Вечер опускался на окраину дачного поселка медленно. Воздух, раскаленный за день августовским солнцем, постепенно остывал, наполняясь влагой от близости реки.
Доброслав шел по разбитой дороге. Ноги в старых ботинках двигались сами собой. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в опухших ступнях — подагра снова напоминала о себе, сжимая суставы огненными тисками. Обычно в такие приступы он старался больше лежать или хотя бы сидеть на крылечке, но сегодня оставаться в четырех стенах было выше его сил.
Дорога петляла между деревянными заборами. За ними суетливо лаяли беспородные собачонки. Местами штакетник совсем прогнил, и сквозь дыры наружу выплескивались пышные кусты зарослей малины. Дачи запустели: молодежь уезжала в город, старики постепенно умирали, и поселок превращался в заросший сорняками призрак.
За дачами начался луг. Трава здесь была чуть выше колена и от подола его старых брюк поднимались облака пыльцы. Он торопился. Ему очень хотелось успеть до того момента, когда солнце полностью спрячется за горизонтом. Он любил закаты. В молодые годы, после тяжелой смены на заводе или выматывающей работы в огороде, он приходил сюда, чтобы очистить голову от дневной суеты. Было в этом умирании дня что-то умиротворяющее: день уходил, но ты точно знал, что завтра он вернется снова.
Однако сегодня ноги подводили. Из-за боли в ступнях он потерял полчаса и понимал, что опаздывает.
Когда Доброслав наконец выбрался на самый край обрыва, солнце уже почти полностью спряталось. От него остался лишь узкий, пылающий край.
Берег в этом месте резко обрывался вниз метров на тридцать. Внизу убаюкивающе шуршала по гальке речная вода Воздух окончательно остыл. Из прибрежных ивняков и зарослей камыша вылетали первые тучи комаров. Их зудящий писк стоял над обрывом непрерывным гулом.
Комары тут же облепили Доброслава. Они садились на его поцарапанные руки, на шею, на заросшие седой щетиной щеки. Он чувствовал десятки мелких уколов, но даже не пытался их согнать. Ему казалось, что эта физическая боль хоть как-то глушит и отвлекает от другой — огромной, ледяной глыбы, которая застыла в самом центре его груди.
Доброслав шел сюда с одной единственной целью: оказаться там, где никто не сможет помешать ему побыть наедине с самим собой. Ему нужна была тишина.
— Пятьдесят пять лет... — пробормотал он. — Пятьдесят пять... И ради чего всё это было?
Он опустился на сухую траву в двух метрах от края кручи, вытянув ноги и опершись ладонями в землю за спиной. Мысли Доброслава невольно вернулись к сегодняшнему дню. К тому, что произошло всего пару часов назад в его собственном доме.
А ведь как хорошо начинался этот день!
Доброслав возвращался домой вдоль железнодорожной насыпи. На губах у него играла улыбка, а в руках он аккуратно держал белое пластмассовое ведерко из-под майонеза, до самого верха полное отборных, спелых ягод.
Целых два часа он провел на дальнем пустыре за старой автобазой, где густые, колючие заросли дикой ежевики плели непроходимые стены. Руки его были до локтей изранены цепкими шипами, пальцы потемнели от ягодного сока, но внутри была радость.
Дети давно разъехались из родительского дома. Сын учился и работал в столице, дочь уехала на другой конец географии, выскочив замуж за военного. Доброслав привык заботиться о ком-то, привык отдавать. И эти сорванные с таким трудом ягоды он нес своей жене Наташке.
Он собирал именно дикую, настоящую ежевику — мелковатую, с благородной кислинкой и лесным ароматом. Не ту водянистую, огромную и абсолютно безвкусную ягоду, которую продавали на городском рынке за бешенные деньги.
Доброслав представлял как поставит ведерко на чистый обеденный стол. Как Наташка смущенно ухмыльнется, увидев его исцарапанные руки, всплеснет руками и, может быть... может быть, впервые за последние несколько лет обнимет его сама — просто так, без его неловкого, виноватого порыва.
Они не виделись толком с прошлого понедельника. Доброслав буквально пропадал в цеху, сутками из-за сумасшедшей аварии на главной линии. Наташа уходила на свою работу в райадминистрацию рано утром, когда он едва успевал сомкнуть глаза после ночной смены. Напряжение между ними копились тихо, незаметно, как пыль в опустевших комнатах детей. Но сегодня Доброслав искренне верил: вот он, их долгожданный общий день.
Субботний вечер, когда можно посидеть на крылечке, попить горячего чаю и почитать вслух свежую главу из его рукописи. Из той самой толстой тетради, над которой он тайком от всех сидел по ночам, когда не спалось от боли в суставах.
Когда он открыл деревянную дверь своего дома, в прихожей его сразу оглушил чужой запах парфюмов. Из гостиной доносился женский смех.
Доброслав разулся и тихонько заглянул в комнату.
Наташа стояла перед большим настенным зеркалом. На ней было ее лучшее платье — изумрудно-зеленое, она одевала его только по особым случаям. Рядом с ней, на мягком пуфе, сидела ее подруга Света, держа в руке бокал с красным вином.
— О, пришел, — Наташа мельком взглянула на него через отражение, даже не повернув головы в его сторону. В руке она держала помаду и аккуратно подкрашивала губы, чуть приоткрыв рот. — Ты где пропадал? Я же просила тебя: если пойдешь в магазин, возьми сока апельсинового.
— Я не в магазин ходил, Наташ... — Доброслав замялся на пороге комнаты, чувствуя, как дико смотрится его выцветшая рубашка на фоне их ярких нарядов.
Он сделал осторожный шаг вперед и протянул перед собой пластмассовое ведерко: — Вот. На пустыре за автобазой нарвал. Там дикая ежевика в этом году крупная. Попробуй, сладкая...
Наташа на секунду замерла с помадой у самых губ. Она повернулась и окинула взглядом его замазанные соком пальцы, а затем само ведерко с ягодами.
— Добрик, ты серьезно? — она демонстративно вздохнула, и в этом вздохе было столько раздражения, словно он принес домой не свежие ягоды, а охапку придорожного мусора. — Я уже одета. Мы со Светочкой через десять минут выходим. В городе новое кафе на набережной открылось. Куда мне сейчас твоя ежевика? Она же пачкается, руки потом не отмоешь. Положи на кухне.
— Но сегодня же суббота, — тихо проговорил Доброслав. — Мой единственный выходной за две недели. Мы же хотели вечер вместе провести...
— Что хотели? — перебила его Наташа, резко повернувшись к нему всем телом. — Сидеть в четырех стенах и слушать, как ты снова будешь пересказывать свои сказки из тетрадки?
Света, сидевшая на пуфе, тихо прыснула в кулак, прикрыв рот ладонью с ярким маникюром. Наташа даже не смутилась.
— Доброслав, у меня тоже выходной! — отрезала она. — И я хочу провести его нормально, как все живые люди, цивилизованно! А не смотреть, как ты до ночи возишься со своими железками или пишешь в тетрадочку всякую чушь. Кстати, вынеси мусор, ведро в прихожей полное, воняет уже.
За окном раздался короткий звук клаксона. Света поднялась с пуфа одергивая короткую юбку: — Наташ, пошли быстрее, такси ждет. Привет, Доброслав! Не скучай тут в одиночестве!
Наташа быстро прошла мимо него к выходу из комнаты. Задев локтем ведерко, которое он все еще держал в руке, она поморщилась: — Ой, да поставь ты это убожество! Только скатерть на кухне не замажь соком. Хотя ладно... все равно пропадет.
Наташа нагнулась в прихожей, подхватила мусорное ведро с картофельными очистками, взяла ведерко с ягодами и быстрым движением вывалила все собранные им ягоды прямо поверх отходов.
Несколько налитых соком ягод сорвались, упали на линолеум и раздавились под ее каблуком, оставляя кроваво-темные, влажные следы.
— Всё, мы пошли, не провожай! — громко хлопнула входная дверь.
В квартире стало тихо. Доброслав держал в руках пустое ведерко уставившись на раздавленные ягоды. А в воздухе все еще висел шлейф духов и чужого, обидного смеха.
Он не стал кричать, не швырнул кухонную чашку в стену, не побежал вслед за уходящей женой, не зарыдал от подступивших слез. Он просто стоял в полутемной прихожей, и в его висках, будто тяжелый деревянный молот, глухо стучала одна и та же мысль:
«Почему? За что? Чем я всё это заслужил?»
Он опустился на колени, молча собрал с линолеума раздавленные ягоды, выбросил их в мусорное ведро, подхватил куртку и тихо вышел на улицу.
Семья... Наташа. Когда-то давно, тридцать лет назад, она казалась ему нежной, трепетной, той самой девчонкой, которую нужно всю жизнь защищать, беречь и носить на руках. Он отдал ей абсолютно все. Работал на двух работах без выходных и отпусков, чтобы у нее все было не хуже, чем у других.
А она... Она с годами превратилась в холодную статую. Для чужих людей — коллег, подруг, случайных знакомых — у нее всегда находилась искренняя улыбка, вежливость, живой и теплый взгляд. Для него же оставалось лишь вечное недовольство и этот взгляд, полный брезгливого отношения.
А дети? Сын в столице, дочь в соседнем регионе. Когда они звонили ему в последний раз? На Новый год? Нет, на Новый год он звонил сам, набрав номер сына трижды, а тот ответил на бегу: «Пап, тут шум громкий, мы в компании отмечаем, давай завтра наберу!»
Это «завтра» не наступило до сих пор.
А его книги? Год назад Доброслав наконец набрался храбрости. Он достал купленную сто лет назад тетрадь и стал писать. Он писал про далекие, чистые миры, про людей, которые умеют любить без условий и предательства, про честь и веру. Когда он впервые попытался прочесть Наташе хотя бы одну страницу, она лишь тяжело вздохнула: — Ты бы лучше денег где лишних заработал, писатель. Или на огороде забор поправил. Больше толку было бы...
Боль в груди, затихшая было во время ходьбы, вспыхнула с новой, страшной силой. Это не была обычная обида. Нет. Это было чувство полной, всепоглощающей пустоты. Будто его всю жизнь использовали как старую тряпку — вытерли ноги, выжали до последней капли и бросили здесь, на этом пыльном обрыве.
Грудь сдавило так, что стало тяжело дышать. Воздух вокруг мгновенно стал плотным и вязким.
Доброслав положил дрожащую ладонь на левую сторону груди. Там, под старой тканью рубашки, что-то тяжело, судорожно толкнулось.
А потом... потом все звуки внезапно пропали.
Замолкли комары. Исчез шумящий звук речной воды.
Прямо перед ним, буквально в метре от края обрыва, воздух пошел прозрачными волнами, словно над раскаленным асфальтом в июльский зной. Пространство бесшумно распахнулось и из сияющего проема шагнула девушка.
На ней было длинное, удивительной красоты платье цвета первого снега. Темные, как смоль, волосы мягкими волнами спадали на плечи, а глаза — огромные, похожие на безоблачное небо — смотрели на Доброслава завораживающе.
— Здравствуй, Доброслав, — произнесла она.
Голос ее прозвучал тихо, словно шелест сухой травы под порывом ветра.
— Я знаю. Тебе очень нелегко.
Доброслав замер на месте, не в силах пошевелиться. Но странное дело: страха не было вовсе. Внутри него разлилось удивительное умиротворение, которое мгновенно приглушило жестокую боль в груди.
— Кто ты?.. — шепнул он, всматриваясь в ее черты.
— Это не имеет значения сейчас, — девушка сделала шаг вперед. Высокая степная трава под ее босыми ногами даже не примялась. — Я пришла, потому что видела всё. Абсолютно всё. Ты думаешь, что тебя никто не ценит в этом мире, Доброслав. Жена постоянно обижает и унижает. У тебя нет никакой возможности развернуться, проявить себя, правда?
Девушка подошла еще ближе. От нее повеяло холодом — так пахнет лесной родник в летний зной.
— Ты всегда жил исключительно для других, — продолжала она, и в ее голосе зазвучали ноты глубокого сочувствия. — Постоянно всем помогал, отдавал последнее, а все окружающие принимали это как данность. Попробуй хоть раз ответить отказом — и ты мгновенно становишься для них куском коровьей лепешки. Только раздражение и неприязнь в ответ. Тебя принимают лишь как человека, который всем вокруг вечно должен и обязан.
Доброслав молчал. Каждое ее слово попадало точно в цель, в самую глубину его израненной души.
В эту секунду перед его глазами поплыли картинки всей его прожитой жизни.
Вот ему тридцать лет. Ноябрьская ночь, на улице пронизывающий до костей ветер. Он сидит в холодном, неотапливаемом гараже своего соседа по даче, дяди Вити. Пальцы закоченели так, что тяжело удержать гаечный ключ, ногти до мяса забиты черным, невымываемым мазутом. Уже четыре часа подряд, он перебирает движок соседского «Днепра», у которого выбило шатун.
Дядя Витя стоит рядом, переминается с ноги на ногу в тулупе, греет руки дыханием и заглядывает в глаза: — Ну что там, Добрынюшка? Соберешь до утра? Мне в район завтра до зареза надо... — Соберу, Вить. Потерпи еще часик, зажигание выставлю только, — отвечает Доброслав, вытирая лоб грязным рукавом.
А когда под утро движок наконец заработал, дядя Витя радостно хлопает его по плечу: — Ну, Доброслав, гигант! С меня бутылка! Возьмем на выходных, посидим, обмоем!
Дядя Витя прекрасно знал, что Доброслав не употребляет спиртное от слова «совсем». И бутылку он, конечно, не принес. Да и вообще после того случая старался не заходить — а вдруг тот напомнит про услугу или попросит о помощи в ответ?
Картинка сменилась.
Вот ему сорок. Жаркое, душное лето. Все его знакомые ездят на речку, отдыхают с семьями. А Доброслав все выходные пропадает на строительстве дачного дома для младшего брата Сергея. Он сам кладет кирпичную кладку, таскает тяжелые ведра с цементным раствором, возводит стропила для крыши. Брат ходит рядом с рулеткой, указывает, дескать, тут пониже надо, а тут окно пошире. — Ты уж помоги, Братка, — говорит Сергей, прикуривая сигарету. — Ты же у нас мастер на все руки. А у меня спина с детства слабая, сам знаешь. Кого мне еще просить, если не родную кровь?
Доброслав отдал этой стройке два летних отпуска. А через год брат тихо продал этот участок вместе с новым домом за хорошие деньги и купил двухкомнатную квартиру в центре города. И даже не позвал Доброслава на новоселье — просто «забыл» в суматохе переезда.
Картинка снова поменялась.
Цех родного завода. В воздухе висит густой запах машинного масла и металлической стружки. Перед Доброславом стоит начальник цеха, Михалыч, пряча глаза и нервно перебирая бумаги на планшете. — Добрыня, ну ты же понимаешь. — Станок старый, тридцать шестого года, его в утиль давно пора. Но запчастей нет, смету не утвердили. Придумай что-нибудь! Ты же всё можешь, слесарь шестого разряда. Сэкономь нам бюджет, а? Мы в долгу не останемся.
И Доброслав ночевал в цеху. Из старых списанных деталей он вытачивал переходники, восстанавливал безнадежные шестерни, запускал умершее оборудование.
А в конце года, когда пришло время распределения премий и внесения имен на Доску почета, имя Доброслава «случайно» выпало из списков. — Понимаешь, Добрыня... — объяснял потом Михалыч в кабинете. — Тут из министерства разнарядка пришла, надо молодых специалистов поддержать. А ты у нас человек заслуженный, скромный. Тебе же эти бумажки с грамотами не нужны, правда? Ты же у нас добрый, Доброслав? Ты же понимаешь...
«Ты же добрый. Ты понимаешь. Тебе что, трудно?»
И он понимал. Он всегда понимал и прощал. Он жил для других, потому что искренне, всем сердцем верил: так правильно. Так устроена жизнь. Если ты отдаешь свое тепло, время и силы без остатка, то и мир вокруг тебя постепенно становится теплее и добрее.
Но мир не становился теплее. Он просто привыкал брать.
А что в итоге?
— Тебя здесь не ценят, — тихо констатировала гостья. — Даже сейчас, когда приблизилась старость, и ты, всегда мечтавший писать книги, наконец начал их писать... Скажи мне, Доброслав: прочла ли их твоя жена? Твои родные дети? Или хотя бы друзья? Те, которых ты знаешь лично, смотрят на твое творчество как на досадную помеху. Ведь пока ты пишешь свои истории, ты не можешь работать на них. Не можешь бесплатно чинить их вещи, тратить свое время на их бесконечные прихоти.
Доброслав медленно опустил голову, глядя на свои темные от ежевики пальцы.
— Пойдем со мной, — девушка протянула к нему тонкую, бледную ладонь. — В моем мире ценят именно таких людей. Им везде готов почет и искреннее уважение. Никто и никогда не будет доставать тебя мелкими просьбами и требованиями бытовой помощи. Все будут восхищаться тобой как писателем и творцом — даже если ты напишешь всего одну единственную строку. Никто не заставит тебя чинить микроволновку, сотовый телефон или телевизор. Не придется разбирать старый карбюратор или врезать замки в чужие двери. У тебя будет абсолютно все, о чем ты только мечтаешь.
Доброслав поднял глаза и посмотрел на ее протянутую ладонь. Внутри портала клубился серебристый туман, обещавший вечный покой и абсолютную тишину.
Никаких обид. Никаких выброшенных в мусорное ведро ягод. Никаких холодных, брезгливых взглядов. Никакого нескончаемого долга перед теми, кто тебя не любит.
Он помедлил. Сердце — или то, что оставалось на его месте — тяжело качнулось.
— А как же... семья? — тихо и неуверенно спросил он.
Девушка едва заметно, печально улыбнулась: — А готов ли ты жить и дальше с теми, кто тебя абсолютно не слышит? Разве ты действительно нужен сейчас своей жене? А когда в последний раз с тобой созванивались твои дети? Может быть, они искренне поздравили тебя с днем рождения или Новым годом? Или даже — не может быть! — позвонили просто так, чтобы спросить, как ты поживаешь и не болят ли твои ноги?.. Они уже взрослые люди, Доброслав. У них давно своя, отдельная жизнь, в которой тебе нет места.
— А я... я смогу хоть иногда узнавать, как у них там дела? Из твоего мира? — он указал подбородком в сторону серебристого тумана.
— Нет, — твердо ответила гостья. — Вернуться сюда или наблюдать за этим миром ты не сможешь. Выбор всегда делается только один раз.
Доброслав снова погрузился в тяжелое раздумье.
Он смотрел на замершую внизу реку, на закатные лучи, застывшие в прохладном воздухе. Вся его жизнь снова пронеслась перед ним — не как яркий кинофильм, а как длинная, пыльная и бесконечная дорога, на которой он подбирал каждого упавшего, чинил каждую сломанную телегу, отдавая свой последний хлеб тем, кто даже не оборачивался, чтобы сказать элементарное «спасибо».
«А ведь и правда... — подумал он, ощущая привкус горечи. — Зачем все это было? Зачем я мучил себя?»
Но тут же, в самой глубине его усталой души, вспыхнуло что-то совсем другое. Не обида. Не упрямая гордость. А нечто очень простое, чистое и почти забытое.
— Но кто же им поможет, если что-нибудь случится? — тихо, но отчетливо произнес он, поднимая глаза на загадочную гостью. — Пусть им все равно на мою жизнь... но мне-то не все равно на них?
Девушка молчала, внимательно и глубоко всматриваясь в его лицо.
— Разве не было в моей жизни случаев, когда я просто так помогал абсолютно чужим людям? — продолжал Доброслав, и его голос становился всё тверже и увереннее. — Вот старой бабке Марфе прошлой осенью дров наколол на всю зиму — она же плакала от радости, обнимала меня своими руками, и это было искренне. Мальчишке соседскому, сироте, старый велик из металлолома собрал — он потом целое лето счастливый по улице гонял, смеялся... Я, может, и сам далеко не идеал. Злился иногда, ссорился с близкими, мог наговорить лишнего в сердцах, за что мне потом долгие годы было стыдно... Но я абсолютно уверен: есть на свете люди, которые вспоминают обо мне с теплотой. И на моем пути еще вполне могли бы повстречаться такие люди! Я не могу их предать.
Он перевел дыхание и посмотрел в глаза девушки: — Если я уйду сейчас, испугавшись людской черствости и обид, значит, абсолютно всё, что я делал всю свою жизнь, было напрасно? Значит, я делал это не от чистого сердца, а ради похвалы? Может быть, вся цель моей жизни как раз и заключалась в том, чтобы просто помогать? Разве это плохо?
Доброслав вздохнул полной грудью, чувствуя, как внутри разливается удивительное тепло и спокойствие.
— Прости меня. Я не смогу пойти с тобой.
Девушка не разгневалась. В ее глазах вспыхнула глубокая печаль.
— Скажи мне, Доброслав... а ты веришь во что-то, в рай или в ад?
— Я верю, — ответил он без малейших колебаний, — что человеческая душа бессмертна. И с ней после земного пути случится именно то, во что верило ее тело при жизни. Я верю, что после смерти моя душа обязательно переместится в человека, который будет жить в мире лучшем, чем этот. Ничего не имею против хомячков, но... очень бы не хотелось жить следующую жизнь каким-нибудь зверьком.
Девушка задумчиво разглядывала его, словно только увидела.
— Я поняла тебя, Доброслав. Значит, ты категорически не хочешь покидать этот земной мир?
— Нет, — мягко и спокойно улыбнулся он. — Думаю, я еще вполне пригодился бы здесь.
— А знаешь ли ты, кто я на самом деле?
— Нет, — искренне признался он.
— Я — Мара. Богиня смерти.
Она сделала плавный шаг в сторону от портала: — Ты разве до сих пор не заметил, Доброслав... что ты уже умер?
— Как... умер? — Доброслав растерянно моргнул, оглядываясь по сторонам.
— Твое доброе сердце просто не выдержало очередного равнодушия близких, — тихо и ласково сказала Мара. — И ты, словно дикое животное, чующее свою близкую кончину, ушел сюда, на этот обрыв. Здесь твоё сердце и остановилось. Посмотри сам.
Мара указала тонкой рукой вправо, на сухую траву у края кручи.
Доброслав перевел взгляд.
Там, в густой степной траве, осыпанной застывшими в воздухе комарами, тихо лежал человек. На нем была та самая выцветшая рабочая рубашка. Испачканные ягодным соком пальцы были полусогнуты, а лицо было абсолютно спокойным. На застывших губах замерла едва заметная, светлая и чистая улыбка.
Доброслав долго смотрел на свое собственное тело.
Но страха снова не возникло. Было лишь глубокое изумление.
— Ты умер очень легко, — шепнула Мара, сделав шаг к нему. — Ты даже ничего не успел почувствовать.
— А как же... все они? — Доброслав обвел рукой застывший вокруг мир: далекие огоньки вечернего города, старые дачи, затихшую реку и свой далекий дом. — Как они там останутся без меня?
— Справятся, — мягко ответила богиня смерти, и в ее голосе прозвучала абсолютная уверенность. — Поверь мне, Доброслав. Они обязательно справятся. А нам с тобой пора идти. Прямо сейчас, в мире гораздо лучшем и чище, чем этот, зарождается новая человеческая жизнь. И ты этой новой жизни очень нужен. Ты честно заслужил это, Доброслав.
Мара снова протянула ему свою ладонь — но на этот раз не как искусительница с предложением, а как верный и надежный друг.
Доброслав в последний раз посмотрел на догорающие лучи заходящего солнца, на свое уставшее тело, оставшееся лежать в траве, а затем — на богиню.
Он уверенно протянул руку и сжал ее пальцы. Они оказались совсем не холодными, а удивительно теплыми и живыми.
И так, держась за руки, они сделали шаг вперед — прямо в сияющий серебряным светом портал.