Давно ли была зима, а теперь уже лето. Ребята жаловались, что долго тянется последняя четверть, а между тем сами не заметили, как прошли экзамены и наступило время отправляться в лагерь.

Накануне отъезда у меня был день рождения. Я пригласил своих лучших друзей: Вольку Лещёва, Ромку Гришина, Петьку Свечкина и ещё кое-кого. Пришлось пригласить двоюродную сестру Вольки Валю, которая недавно приехала в наш город на каникулы вместе с отцом. Я не особенно был доволен этим, потому что, сами знаете, какие девчонки, — то им неладно, это нехорошо, — но согласился, ведь неудобно обижать друга.

Конечно, подарков я получил много. Рассказывать о них не буду — все знают, что в таких случаях дарят. Упомяну только об одном: Волька принёс мне в подарок ежа.

Ёж был старый. Звали его Фомкой. Жил он под диваном, на котором отдыхал после обеда отец Вольки — учитель биологии. Родители Вольки Лещёва привыкли к ежу и ни за что не хотели расставаться с ним.

Первой, как всегда бывает, отступилась мать. С отцом Волька заговаривал несколько дней, но тот каждый раз, как только он начинал о еже, выпроваживал Вольку за дверь. На счастье произошёл забавный случай.

К отцу Вольки пришёл его старый друг — профессор биологии Вохмин. Это был лысый, маленький старичок. Про него рассказывали, что он по рассеянности иногда пьёт чай с селёдкой и кушает суп с пирожным.

Отец Вольки и Вохмин долго сидели в гостиной, пили чай и бранили какого-то Голубенцева, который, по их словам, был типичным морганистом. В полночь профессор стал собираться домой. Он вышел в переднюю, надел пальто, перчатки и принялся искать шляпу. Шляпы нигде не было. Волькина мама начала ему помогать. Наконец, Вохмин увидел в углу за сундуком что-то похожее на шляпу. Профессор нагнулся и… взял в руки ежа.

Когда Волька у меня в гостях рассказывал это ребятам, все очень смеялись. Не смеялась только Валя.

— Вечно ты, Волька, пересмешничаешь, — сказала она. — Чего ж тут смешного? Ну, ошибся человек, со всяким это может случиться. И с тобой бы могло то же самое произойти.

— Со мной? — удивился Волька. — Едва ли. Я бы никогда не принял ежа за шапку.

— А в темноте?

— А я бы сначала потрогал голой рукой.

— А ведь Вохмин был в перчатках.

— А я никогда не надеваю шапку в перчатках. Сначала надену шапку, а потом — перчатки.

— А ведь мог сначала надеть перчатки?

Тут за Валю вступился мой отец. Он сказал, что, во-первых, нехорошо смеяться над человеком, который старше годами и имеет большие заслуги, а во-вторых, этот смех унижает нас самих, и со стороны даже кажется, что мы очень нечуткие люди. Так и сказал. Мне стало неловко, замолчали и остальные ребята.

Заметив, что мы приуныли, мама включила радиолу. Грянула полька. Девочки стали танцевать, а мы, ребята, забрались на диван и начали говорить о том, кто какие книги читал.

— Я на днях прочитал «Два капитана», — сказал Волька, — Вот это книга! Такой толстый роман, а нисколько не устаёшь. Я, на месте писателя Каверина, ещё бы написал продолжение, чтобы было ясно, что же с Саней Григорьевым дальше произошло…

— Я тоже читал эту книгу, — перебил его Гришин, — и с удовольствием прочитал бы ещё о Сане Григорьеве. Я бы, на месте писателя, отправил его в какую-нибудь далёкую экспедицию… И пусть в книге будут слоны, тигры, обезьяны…

— Не перебивай, — рассердился Волька. — Вечно ты перебиваешь… Саня Григорьев стал таким смелым человеком потому, что он закалил свою волю. А это не такое простое дело. Волю закалять нужно постепенно. Я это к тому говорю, что мы скоро поедем в лагерь. — У него заблестели глаза. — Представьте, что мы пойдём в экспедицию, что будут трудности, лишения…

— А как мы пойдем в экспедицию? Кто нас отпустит? — опять перебил Рома.

— Как пойдём? Ногами, — ответил Волька. — А отпустят обязательно. Ведь и по плану намечен туристский поход.

— А вдруг мы найдём золото. Целую россыпь… — снова не выдержал Рома Гришин.

— Всё может случиться, — серьёзно сказал Волька.

— А что мы будем делать с этой россыпью?

— Не глядеть же на неё… Заявим куда следует. Ведь это же золото.

В это время к нам подошла Валя.

— Что вы не танцуете?

— Так, не хочется…

— Не умеем…

Мама положила на диск радиолы новую пластинку. Папа подошёл к маме, пригласил её на танец, и они быстро закружились по комнате.

Вдруг я заметил, что мама из-за спины папы делает мне какие-то знаки. Сначала я никак не мог её понять, но потом понял, что она указывает мне на Валю: нужно пригласить Валю танцевать.

Танцевать мне не хотелось, но Валю я пригласил. С родителями, если даже они очень добрые, не нужно портить отношений.

— О чем вы разговаривали? — спросила Валя.

— Так, о пустяках, — ответил я неохотно.

— Наверно, собираетесь в экспедицию идти?

— Нет. Зачем же…

Я сказал неправду, но очень не хотелось с ней откровенничать.

— Зря, — разочарованно произнесла Валя. — А я бы на вашем месте обязательно пошла в экспедицию.

Мы оба замолчали.

Удивительный вальс «Осенний сон». Сколько я его ни слушаю, никогда не надоедает. К концу пластинки я растанцевался, даже пожалел, что пластинка кончилась. Я было пошёл к ребятам, но папа снова включил радиолу. Зазвучал мой любимый вальс «Конькобежцы». Пришлось опять приглашать Валю.

Тут только я заметил, что с ней очень легко танцевать, что она не путается под ногами, как некоторые девчонки. Да и сам я танцевал лучше, чем всегда. Обычно я наступаю на ноги, а сейчас на ноги почти не наступал.

— А вы не поедете вместе с нами в лагерь? — спросил я у Вали.

— Нет. Мне надо быть с папой, — ответила она и нахмурилась. — Ему одному будет скучно в экспедиции. Ещё когда мама была жива, он брал меня с собой.

Стало неловко. Что-то надо было сказать ей, но я растерялся.

— А вы приезжайте к нам вместе, — проговорил я и почему-то смутился ещё больше.

…Этой ночью мне плохо спалось. В голове звучали вальсы «Осенний сон», «Конькобежцы». Я закрывал глаза, и мне казалось, что мы с Валей продолжаем танцевать, но не в комнате, а на коньках — в Парке культуры и отдыха. Ярко горят фонари. Крупными хлопьями падает снег. Все смотрят на нас. Я падаю. Валя делает круг и подбегает ко мне.

— Ты что? — спрашивает она. Голубые бантики, которыми перевязаны косички, вздрагивают у неё за спиной.

Я открывал глаза и видел свою комнату: маленький письменный столик, над ним — изображение вьетнамских пионеров, вырезанное из «Огонька»; кота Ваську, который сидел на подоконнике возле цветов и, щуря жёлтые глаза, приглаживал розовым языком шерсть на спине.

Вдруг со мной что-то произошло. Честное слово, в голове складывались стихи и не какие-нибудь там с рифмами, вроде «розы-морозы», «берёзы-угрозы», а настоящие.

Я встал, подошёл к столу, вырвал листок из прошлогодней тетради по геометрии и написал:

Но дальше дело не пошло. В голову стала лезть какая-то ерунда, и заснул я только под утро.

В девять часов утра меня разбудил отец.

— Утреннюю гимнастику проспал, — тормошил он меня. — Мать чемодан уже уложила.

Провожать на вокзал поехала мама. Когда мы вошли в зал ожидания, то сразу же наткнулись на Вольку. Он стоял рядом с отцом. Отец Вольки стал расспрашивать меня, как чувствует себя ёж.

Немного погодя к нам подошёл старший пионервожатый школы, где я учусь, Сергей Александрович. Он предупредил, что скоро будет посадка. Не успел он отойти, как динамик на стенке зашипел и женский голос проговорил:

— Объявляется посадка на поезд номер сто пятнадцать. Граждане провожающие, приобретайте перронные билеты… Повторяю…

В зале началась суетня, которая всегда бывает в таких случаях. От гудка электровоза резко задребезжали стёкла.

Мы вышли на перрон. Я поднялся на подножку вагона, мама подала мне чемодан. Попрощавшись с мамой, я вошёл в вагон и занял место у окна.

В окно было хорошо видно вокзал. Мама и волькин отец стояли возле нашего вагона и о чем-то разговаривали.

С подножки на перрон спрыгнул Сергей Александрович. К нему подошла полная женщина в зелёном шёлковом платье. С её руки свешивалась сумочка.

— Я Тюляндина, — заговорила полная женщина. — Очень вас прошу быть повнимательнее к моему сыну. Он у меня такой болезненный… Уж вы посмотрите за ним! Я в багаж, два одеяла сдала. У него в чемоданчике шарф. Там же и лекарства, на самом дне: кальцекс, аспирин, сульфидин и касторка.

Ребята в вагоне громко рассмеялись.

Тут раздался звонок, другой, третий. Электровоз загудел, и поезд тронулся.

— А гематоген я посылкой вышлю, — донёсся голос Тюляндиной.

Я выглянул в окно и увидел маму. Она махала мне платком. Я тоже помахал ей.

Всё быстрее и быстрее шёл поезд. Дома мелькали так, что в глазах рябило. Сверкнула река, но тут поезд круто повернул. Снова загудел электровоз. По обеим сторонам потянулся густой еловый лес. Мы не отходили от окон.

Должно быть, я сильно устал в дороге, поэтому встреча, которую нам устроили в лагере, не произвела на меня большого впечатления. Запомнился почему-то повар Петр Фёдорович, который, угощая ребят, напевал «Катюшу». Он был в белом халате и таком же колпаке.

— На моржа похож, — шепнул мне на ухо Волька.

Я удивился, почему не мне, а ему это пришло в голову. Лицо у повара было добродушное, круглое. А усы, как у моржа, свисали вниз.

Проснувшись на следующее утро, я сначала долго раздумывал над тем, где нахожусь. Комната походила на класс, хотя в ней и были расставлены кровати. Когда я повернул голову, то увидел слева, на самом видном месте, большую школьную доску. На ней кто-то вывел мелом: «Здравствуй, лагерь!»

Ребята ещё спали. Мне было слышно, как свистит во сне носом Волька Лещёв, как бормочет что-то Свечкин.

Вдруг под самым окном заиграл горн, и все стали просыпаться.

— Привет тебе, пустынный уголок, — продекламировал Волька, стоя на одной ноге и натягивая на другую носок. У Вольки есть такая смешная манера некстати декламировать стихи.

Когда мы умылись, в комнату вошёл Сергей Александрович.

— Здравствуйте, ребята! — сказал он громко. Мы ответили хором.

— Плохо отвечаете, да и копаетесь долго. Меня тоже разбудил горн, а я уже обут, одет. Знаете, сколько в армии полагается на то, чтобы одеться, умыться, взять винтовку и стать в строй? Всего шесть минут. А ну-ка разденьтесь — и в постели!

Мы выполнили распоряжение.

— Одевайтесь! — скомандовал Сергей Александрович.

Мы вскочили и принялись одеваться. Второпях я надел рубашку наизнанку, но не заметил этого. Засучив рукава, я сказал:

— Готово.

— Рубашка-то у тебя на левой стороне, — заметил Сергей Александрович, — посмотри в зеркало.

Но я это понял и без всякого зеркала. Стало обидно: вот, думаю, сказал, что оделся, а зря. Могут ещё подумать, что хотел выхвалиться.

К Сергею Александровичу один за другим стали подходить ребята. Он осматривал каждого и выпускал за дверь. Пока я переодевал рубашку, все вышли из спальни. В комнате остались только Тюляндин и я.

Сергей Александрович нас не торопил. Он стоял возле двери и смотрел, как мы копаемся. Наконец, всё было готово.

— Ваня, — обратился он к Тюляндину, — у тебя, говорят, есть порошки! Дай их нам, пожалуйста, для аптечки.

Ваня очень неохотно полез под кровать и вытащил чемодан.

— Вот, — сказал он, передавая Сергею Александровичу большой свёрток.

— Спасибо.

Старший пионервожатый развернул свёрток и покачал головой.

На спортивной площадке все уже выстроились. Не успели мы с Тюляндиным стать на место, как на площадке появился наш директор Василий Иванович. Он приехал, оказывается, в лагерь с утренним поездом.

Сергей Александрович открыл линейку и предоставил слово директору.

Василий Иванович поздравил нас с началом пионерского лета. Он долго и интересно говорил. Я не привожу всего сказанного им: такую интересную речь мне всё равно не написать.

После директора выступала начальник лагеря Вера Степановна. Она тоже поздравляла нас.

— Равнение на флаг! — скомандовал Сергей Александрович.

Из динамика, установленного на столбе в центре площадки, полились звуки пионерского марша. Мы хором подхватили его.

Я пел и смотрел, как по флагштоку вверх медленно поднимается красный флаг. На самой верхушке его развернул ветер.

Мне вдруг показалось, что я слышу далёкий бой барабанов, а марш, который поём мы, подхватывают всё новые и новые звонкие голоса.

Но вот голоса стали звучать всё слышнее и отчётливее. Барабаны загремели совсем близко, и на спортплощадку строем со знаменем вышли десятка два пионеров. Черноволосый, смуглолицый паренёк шагал впереди.

— Стой! — скомандовал он.

Пионеры замерли.

Паренёк строевым шагом подошёл к Сергею Александровичу.

— Четвёртый пионерский отряд Гришаевской семилетней, школы пришёл приветствовать пионеров сто двадцать третьей школы! — отрапортовал он.

Старший пионервожатый принял рапорт и вместе с пареньком приблизился к нашей линейке. Они остановились перед серединой шеренги.

— Ребята! — обратился к нам паренёк, и его чёрные глаза блеснули. — Мы, пионеры села Гришаева, поздравляем вас с началом пионерского лета и желаем вам хорошо отдохнуть… У нас вы увидите много интересного, нового… Каждый из наших пионеров охотно поможет любому из вас…

Паренёк смутился и замолчал.

Ему долго аплодировали. Сергей Александрович подал команду «вольно», и мы окружили колхозных ребят. Черноволосый паренёк охотно знакомился со всеми.

— Никодим Бушуев, — говорил он, пожимая руки наших пионеров. Не прошло и десяти минут, а почти все ребята уже разговаривали с ним так, словно давно жили в одном дворе.

Из других колхозных ребят мне запомнились пятиклассники Сёма Колышкин и Вася Рощин. Оба чем-то сильно напоминали Вольку. У обоих были вздёрнутые веснушчатые носы и волосы на головах так же топорщились.

Пришёл Сергей Александрович. Он велел нам идти завтракать и объявил, что после завтрака состоится заседание совета дружины. Членов совета отряда Гришаевской семилетней школы он также пригласил на заседание.

По пути в столовую Волька неожиданно выпалил:

— Знаешь, у меня идея!

Откровенно говоря, я не придал значения его словам (наверно, опять какой-нибудь приёмник задумал конструировать), но из вежливости всё же спросил:

— А что за идея?

— Узнаешь потом, на совете дружины.

Завтракали мы в том же здании, где нас кормили ночью, но пищу разносил уже не повар, а наши дежурные. Повар был в своём белом колпаке и раскладывал по тарелкам румяные котлеты. Губы его шевелились: наверно, он напевал «Катюшу».

По нашему ряду дежурил Коля Смагин. У него был недовольный вид.

— Девчачья работа, — проворчал он, ставя перед нами тарелки… — Хоть бы у знамени дежурить поставили, а то…

Он хотел ещё пожаловаться, но его позвали на кухню.

Волька сосредоточенно пережёвывал котлету и поэтому то, что он сказал, прозвучало не особенно складно:

— Ну и дурак, если говорит, что существуют какие-то девчачьи работы… Вот у меня двоюродная сестра всю дальневосточную тайгу в прошлом году исходила, да ещё с сумкой за спиной. Трудно было, но от отца не отставала… А девчонка…

И как-то очень ярко мне вспомнилась Валя, её умные серьёзные глаза и негромкий голос. Словно час назад мы с ней виделись и разговаривали здесь, в лагере. Я даже представил её у нас на спортплощадке рядом с Волькой. А что если бы она и на самом деле сюда приехала?

Совет дружины должен был собраться сразу же после завтрака. Мы с Волькой и Гришиным пришли первыми. В красном уголке нас ожидала Вера Степановна. На столе перед ней лежали несколько тетрадей и большой чертёж, похожий на недоделанный топографический план.

Волька сел рядом со мной и, ероша свои белобрысые волосы, стал что-то сосредоточенно записывать в блок-нот.

Пришли и колхозные пионеры во главе с Никодимом. Среди них я увидел Васю Рощина и Сёму Колышкина. «Должно быть, активные ребята, — подумал я, — раз их избрали в совет отряда».

Когда вошёл директор школы, собрался уже весь совет дружины.

Собрание открыла Вера Степановна. Она снова рассказала о том, чем мы будем заниматься в лагере. Много интересного было намечено в плане: и туристский поход, и разные игры, и соревнования по плаванию — всего не перечтёшь.

Но странное дело, план, который казался нам раньше, в школе, таким полным, теперь не произвёл впечатления. В нём было много упущено.

Ведь мы тогда не видели нашего лагеря, колхозных полей, ферм, гидроэлектростанции, не видели густой уральской тайги, подступающей к селу. И когда Вера Степановна попросила нас внести дополнения к плану, почти все подняли руки.

Как я и думал, первым слово взял Волька. Излагать свою идею он начал издалека и очень путано. Он, прежде всего, рассказал о тунгусском метеорите, падение которого наблюдали в районе реки Верхней Тунгуски в 1908 году. И хотя мнения учёных в статьях, которые мы читали вместе с Волькой, основательно расходятся, он заявил, что наукой уже достаточно убедительно доказано: в районе Верхней Тунгуски упал не метеорит, а потерпевший аварию воздушный корабль с Марса.

Я посмотрел на Василия Ивановича. Заявление Вольки, казалось, его нисколько не удивило. Он слушал с большим интересом, потому что поминутно то снимал, то снова надевал очки, — у него такая привычка.

Волька видел, как Василий Иванович снял и надел очки, и потому стал говорить увереннее. Он рассказал о климате Марса, об огромных каналах, над которыми шумят марсианские леса, о непонятных сигналах, долетающих иногда с этой далёкой планеты.

Много интересного рассказывал Волька. Я, правда, до сих пор сомневаюсь в достоверности всего его рассказа: по-моему, кое-что он взял из научно-фантастических романов.

На Вольку во все глаза смотрели Вася Рощин и Сёма Колышкин. Оба они раскрыли от изумления рты и так замерли, боясь пропустить хотя бы одно слово.

Никто не понимал, к чему клонит Лещёв. Наконец Волька перешёл к главному. Он взъерошил рукой волосы, отчего они у него стали дыбом, и заявил:

— Для того, чтобы узнать, есть ли люди на Марсе, нет необходимости лететь туда. Достаточно дослать на Марс небольшую управляемую по радио ракету, на которой установлен телевизионный передатчик. Мы можем осуществить это. Я уже чертежи приготовил… Представьте, что будет, если мы, в нашем лагере, впервые увидим Марс так близко, как его ещё никто не видел.

После того, как Волька сел на место, поднялся шум. Впервые на совет дружины выносился такой важный научный вопрос. Все заговорили разом, перебивая друг-друга. Вере Степановне с трудом удалось установить порядок.

— Василий Иванович, — попросила она директора, — ответьте Лещёву.

Директор встал и снял очки.

— Вас интересует моё мнение. Хорошо, я выскажу его. Вообще, замысел у Лещёва очень смелый и, я бы сказал, интересный. Но, на мой взгляд, Лещёв кое-чего не учёл. Сколько дней ты работал над проектом? — обратился он к Вольке.

— Два дня, — ответил Волька.

— Ну вот, видите… Теперь мне ясно, почему в нём столько недоработок. Мне бы казалось, что в первую очередь следовало подумать о материале, из которого сбудет построен корпус ракеты: ведь ракета должна развивать огромную скорость, и металл должен обладать, помимо всего прочего, ещё одним великолепным свойством — не плавиться при самых высоких температурах. Потребуется особый сплав. А найти его можно будет только путём длительных исследований. Во-вторых, чем будет приводиться в движение ракета? Ведь ей нужно сообщить огромную скорость… Попробуйте подсчитать, сколько для этого потребуется взрывчатых веществ. Следовательно, нужно искать источник энергии, которым будет приводиться в движение ракета… Есть в проекте ещё и другие недоделки, о них я не буду говорить. Но повторяю, замысел интересен. Мне бы не хотелось огорчать Лещёва, однако в наших лагерных условиях мы не сможем осуществить изготовление такого сложного прибора.

Василий Иванович обвёл глазами ребят, надел очки и продолжал:

— Выступление Лещёва меня очень обрадовало. Приятно слышать свежие мысли. Хочется верить, что Воля осуществит когда-нибудь этот свой замысел, и мы сможем увидеть Марс так близко, как никто не видел. И я почти уверен, что кто-нибудь из вас поведёт на эту планету по ещё неизведанным путям мироздания первый ракетный корабль.

Директор сел. Ребята стали ему аплодировать.

На меня сильно подействовали слова Василия Ивановича. Мне даже представилось, что я лечу в ракетоплане в далёкое межпланетное путешествие. Впереди всё растёт красный диск Марса. А рядом со мной в кабине Волька и Валя. У Вольки сурово сжаты губы, упрямая складка обозначилась на подбородке, он уверенно поворачивает какие-то рычажки. Валя смотрит в иллюминатор и ничуть не боится.

Я почти ничего не слышал, что говорили ребята: так подействовала картина, промелькнувшая в моём воображении.

Директор школы снова взял слово.

— Я разговаривал с председателем колхоза, — сказал он. — Председатель просил у вас помощи, ребята… В колхозе посеяно много пшеницы. Вы сами знаете, что будет, если её во-время не прополоть. По-моему, нужно помочь колхозу. — Он придвинул к себе чертёж и подозвал нас поближе. Это был план колхозных полей. Василий Иванович обвёл карандашом большой квадрат, на котором было написано: «Пшеничное поле». Его нам и предстояло прополоть.

Предложение директора все горячо поддержали. А Люся Звездина, староста юннатского кружка, заявила, что прополку оттягивать нельзя.

Потом Никодим пригласил нас осмотреть колхозные фермы, и мы решили сейчас же отправиться в путь.

На улице Вольку остановил Вася Рощин. Он покраснел и отвёл Лещёва в сторону.

— У нас с ним, — кивнул Вася на своего приятеля Колышкина, — просьба. Не дадите ли нам проект ракетоплана? Мы думаем построить…

— Построить? — изумился Волька.

Паренёк кивнул и покраснел ещё больше. Его лицо стало точь-в-точь такого же цвета, как галстук на шее.

— «Славные работники, столяры да плотники», — продекламировал Волька из Маяковского. — Ну что ж… ладно. Берите. Дарю.

Он вынул из кармана сложенный вчетверо листок и передал его Васе.

— Только вряд ли что получится. Вы ведь слышали, что Василий Иванович говорил? — строго спросил Волька, сдвинув брови.

— Слышали, — ответил паренёк, и от волнения у него на лбу выступил пот. — И всё же хотим делать.

— Делайте! — похлопал его по плечу Волька. — Желаю успеха!

— Хорошие ребятишки, — сказал он мне, когда мы догнали свою дружину.

Мы шли по длинной улице села, обсаженной деревьями. Из детского сада высыпали малыши. Они смотрели на нас, им хотелось идти с нами вместе строем. Конечно же, они нам завидовали.

Впереди под горкой показалось длинное кирпичное здание.

— Это наш колхозный свинарник, — объяснил Никодим. — Сейчас там, правда, мало народу, но скоро колхозницы соберутся кормить свиней.

Когда мы вошли во двор свинофермы, то увидели двух девчонок. Они катались по траве, вцепившись друг другу в волосы.

— Какие несознательные, никак не могут без драки! — возмутился Никодим. — Сколько раз я говорил, чтобы не назначали их дежурить вдвоём.

Только тут девчонки заметили нас и поднялись.

— Ну? — спросил Никодим сурово.

— Это она первая, — стала оправдываться темноволосая. — Это она, Светка.

— Замучился я с вами, вот что, — сказал Никодим, вздохнув, — куда ни пошлёшь вас, вечно вы раздерётесь. Ну, если бы, скажем, вы мальчишками были, так ещё ничего. А то ведь девчонки.

— Да… Положение серьёзное, — сказал Сергей Александрович.

— Вот мой сказ, — сурово заявил Никодим. — Больше вы никогда не пойдёте на поле вместе. И на ферму вас не пущу.

— Да ведь мы понарошке, Никодим, — запищала Светка. — Анька же самая лучшая моя подруга. Правильно я говорю, Анька?

— Правильно.

Никодим махнул рукой.

— Сколько живу на свете, в первый раз вижу таких забияк-девчонок, А где Бурдин? — спросил он Светку.

— Где-то здесь, на дворе.

— Бурдин! — крикнул Никодим.

Затряслась лестница. По ней с крыши свинофермы спустился мальчуган с книгой в руке. На самом кончике его носа едва держались очки.

— Это что такое! — прикрикнул на него Никодим. — Здесь во дворе побоище происходит, а ты читаешь?

— Читаю, — виновато ответил мальчуган.

— Хорош, нечего сказать, старший дежурный! Чтобы это было в последний раз! Понятно?

— Понятно!

— Тут пионеры из лагеря пришли посмотреть свинарник. Ты проведи их.

— Хорошо.

Бурдин скрылся и через несколько минут вынес сшитые из грубого холста халаты. Они были жесткие, но очень чистые.

— Халатов хватит не на всех, — заявил Никодим. — Мы разобьёмся на группы. Одни останутся здесь, другие пойдут на скотный двор, а третьи — на конеферму.

Так мы и сделали.

Волька накинул на плечи халат и пошёл к дверям свинарника.

— Стой! — остановил его Бурдин. — Сразу видно, что не разбираешься в зоотехнике. Вытри ноги и надень халат! Ещё болезнь занесёшь какую!

Волька вытер ноги о соломенную подстилку, пересыпанную белым порошком.

— Это что за порошок? — спросил он.

— Дезинфекция, — важно ответил Бурдин.

Я никогда не думал, что в свинарнике может быть так чисто. Стены здания были изнутри выбелены, пол старательно подметён. Лишь в самом конце коридора, где начинались клетки, валялось на боку оцинкованное ведро.

— Света! Аня! — крикнул Бурдин.

Девочки тотчас же подбежали.

— Что за беспорядок? — набросился на них Бурдин. — Сколько я раз говорил, чтобы вёдер не разбрасывать! Опять ваша работа?

Света схватила ведро и выбежала с ним во двор.

Мы пошли вдоль здания, от клетки к клетке.

— Владик, — позвала меня Люся Звездина. — Погляди, какие хорошенькие!..

Маленькие курносые поросята копошились около огромной розовой свиньи.

Люся словно забыла обо всём на свете. Её золотистые волосы рассыпались по плечам, глаза весело заблестели.

— Смотрите, смотрите! — вдруг закричал Тюляндин. Мы побежали к нему. В загончике за барьером резвилось множество крохотных поросят. Повизгивая, болтая тоненькими малюсенькими хвостиками, они бегали друг за другом.

— Ишь, резвятся, — сказал Бурдин. — Хотите посмотреть, как я их купать буду?

Он вошёл за перегородку, открыл дверцу в другую клетку, перегнал туда поросят и повернул кран, вделанный в водопроводную трубу на стене. Сверху по клетке брызнул холодный душ. Поросята радостно завизжали.

— Свинья чистоту любит, — говорил Бурдин, поблёскивая стёклышками очков. — Она животное чистоплотное и во всём со своего хозяина пример берёт. Можно сказать так: по хозяину и свинья. Если хозяин неряха и лодырь, то свинья неряха, а если хозяин заботливый, то и свинья в порядке.

— А почему же свиньи, если они чистоплотны, в лужах валяются? — спросил Волька.

— А потому… — начал Бурдин, и вдруг взгляд его упал на часы. Он заторопился.

— Свиней кормить надо, а свинарок нет, должно быть, на поле задержались. Поможете мне, ребята?

Мы, конечно, согласились.

При ферме была кухня. Здесь, на плите, в большом котле варили пищу для свиней. Бурдин надел халат и стал разливать варево в вёдра.

Мне досталось нести ведро к той самой свинье, которую мы рассматривали с Люсей.

Я открыл дверку, вошёл в клетку, вылил варево из ведра в корыто и быстро вышел. В это время кто-то испуганно крикнул:

— Ой, ребята!..

И что-то загремело по полу.

Возле одной из клеток сидел на полу Тюляндин. Рядом с ним валялось опрокинутое ведро. А большая свинья ходила около и старательно вылизывала пол.

На крик прибежал Бурдин. Он схватился за голову:

— И как это я забыл предупредить, что Машка привычку такую имеет — набрасываться на пищу сразу!

Свинья направилась к Тюляндину. Она толкнула его в бок пятачком и весело хрюкнула.

Тюляндин вскочил.

— А ты не бойся, — сказал Бурдин, — она добрая.

В это время на дворе послышались голоса. Это возвратились с поля колхозницы. Высокая полная женщина в платке, Марфа Буркова, отчитывала Аню и Свету.

— Прямо сладу с вами нет, — говорила она певучим голосом. — Только сойдутся вместе — и обязательно драка. И из-за чего дерутся? Из-за пустяков. Ну, Света, расскажи, почему вы подрались?

— А зачем она ведро на полу в свинарнике брошенным оставляет?

— Так я и знала…

Тут в разговор вступил Бурдин:

— Аня! Там около машкиной клетки ведро валяется… Машка его опрокинула. Убрать нужно и затереть пол.

— Какое ещё ведро? Я же убрала…

— Знаю, что убрала. Там другое.

— А вот и не обязана убирать!

— Но ты же дежурная?

— Мало ли что дежурная?.. — быстро нашлась что ответить Аня. — Ты ведь тоже дежурный?

— Но ведь я старший дежурный.

— Подумаешь! — заявила Аня и пошла прибираться.

Из свинарника вышел Сергей Александрович.

— Сладу с этими девчонками никакого нет, — стала жаловаться ему Буркова. — Чуть вместе — и за косы. А ведь жить друг без друга не могут!

— Бывает, — улыбнулся Сергей Александрович. По его улыбке я сразу понял, что он вспомнил что-то интересное. Я думал, что он непременно расскажет. Но Сергей Александрович стал расспрашивать о колхозных делах, о прополке. Буркова отвечала ему, и разговор затянулся.

Время от времени Сергей Александрович посматривал на двери фермы. Оттуда вышла Аня. Старший пионервожатый подозвал её к себе.

— А где Света? — спросил он.

— Не знаю.

— А ты мне найди её и сама приходи. У меня к вам обеим дело.

— Хорошо.

Света оказалась тут же на ферме.

Сергей Александрович сел на бревно и усадил девочек рядом с собой.

— И часто вы воюете? — спросил он. — Только говорите откровенно.

— Часто, — вздохнула Аня, — наверно, раз десять в день.

— А из-за чего?

— А из-за разного. По разным причинам дерёмся. Всё она, Светка, виновата.

— И вовсе не я, а ты! — тоненьким голоском запищала Светка. — Вы на неё не смотрите, что такая маленькая и на вид скромная.

— Лещёв! — подозвал Сергей Александрович Вольку. Тот подошёл.

— Скажи, Лещёв, когда вы с Елиным дрались последний раз?

Волька недоуменно посмотрел на старшего пионервожатого.

— Не помню.

— Вот видите, — обратился Сергей Александрович к девочкам, — какова настоящая дружба. Даже когда дрались не помнят. А часто вы спорите?

— Часто, — ответил Волька.

— И серьёзно?

— Да.

— А не бывает так, чтобы подраться захотелось?

— Бывает.

— Ну и что же?

— Не дерёмся…

— Почему?

— Сила в правде, а не в кулаках.

— Правильно.

Вечером мы пошли на колхозную ГЭС. Повёл нас туда председатель колхоза Степан Тимофеевич.

— Ты, Митя, покажи им, как всё устроено, — обратился он к электрику, высокому юноше в голубой майке.

— Проходите, — пригласил нас электрик и открыл тяжёлую дверь. В здании ГЭС, срубленном из сосновых кряжей, пахло смолой, на щитках были укреплены рубильники, циферблаты. А в самом центре здания, огороженная медной решёткой, стояла тяжёлая круглая машина, похожая на электромотор. От её вращения всё время подрагивал пол и наши голоса были плохо слышны.

— Откуда берётся ток? — спросила Люся Звездина. Ей, как видно, не терпелось всё скорей узнать.

— Я покажу, — ответил электрик, и мы пошли с ним на плотину. Мы увидели, как вода с ворчанием врывается в горловину широкой железной трубы и устремляется вниз. А там глухо гудела другая большая машина. «Наверно, турбина», — подумал я.

Над землёй всё гуще и гуще стали собираться вечерние сумерки. С лугов потянуло прохладой. Мы вернулись в здание ГЭС. Электрик показал на круглую машину в центре здания.

— Это вот генератор. Турбина вращает его, и он вырабатывает ток.

— Пора включать свет, — сказал Степан Тимофеевич.

— Да, — согласился электрик и посмотрел на часы. — Кто из вас, ребята, хочет дать свет в колхоз?

— Я! — вырвалось у нас с Волькой одновременно.

— Я, — попросил Тюляндин.

— Я… Я… Я… — раздались голоса.

— И я хотела бы дать свет, — послышался тихий голос Люси Звездиной. Митя сразу понял, что Люсе больше всех нас захотелось дать свет в колхоз.

— Вот ты, девочка, — обратился он к ней. — Подойди сюда, к рубильнику, и переставь вот этот рычажок кверху.

Люся протянула руку и коснулась гладкой, отполированной поверхности ручки рубильника.

— Смелее, — ободрял её электрик.

Люся чуть-чуть нажала на рукоятку.

Я посмотрел в окно. Село стояло, окутанное сумерками. Свет был виден лишь у самой околицы, возле клуба.

Рубильник щёлкнул. Темнота, начавшая собираться возле домов, отступила. Листья тополя под окном ГЭС засверкали словно серебряные.

— Теперь включи второй рубильник, вот этот, — попросил Митя.

Люся протянула руку — и вдалеке засияли огни, яркие и торжественные, похожие на звёзды. Это загорелось электричество в соседних деревнях.

— Я бы хотела, — сказала мне Люся, когда шли домой, — вот как этот Митя, приносить людям радость. Какой он счастливый!

Хотя мысль была высказана несколько туманно, я понял Люсю.

Над плотиной стал подниматься месяц. Вода в его голубом сиянии казалась застывшей. Вдруг у берега плеснула крупная рыба. Она ударила хвостом по золотому отражению месяца, и оно раскололось на мельчайшие сверкающие кусочки.

В лагере мы разожгли костёр. К нам пришли и многие колхозные ребята. Они принесли коллекции минералов, а наши юные техники показали им авиамодели, самодельную паровую машину и две небольшие ультракоротковолновые радиостанции, которые Волька, Гришин и я сконструировали ещё зимой в школе, на занятиях радиокружка.

Радиостанции особенно понравились колхозным пионерам. Ребята долго разглядывали их, словно это были какие-то совсем необыкновенные вещи, и даже попросили Веру Степановну показать, как они действуют.

Одну радиостанцию Тюляндин и Гришин установили в лагере, а другую мы с Волькой понесли в село. Мы расположилась на пригорке возле спуска к свиноферме. Волька соединил аккумуляторы с передатчиком и приёмником и произнёс:

— Внимание! Я Волга! Волга! Слышите меня?

— Слышим! — донёсся из репродуктора голос Гришина.

— Как слышимость?

— Хорошая.

Двухсторонняя связь была установлена, но разговаривать, собственно, было не о чем и поэтому мы сразу же стали собираться обратно. Я и Волька несли радиостанцию, а колхозные ребята — аккумуляторы. Среди них был и Вася Рощин.

— Жалко мне, — сказал он вдруг.

— Чего жалко? — не понял Волька.

— Что моего старшего братишки, Никиты, сейчас здесь нет. Он в третьей бригаде с трактористами.

— А что у тебя за братишка? — спросил я.

— Он у меня техник и изобретатель. Вот в прошлом году построил такую механическую собаку, которая никому во двор зайти не давала. Только отворишь дверь — летит навстречу чудовище — огромное, глазищи — во, язык по земле волочится и шкура баранья сверху. Хоть кто испугается. К нам даже соседи перестали ходить. Только отец велел Никите эту собаку со двора убрать… А вот нынче такую штуку Никита сконструировал, что разные речи на барабан восковой записывает и музыку тоже, но неудачно…

— Фонограф, вероятно, — усмехнулся Волька.

— Вот, вот, фонограф.

— Хорошо бы с твоим братцем познакомиться!

— Он приедет. Он скоро приедет. Заведующий радиоузлом Кузьма Терентьевич скоро уходит в отпуск, так наш Никита вместо него на радиоузле остаётся. Вот какой у меня брат!

— Хороший брат, — согласился Волька.

Поставив радиостанцию и аккумуляторы в кладовую, мы вернулись к костру.

Золотые искры взлетали от костра вверх и таяли в постепенно синеющем небе. Никодим рассказывал о своих путешествиях по родному краю.

— Верстах в сорока отсюда, в тайге, — говорил он, — есть такая Ферапонтова могила. Там похоронен беглый крепостной крестьянин Ферапонт. Старики говорят, что тот Ферапонт был на все руки мастер: и картины писал, и мосты строил, и мельницы ветряные, и дома. Даже яблони садил. Большой души был человек. Чужое горе близко к сердцу принимал. Не выдержал он, когда увидел, что графский управитель у одной бедной вдовы последнюю корову отбирает. Побежал за мужиками, а у тех такая злость против управителя накопилась, что взялись за вилы да и пошли на приступ. Еле тот управитель ускакал на коне в город за подмогой. А Ферапонт собрал мужиков да и говорит им: «Вот что, братцы, всё равно меня баре за это не помилуют. Решил я податься в лес». И ушёл, и многие с ним ушли: надеялись, что Пугачёв Емельян Иванович к этим местам подойдёт… С тех пор неспокойно стало на проезжих дорогах. Мужик едет — ничего, а барин или чиновник — обязательно ограбят. А деньги те сам Ферапонт раздавал бедным. Проснётся бедняк, посмотрит, а на окне в тряпке деньги лежат завёрнутые — от Ферапонта.

Никодим пошевелил палочкой золотые угли в костре и продолжал:

— Но нагрянули солдаты и пошли прочёсывать лес. В схватке был убит Ферапонт — заступник народный. Его похоронили в тайге, возле ключика, а над ключиком навес поставили, чтобы каждый простой человек мог в жару напиться и отдохнуть.

— А куда делись ферапонтовы товарищи? — спросил Ромка Гришин. Он записывал рассказ Никодима в блокнот.

— Не стало их в наших краях… Одни, говорят, в Сибирь на богатые земли ушли, Другие — на Украину. Давно это было… — задумчиво проговорил Никодим.

Звёзды становились всё ярде. Приближалась ночь.

Вдруг со стороны лугов раздался протяжный звук. Он долго замирал в тишине.

— Цапля кричит, — сказал Никодим, — уже поздно…

Никогда раньше я не чувствовал окружающее меня так, как в этот вечер. Я откинулся на траву. Словно гигантская люстра, сверкало ночное небо. Мне казалось, что полянку, на которой я лежу, и далёкое небо связывают тонкие хрустальные нити.

Пламя костра уже погасло. Только тлела кучка красных углей.

— Дежурный! — позвал Сергей Александрович.

Свечкин встал.

— Дайте отбой!

— Есть, — по-военному ответил Свечкин. Минуту спустя над лагерем разнеслись звуки горна.

Когда я шёл к себе в спальню, меня остановила Вера Степановна.

— Ну, как, Елин, нравится тебе в лагере?

— Очень, — ответил я.

Скоро все в нашей комнате улеглись, и Волька потушил свет. Голубоватые отражения оконных рам легли на пол.

Я лежал и думал о том, что будет со мной дальше, о жизни, о своих товарищах. Ребята уже начали засыпать. Стал посапывать носом Волька, пробормотал что-то во сне Гришин.

Я так увлёкся своими мыслями, что не заметил, как в спальню вошёл Сергей Александрович.

— Ты всё ещё не спишь? — спросил он меня.

— Нет.

— Почему?

— Так, не спится… Всё думаю…

Сергей Александрович присел на краешек кровати.

— А о чём ты думаешь?

— О будущем. Взять любого из наших ребят: Волька увлекается техникой, Ромка — путешествиями и театром, Тюляндин строит приёмник, Свечкин занимается авиамоделизмом. А у меня ничего не получается.

— Но ведь ты тоже занимаешься техникой и строишь приёмник?

— Ну и что же! По готовым схемам каждый построит. А вот у Вольки проекты. Да ещё по нескольку в день, — проговорил я с какой-то завистью.

— У каждого человека непременно что-нибудь есть своё. И у тебя оно есть. Знаешь что? Мы с тобой обо всём этом завтра поговорим. А то ещё ребят разбудим… Спи.

Сергей Александрович поднялся и тихо вышел.

Рано утром мы вышли в поле строем с барабаном и горном. Туман над рекой уже рассеялся. На травинках и кустах блестели капли росы.

— Запевалы, песню! — скомандовал Сергей Александрович.

запели вдвоём Свечкин и Звездина.

подхватили все хором. Так, со старой партизанской песней о героических волочаевских днях, мы прошли через село.

За околицей Ромка Гришин затянул свою любимую:

Хорошо идти с песней ранним утром!

На поле уже было много народу, когда мы пришли туда. Колхозники занимались прополкой. Одни пололи и сваливали сорняки в кучи, другие оттаскивали выдернутую траву в сторону. Всё это делалось очень быстро. Изредка люди перебрасывались шутками, раздавался смех.

Посоветовавшись с колхозными ребятами, мы решили организовать две объединённые бригады.

Бригадиром первой бригады выбрали Андрея Бурдина, того самого, с которым мы встречались на ферме; бригадиром второй — старосту нашего лагерного юннатского кружка Люсю Звездину. От имени своих ребят она тут же вызвала на соревнование нашу первую бригаду.

Раньше я почему-то думал, что прополка — дело не особенно трудное: дёргать сорняки разные — и всё. А на самом деле это занятие не из приятных, особенно если сильно печёт солнце.

На том месте, где я пропалывал, росло много осота, и я принялся его уничтожать. Но тут ко мне подошёл Бурдин.

— Что ты делаешь? — остановил он меня.

— Как что? Полю.

— А разве так полют? Ты только куст обрываешь, а корни оставляешь в земле. Неужели ты не знаешь, что осот имеет свойство размножаться вегетативно?

Я, действительно, вспомнил, что читал об этом в учебнике ботаники, но позабыл. Поле нужно было прополоть хорошенько. А из выводковых почек на корнях, не выдернутых мной, могли развиться новые побеги. Поэтому я решил вырвать те корни, которые по своей глупости оставил в земле.

Не прошло и часа, как я почувствовал сильную усталость. Захотелось бросить эту прополку, уйти к реке, которая виднелась недалеко, лечь под куст и долго лежать так. Но рядом со мной работала Света та самая, которая вчера дежурила на свиноферме. И что бы она подумала обо мне, если бы я поступил так?

— Не могу больше, — услышал я голос Тюляндина.

Ваня встал, распрямился и вытер ладошкой пот о лица.

Подошёл Сергей Александрович, который тоже работал с нами, и послал Тюляндина к речке отдыхать.

Странное дело, глядя на то, как Тюляндин удаляется с поля, я вдруг почувствовал новый прилив сил. «Всё же я не такой слабый, — подумал я. — И усталость переборю».

То ли от этой мысли, то ли оттого, что втянулся в дело, работать мне вдруг стало легче, и я решил не отставать от Светы. Она, как видно, ничуть не устала и лишь изредка разгибала спину для того, чтобы поправить волосы, выбившиеся из-под платка.

К полудню мы со Светой кончили работу. Справились с прополкой и многие другие ребята. Но Тюляндин, Волька и ещё несколько человек продолжали копаться.

— Давайте поможем им, — предложил Сергей Александрович.

После полудня работать стало ещё труднее. Подул ветер, едкая пыль забивалась в ноздри, за воротник. Волька скинул рубашку и остался в одной майке.

— Сгоришь, — предупредила его Света.

— Ничего, — ответил он. — Не сгорю.

Но не прошло и получаса, как Волька, притронувшись к плечу, стал натягивать рубашку.

— Хорошо ещё хоть не загорелся, — пробормотал он.

Наконец, прополка участка была закончена.

— Купаться! — подал команду Сергей Александрович.

Ребята бегом бросились к речке. Девочки расположились за поворотом, на пляже. Мы направились вверх по течению, отыскивать более глубокие места.

Очутившись в тёплой воде, я поплыл сажёнками. Волька принялся догонять меня, но так и не догнал. На противоположном берегу мы долго отдыхали, а потом поплыли обратно.

Около кустов ивняка, где вода была по пояс, плескался Тюляндин. Он боялся идти дальше.

— Не умею плавать, — сказал он нам.

Волька взялся обучать Тюляндина, но скоро отступился.

— Вот что, — заявил он, — надо тебе сначала на доске научиться плавать.

Но доски поблизости, не оказалось. Ребята нашли лишь чурбан, расколотый на две части.

Волька бросил чурбан в воду, взялся за край, оттолкнулся от берега и поплыл, колотя ногами по воде.

— Ты так делай и скоро натренируешься.

Тюляндин проделал всё точно, как Волька, но чурбан перевернулся, и голова Тюляндина скрылась под водой. Он вынырнул и вскрикнул:

— Тону!..

Волька бросился на помощь. Тюляндин барахтался возле самого берега.

— Смотри, как здесь мелко, — сказал я и встал. Вода едва доходила до пояса.

Сергей Александрович выкупался и поджидал ребят.

— Пора выходить! — громко сказал он, наконец.

Ребята оделись. Прибежали девочки. Наши бригады построились в колонны.

Запел пионерский горн, и мы направились к лагерю.

Вечером нашу дружину пригласили в колхозный клуб. Приехала кинопередвижка. Показывали кинокартину «Композитор Глинка». Вольке особенно понравился эпизод, когда передвигают с места на место здание.

— Смотри, как здорово придумано, — шептал он мне.

Всю дорогу до лагеря у Вольки только и было разговору, что о передвижке здания. Вдруг он остановился, как-то загадочно посмотрел на меня и спросил:

— Владик, что ты знаешь о стереокино?

— Читал, что стереокино очень сложно устроено, — ответил я. — Экран тут нужен совершенно особый, который очень дорого стоит…

— Так, так, — торопил меня Волька, — а ещё что?

— Как будто всё.

— Знаешь, — закричал Волька. — Знаешь, я, кажется, изобрёл стереокино — дешёвое, практичное, удобное.

Он вынул из кармана блокнот и на ходу принялся объяснять:

— Ты понимаешь, нет надобности снимать два изображения на одну плёнку: одно для левого, а другое для правого глаза. Достаточно сделать такой аппарат, чтобы он сначала снимал изображение для одного глаза, а потом для другого.

Волька начертил в блокноте схему.

— Вот смотри. У съёмочного аппарата два объектива. Оба они сфокусированы на плёнку. Оба эти объектива должны открываться попеременно… Таким образом, на одном кадре будет изображение для левого глаза, а на другом — для правого. И так далее… Ты понимаешь, что получится?

— Нет, — честно признался я.

— Эх ты! Ведь оба изображения сольются, и ты на экране увидишь картину, которая будет иметь и глубину, и перспективу… Завтра же начну делать такой съёмочный аппарат. Ты мне поможешь?

— Помогу.

В душе я позавидовал Вольке: он словно набит идеями, вечно что-нибудь придумывает. Откровенно говоря, даже странно как-то получается: один может делать всё, другой — ничего, словно у него не голова на плечах, а чурбан. Вот, например, я сколько ни пытаюсь изобретать, ничего у меня не выходит. Пробовал два года назад сконструировать водолазный аппарат из противогаза. Как будто должно было выйти, а на самом деле ничего не получилось… Чуть было даже не задохнулся под водой, когда нырнул. Волька говорит, это происходит из-за того, что плохо у меня развита фантазия, но, по-моему, он не прав — я такое могу, выдумать, что прямо удивительно станет.

Волька сильно увлёкся своей новой идеей и естественно, что, вернувшись в лагерь, тотчас же принялся рассказывать о ней ребятам. Я тоже сидел и слушал. Вдруг в красном уголке появился Сергей Александрович. Он позвал меня.

Мы вышли на спортивную площадку и сели под деревом.

Сергей Александрович сорвал травинку, повертел её в руках и сказал:

— Ты, вероятно, думаешь: «Ах, какой я неспособный» и в душе завидуешь Лещёву, у которого что ни день, то новые планы. Ведь так?

— Так, — сознался я.

Сергей Александрович протянул руку вперёд:

— Посмотри на полянку. Что ты видишь?

— Траву, цветы.

— Посмотри: все ли цветы распускаются одновременно? Видишь, одни уже в полном цвету, другие только набирают бутоны, а третьи — ещё и не думают цвести. Но они всё равно расцветут. Так и люди.

Сергей Александрович помолчал.

— Видишь ли, Елин, то, что переживаешь сейчас ты, я пережил в гораздо более поздние годы. После окончания десятилетки я пошёл в лётную школу и через несколько лет стал водить самолёт. Но у меня была другая мечта. Недаром в те годы у меня было очень много знакомых среди детворы. Мои товарищи даже шутили по этому поводу, говорили, что мне сподручнее работать не в авиации, а в детском садике. Я отмалчивался. Но вот началась война, Наша часть отправилась на крайний север. В одном бою мой самолёт подожгли. Парашют в воздухе не раскрылся. Я упал с большой высоты в глубокий рыхлый снег. Меня сильно контузило. Попал в госпиталь, а затем, при выписке оттуда, врачи сказали, что об армии мне теперь нельзя и думать… И передо мной встал вопрос: «Куда идти, чем заниматься?» Вот тут-то я и вспомнил самое лучшее, что придумало человечество для детей — школу, вспомнил своих друзей-ребятишек. И решил возвратиться в ту самую десятилетку, откуда ушёл в лётное училище… Так я нашёл свое призвание.

Сергей Александрович поднялся.

— Ты понял меня?

— Понял, — ответил я.

Он положил руку мне на плечо, и я подумал, как хорошо, что в жизни встречаются такие люди.

Три дня мы занимались прополкой. Пропололи не только то поле, которое нам первоначально дали очищать от сорняков, но и соседнее. Работали все дружно и поэтому на четвёртый день осталось совсем немного работы.

За это время произошло много интересного. Волька раздумал конструировать специальный аппарат для съёмки стереоскопических фильмов и решил обойтись обыкновенным плёночным фотоаппаратом «ФЭД», приспособив для этой цели штатив. На нём фотоаппарат мог передвигаться вправо и влево в соответствии с расположением правого и левого глаза.

Устроил он это так. К треножнику прикрепил небольшую дощечку, на обеих сторонах которой были болты. К ним и привинчивался фотоаппарат.

Но приступить к съёмке мы долгое время не могли — были заняты прополкой. И вот наступил день, когда мы в последний раз пришли на поле. Все горячо взялись за дело.

Каждый стремился к тому, чтобы его бригада завоевала первенство. Но особенно беспокоились бригадиры. Люся Звездина часто прибегала на наш участок, а Бурдин тут же бежал смотреть, как идёт работа в люсиной бригаде.

— Нажимайте, ребята, — говорил он нам, возвращаясь, — они ничуть не отстают от нас.

Даже Тюляндин в это утро словно преобразился. Он яростно выдирал из земли сорняки и отбрасывал их в кучки.

— Вот было бы хорошо, если бы мы победили! — сказала мне Света.

— Почему?

— Как почему? Ведь в первой бригаде работает Аня. Ты понимаешь, что это значит?

Скоро мы полностью очистили от сорняков свой участок и пошли помогать Гришину, который сильно отстал, так как работавший с ним Вася Рощин почему-то не пришёл на поле.

Втроём мы быстро закончили прополку на участке Гришина, а потом стали ходить и смотреть, кому же ещё можно помочь. И вдруг услышали торжествующий крик нашего бригадира Бурдина:

— Ура! Прополка закончена!

— Двенадцать часов ноль-ноль минут, — констатировал Волька, взглянув на часы. — Произошло историческое событие: бригада пионеров под руководством Андрея Бурдина завершила прополку. Скептики, плачьте!

— Ура! — донеслось с другого конца поля. К нам подбежала Люся.

— Кончили мы одновременно, — быстро заговорила она, — я только не успела крикнуть…

— Двенадцать часов ноль-две минуты, — заявил Волька. — Ошибаетесь, сударыня, вы закончили прополку позже нас на ноль-две минуты. Но что такое две минуты по сравнению с вечностью? Капля в море, не более…

— Ну зачем ты, Волька, ехидничаешь? — нахмурилась Люся. — И как тебе не совестно?

Подошёл Сергей Александрович.

— Все хорошо работали, — просто сказал он, — молодцы. Вторая бригада отстала от первой только на две минуты.

В лагерь возвращались с песнями. На окраине села мы увидели колхозников, строивших новое здание для конефермы. Кто-то окликнул Сергея Александровича. Мы не сразу узнали председателя колхоза Степана Тимофеевича. Он спрыгнул с лесов, положил топор на бревно и подошёл к нам.

Степан Тимофеевич поблагодарил нас от имени колхоза и сказал, что вечером придёт в лагерь вручать знамя первой бригаде.

В лагере Волька сразу же принялся за съёмку стереоскопического фильма. Он вынес на спортплощадку фотоаппарат, установил его на штативе и подозвал Гришина.

— Вот что, Рома, — сказал Волька, — я решил тебя снять в стереофильме. Ты же самый красивый в нашем лагере. Настоящий артист.

Гришин покраснел.

Однако сниматься для стереокино оказалось не таким лёгким делом. Волька предупредил, что он будет фотографировать кадр за кадром и поэтому работа пойдёт не быстро.

— Для начала ты подними немножко левую руку, — сказал он Гришину. Рома, уже давно мечтающий стать киноактёром, выполнил требование Вольки.

— Теперь сделай невозмутимое лицо… Внимание! Снимаю.

Щёлкнул фотоаппарат.

— Ты что шевелишься? — закричал Волька на Гришина. — Я же русским языком сказал, что буду снимать кадр за кадром, и твоя задача — всё время стоять в одном положении, сохраняя невозмутимый вид… Приготовились! Начнём снова! Приподними руку! Так… Снимаю!

Опять щёлкнул фотоаппарат. Волька передвинул аппарат на штативе и закрепил его. На это ушло минуты четыре.

— Ещё раз приподними руку. Только немного! Опусти ниже!

Снова щёлкнул фотоаппарат, и снова Лещёв передвинул его на штативе и принялся закреплять. У Вольки что-то не получалось, и прошло довольно много времени, прежде чем аппарат стал на место.

— Ещё приподними руку.

— У меня рука устала, — негромко пожаловался Гришин, но всё же руку поднял.

Опять щёлкнул фотоаппарат.

— Гришин! Пошли на речку! — крикнул Свечкин. Рома умоляюще посмотрел на Вольку. Но тот отрицательно мотнул головой и локтем правой руки вытер пот со лба.

— Раз решил сниматься, до конца съёмки отпустить не могу, — строго заявил он Гришину.

Почти два часа продолжалась эта стереосъёмка. Ромка давно утратил свой невозмутимый вид и с большой неохотой выполнял волькины распоряжения.

Лещёв заставил его, после того как было снято движение левой руки, поднимать правую руку, затем — правую ногу, а потом повёртываться на месте.

— Что вы тут делаете? — подошла к нам Вера Степановна.

— Стереофильм снимаем, — ответил Волька и принялся длинно объяснять свой принцип съёмки, рисуя в блокноте схемы.

Гришин, стоявший неподвижно посреди спортплощадки под палящими лучами солнца, умоляюще смотрел на Веру Степановну.

Она поняла его взгляд.

— Хорошо, продолжайте. Я мешать не буду.

Минут через пятнадцать съёмка была закончена.

— Уф, устал, — проговорил Ромка.

Волька снял аппарат со штатива.

— А ты думал, что сниматься в кино такое простое дело? Ничего подобного! Настоящие артисты ещё не такие трудности испытывают. А всё же терпенье у тебя есть… Так что в институт кинематографии можешь поступать смело. Даю гарантию.

Волька сложил треножник, и мы отправились проявлять плёнку.

— Хорошо получился Гришин, — говорил Волька, разглядывая свою работу. — Вот удивится, когда увидит себя в стереокино.

После обеда Волька отпечатал свои кадры на диапозитивной плёнке, и получилась настоящая кинокартина.

— Идём к киномеханику, — сказал он мне.

Мы направились в село. В колхозном клубе было уже много народу. Волька прошёл в кинобудку.

Объяснив механику принцип своего изобретения, Волька попросил его прогнать плёнку через аппарат. Механик сначала не соглашался, но потом предложил нам идти в зрительный зал.

В зале было пусто. Глядя на Вольку, я понял, что он волнуется, и сам стал волноваться.

— Как ты думаешь, получится? — спросил он меня.

Я не успел ответить — потух свет. На экране что-то замелькало. Но что именно, я так и не мог различить.

Волька ринулся к окошечку кинобудки.

— Не в фокусе изображение! — крикнул он.

Механик остановил аппарат. Мы увидели наш снимок на экране с большой чёткостью.

— Ничего не вышло, — вздохнул Волька.

Мы, раздосадованные, выбежали из клуба и отправились на берег пруда.

— Ведь должно было получиться, — сокрушался Лещёв. — И мысль как будто правильная…

— Ты не расстраивайся, — говорил я ему. — Лучше ещё раз обдумай хорошенько, а когда приедем в город, — посоветуйся с кем-нибудь.

— Не выйдет, — вздохнул Волька, — забуду. У меня мыслей много, и все их осуществить надо. Немудрено, что о некоторых и забываешь.

Волька знал, что ребята будут расспрашивать его о стереокино, и поэтому не торопился возвращаться в лагерь.

— Смотри, как красиво, — сказал вдруг Волька. Мы стояли на краю глубокого оврага, отвесные края которого были сплошь усыпаны цветами.

— Давай спустимся, — предложил я.

Взявшись за руки, мы осторожно спустились на дно оврага и сели на траву.

— Владик, — сказал вдруг Волька, — я сегодня получил письмо… Тебе Валя посылает привет.

— Письмо? — произнёс я, и мне почему-то вдруг стало жарко. — От Вали? Что же ты раньше не говорил?

— Я спешил снимать стереофильм, а потом и забыл.

— Хорош, нечего сказать, товарищ, — возмутился я. — Другу привет передают, а он молчит, как рыба.

Волька пошарил в кармане куртки и подал мне конверт.

— На, читай.

Вот что было написано в этом письме:

— Ты мне друг? — спросил я у Вольки.

— Конечно, друг.

— Дай мне честное слово, что дашь адрес Вали, как только получишь от неё письмо.

— Пожалуйста… Я это и без честного слова сделаю.

— Нет, ты дай слово!

— Ну, хорошо, даю честное слово.

— Спасибо, — я крепко пожал волькину руку.

Он изумлённо посмотрел на меня.

— Что с тобой?

— Ничего, так. Пойдём в лагерь.

В лагере уже всё было готово к пионерскому костру. На площадку навален хворост. Через несколько минут Сергей Александрович дал распоряжение зажечь костёр.

Волька поднёс спичку к сухим веткам, сваленным в большую кучу. По ним пробежал золотой огонёк, костёр вспыхнул и затрещал.

Из репродуктора, установленного на спортплощадке, полились звуки знакомого нам всем пионерского марша. Мы подхватили его:

Когда мы кончили петь, Сергей Александрович предоставил слово председателю колхоза.

— Я пришёл сюда, — сказал Степан Тимофеевич, — чтобы от имени правления нашего колхоза поблагодарить вас за помощь, оказанную в прополке. Разрешите вручить первой бригаде, победившей в соревновании, переходящее Красное знамя.

Все стали аплодировать.

Наш бригадир Бурдин принял из рук председателя знамя и передал его Сергею Александровичу.

— Это знамя, — сказал Сергей Александрович, — завоевали не только вы, пионеры сто двадцать третьей школы, но и ребята колхоза «Новая жизнь», без помощи которых вы бы не смогли так быстро и хорошо завершить прополку… Вам в вашей работе помогла пионерская дружба.

Хорошо говорил Сергей Александрович. Он предложил хранить это знамя в штабе обеих пионерских дружин — в лагере. Ведь лагерь разместился в школе.

Выступила и Люся Звездина. Она заверила председателя колхоза, что пионеры нашего лагеря придут на помощь колхозным ребятам, когда это потребуется.

Тут снова взял слово председатель. Он сказал, что испортился колхозный радиоузел, а оставшийся вместо радиотехника Никита Рощин не в состоянии устранить неисправность.

— Я звонил в район, — сообщил председатель, и оттуда ответили, что помощь скоро оказать не смогут: радиотехники уехали ремонтировать радиоузел в другой сельсовет. Радиоузел нам сейчас очень нужен, — добавил Степан Тимофеевич. — От имени правления я ещё раз прошу вас помочь, тем более, что среди вас есть способные ребята, которые сами даже радиостанции изготовляют.

Тут же мы обсудили, чем лагерь может помочь колхозу. Была создана бригада для ремонта радиоузла, в которую вошли Волька Лещёв и я.

Было решено приступить к ремонту радиоузла на следующий день. После завтрака мы с Волькой отправились туда.

Мы остановились возле дверей, на которых висела табличка с надписью: «Радиоузел колхоза «Новая жизнь». Волька взялся уже за ручку, как вдруг откуда-то слева послышался шум, загремело железо. Обернувшись, мы увидели раскрытую дверь чулана. Оттуда выбежал маленький взъерошенный котёнок, а следом за ним появился мальчишка лет четырнадцати. В руках он держал диск из какого-то белого металла.

— Вы кто? — сурово спросил он.

— Радиотехники из лагеря, — с достоинством ответил Волька.

Лицо паренька прояснилось.

— Так это, значит, вы те самые техники, о которых говорил мне Степан Тимофеевич? Ну, если так, — проходите. Меня зовут Никита Рощин.

Мы прошли в аппаратную. Волька стал возиться около какого-то щитка, затем принялся разбирать приёмник. Осмотр продолжался недолго.

— Так я и думал, — воскликнул Волька. — Сгорел трансформатор. Послушай, — обратился он к Никите, — может быть, у вас есть запасный…

— Нет…

— Так я и знал… Придётся перематывать этот… Машинка у вас есть?

— Есть…

Минут через десять я уже перематывал трансформатор, а Волька в это время очень оживлённо беседовал с Никитой. Потом Никита стал задавать вопросы Вольке.

— А ты в звукозаписи понимаешь?

— Понимаю. Дома даже магнитофон построил.

— Вот здорово!

— А ты что, звукозаписью занимаешься?

— Да. Фонограф сам сделал.

— Покажи?

— Пойдём!

Волька посмотрел на меня. Очевидно, в нём проснулась совесть.

— Вот что, Владик, пойдём сейчас посмотрим фонограф, а потом я сам буду катушку перематывать, теперь моя очередь.

Мы пошли в тот самый чулан, откуда вылез Никита. Там стоял верстак. На верстаке я увидел большой аппарат с трубой от старого граммофона.

— Вот он, фонограф, — сказал Рощин и стал крутить восковой валик. Из трубы хлынули непонятные звуки, затем послышался голос, мало похожий на человеческий.

Никита не мог крутить равномерно, а фонограф не был снабжён центробежным регулятором. Мне до сих пор непонятно, почему Никита не мог сам додуматься до такой простой вещи. Я, например, никогда особенно не увлекался техникой, а знаю, что центробежный регулятор в этом случае просто необходим. Да и устроить его — дело несложное: три пружинки нужны, три шарика, и пожалуйте — равномерное движение. Уж на что несовершенная вещь был граммофон, но и в нём имелся центробежный регулятор. Иначе пластинки не послушаешь.

Неудивительно, что у Никиты ничего не получилось.

«Вдоль по улице метелица метёт», — запевал певец тенором, однако следующую строчку он пел почему-то басом, от которого дрожала паутина на окнах.

— Силён! — похвалил Волька Рощина. — Вот только насчёт центробежного регулятора тебе надо подумать, да ещё моторчик приспособить.

— А вы мне поможете это сделать? — робко спросил Никита.

— Конечно, поможем. Если нужно, и магнитофон сделаем.

Паренёк повеселел. Мы разговорились.

— Скажи, Никита, — обратился Волька к нашему новому знакомому, — что ты тут делал, когда мы хотели войти в радиоузел?

Никита покраснел.

— Скажу… Но только вы надо мной не смейтесь, а то рассержусь. — Он секунду помолчал, а потом произнёс:

— Я записывал кошачье мяуканье.

Волька едва сдерживал смех.

— Вы не смейтесь, — нахмурился Никита. — Будете смеяться, уйду и радиоузел закрою. Я человек гордый.

— А ты не сердись, — сказал Волька, — я тоже человек гордый. Запиши-ка ты лучше, что я сейчас скажу.

Рощин подбежал к аппарату, сменил валик.

— Приготовились! — сказал он и стал вращать ручку.

— Я убеждён, — заговорил Волька в рупор, — что на Марсе есть жизнь. Впрочем, в этом сейчас никто не сомневается. Глупо сомневаться в очевидных вещах.

Никита повозился около аппарата, взялся за ручку, и тут же из рупора послышался сначала кошачий визг, который всё усиливался и усиливался, пока не превратился в рёв тигра, а на фоне этого рёва низкий бас произнёс только что сказанные Волькой слова.

— М-да, — проговорил Волька, — техника на грани с фантастикой.

— Какой я дурак! — схватился за голову Никита.

— Что?

— Вместо чистого валика я взял тот самый, на котором котёнка записывал.

В радиоузле мы провозились целый день. Но так и не могли ничего сделать: Неисправным оказался не только приёмник, но и усилитель.

Мы сильно устали и, должно быть, поэтому, возвратясь в лагерь, уснули как убитые.

На следующее утро я проснулся от какого-то непонятного шума. Мне показалось, что это хлопанье крыльев. Я открыл глаза и увидел голубя, важно разгуливающего по столу. Некоторые ребята тоже проснулись и с интересом смотрели на птицу, а Волька, боясь спугнуть её, медленными шагами стал приближаться к столу.

Голубь ничуть не испугался, когда Волька взял его в руки и принялся рассматривать. Все тотчас же поднялись с постелей и окружили Вольку.

— Смотрите, у него на лапке кольцо, — возбуждённо сказал Тюляндин.

— Наверно, в нем какие-нибудь важные известия, — предположил Ромка Гришин. — Я читал, что путешественники так поддерживают связь с различными академиями.

Сняли кольцо. Оно оказалось тонкой алюминиевой трубочкой на резинке.

— Смотрите, там внутри записка! — воскликнул Свечкин.

Действительно, внутри трубочки оказалась записка. Волька вынул листок тонкой папиросной бумаги и прочитал нам следующее:

Ребята заговорили все сразу. Всем хотелось помочь экспедиции, которая находится в тайге, где-то неподалёку. Но больше всех горячился Свечкин.

— Может быть, экспедиция в чём нуждается… — говорил он, — может, у них продуктов мало. Нет, в такое время нам нельзя медлить. Нужно спешить. Я предлагаю после завтрака всем идти на помощь.

— А разве можно так, без разрешения? — робко спросил Тюляндин.

Свечкин даже, побледнел от ярости:

— Эх ты, а ещё пионер! Люди помощи просят, а ты беспокоишься, разрешат ли тебе уйти из лагеря.

— Это кто собирается уйти без спросу из лагеря? — раздался за нашими спинами знакомый голос. У дверей стоял Сергей Александрович.

— Сергей Александрович! — подбежал к нему Волька, протягивая письмо. — Посмотрите-ка.

Сергей Александрович не спеша прочитал письмо профессора Кириллова.

— Так, — произнёс он после некоторого раздумья. — Свечкин прав, оказать помощь нужно. Но он ошибается, предлагая отправиться в тайгу после завтрака. Так не делают. Любая экспедиция готовится тщательно, без паники. Здесь нужно предусмотреть всё до мелочей. Мало ли что может случиться в дороге. Я думаю, что денька через два, подготовившись, мы сможем направиться в путь… А теперь — на зарядку!

После зарядки мы пошли в столовую, а затем на пруд. Едва мы успели выкупаться, как увидели Люсю Звездину. Она бежала и что-то кричала.

— Ох, дайте отдышаться, — произнесла Люся, подбежав к нам. — В лагере сейчас переполох. Все ищут вас… Дело в том, что приехал Герман Викторович… Сейчас будет совет дружины.

Мне было понятно волнение Люси. Герман Викторович, наш преподаватель географии, наверняка поддержит нас. Это значит, что экспедиция состоится, что мы пойдём в тайгу и будем участниками необыкновенных приключений.

Очевидно, то же самое подумали и остальные ребята, потому что, не сговариваясь, все хором крикнули: «Ура!»

До лагеря мы добежали бегом и сразу же направились в красный уголок. Первым мы, конечно, увидели Германа Викторовича. Он сидел, склонившись над картой района, и внимательно изучал её. Изредка Герман Викторович сосредоточенно сдвигал брови, отчего над переносьем, возле роговых очков, собирались складки.

— Здравствуйте, Герман Викторович, — хором сказали мы.

Герман Викторович поднял голову.

— Здравствуйте, ребята… Садитесь… Теперь все в сборе. Можно начинать…

В это время открылась дверь, и на пороге показался Никодим. Он передал начальнику лагеря записку. Вера Степановна пробежала её глазами.

— Здесь тоже о походе, — сказала она.

Герман Викторович прочитал нам эту записку вслух. Вот что в ней говорилось:

— Я это письмо нашёл утром на подоконнике, — заявил Никодим.

Сергей Александрович положил оба письма на стол перед собой, и все ребята увидели, что они написаны одним и тем же аккуратным мелким почерком.

— Я где-то видел этот почерк, — прошептал Волька мне на ухо, — только не могу вспомнить где.

Герман Викторович прикрепил на стену карту района, которую только что рассматривал, и взял в руки указку.

— Судя по всему, экспедиция профессора Кириллова находится возле Голубых гор. Как же туда пробраться? Профессор пишет о пути вниз по реке Быстрой за сёла Городище и Зайцево. Следовательно, отправляться можно и по берегу, пешком, и по реке, на лодках. Мы с вами должны подумать, как лучше и быстрее преодолеть первую часть пути.

Никодим, сидевший рядом с Верой Степановной, поднял руку.

— Ну, Никодим, говори, — сказал Герман Викторович, — не зря нам профессор Кириллов тебя в экспедицию проводником рекомендовал.

Никодим встал и отчеканил:

— Лучше сначала направиться по реке на лодках.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул головой Герман Викторович. — Я так и думал… Мне почему-то казалось, что до трёх обгорелых сосен мы сумеем добраться на лодках… А вот как мы доберёмся до Медвежьей пади? Никодим, ты знаешь, где Медвежья падь?

— Знаю. Сумею довести… Пройти нужно будет километров пятнадцать.

— Очень хорошо, — снова кивнул головой Герман Викторович. — Решено. Как начальник похода я назначаю выход на послезавтра. Подготовку к походу возлагаю на вожатых звеньев. Они получат от старшего пионервожатого особые распоряжения… А специальная комиссия, которую мы сейчас выделим, договорится с правлением колхоза о лодках. Вполне понятно, что поход будет не из лёгких, поэтому примут в нём участие только старшие пионеры. Наш лагерный врач осмотрит желающих участвовать в походе. А сейчас приступим к выборам комиссии. Я предлагаю в состав комиссии Тюляндина. Называйте ваши кандидатуры.

— Свечкина.

— Елина.

— Лещёва.

— Звездину, — наперебой стали предлагать ребята.

— Хорошо, — сказал Герман Викторович. — Комиссия будет в составе Тюляндина, Гришина, Елина, а Лещёв пойдёт ремонтировать радиоузел. Председателем комиссии я назначаю Тюляндина. Было бы неплохо, если бы в приёме лодок участвовал Никодим.

— Я схожу, — отозвался Никодим.

— Ну вот и отлично.

После «тихого часа» мы, члены комиссии, пошли в правление договориться о лодках. На наше счастье председатель колхоза Степан Тимофеевич никуда не уехал. Увидев нас, он поднялся с места.

— А, ребята… Здравствуйте, здравствуйте… Присаживайтесь да расскажите, зачем пришли.

Степан Тимофеевич приготовился слушать, но наш председатель Тюляндин словно воды в рот набрал, сколько его ни подталкивала Звездина.

— Так, так… Вижу, что ваш товарищ не особенно смелый человек, — сказал председатель колхоза, наблюдая за ними. — Не найдётся ли кто-нибудь посмелее?..

— Он у нас всегда такой, — заговорил Гришин. — Дали человеку важное задание договориться с правлением насчёт лодок, а он отмалчивается… Мы, понимаете, собираемся идти в поход.

— Слышал, слышал, — улыбнулся председатель, — мне мой Никодим только о походе и говорит. Рад, чертёнок, что профессор его проводником назначил… Да вот он, лёгок на помине.

— Ага, уже все в сборе, — сказал Никодим, входя в кабинет. — А ну-ка, отец, показывай лодки.

— Лодки? Какие лодки? — переспросил Степан Тимофеевич.

— Как какие? — возмутился Никодим. — А не я ли договаривался с тобой?

— Помню. Так, значит, вы полезные ископаемые едете искать?

— Да, — отозвался Тюляндин.

— Неразговорчивый товарищ, наконец, заговорил, — улыбнулся председатель. — Ну, ладно… забирайте лодки…

…Все пошли на берег к причалу. Возле мостков стояли вытащенные на берег шесть лодок. Мы принялись их осматривать.

— Смотри-ка, отец, на днище-то щель, — обратился к отцу Никодим.

— Правильно, щель… А её можно паклей забить и смолой залить.

Никодим осмотрел другие лодки и тоже нашёл щели.

— Придётся ремонтировать, — сказал председатель.

Через несколько минут на берегу, совсем недалеко от воды, горел костёр, над которым на рогульках висел котёл со смолой. Возле костра, помешивая пахучую смолу, стоял Никодим. Степан Тимофеевич смастерил из пакли несколько широких кистей с короткими рукоятками.

— Это квачи, — объяснил он нам и, попрощавшись, ушёл.

Работали мы долго и очень устали, зато все лодки были приведены в порядок. Солнце уже одним краешком опустилось за лес, когда мы направились в лагерь.

В лагере начали готовиться в поход. Готовились все. Отрядные вожатые составляли списки вещей, которые необходимо с собой взять, распределяли продукты.

От желающих принять участие в походе не было отбоя. Они ходили хвостом за Сергеем Александровичем и ныли:

— Сергей Александрович! Сергей Александрович! Запишите меня.

Сергей Александрович принимался доказывать, что всем идти в поход невозможно, что лодок всего шесть, но эти доводы мало действовали.

Мы с Волькой целыми днями просиживали на радиоузле, но всё у нас не клеилось. Отремонтировали трансформатор у приёмника — оказалось, что сгорело сопротивление; когда устранили эту неисправность, выяснилось, что в ремонте нуждается усилитель. До самого вечера мы возились около усилителя с приборами, записывали их показания.

Окончательно отчаявшись, мы пошли к Сергею Александровичу и рассказали ему о наших неудачах.

— Радиоузел нужен колхозу, — сказал старший пионервожатый. — Очень нужен. Техник из райцентра приедет ещё не скоро. Я знаю, что вам хочется идти в поход, но, может быть, вы останетесь? Ведь узел вы обещали отремонтировать.

— Да, мы обещали, — нахмурился Волька, — и должны сделать.

Мы снова пошли в радиоузел, но по виду Вольки я понял, что ему очень хочется идти в поход.

— Что же делать? — говорил Волька. — Ведь я дал слово.

…Наконец, наступило утро, когда пионеры должны были двинуться в поход. Как сейчас помню горячее солнце над лесом, звонкие всплески воды, ребят в лодке.

Путешественники взяли с собой одну приёмно-передаточную радиостанцию, а одну оставили в лагере. Заведующим походной радиостанцией был назначен Гришин. Зная, что он не очень силён в радиотехнике, Волька особенно тщательно инструктировал его.

— Запомни, — говорил он Гришину, — сегодня в двадцать ноль-ноль первый разговор на волне семь с половиной метров. Не забудешь?

Сергей Александрович подал команду отчаливать и прыгнул в лодку, где уже сидел Герман Викторович.

— Счастливого пути! — закричали ребята, стоявшие на берегу.

Лодки тронулись и быстро скрылись за поворотом реки.

Мы с Волькой вновь направились в радиоузел, где нас поджидал Никита. Снова включили паяльник. Волька полез с ним за щит усилителя.

Несколько раз в этот день заходил к нам Степан Тимофеевич. Он объяснял свои неожиданные появления тем, что радиоузел нужен как хлеб, но, по-моему, он просто жалел нас. Ведь мы много потеряли, отказавшись от участия в походе.

Под вечер Степан Тимофеевич снова зашёл к нам. Он посмотрел на наши расстроенные лица и сказал:

— Вот что, ребята! Сегодня в клубе идёт фильм «Волочаевские дни». Сходили бы в кино, что ли… Я тоже собираюсь сегодня посмотреть. Может, вместе сходим?

— Пойдём! — сказали мы в один голос.

— Ну, если так, — обрадовался председатель, — я мигом переоденусь и пойдём.

Мы начали собираться. Волька тщательно зачесал свои вихры, вычистил брюки. И тут заметил, что ботинки его основательно загрязнились.

— Шляпа! Всё утро думал почистить ботинки, а забыл.

В это время кто-то осторожно постучал в дверь.

— Войдите, — сказал Никита.

В комнату вошли Вася Рощин и Колышкин.

— А, Вася! — улыбнулся Волька. — Слушай, Вася, нет ли у вас дома сапожного крема?

— Есть, — ответил Вася.

— А сапожная щётка?

— Тоже есть.

— Тащи…

Вася принёс банку. Волька раскрыл ее и ахнул: крем высох настолько, что превратился в твёрдый камень.

— Что бы такое сделать, — стал размышлять Волька. Через несколько секунд у него в голове созрело решение: подогреть сапожный крем на примусе, чтобы твёрдый комок расплавился, а затем разбавить водой.

Так и сделали. Никита разжёг примус, и Волька, прибавив в баночку с кремом немножко воды, водрузил её на огонь. Затем он взял палочку и стал ждать, когда крем расплавится, чтобы его помешать.

Вдруг баночка с кремом подпрыгнула на примусе и в то же мгновение взвилась вверх, обрызгав нас троих горячим сапожным кремом.

Вольке, конечно, больше досталось, чем нам с Никитой. Всё лицо у него было покрыто чёрными пятнышками, белая рубашка, которую он надел утром, перемазана.

Несколько минут Волька стоял, вытаращив глаза, очевидно, не в состоянии понять, что же такое произошло.

— М-да, — произнёс Вася, — здорово бабахнуло.

Мы с Никитой посмотрели на стены, — они были покрыты чёрными точками. Посмотрели на потолок и увидели то же самое.

— Вася, — вдруг спросил Волька строгим голосом, — скажи мне откровенно: ты не клал в этот крем пороха?

— Нет. А зачем?

— Кто тебя знает, может, для блеска?

— Да разве от пороха будет блеск? Что я, ненормальный какой?

Тут отворилась дверь, и в аппаратную вошёл Степан Тимофеевич. Посмотрев на нас, он не на шутку забеспокоился:

— Что произошло?

Пришлось рассказать ему всё, как было. Выслушав нас, председатель колхоза долго смеялся.

— Ну, чудаки, додумались тоже ваксу подогревать. В ней же скипидар, а это почти взрывчатое вещество.

Вольку, видимо, обидело то, что председатель смеялся над нами, и он спросил:

— А вы всегда знали, что в ваксе содержится скипидар?

Председатель смущённо улыбнулся:

— Конечно, не всегда…

Все рассмеялись.

Он подошёл к телефону и крутнул ручку.

Через несколько минут мы, как утки, плескались в воде, отмывая следы крема, а полчаса спустя надевали рубашки Никодима, которыми снабдила нас жена председателя Авдотья Тихоновна. Рубашки были нам малы, материал слегка потрескивал, когда мы их стали натягивать. Рукава были также коротки, пришлось их загнуть.

Когда мы подходили к клубу, Вася тронул Вольку за рукав.

— Я хочу спросить: можно ли ваксу использовать в качестве горючего для двигателя?

— Вероятно, можно, — ответил Волька, — раз она взрывается и обладает хорошей способностью гореть. Но могу сказать: ваксу для этой цели не используют.

Пришли мы к самому началу сеанса. Едва только успели сесть, как в зале потушили свет и на экране появились огромные буквы — «ВОЛОЧАЕВСКИЕ ДНИ».

Нам с Волькой очень понравился этот фильм. Особенное впечатление на Вольку произвела облитая водой и обледеневшая сопка, на которой закрепились партизаны и куда не могли забраться японцы.

— Здорово придумано, — прошептал мне на уха Волька.

Никита Рощин с нами не пошёл. И мы очень удивились, встретив его после кино около клуба.

— Посмотри, — Никита подал Вольке какую-то бумажку. Тот развернул её.

— «Протокол заседания общества «Юные межпланетные путешественники», — вслух прочитал он. — Ого! Откуда ты это взял?

— Дома на столе. Стол у нас с Васей общий. Ну, мне и попалась эта бумажка. Как бы чего не наделали ребята! Ведь это такой народ, что за ними глаз нужен.

Никита, как мы заметили, не на шутку забеспокоился.

— Не бойся, — ответил Волька. — Они, наверно, решили модель ракетоплана строить.

— Ты посмотри, ведь в прениях выступило более двадцати человек, — не унимался Никита.

Прения собрания, протокол которого нашёл Никита, носили деловой характер, и среди выступающих мы нашли фамилии многих знакомых ребят, в том числе Светы и Ани.

— Молодцы, — улыбнулся Волька, — горячо взялись за дело. — Мешать им не нужно, пусть себе строят.

Никита пошёл с нами в лагерь. В двадцать ноль-ноль мы должны были разговаривать с ребятами, отправившимися в поход.

Ещё утром Волька установил в красном уголке приёмно-передаточную станцию. И теперь тут собрались почти все ребята, чтобы узнать, как же идут дела у наших путешественников.

Чтобы зря не расходовать энергию аккумуляторов, Волька стал настраиваться на условленную волну всего за три минуты до начала разговора. Часы пробили восемь раз, и тут из репродуктора послышался приглушённый голос Гришина:

— Алло! Говорит Тайга! Говорит Тайга! Вы слышите меня?

— Слышу, — сказал Волька.

— Внимание! — донёсся до нас голос Гришина. — Слово предоставляется начальнику похода Герману Викторовичу Дружинину.

В это время отворилась дверь и вошла Вера Степановна. Она села на свободный стул и стала слушать.

— Передаю привет от всех участников похода, — гулко зазвучал в пионерской комнате знакомый голос Германа Викторовича. — Прежде всего прошу занести на карту пройденное нами.

Вера Степановна подошла к повешенной на стене большой карте района и взяла в руки красные флажки, прикреплённые на булавках.

— Туристы двигались вниз по реке Быстрой, до разветвления реки на два рукава… Ориентир «три обгорелых сосны», по свидетельству проводника отряда Никодима, находится в правом протоке реки, который пересох. Решено идти до ориентира «три обгорелых сосны» пешком по тайге. Завтра отправляемся в путь. Самочувствие участников экспедиции бодрое, все здоровы.

Потом говорил Сергей Александрович. Он расспрашивал Вольку о ходе ремонта радиоузла и, как видно, сильно огорчился, узнав, что радиоузел до сих пор ещё не исправлен.

На этом первый разговор лагеря с участниками похода был закончен.

Мне показалось, что в голосе Германа Викторовича, когда он говорил с нами, прозвучала какая-то скрытая тревога. Позже я узнал, что у него были все основания беспокоиться… Я даю описание событий, которые произошли в тот день у наших путешественников, так, как это записано в дневнике Ромы Гришина. Правда, дневник у него очень краткий, и пришлось его сильно дополнять. От этого хуже не стало. Рома даже благодарил меня. Вот что он пишет:

Волька отключил от приёмно-передаточной радиостанции аккумуляторы и подошёл к карте.

— Да, — словно в раздумьи сказал он, — многовато им ещё идти.

Ребята тоже посмотрели на карту, и каждый позавидовал нашим товарищам, которые проводят этот вечер в тайге. Мне представлялись высоченные ели, лёгкие облака над ними и голубой туман над рекой.

Вдруг в окно постучали. Я выглянул и увидел Васю Рощина. Он делал Никите какие-то непонятные знаки. Васины волосы были всклокочены, а кепка слезла с головы на одно ухо. Сразу было видно, что младший Рощин сильно торопился. Очевидно, произошло что-то совсем необыкновенное.

Все выбежали и окружили Васю.

— Что случилось? — тревожно спросил Никита.

— Мы с Колышкиным были в радиоузле, — начал было Вася, но спохватился и замолчал.

— Как в радиоузле? — спросил Волька. — Ведь у тебя нет ключа?

Отпираться было бесполезно. Вася это понял и признался, что он взял ключ из письменного стола. — Я подумал, — оправдывался Вася, — а не вышли ли у вас из строя радиолампы усилителя… Ведь вы их не думали проверять. Ну, я решил проверить. Я же видел, как это делается.

Морщины на лбу Вольки разгладились.

— Ну и что же? — нетерпеливо спросил он Васю.

— Самая большая лампа, — совсем тихо ответил Вася, — потеряла эмиссию.

Волька хлопнул себя по лбу ладонью.

— Как я упустил из виду проверить лампы, и представить не могу!.. Так ты точно проверял? — посмотрел он в глаза Васе.

— Точно.

— Шляпы мы, вот кто, — неожиданно сделал вывод Лещёв. — До такой ерунды втроём додуматься не смогли!

— Это ещё не всё, — робко заговорил Вася.

Никита, которому, как видно, не понравилось, что младший брат взял без спроса ключ от радиоузла, нахмурился:

— Ну, что ещё у тебя? Выкладывай!..

То, что рассказал Вася, походило на главу из старой загадочной повести о привидениях. Уезжая на поле, мать Рощиных закрыла ставни в доме. В комнатах развелось много мух, и они, без сомнения, должны были вылететь из дома, где темно, на улицу, потому что даже мухе сидеть в темноте нелегко.

— Просто невероятное получается, — рассказывал Вася. — Возвращаюсь я из радиоузла, вхожу на кухню и только подошёл к: самовару напиться, как вдруг надо мной что-то зашипело: «Пуф. Пуф». Потом как хлопнет, да так звонко. Ну, я и выбежал.

— Испугался? — пренебрежительно спросил Никита.

— Ещё бы! Бурдин тоже испугался, — ответил Вася. — Сейчас около нашего дома полно ребят. Многие хотят войти, но боятся.

Мы решили тотчас же идти к Рощиным, чтобы разгадать, что же такое происходит в их доме. На дворе у Рощиных было много ребят. Мы стали на пороге и прислушались. В кухне стояла такая тишина, что было слышно, как звенит в углу муха, запутавшаяся в паутине. «Ага, значит, не все мухи вылетели», — подумал я.

Вдруг послышалось шипенье.

— Начинается, — шепнул кто-то.

Затем что-то гулко щёлкнуло. Это было похоже на выстрел из игрушечного пистолета, если стрелять в погребе.

Нам сделалось как-то жутко, и мы выбежали на улицу.

— Да, — сказал Волька, — загадка природы. Любопытный случай!

— Вот что, — предложил Никита. — Нужно попытаться открыть ставни, тогда видно будет, что там такое происходит.

— Пойди, попробуй, — усмехнулся Вася, — ты же сам болты у ставней усовершенствовал, чтобы их с улицы нельзя было открыть.

Правильное решение и на этот раз принял Волька. Он повернулся к Васе:

— Фонарь у вас есть?

— Есть, — ответил тот, — «Летучая мышь».

— Тащи его сюда!

Вася вынес из-под навеса фонарь. Мы зажгли его и вошли в кухню. С нами пошла Аня. Едва раздалось шипенье, Волька направил свет на полати. Мы не увидели ничего особенного. Там стояла самая обыкновенная квашня. Шипение усилилось. И вдруг что-то белое полезло через край квашонки, сорвалось и упало вниз, на крашеный пол.

— Ларчик просто открывался, — сказал Волька, подойдя поближе и разглядывая тесто.

Вася захохотал:

— Мне же мамка ещё наказывала смотреть за квашней. А я позабыл.

Когда мы рассказали собравшимся ребятам, что они испугались квашни, все долго смеялись.

— А ещё юные межпланетные путешественники, — сказал Волька. — Ведь в межпланетное путешествие лететь куда страшнее.

Ребята переглянулись.

— Всё знаю. От меня не утаите, — засмеялся Волька. — А ну, выкладывайте, что вы собираетесь делать?

— Ракетоплан, — прошептала Света.

— Модель ракетоплана, — поправил её Волька.

— Нет, ракетоплан! — зашумели все вокруг.

— Так. Если я правильно понял вас, — совсем как директор нашей школы, заговорил Волька, — вы собираетесь построить действующую модель. А чем же она у вас будет приводиться в движение?

— Секрет, — вмешался в разговор Вася. — Мы с Колышкиным изобрели такое вещество, которое что хочешь в воздух поднимет.

— Вы? С Колышкиным? — переспросил Волька, сделав большие глаза.

— Да, мы с Колышкиным… Я бы сказал, да боюсь, смеяться будете. А вот зато, когда полетит ракетоплан, не то заговорите…

Сколько ни выпытывали у Васи, какой состав он изобрёл для мотора ракетоплана, ничего не могли добиться.

Волька взял у Никиты ключ, и мы вдвоём направились в радиоузел. Догадка Васи подтвердилась: усилитель не работал из-за неисправности лампы.

Утром, после завтрака, мы с Волькой пошли к председателю колхоза. Хотели взять с собой Никиту, но он отказался, так как торопился в третью бригаду, где перестал работать радиоприёмник. Третья бригада была километрах в трёх, и Рощин надеялся вернуться к обеду.

У самых дверей правления колхоза мы столкнулись с Васей и Колышкиным.

— А, межпланетные путешественники! — приветствовал их Волька. — Что вы здесь делаете?

— Вас ждём, — заявил Вася. Колышкин кивнул головой, как бы подтверждая слова своего товарища.

— Что такое?

— Мы насчёт ракетоплана, — начал Колышкин. — Вот в чём дело. Скажите, пожалуйста, из какого материала нужно делать сопло, через которое раскалённые газы вылетают? Мы много спорили. Вася говорит: можно из любого. А я не согласен: ведь модель должна далеко лететь, и жестяное сопло непременно разорвётся.

— Да! Соображаешь. — Волька одобрительно похлопал Колышкина по плечу. — Это ты хорошо делаешь, что о материале думаешь. А я вот, как мне пришло в голову мастерить ракетоплан, и не подумал об этом. Немудрено, что мой проект Василий Иванович забраковал.

— Какой же нужен материал для сопла? — настаивал Вася.

— Не знаю. Честное слово, не знаю, — отвечал Волька. — Шесть классов проучился, а какой самый тугоплавкий материал и не представляю себе. Очевидно, это в седьмом классе проходят.

— А мы думали: вы всё знаете, раз считаетесь лучшим изобретателем в школе, — сказал Колышкин.

Волька улыбнулся.

— И напрасно вы такое про меня думаете. Вовсе я не лучший изобретатель в школе. Есть ребята и посильнее меня. Только я, пожалуй, самый нетерпеливый: если что задумал — непременно сделаю. И молчать не могу, если что приходит в голову. Ну и бываю иногда вроде той пустой бочки, которую везли по мостовой и которая гремела… Из басни Крылова, помните?

— Ну, уж это вы чересчур, — вмешался в разговор Вася. — И вовсе вы не такой человек. Я уж знаю.

— А откуда знаешь? Вот как раз и такой. Взялся ремонтировать радиоузел, а того, что неисправны радиолампы, не заметил. Если бы не ты, кто знает, сколько бы мы ещё прокопались.

В это время открылась дверь и появился Степан Тимофеевич.

— А, радисты! — приветствовал он нас. — Вовремя пришли. Через несколько минут я бы уехал в четвёртую бригаду. Зачем пожаловали?

Волька стал объяснять председателю, что для радиоузла нужна мощная усилительная радиолампа.

— Дело серьёзное, — согласился Степан Тимофеевич. — Что ж, лампу, думаю, достану. Сегодня выеду в район, меня вызывают в райисполком. Да и машины буду получать в сельхозснабе для колхоза. Не поехать ли вам со мной?

— Мы с удовольствием, — начал было Волька. — Но только нам нужно держать связь с нашими путешественниками.

— Завтра к вечеру вернёмся обратно.

— Это так, — согласился Волька, — но Вера Степановна может не отпустить.

— Об этом я сам позабочусь.

Мы с Волькой сильно беспокоились: отпустит ли нас Вера Степановна в райцентр с председателем колхоза.

— Ничего не выйдет, — убеждённо говорил Волька. — Подумает, что с нами в пути что-нибудь случится. Они, взрослые, такие, я их хорошо знаю.

На дорожке лагеря показался Степан Тимофеевич.

— Ну, — сказал он, когда мы подбежали. — Едем. Будьте готовы. В десять вечера я заеду за вами.

— Спасибо, — поблагодарил Волька.

— За что же это мне спасибо? — улыбнулся Степан Тимофеевич. — Это вам спасибо — согласились со мной ехать… Ну, не буду прощаться…

— Знаешь что? — спохватился Волька, когда председатель ушёл. — А про Никиту мы забыли. Ему, наверно, тоже захочется съездить в райцентр.

— Да, — согласился я, — нехорошо как-то получилось.

Мы тотчас же решили направиться в село, чтобы отыскать там кого-нибудь из колхозных ребят. Но никого не встретили, хотя и побывали везде.

Около свинофермы мы неожиданно увидели Аню и Свету. Нам показалось, что они опять устроили драку, но при нашем появлении сразу же с невинным видом уселись рядышком на лужайке.

— Это они дежурят, — негромко сказал мне Волька.

Девочки смотрели на нас как-то виновато. Волька нахмурился и, не желая начинать неприятного разговора, попросил Свету передать записку Никите Рощину.

— Непременно передадим, — поспешно заверила нас Света. — Весь день будем караулить. Ведь Никита из третьей бригады мимо нас поедет.

Девочки сдержали слово. Вечером Никита пришёл в лагерь.

— Еду с вами, — заявил он. — Степан Тимофеевич сказал, что в машине всем места хватит.

Волька посмотрел на часы. До разговора с экспедицией оставалось несколько минут.

Как и в прошлый раз, с нами разговаривали Сергей Александрович и Герман Викторович. Они рассказали о том, как идут дела у наших путешественников.

Но об этом лучше меня расскажет Рома Гришин, из дневника которого я даю отрывок.

…Дорога была ровная. Лишь изредка машину, когда она спускалась с пригорка или проезжала по мостикам, подбрасывало вверх. Мы высоко подпрыгивали на кожаном сидении. Шофёр Сеня подшучивал над нами:

— Держитесь за землю, не улетите.

Очень хорошо ехать на машине вечером. Края облаков подёрнуты ослепительно ярким розоватым светом заходящего солнца. Дорога то спускается вниз, то взбирается вверх, то идёт открытым местом, то перерезает тайгу.

Стало смеркаться. Высоко в небе зажглись первые звёзды. Степан Тимофеевич вынул из кармана трубку и закурил. Шофёр включил фары. Яркий сноп электрического света стал выхватывать из темноты различные неожиданные вещи: то куст, то стог свежескошенного сена, то стоящий возле обочины прицеп. Изредка мы встречали колхозников, которое, очевидно, ездили в город. Лошади замедляли шаг, ослеплённые ярким светом фар.

Мало-помалу меня стало укачивать, и я задремал. Разбудил меня незнакомый басовитый голос:

— Вы правы… Места наши самые богатые. Взять хотя бы наш район. И полеводством заниматься можно, и животноводством. Приложить руки — сады на нашей уральской земле зацветут… А ископаемых сколько. Вот вчера пришёл ко мне в кабинет парнишка и положил на стол зелёный камешек. Что бы, вы думали, это оказалось? Волконскоит — прекраснейшая натуральная краска зелёного цвета.

Я приподнял голову. Волька и Никита во все глаза смотрели на говорившего. Заметив, что я проснулся, наш новый попутчик спросил:

— Ну как, сны, небось, снились?

— Нет, — ответил я.

— Плохо! — сказал незнакомец и, щёлкнув крышкой портсигара, стал закуривать. Спичка горела совсем недолго, но я успел разглядеть его. Это был худощавый человек, среднего роста, в брезентовом плаще. На коленях он держал военную полевую сумку.

У нашего попутчика было утомлённое лицо. «Спит мало и, наверно, много работает», — подумал я.

— Значит, сны не снились? — еще раз переспросил меня незнакомец, и лёгкая усмешка прозвучала в его голосе.

— А вот мне в твоём возрасте, когда, бывало, возвращались с отцом из города к себе в деревню, по дороге всяческие сны снились. То я вижу себя лётчиком, то шофёром, то агрономом. Хорошее дело человеческая мечта: и жить и работать с ней легко.

Он принялся расспрашивать Вольку о нашем пионерском лагере, об экспедиции, отправившейся в тайгу. Мы рассказали о том, как наши пионеры помогли колхозу в прополке, о волькиных изобретениях и даже о том, как снимали стереофильм. Рассказали мы и о цели нашей поездки в райцентр.

— А лампу я вам помогу достать, — сказал он. — Заходите ко мне.

Нам с Волькой было интересно узнать, с кем мы разговариваем, но спросить постеснялись.

— Это секретарь райкома партии Агеев Владимир Николаевич, — шепнул мне Никита.

Долго длился разговор. Владимир Николаевич смеялся над нашими неудачами, хвалил нас за то, что мы выдумываем такие интересные вещи.

Уже начало светать, когда машина появилась на улицах районного центра. Мы вышли возле Дома колхозника, а шофёр повёз секретаря райкома домой.

…Солнце стояло высоко, когда я проснулся. Степана Тимофеевича в комнате уже не было. На столе лежала записка:

Я принялся расталкивать Вольку и Никиту.

— Эх, вы, засони. Степан Тимофеевич уже ушёл.

Волька и Никита тотчас же проснулись и стали быстро одеваться.

— Куда мы пойдём? — спросил я.

— Я думаю, в райисполком нам идти незачем, — подумав, сказал Никита. — Наверняка Степан Тимофеевич теперь в райкоме партии.

Мы вышли из Дома колхозника и направились к кирпичному зданию райкома. Поднявшись на второй этаж, мы остановились возле обитой клеёнкой двери, на которой висела табличка: «Первый секретарь».

— Вы к товарищу Агееву? — спросила нас женщина, сидевшая за столиком перед дверью.

— Ага!

— Не «ага», а «да», — поправила она Никиту и добавила: — Придётся немножко подождать. Сейчас у Владимира Николаевича на приёме директор хлебозавода.

Мы сели на диван.

Женщина стала перебирать какие-то бумаги, затем посмотрела на нас и спросила:

— А вы не из колхоза «Новая жизнь»?

— Оттуда, — отозвался Никита.

— Меня относительно вас товарищ Агеев предупреждал.

В это время раскрылась дверь кабинета и оттуда вышел бородатый мужчина в керзовых сапогах, брюках галифе и гимнастёрке.

— Заходите, — пригласила нас женщина.

Увидев нас, Агеев встал и пожал каждому руку.

— Здравствуйте, здравствуйте. А вы, наверно, обижаетесь на меня, что не дал вам спать. Не выспались? Что ж поделаешь, у меня такая привычка знакомиться с людьми в дороге. Ведь разговоры в пути получаются откровеннее. Не так ли?

— Так, — поддакнул Волька.

— Присаживайтесь, что же вы стоите, — заговорил секретарь. Он ненадолго вышел из кабинета, а затем, возвратившись, озабоченно спросил нас, кушали мы или нет.

— Кушали, — соврал Никита.

Владимир Николаевич лукаво посмотрел ему в глаза и рассмеялся:

— А глаза голодные. Так ведь? Проснулись, Степана Тимофеевича не обнаружили, ну и кинулись на поиски… Ничего, это дело мы сейчас поправим… Я тут послал купить кое-что.

— Зачем, — начал было Волька. — Да мы…

— Не забывайте, вы у меня в гостях. И долг хозяина — угощать вас. Вот покушаем и будем звонить в радиоузел, чтобы дали радиолампу.

В кабинет вошла та самая женщина, которая в приёмной разговаривала с нами. Она положила на стол какой-то свёрток. Агеев извинился, что побеспокоил её, поблагодарил. Женщина вышла.

Владимир Николаевич принялся делить на равные части жирную краковскую колбасу и булочки. Отказываться было неудобно.

— А вы приезжайте к нам в лагерь, — сказал Волька, пережёвывая мягкую булку. — Мы будем очень рады.

— Может быть и приеду, — ответил Агеев. — Я иногда бываю в этом колхозе.

— А как же насчёт лампы? — напомнил Волька.

Владимир Николаевич крутнул ручку телефона.

— Дайте радиоузел, — попросил он… Это Григорий Петрович? Говорит Агеев. У тебя есть усилительные лампы? — Секретарь назвал три лампы. — Говоришь, есть? Так! В радиоузле колхоза «Новая жизнь» такая лампа вышла из строя. Можешь ли ты дать? Можешь? Вот хорошо… Сейчас к тебе подойдут ребята с запиской от меня… Что? Боишься давать?.. Не разобьют! Они же понимают, что это ценная радиолампа… Так я посылаю… Нет, не беспокойся, беру на свою ответственность.

Агеев подошёл к столу, написал на листочке несколько строк.

— Идите в радиоузел. Спросите там Григория Петровича Зайцева. Он вам даст радиолампу. Только смотрите не разбейте, я слово дал.

Радиоузел находился в двухэтажном здании конторы связи. Радиотехник Зайцев оказался маленьким сухощавым человеком; он прихрамывал на одну ногу.

Мы объяснили ему, кто мы такие, подали записку от секретаря райкома. Зайцев надел очки, внимательно прочитал записку и, глядя поверх очков, спросил:

— Сейчас вам нужна лампа?

— Конечно, сейчас!

Радиотехник ушёл в соседнюю комнату. Мы слышали, как там шелестела бумага. Через минуту Зайцев вынес большой свёрток.

— Расписочку, — попросил он. — Сами знаете, лампа дорогая.

От имени колхоза «Новая жизнь» расписку написал Никита. Он старался, чтобы документ вышел серьёзнее, и поэтому свою фамилию «Рощин» вывел с большим хвостом и с несколькими росчерками.

— Прямо как Хлестаков расписываешься, — сказал ему Волька.

— Почему именно как Хлестаков? — обиделся Никита. — Ведь его придумал Гоголь. Почём ты знаешь, как Хлестаков должен расписываться?

— Вот потому и знаю, что его придумал Гоголь, — ответил Волька.

— Совершенно правильно, — вдруг вмешался в разговор Григорий Петрович Зайцев! — У Гоголя так всё написано, что не только как расписываться человек должен, но и как он себя вести будет — знаешь… Я Гоголя двадцать лет читаю и перечитываю. Стоющий писатель! Ничего не скажешь.

Радиолампа была большая, и мы несли её с большими предосторожностями.

По дороге мы встретили Степана Тимофеевича. Он был озабочен.

— Понимаете, что получается, — начал он. — Мне придётся сегодня выехать в Красногорск. Машины, оказывается, наш колхоз должен получать там… Вы, я думаю, подождёте меня. Я же быстро вернусь: через день-два…

Волька запротестовал. Сегодня вечером нас будут вызывать участники похода, и мы во что бы то ни стало должны быть в лагере.

Степан Тимофеевич задумался.

— Ладно. Если так, пойдёмте на базу сельхозснаба. Авось, найдём попутчика до нашего колхоза… Там шофера всегда собираются.

Но попутчика до колхоза не нашлось. Лишь один шофёр ехал в нашем направлении, но на полпути он сворачивал в сторону. Всё-таки мы решили ехать с ним.

— Ничего, — сказал Никита, — свет не без добрых людей. Была бы голова, до дома доберёмся.

…Светит солнце. Большое и жаркое, оно стоит над самой головой. Кажется, что у него рыжая борода, и такая яркая, даже больно смотреть. Где-то высоко-высоко звенит жаворонок. Лишь с трудом можно различить крохотную точку.

Наша машина идёт мимо колхозных полей и перелесков. Мы сидим в кузове. Километрах в четырёх от районного центра за поворотом дороги показался зелёный вагончик. Возле него лежат вёдра, насосы и поодаль стоят огромные железные бочки.

— Это полевой стан трактористов, — объясняет Никита.

…Машина мчится по ровной широкой дороге. Ветер летит ей навстречу. Вот впереди блеснула речка, дорога повернула — и показалось село.

— Мне здесь сворачивать в другую сторону, — предупредил шофёр, выглядывая из кабинки. Он остановил машину посреди улицы и высадил нас.

— Голосуйте, ребятки! — напутствовал он. — Чуть покажется машина — руку вверх. Шофера здесь люди хорошие, обязательно помогут…

— Спасибо, — поблагодарил его Волька.

Когда машина скрылась за поворотом, Никита с футляром в руках (в нём лежала радиолампа) направился к брёвнам. Мы поплелись за ним.

Солнце пекло так, что на брёвнах выступила смола. Волька первый догадался смастерить из лопухового листа нечто наподобие шлема. Никита и я сделали то же самое.

Говорить не хотелось, и не знаю, сколько мы просидели так, молча, как вдруг послышался шорох, и я, обернувшись, увидел мальчишку, который с трудом протискивался через лаз, проделанный в заборе.

— Ай-ай-ай! — запищал кто-то за спиной. Это кричала девчонка, выглядывавшая из окна дома на другой стороне улицы. — Как тебе, Сенька, не стыдно воровать морковь? А ещё пионер.

Мальчишка погрозил ей кулаком и подошёл к нам.

— Это ты Сенька? — спросил Никита.

— Я…

— Ты пионер? — поинтересовался Волька.

— Пионер.

— Слышишь, что про тебя говорят?.. Зачем же ты морковь воруешь?

— Вздуть его надо, вот что, — вставил Никита.

Мальчишка не сразу нашёлся, что ответить.

— Зачем же меня дуть? — заговорил он, переминаясь с ноги на ногу. Его веснушчатое лицо вдруг покраснело, а широкие уши стали словно кумачёвые.

— Морковь воровал? — продолжал допрос Волька.

— Да, — грустно ответил паренёк. — Так я же свою морковь воровал. Сам садил, сам выращивал, сам её каждый день поливал…

— Постой. Ты что-то путаешь. Как это можно самому у себя воровать?

— От скуки я, — быстро заговорил паренёк, немножко заикаясь. — Ведь скучно и мне, и деду Евстифею. Он в колхозе работать не может — старый, едва ходит. И всё ему кажется, что кто-то на огород наш лазает морковь воровать… Да это ерунда. Кому нужна его морковь… А вот дед пойдёт в баню, сядет у окна и ждёт, не покажется ли кто… А я мечтаю в армии разведчиком быть. Ну и ползаю по бороздам по-пластунски… Вроде как бы манёвры получаются.

— Хороши манёвры! — усмехнулся Волька. — А неужели дед у тебя такой жадный, что даже моркови не даёт?

— Нет. Прихожу на огород и ем всё, что мне вздумается: морковь, горох, огурцы — сколько хочу.

— Так чего же она орёт, вором тебя обзывает? — показал Никита на девчонку.

— Она на деда работает. Дед её всё время горохом кормит да ягодами, а она ему за это выслеживать помогает.

— Но ведь ты же в доме тоже вроде хозяина, — вмешался Волька. — Почему же она кричит?

— Скучно ей, потому и орёт! А скука у нас тут зелёная.

— Почему же скука? — спросил я Сеньку.

— Нюська, пойди сюда! — подозвал он девчонку.

Когда она уселась вместе с нами на брёвна, паренёк начал рассказывать.

— Вот вы удивляетесь, что у нас скука… А ведь пионерская дружина в нашем колхозе есть и пионервожатая тоже. А вот скучаем. Ничего не поделаешь… Бывает, иногда собирают нас, пионеров, значит, так ведь опять же ради скуки.

— Как это ради скуки? — недоверчиво переспросил Никита.

— Ну, да разные мероприятия обсуждаем. Вот Нюська не даст соврать. Сколько мы мероприятий на лето наметили?

— Пятьдесят семь, — отозвалась Нюся.

— А выполнено сколько?

Нюся молчала.

— Ни одного не выполнено. А почему? — Сенька привстал. — Вместо того, чтобы выполнять, мы вновь их обсуждаем, эти мероприятия, да эти самые, как их, это словечко всё вожатая говорит, а я его и забыл.

— Коррективы, — подсказала Нюся.

— Ну, да, эти самые коррективы вносим. Поправки, значит. Так и лето проходит…

Сенька разговорился. Он изобразил в лицах, как проходят дружинные собрания, на которых «скука зелёная», а потом стал изображать взрослых: председателя колхоза, счетовода, животноводов. Неизвестно, сколько бы он ещё рассказывал, если бы вдалеке не загудела машина.

Мы выбежали на середину улицы и подняли руки. Машина остановилась.

— Вам куда? — спросил шофёр.

— В колхоз «Новая жизнь», — крикнули Никита и Волька.

Машина шла в том направлении, куда нужно было нам, но, не доезжая до нашего колхоза каких-нибудь семи километров, сворачивала в сторону.

— Поехали, — предложил Волька.

Волька и Никита вскарабкались в кузов, а я с футляром, где лежала радиолампа, залез в кабину. Мотор заревел.

Мы были рады, что скоро нашли попутную машину, но дорога портила настроение. Машина всё время то взлетала, то проваливалась, её швыряло из стороны в сторону. Я несколько раз больно ударился головой о крышку кабины.

«Как я не заметил этих ухабов, когда ехали в райцентр? — подумал я. — Спал, наверно…»

Машина бежала по берегу реки. Стайки белых облаков отражались в воде. Жар уже начал спадать. В кабину врывался ветер.

Я стал думать о том, что видел сегодня. Потом вспомнил Агеева, наших путешественников, которые, наверно, сейчас бродят где-нибудь в тайге, и так размечтался, что не заметил, как въехали в деревню.

Шофёр остановил машину посреди улицы.

— Так вы голосуйте! — посоветовал он.

Неподалёку от того места, где мы вышли из машины, была лужайка, и мы уселись на мягкую, пахучую траву. Волька вынул пакет с провизией, её разделили поровну.

Прежде бы мне никогда не съесть так много. А сейчас аппетит настолько разыгрался, что двух бутербродов не хватило, и я даже сильнее захотел есть.

На окраине деревни послышался пастуший рожок. Он всё приближался. Вскоре по улице, позвякивая бубенцами, медленно пошли коровы. Они смотрели на нас добрыми, равнодушными глазами.

Дело двигалось к вечеру. Волька забеспокоился:

— Можем опоздать к разговору с экспедицией! Что бы такое предпринять?

Глядя на Вольку, мы с Никитой тоже стали волноваться. Нам бы наверняка пришлось просидеть в деревне часа два, если бы не Никита.

Именно он увидел паренька, который шёл по улице и нёс на плече камеру. Она была больше тех, которые надеваются на колёса велосипеда. Никита дёрнул Вольку за рукав.

— Смотри, мотоцикл!

— Где? — удивился Волька и тотчас же всё понял.

Они с Никитой догнали паренька и принялись его уговаривать. Тот, выслушав их, кивнул.

— Значит, по рукам? — донёсся до меня голос Вольки.

Паренёк ещё раз кивнул.

Они подошли ко мне.

На колокольне пробило шесть раз. Глухие удары колокола тихо таяли в воздухе.

— Уже шесть часов? — спросил Волька.

— Да, — ответил паренёк.

— Опоздаем, непременно опоздаем.

Во дворе дома, где жил паренёк, стоял мотоцикл с коляской.

Гриша (так звали нашего нового знакомого) долил в бачок бензина, проверил мотор и предложил:

— Садитесь!

Это было просто сказать, но не так просто сделать. Разместиться втроем на мотоцикле трудно, а вчетвером — просто невозможно.

Никита, правда, удобно устроился: он сел на сидение позади Гриши. А вот мы с Волькой вдвоём в коляске (притом очень маленькой и узкой) никак не могли разместиться. Сначала Волька сел ко мне на колени, и я попросил, чтобы он поменьше на меня давил.

— Подумаешь, неженка, — буркнул он. — Давай садись ко мне на колени.

Но когда я сделал это, Волька взмолился:

— И почему у тебя ноги такие длинные! Никак не помещаются.

Ехали мы с огромной скоростью, так что всё мелькало вокруг. На повороте ветер сорвал с меня кепку. Пришлось останавливаться и подбирать её. После этого мы все сняли фуражки и спрятали их на дно коляски.

— Девятнадцать часов, тридцать минут, — посмотрев на часы, сказал Волька.

— Не успеем, — мотнул головой Никита.

— Должны успеть. — Гриша сел за руль, нажал на рычаг. Мотор заревел, и мы помчались вперёд ещё быстрее.

Вот уже виднеется село, где расположился лагерь. Вот свиноферма. Здесь крутой подъём в гору… Мотоцикл быстро взвился вверх. «А что, если мотор заглохнет?..» — пронеслось у меня в голове. Секунды две спустя мы уже на полной скорости ехали под горку. Вот и лагерь.

— Двадцать часов три минуты, — крикнул Волька и ринулся в красный уголок.

Когда мы вбежали в комнату, он уже настраивался на волну. Вера Степановна, увидев меня, показала место рядом с собой, на скамейке.

— Как съездили? — негромко спросила она.

Но тут из репродуктора послышался ромкин голос.

— Лагерь!.. Лагерь!.. Говорит Тайга… Говорит Тайга… Мы вас не слышим… Отвечайте!

— Слушаем! — крикнул Волька в микрофон. — Как слышно нас?

— Хорошо, — отозвался Гришин.

— Нашли экспедицию?

— Нашли, — отвечал Гришин. — Я тут тебе сюрприз приготовил. Сейчас будешь говорить с родственниками.

Гришин что-то тихо сказал, но что, мы так и не смогли понять. Вдруг зазвучал знакомый голос:

— Здравствуй, Воля!

— Валя, это ты? — крикнул Волька каким-то испуганным голосом.

— Я.

Мы с Волькой посмотрели друг на друга, и оба ничего не поняли.

Некоторые могут подумать, что в нашем лагере было очень скучно. Но я описываю в основном только волькины и мои приключения и мало говорю о том, чем же заняты были другие ребята.

Могут даже подумать, что только мы занимались делом, а остальные слонялись из угла в угол. Кто так думает — сильно ошибается! Делом были заняты все. В лагере работал кружок юных авиамоделистов, географический, кружок юных мичуринцев. Ребята совершали экскурсии в лес, и не наша с Волькой вина, что мы не могли принять во всём этом участия.

Я пробовал было написать обо всём, что происходило в лагере, чем был занят каждый. Но когда я стал читать это Вольке, он заявил, что получился ералаш.

— Почему? — спросил я.

— Ты хочешь угодить всем, — ответил Волька и взъерошил волосы. — Такой случай был описан Сергеем Михалковым в басне «Слон-живописец».

Волька на память прочитал мне эту басню. В ней рассказывалось об одном слоне, который нарисовал на полотне пейзаж и, прежде чем послать картину на выставку, пригласил крокодила, крота и свинью. Все посмотрели на полотно и сказали, что пейзаж хорош.

— Но! — воскликнул крокодил. — Пейзаж хорош, но Нила я не вижу.

— А где же огород? — пропищал крот.

— Но с точки зрения нас, свиней, должны быть жолуди на ней, — прохрюкала свинья.

Художник выполнил все требования и снова пригласил зверей посмотреть картину.

Так заканчивалась эта басня.

— На всех не угодишь, — убеждал меня Волька. — Лучше пиши о том, что сам видел, люди сами разберутся, что мы были заняты ремонтом радиоузла и не могли одновременно участвовать во всех кружках.

Я почувствовал, что Волька прав. Но все же хочу сказать, что в лагере у нас было очень весело, и время пролетело быстро.

В очередном разговоре по радио Герман Викторович объявил, что завтра экспедиция пойдёт в обратный путь. Это известие всех сильно взволновало. Ведь наверняка из далёкого похода наши товарищи привезут много интересного. Не с пустыми же руками они явятся в лагерь.

— Давайте устроим нашим путешественникам торжественную встречу, — предложила Вера Степановна.

— Для того, чтобы вышла действительно торжественная встреча, — сказал Волька, — нужно будет всем собраться на берегу. Только вот как мы заранее узнаем время? — добавил он и задумался.

— Но как же это сделать? — спросил я.

— Нужно выставить дозорных, которые наблюдали бы, когда покажутся на реке лодки, — предложил кто-то из ребят.

Решено было с завтрашнего дня выставить дозорных.

Утром мы с Волькой направились в радиоузел. По пути зашли в магазин сельпо купить сапожного крема: ведь неудобно будет встречать товарищей в нечищенной обуви. Кто знает; может, они там, в тайге, нарочно начистят ботинки, чтобы тем, кто не следит за собой, было стыдно.

Но крема в сельпо не оказалось.

— Нет крема, — сказал продавец, разглядывая нас. — Не пойму, почему такой большой спрос на сапожный крем. Вчера последнее продал. Весь крем раскупают ребятишки. Куда им столько?..

Пришлось уйти ни с чем.

Никита сидел в аппаратной и мотал катушку. Он решил построить магнитофон, но что-то не ладилось. В схеме, которую нарисовал Волька, было много непонятного для Никиты.

Другой бы, возможно, и стал делать магнитофон по готовой схеме, но не такой человек был этот Никита, чтобы строить по готовым чертежам, не понимая взаимодействия частей и деталей. Он попросил вновь объяснить схему. Волька стал терпеливо рассказывать. Вдруг Никита остановил его.

— Дальше не надо, — сказал он. — Дальше я сам попытаюсь додуматься.

Склонившись над бумагой, он стал соображать, а мы, чтобы не мешать ему, пошли на речку.

Вдруг в лагере зазвучал горн. Мы поняли: произошло что-то важное. Волька заторопился.

Но оказалось, ничего особенного не случилось. Старый колхозный сторож Фотеевич возвращался с рыбалки, а наши дозорные приняли издали его лодку за головную лодку экспедиции. Произошла суматоха. На берег высыпали почти все ребята.

Лодка подошла к берегу, и только тогда мы обнаружили ошибку. Все заранее так приготовились к встрече, что Петя Смирнов, руководитель лагерного оркестра, не удержался, взмахнул палочкой, и музыканты заиграли туш.

— Тушем вы меня зря встречаете, — заговорил Фотеевич, вылезая на берег, — рыбки-то я сегодня мало наловил. Хозяйка наверняка ругаться будет, что долго проездил, а рыбы — кот наплакал.

На вечерней линейке Вера Степановна объявила, что завтра наши путешественники обязательно приедут, и советовала дозорным с утра пораньше быть начеку. Так оно и случилось. Не успели мы умыться, как запел горн. Все побежали на берег. Лодки были уже близко. Я разглядел Свечкина, Гришина, Валю, Тюляндина, Сергея Александровича, Германа Викторовича.

— Ура! — крикнули мы с берега.

Лодки стали причаливать. Ребята принялись вытаскивать из них ящики с коллекциями и палатки.

— Владик, — позвала меня Валя, — помоги мне вытащить этот чемодан. — Мы с ней вдвоём вытащили на берег большой тяжёлый кожаный чемодан. «Камни какие-нибудь», — догадался я.

Из лодки, которая только что пристала, вылез высокий широкоплечий мужчина в полувоенном костюме.

— Папа, познакомься, — представила меня Валя. — Это Владик Елин.

— А, верный друг моего племянника Вольки, — улыбнулся Медведев и протянул мне руку. — А где же Волька?

Волька оказался, конечно, тут как тут.

— Не правда ли, неожиданная встреча? — сказал Медведев. — Тебе, наверно, профессор Кириллов казался необыкновенным человеком — укротителем мустангов, охотником на львов, и вдруг здравствуйте-пожалуйте, родной дядя. Ведь так?

— Так.

— Ну, вот видишь, как в жизни бывает.

Медведев вытер пот со лба и стал помогать ребятам вытаскивать ящики. Ящики были очень тяжёлые — сразу видно, что наши путешественники не зря побывали в тайге.

— У каждого образца своя история, — похвастался Гришин. — Хочешь, я потом расскажу тебе об истории каждого камня?

После обеда Волька, Валя, Гришин и я отправились разбирать привезённые минералы. Чего тут только не было!

— А знаете, — сказал Гришин, — большинство этих образцов собрано Тюляндиным.

— Неужели? — изумился Волька. Я тоже не поверил.

— Да. Наверно, ему самому надоело быть таким рохлей, вот он и решил перестроить характер. А воля у него, оказывается, есть.

Скрипнула дверь, и на пороге появился Тюляндин. Почему-то я удивился, увидев коричневый загар на его лице и руках.

— Здравствуй, — Тюляндин пожал мне руку, и я почувствовал на его ладони мозоли.

Мне всегда казалось: Иван неплохой парень, и было досадно, что он такой неповоротливый.

— Давай, помогай разбирать, — предложил Тюляндину Гришин.

Я не буду описывать подробно известную всей 121-й школе коллекцию минералов.

Сухие, рассыпающиеся крошки — пиролюзиты — были заботливо завязаны в перенумерованные мешочки. Розовые, жёлтые, голубые, белые плотнокристаллические или мелкозернистые гипсы, куски разноцветного гипса, чёрные куски болотных руд и колчедановых конкреций были крест-накрест обёрнуты лентами из берёсты. На лентах стояли номера, по которым все эти образцы значились в описи.

У каждого образца свой история.

Вот пиролюзит из мешочка номер шесть. Ромка вспомнил отвесный высокий берег реки, в котором как раз посредине виднелся слой горной породы. Как достать эту породу?

— Это должен сделать я, — заявил Тюляндин.

Его обвязали крепкой верёвкой, подложили под верёвочный пояс мягкий шарф и медленно спустили с обрыва.

Власов лежал на краю обрыва, изо всех сил вцепившись в верёвку, а Валя и Свечкин держали его за ноги.

— Три метра от подпочвенного слоя, — всё глуше и глуше раздавался снизу голос Тюляндина. — Суглинок серый идёт на метр, суглинок жёлтый — полметра. Песок белый с примесью древесного угля — два с четвертью метра!.. Записал, Гришин?.. Опускайте! Довольно! Стой! Песчаник, прописанный болотной рудой, — четыре с половиной метра: Опускайте! Стой! Синяя глина с вкраплением болотной руды. Подождите. Беру образец. Опускайте! Довольно!

Ох, и досталось же всем за этот образец! Как пробирал ребят Герман Викторович, когда узнал, что они спускали Тюляндина с обрыва на верёвке!

…А вот гладкая шиферная плита. Её принёс и отдал Тюляндину Карп Савельевич. Оказывается, он выломал её у подножия обрывистого берега, стоя по пояс в реке.

— В такой задор вогнала меня эта разведка, просто страсть, — говорил лесник. — Так бы все горы на другую сторону вывернул. Не иначе, придётся мне на старости лет в геологоразведочном техникуме учиться.

Коллекция гипсов не была бы такой полной, если бы не Никодим. Из пещеры, которую он нашёл, ребята вынесли десятки образцов цветного гипса.

Богатая и прекрасная земля Урал!

Гришин так увлекательно говорил о минералах, что я позабыл обо всём.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказал Волька.

На пороге появились Вася Рощин и Колышкин.

— Нам вас с Елиным нужно, — заявил Колышкин.

Мы вышли.

— Ну что? — спросил Волька, уже догадываясь о какой-то новости.

— Ракетоплан готов, — выпалил Вася. — Сейчас закончили. Пришли посоветоваться. Что если мы покажем его всем на закрытии лагеря?

— Перед отъездом первой очереди? — поправил его Волька. — Это очень хорошо будет. Ведь и наши техники готовят к этому дню работы.

— Ну, я пошёл, — заторопился Вася, — ещё нужно наших ребят обежать.

Колышкин и Вася исчезли так же внезапно, как и появились.

Волька, Гришин, Тюляндин, Валя и я продолжали копаться в минералах.

Во время работы я часто смотрел на Валю. Она ловко перебирала разноцветные камешки, иногда улыбалась: наверно, вспоминала интересные моменты путешествия. Иногда, желая получше рассмотреть минерал, Валя подходила к окну, и солнечные лучи золотом вспыхивали у неё в волосах.

— Ты что? — вдруг спросил меня Волька и сильно толкнул. — Ты какой-то рассеянный сегодня. Спрашиваю тебя, спрашиваю, а ты и отвечать не хочешь.

— Что ты спрашивал?

— Купаться пойдём?

— Ну, пошли, разве я отказываюсь.

Купаться мы отправились всей компанией. На берегу Валя свернула туда, где купаются девочки, а мы побежали на своё излюбленное место.

— Ты плавать не научился? — спросил я у Тюляндина.

— Никак не могу, — признался он.

— Плохо.

— Я сам знаю, что плохо. Но что я могу сделать, если меня всё время на дно тянет?

— А ты о дне не думай, — посоветовал Волька, — тогда лучше будет.

— А я не могу.

— Привыкай.

На том месте, где мы с Волькой обычно купаемся, собралось много ребят. Мы принялись плавать наперегонки, только Тюляндин продолжал плескаться около берега.

Игра всех нас увлекла. Я несколько раз переплывал речку и собирался плыть ещё, как вдруг увидел Валю, которая поднималась вверх по крутому берегу. Мне так захотелось поговорить с ней. Оделся я моментально, а догнал Валю, наверно, ещё быстрее.

— Валя! — сказал я, переводя дыхание.

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Ты что?

Я смутился.

— Да так. Мне очень хотелось с тобой поговорить.

Но тут я смутился ещё больше: ведь Валя могла спросить, о чём же я хотел с ней поговорить, а сказать было нечего.

Валя, как видно, это поняла и стала рассказывать об экспедиции. Я начал расспрашивать, она отвечала, и разговор быстро наладился.

— А нравится тебе Волька? — спросила меня Валя.

— Хороший парень, — ответил я. — Правда, он иногда чересчур увлекается, но это ничего.

И я стал рассказывать, как Волька предлагал на совете дружины построить ракетоплан.

— А как ты думаешь, — произнесла Валя, — удастся Вольке сконструировать корабль для межпланетных путешествий?

— Конечно, — уверенно сказал я. — Он очень талантлив. Вот окончит вуз и сконструирует.

— А ты?

— Что я?

— Видишь ли, меня интересует, что ты будешь делать в жизни? Вот я обязательно буду геологом… Мне хочется многое сделать. Ты не поверишь, у меня замирает сердце, когда вхожу в тайгу.

— Я тоже думаю стать геологом. Только я ещё буду писать книги. Так много в жизни интересного, о чём надо обязательно написать! О вашей экспедиции, о лагере, о всех ребятах.

Я остановился, Валя тоже. Не понимаю, почему я тогда волновался.

— А ещё бы хотелось, — продолжал я, — чтобы мы учились в одном институте, а потом нас вместе направили в одну геологическую партию… Ты не думай про меня ничего плохого. Ты понимаешь, словами бывает трудно высказать всё, что думаешь.

…Все эти дни я часто встречался с Валей. Я сводил её на радиоузел, на свиноферму, познакомил с Бурдиным и Никитой, с Аней и Светой.

Однажды мы шли, разговаривая, по берегу реки. Вдруг Валя предложила мне:

— Давай посидим.

Мы подошли к самому краю берега и уселись у обрыва. Розовая полоска заката отражалась в голубоватой воде. Чуть слышно шуршали листья деревьев.

— Знаешь, что мне сейчас вспомнилось? — заговорила Валя. — Слова из «Старухи Изергиль» Горького. Помнишь, когда Данко вёл обезумевших от страха людей через лес? Он тогда крикнул: «Что я сделаю для людей?» И вдруг разорвал руками себе грудь, вынул своё сердце и высоко поднял над головой… Хотел бы ты быть на месте Данко?

— Да, — ответил я, — хотел бы.

— И я тоже, — в раздумьи произнесла Валя. — Конечно, живёшь один раз, и жизни, что там ни говори, жалко. Но чтобы все были счастливы, не жаль и жизнь отдать.

Валя внимательно посмотрела мне в лицо.

— А хотел бы ты, чтобы в твоём городе одна из улиц называлась твоим именем?

— Сейчас об этом смешно думать, — немного смутился я. — Сначала заслужить эту честь надо, да и фамилия у меня неприметная — «Елин». «Улица имени Елина» — это будет смешно звучать.

— Это будет звучать не смешно, а красиво, — старалась убедить меня Валя. — Мне фамилии Пушкин, Грибоедов, Гончаров, Гоголь кажутся необыкновенно гордыми. А на самом деле, если взять их сами по себе, не вспоминая о человеке, они кажутся даже смешными.

Я подумал и согласился с Валей. Ведь, действительно, что может быть гордого в фамилии Грибоедов? О чём она говорит? О том, что родоначальник этой фамилии любил есть грибы. И мне показалось, что моя фамилия звучит не так уж плохо, во всяком случае не хуже, чем многие другие.

— А ты будешь приезжать к нам в город? — спросил я Валю.

— Буду, а что?

— Нет, ничего. Просто так…

Валя посмотрела мне в глаза.

— Волька прав. Действительно, ты какой-то странный. Никак не могу понять, что с тобой делается.

— Я сам ничего не могу понять. Ты не представляешь, как это несуразно складывается… Ты в одном городе, а я в другом.

— Почему же это тебя беспокоит?

Я набрался смелости и рассказал всё, что было у меня на душе. Это был довольно нескладный рассказ. На память приходили не те слова. Я вспомнил день рождения, вальс «Конькобежцы». Наконец, рассказал, как чуть не пустился в пляс, услышав в красном уголке по радио валин голос.

Валя слушала меня внимательно, слегка наклонив голову. Косички, перевязанные голубыми ленточками, чуть-чуть вздрагивали у неё за спиной. Она не перебивала меня, хотя я говорил очень долго, наверно, целый час.

— Владик! — сказала она тихо. — Я тебя об одном прошу: не говори больше об этом. Понял?

— Понял… Ты на меня обиделась?

— Нет, — ответила Валя, — не обиделась. Только не нужно больше говорить так.

Она показала рукой на широкую полосу заката.

— Смотри. В той стороне мой город… Если мне в жизни будет очень трудно, я непременно вспомню тебя и скажу себе: у меня есть хороший друг. Я уверена: если позову на помощь, ты обязательно придёшь.

— Приду! — решительно произнёс я и протянул Вале руку. — Вот моя рука.

— А если тебе потребуется моя помощь, — снова заговорила Валя, — ты во мне можешь не сомневаться.

Мы пошли к дому Степана Тимофеевича, где остановились Валя с отцом.

Валя поднялась на крыльцо и скрылась за дверью. Я медленно пошёл по улице, раздумывая над нашим разговором. У меня было какое-то грустное и вместе с тем радостное настроение. Хотелось сделать что-то большое, замечательное, чтобы все видели, но никто не знал бы, откуда у меня столько сил.

Это настроение не покидало меня и в следующие дни. Наверно, вид у меня был странный. Ребята заметили это и стали делать свои предположения. И вот тогда Свечкин совершил большую глупость.

Произошло это так. Я медленно шёл по спортивной площадке, отыскивая Вольку, который мне был очень нужен.

В это время Тюляндин позвал меня играть в волейбол. Я отказался.

— Что с тобой? — спросил Ваня.

— Ничего. Ты не видел Лещёва?

— Нет, не видел. А ты, может быть, заболел? — снова спросил Тюляндин.

— Ну вот ещё!..

— Я знаю, в чём причина этой грусти, — пропел Свечкин фальшивым голосом. — Он влюблён.

Я почувствовал, как лицо заливает краска, и шагнул к Свечкину:

— Замолчи!

Петя отбежал в сторону. Я наступал. Наконец, мне удалось всё же прижать Свечкина к забору. Ребята бросились нас разнимать.

— Чего он на меня накинулся? — оправдывался Свечкин. — Что я виноват, что у него в голове Валя?

Было сказано всё. Я вконец разозлился, назвал Свечкина дураком и убежал к себе в комнату. Там сидел Волька.

— Что с тобой? — удивился он. — На тебе лица нет…

Эти слова почему-то меня взорвали.

— Отстань! — крикнул я Вольке. — Сам должен видеть, что нечего лезть с расспросами.

Волька опешил, а я отвернулся и долго сидел на: кровати.

— Что с тобой, Владик? — спросил, наконец, Волька уже встревоженно.

Когда я услышал в волькином голосе эти нотки, мне захотелось рассказать ему всё. Так я и сделал.

— Нехорошо получается, — заключил Волька. — Сколько раз я тебе говорил: не связывайся с девчонками. Но ничего. Не вешай голову. Ребята посмеются и забудут.

Легко сказать: не вешай голову. Гораздо труднее сделать это. И хотя ребята ничем не напоминали мне о глупой выходке Свечкина, а сам Свечкин старался не попадаться на глаза, настроение было подавленное. Вдобавок Валя стала избегать меня. Большую часть времени она проводила либо с Люсей Звездиной, либо с Аней и Светой.

Одним словом, я ходил сам не свой.

Волька и Никита пытались развеселить меня, но веселья хватало ненадолго. Стоило увидеть Валю, как становилось не по себе. Так бы, вероятно, продолжалось до самого конца лагерных дней, если бы не Тюляндин.

Однажды, когда я сидел на том же самом месте, где мы беседовали с Валей, он подошёл ко мне и сел рядом.

— Тебе тяжело, Владя? — просто спросил он.

— Тяжело.

— А у тебя есть воля?

— Повидимому, есть.

— Ну так забудь всё — и Валю, и Свечкина, и те слова, которые он сказал.

Советовать в данном случае было проще всего.

— Когда есть сила воли, — снова заговорил Тюляндин, — всё можно сделать. Ведь каким же я недавно был? Мне и самому казалось, например, что для похода в тайгу я не гожусь. Спасибо леснику, нашёлся хороший человек, напомнил, что у меня должна быть воля… А ты думаешь, легко было? Ничего подобного! Когда шли по тайге, мне всё хотелось, чтобы ребята поскорее устроили привал. Ведь таких переходов я не делал. Но старался не отставать. Ты не представляешь, как было трудно.

— Тебе легко судить со стороны! — вырвалось у меня.

— Не обижайся. — Тюляндин пододвинулся ближе. — Хочешь, я сейчас позову Валю? Она где-то здесь недалеко.

Ваня вскочил и побежал по тропинке.

— Стой! — крикнул я, но Тюляндина и след простыл.

Я лёг на траву и стал смотреть вверх. Облака плыли медленно, постепенно меняя очертания. Вот облако, похожее на неведомого зверя. Кажется, что у него огромный клыкастый рот, длиннущий хвост и маленькие толстые лапы. А вот облако, похожее на географическую карту неизвестной страны. Синее небо, словно проливы морей, проступает сквозь него.

Когда я долго смотрю на небо, у меня почти всегда немножко начинает кружиться голова. Кажется, что голубой купол очень медленно опускается вниз на землю. Я стал размышлять, отчего это происходит, но так и не мог додуматься.

Тихо, тихо плыли над землёй белые облака. Покачивались верхушки сосен. Крохотная «божья коровка» поднималась по тоненькой высокой травинке. Она часто отдыхала, набиралась сил и ползла дальше. Я внимательно наблюдал за ней.

Вдруг раздались лёгкие шаги. «Божья коровка» расправила крылышки и взлетела. Я повернул голову и тотчас же встал. Это шла Валя.

— Здравствуй, — сказала она. — Ты хотел меня видеть?

— Да, нужно поговорить.

Валя прислонилась плечом к сосне, которая росла над самым обрывом.

— Мне очень неприятно, — сказал я, подойдя к Вале, — что так получилось… Но разве я в этом виноват? Неужели конец нашей дружбе?

— Нет, — ответила Валя. — Почему конец дружбе?

— Чего же ты сердишься, не подходишь ко мне? И не разговариваешь…

— Откуда ты взял, что я сержусь?

— Да ведь это же видно.

— Неправда. Вот ты, действительно, стал какой-то странный. Даже разговаривать не хочешь.

Тут я вспомнил, что за всё время ни разу не подошёл к Вале, ни разу не обратился к ней.

— Валя, прости, это я дурак и притом самый настоящий.

Валя звонко рассмеялась.

— Ты не смейся, — пробормотал я. — Каждый имеет право думать о себе, что хочет.

Валя положила мне на плечо руку.

— Глупый ты… Ещё совсем мальчик. Боялся, что засмеют ребята…

Эти простые слова подействовали на меня удивительно хорошо. Сразу стало легко и весело.

— Значит, мир?

— Мир… — медленно произнесла Валя. — А плохо же ты обо мне думал, если боялся, что из-за такой ерунды распадётся наша дружба.

Мы взялись за руки и пошли по берегу, сплошь усыпанному ромашками.

— Сплетём венок, — предложила Валя.

Не торопясь, стали мы собирать цветы. Венок получился очень красивый. Когда Валя надела его на голову, я не удержался и сказал:

— Ты сейчас такая (хотел сказать — красивая, но не произнёс этого)… Ну прямо как из сказки.

— Вот чудак, — улыбнулась Валя, и голубые весёлые искорки вспыхнули у неё в глазах.

Вместе мы шли по узкой тропинке, теряющейся в пшенице, вместе шли по улице села. Я проводил Валю до самого дома и только тут спросил:

— Валя! Можешь ты подарить на память свою фотографию?

— Подожди, — сказала Валя и поднялась на крыльцо.

Я присел на скамейку возле ворот. Лохматый, ленивый пёс от нечего делать подошёл ко мне и стал обнюхивать ботинки.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять Валя вышла и протянула мне фотокарточку. На обороте тонким красивым почерком было написано: «Владиславу Елину от Вали».

Какая-то неведомая, звонкая радость охватила меня. В лагерь я возвращался, не чувствуя под собой ног и не замечая ничего вокруг.

Я долго думал, что со мной происходит, и решил, что это пришло счастье. Счастье — невидимо. Утрами я просыпался от лёгкого звона оконного стекла. За рамой ветер-утренник качал ветки сирени, а они задевали окошко. И становилось отчего-то радостно и как-то по-хорошему неспокойно.

«Как чудесно жить!» — думал я.

Но дни шли. Всё ближе и ближе подходил день расставания с лагерем, и вот он наступил. В этот день в лагерь приехали наши родители, директор школы Василий Иванович.

Праздник открыла Вера Степановна. Затем выступил лагерный ансамбль песни и пляски. Он спел несколько песен и среди них мою любимую — «Песню о зарядке».

Потом на площадку вышли физкультурники. В их числе был и Тюляндин. Когда он стал делать упражнения на турнике, сзади меня кто-то ахнул.

Ахнула мать Тюляндина. Она была в зелёном платье и на коленях держала большую сумку с блестящим замком.

Мне стало смешно. Повернувшись назад, я начал ей рассказывать о путешествии в тайгу.

— Ужас какой! — вырвалось у Тюляндиной.

— Никакого ужаса нет, — отозвался отец Тюляндина. Он сидел рядом. — В девятнадцатом году я был немногим старше Вани, а уже командовал партизанским взводом, и не такие приключения у меня были… Однажды, помню, напали на меня в рукопашную три беляка. Хорошо, что руки крепкие были, а то бы не видать тебе твоего Петра Прокопьевича.

Он помолчал немного и добавил:

— Радоваться надо, что сын крепким растёт…

На спортплощадку выбежали авиамоделисты. В воздух поднялись десятки разноцветных моделей самых разных конструкций.

Все зааплодировали. Ветер подхватил модели и разбросал их в разные стороны. Долго ещё кружились они в воздухе, пока одна за другой не опустились в траву. А один лёгкий планёр, который кружился дольше всех, снизился среди зрителей. Его поймал кто-то на лету.

Авиамоделисты ушли. Горнист хотел уже проиграть отбой, как на спортплощадку вышли Вася и Колышкин. Вася держал в руках что-то завёрнутое в газету.

Он положил свёрток, сорвал газету. И мы увидели модель корабля для межпланетных путешествий.

— Ракетоплан! — зашумели ребята.

Вася установил модель, растянул на площадке шнурок, зажёг его, а сам вместе с Колышкиным отбежал в сторону.

Огонь полз по шнурку, медленно приближаясь к модели. Шнурок дымился, от него шёл запах горелых тряпок. Вот огонёк у самого сопла. В нём вспыхнуло, затрещало, модель вздрогнула и упала на бок. Во все стороны стало растекаться что-то чёрное, охваченное дымным пламенем. Образовался небольшой костёр. «Межпланетные путешественники» стояли обескураженные, не смея взглянуть друг на друга. На площадке запахло пороховым дымом и ещё чем-то горьким.

Тут я увидел Василия Ивановича. Он спешил к месту происшествия.

— Чего вы стоите! — крикнул он Вольке и Гришину. — Песком надо засыпать.

«Межпланетный корабль» чадил бы ещё долго, если бы Волька, Гришин, я и Свечкин не послушали Василия Ивановича. Затоптав пламя, мы вернулись на свои места, а Вася с Колышкиным застыли там, где стояли. Вид у них был растерянный и смешной.

— Это вы что же такое соорудили? — спросил их директор.

— Мы её начинили ваксой. И пороху немного добавили. Я всё думал, что она должна подняться, — бормотал Вася.

— Чудак! Да разве может модель подняться на таком горючем?

— Знаю, знаю, — повернулся директор к Вольке, — это твоя работа.

Он снял и вновь надел очки.

— Вовсе не моя, — оправдывался Волька. — Они же сами модель ракетоплана мастерили и ваксу сами заготовляли.

— Так-то это так, — сдвинул брови Василий Иванович, — но идея-то ведь твоя…

Сказав это, он быстро ушёл. Его глаза весело поблёскивали за стёклышками очков.

Стоит ли описывать, как мы уезжали из лагеря? Происшествий в пути, когда мы ехали на автомашине, не было. Колхозные ребята тепло проводили нас и просили писать письма.

— Давайте переписываться, — говорил Никодим. — А на следующее лето опять к нам.

— Я непременно буду тебе писать, — жал Вольке руку Никита.

— И мы тоже, — заверял его брат Вася. А Колышкин утвердительно кивал головой.

— Не забудь, ты мне обещала книги по животноводству, — ещё раз напоминал Бурдин Люсе Звездиной.

…На полустанок мы приехали поздним вечером. Платформа была освещена. Далеко впереди на путях горел красный глаз светофора. Сергей Александрович и Медведев пошли покупать билеты. Наш поезд по расписанию должен был отойти через полчаса после отхода валиного поезда.

Мне хотелось о многом сказать Вале в эти последние минуты. Но разговор почему-то не получался. Помню, что я только всё время уговаривал её писать мне письма.

— Не беспокойся, Владик, — отвечала она.

Стал накрапывать дождь. Ребята столпились под навесом. Здесь и нашли нас Сергей Александрович и Медведев.

— Вот, Валюша, билеты, — сказал Кирилл Григорьевич. — Садиться будем в пятый вагон. Я нарочно купил в мягкий, чтобы тебе было удобнее.

Медведев открыл чемодан, вынул из него плащ и накинул на плечи Вали.

Зажёгся зелёный огонь светофора.

— Подходит поезд номер сто четырнадцать, — раздалось в динамике.

Мне показалось странным, что на такой маленькой станции установлен динамик.

Послышался всё нарастающий шум. Я выглянул из-под навеса и увидел яркие огни электровоза.

— Стоянка две минуты! — предупредил женский голос из динамика.

Урча и вздрагивая, электровоз прошёл мимо нас, а за ним всё медленнее потянулись длинные вагоны. Вот по всему составу зашипели тормоза. Поезд остановился. Медведев помог Вале подняться на ступеньку и легко вскочил туда сам. Я подал ему чемодан и стал смотреть в окно, надеясь увидеть Валю. Её лицо скоро мелькнуло в одном из окон. Она тоже увидела меня и махнула рукой, словно желая ещё раз проститься.

Низким басом загудел электровоз, и поезд тронулся. Вскоре огни заднего вагона исчезли далеко-далеко.

Только тут я заметил, что вымок под дождём, и снова пошёл под навес.

— Проводил? — спросил отец.

— Проводил.

— А как вымок! — ужаснулась мама.

Кто-то положил мне на плечо руку. Я поднял голову и увидел Сергея Александровича. Его серые умные глаза были немножечко грустными.

— Не вешай головы! — шепнул ой мне. — Держись бодрей, ведь ты же мужчина.

«Знает», — подумал я, но ничего не ответил.

Наконец, подошёл и наш поезд. Началась посадка! Мы с Волькой попали в один вагон. Устроившись поудобнее на скамейке, я выглянул в окно. Чёрные тучи сдвигались всё плотнее и плотнее.

— Гроза, — произнёс отец.

Почему-то захотелось побыть одному. Я встал и вышел в тамбур.

Здесь я вынул из кармана фотографию Вали.

Сверкнула молния, раздался оглушительный раскат грома. Яркая вспышка осветила лицо Вали на фотокарточке, и оно словно ожило. «Что она улыбается?» — спросил я себя.

И вдруг вспомнились слова, которые Валя сказала мне в лагере:

«Если мне в жизни будет очень трудно, я непременно вспомню тебя и скажу себе: у меня есть хороший друг».