями по утоптанной земле.

Послышались голоса, и я приготовился. Но нет, это были не они. Мимо моей засады прошли трое студентов, болтая о какой-то пересдаче и смеясь. Я затаился, и они прошли мимо, не заметив меня.

Сидя здесь, я подвергался некоторому риску нарваться на внимание милицейского патруля или дружинников. Впрочем, сейчас они больше прочёсывали городские улицы и парки, отрабатывая горбачёвскую антиалкогольную кампанию — ловили подвыпивших прохожих.

Я продолжал терпеливо ждать, и вот на тропу между деревьями упали две тени.

Высокая фигура, сутулясь, двигалась по тропе первой. Со стороны это походило на мирную прогулку: двое спокойно идут по своим делам, и один доверчиво следует за другим. До меня доносился голос маньяка, довольно высокий, тихий и монотонный. Он словно убаюкивал жертву, обволакивал её своей интонацией. Чикатило выглядел слегка неуклюжим — и я понимал, почему эта девушка, Инесса Гуляева, его не опасалась. В этом сером пиджаке и с портфелем в руке он казался кем угодно, только не угрозой.

Никто из случайных прохожих в зале ожиданиявокзала и рядом с ним не поднял тревоги. В восемьдесят пятом люди не были приучены к мысли, что рядом может бродить серийный убийца. Мужчина, ведущий молодую девчонку в сторону посадки, не вызывал подозрений — мало ли, отец с дочерью или соседи решили срезать путь к жилым массивам. Газеты об убийствах не писали, а слухи, хоть и ползли по области, для многих оставались просто страшными сказками, в которые не хотелось верить.

Я знал, что Чикатило осторожен. Прежде чем завести жертву вглубь леса, он останавливался: делал вид, что поправляет обувь — проверял, нет ли слежки. Я это предусмотрел и не спешил выскакивать на тропу. Однако времени было в обрез. Автовокзал стоял почти вплотную к лесопарковой зоне, и переход из освещённого места в полную глушь занимал всего несколько минут. Тянуть тоже было нельзя. Я знал, что он нападает внезапно и бьёт быстро и часто. Он использовал обычный кухонный нож с короткой ручкой, и стремился сразу поразить жизненно важные органы, чтобы жертва не могла сопротивляться. Когда он перейдёт к делу, у меня будут считанные секунды.

В том месте, где тропа уходила под деревья, я выдернул из земли свою заготовку — заточенную арматурину. Теперь я шёл за ними, ориентируясь на его бубнящий голос. В темноте леса я прибавил шаг, тропа позволяла сделать это бесшумно.

Тут монотонный голос впереди затих. А потом оттуда донёсся испуганный женский вскрик.

Я понёсся вперёд, ломая ветки. На бегу рванул из кармана и включил фонарь. Под его прыгающим лучом лес сразу стал другим, ближние стволы и листва вспыхнули ярким светом. А в десяти метрах впереди фонарь выхватил две фигуры.

— Стоять! — рявкнул я, подбегая.

Они застыли. Я направил луч в лицо маньяку. Очки Чикатило блеснули в свете фонаря, словно у него светились сами глаза. В руке у него был нож. Девушка сидела на земле, вжавшись в траву, её лицо было белым от ужаса. Вдруг она начала медленно валиться набок.

«Не успел!» — обожгла тревожная мысль.

Но моё внимание было сосредоточено на маньяке. Тот был с ножом, и я готовился встретить его, когда он бросится.

И он бросился — но не на меня. Он развернулся и с неожиданной прытью поскакал в чащу. Я сделал несколько шагов за ним, и луч фонаря на мгновение снова упал на девушку. Увиденное заставило меня притормозить. Её глаза закатились, а изо рта шла пена. Это не был удар ножом. У неё начался приступ эпилепсии — от пережитого стресса. Сейчас она корчилась на земле и задыхалась.

Я замер. В темноте слышалось шуршание травы и треск веток под ногами убегающего маньяка. Передо мной стоял выбор: преследовать его и дать девушке погибнуть или бросить всё и спасать её здесь и сейчас.

Я выругался, швырнул арматурину на землю и занялся девушкой. Нужно было не дать ей задохнуться. Я повернул ей голову набок и стал удерживать её дёргающееся тело в этом положении. Да, Инесса Гуляева, словила свой припадок ты очень не вовремя.

В темноте леса звуки удирающего Чикатило становились всё тише. «Ростовский зверь» ушёл от меня.

Но ушёл он не далеко и не надолго.

По состоянию на 28 августа 1985 года за Андреем Чикатило числилось тридцать три убийства. Предотвращённое мною вчера в лесопосадке за автовокзалом города Шахты должно было стать тридцать четвёртым. В той реальности, из которой я пришёл, после него маньяк успел лишить жизни ещё девятнадцать человек, прежде чем его остановили.

Правоохранительная система сбоила, сама давая ему шансы. Однажды его уже задерживали по подозрению в серии убийств, даже брали кровь на анализ. Но по какому-то нелепому стечению обстоятельств его отпустили: результаты показали другую группу крови. То ли методы получения результатов в то время были несовершенны, то ли вмешались разгильдяйство и некомпетентность — но маньяк не был разоблачён и убивал ещё шесть долгих лет.

Он даже успел посидеть в тюрьме — за кражу аккумуляторов на работе. Но, выйдя на свободу через несколько месяцев, он тут же принялся убивать снова.

Здесь, в моей новой реальности, его страшный счётчик должен был замереть навсегда.

Вечером следующего дня я поджидал его после смены. Я знал, где он работает — на Новочеркасском электровозостроительном заводе, НЭВЗе. Туда Чикатило устроился в отдел снабжения после своего короткого тюремного срока. Должность снабженца была для него идеальным прикрытием: отправляясь в командировки по стране, он убивал и там — в Московской области и, в Запорожье, в Узбекской ССР и в других местах. При этом, работая в Новочеркасске, а будучи прописанным в Шахтах, он мог колесить по области в электричках и автобусах, не вызывая ни у кого подозрений.

Я расположился в тени старых акаций — так, чтобы проходная завода была передо мной, но самого меня с дороги видно не было. Время потянулось медленно. В памяти всплыло, как легко я раздобыл его домашний адрес. Вчера днём, ещё до событий в лесу, я заглянул в будку «Горсправки». Пять копеек, заполненный бланк с фамилией и годом рождения — и через несколько минут женщина в окошке буднично выдала мне листок с адресом. Мне не пришлось называть свою фамилию, не пришлось предъявлять паспорт. И сама сотрудница справочного бюро не вздрогнула, увидев на бумаге: «Андрей Чикатило». Здесь, в этом времени, это были просто имя и фамилия — не вызывавшие ни страшных ассоциаций, ни дрожи в руках.

Прописка у него была в центральной части города Шахты: улица Комсомольская, дом 68, квартира 24. Вчера ночью я не пошёл туда. Я знал, что он живёт не один — в квартире были жена и сын-подросток (у маньяка была ещё и взрослая дочь, но она жила отдельно). Вламываться в квартиру среди ночи и вершить кару на глазах у близких я не стал: эти люди, несмотря на родство со зверем, были ни в чём не виноваты. Им и так достанется, когда все вокруг узнают правду. А с Чикатило у нас будет другой разговор — наедине.

Поток рабочих из проходной прошёл и стал иссякать. Усталые люди шли туда, где были магазины и остановки трамваев. Но напрасно я щурился, высматривая в этой толпе сутулую фигуру в очках и с портфелем. Чикатило там не было.

Я ждал долго, но Чикатило всё не выходил. Я забеспокоился. Утром, с началом рабочего дня, я уже дежурил здесь и видел, как он заходил. Он мог уйти раньше, ещё в первой половине дня. Других выходов с предприятия не было: я специально обошёл забор по периметру, и никаких дыр там не обнаружил.

Что же тогда?

Маньяк не мог подозревать, что мне известны его фамилия и место работы. Вчерашнее он наверняка посчитал случайностью: думал, что на него напал не вовремя оказавшийся в лесу прохожий или знакомый той девицы с вокзала. Но страх всё равно не давал ему шагнуть за порог. Основная масса рабочих уже давно прошла через вертушки, а он так и не примкнул к ним.

Чикатило вышел только тогда, когда аллея у проходной совершенно опустела. Он всегда чувствовал себя чужаком среди людей, так и не став частью общества. И сейчас эта отчуждённость сыграла с ним злую шутку.

Он шёл в одиночку, сутулясь ещё сильнее, чем вчера, и звук его шагов гулко разносился в неподвижном вечернем воздухе. Скоро он заметил, что не один. Я шёл следом, не скрываясь.

Чикатило оглянулся один раз, другой. В его движениях засквозила паника. Когда улица стала совсем безлюдной, он сорвался на бег. Тропа повела через густую лесопосадку, и маньяк нырнул в заросли, надеясь затеряться среди деревьев.

Там, в кустах у края тропы, рядом с покосившимся бетонным столбом, у меня было припрятано орудие. Лом. Я нашёл его в сарае заброшенной дачи, недалеко отсюда. Теперь тяжёлый и прохладный кусок железа лёг в руку. Преследование продолжилось. Даже с железной ношей мне бежалось легко — осознание скорого финала придавали сил.

Я настиг его в гуще деревьев. Чикатило резко развернулся, выставив перед собой нож. Но он был убийца тех, кто слабее, не боец. Его руки заходили ходуном, лезвие задрожало, и дальше нож просто выскользнул из его пальцев, бесшумно нырнув в траву.

Маньяк уставил на меня взгляд искажённого страхом лица. Я молча надвигался на него.

— Что вы от меня хотите?.. — залепетал он, пятясь и выставляя вперёд пустые ладони. — Не трогайте меня… Вы ошиблись, я простой инженер… За что⁈

Я смотрел на него — и думал о том, что это существо годами разменивало на свой минутный извращённый кайф чужие жизни. Он забирал будущее у женщин, у малых детей, жестоко убивая, уродуя их тела. Всё ради того, чтобы утолить свою внутреннюю пустоту.

Приблизившись, я толкнул его, а затем опрокинул на землю ударом ноги в грудь. Он рухнул на спину, беспомощно суча ногами. Прежде чем он успел вскрикнуть, я шагнул и пригвоздил его ломом к земле. Железо прошло сквозь тело и вошло в почву под его спиной сантиметров на тридцать.

Маньяк недолго побулькал ртом — и затих. Его очки в роговой оправе мёртвенно блеснули в сумраке рощи, отразив последний свет уходящего дня. Я посмотрел на этого «советского служащего». Тут бы больше подошёл осиновый кол, подумал я. Но и стальной лом тоже сработал нормально.

Я достал носовой платок, вытер руки и ту часть лома, которой касался. Нож маньяка остался лежать в траве, рядом валялся портфель с его вещами и документами. Теперь, когда милицейские работники прибудут на осмотр тела, им не придётся долго гадать. Они найдут орудие, найдут вещи — и смогут сложить два плюс два. Наверняка они решат, что кто-то из родственников прошлых жертв выследил зверя и взял на себя роль мстителя и палача.

И будут, в общем-то, не так чтобы совсем далеки от истины.

В Симферополь я добрался в пятницу вечером. Билет на самолёт из Ростова на четверг, понятное дело, пропал — я освободился на день позже, чем рассчитывал. Но сожалений не было. Ликвидация Чикатило стоила десяти пропавших билетов.

Обратный путь в Крым оказался неожиданно лёгким. Я просто подошёл к кассе на железнодорожном вокзале — и билеты на ближайший поезд оказались в свободной продаже. Так что моё журналистское удостоверение применять не пришлось. Курортное межсезонье сделало своё дело: семейные пары с детьми-школьниками никуда не ехали, готовясь к первому сентября, а те, кто предпочитал бархатный сезон, ещё не успели упаковать чемоданы.

Стакан с чаем позвякивал в подстаканнике, а стук колёс подбадривал, унося меня прочь от мрачных шахтинских рощ.

Дома, в щели входной двери, я обнаружил записку: «Ваня, позвони Виктору». Прочитав её, я почувствовал укол тревоги. Эта тема — недавняя стычка с приблатнёнными ребятами — висела над головой и не давала о себе забыть. Однако, взглянув на часы, я решил, что сейчас звонить уже поздно. Решил отложить это дело на утро.

Смыв с себя дорожную пыль и поужинав тем, что было в холодильнике, я вышел на крыльцо. Ночной Симферополь дышал теплом и покоем. Я стоял в темноте, глядя на далёкие огни города, слушал хор цикад и примкнувшего к ним одинокого домашнего сверчка. В будке возилась не так давно спасённая от неизвестной болезни собака Рейган.

На душе у меня было светло: я выполнил серьёзную задачу. Один из главных маньяков прошлого лежал сейчас в морге с заиндевевшим покрывалом на лице. Мир стал чуточку чище. А я — сам я был дома. Сейчас я чувствовал, что здесь мне по-настоящему хорошо.

Тишину нарушил скрип калитки и шумные, расхлябанные шаги. Судя по звуку, во двор зашёл кто-то очень нетрезвый. Я усмехнулся: а здесь-то всё стабильно, сосед Семён возвращается после очередной «дегустации». Но когда фигура вышла на падающий из окна свет, я удивился.

Это был Аркадий, тоже сосед из нашего дома, но ранее в хмельных похождениях не замеченный. Человек это был, наоборот, серьёзный и положительный, отец девочки Светы. Это вместе с ним мы спасали собаку Рейгана, влив в пасть животному полстакана водки. Этим же вечером, судя по всему, Аркадий неоднократно спасал сам себя.

Но шутки шутками, а у человека, похоже, что-то произошло. Потому что таким его не видел не только я. Судя по воспоминаниям прежнего Ивана Нещадова, Аркадий вообще не входил в категорию пьющих. Было понятно: у него случилось что-то из ряда вон выходящее.

Мы поздоровались и перебросились парой слов. Аркадий еле ворочал языком.

— Не пойду домой, — пробормотал он, прислонившись к стене. — Не могу так… В таком виде…

Я кивнул, это было правильное решение — пугать близких не нужно. Не говоря лишних слов, я взял его под локоть и завёл к себе в квартиру.

Аркадий тяжело опустился на стул и уставился в одну точку. Я поставил перед ним чашку с крепким чаем и присел напротив.

— Ты же… ик… знаешь, где я работаю?.. — спросил он, пытаясь сфокусировать взгляд.

Я неопределённо кивнул.

— Я… работаю… в Тепло-коммун-энерго… — выговорить название ему удалось только с третьего раза.

Затем, сбиваясь и путаясь в словах, он выложил свою беду. Сейчас, летом, уже вовсю шла подготовка к отопительному сезону. В новом микрорайоне — имени Маршала Жукова, который активно застраивался на западной окраине города, — при прокладке теплоцентрали обнаружился дефект трубы. Серьёзная трещина, на магистральном узле.

— Это ж зимой… если хоть мороз хоть недолго продержится… рванёт… Понимаешь? — Аркадий ударил кулаком по столу, и нетронутый чай в чашке заколыхался. — А начальство что?.. «Закапывайте, — говорят, — и не возникайте»… Им к празднику, к Седьмому ноября, нужно всё сдать. Чтобы готовность сто процентов!.. А я так не могу, Ваня… Нельзя же так, чтоб люди из-за этой спешки потом в холоде сидели… А?..

Я кивнул: конечно, нельзя.

Он рассказал, что ему начали угрожать. Намекнули, что вычеркнут из очереди на квартиру. Аркадий был уже немолод, ему до боли хотелось пожить по-человечески, чтобы жена и дочка радовались своим комнатам, а не ютились в коммуналке.

— Нет, здесь тоже… неплохо, — он обвёл рукой мою комнату. — Не землянка всё же. Канализация есть… Горячую воду, правда, только мечтаем увидеть. Но ведь хочется пожить…

Он поднял на меня хмельной, но такой ясный взгляд.

— А им, этим… Я уступать не буду!.. Не по-людски это — из-за отчётов и показухи людей подставлять. Они думают: отодвинут меня с дороги и ладно. А я… Я не буду отодвигаться!

Он говорил просто, не бил себя пафосно в грудь, и эта его нетрезвая искренность тронула за живое. Я слушал его и понимал, что просто обязан помочь. Таких людей, как Аркадий, нужно беречь. На них земля держится.

А он, высказавшись о наболевшем, стал кунять носом и опасно крениться в сторону. Я помог ему перебраться на диван и уложил спать.

Вот это — нормальный человек, думал я, накрывая соседа пледом. Есть проблема, душа в смятении — пошёл, напился. Может, по пути какой забор задел, не страшно. Теперь вот посидел, выговорился — и полегчало. И никакого маньячества, никакой гнили внутри.

Разобравшись с Аркадием, я выглянул в коридор, где уже некоторое время назад стали слышаться тихие встревоженные шаги. Это, как я и предполагал, была супруга Аркадия, Татьяна. Она услышала голос мужа, в вечерней тишине дома его невозможно было не услышать.

— Мой у тебя, Ваня? — встревожено спросила она. — Что там с ним?

— Всё в порядке, — я постарался её успокоить. — Неприятности на работе, выпил немного. Сейчас спит. Завтра придёт домой и сам всё расскажет.

Татьяна попричитала, но согласилась, что Аркадию лучше переночевать здесь, у меня.

— Не стеснит он тебя? — спросила она, теребя надетую поверх ночнушки кофту.

— Да какие проблемы, тёть Тань, — отмахнулся я.

Она вздохнула и пошла к себе.

Я лёг в кровать с мыслями о том, как буду помогать Аркадию. В голову одна за одной стали приходить идеи. За обдумыванием очередной из них я незаметно уснул.

Аркадий ушёл рано. Сквозь сон я слышал, как он скрипит половицами и тихо шепчется, ругая сам себя за вчерашнее.

Поднявшись поутру, первым делом набрал Виктора. Он снял трубку почти сразу, как будто сидел рядом с аппаратом. Разговор вышел коротким:

— Собираемся в шесть часов у Бориса, — сказал он.

По его тону было понятно, что остальное это не телефонный разговор.

Я сходил в магазин, потом нажарил картошки, позавтракал. До вечера провалялся на диване, смотрел телевизор. Мне нужно было отдохнуть.

К Боре Толстому я отправился загодя. Он жил в районе макаронной фабрики, и автобуса туда можно было прождать долго. Так и вышло. Добравшись до места в прыгающем по ухабам квадратном ЛиАЗе, я сразу пошёл к нужному дому. Район был промышленный, почти всю дорогу пришлось идти вдоль высокой бетонной стены. Но и зелени вокруг хватало. Симферополь 1985 года был зелёным городом.

По пути я догнал Эдика, но это случилось уже у самого дома, так что мы с ним успели только поздороваться.

Квартира у Бори была двухкомнатная, тесноватая, пропахшая лекарствами и старыми коврами: Боря жил вдвоём с мамой. Саму, как он её называл, «маманю», мы увидели у подъезда, она сидела на лавочке с другими такими же старушками. Мы вежливо поздоровались, проходя мимо.

В этот раз атмосфера сильно отличалась от той, что была на нашей прошлой встрече, когда мы жарили шашлыки во дворе у Виктора. Сам Виктор был уже здесь, но весельем и не пахло. Я сел на табуретку у окна. Кухня была крошечной, типичной для «хрущёвки», так что один локоть пришлось пристроить на подоконнике, отодвинув горшки с цветами.

На стене висел календарь с ансамблем «Самоцветы», на плите закипал чайник. Стол был застелен потёртой клеёнкой в мелкий цветочек.

— Ты-то где пропадал? Опять в Москву летал? — Боря бросил на меня быстрый взгляд, насыпая чай в пузатый белый заварник.

— Не в Москву, в другие места, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Никто не стал расспрашивать, собрались здесь мы явно не за этим.

Виктор, сидевший напротив меня и задумчиво разглядывавший трещину на сахарнице, кивнул Боре:

— Ну, давай, рассказывай теперь всем.

Боря тяжело вздохнул, опёрся мощными руками о край стола и заговорил. Его «прессанули» несколько вечеров назад. Подстерегли в неосвещённом месте между домами, когда он возвращался откуда-то поздно вечером. Их было трое: тот самый Утюг и двое других, незнакомых. Эти были не такие безобидные, как те, которых Толстый в прошлый раз с удовольствие погонял. Эти пришли на разговор с ножами.

— На ножи я не полез, — глухо проговорил наш друг.

— И правильно сделал, — кивнул Виктор. — Ко мне в отделение таких, кто лезет, каждую неделю на «скорой» привозят.

Эдик напряжённо молчал.

— Да, не полез, — повторил Боря, ни на кого не глядя. Он пристукнул кулаком по клеёнке, отчего чайные ложки в стаканах жалобно звякнули. — По ним видно было, что они не просто так… Что резать готовы. И убежать не убежишь — подъезд вот он, рядом, но что дальше? Притащить их за собой, так начнут ломиться в квартиру. Не хватало ещё маманю напугать. Ей волноваться нельзя.

Но пришедшие Борю почти не тронули. Только Утюг зарядил раза три в грудь, больше для того, чтобы показать, кто здесь сила. А потом, как я и предполагал, они выставили счёт за ту драку во дворе Старого города. Сумма была запредельной по советским меркам — по двести рублей с каждого из нас. Восемьсот рублей на круг. Сроку дали до следующего воскресенья.

Толстый закончил свой рассказ. В кухне повисла тяжёлая тишина. Было слышно только, как в чайнике на плите бурлит выкипающая вода.

Первым не выдержал Эдик.

— Я же говорил! — запричитал он, теребя край рубашки. — Говорил же, не надо было лезть, зачем мы тогда в этот Старый город попёрлись? Не слушали вы меня, теперь вот…

— Мыло, ты лучше помолчи, — оборвал его Боря с недобрым блеском в глазах. — Ей-богу, от греха подальше.

Дальше Толстый посидел молча, покачался на своём табурете. Потом цыкнул зубом и обвёл нас решительным взглядом.

— Я вам вот что скажу, — заявил он. — Платить мы им ничего не будем, не хватало ещё. Соберёмся — и поговорим. Мы вот вчетвером, я пару-тройку ребят с комбината подтяну. Эти с ножами, а мы возьмём железные прутья, трубы… Опыт есть. Ну и накостыляем им — так, что дорогу к нам совсем забудут. Потому что…

Виктор медленно поднял голову и остановил его жестом:

— Нет, Боря. Пруты и трубы здесь не помогут.

— Это ещё почему? — удивился Толстый. — Мы им в прошлый раз накидали. Это ведь те же самые, только в чуть усиленном составе. И в этот раз размажем их, но уже так, чтобы…

Виктор покачал головой.

— Я тебе говорю: это не тот вариант. Трубами такое не решается.

— Да почему не решается?

— Потому. Я знаю, о чём говорю, — Виктор посмотрел ему в глаза, вдоль его лба пролегла глубокая морщина. — Ко мне тут два дня назад тоже кое-кто приходил.

Виктор чуть отодвинулся от стола и обвёл нас долгим серьёзным взглядом.

— Ко мне на днях прямо в больницу человек приходил, — начал он негромко. — Спокойный такой, немолодой, прилично одетый. Зашёл в ординаторскую, как к себе домой. Говорил очень вежливо. Сказал: к другу твоему, мол, недавно люди заходили, так вот вы с ними лучше не ссорьтесь. Потому что ребята эти, мол, не сами по себе гуляют, а от имени одного очень уважаемого человека речи ведут.

— Какого ещё человека? — Боря нахмурился, и его мощная челюсть заметно выдвинулась вперёд.

— Этого я не знаю, — Виктор качнул головой. — Да этот тип и сам не представился. Сказал что хотел — и ушёл.

— Так, может, это нас просто напугать хотят? — Боря посмотрел на нас, ища поддержки. — На пушку, как говорится, берут. Мало ли кто прийти может и начать лапшу на уши навешать.

— Вряд ли, — коротко ответил Виктор.

Я внимательно посмотрел на друга. В его голосе не было страха, только сухое, почти научное рассуждение.

— У тебя есть какие-то основания так думать? — спросил я.

Виктор кивнул, задумчиво рисуя пальцем на клеёнке что-то невидимое.

— Есть. У нас в гараже водитель работает, мужик, скажем так, непростой судьбы. Повидал жизнь, в том числе с такой стороны… с которой никому не пожелаешь. И он этого человечка, что ко мне заходил, увидел случайно через окно — и просто в лице поменялся. Чуть ли не позеленел. Я потом у него хотел разузнать, что это за гость такой. А он, как услышал, что тот ко мне заглядывал, только и выдавил: не связывайся с ними ни за что на свете. Это, мол, такие люди, что не дай бог им дорогу в чём-то перейти — перемелют на костную муку. И всё, больше ни слова из него не вытянул. Сказал, чтобы я к нему с этим не совался.

В кухне воцарилось мрачное молчание. Было слышно, как за окном, в районе макаронной фабрики, перегавкиваются собаки. Я видел, что Боря так и не поверил в серьёзность ситуации — для него всё ещё существовал только Утюг с корешами, которых можно разогнать железными трубами и молодецкой удалью. Эдик Мыльный был бледный и откровенно напуганный. А Виктор глубоко ушёл в свои мысли, пытаясь оценить масштаб нависшей над нами криминальной угрозы.

Потом Толстый вспомнил наконец о гостеприимстве. Заварил чай, достал откуда-то тарелку с печеньем и банку дефицитной сгущёнки.

Мы просидели у него ещё часа два. О деле в конце концов порешили: подождём — может, что-то выяснится раньше отпущенного нам срока. Договорились встретиться ближе к воскресенью и уже тогда, на свежую голову, решить, как со всем этим быть и что делать.

А пока, прихлёбывая чай и откусывая печенье, старательно делали вид, что всё в порядке.

Получалось у нас, правда, так себе.

В воскресенье у меня был целый свободный день. Очень хотелось увидеть жену, но она отдыхала в Алупке — по путёвке, которую я сам добыл ей через редакцию.

Неожиданно меня и самого потянуло на море. Хорошо было бы взять с собой сына, но с этим пока не получалось. Не хотелось навязывать тёще сомнения и ставить её перед выбором: отпускать мальчика со мной или нет. Лишние сложности в семейных отношениях мне сейчас были ни к чему. К тому же, Игорю нужно было собираться в школу, завтра начинался новый учебный год.

В результате съездил один. В Алушту не захотелось — ехать полтора часа на троллейбусе стало казаться долговато. (Я поймал себя на мысли, что постепенно становлюсь-таки местным: для жителя Симферополя всё, что дольше часа в пути к морю, — это уже почти кругосветное путешествие). Да и бывал в тех краях я последнее время частенько. В Евпатории я тоже недавно делал репортаж, а Судак и Феодосия действительно требовали слишком много времени на дорогу.

Я поехал в Николаевку. Прежний Нещадов бывал там десятки раз, ну а я — ещё нет.

Добрался легко: час на автобусе от автостанции «Курортная» при железнодорожном вокзале по прямой дороге через степь и поля. Николаевка оказалась деревней с пасущимися по обочинам коровами, запахом сена и голосистыми криками петухов. Позади всего этого тянулся широкий песчаный пляж. Вдалеке виднелся другой рельеф — глинистые обрывы, но я туда не пошёл.

Народу у моря хватало, в основном это были симферопольцы. Особенно много было школьников: первое сентября в этом году выпало на воскресенье, и детвора радостно отгуливала лишний день свободы перед учебным годом.

Позагорав и накупавшись, вечером я вернулся домой, отдохнувший и готовый к новым событиям.

Утром в редакции было оживлённо и шумно. Но когда в коридоре мне повстречался заместитель главреда Артур Бойко, шум остался вокруг, а рядом с нами сгустилась атмосфера напряжения.

— Ты почему почти неделю на работе не показывался? — он уставился на меня, багровея прямо на глазах. — Думаешь, тебе теперь всё можно?

— Я брал отгулы, мы с тобой об этом договаривались, — ответил я спокойно и не отводя взгляда. Ещё в прошлый раз я перешёл с ним на «ты» — мы были почти ровесниками, и лебезить перед ним я не собирался.

— Не надо путать отгулы с прогулами, Нещадов, — Бойко недобро усмехнулся. — Мы с тобой ещё вернёмся к этому вопросу. А то ты в последнее время… Что-то сильно ты наглеть стал — в последнее время.

Было похоже, что мой с Пашей недавний репортаж с хладокомбината, который буквально спас бойковскую задницу и закрыл дыру на первой полосе, вызвал у него не благодарность, а глухое раздражение. Так бывает, психология вещь непредсказуемая. А ещё его, кажется, бесило, что я стал слишком независимым и самостоятельным.

На планёрке всё прошло буднично. Нам с Пашей озвучили задание: ехать в Массандровский дворец. Готовилась серия материалов о реставрации памятников архитектуры, нужно было привезти для неё репортаж.

Повёз нас Михалыч на редакционном «уазике». В это утро он оказался непривычно словоохотлив. Всю дорогу до Ялты он пересказывал нам какой-то индийский фильм. Скоро разлучённые братья с полуострова Индостан встали у меня перед глазами как живые. А Михалыч временами даже пытался что-то из этого кино напевать. Должен признаться, это были нелёгкие полтора часа. Под конец я почувствовал, что сам вот-вот пущусь в индийский народный пляс.

Когда мы наконец добрались до дворца, солнце уже стояло высоко. Здание дворца вынырнуло из-за деревьев неожиданно. Оно было яркое и нарядное, слегка похожее на огромный торт.

По понедельникам музей был закрыт для посетителей — санитарный день, но наши удостоверения и предварительная договорённость сделали своё дело: ворота открылись.

Сразу за въездом, перегородив часть дорожки, стоял блестящий новенький «жигуль» — ВАЗ-2106, бежевого цвета. Припаркован он был настолько бестолково, что Михалыч на своём вездеходе не мог ни проехать дальше, ни нормально развернуться. Наш водитель пристроился кое-как сбоку и засигналил.

Из-за угла показался лохматый мужик в потёртых джинсах. Михалыч высунулся в окно:

— Эй, уважаемый, переставь ласточку, дай людям припарковаться по-человечески!

Тот посмотрел с прищуром, как мне показалось, снисходительно.

— Ну стал же уже, так и стой, — небрежно бросил он. — Чего шум наводить?

Во рту у него блеснули золотые коронки. Мне стало обидно за нашего усатого водителя, и я вышел из машины.

— Тебе сказали: поставь нормально. Трудно, что ли?

Золотозубый смерил меня оценивающим взглядом.

— У меня ключи не с собой, — нагловато ухмыльнулся он и скрылся в дверях дворца.

Переглянувшись, мы плюнули на это происшествие и погрузились в работу.

Паша отыскал какого-то руководителя и тут же вцепился в него со своими вопросами. «Итоги сезона… количество посетителей… соцсоревнование…» — зазвучало под каменными столетними стенами. Я отошёл и сделал несколько общих планов экстерьера. Потом спросил разрешения поснимать внутри. Мне кивнули: «Там сейчас реставраторы работают, на втором этаже, но вы проходите, только под ноги смотрите».

Дворец внутри напоминал шкатулку с драгоценностями: резные деревянные панели на стенах, картины в толстых рамах, тяжёлые камины из серого камня, винтовые лестницы. Атмосфера была бы торжественной, если бы не звуки, доносившиеся сверху.

Поднявшись на второй этаж, я услышал нечто странное. Из-за приоткрытой двери одной из комнат играла музыка, иностранная — кажется, «Бони Эм». Из комнаты выглянул рослый тип в джинсах и рубашке, завязанной узлом на животе. Молодой, лет не старше тридцати.

— Ты кто такой? — спросил он, преграждая путь.

— А кто интересуется? — ответил я в его же тоне. Потом отодвинул его в сторону и навёл объектив на лепнину в коридоре.

— Территория сегодня закрыта, — настойчиво произнёс он. — И здесь нельзя фотографировать. А особенно — со вспышкой.

Тут из-за его плеча показался второй. Это оказался тот самый водитель «Жигулей», с золотыми зубами. Увидев меня, он скривился:

— Опять ты. Тебе чего здесь надо? Мы тут работаем, у нас подряд, серьёзное дело. Нам некогда следить, чтобы здесь ничего не пропало.

Он обернулся к напарнику:

— Иди, Санёк, позови сторожа, пусть сам за этим присматривает, раз впустили.

— Я тоже на работе, — сказал я и вытащил из кармана журналистское удостоверение.

При виде красной книжечки золотозубый на секунду сбился с тона, в глазах мелькнул испуг. Но, быстро поняв, что я не из милиции, он тут же вернул себе прежнюю наглость.

— А, так ты пресса… Ну, давай, делай свои картинки скорее и иди отсюда. Нам работать надо, сроки горят.

За его спиной, в комнате, я заметил на подоконнике японский двухкассетник и пачку «Кэмела». Сами реставраторы были в недешёвом шмоте, который явно не берегли — капли раствора на джинсах за сто рублей их совершенно не смущали.

«Не работники культурной сферы, а какие-то шабашники — подумал я неприязненно. — Пригрелись тут на тёплом месте».

— Надо работать — ну так и идите работайте, кто вам мешает? — я буквально вытолкал этих деятелей к соседней комнате, надоело уже с ними препираться.

Они переглянулись и потопали в дверной проём.

— Ты к нам не лезь сюда, — бросил золотозубый, оборачиваясь в дверях. — У нас, может, свои секретные методы реставрации, мы ими делиться не собираемся.

Прозвучало это вроде как с иронией, но взгляд у него был колючий и совсем не дружелюбный. Дверь хлопнула, закрываясь. Идти звать сторожа они, похоже, передумали.

Я остался в зале один. Наступила тишина, прерываемая лишь приглушённой магнитофонной музыкой из-под двери. Я начал работать. Глядя через объектив на резные дубовые панели и изящные изразцовые камины, я на время забыл об этих типах. Мои мысли ушли в историю — к тем, кто заказывал эту роскошь сто лет назад, к царю Александру Третьему, который так и не успел здесь пожить, к его наследнику.

Ещё я думал о том, что времена, в которых я очутился сейчас, для моего 2026 года — тоже уже история. Почти что древность. Для молодёжи так уж точно. Вспомнилась внучка, которая как-то раз, ещё в детсадовском возрасте, серьёзно спросила: «Деда, а когда вы с бабушкой были маленькие, динозавры ещё бегали? Или только мамонты?» Для неё мир десятки лет назад был чем-то сродни палеозою.

Я продолжал снимать, переходя с места на место и меняя ракурсы. Вдруг моё внутреннее чувство гармонии — сплав опыта Нещадова и моих собственных знаний — задело что-то неправильное. В интерьере мне почудилась какая-то фальшивая нота. Я замер, пытаясь поймать это ощущение, но так и не понял, в чём дело. «Показалось», — решил я и отмахнулся от этой странной мысли.

Закончив съёмку в залах, я вышел на улицу. Воздух в Массандре был пропитанным ароматами хвои и близкого моря. Я начал снимать парковые дорожки, клумбы, пруд. А ещё знаменитых сфинксов — существ с мощными львиными телами и женскими лицами, охраняющих покой дворца.

Михалыч скучал возле своего «бобика», Паша с блокнотом наседал на какую-то старушку, которая сама выглядела музейным экспонатом. А ведь по своему возрасту она застала последнего русского царя, подумалось мне с удивлением. И, не исключено, что могла лично видеть, как тот бродил здесь среди можжевельников и кипарисов, палил из ружья по воронам…

В этот момент солнце внезапно скрылось за набежавшим облаком. Свет стал рассеянным, тени расплылись и исчезли.

Я досадливо вздохнул, и тут меня вдруг осенило. Вот оно! Я вспомнил тот отблеск на лепнине внутри, когда бил вспышкой. Настоящее золото обладает таким свойством: оно поглощает и отражает свет особым образом, давая глубокое и мягкое сияние. А там, наверху, этого не было. Лепнина выглядела плоской, как будто покрытой обычной краской. А ведь эта комната была заявлена как недавно отреставрированная.

«Ага, не зря мне не понравились эти типы», — подумал я. С ними определённо было что-то нечисто. И, кажется, я уже понимал, что именно.

Я поскорее вернулся в зал и подошёл к золочёному карнизу. Присмотрелся. Пожалуй, оттенок был не такой, как надо — слишком рыжий, крикливый. Здесь была использована дешёвая бронзовая краска. Если золото там и присутствовало, то в чисто символических количествах. Сделано было неплохо, заметить подмену совсем непросто — для этого нужен не только профессиональный взгляд, но и стечение обстоятельств.

Так вот почему тот молодой шабашник так дёрнулся из-за вспышки. Он не за сохранность экспонатов переживал. Он опасался, что я могу разоблачить их тёмные дела.

Что ж — выходит, боялся он не зря.

На секунду я засомневался. Можно ли проворачивать такое вот так нагло, под носом у министерства и музейного начальства? Да запросто, решил я. Преступники в большинстве своём — люди невеликого ума. Недаром же подмечено: «украл, выпил, в тюрьму». И эти двое не исключение. Новенькие «Жигули», пачка «Кэмела», шмотки — они даже не считали нужным скрываться. Золотозубый, судя по всему, вообще потерял берега от шальных денег, возомнив себя хозяином жизни.

Для окончательной проверки я подошёл к лепнине и вплотную подышал на золочёный завиток. Пятно пара от дыхания держалось, испаряясь медленно и неохотно. А на настоящем золоте конденсат должен был исчезнуть мгновенно — из-за высокой теплопроводности металла. Всё здесь было ясно: банальная уголовщина.

Я решительно шагнул к двери, толкнул её и зашёл в комнату, где трудились шабашники.

Реставраторы одновременно вскинули на меня взгляды. Золотозубый, которого, я слышал, напарник называл Валерой, недовольно поморщился.

— Ну куда ты опять лезешь, пресса? — процедил он. — Тебе же русским языком сказано: не мешай людям работать. У нас сроки горят, и объект важный.

Я усмехнулся и прислонился к дверному косяку.

— Да я не собираюсь вам мешать, ребята. У меня всего один вопрос.

— Ну, чего тебе? — Валера посмотрел на меня свысока, как аристократ на простолюдина. — Интервью давать не будем, фотографироваться тоже неохота. Мы люди скромные, славы не ищем.

Он взглянул на напарника, тот ответил неуверенной ухмылкой.

— Вы куда настоящее золото дели, мастера художественного свиста? — спросил я, глядя собеседнику в нагловатое лицо. — Всё на зубы твои ушло? Или в заначке немного осталось?

В комнате мгновенно стало тихо, даже магнитофон взгляд паузу между песнями. Золотозубый Валера застыл с кистью в руке, не донеся её до лепнины. Он был тёртым калачом и не подал виду, но вот его молодой напарник, тот откровенно перетрусил. Он побледнел, выронил ветошь и затравленно оглянулся на старшего. По этой реакции всё сразу стало ясно.

— Ты что на честных людей наговариваешь, журналист? — Валера первым пришёл в себя и начал активно всё отрицать. Голос его стал жёстким и громким. — Ты что, специалист? Реставратор высшего разряда здесь отыскался? Придумал ерунду и мелешь что попало. Иди отсюда, пока я за администратором не сходил. Не мешай работать.

Я снова усмехнулся:

— Как скажешь. Работайте-работайте.

Я развернулся и пошёл прочь. Спускаясь по винтовой лестнице, я думал о том, что в этот раз, похоже, мы дадим в «Крымском комсомольце» по-настоящему острый материал. А то мы вечно, как добрые воспитатели в детском саду, всех только журим да просим «устранить недостатки». Настоящая критика до газетных полос доходит редко, всех мы с Пашей жалеем.

Но я был уверен, что разговор не закончен. И точно: не успел я спуститься и до половины лестничного пролёта, как дверь наверху заскрипела, открываясь. По ступеням застучали бегущие шаги.

Я обернулся. Меня догонял Валера.

По дворцовой лестнице спускался, догоняя меня, реставратор Валерий. Очутившись рядом со мной, он с ходу перешёл к угрозам.

— Слышь, ты, — начал он, и зубы у него во рту грозно засверкали. — Не знаю, что ты там себе понапридумывал в своей больной голове… Но если начнёшь болтать — пожалеешь. Сильно пожалеешь. Тебе же самому хуже будет. Знаешь, кто у меня дядя?..

Он попытался схватить меня за лацкан рубашки. Этого я терпеть не собирался и уверенно перехватил его руку, сжав запястье так, что он ойкнул и скривился.

— Ты не усугубляй своё положение, Валерчик, — сказал я, приблизив своё лицо к его перекошенной физиономии. — Кто твой дядя, я не знаю. Но те, кому надо, это скоро выяснят.

Мой противник заморгал, прерывисто дыша и безуспешно пытаясь высвободить руку. Из комнаты выскочил молодой напарник, размахивая малярной кисточкой.

— Валера, не лезь! — крикнул он. — Хуже только сделаешь!

— Это ты не влезай, дурачок, — огрызнулся золотозубый, сверкнув глазами.

Я отпустил его руку, отодвинул его в сторону и молча вышел из дворца.

Подойдя к машине, неподалёку я увидел Пашу — его фигура мелькала у административного корпуса. Кажется, он уже заканчивал свои расспросы. Михалыч бродил где-то в отдалении по аллее. Понимая, что раз здесь ничем по-хомячьи не разживёшься, всё-таки музей, он решил просто надышаться густым и душистым массандровским воздухом.

Тут из дверей дворца снова вышел Валера «золотые зубы». Он огляделся, нашёл меня взглядом и направился к «уазику». Он заговорил, и теперь его тон изменился. Всё как в учебнике психологии, усмехнулся я про себя. Стадии принятия неизбежного. Отрицание пройдено, гнев только что выплеснулся на лестнице. Теперь, похоже, начнётся торговля.

— Слышь, командир, — начал он примирительно, — не обижайся, я погорячился. Нервы, понимаешь… Но как ты догадался?

— Да вот как-то узнал, — ответил я. — У меня тоже есть свои профессиональные секреты.

Он фальшиво улыбнулся, сверкнуло стоматологическое золото.

— Понятно. Что ж, такая проницательность заслуживает награды. Давай договариваться, как деловые люди. Не надо ничего никому рассказывать. Ты вот добыл ценную информацию… А я у тебя её куплю. И дам за неё очень щедро. Не по твоей газетной ставке. Намного более щедро.

Да, вот и торг, всё как и предполагалось.

На мгновение в голове мелькнула шальная мысль: «А не согласиться ли?» Деньги сейчас были очень нужны. Я ещё Боре Толстому долг не вернул. А на основную мою миссию, ликвидацию маньяков, требовались средства. С этого деятеля можно было стрясти круглую сумму. Не для себя же, а на правое дело… Билеты, подготовка, снаряжение — всё это стоило денег.

Но я тут же отмел этот выбор. Нельзя брать эти воровские, нечестные деньги. Это было бы неправильно — даже ради благой цели. Гнилое начало отравит всё дело. Я добуду деньги сам, честно.

— Я же тебе сказал: не усугубляй, — отрезал я. — Подумай лучше о том, как будешь признаваться. Если оформишь явку с повинной, может, отделаешься легко. А напарника своего не втягивай, парень молодой, дай ему шанс на нормальную жизнь.

Я посмотрел на него. Валера замолчал, обдумывая ситуацию. Я видел, как спесь в его глазах стремительно гаснет. Что происходит у него внутри, было понятно. Пятнадцать минут назад он чувствовал себя королём среди советских нищебродов с зарплатами по сто двадцать рублей. Хозяином жизни на новеньких «Жигулях». А теперь враз превратился в обычного пойманного за руку жулика. Если он признается, шанс отмазаться от тюрьмы действительно будет — учитывая раскаяние и чистосердечное признание, может, дадут год или два условно. К музейным делам его, конечно, больше на пушечный выстрел не подпустят. Но зато и тюремную баланду хлебать не придётся.

— Да ты подумай, что я тебе предлагаю, — упрямо попытался Валера подступиться снова. — Не спеши отказываться. Ты, не в обиду тебе будет сказано, таких денег и не видел никогда.

Настойчивый, усмехнулся я про себя.

— Это ты думай, Валерчик, — сказал я, глядя на него в упор. — Решай. И постарайся в своём решении не ошибиться. Времени на всё про всё у тебя с неделю, пока статья в газете выйдет. Давай. Нам уже ехать пора.

Валера стоял у крыла своего блестящего «жигуля», и всё былое самодовольство стекало с него, как дешёвая краска под действием растворителя. Лицо его потухло, румянец с него ушёл. Золотые зубы больше не сияли уверенностью, а казались какими-то нелепыми, инородными деталями в сломавшемся механизме.

— Да откуда же вас столько взялось… — пробормотал он, глядя куда-то в сторону пруда, где застыли бесстрастные сфинксы. — Честных балбесов… Всё вам неймётся, всё вам за державу обидно.

Он сплюнул в сторону и сунул руки в карманы дорогих джинсов. Плечи его поникли. Стадия депрессии, отметил я про себя. Следом, по всем законам психологии, должно было прийти принятие. И оно придёт — этому Валере просто некуда деваться. Тут любому понятно: чем ждать, пока в твои двери неизбежно застучит милиция, лучше успеть и прибежать туда самому.

Я сел в кабину нашего «уазика». Скоро подошли и остальные. Михалыч завёл мотор, и машина мелко задрожала, наполняя воздух запахом бензина. Паша, увлечённый собранным материалом, что-то быстро дописывал в блокноте, примостившись на заднем сиденье.

Глядя в окно на удаляющуюся фигуру Валеры, я не чувствовал радости от своего разоблачения. Ощущал я только злость. Это именно таких, как он, в то время — в середине восьмидесятых — развелось видимо-невидимо. Эта дрянь подобно ржавчине проедала фундамент великой страны… Но то была другая история.

Вернувшись домой после поездки в Массандру, я долго не мог отделаться от мыслей о деньгах. Моя «охота» требовала ресурсов, а журналистская зарплата, хоть и была по советским меркам более-менее пристойной, не позволяла чувствовать себя уверенно. К тому же, нельзя забывать и о семье — я не сомневался, что рано или поздно она воссоединится. И тогда её нужно будет обеспечивать.

Был, конечно, вариант активней закидывать удочки в центральные журналы — там, кажется, платили солидно. Но всё это было делом долгим и нерегулярным. А деньги было нужны здесь и сейчас.

Я сел на кухне, подперев голову руками. Для добычи средств нужно было использовать знания из будущего, но делать это осторожно. Первая мысль — ставки на спорт. Я неплохо помнил футбол той эпохи, мог «угадать» некоторые результаты чемпионата СССР и еврокубков. А уж ближайший чемпионат мира в Мексике в следующем, 1986 году, помнил вообще ярко и в подробностях. Можно было бы неплохо разорить подпольных букмекеров… Но до следующего лета ещё нужно дожить. К тому же я понимал: этот путь приведёт в тупик. Примелькаешься со своими «пророчествами» — и тобой заинтересуются. Да и нечестно это, обман всегда оставляет гнилой привкус, даже если обманывать будешь каких-то полукриминальных элементов.

Стал размышлять дальше. Уже скоро здесь станут появляться кооперативы. На производстве бытовых мелочей можно будет зарабатывать существенно — особенно если вспомнить что-нибудь из будущего. Но для этого дела нужно стать коммерсантом, жить этим, тратить время. А у меня другая миссия. Да и не торговец я по своей сути, не деляга. С другой стороны, знания из будущего: вот они, в голове — и не глупо ли их не использовать?

Я встал и начал мерить шагами квартиру, заглядывая в шкафы и по углам. Нужно было что-то простое, что можно внедрить прямо сейчас. Вот ведро для мусора. Утром и вечером люди со всех домов тянутся к контейнерам с этими вёдрами, а потом несут их обратно… Пакеты для мусора здесь быстро стали бы популярной штукой. Но полиэтилен сейчас — вещь не такая дешёвая, как через хотя бы двадцать лет. Обычный прозрачный пакет стоит 10 копеек, как фруктовое мороженое, и его после использования моют и сушат на верёвке. Делать одноразовые мешки пока слишком дорого, хотя через пару лет кооператоры на этих самых пакетах озолотятся. Но это позже, а пока ещё действует статья о нетрудовых доходах. Тут только дай повод, и мой лучший друг Степанов мгновенно вырастет за спиной, позвякивая наручниками.

За открытым окном слышались звуки гитары. В соседнем доме, таком же старом и коммунальном, как мой, кто-то затянул песню. Голоса сливались в нестройный хор, и слов было не разобрать.

Скоро войдут в моду джинсы-варёнки, думал я дальше, на этом можно будет заработать, если совсем прижмёт. Хлорка, бак с водой — и готово. Также можно освоить печать на футболках. Нашлёпать на белые майки логотипы Metallica… Или, ещё лучше, AC/DC или просто ROCK — букв меньше, трафарет проще. И в продажу через фарцовщиков. Значки с миниатюрными фото тоже пойдут на ура: Брюс Ли, всякие рокеры, Саманта Фокс… Да и просто распечатки таких фото уходили в это весёлое время по рублю за штуку. Но это время ещё впереди. А пока нужно освоиться в этой жизни до конца.

Я снова зашёл на кухню и всё там внимательно осмотрел. Магнитный держатель для ножей — вот это будет вещь. Сделать просто, выглядит по тем временам круто, и в быту удобно. Или ситечко-фильтр для раковины. Штатные решётки здесь с такими дырами, что туда не только мусор пролетает, забивая трубы, но и ценная вещь может уйти — серёжка, например, или кольцо. Массовое производство, конечно, требует мощностей, но идею можно подать как рацпредложение, надо только разобраться, куда с этим обращаться.

Я посмотрел на старую мебель, на тяжёлые шкафы. Здесь везде был простор для инженерной мысли из будущего. Выдвижные полки, всевозможные подставки, приспособления… Люди здесь просто не привыкли жить удобно, принимая бытовую неустроенность как должное. Да, в этом плане здесь было где развернуться.

Мои размышления прервал шорох травы и чьи-то шаги под окном. Они прошуршали и затихли под стеной. Затем в приоткрытое окно осторожно заглянула чья-то лохматая голова.

— Не слышишь, что ли, что мы там собрались? — сердито спросила голова. — Чего не приходишь?

Человек за окном смотрел на меня и ждал ответа. Это молодое лицо с непричёсанной копной вихрастых волос на голове я не помнил. Но это ничего не значило: память Нещадова работала не всегда оперативно.

— Пошли давай, — сказал непонятный визитёр, помогая мне с решением.

— Хорошо, — кивнул я. — Сейчас иду.

Через двери я не пошёл, решил вылезти в окно. Я предполагал, куда мне нужно идти, но я мог и ошибаться — и где мне тогда искать этого вечернего парнягу?

Но я, как оказалось, не ошибся. Вдоль ряда окон мы направились к другому дому, соседнему, такому же коммунальному строению барачного типа. Именно оттуда из приоткрытого окна доносилось бренчание гитары. На звук гитары мы и шагали, ступая среди высокой травы по тропинке, которая в темноте скорее угадывалась, чем виднелась.

В квартире, куда мы пришли, было шумно и накурено. Кто-то как раз заканчивал петь песню, мы вошли, когда затихли последние аккорды. И появление наше вызвало одобрение.

— О, Иван! — загомонили внутри. — Пришёл-таки.

Со всех сторон ко мне потянулись руки для рукопожатий. Я все их немедленно пожал. Потом осмотрелся. Компания была молодая, студенческая — видимо, отмечали начало учебного года. Тут память Нещадова подкинула, наконец, информацию. Лохматого парнягу, что меня сюда привёл, звали Вадиком. Он действительно студент, учится на радиоэлектронном. Парень толковый. Познакомились, когда он чинил Нещадову телевизор.

Остальных я припоминал смутно: не то сокурсники Вадика, не то общие знакомые Нещадова по старым посиделкам. Всего пять парней и три девушки.

Меня усадили за стол, протянули стакан с вином.

— Как ты, Иван Сергеевич? — спросил кто-то с ироничной серьёзностью.

— Нормально, мой юный друг, — ответил я.

Судя по вспыхнувшим усмешкам, я попал в правильный тон. Однако же нужно было как можно скорее переставать быть центром общего внимания.

— Продолжай, чего остановился — кивнул я гитаристу. — Не надо на меня отвлекаться.

Того не нужно было просить дважды. Гитара в его руках тут же зазвенела. Мелодия показалась знакомой, а когда зазвучали слова, я их сразу и узнал.

— На ковре… их жёлтых листьев… в платьице простом…

Голос был молодой, для этой песни непривычный. Но «Вальс Бостон» самодеятельный певец исполнил, как мне показалось, не хуже самого Розенбаума. В какой-то момент я даже почувствовал, что начал подпевать. Ну, как подпевать: просто беззвучно шевелить губами, от пения я всегда был бесконечно далёк.

Песня отзвучала, дальше зазвенели стаканы. Я стал вовсю тормошить память Нещадова. Мне нужно было срочно узнать, кто я для этой компании, просто старший товарищ хозяина квартиры — или имеются какие-то обстоятельства. Чтобы не выдать своё незнание, я старался вести себя осторожно, только слушал и сдержанно улыбался.

Гитарист Витёк, щуплый парень в круглых очёчках, снова ударил по струнам. В этот раз песня была мне не знакомая, но тоже хорошая.

Когда она закончилась, одна из девушек, симпатичная шатенка в светлой кофточке, повернулась ко мне:

— Иван, ну а ты что всё молчишь? Спой что-нибудь!

Вот это был поворот так поворот. Я похолодел. Да, я видел у Нещадова гитару на шифоньере, но понятия не имел, умел ли он на ней играть. Попробовать? Может, руки и вспомнят аккорды, как они вспомнили настройки камеры и то, как нужно фотографировать… Но если нет? Это будет не просто провал, он к тому же вызовет массу вопросов.

— Не могу, ребят, — я изобразил на лице сожаление. — На волейболе руку вывихнул. Пальцы не слушаются.

Я вовремя вспомнил Эдика с его недавней хитростью. Вроде сработало — компания сочувственно закивала.

Стали петь ещё, что-то своё, студенческое, молодёжное. В перерывах разливали вино. Стол был, прямо скажем, сиротский: хлеб, пара порезанных огурцов и обязательный атрибут — плавленый сырок «Дружба». Святая студенческая бедность. Я поднялся и сбегал к себе, принёс «пополнение»: изрядный кусок колбасы и банку рыбных консервов.

Стол сразу преобразился, и вечеринка заиграла новыми красками. Пошли хмельные разговоры. Кто-то увлечённо пересказывал сюжет нового импортного фильма. Вадик с гордостью живописал, как они с приятелем сегодня «брали» это вино — простояли полтора часа в очереди, пару раз чуть не подрались, но всё-таки вырвали заветные бутылки. Антиалкогольная кампания была в самом разгаре, и добытая порция спиртного считалась победой.

Один из парней с важным видом достал красно-белую пачку «Marlboro».

— Ого, — раздались завистливые вздохи.

Он начал всех угощать, но когда дело дошло до первой затяжки, кто-то расхохотался:

— Слышь, Серёга, да это же обычный «Космос»!

Серёга довольно заржал:

— А я думал, вы подпитые и не заметите! Эх, рано я с этой пачкой выступил.

— Ничего, твой понт был красив, мы оценили, — успокоили его остальные.

Я сидел с ними, пригубив вина лишь для вида. Потом налил себе в стакан и компот просто наблюдал. Одна из девушек, — та же, что звала меня петь, её называли Юлькой, сидела рядом со мной. Вдруг она потянулась к столу, естественным движением взяла мой стакан и немного оттуда отпила. Бросила не меня мимолётный взгляд, слегка усмехнулась. Я пожал про себя плечами и поспешил усмехнуться в ответ — мало ли, какие у них тут порядки.

Разговор тем временем зашёл о тряпках.

— Как отличить настоящую «Монтану» от польской, знаете? — выступал высокий парень как раз в монтановских джинсах. — Смотреть надо на заклёпки! На настоящей — буквы чёткие, и «молния» должна быть латунная, тяжёлая. И этикетка на поясе — кожаная, никакой клеёнки.

Стали проверять друг у друга джинсы — у кого они были.

— А у тебя что, Вань? — спросили меня.

Я честно признался, что не в курсе. Посмотрели:

— О, у тебя штаны правильные. Фирмá!

Кажется, это ещё больше подняло мой авторитет.

Я смотрел на них и пытался вспомнить себя в их возрасте. Вспомнить было сложно — слишком много лет прошло. И слишком многое у меня случилось.

В комнате Вадика становилось всё громче и шумнее, а время катилось к одиннадцати часам вечера. В доме со множеством соседей под одной крышей это было чревато скандалом.

— Так, народ, давайте сворачивать лавочку, — распорядился Вадик, который уже некоторое время нервно ёрзал на стуле. — Пойдёмте на улицу, пока нас вениками не выгнали.

Мы высыпали в тёплую темноту симферопольской ночи. Город дышал нагретым асфальтом и ароматом ночных цветов. Наша компания, весело переговариваясь, двинулась в сторону центра. Фонари у нас на окраине можно было пересчитать по пальцам одной руки, дальше их стало чуть побольше.

По пути нам попадались одинокие прохожие — наверное, работники ночных смен. Недалеко от главпочтамта показались три фигуры, на рукавах мелькнули красные повязки — дружинники. Витёк мгновенно убрал гитару, а Вадик отработанным движением спрятал за пазуху недопитую бутылку портвейна. Я смотрел на эту суету с улыбкой. Для меня эта конспирация выглядела забавно и даже как-то трогательно, по-детски. Да эти ребята, по сути, и были ещё детьми.

Дружинники прошли мимо, подозрительно мазнув по нам взглядами. А мы спустились по ступенькам и осели в сквере на берегу Салгира. Вода в реке казалась чёрной и маслянистой, в ней дрожали отражения далёких фонарей. Комары пискнули и улетели, отпугнутые дружным хмельным запахом.

Тут в кустах что-то резко зашуршало. Девчонки взвизгнули, парни, расталкивая друг друга, храбро ринулись вперёд. Это оказалась бездомная собака — она шарахнулась, испуганная привлечённым вниманием, и поскакала вдоль берега в темноту. Вадик протяжно свистнул ей вслед.

Разговор, подогретый вином, перепрыгнул, как та собака, от студенческих баек на темы куда более мрачные.

— А вы слышали, что в Белоруссии творится? — Лена, одна из девчонок, зябко поёжилась.

Она рассказала, что к ним в гости приехала тётка из Могилёва, сестра матери. И вот там… Она ещё не дошла до сути, а я уже понял, почувствовал, о чём пойдёт речь дальше. От Могилёва недалеко до Витебска, а там — там как раз в это самое время действует маньяк Геннадий Михасевич по прозвищу «Витебский душитель». Он сейчас пребывает на пике активности и совсем слетел с катушек от крови. В моём времени его взяли в декабре 85-го, то есть — уже скоро. Но за те месяцы, что остались, он успеет убить трёх женщин.

Поэтому Михасевич был в моём списке на ликвидацию ближайшей целью. Более того, осуществить задуманное мне нужно уже очень скоро — близился день, когда он совершит своё очередное убийство.

— Женщины по вечерам на улицу выходить боятся, — рассказывала тем временем Лена. — Милиция с ног сбилась, а поймать всё не могут…

Я невольно подобрался. Маньяки — это была моя тема, моя миссия. С затаённым интересом я наблюдал, как будут ребята слушать эти неожиданные вести.

Слушали по-разному. Одни притихли, настороженно посматривая в темноту. Другие не поверили: откуда, мол, в нашей стране такому ужасу взяться. В пересказе «сарафанного радио» факты исказились, число жертв сильно возросло, что было, наверное, неизбежно. По лицам парней читалась мысль: вот бы этот изувер попался мне, уж я бы ему… Нет, ребятки, не надо, чтобы он попадался вам, подумал я. Он попадётся мне. И моя рука точно не дрогнет.

Тут умный гитарист Витёк, чтобы разрядить атмосферу, вспомнил про комету Галлея. Разрядка у него, правда, получилась своеобразной.

— Да что там душитель, — сказал он, усмехнувшись из-под нахмуренных бровей. — Вот комета прилетит в следующем году, и всё тогда. Возьмёт — и атмосферу сожжёт. Или вообще в Землю врежется. Всем хана тогда, всех убьёт, как динозавров!

Он дурашливо замахал руками над головой.

— Ну что ты болтаешь, балбес, — сердито толкнула его третья девчонка, имени которой я не запомнил.

— Не бойтесь, никого не убьёт, — бросил я, поддавшись странному импульсу.

— Точно? — спросил кто-то.

— Точно.

Мой голос прозвучал так уверенно, что все на секунду замолчали. А потом засмеялись.

— О! — Вадик хлопнул меня по плечу. — Слышали? Большой Иван сказал — отставить панику! Теперь мы спасены.

Напряжение спало. Появилась недопитая бутылка, пошла по кругу. Закусывать было нечем, но это никого не смущало. Я тоже немного отхлебнул в свою очередь. И подумал про себя: «От всего на свете и всех на свете не защитишь. Хотя очень хотелось бы…»

Ночь брала своё. Мы побрели по пустынным улицам, провожая друг друга. Компания постепенно таяла: кто-то свернул к общежитиям, Вадик с Серёгой заспорили о чём-то своём и приотстали. В какой-то момент я обнаружил, что мы с Юлькой идём вдвоём, в густой тени старых каштанов, отдельно от всех. Идём близко друг к другу, почти касаясь плечами.

Вдруг она подалась ко мне ещё ближе. Я почувствовал тепло её тела, прикосновение волос к щеке.

— Ваня, — прошептала она, обдавая меня запахом духов и лёгким винным ароматом. — Давай пойдём к тебе…

— Давай пойдём к тебе, — сказала красивая девушка Юля, подавшись ко мне в темноте ночной улицы.

Я почувствовал, как она замерла рядом со мной, ожидая встречного движения. Но вместо того чтобы прижать её к себе, я просто мягко положил руку ей на плечи. Это был своеобразный жест — вроде бы и объятие, но одновременно и невидимая стена, преграда, удерживающая её на расстоянии. Юлька мгновенно считала этот прохладный сигнал и застыла, перестав дышать мне в шею.

Ну, Нещадов, дурья твоя башка, что же ты тут вытворял? — пронеслось у меня в голове. Было ясно как божий день, что эта Юля не просто «знакомая из компании». Она уже бывала у Нещадова. Может, и не один раз…

Как он проводил её туда, в квартиру? Крались через общий коридор, мимо соседских любопытных дверей? Или влезали через окно? Если эти визиты кто-нибудь заметил, то… Дальше мне не хотелось и думать.

Но сейчас нужно было как-то выбираться из ситуации, в которой я оказался.

— Понимаешь, Юля… — начал я, с трудом подбирая слова. — Ты очень хорошая. Правда. Быть с тобой — это большое счастье для любого. Но у меня сейчас в жизни… как бы это сказать… как-то всё очень непросто у меня в жизни. Я много думал в эти дни…

Она не перебивала, только её плечи под моими руками стали совсем как каменные.

— Я совершил много глупостей, — продолжал я, глядя поверх её головы, где кроны деревьев темнели на фоне звёздного неба. — Я сейчас не о нас с тобой, конечно. Я вообще, о жизни своей. В общем, я решил восстановить отношения с женой. Потому что семья — это… Это семья.

Юлька высвободилась из моих рук и сделала шаг назад. В темноте я видел только силуэт, но кожей чувствовал, как от неё веет обидой и разочарованием.

— Понятно, — коротко сказала она. Голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Вот, значит, почему ты сегодня весь вечер был такой странный. Что ж, дело твоё. Счастливой тебе семейной жизни.

— Ты прости меня, Юля, — сказал я тихо.

— Ничего, — она усмехнулась, шмыгнув носом. — Переживу как-нибудь.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и отправилась догонять компанию, чьи голоса доносились из глубины улицы. Я смотрел ей вслед, пока её светлая кофточка не растворилась в сумраке ночи.

Обиделась, констатировал я. Ну ещё бы она не обиделась.

Но по-другому здесь никак не получалось.

Утром в редакции было не так суетно, как обычно. Планёрка не проводилась, все работали над своими текущими задачами и материалами. Мой начальник и сосед по кабинету Пахомов разложил на столе фотографии с какого-то заводского собрания и разглядывал их. Старик эти свои работы видел настолько удачными, что его мохнатые уши прямо-таки светились от удовольствия.

Я сходил в лабораторию, забрал снимки с вчерашней поездки в Массандровский дворец. Проверил, отобрал несколько. Спросил Пахома, какие, на его взгляд, лучше передать на рассмотрение для публикации. После того, как я помог ему — приехал и сделал снимки на юбилее его друзей, — наши отношения были более или менее нормальными. Потом я пошёл посоветоваться насчёт фото и с Пашей, на репортаж-то ездили вместе.

Кроемее этого, к Паше у меня имелось ещё одно дело. Я не забыл о недавнем разговоре со своим коммунальным соседом Аркадием. Помогать Аркадию нужно было поскорее, не откладывая на потом.

— С этим надо идти к Самохину, — сразу сказал Паша, выслушав мой рассказ. — Он обязательно что-нибудь посоветует.

Мы пошли к Самохину — матёрому газетному волку, который знал все входы и выходы в городских инстанциях.

Однако в кабинете Самохина не оказалось. Человек за соседним столом, вечно чем-то недовольный толстяк Мануйлов, хмуро объяснил, что тот сейчас разговаривает с замом главреда, Артуром Бойко.

Мы пошли обратно по коридору, решив заглянуть позже. Когда поравнялись с приёмной, дверь резко распахнулась. Оттуда вылетел Самохин. Вид он имел такой, будто он только что выбрался из серьёзной потасовки: пиджак распахнут, волосы взъерошены. Лицо было красное, как перезрелый помидор.

— Да ну его к чёрту, такое… — пробормотал он себе под нос, даже не заметив нас.

Он не пошёл к своему рабочему столу, а направился к лестнице, ведущей на чёрный ход — излюбленное место курильщиков. Паша порывался догнать его: что, мол, это с ним? Я удержал:

— Погоди, не надо его трогать. И так всё понятно.

Мы прошли по коридору к нише за горшком с фикусом, обсудить увиденное без лишних свидетелей.

— Видал? — негромко сказал я. — Помнишь, ты говорил, что Бойко хочет «подсидеть» Косогорова? Всё так и есть, и он времени зря не теряет. Пока Косогоров в отпуске, он решил проредить «старую гвардию».

— Думаешь, уволил? — испуганно проговорил Паша.

— Вряд ли.

Самохин, конечно, был тот ещё молодец — вместо того чтобы делать статью для первой полосы, взял и ушёл в запой. Чем сильно подставил и Бойко, и весь редакционный коллектив. Момент оказался неподходящим во многих смыслах. У зама главреда и так, судя по всему, имелись планы по расчистке места для своих людей. А тут такой случай. Просто уволить такого работника Бойко не посмел бы — вступать в открытую драку со старым львом Косогоровым у него была кишка тонка. Но хитро подвести к тому, чтобы человек ушёл сам… Зная характер Самохина — а тот был вспыльчив и самолюбив, — это можно было попытаться устроить.

Паша нахмурился, нервно теребя пуговицу на рубашке.

— Самохин — это же глыба. На нём полгазеты держится. Как его можно трогать?

— Это для нас и для издания он глыба, — объяснил я. — А для Бойко он — человек Косогорова. Преданный и опытный. Но, как видим, уязвимый. Косогоров за такой проступок поорал бы, да и простил — по дружбе и за талант. А Бойко дружба не нужна. Ему нужно, чтобы Самохин сгоряча заявление на стол швырнул. На это и расчёт в этом разносе.

Да, гордый Самохин звонить и жаловаться Косогорову не станет, не тот характер. А если он напишет заявление по собственному желанию, назад ситуацию будет уже не отыграть.

Паша посмотрел в сторону лестницы, куда ушёл корреспондент. Он дёргал ствол фикуса и сам того не замечал.

— Его надо отговорить, Иван. Нельзя давать Бойко такой подарок. Но главное… Если Самохин уйдёт, у кого мне здесь будет учиться? У этой бездарности Мануйлова? У него не статьи, а какие-то отчёты, через них продираешься, будто справочник читаешь.

Он помотал головой.

— Нет, если Самохин уйдёт, то я тоже здесь не останусь.

Я посмотрел на Пашу. В его словах была юношеская горячность, насчёт своего ухода он мог выступить не подумав, в запале. Но дело было не в этом. Самохин — хороший корреспондент и нормальный мужик. Негоже было позволять ему поддаться на провокацию подлого главредовского зама.

— Ладно, — кивнул я. — Пойдём ловить твоего учителя, пока он с горя не наделал глупостей.

Мы нашли Самохина на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажами. Он стоял у открытого окна, облокотившись на подоконник, и с мрачным видом курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кильки в томате. Выглядел он сейчас не то чтобы совсем паршиво — но определённо постарше своих пятидесяти с небольшим.

Я заранее попросил Пашу помалкивать, поэтому говорить начал сам. И разговор завёл не о Бойко и его пакостях.

— Николай Петрович, — обратился я к журналистскому мэтру. — Извините, что отвлекаю. Есть один вопрос, по вашему профилю. Кроме вас, посоветоваться не с кем.

Самохин повернул голову. Судя по его взгляду, мысли его пребывали где-то далеко. Он выпустил густую струю дыма и сказал:

— Да, да… Что там у тебя, Вань?

Я коротко обрисовал ему ситуацию с Аркадием — как начальство давит на мужика, требуя закрыть глаза на потенциальную аварию ради красивого рапорта к 7 ноября. А ситуация у Аркадия была на самом деле скверная. Либо он подпишет акт, и тогда зимой будет виноват в том, что заморозил целый микрорайон. Либо за срыв сроков к празднику его сотрут в порошок прямо сейчас. Как тут ему помочь, чтобы и дело решить, и человека не подставить, я действительно не представлял.

Самохин слушал, поглядывая в окно на пустой внутренний двор. По его лицу было видно, что информация доходит до него туго, сквозь пелену собственных мыслей. Он кивнул, раздавил окурок в банке.

— Понятно… — пробормотал он всё-таки. — Да, не позавидуешь твоему знакомому… Дай мне время, тут надо подумать, как и что лучше сделать.

Он уже собирался уходить, явно порываясь снова нырнуть в свои собственные раздумья и переживания. Я придержал его.

— Николай Петрович, и ещё… Не сочтите за наглость и простите, что сую нос не в своё дело… Но позвольте совет. Сугубо личный.

Он замер, уставив в меня удивлённый взгляд.

— С нашим «душевным» замом главреда вы свой конфликт лучше сейчас не продолжайте, — сказал я, понизив голос. — И на его провокации не поддавайтесь. Не рубите с плеча, что бы ни происходило. Потому что — он ведь только этого и ждёт.

— И что же мне теперь, всё проглотить?.. — начал Самохин, но потом махнул рукой, решив не продолжать.

— Он специально провоцирует вас на резкие движения. Это надо просто переждать. Когда вернётся Яков Яковлевич, Бойко сразу изменит тон и умерит свой гонор.

— Не пишите заявление! — не выдержал-таки Паша, вклинившись со своей юношеской пылкостью. — Мы с Ваней на вашей стороне!

Я продолжил, не давая Самохину ответить:

— Косогоров выйдет уже скоро, и всё наладится. А до этого нужно перетерпеть. Не дарите Бойко возможность навредить вам — и изданию.

Самохин посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах что-то шевельнулось — я очень надеялся, что это было понимание. Он молчал несколько секунд, потом коротко шагнул к выходу, обходя меня и Пашу.

— Спасибо за советы, — бросил он, не оборачиваясь и не сказать чтобы очень тепло.

Он медленно пошёл по лестнице — не вверх, в редакцию, а вниз, на выход. Мы с Пашей переглянулись. Прислушается ли мэтр к нашим словам, было неизвестно.

Сегодняшний день обошёлся без выездов. Все разошлись по кабинетам и знались рутинными делами. Я последовал общему примеру — журналы учёта того и сего сами себя не заполнят.

Я закончил сводить цифры по серебросодержащим отходам — нудное занятие, призванное доказать, что ни один грамм драгоценного металла из фиксажа не ушёл «налево». Дальше я засел с банкой клея, аккуратно вставляя газетные вырезки со своими снимками в массивный альбом. Эта рутина была обязательной частью жизни фотокорреспондента, отчётностью о потраченной плёнке, фотобумаге и рабочем времени.

Внезапно в кабинет влетел Паша. Он бросил быстрый взгляд на Пахомова, возившегося за своим столом с увеличителем, и выразительно кивнул мне на дверь:

— Выйдем на минуту. Дело есть…

В коридоре Паша, понизив голос и нервно дёргая себя за пуговицу на рубашке, выдал новость:

— Там это… Самохин напился… В зюзю…

Вот как. Не вынесла, значит, душа поэта. Это было неприятно — не вовремя он сорвался, мог и потерпеть, для своего же блага.

— Что, его видели где-то в городе? — спросил я.

— Да если бы в городе… — скривился в ответ Паша. — Он прямо здесь, в кабинете.

— В кабинете?

Я выругался про себя — а может, и не про себя. В разгар антиалкогольной кампании попасться на работе пьяным — это был крупный «залёт», гарантированные серьёзные неприятности. Может, даже увольнение по статье и волчий билет. Так что для Самохина сейчас, когда Бойко и так затеял на него охоту, всё могло обернуться совсем паршиво.

— Кто ещё знает? — спросил я, уже прикидывая, что нужно делать.

— Вроде никто, он у себя в кабинете сидит, — сказал Паша.

Мы рванули к кабинету Самохина. Его соседа Мануйлова, слава богу, на месте не оказалось — ушёл в машбюро или ещё куда-нибудь, обычно он сидел за своим столом безвылазно. Но стоило мне взглянуть на самого Николая Петровича, как стало ясно: дело дрянь. Самохин пребывал в плачевном состоянии: галстук на боку, причёска похожа на птичье гнездо, в глазах мутная пелена. Увидев нас, он хотел что-то сказать, но лишь промычал нечто нечленораздельное.

Схватив графин с водой, мы попытались привести мэтра в чувство. Но через две минуты стало понятно, что вышло ещё хуже: теперь Самохин был не только пьяный, а вдобавок и мокрый. Кажется, от тряски и хлопанья по щекам мужика ещё больше развезло.

Его нужно было срочно куда-нибудь уводить, эвакуировать. Пускай обнаружится прогул, это будет всё лучше, чем быть зафиксированным на рабочем месте в таком вот виде. Блин, да когда он только успел?..

Нужно выводить его под руки на улицу и грузить в машину. Я сказал Паше бежать вниз, договариваться с Михалычем: пусть подгоняет «уазик» прямо к запасному выходу.

— И вот это возьми, — я поднял валявшуюся на полу бутылку из-под коньяка, протянул Паше, — выкинешь там где-нибудь незаметно.

Тот кивнул, со знанием дела сунул бутылку под ремень и прикрыл пиджаком.

Но не успел Паша дойти до двери кабинета, как та распахнулась без его участия. Внутри у меня успело похолодеть, но Самохину повезло: это было не начальство. На пороге стояла Ирка из отдела писем, подруга и одноклассница Нещадова, надёжный человек. С ней была Вика, секретарша Косогорова, девушки на ходу о чём-то переговаривались.

И вот здесь возникал вопрос. Ведь в отсутствие Косогорова Вика автоматически становилась секретаршей Бойко.

— О, ребят, и вы здесь, — сказала Вика, входя. — Там Артур просит Николая Петровича…

Тут Вика увидела Самохина.

— Ой, господи… Зайти к нему на минутку… — закончила она, потом прикрыла рот ладонью и опёрлась о письменный стол.

Всё-таки Самохину не повезло.

Нет, проблема была не в Вике — по тому, как она восприняла увиденное, я понял, что дело наше ещё не потеряно. Она не собиралась сдавать Самохина и даже, кажется, переживала за него. Но тому нужно было идти к Бойко. И вот это была финита ля комедия.

Ирка мгновенно всё поняла и быстро прикрыла за собой дверь, отсекая нас от коридора. Но этого, наверное, можно было и не делать. Бойко наверняка вызывал к себе Самохина не просто так, именно в эту самую минуту. Он знал, что делает — кто-то уже успел ему стукнуть, донести.

— Иди, иди, — Ирка подтолкнула Вику к двери, она не сомневалась, на чьей стороне находится её подруга в этой борьбе. — Скажи ему, что Самохина в кабинете нет.

— Точно! А мы пока его уведём, — обрадовался Паша.

Но я сомневался, что всё получится так просто. Вряд ли Бойко не предусмотрел вариант с бегством его противника.

— Подождите, я кое-что проверю, — сказал я и быстро вышел в коридор.

Я направился к лестнице, стараясь шагать так, как будто ничего не происходит. Выглянул. Так и есть: между этажами переминался с ноги на ногу молодой Ляпунов из отдела политики и экономики. Протеже Бойко, он ошивался здесь явно неспроста — караулил. Если мы сейчас потащим Самохина вниз, этот тип тут же поднимет хай, вызовёт своего «патрона» — и для Николая Петровича всё закончится ещё хуже.

Нужно было действовать по-другому. Активировать пожарную тревогу? Слишком шумно, приедут расчёты, начнут всё проверять — мало не покажется всем, не только Самохину. Нет, здесь нужны были не пожарные и не милиция. В голове мелькнула одна дельная мысль, но её тут же вытеснила другая, ещё лучше.

Я вернулся в кабинет.

— Вика, — я посмотрел на секретаршу. — Иди, пожалуйста, за свой стол. Сейчас тебе позвонят.

— Кто? — растерялась она. — Зачем?

— Давай, просто доверься мне.

Она переглянулась с Иркой, кивнула и выскользнула за дверь. Я повернулся к остальным.

— Ира, Паша, постарайтесь привести нашего коллегу в божеский вид. Хотя бы транспортабельный, чтобы он мог хоть немного переставлять ноги.

Дальше я подошёл к телефону и снял трубку. Дождался гудка, набрал внутренний номер приёмной.

— Алло, Виктория? — я прижал к микрофону носовой платок, чтобы изменить тембр. — Это из обкома комсомола беспокоят. Понимаете, да? — я усмехнулся. — Переключите на Артура Валентиновича, пожалуйста.

Вика на том конце провода на секунду запнулась, но, кажется, поняла мою задумку и правила игры. В трубке что-то щелкнуло.

— Артур Валентинович, здравствуйте, — заговорил я уверенным, сухим тоном, каким, как мне представлялось, вещают мелкие партийные функционеры, память Нещадова выдала фамилию одного из таких. — Это Смирнов из обкома комсомола. Вы не могли бы сейчас подъехать к нам для решения одного вопроса? Да, срочно, возникла такая необходимость.

Бойко заволновался, спросил, зачем ехать, что за вопрос. Голос в трубке звучал встревожено и глухо.

— Давайте уже здесь всё узнаете, — сказал я. — По телефону такие вещи обсуждать неудобно. Ждём вас в ближайшее время.

Я повесил трубку. Паша смотрел на меня с испугом, а Ирка — с азартом и каким-то весёлым восхищением. Мы заперли дверь изнутри. Через минуту в коридоре послышались быстрые шаги Бойко. Он что-то говорил на ходу, отдавал кому-то неразборчивые распоряжения.

Мы выждали, пока звук его шагов стих у лестницы, потом ещё немного.

— Пора, — скомандовал я.

Мы подхватили Самохина под руки. Тот едва переставлял ноги, голова свесилась на грудь, он что-то бормотал заплетающимся непослушным языком. В коридоре навстречу нам попался Костя, поднялся зачем-то из лаборатории. Он уставился на нашу процессию во все глаза.

— Что смотришь, — сердито проговорил Паша. — Помогай давай!

Костя испуганно кивнул и начал активно путаться под ногами.

— Не надо, сами справимся, — сказал я. — Беги лучше к Михалычу, скажи, пусть подгоняет машину поближе к дверям, чтобы нам не тащиться через двор на виду у всех окон.

Лаборант тут же понёсся вперёд и скрылся в дверном проёме, его шаги зашуршали по ступенькам.

Мы уже дотащили Самохина до лестницы, когда Костя пулей взлетел обратно.

— Назад, там Бойко! — сообщил он громким паническим шёпотом, размахивая руками. — Он возвращается!

Мы поспешно развернулись и потащили Самохина в обратную сторону.

Мы тащили пьяного и почти бесчувственного Самохина по коридору редакции. Сквозь приоткрытые двери кабинетов на нас глядели любопытные глаза коллег. Оставлять Самохина в его кабинете было нельзя — именно там Бойко и станет его искать. Это было понятно всем.

— Сюда! — Ирка толкнула дверь в кабинет корреспондентов Черных и Карасёва.

Точно! Там сейчас было пусто: один на больничном, другой в отпуске. Мы усадили Самохина на стул и привалили к стене в глубине комнаты. Сами выскочили обратно.

— Ира, запрись и сиди с ним здесь! — шепнул я.

Она нырнула внутрь, щёлкнул замок. Мы с Пашей успели отойти по коридору к дверям кабинета фотографов и встали напротив неё, у окна.

Почти сразу после этого с лестницы на этаж вылетел Бойко. Лицо у него было покрасневшее и выражение на нём — хищное. Он поскакал к кабинету Самохина. Дёрнул дверь, заскочил внутрь — и увидел, что там пусто. Выскочил обратно, растерянно вертя головой, метнулся к лестнице, но тут к нему откуда-то подскочил Ляпунов. Наш «стукач» что-то зашептал шефу на ухо, втянув голову в плечи и сдержанно жестикулируя.

Бойко размашисто кивнул. Оттолкнув Ляпунова, он направился в сторону кабинета Черных. Его шаги застучали по паркету посреди притихшего пространства редакции. Он подошёл к двери, за которой прятались Ирка и пьяный Самохин, и со всей силы забарабанил кулаком в дерево.

— Эй, там! — крикнул он. — Открывайте немедленно!

В ответ из-за двери, понятное дело, не донеслось ни звука.

Было постучал ещё. Его удары в дверь гулко отдавались в тишине коридора. Я представил себе, как Ирка сидит там сейчас, как партизан в осаде. При этом, наверное, зажимает рот Самохину, чтобы тот спросонья не вздумал что-нибудь промычать.

— Николай Петрович, ну что за детский сад! — завопил Бойко, срываясь на фальцет. — Я знаю, что вы там!

Постучав ещё немного, заместитель главреда вдруг остановился и замер.

— Ключ, — проговорил он, просветлев лицом. — Там в приёмной должен быть ключ от кабинета.

Ляпунов преданно взглянул на Бойко и метнулся в приёмную. С ним вместе побежал откуда-то появившийся Мануйлов. Толкаясь на ходу, они прискакали к специальной вешалочке, где хранились дубликаты всех ключей. Они не знали, что я уже успел там побывать чуть раньше — и просто перевесил нужный ключ на другой крючок.

Двое бегунов вернулись ни с чем, растерянно разводя руками. Бойко зарычал. Окончательно теряя лицо, он попытался вышибить дверь плечом. Раздался глухой удар, дверь не шелохнулась, зато Бойко вскрикнул и схватился за сустав — плечо у него было хлипкое, не для дверных штурмов.

Понимая, что долго эта осада не продлится и к чему всё придёт, я шепнул Паше, чтобы тот бежал вниз, к слесарю Игнатьеву. Игнатьев был мужик нормальный, советский, Паша должен был успеть ему всё объяснить. Пока Паша незаметно пробирался к лестнице, Бойко ещё немного постучал в кабинетную дверь. Потом его по очереди сменили Мануйлов и Ляпунов, а Бойко отошёл на два шага и кричал угрозы и проклятия.

Наконец, когда эта троица совсем запыхалась, Бойко пришло в голову предсказуемое решение. И он сам отправил Ляпунова за слесарем.

Ляпунов вернулся один, румяный и запыхавшийся.

— Он сказал, что пока прийти не может, — сообщил Ляпунов, отдышавшись, — у него срочная работа. Как только закончит — сразу придёт.

Паша, который уже успел вернуться и стоял рядом со мной, едва заметно ухмыльнулся. А Бойко впал в ярость.

— Он что там, обалдел⁈ Беги и тащи его сюда за шкирку! Скажи — уволю к чёрту!

Ляпунов снова умчался, а Бойко забарабанил в дверь с новой силой.

— Я знаю, знаю, что вы там! — прокричал он в замочную скважину. — Не хотите по-хорошему — ладно, будет по-плохому!

Коридор уже давно заполнился народом. Работа в редакции встала: все, от курьеров до завотделами, глазели на это бесплатное представление. Среди остальных выделялась грузная фигура Поликарпова, начальника отдела политики и экономики, но, что важнее, парторга. Едва ли он состоял в сговоре с Бойко, Поликарпов был сам по себе. Но меры в случае чего он примет, у него просто не будет выбора.

Я понимал: дверь вскроют, это лишь вопрос времени. Нужно было придумать что-то ещё.

Одна идея в запасе у меня имелась.

Я зашёл в свой кабинет — там было пусто, Пахомов тоже ушёл смотреть на скандал вместе со всеми. Я взял телефон и сделал один звонок.

Когда я положил трубку и обернулся, в дверном проёме стояла женщина. Пожилая корректорша и ветеран редакции, Ада Михайловна Барац. Мой телефонный разговор она наверняка слышала.

— Не переживайте, Иван, — послышался сквозь коридорный шум и гомон её тихий голос. — Я хочу помочь, вам и Самохину.

Дальше она сверкнула очками и заговорила о том, что работает в газете уже целую вечность. Пришла ещё девчонкой, сразу после войны. Тогда здесь…

Я вежливо прервал её и попытался поторопить: времени было в обрез. Слесарь Игнатьев уже поднялся — в коридоре слышались его оправдания и недовольные крики Бойко. Но Ада Михайловна была спокойна.

— Я понимаю, — сказал она. — Я толкую вот о чём… Этот кабинет, который сейчас ломают, — она указала рукой в стену, — там… Он соединён с соседним кабинетом проходом. Об этом никто не знает, проход заставили шкафами с обеих сторон ещё в пятидесятых.

Это было то, что надо. Я благодарно пожал Аде Михайловне её маленькую сморщенную ладонь — и поспешил в коридор. Там я отозвал Пашу, и мы вместе с Адой зашли в соседний кабинет. Это был отдел писем, как раз там и работала Ирка. Обычно это помещение не пустовало: письма приходили десятками, и девушки, которые здесь работали, едва успевали разбирать их вчетвером. Но сейчас все были в коридоре.

Нет, в коридоре были не все — за одним из толов тихонько сидела Ольга Геннадьевна, ответственный секретарь редакции. Что она здесь делала, было непонятно — может, зашла по делу, а когда начался весь кавардак в коридоре, вместе с другими туда не побежала. Но бывает и так, что если ты не идёшь смотреть на кавардак, то он сам приходит к тебе.

Я извинился и сообщил, что у нас здесь есть небольшое дело. Ольга Геннадьевна кивнула и осталась на месте.

Костя-лаборант заметил наше движение и тоже сунулся в кабинет вслед за нами. Его мы оставили у двери, на стрёме.

В коридоре слесарь Игнатьев уже ковырялся в замке. Он лязгал инструментом, ворчал, что он не домушник вскрывать замки — в общем, всячески затягивал время.

Мы с Пашей, стараясь не шуметь, принялись отодвигать тяжёлый архивный шкаф. Ольга Геннадьевна смотрела на это большими глазами. Шкаф был набит подшивками старых газет и мешками с письмами, я увидел содержимое через приоткрывшуюся дверцу. Пыль летела хлопьями, шкаф скрежетал, но за воплями Бойко в коридоре этих звуков никто не слышал.

За шкафом действительно обнаружилась дверь. Старая, серая, густо заросшая пылью и паутиной. Я потянул за ручку — и дверь открываться не пожелала.

Дверь не открывалась, и я уже успел встревожиться, но потом дёрнул ещё раз, посильнее. Тогда дверь поддалась. Всё было нормально, не заперто — просто дверное полотно присохло к коробке, очень долго не пользовались. С тихим скрипом дверь раскрылась, открывая путь в соседний кабинет.

Сначала мне показалось, что за ней глухая стена, сераяи непроходимая. Но нет — внизу, у самого пола, пробивалась тонкая полоска света. Никаких стен, путь преграждала задняя часть широкого шкафа, стоявшего в соседнем кабинете.

Путь к цели преграждал всего лишь шкаф. Только вот сдвинуть его отсюда было невозможно — разве что завалить, обрушить его туда, в комнату. И поднять при этом грохот на всю редакцию.

Я прижался губами к щели и позвал шёпотом:

— Ира! Ира, подойди сюда!

За шумом и истерикой Бойко в коридоре она услышала меня не сразу. Но вот с той стороны послышались осторожные шаги.

— Ваня? — раздался её удивлённый голос. — Это ты?

— Да, да! — зашептал я дальше. — Ира, слушай внимательно: тебе нужно отодвинуть этот шкаф, мы отсюда не можем. Немного, на сантиметры, потом мы уже сами… Давай, пробуй!

Ирка стала пробовать отодвинуть шкаф. Я слышал, как она натужно сопит, как скрипит дерево и елозят её ноги по паркету. Увы, шкаф только чуть заметно подрагивал, но не сдвинулся ни на миллиметр.

— Да не могу я! — отчаянно зашептала Ирина в щель между шкафом и стеной. — Я вам что, тяжелоатлет, штангист Василий Алексеев⁈ Не получается, он неподъёмный вообще!

Паша рядом со мной нервно кусал губы, Костя с Адой Михайловной тревожно оглядывались на дверь. Нужно было что-то экстренное. Я вспомнил Иркин характер — она была мать двоих маленьких детей. А ещё она была женщиной эмоциональной. И любила при случае принарядиться.

— Ира, соберись! — я придал голосу максимальную убедительность. — Представь, что за этим шкафом твой ребёнок… У него в руках большие портновские ножницы… И он прямо сейчас примеряется к твоему самому любимому платью!..

Несколько секунд за дверью стояла тишина. А потом шкаф внезапно вздрогнул. Раздался негромкий, но отчётливый скрежет дерева по паркету. Преграда начала медленно и рывками отползать, сверху и сбоку в дверной проём протянулись полосы солнечного света. Почти сразу же образовалась щель, в которую я тут же втиснул плечо. Упираясь в косяк, я помог Ирке изнутри, и тогда дело было сделано.

Всё, проход был открыт. В проёме показалось раскрасневшееся и довольное лицо Ирины. Она смотрела на нас шальными глазами. Мы с Пашей мгновенно нырнули внутрь, отодвинули её. Подхватили Самохина под мышки и, не успел он и пикнуть, потащили его мимо шкафа в наш кабинет. Ирка юркнула следом. Уходя, я увидел, что она догадалась выветривать дух перегара — форточка в кабинете Черных была распахнута.

Мы с Пашей схватились за низ шкафа. Было неудобно, но мы быстро подтянули его обратно к дверному проёму. Действовали мы слаженно, как опытные грузчики — Боря Мельник по кличке Толстый мог бы нами гордиться. Дальше мы прикрыли дверь и вернули на место наш архивный шкаф.

Как только мы закончили, в коридоре лязгнуло.

— Готово вот, не кричите уже, — послышался флегматичный голос слесаря Игнатьева.

Дверь в соседний кабинет со скрипом и грохотом распахнулась. Мы замерли, переглядываясь и прислушиваясь, что будет происходить там. А здесь Ирка уже провела Самохина мимо Ольги Геннадьевны в самый дальний угол. Она усадила его за стол, прикрыв стопками папок и старых газет. Укрытие это не казалось надёжным: начнут искать — тут же и найдут.

Я осторожно вышел в коридор, за мной последовали остальные.

В кабинете Черных и Карасёва было людно. Бойко и его свита топтались посреди пустого помещения — Мануйлов заглядывал под столы и за шторы, сам Артур вертел головой и нюхал воздух, Ляпунов с вытянувшимся в растерянности лицом торчал рядом.

— Своими глазами видел, честное слово, — буркнул он в ухо Бойко.

В этот момент моих ноздрей неожиданно коснулся приторный запах парфюма. Мимо меня, слегка задев плечом и обдав волной воздуха, проплыла Маргарита. Она грациозной и какой-то хищной походкой направилась прямиком к Бойко. Наклонившись к самому его уху, она что-то ему сказала. Бросив на меня недобрый взгляд, она ушла, и на её губах играла торжествующая усмешка.

Я понял, что дело плохо. Маргарита видела всё. И теперь она выдала нас с потрохами.

Ничего поделать тут было нельзя. Бойко, а за ним и вся его гоп-компания, решительно зашагали к нашему кабинету. На секунду в дверях перед ними выросла Ирина.

— Постойте… Не надо туда идти! — проговорила она, пытаясь преградить им путь.

Её молча отодвинули в сторону. Казалось, это конец: до цели им оставалось несколько метров. Сейчас они пройдут дальше, и Самохин предстанет перед ними во всей своей хмельной и безобразной красе.

Но тут на лестнице раздался топот множества шагов. В коридор, расталкивая зевак, вбежали люди в белых халатах.

— Где больной? — решительно спросил высокий медик, на ходу бросая по сторонам строгие взгляды.

Все озадаченно замолчали. Я же показал рукой в сторону кабинета. Бригада медиков вихрем залетела внутрь, катя перед собой специальные носилки на колёсиках.

— С дороги! Не мешайтесь под ногами! — зычно гаркнул врач.

Ирка поймала мой взгляд, мгновенно всё поняла и кивнула приехавшим. Она повела их в дальний угол, где в своём ненадёжном укрытии «отдыхал» Самохин. Медики, действуя слаженно и безапелляционно, в мгновение ока уложили его на носилки. Так же стремительно, отодвинув с пути ошарашенных Бойко и Мануйлова, они выкатили тело в коридор и скрылись в тёмном проёме лестницы. Всё произошло так быстро, что никто в редакции не успел даже и рта открыть.

«Спасибо тебе, друг Виктор, выручил», — подумал я про себя. Я уже не надеялся, но мой недавний звонок другу всё-таки сработал.

А в коридоре висела недоумённая, тревожная тишина. Бойко пришёл в себя первым. Лицо его озарилось какой-то новой идеей.

— Ничего, — процедил он, обводя взглядом присутствующих. — Это совершенно ничего не меняет.

Дальше Бойко сделал свой следующий ход. Он подошёл к Ольге Геннадьевне. И тут память Нещадова подсказала мне, что это беда. Дело в том, что ответственный секретарь Ольга Геннадьевна была человеком патологически честным. Она просто не умела врать, такая у неё была личная особенность. Об этом знала вся редакция. Ольга Геннадьевна видела Самохина пьяным — к несчастью для себя, для нас и для самого мэтра. И теперь она являлась ходячей уликой, доказательством, гарантированным и стопроцентным приговором.

Бойко прекрасно понимал: при всей своей симпатии к Самохину, она не скроет правду даже под страхом смерти.

— Скажите, Ольга Геннадьевна, — вкрадчиво начал заместитель главреда, — видели ли вы минуту назад Самохина, который здесь, на рабочем месте, не вязал лыка?

Ольга Геннадьевна вздрогнула, её губы задрожали. Смотрела она себе под ноги.

— Ну же! — рявкнул Бойко, теряя терпение. — Вы видели сейчас Самохина⁈

— Да… видела, — прошептала она.

— И что он⁈ — наседал Бойко. — Что⁈ Вязал лыко?

— Нет… — ответила ответственный секретарь, и в глазах её заблестели слёзы. — Нет. Лыка он не вязал.

Она закрыла лицо ладонями, и её плечи бессильно опустились.

— Вот! — ликующе вскричал Бойко, обводя взглядом притихший коллектив. — Вот оно, торжество истины!

От радости заместитель главреда подпрыгивал на месте, и его лицо сияло от самодовольства. Он думал, что победил. Теперь нужно было лишь оформить победу — то есть по-быстрому уволить Самохина. Потом, когда на работу из отпуска выйдет Косогоров, Ольга Геннадьевна повторит перед ним то, что сказала сейчас. И формального повода в чём-то обвинять Бойко у главреда не будет. А то, что сделано это не по-человечески… Для Бойко это было неважно — целил-то он не куда-то, а в самого Косогорова.

Нужно было перехватывать инициативу прямо сейчас. Любым путём, пусть и не самым очевидным.

— К чему это ты ведёшь, Артур Валентинович? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже немного удивлённо.

— А разве это непонятно? — в свою очередь изобразил удивление и Бойко; отвечал он мне, но окидывал при этом взглядом весь собравшийся коллектив. — К тому, что люди, распивающие спиртное на рабочем месте, трудиться в нашем молодёжном издании, органе обкома комсомола, не должны. Не имеют права. В наше судьбоносное время, когда партия и правительство призвали нас к мобилизации всех сил, к трудовому подвигу, мы обязаны все как один…

— Спокойно, — я взмахом руки прервал его демагогию. — Не надо громких слов. Давайте разберёмся, что мы здесь наблюдали на самом деле. Да, Николай Петрович присутствовал здесь в не самом лучшем своём виде. Не исключено, что он был даже нетрезв. Но ведь он сам говорил, что ему нездоровится. Может быть, он принял какую-то спиртосодержащую микстуру от простуды? Или добавил себе в кофе несколько граммов коньяка, чтобы восстановить правильную работу организма, как это иногда советуют людям в возрасте…

Да, мы и сами вполне умеем разводить демагогию, подумал я, глядя на застывшего Бойко.

— И это, — продолжал я, — слегка подкосило его, на фоне нездоровья. И на фоне тех моральных переживаний, которые, как многие здесь знают, имели место в его профессиональной деятельности в последнее время.

— Хватит тут рассказывать ерунду! — прервал меня Бойко.

Но прерываться я не собирался. Я уже почувствовал, что аудитория, большая её часть — на моей стороне.

— Дайте ему сказать! — крикнул кто-то из толпы в подтверждение моих мыслей.

Я узнал голос, это был Михалыч, а старого шофёра в коллективе уважали. Его возглас поддержали одобрительным гулом другие.

— Спасибо, — я кивнул Михалычу и продолжил. — Вот, смотрите. Ольга Геннадьевна увидела старшего корреспондента Самохина в этот, скажем так, неудачный для него момент. Он вёл себя прилично, трудовую дисциплину, по сути, не нарушал. Разве он здесь дебоширил? Нет. Просто он был не в форме. Но могла ли Ольга Геннадьевна, просто на глаз, оценить и уверенно определить степень опьянения человека? Вряд ли. Она же не специалист, не доктор-нарколог.

Я повернулся к ней:

— Вы ведь не специалист, Ольга Геннадьевна?

— Нет, не специалист, — ответила она с готовностью и даже с радостью, понимая, что её пытаются вытащить из-под удара. — Я не могу определять степень опьянения на глаз.

Бойко попытался вмешаться и стал что-то говорить, но я поднял руку, как выступающий в суде юрист.

— Вот именно! — продолжил я. — Но даже если наш товарищ Самохин и… был неправ, скажем так… То что же нам теперь, выбросить человека? Нет, мы должны наоборот, поддержать его в трудную для него минуту. Тем более — учитывая его многолетние заслуги перед изданием. Если он виноват, то наказать. Но решаться такие вопросы должны всем коллективом, по справедливости. Именно так — в наше судьбоносное время.

Люди в коридоре переглядывались, по толпе прошёл тихий гомон. Подавляющее большинство было со мной согласно. Даже прихлебатели Бойко, почувствовав перемену ветра, куда-то попрятались. Сам заместитель главреда только растерянно блымал глазами, не очень понимая пока, что ему теперь предпринять.

И тут случилось непредвиденное. Со стороны лестницы послышался шум и какие-то невнятные крики. Потом там раздался топот, там кто-то поднимался.

— Где он⁈ — прозвучал требовательный голос. — Сейчас я ему всё скажу!..

Из дверного проёма в коридор вывалилась растрёпанная фигура. И пошагала вперёд. Натыкаясь на стены, заплетаясь в ногах и не падая только каким-то чудом, к нам шагал заслуженный журналист Николай Петрович Самохин.

Самохин брёл по коридору, и взгляд его сильно напоминал носорожий. Остальной его вид тоже мало походил на человеческий: пиджак расстёгнут, галстук съехал куда-то к уху, лицо налилось багровым цветом. Он размахивал руками, буровя себе под нос что-то бессвязное, но определённо воинственное.

— Думаешь, раз сел в кресло — так всё можно? — донеслись до меня с трудом различимые слова, когда Самохин остановился в нескольких шагах. — Сейчас я тебе…

Мне было вполне понятно, к кому именно хмельной журналист обращается. Правда, разговаривал он с тем собеседником, который обитал у него в голове, настоящего Бойко Самохин не видел. Он вообще сейчас ничего не видел.

А когда на него нашло секундное просветление, то он увидел. И тогда голос у него осёкся. Его взгляд, до этого мутный и расфокусированный, наконец наткнулся на знакомые лица. Он увидел редакцию в полном составе: от секретарей, корректоров и молодых репортёров до руководителей отделов и прочего начальства. Ближе других их этого самого начальства к Самохину оказался парторг Поликарпов. И при виде парторга несчастного Самохина словно подкосило.

Поликарпов стоял неподвижно, сложив руки на груди. Он медленно, с тяжелым вздохом, покачал головой:

— Эх, Николай Петрович, Николай Петрович…

Мне показалось, что Самохин всё понял как раз в тот самый короткий миг. Осознал масштаб катастрофы. Узрел, каких проблем принёс он себе этим своим бестолковым возвращением.

Его воинственный пыл мгновенно угас. Лицо из красного стало серым, он пошатнулся и стал нашаривать ладонями стену. Ему стало плохо уже по-настоящему — может, даже сердце прихватило.

К счастью, медики из «скорой» были уже рядом. По их виду было похоже, что бежать за удравшим из машины журналистом им пришлось от самого перекрёстка. Теперь они его настигли — и вовремя. Они быстро подкатили носилки, подхватили обмякшего Самохина под руки и уложили. Он не сопротивлялся, лежал пластом, уставившись в потолок пустым взглядом. Колесики носилок загремели по полу, и очень скоро в коридоре стало тихо.

Но тихо в коридоре пробыло недолго. Тишину прервал скрип туфель Бойко, а потом — и его ликующий голос.

— Ну что? — обвёл он взглядом присутствующих. — Видели своего «больного»? Теперь, надеюсь, никто не скажет, что он просто слегка захмелел от микстуры? Учудить такое в разгар борьбы с пьянством — это надо было додуматься!

Его прихлебатели довольно закивали. Остальные работники редакции стояли, опустив головы — крыть тут было нечем. Но это было ещё не всё. В азарте Бойко начал бегать по кабинетам.

— Сейчас мы его так прижмем, что он не отвертится, и никто ему не поможет! — кричал он. — Ищите, здесь должна быть бутылка из-под коньяка!

Вот это показалось мне интересным. Я шагнул вслед за ним в кабинет и, улучив момент, негромко сказал ему на ухо:

— Артур Валентинович, скажи… а откуда это ты так точно знаешь, что нужно искать именно бутылку от коньяка?

Бойко на миг замер. В глазах мелькнуло замешательство, но он тут же взял себя в руки.

— Я… Мне, вот, товарищ Мануйлов сказал! — ткнул он пальцем, указывая на кабинетного соседа Самохина.

Пришла очередь растеряться для Мануйлова. Он дёрнул кадыком, глаза его забегали. Но под жёстким взглядом Бойко он покорно согласился, кивнул:

— Да, это я сказал. Не могу просто смотреть, как коллега катится вниз по наклонной плоскости. Мой гражданский долг…

Мне всё стало понятно. Самохин не был дураком, чтобы так подставляться. Напился он не сам по себе: его технично споил Мануйлов — по прямому указанию Бойко. Это объясняло, почему Мануйлов, который обычно не отрывал зада от стула, сегодня так долго крутился в коридорах.

— Артур Валентинович, — сказал я негромко. — Давай переместимся для разговора в кабинет главного редактора. Втроём: ты, я и товарищ Мануйлов. Кажется, нам есть что обсудить.

Бойко понял, что я их раскусил. Он нахмурился, но спорить не стал — понимал, что лишние свидетели при этом разговоре ему не нужны.

— Да, пойдём, — буркнул он. — Поговорим там.

Мы вышли в коридор, где всё ещё было полно народу.

— А вы что тут трётесь⁈ — рявкнул Бойко, вымещая злость на работниках редакции. — Давайте все по местам, работать!

Мы зашли в кабинет. Бойко по-хозяйски опустился в кресло Косогорова, а Мануйлов примостился сбоку, на гостевом стуле. Я садиться не стал. Не стал я и дожидаться, пока они соберутся с мыслями — выложил козырь первым.

— Можешь не утруждаться поисками, Артур, — сказал я, глядя Бойко в глаза. — Искомая бутылка сейчас у меня. И эта улика находится в надёжном месте.

Сказав это, я подумал: надеюсь, Паша не додумался выбросить её в урну, в коридоре, на виду у всех. Нет, не должен — он вроде бы понимал, что к чему.

Услышав мои слова, Бойко дёрнулся. Мануйлов тоже зашевелился: как-то подобрался и заёрзал на стуле. Я повернулся к нему:

— Зачем ты это сделал, Геннадий? Зачем товарища губишь?

Мануйлов тут же ощетинился. В этот момент он стал похож на своего тёзку — дикого кота-манула: такой же круглый, приземистый, с маленькими злыми глазками.

— Ты на меня не переводи, Нещадов! — зашипел он, подаваясь вперёд. — Не перекладывай давай с больной головы на здоровую. Кого я споил? Самохин сам меру не знает, его и уговаривать не надо. А ты сейчас его прикрываешь — пьяницу, получается, выгораживаешь! Это, между прочим, соучастие!

Подключился Бойко, кивнул, нахмурив брови.

— Всё абсолютно так и выглядит, — заговорил он. — То, что ты, Иван, сейчас делаешь, идёт вразрез с нормами советской морали и партийной дисциплины. Мы обязаны вскрывать подобные язвы, а не вот это вот… Не прятать бутылки по углам.

Эту его демагогию можно было слушать до вечера.

— Ребята, вы не поняли. Бутылка — у меня, — жёстко напомнил я. — И если дело дойдёт до серьёзного разбирательства, с неё снимут отпечатки пальцев. Твои, Гена, отпечатки. На стекле они обнаружатся — как пить дать.

Каламбур про «пить дать» получился нечаянным. Он повис в тяжёлом воздухе кабинета, и никто кроме меня его не заметил и не оценил. Мануйлов на мгновение замолк, переваривая угрозу.

— Так зачем ты совершил такую подлость? — спросил я негромко, пригибаясь, чтобы взглянуть в его маленькие глазки. — Зачем так подставил нашего товарища — талантливого журналиста, ценного для газеты человека?

Манулов, до того сидевший немного ссутулившись, вдруг резко выпрямился.

— А надоел он мне, этот твой «талантливый журналист»! — внезапно выкрикнул он, теряя самообладание. — Сил больше нет терпеть этого «товарища»! Только и разговоров: Самохин то, Самохин сё! Вечно он, везде он! На первых полосах — Самохин, на доску почёта — Самохина, премии и поощрения — Самохину! А мы что, рыжие? Мы тут, значит, текучку разгребаем, черновую работу делаем, а он — гений, ему всё прощается! И пьянки его, и прогулы! Надоело!

Он выкрикивал это, багровый и растрёпанный, словно сбрасывал с души многолетний груз. Это была обычная зависть бездарности к таланту, чёрная и застарелая.

Выплеснув всё, Мануйлов обмяк и застыл на стуле, тяжело дыша.

— Теперь тебе самому достанется, — заметил я, когда он чуть пришёл в себя. — За то, что спиртное на работу притащил. Это как минимум.

Тут Мануйлов поднял указательный палец и помахал ним у меня перед лицом.

— Нет, Иван, тут ты ошибаешься, — проговорил он со злой ухмылкой. — Бутылка-то была — не моя.

— А чья? — быстро спросил я.

После этих слов Бойко заметно занервничал. Он резко подался вперёд, кресло под ним протяжно скрипнуло.

— Всё, достаточно разговоров! — шмякнул он ладонью по столу. — Идите, Геннадий Андреевич, мы тут сами во всём разберёмся. Ступайте к себе.

Мануйлов уходить явно не хотел. Он снова ощетинился, глядя на нас обоих. В этом ракурсе он был вылитый манул — толстый, зубастый, с поднявшимися дыбом волосами.

— Иди, говорю! — прикрикнул на него Бойко, уже со злостью, не сдерживаясь.

Мануйлов медленно поднялся, поправил свой куцый пиджак и уже в дверях бросил, взглянув на меня через плечо:

— Бутылка была не моя, Нещадов. Помни об этом.

Дверь за ним закрылась. Мы с Бойко недолго посидели, молча уставившись друг на друга. Я был уверен в себе и настроен решительно, поэтому он отвёл взгляд первым.

Быстро перебрав в голове варианты, я пришёл к выводу, что коньяк для спаивания Самохина Мануйлову вручил Бойко. И в сложившейся ситуации отрицать этого он не станет. Дойди дело до чего-то серьёзного — и подельник моментально сдаст его, спасая свою манулью шкуру.

Бойко это всё тоже понимал. И он заговорил — нехотя, сквозь зубы, признал:

— Ну хорошо, допустим, бутылка — моя. Но это не имеет ровным счётом никакого значения, — тут же продолжил он. — Никто не вливал спиртное в горло Самохина насильно. Он взрослый человек и сам несёт ответственность за свои поступки.

Заместитель главреда сидел, откинувшись на спинку кресла, но при этом умудрялся глядеть на меня как будто свысока.

— Поэтому моё предложение таково, — проговорил он дальше. — Самохин пишет заявление по собственному желанию и мирно уходит. Я не стану давать ход делу о пьянстве на рабочем месте. Таким образом, он не получит «волчьего билета», а журналист он всё же опытный — работу в другом месте найдёт без труда.

Мне было совершенно понятно: Бойко хочет выжать из ситуации максимум. Весь этот план, скорее всего, созрел у него ещё до того, когда Косогоров уехал в отпуск. Бойко начал пакостить Самохину сразу, методично и зло, прицельно нанося удары в самые уязвимые места: профессиональную гордость и самолюбие. Поначалу он и не искал повода для увольнения, он просто стремился сломить противника морально. Придирался к мелочам в материалах, безосновательно заставлял переделывать уже готовые статьи, прилюдно отчитывал за откровенную ерунду и заваливал скучной, бесперспективной «текучкой».

Это было продуманное психологическое давление. Бойко не гнушался привлекать и других: ту же Маргариту. Я вспомнил, как она выдала нас, заметив, где мы прячем хмельного мэтра. Видимо, ей было обещано место Самохина — место «главной звезды» газеты. Таланта у неё, конечно, не хватало, но кто же способен адекватно себя оценивать? А может, видя, что сам я определённо не на стороне Бойко, Маргарита заняла другую сторону просто для противостояния со мной, такое было тоже возможно. Как бы там ни было, Маргарита включилась в эту тихую травлю, как и Мануйлов, как Ляпунов и, может, кто-нибудь ещё. И Самохин, не выдержав этого пресса, сорвался — привычно потянулся за утешением к «зелёному змию».

То, что произошло сегодня, было венцом всей интриги. Бойко и не собирался увольнять его по статье — это было бы слишком грубо и неосмотрительно, Косогоров воспринял бы это как личный вызов. А так всё выглядело как несчастный случай, моральный срыв несдержанного к выпивке сотрудника. Известно же, что чем человек талантливей, тем легче при случае срывается и уходит в штопор. Бойко даже предстанет перед главредом «спасителем» репутации Самохина — мол, не погубил карьеру, а дал уйти по-тихому. Косогоров слишком авторитетен, и загрызаться с ним Бойко пока опасался.

Я изложил все эти соображения прямо Артуру в лицо. Тот слушал с мрачным, непроницаемым видом. Когда я закончил, то поставил свои условия.

— На увольнении Самохина никто не настаивает, — стал я перечислять. — Он остаётся. Это раз. Получит выговор — за сегодня и за ту проваленную статью, но не более. И Косогорову о деталях этого инцидента не сообщается. Это два.

— Зачем мне на это соглашаться? — прищурился Бойко, разыгрывая недоумение. — Почему я должен идти на такие уступки?

— Затем, — сказал я, — что за это ты получишь приз: ту самую пустую бутылку из-под коньяка.

Я сделал паузу, сдерживая усмешку.

— И ещё. Если Самохин остаётся, Косогоров никогда не узнает, как именно того довели до срыва. А ведь Самохин для него не просто подчинённый, он его старый друг.

Бойко молчал и, видимо, принимать мои условия не собирался. Я выдержал ещё одну паузу, и тогда выложил главный аргумент.

— И вот что главное, — сказал я. — Так Косогоров не догадается до поры до времени, что некто активно пытается его подсидеть. И вовсю работает в этом направлении.

При этих словах Бойко заметно побледнел. Он явно не ожидал, что я вычислю его мотивы настолько глубоко. Несмотря на то, что в «прошлой» жизни я был обычным шофёром, за долгие годы я повидал слишком много таких карьеристов. Да и не я один — в редакции уже начали догадываться, куда дует ветер. С тех пор, как Паша поделился со мной соображениями на эту тему, я стал видеть все намерения хитрого заместителя насквозь. Но одно дело просто это видеть, и совсем другое — заявить об этом в лицо.

— Косогоров — человек добрый, — продолжил я, — но проверять пределы этой доброты я бы не советовал. Говорят, в гневе он страшен. И авторитета со связями у него побольше, чем у некоторых. Прямая конфронтация может закончиться для этих самых некоторых очень и очень плохо. Подумай об этом.

Я закончил и сделал шаг к двери, собираясь уходить.

— Подожди, — проскрипел Бойко, когда я уже взялся за дверную ручку.

Он посидел молча, уставившись в полированную поверхность стола. В кабинете повисла густая и неприветливая тишина. Наконец, после долгого и явно безрадостного раздумья, Бойко процедил:

— Хорошо. Договорились. Пусть Самохин работает.

— Правильное решение, — сказал я.

Мы не стали обмениваться рукопожатиями, я просто кивнул и вышел из кабинета. Но перед тем как выйти, сказал:

— И ещё. Завтра и послезавтра я на работу не выйду, беру отгулы.

— Опять? — Бойко округлил глаза, но я так на него глянул, что он только махнул рукой.

Я шёл по непривычно пустому коридору, и ощущения на душе были двоякие. С одной стороны, мне пришлось принимать участие в каких-то подковёрных делах, копаться в чужой грязи, заключать сделки. Это было неприятно. Конечно, совсем не так, как с маньяками, но тоже хорошего мало.

С другой стороны, оказавшийся на волоске от увольнения хороший мужик Самохин этой участи избежал. Мы добились своего, отстояли человека. И это было здорово, это была победа. И победа эта казалась тем ценнее, что битва проходила не только за журналиста Самохина — но и за главного редактора Косогорова.

Отгулы я брал не просто так. Следующий маньяк из моего списка уже ждал своей очереди в Белоруссии. Геннадий Михасевич, «Витебский душитель», завтра вечером он убьёт женщину. Это случится в лесу у деревни Гамзелёво, что рядом с городком Полоцк. И в это время я должен оказаться там, чтобы ему помешать.

Поэтому, едва захлопнулась дверь кабинета Бойко, я пошагал к себе. Там я забрал стоявшую рядом с моим рабочим столом уже собранную в дорогу сумку — и отправился в путь.

В аэропорт добрался на троллейбусе. Регистрация прошла быстро — билет я купил ещё позавчера. Через час я уже пристёгивал ремень в самолётном кресле, а за бортом со свистом набирали обороты двигатели. Самолёт оторвался от взлётной полосы и взял курс на север.

В аэропорту Минска приземлились вечером, когда уже стемнело. За иллюминатором стояла густая синеватая темень, а в залах аэропорта «Минск-1» мои быстрые шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Я миновал зону прилёта, коротко кивнув женщине на выходе, и очутился на освещённой фонарями и пахнущей наступающей осенью улице.

Переночевал в гостинице «Спутник», которую наметил ещё перед вылетом. Моя поездка в Белорусскую ССР была стремительной, но вовсе не спонтанной, план её я продумал в деталях.

Захотелось прогуляться перед сном, но я решил не рисковать, привлечь внимание милицейского патруля было ни к чему. На ночной Минск я посмотрел с гостиничного балкона. Тихая улица, редкие огни витрин, фигуры запоздалых прохожих — город жил своей спокойной и обычной жизнью. А я жил своей, и обычной её точно не назовёшь.

Утром я позавтракал в гостиничном буфете, это заняло десять минут. Добравшись до автовокзала «Восточный», я взял билет до Полоцка. Скоро я уже сидел у окна в старом «Икарусе». За окном накрапывал дождь, и город Минск медленно растворялся в его пелене.

В Полоцк мы прибыли, когда часы на моей руке показывали половину второго. Я вышел на привокзальную площадь и остановился, вдыхая запах старых камней и мокрого асфальта. Город смотрел на меня окнами домов. Вдали виднелись купола Софийского собора, тёмные от времени. Узкие улочки вились между домами. Я немного прошёлся по Советской, мимо гостиницы и какого-то памятника, осмотрелся и повернул обратно. Городок мне понравился, но время поджимало.

До деревни Гамзелёво от Полоцка было одиннадцать километров. Сегодня вечером Михасевич найдёт на этом пути свою очередную жертву. Я должен был найти его раньше.

Подошёл пригородный «пазик». Он тут же набился под завязку набежавшими откуда-то людьми, я едва успел втиснуться в салон, и двери сомкнулись у меня за спиной.

Автобус тронулся.

За окном мелькнули городские улицы, они быстро сменились одноэтажными домиками пригорода. Чуть в стороне от дороги я увидел столб с гнездом наверху, большим, из толстых веток. В гнезде стоял аист. Птица замерла на одной ноге, белая, с чёрными крыльями, как на картинке в букваре. Я смотрел во все глаза — никогда не видел их так близко, вживую. А в автобусе никто даже головы не повернул. Сидят себе, читают газеты или дремлют. Привыкли.

Оно и понятно. Так же и в Крыму, когда едешь на троллейбусе в Алушту. Из-за гор вдруг показывается море, и приезжие, особенно дети, вскакивают с мест, восторженно кричат и показывают пальцами. А местные только снисходительно ухмыляются. Что море, что аист — для кого-то диво, а для кого-то просто повседневность, которую давно перестал замечать.

Между тем за автобусным окном проплыло поле, а потом начались сплошные перелески. Где-то здесь, по этим дорогам, разъезжал на своём красном «Запорожце» человек с лицом обычного колхозного механика. Его называли «Витебский душитель». Он предлагал подвезти одиноких женщин. Потом убивал: сворачивал в лес, набрасывался и душил — верёвкой, ремнём, платком жертвы, иногда просто голыми руками. К этому времени он успел убить больше тридцати человек.

— Тормозни здесь, — попросил я водителя, когда у дороги мелькнула табличка с указателем: Коллективная. Эта деревня располагалась на половине пути от Полоцка до Гамзелёво.

Автобус с дребезжанием съехал с дороги, и я соскочил на укатанный грунт обочины.

Окатив меня на прощанье облаком выхлопного газа, «пазик» покатил дальше. Вокруг была деревня: невысокие заборы, уходящие в поля огороды, крыши, шиферные, а местами и соломенные. Когда горьковатый автобусный выхлоп рассеялся, со всех сторон повеяло прелым сеном, сырой землёй и коровами. Самих коров видно не было. Как, впрочем, и людей, только за одним из заборов ковырялась на грядке тётка в пёстрой косынке.

Я осмотрелся, развернулся и пошагал обратно к трассе. Деревня Коллективная сама по себе была мне не нужна. И деревня Гамзелёво была не нужна тоже.

Я изучил местность по карте ещё в Симферополе. И пришёл к выводу, что Михасевич подобрал свою жертву как раз в Коллективной. Эта мысль получила подтверждение, когда две старушки с передних сидений стали бурчать на водителя, что вечером автобуса не дождёшься. Можно, мол, простоять на остановке и полтора часа. Водитель ничего не отвечал, только хмуро курил, пуская сигаретный дым в приоткрытое окно.

Всё было понятно: люди ждут, начинают «голосовать», останавливать проезжающие машины. И кому-то в попутчики достаётся маньяк Михасевич.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.