На коре проступило первое слово. Я не сразу его расшифровал, потому что плохо знал доимперский язык. Да и чтение усложняет корявая вязь, выведенная будто детской рукой.

Приглядевшись я всё-таки смог понять, что это за слово. Если бы меня заставили его написать, то оно выглядело бы иначе.

«Жажда»

Слово тут же исчезло на моих глазах. Необычный способ общения, но общую логику я понял. Если мне удается правильно определить значение слова, то надпись исчезает.

Я мысленно обратился к системе, чтобы воспользоваться навыком «Взор Фермера». Проведя зрительный анализ почвы, я убедился, что проблема не была связана с водой. Ливень, который продлился целые сутки смог насытить дуб водой до окончания летнего сезона. Проблема была явно в другом.

Вариантов оставалось не так уж и много. Дуб терял слишком много живки. Необычно, учитывая, что это древнее дерево было регионарным узлом жизненной эссенции, питало всю округу. С чем связана эта жажда, а точнее кто или что является его причиной.

Я положил палец на ствола и вывел новое слово.

«Куда?»

Вскоре на коре снова появилось сияние. В этот раз дуб ответил достаточно быстро. Да и мне не составило проблем, чтобы правильно понять его значение.

«Закат»

Я нахмурился. Закат это, судя по всему, запад. Туда уходит солнце, туда же, уходит и живка. На юго-западе от дуба находится Преславица. Эти земли принадлежат Юлиану Вернеру.

У него было самое большое количество рабочих рук. Можно сказать, что вся деревня на него работала. Да и Гулос оставил ему после себя «богатое наследство», которому можно было без зазрений совести позавидовать — подготовленные для выращивания культур земли.

Мой участок со всех сторон был окружен лесом, да и ландшафт земель был не самым подходящим для ведения сельского хозяйства. Холмы, чередуются с низинами, каменистая почва, много хлопот, проще говоря.

Кому-то повезло ещё меньше. Например, у Бреннера вообще была болотистая местность, а по соседству — резервуар с первородными кровососами. Сомнительная земля, чтобы на ней собрать урожай, которым можно было обеспечить всю империю.

У меня уже было предположение, что истощения регионарного узла живки было связано с использованием изумрудного катализатора. Но лучше всё равно уточнить.

Я снова прижал ладонь к коре, выводя пальцем новое слово.

«Почему?»

Дуб понял меня не сразу. Потому что я допустил несколько ошибок. В этом слове вязь была достаточно сложной для написания. Наконец, у меня получилось, потому что дуб мне ответил.

«Пыль»

Теперь все мои сомнения сошли на нет. Причина истощения дуба была связана с чрезмерным использованием изумрудного катализатора. В доимперском языке не было слова «Порошок». Дуб обходился тем, что имел, и подобрал самое близкое по смыслу. Изумрудный катализатор как раз и выглядел как мелкая пыль, которую вносят в почву.

И тут меня окатило неприятным холодком. Кому, как не мне, было знать про это удобрение. Благодаря нему я смог вырастить свой первый куст картофеля. Если бы не изумрудный катализатор, то мне пришлось бы и дальше гнуть спину, будучи батраком Гулоса.

Но в те дни я даже не подозревал о том, что он оказывает такое губительное воздействие на почву. Это удобрение ускоряет рост растения, но взамен берет слишком дорогую плату. Центральный округ уже оказался в его должниках.

И только недавно я отказался от изумрудного катализатора, перейдя на торфяное удобрение, насыщенное живкой. Он способствовал ускоренному росту культурных растений как имперское удобрение, но не истощал почву.

Выходит, я и сам приложил руку к тому, что дуб теперь умирал. Просто из-за банального незнания последствий. Во всяком случае я точно уверен, что моя доля вреда была значительно меньше. Потому что размер моего участка не позволит действовать в таких же масштабах как Вернер.

Регионарный узел был один на всю округу. Дуб питал всех без разбора: мой участок, поля Вернера и земли других землевладельцев, которые даже не занимаются выращиванием растений. И всю живку, что мы вытягивали из почвы с помощью изумрудного катализатора истощали дуб.

Оставался вопрос, который мне не давал покоя. Я снова прижал палец к коре.

«Знает?»

Слово вышло простым, и дуб ответил без задержки.

«Нет»

Я выдохнул. Значит, Вернер не злодействовал намеренно. Никто из нас не подозревал, что качает живку из регионарного узла. Винить тут было толком некого.

Я отступил на шаг и посмотрел на крону. Половина листвы свернулась и пожелтела раньше срока, часть верхних сучьев тоже высохли. Неделю назад этого не было. Дуб лишали живки год за годом общими усилиями.

Я обратился к системе.

/Резерв узла: 67% от нормы/

/Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 9–14 суток./

/После полного истощения восстановление узла маловероятно./

Девять суток. В лучшем случае две недели.

Я должен остановить Вернера любой ценой. Если он или любой другой землевладелец в округе продолжит использовать имперское удобрение, то в скором времени фронтир постигнет точно такая же участь как и центральный округ.

Сначала будет плохой урожай, который землевладельцы по незнанию попытаются компенсировать ещё большим использованием изумрудного катализатора, а потом почва окончательно потеряет свою живку. Дуб просто засохнет и уже не получится восполнить плодородие этих земель.

Но отношения между нами были, мягко говоря, натянутыми после разрушения дамбы. Да и до этого Вернер пытался мне и другим землевладельцам воткнуть палки в колеса. Он же просто скупил всю рабочую силу в Преславице, чтобы мы не прошли проверку от земельного Бюро.

После такого идти к нему на переговоры и убеждать в чём-то было бессмысленной затеей. Он либо посмеётся мне в лицо, либо решит, что я что-то затеваю против него.

Доказательств у меня тоже не было. Не приведу же я Вернера к дубу, чтобы тот своими словами на коре объяснил ему всю опасность изумрудного катализатора. Про эту особенность дерева вообще лучше помалкивать.

Оставалось думать, как заставить Вернера отказаться от катализатора, не выдавая источник своих знаний.

Я ехал по улицам Преславицы. Телега скрипела на каждой колдобине. Создавалось впечатление, что дорога стала гораздо хуже в этой деревушке. И у меня уже были не самые радужные предположения на этот счёт.

Вернер значительно лучше справлялся со своими обязанностями, чем Гулос. Он закупал изумрудный катализатор в огромном количестве, обрабатывал им поля, получал отличный урожай и отправлял его в центральный округ и ближайшие города на продажу.

Бывшее поместье Гулоса встретило меня закрытыми воротами и хмурым слугой. Он сперва даже слушать меня не хотел.

— Хозяин ужинает. Просил его не беспокоить, — преградив мне дорогу, заявил дворецкий.

— Передай, что пришёл его сосед — землевладелец Войцех Мейер. Хочу с ним обсудить очень важный вопрос, — Я выдержал паузу. — О взаимовыгодном сотрудничестве.

— Вот по поводу вас я ему точно ничего не скажу, — насупившись, ответил слуга.

— Хорошо, я тогда поеду к Казимиру Корну, — усмехнувшись, ответил я. — Интересно будет глянуть на лицо Вернера, когда он узнает, что потерял возможность существенно снизить свои затраты из-за вашего нелепого желания выслужиться перед ним.

Работник нервно пожевал губами. Затем он оставил меня и зашёл внутрь поместья. Моя манипуляция вышла удачной. Через четверть часа меня впустили.

Стоило мне переступить порог, как на меня невольно накатили неприятные воспоминания. Этот коридор я хорошо запомнил. На стенах висели картины, где охотник загоняет добычу сворой псов.

Вскоре я прошёл в место, где когда-то ужинал Гулос и цедил мне сквозь зубы, сколько я задолжал банку Розенберга, и предлагал мне «выгодно» избавиться от моего участка. Хозяин сменился, а место осталось прежним.

Вернер сидел во главе стола и ужинал. Перед ним стояла тарелка с жареным мясом, кружка, ломоть белого хлеба. Увидев меня, он даже не удосужился встать, не кивнул, только брезгливо глянул на меня, как смотрят на грязь, занесённую с улицы.

— На-а-а-адо же, — сделав глоток, протянул он. — Сам Мейер пожаловал. Даже боюсь представить, что за взаимовыгодное сотрудничество ты мне хочешь предложить. Мне уже одного раза хватило. Дамба до сих пор находится в плачевном состоянии. Где твой хвалёный инженер?

— Вы сами с Казимиром отказались от моей помощи, — сев за стол, сухо ответил я.

— Ну говори. — Юлиан махнул рукой, явно намекая, что хочет перейти ближе к сути.

— Тебе следует отказаться от использования изумрудного катализатора, — пристально посмотрев ему в глаза, заявил я. — Мне кажется, что он является источником истощения земель в центральном округе.

В зале повисла тишина. Вернер прожевал, медленно отложил вилку и уставился на меня так, будто я при нём сморозил несусветную глупость.

А потом он расхохотался. Громко, от души, запрокинув голову.

— Ох, не могу, — он вытер уголок глаза. — Я уж думал, ты что-то дельное собрался предложить, а ты… Откажись от катализатора, — вытирая слёзы от смеха, Вернер повторил мои слова. — Да это же самое лучшее удобрение. Недавно светлые умы столицы смогли создать изумрудный катализатор пятого поколения. С ним растения дают ещё больше урожая, чем с четвёртого! Если тебе не хватает на него денег, то это твои проблемы, Мейер. А мне-то с чего от него отказываться?

— С того, что катализатор высасывает из почвы всё, что необходимо для роста, — спокойно ответил я. — Ты хотя бы знаешь состав того, что используешь для выращивания растений? В изумрудном катализаторе нет никакой ценности, кроме того, что он значительно ускоряет рост. Это приводит к постепенному истощению почвы.

Смех у Вернера внезапно поутих, но насмешка из глаз никуда не делась.

— Складно рассказываешь, — он откинулся на спинку стула. — Только вот что я тебе скажу, умник. Катализатор по фронтиру уже не первый год сыплют, и ничего, земля до сих пор приносит урожай. А ты мне сказки про центральный округ рассказываешь. Может, это связано с проклятием чернокнижников государства, с которым у нас сейчас идёт война?

Я знал источник проблемы: благодаря информации от дуба, от системы, что показывала, как пустеет регионарный узел. Но сказать ему правду я не мог. Скажи я про умирающее дерево, что выводит доимперскую вязь на коре, то меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим.

— Я хочу предложить тебе покупать у меня новое удобрение, — сказал я. — Действует оно точь-в-точь как катализатор. — Я выдержал паузу. Вернер слушал, и хоть лицо его оставалось скептическим, вилку он в руки больше не брал. — Выходит гораздо дешевле, чем имперское удобрение, на производство которого у государства есть монополия на рынке.

Вот теперь я попал, куда метил.

Я ведь не дурак был, чтобы прийти к Вернеру и давить на совесть. Скажи я ему просто «перестань, ты губишь общую землю», то он бы выставил меня за порог и забыл через минуту. Совесть таких людей не трогает, особенно когда речь о прибыли. А вот выгода — совсем другое дело.

Прижимист он до последней монеты. Покажи ему, что можно платить меньше, а получать столько же, и он сам, по своей воле откажется от катализатора. И знать даже не будет, ради чего я всё это затеял. Пускай думает, что я просто пытаюсь заработать лишний зиллинг.

Слово «дешевле» сделало своё дело. Насмешка в глазах Вернера сменилась чем-то другим.

— Дешевле, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Насколько дешевле?

— Считай сам. Сколько ты за мешок катализатора отдаёшь?

Он назвал цену в семьдесят шесть зиллингов за мешок. Изумрудный катализатор нового поколения стоил на двадцать шесть зиллингов дороже того, которым мне доводилось пользоваться.

— Моё удобрение из торфа обойдётся тебе вполовину дешевле. А на больших полях, как твои, это уже не копейки. За сезон такую сумму сбережёшь, что сам удивишься.

Вернер забарабанил пальцами по столу. Я видел, как в нём борются две вещи. С одной стороны, нежелание иметь со мной хоть какие-то дела после дамбы. С другой — звон монет, который он уже услышал. И звон, как я и рассчитывал, пересиливал.

— Складно, складно, — пробормотал он. — Только болтать всякий горазд. Половина цены, рост как у катализатора… Может, ты мне навоз перепревший за чудо-удобрение всучить хочешь?

— Не хочу ничего всучивать, — я кивнул в сторону двери. — Я привёз с собой в телеге два мешка. Хочешь — прямо сейчас покажу, как оно работает на практике. Выбирай любое культурное растение на своём участке и сравним. Если соврал — встану, извинюсь и уйду, больше не побеспокою. А если не соврал — поговорим уже о сотрудничестве.

Вернер прищурился. Предложение было такое, что отказаться значило признать, будто он боится проверить. А этого его прижимистая натура стерпеть не могла.

Он шумно отодвинул стул и поднялся.

— Хорошо, — он ткнул в меня пальцем. — Но учти, если это пустая брехня, я тебя просто за порог больше не пущу.

— Понял, — спокойно ответил я. — Веди на поле.

Поле было недалеко, сразу за околицей. Молодая озимая пшеница ровными зелёными рядками едва поднялась над землёй.

Работника он с собой не взял, и это было кстати. Чем меньше глаз, тем лучше.

— Ну, показывай своё чудо, — Вернер остановился напротив посевов.

Я скинул рогожу, развязал мешок и набрал полную горсть тёмного рассыпчатого торфа.

— Только сам выбери растение, — сказал я. — Любое. Чтобы потом не думал, будто я тебе заранее подсадил что-то, обработанное изумрудным катализатором.

Вернер усмехнулся, прошёлся вдоль рядка и ткнул пальцем в неприметный росток пшеницы у самого края.

— Вот этот.

— Точно его? — усмехнувшись, переспросил я.

— Да, — коротко ответил Вернер.

Я присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корня и добавил в неё горсть торфа. Потом мысленно обратился к системе и пустил через «Взор Фермера» тонкую нить живки в почву ровно столько, сколько ушло бы при обычном поливе. Торф подхватил её и начал отдавать корню, как губка отдаёт воду.

Вернер стоял и недоверчиво наблюдал за работой.

— И сколько мне тут ждать? До утра, что ли? — нетерпеливо спросил землевладелец.

— Считай до двадцати, — сказал я. — Скоро всё увидишь!

Он фыркнул, но считать, видимо, начал про себя. А я смотрел на побег.

Сперва ничего. А потом стебелёк дрогнул, будто его что-то толкнуло изнутри. Зелёный росток на глазах потянулся вверх, выпрямился, и налился цветом. У основания проклюнулся новый лист, развернулся, и сразу же окреп. За какие-то полминуты невзрачный побег обогнал в росте всех своих соседей по рядку, и поднявшись чуть ли не вдвое выше.

— Это что… — он наклонился ближе, потрогал пшеницу пальцем, словно не верил глазам. — Он же действительно работает как изумрудный катализатор. Хотя на вид это обычный торф. Как такое возможно?

— Точь-в-точь, — поднимаясь и отряхивая ладони, подтвердил я. — Только катализатор вытягивал бы при этом живку из земли, а торф, наоборот, её отдаёт. Земля под ним не страдает от истощения. А цена, как я и сказал, вполовину меньше, чем изумрудный катализатор четвёртого поколения.

Вернер серьёзно задумался. Землевладелец принялся подсчитывать: сколько мешков катализатора уходит за сезон на все его поля, сколько он за них отдаёт. И во сколько обойдётся то же самое по свойствам удобрение, но вполовину дешевле.

— Ну так что… — нетерпеливо поинтересовался я. — Будем заключать договор?

Вернер мерзко усмехнулся, а на его лице появилась ещё более неприятная улыбочка, чем обычно.

Проклятье… Неужели откажется?

— Очень интересно, — усмехнувшись, заявил Вернер. — Вдвое дешевле изумрудного катализатора и работает не хуже… Единственное, чего я не могу понять, зачем тебе продавать мне своё удобрение в два раза дешевле?

Этого стоило ожидать. Богатый землевладелец искал подвох в моём предложении. Вернер был предельно расчётливым и хитрым человеком, что неизбежно сказывалось на его восприятии мира.

Если бы ему в руки попало удобрение, которое не уступает по свойствам изумрудному катализатору, то он вряд ли стал бы продавать его соседям за полцены.

— Оно работает лучше, чем имперское удобрение, — поправил я. — Мы все сидим в одной лодке, Юлиан. Если моё предположение верно, то фронтир ожидает такая же участь, как и центральный округ, если мы не прекратим использовать изумрудный катализатор.

Вернер выпрямился, отряхнул ладони и пристально посмотрел мне в глаза.

— А знаешь, что я думаю по этому поводу, Мейер? — Он заложил руки за спину. — Мне кажется, что ты меня за дурака держишь.

— С чего бы это? — переспросил я.

— Всё! Хватит! — насупившись, приказал Вернер. — Ты просто тратишь моё время. Предлагаешь мне удобрение, о свойствах которого можно только догадываться. Ты уже отправил его на регистрацию в Земельное бюро? А что насчёт количества этого удобрения? Два мешка? Мне этого не хватит. У меня в Остроге-на-Выселках есть надёжный поставщик, который продаёт мне изумрудный катализатор со скидкой. Ты мне предлагаешь кота в мешке. А я, значит, должен сидеть и ждать, когда ты мне это добро подвозить будешь? Да ещё и на поставках твоих сидеть, как рыба на крючке?

Да, Вернер верно отметил, что у меня вряд ли хватило бы человеческих ресурсов, чтобы обеспечить его поля удобрением из торфа. Но ведь он мог бы спокойно пойти на компромисс, предоставить мне рабочих.

Юлиан просто не хотел меня слушать. Пока он своими глазами не увидит, что изумрудный катализатор сделает с землёй, разговор не будет иметь смысла. Только будет уже поздно, потому что регионарный узел живки просто погибнет от истощения.

— Это выгодная сделка, — я старался говорить ровно. — Мы можем договориться о цене, о сотрудничестве. Что ты будешь делать, если вся земля в округе просто умрёт?

— Выгодная для тебя, — отрезал Вернер. — Ты нашёл, на чём нажиться. Покупаешь у Бреннера торф за бесценок, стал делать из него удобрение и решил меня доить. А Густав про это знает? Сегодня половина цены, а как я на твой торф пересяду — так ты цену и повысишь. Не нужно принимать меня за идиота, Войцех. В твоём предложении слишком много нюансов, которые могут обойтись мне в очень крупную сумму.

Я хотел возразить, но он поднял ладонь.

— Не перебивай. Способ твой я разгадаю. Не сегодня, так завтра. Найму толкового человека, разберёмся. А торф с болота… — он ехидно усмехнулся. — Болото-то принадлежит Бреннеру. С Густавом я сам договорюсь о покупке торфа без посредников. Зачем мне тебе процент отстёгивать, если я могу всё сделать самостоятельно.

Вот тут он меня достал по-настоящему. Всё продумал, сволочь. Только он даже не осознаёт, что у него ничего не получится сделать. Секрет изготовления этого удобрения я узнал от системы. А если «светлые» умы столицы придумали такое «замечательное удобрение», как изумрудный катализатор, то что у них получится сделать с этим торфом?

— Желаю тебе удачи в твоих начинаниях! — сухо ответил я. — Только когда свою землю сожжёшь изумрудным катализатором, даже не думай приходить ко мне за помощью.

— Ничего себе! — Вернер аж опешил от моего ответа. — Ты слишком высокого мнения о себе, хотя вообще ни чёрта не понимаешь в жизни! Я договорюсь с Бреннером, и удобрение выйдет мне ещё дешевле, чем ты предлагаешь. Без твоей наценки. А тебе спасибо, конечно, за наводку. Только дальше я как-нибудь без тебя обойдусь.

Я стоял и чувствовал, как весь мой план рассыпался в труху. Он не понял ничего. Вернер решил, что я просто хочу на нём нажиться. И назло, из-за злопамятности, просто не хотел меня слушать.

Этот богатей из столицы изначально был ко мне негативно настроен. Он всеми силами пытался отнять землю у своих соседей, подняв плату рабочим в пять раз. Но я, объединившись с Бреннером и Корном, смог его за это наказать. Его деньги были потрачены впустую.

А тут ещё и недавний случай с разрушением дамбы. Плевать, что пожар мог перекинуться на Преславицу. Это было бы самой настоящей трагедией — множество человеческих жертв, все поля сгорели бы за считаные часы.

Ещё больше в этой ситуации раздражало, что Казимир Корн теперь был на его стороне. Хотя не так давно Юлиан и у него самого пытался отобрать землю. Ведь это он монополизировал всю рабочую силу в Преславице, нарушил закон.

В очередной раз убеждаюсь, что сколько людям добра ни делай — они примут это как должное. А стоит один раз совершить какую-нибудь оплошность, как сразу же станешь врагом на всю жизнь. Корн и Вернер до сих пор не могли простить мне разрушение дамбы. Хотя я спас их хозяйство от значительных убытков!

Перед глазами, словно в ответ на мои мысли, возникло уведомление от системы:

/Внимание. Сделка не заключена./

/Расход живки из регионарного узла продолжается без изменений./

/Прогноз до полного истощения узла живки регионарного значения: 9–14 суток./

/Уточнение: при текущей интенсивности выработки — 11 суток 6 часов./

Я развернулся и, не удостоив Вернера прощанием, зашагал к телеге.

Кобыла лениво щипала траву у ограды. Два мешка торфяного удобрения так и остались лежать в кузове.

Сев на телегу, я дёрнул вожжи, развернул повозку и покатил прочь от земель Вернера, стараясь не оглядываться на ровные ряды его пшеницы, которой оставалось стоять зелёной совсем недолго.

Дорога к дому шла через Преславицу. Перед глазами проплывали дома местных жителей, почти у каждого был свой маленький огород. Где-то мычала корова, ругались бабы у колодца. Обычная деревенская жизнь текла своим чередом, и никто из этих людей понятия не имел, что земля под их ногами доживает последние дни.

Я гнал кобылу и думал о разговоре с Вернером. Где я оступился? Может, зря начал с цены? Надо было сначала войти в доверие, подружиться, а уж потом… Только вот дружбу за одиннадцать дней не построишь. Тем более с человеком, который меня на дух не переносит.

В том-то и беда. Вернер видел во мне врага. Того, кто расстроил его планы с рабочими. Затопленная дамба тоже встала ему костью в горле. И теперь, что бы я ни предложил, он видел в этом только одно — очередную попытку его обвести. Хоть за деньги, хоть даром — всё одно подвох.

Самое паршивое, что переубедить его словами я не мог. Ну что я ему скажу? «Юлиан, в лесу умирает регионарный узел живки»? Тут нужны веские доказательства.

Я уже представил, как всё будет. Вернер продолжит сыпать имперское удобрение мешок за мешком. У него земель глазом не окинешь, десятки наделов размером с мой, и все он катализатором удобряет, чтобы извлечь максимальную прибыль.

Дуб-узел засохнет, и вот тогда начнётся настоящий кошмар.

Сначала люди ничего не заметят. Ну, подумаешь, всходы стали плохо расти. Зерна стало не так много. Спишут на какую-нибудь косвенную причину, а Вернер удвоит дозу катализатора.

Если возникла такая проблема, значит, надо обработать землю ещё сильнее. И тем самым Вернер лишь ускорит конец, выжигая из почвы последние остатки жизненной эссенции. Как пиявка, что сосёт кровь из давно остывшего тела.

Весь фронтир постигнет такая же беда, как и центральный округ. Земля, на которой сотни семей строили дома, растили детей, рассчитывали прожить жизнь и оставить хозяйство внукам.

Куда они пойдут, когда земля перестанет давать урожай? Обратно на запад, в центральный округ, откуда бежали от голода? Империя, сама того не ведая, убивала собственную землю, гоняя людей всё дальше на окраины, как саранча перебирается с поля на поле, оставляя за собой только бесплодную пустошь.

И ведь никто наверху этого до сих пор понять не смог. Или не хотел видеть. «Светлые умы» столицы придумали чудо-удобрение, отчитались, получили награды и звания. А то, что оно медленно убивает саму почву, никого особо и не волновало.

И моей семьи эта проблема тоже коснётся. Все мои труды пойдут коту под хвост. Я стиснул вожжи так, что костяшки побелели.

Нет. Так просто я не сдамся. Пусть Вернер упёрся рогом, но свет клином на нём не сошёлся. Есть другие землевладельцы, граф… В конце концов, сам дуб, который зачем-то со мной заговорил. Должен быть выход из этой ситуации.

Одиннадцать суток и шесть часов. Очень мало времени. Но пока часы тикают, ещё не всё потеряно.

Впереди показалась крыша моего дома. Кобыла поняла, что мы возвращаемся домой, и прибавила шагу. А я лихорадочно перебирал в голове варианты, как мне выйти из этого замкнутого круга.

Во дворе меня встретил Иржи. Он сидел на перевёрнутом ведре и обстругивал ножом какую-то деревяшку. Завидев телегу, оперся на костыль и встал в полный рост.

Странно, что он решил сесть около калитки. Словно ждал меня. По его хмурому лицу я понял, что разговор предстоит серьёзный.

— Я уже думал, что и не дождусь тебя, Войцех, — шмыгнув носом, сказал Иржи. — Куда ездил?

— В Преславицу, к Вернеру, — ответил я. — Хотел предложить взаимовыгодное сотрудничество.

— Ну как? — спросил он и по моему лицу всё понял без слов. — Отказал, значит.

— К сожалению, да, — я спрыгнул с телеги и кивнул на два мешка в кузове. — Думал, что смогу договориться о продаже своего удобрения, но он упёрся как баран. Готов в два раза больше платить за изумрудный катализатор — лишь бы со мной дел не вести.

— Оно и предсказуемо, если он от помощи в ремонте дамбы отказался, — подытожил Иржи. — Мне нужно с тобой серьёзно поговорить, Войцех.

— Я тебя внимательно слушаю…

— Извини за выходку моей жены. Что с бабы взять? Столько гадостей наговорила, что я хоть сейчас готов уйти. Весь день как дурной себя чувствую, места себе не нахожу.

Пронесло. Я уже думал, что Иржи надумал от меня уйти. А его, оказывается, совесть мучила передо мной, хотя его вины в этом не было.

— Я не держу на твою жену зла, — поспешно ответил я. — Поэтому не надо передо мной извиняться. Все не на шутку перепугались. Не знаешь, как у моей мамы самочувствие?

— Лука показал Элизе, как правильно заваривать травы. Ей стало гораздо лучше через час после целебного отвара. Мокрота стала отходить, и жар исчез, — Иржи, словно предугадав мои мысли, добавил: — Никто больше не заболел и сыпью не покрылся. Вполне возможно, что это вопрос времени.

— Остаётся только надеяться, что проблема обойдёт нас стороной, — я оглядел двор. — А давай водопровод добьём? Сколько там осталось-то?

Иржи оживился. Эту затею мы тянули уже неделю, всё руки не доходили довести её до конца.

— Да считай, всё готово. Трубы, по которым вода пойдёт от колодца, вчера работники доделали. Все необходимые материалы есть — можно и до самого дома протянуть. Часа за три управимся.

— Тогда чего мы ждём?

Работа всегда была мне лучшим лекарством от дурных мыслей. Я засучил рукава, и мы принялись за дело.

Колодец у нас стоял недалеко от дома, на небольшом пригорке. И, самое главное, сам колодец был выше огорода. А значит, вода могла идти самотёком, без всяких хитрых насосов, которых тут, возможно, отродясь не видели.

Трубы были сделаны из выдолбленных стволов. Их кололи вдоль, выбирали сердцевину теслом, пропитывали льняным маслом стенки, которые будут соприкасаться с водой, а потом складывали обратно, обматывали просмолённой пенькой и стягивали железными кольцами.

Работа предстояла кропотливая. Каждое звено надо было уложить в траншею впритык к предыдущему, а стык обмотать пенькой погуще да промазать смолой, чтобы вода не сочилась в землю. Иржи с этим делом управлялся мастерски. А вот его сыновья-близнецы поначалу больше мешали, чем помогали.

— Ну что ты творишь⁈ — прикрикнул Иржи на одного из них. — Пеньку в стык заталкивай, а не сверху мажь. Вот, гляди.

Он взял клочок просмолённой пакли, скрутил жгутом и туго забил в щель между трубами тупым концом ножа. Потом сверху прошёлся кистью со смолой.

— Понял? Теперь ты давай, второй стык.

Близнец засопел, но взялся за дело. Высунул язык от усердия — точь-в-точь как отец, когда что-то мастерил. Второй пацан тем временем подтаскивал новые звенья от навеса, где они сохли после пропитки, и складывал их вдоль траншеи в очередь.

— Держи ровнее, — запыхтел Иржи, укладывая очередное звено в траншею. — Уклон собьём — вода застоится, цвести начнёт.

Я придерживал трубу, пока один из его сыновей подсыпал землю с боков, утрамбовывал. Траншея тянулась от колодца к дому. Близнецы прокопали её вчера, и теперь оставалось дело за малым.

— Эй. — Иржи щёлкнул пальцами перед носом одного из близнецов. — Ты трубу-то держишь или спишь стоя?

— Держу, — поправляя съехавшее звено, буркнул пацан.

К полудню мы дотянули трубу до угла дома. Оставалось поднять на сваях деревянный бак — большую бадью, которую Иржи сколотил из дубовых клёпок, чтобы в ней отстаивалась вода. От бака шли два отвода: один в дом, к кухне, другой на огород, к грядкам.

Бак мы поднимали вчетвером, кряхтя и матерясь. Тяжеленный, зараза. Близнецы придерживали снизу, а мы с Иржи тянули за верёвку, перекинутую через балку навеса. Наконец водрузили на помост, закрепили.

— Ну, — Иржи отёр пот со лба, оставив на нём грязную полосу. — Момент истины. Открываем заслонку у колодца и смотрим, потечёт или мы зря столько времени на это потратили.

Я пошёл к колодцу. Там, где труба уходила в землю, мы поставили простую заслонку — деревянную задвижку. Я взялся за неё, помедлил секунду и потянул.

Внутри трубы глухо забулькало. Вода пошла.

— Иржи! — крикнул я. — Побежала?

— Тихо! — донеслось от дома. — Слушаю… Идёт! Идёт, зараза, потекла!

Я бросил заслонку и побежал к дому. Иржи стоял около тумбы, из которой мы сделали раковину. Он задрал голову, и на лице инженера появилась счастливая улыбка. Из трубы, что торчала над раковиной, полилась вода. Сначала тонкой струйкой, а потом напор увеличился. Она с плеском падала на дно раковины.

— Работает! — Иржи хлопнул меня по плечу так, что я чуть не осел. — Ты понимаешь, работает! Теперь бабам к колодцу с вёдрами даже бегать не придётся! Открыл заслонку — и вода прям на кухне!

На шум вышли из дома. Дети первыми сгрудились у бака, тыкали пальцами, галдели. Кто-то из женщин всплеснул руками, запричитал, что вот же диво дивное, вода сама в дом идёт, без вёдер, без коромысла.

Я стоял в стороне и смотрел, как радуется моя семья простому чуду — воде, что течёт по деревянной трубе. И на душе стало чуть легче. Хоть что-то сегодня вышло по-человечески.

— Теперь на огород пустим, — сказал Иржи, отдышавшись. — Там отвод готов, я вдоль грядок канавки прокопал. Открываешь заслонку — и вода сама по бороздам растекается. Полил весь огород, палец о палец не ударив.

Мы прошли на огород. Иржи открыл вторую задвижку, и вода из бака побежала по отводу, скатилась в главную борозду, а оттуда тонкими струями расползлась по всем грядкам. Она текла, послушно следуя проложенному руслу, огибала кустики, наполняла каждую канавку.

Я смотрел, как вода растекается по огороду, и вдруг меня осенила одна интересная идея.

По руслам.

Вода шла туда, куда мы ей проложили путь. Мы сами прокопали борозды и направили поток от бака к грядкам. Не будь этих труб, вода растеклась бы лужей у бака и без толку впиталась в землю.

Мысль ударила меня, как обухом по голове. Я ведь могу это обернуть в свою пользу!

Живка ведь, как я понимал её, текла по тем же законам, что и вода. Дуб был словно живой колодец, от которого в разные стороны расходились каналы, по которым жизненная эссенция растекалась по всей округе: к моему участку, к полям Вернера, к наделам, хозяева которых и лопаты в землю не втыкали. Узел питал все земли в округе, как этот бак поил все грядки разом.

А что, если русло можно перекрыть?

Я присел на корточки у крайней борозды и запрудил её ладонью. Вода упёрлась в мою руку и вскоре покорно свернула на соседнюю грядку. Вся хитрость свелась к одному движению руки, и поток сам выбрал себе другую дорогу.

Вот оно! Нужно перекрыть Вернеру живку, как воду в борозде. Изумрудный катализатор забирает всю жизненную эссенцию из земли, и, если я перекрою это русло, то сколько бы Юлиан ни сыпал имперского удобрения на поля, тянуть ей станет просто неоткуда.

Вернер просто истощит живку на своём наделе, а у дуба будет время восстановиться от нанесённого вреда. Одиннадцать суток, которые мне дала система на решение этой проблемы, растянутся в месяцы.

Я встал в полный рост, вытер мокрую ладонь о штаны, и радость моя тут же осеклась о простую мысль. А что станет с людьми?

Вернер ведь не в сундук свой урожай складывал. Его обозы шли в центральный округ, туда, где земля перестала давать урожай и где народ пух с голоду. Если я перекрою поток живки для Вернера, его поля перестанут приносить прибыль. Обозы встанут. И где-то за сотни вёрст отсюда кому-то не достанется еды.

Я прошёлся вдоль борозды туда и обратно. Выходило погано с обеих сторон. Оставлю всё как есть, и через одиннадцать суток узел умрёт, а следом умрут и поля Вернера, и мои, и вся округа разом. Тогда обозы встанут уже навсегда, и голод расползётся из одного округа по всем землям империи. Перекрою, и я своими руками отниму хлеб у голодных сейчас, чтобы он был у них потом.

Меньшее зло. Терпеть не могу этих слов, но других у меня не находилось.

Была тут, впрочем, и ещё одна ниточка, за которую цеплялся мой расчёт. Разорится Вернер, и земля его не останется без владельца. Свято место пусто не бывает, на выкупленные наделы сядет новый хозяин. И с новым, глядишь, выйдет разговор, который не вышел со старым.

Предложу ему взаимовыгодное сотрудничество, буду поставлять удобрение из болотного торфа, назову приемлемую цену, и человек, не отравленный старой злобой на меня, сочтёт выгоду быстрее, чем Юлиан. Худой мир с новым соседом всяко лучше доброй ссоры со старым.

Всё это, правда, оставалось гаданием на кофейной гуще, покуда я не разрешил главный вопрос. Как?

Как перекрывают живку? Руку в её русло не сунешь, заслонку из досок не собьёшь. Я умел разговаривать с дубом, худо-бедно, по слову в час, но одно дело спрашивать, и совсем другое дело просить. А уж тем более требовать.

Я отряхнул колени и пошёл к дубу.

Вечерело. Дуб стоял всё такой же поникший, с обвисшей листвой. Я приложил ладонь к коре, закрыл глаза и принялся выводить пальцем знаки, старательно, как первоклассник на грифельной доске.

«Закрыть закат»

Кора под пальцами никак не отреагировала. Ни сияния, ни ответной вязи. Я подождал, посчитал про себя до ста и попытался написать другую команду.

«Не давать закату»

Тишина. Только листья шуршали у меня над головой.

Я попробовал в третий раз, в четвёртый. Просил, приказывал, злился. Составлял слова так и эдак, путался в вязи, начинал заново. Дуб молчал. То ли я коверкал знаки, то ли просил невозможного, то ли этим языком, как говорила мать Руфь, вправду только спрашивают, а на просьбы он глух.

Под конец я вывел простое, короткое слово, какое сумел написать чисто, ни разу не сбившись.

«Как?»

И на этот раз кора отозвалась. Сквозь веки пробилось слабое жёлтое свечение, я открыл глаза, и по стволу поплыла вязь, медленная, корявая, всё тем же терпеливым детским почерком.

Я вглядывался в неё до рези в глазах и не понимал ни знака. Символы были незнакомые, из тех дальних страниц, до которых мы с матерью Руфь так и не добрались. Вязь подержалась на коре, потускнела и исчезла.

Я стоял перед деревом, как двоечник перед доской. Ответ мне дали. Прочитать его я не смог.

Домой я вернулся уже ночью, зажёг лучину и снял с полки книгу. Ту самую, по которой мать Руфь учила меня складывать доимперские знаки в слова. Я устроился у стола, придвинул свет поближе и принялся листать.

Страницы шли знакомые, я мог спокойно их прочитать и уловить примерный смысл написанного: травы с подписями, столбцы знаков, от которых у меня в своё время пухла голова. То ли молитвы, то ли песни, мать Руфь и сама затруднялась их назвать. Я листал дальше, вглубь, туда, куда мы на уроках ещё не успели добраться, и читать это было труднее, так как слова были гораздо сложнее и вязь мельче.

И на одном развороте я замер.

Во всю страницу раскинулось дерево, и я сразу понял, что гляжу на чертёж, как у Иржи на его схемах. От ствола в стороны разбегались линии, и каждая тянулась к своему кружку, а кружки те были разбросаны по странице, словно деревни на карте. Одни нарисованы жирно, с нажимом. Другие заштрихованы частой сеткой. Третьи обведены двойной чертой, и подле каждого теснились столбики мелких знаков.

Я повёл пальцем от ствола по линиям, ведущим вниз. Вот крупная точка недалеко от дерева, обведённая двойной чертой. Если дерево было узлом, а я нутром чуял, что узлом, то эта точка ложилась ровно туда, где стоял мой участок. Вот россыпь точек помельче, сбитая в кучу, как дворы в деревне, и штриховка на них густая. Преславица, чем не она? А вот линия уходила к самому краю страницы, в угол, где пергамент потемнел от старости, и там кружок был перечёркнут крестом.

Перечёркнут. Кто-то когда-то взял и перечеркнул целое русло.

Я откинулся на лавке и протёр глаза. Выходило, что не я первый до этого додумался. Старики, что писали эту книгу, умели не только спрашивать у деревьев. Они рисовали русла живки и, судя по этому кресту, умели их закрывать. Была где-то в этих их способностях обращаться с жизненной эссенцией своя заслонка или некий «стоп-кран», за который можно взяться и повернуть.

Только где он и как за него браться, я толком разобрать не мог. Столбики знаков около кружков дразнили меня знакомыми буквами в незнакомых словах. Что-то я разбирал через пятое на десятое. Ещё слово, похожее на «перекрёсток» или «развилку». Остальное расплывалось в темноте моего невежества, как дно в мутной воде.

Я сидел над книгой, водил пальцем по линиям и чувствовал себя человеком, которому дали в руки ключ, не сказав, где дверь. Ответ лежал передо мной на пергаменте. Между мной и им стояли только знаки, которых я не знал.

Пока что не знал.

Я загнул уголок страницы, закрыл книгу и придавил ладонью крышку переплёта. Мать Руфь разберёт, что тут написано, я в это верил. А одиннадцать моих суток, к слову, уже стали десятью.

Утром я запряг кобылу ещё до того, как Беатрис поставила кашу вариться в печи. Книга лежала у меня за пазухой, завёрнутая в чистую холстину, и углом переплёта давила мне в рёбра на каждой колдобине. Тянуть было некуда. Сам я в этих знаках мог копаться неделю и ни в чём толком не разобраться.

На въезде в Преславицу мне пришлось встать к обочине.

Навстречу мне шли обозы. Одна повозка, за ней другая, словно конца им не было. Телеги шли открытые, гружённые с верхом, и в каждой лежали мешки, туго набитые, перетянутые бечевой.

Я прищурился и глянул на ближайшую телегу «Взором Фермера».

/Зерно пшеницы. Урожай текущего сезона./

/Насыщенность живкой: низкая./

/Происхождение: поля землевладельца Юлиана Вернера./

Я перевёл взгляд с мешков на поля за деревней, и мне стало дурно. Зерно, выращенное на катализаторе, выходило из земли пустым, как вылущенный орех. Вес есть, сытости нет. А живку, что должна была остаться в колосе, имперское удобрение высушило досуха, всё ушло в рост.

Я бы понял, если бы Вернер делал всё по уму, а у него выходила одна работа напоказ. Вырастить картошку гораздо проще, чем пшеницу. Нет необходимости внимательно следить за показателями роста, а вот со злаковыми нужно учитывать много тонкостей.

В итоге с этого зерна, которое Вернер привезёт в центральный округ, не будет никакого толку, потому что питательной ценности в нём нет. И он ещё со мной спорил с умным видом. Идиот!

Очередь из обозов всё тянулась. Я насчитал одиннадцать телег, сбился, начал заново. При Гулосе такого не бывало. Этот боров умел только кошмарить местное население, а до самой земли у него руки и не доходили. Вернер старался извлечь из этой земли наибольшую прибыль, взялся за наделы всерьёз. Почва у него работала на износ, как загнанная лошадь, которой не дают ни отдыха, ни овса.

И вся эта прорва зерна тянула соки из одного-единственного дуба.

Одиннадцать суток мне отмерила система. А выдержит ли узел этот срок?

Я мысленно обратился к системе, чтобы узнать нынешнее положение дел:

/Запрос состояния регионарного узла живки./

/Резерв: продолжает убывать. Интенсивность выработки возросла./

/Уточнённый прогноз: 9 суток./

/Внимание: величина непостоянна. При дальнейшем росте выработки срок сократится./

Девять. Вчера было десять, а с утра уже девять, и система явно намекала, что примерный срок вполне может значительно сократиться. Вернер гнал урожай обоз за обозом, видимо, пытался выслужиться за счёт поставок, и каждая его телега лишь ускоряла гибель узла регионального значения.

Я тряхнул вожжами и погнал кобылу через деревню, к дому на отшибе, где жила мать Руфь.

У калитки я увидал мужика, здоровенного, с седой бородой, и вид у того был такой, точно он пытался запомнить что-то очень важное и очень стыдное разом.

— … в исподнее, я сказала! — доносился со двора голос Руфи. — В самое исподнее, и носи неделю, не вынимая! И в баню в нём ходи, и спать в нём ложись!

— А если чесаться станет? — сипло спросил мужик.

— Станет чесаться, значит, действует! — отрезала старуха. — Всё, ступай. И жене скажи, чтоб не подглядывала, не то вся сила выйдет!

Мужик обернулся, увидел меня, побагровел до ушей и бочком пошёл вдоль забора, прижимая к груди какой-то мешочек размером с кулак. Я проводил его взглядом и ехидно ухмыльнулся.

Мать Руфь стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня неласково.

— Явился, — усмехнувшись, заявила мать Руфь. — Я тебя через неделю ждала, на урок. Календаря у тебя нет или счёт до семи забыл?

— Не забыл, — слезая с телеги, сказал я. — Мне нужна твоя помощь. Времени ждать у меня нет.

— У всех свои дела есть. — Старуха кивнула вслед мужику. — Вон, тоже дело. Третий сын у него всё никак не родится, одни девки идут. Пришлось выпроводить болезного пораньше, раз ты в мои ворота с утра ломишься.

— И что, поможет ему мешочек? — не удержался я.

— Дурню от дури ничего не поможет. — Руфь скривила губы в улыбке. — Зато неделю жену слушать станет и в кабаке с мужиками пить не будет, побоится силу мужскую терять. А там, глядишь, и сын появится. Заходи уже, чего встал.

Я вытащил книгу из холстины, положил на стол и раскрыл на загнутой странице.

— Вот, — сказал я. — Расскажи мне, что тут написано.

Руфь глянула на разворот, и лицо у неё на моих глазах переменилось. Усмешка сошла, взгляд сделался серьёзным.

— Мы разве на этом месте остановились? — тихо спросила она. — Мы с тобой до этих страниц не добирались.

— Сам долистал. Ночью не спалось.

— Не спалось ему… — Она придвинула лучину ближе и склонилась над книгой. — А зачем тебе, Войцех, знать, что тут написано? Тех, кто понимал смысл написанного, давно уже черви в земле съели.

— А в чём проблема? — насупившись, спросил я. — Переведи мне то, что здесь написано. Мне кажется, что здесь находится очень важная информация, от которой зависит судьба этих земель.

Старуха покосилась на меня поверх страницы, пожевала губами, но спорить не стала. Палец её пополз по столбикам знаков.

— Дерево тут, сам видишь, — заговорила она медленно. — А вокруг него — кружочки. Округа, это по-вашему. Это карта, Войцех. Мои далёкие предки иначе её изображали. Нынче от дорог и городов рисуют, а старики всё от дерева считали. Вот подписи: тут сказано «русло», тут «русло сильное», тут «русло спящее». А тут…

Палец её остановился на кружке, перечёркнутом крестом, в тёмном углу страницы.

— Тут написано «затворено», — сказала Руфь. — Русло затворено. Или запечатано, если на ваш язык переводить.

У меня по спине невольно пробежал холодок, тот самый, что приходит, когда догадка сходится с ответом. Значит, я прочёл чертёж верно. Русла живки, и одно из них кто-то когда-то закрыл, как закрывают заслонку в трубе.

— Затворено кем? — спросил я. — Как? Там написано?

— Написано-то написано. — Старуха повела пальцем по мелкому столбику у самого креста и нахмурилась. — Слова я тебе переведу, только я сама ничего не понимаю. Слушай: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Понял чего-нибудь?

— По слову корня, — повторил я.

— Вот и я говорю, бессмыслица. — Руфь распрямилась и потёрла нос. — Я, Войцех, читать умею, а понимать глубинный смысл написанного не моё. Бабка моя знания этого языка мне передала, ей достались от её бабки, и уже тогда никто не помнил, к чему они. Знания вязи остались, а разум из них вышел. Спрашивай что попроще.

Спросили. Ответило. Затворили. Я гонял эти три слова по кругу, и они цеплялись за то, что сказала мне Руфь на давнем уроке. Этим языком не приказывают, этим языком спрашивают. Выходило, старики не приказали узлу закрыть русло. Они спросили, и узел им ответил, и затворили они это русло вместе, по какому-то слову, которого я не знал.

— А где это? — Я постучал пальцем по перечёркнутому кружку. — Место это, затворённое. По карте выходит, где-то в наших краях?

— Почём мне знать. — Руфь пожала плечами. — Я по этой странице ничего дельного сказать не могу. Возьми карту округи да приложи, коли грамотный такой.

Я и не знал, как её отблагодарить. Старуха, сама не понимая смысла написанного, смогла дать мне подсказку. Наконец появилась первая серьёзная зацепка.

— Спасибо тебе, — сказал я и стал заворачивать книгу обратно в холстину.

— Спасибом не отделаешься. — Старуха погрозила мне пальцем. — Через неделю на урок придёшь, как уговаривались. И смотри мне, Войцех. — Голос её вдруг сел, потерял ворчливость. — Мои предки знали, что делали, да только где они теперь? Полезешь в затворённое — гляди, чтоб самого не затворило.

С этим напутствием я и вышел.

Лавка в Преславице была одна на всю деревню, и торговала она всем сразу, от гвоздей до пряников. Карты округи у лавочника, к моему удивлению, нашлись, целых три, сложенные в трубку. Спрос на них, видать, был невелик. Я выбрал ту, что поновее, отдал один зиллинг и развернул её прямо на телеге, а рядом раскрыл книгу.

Две карты легли передо мной, старая и новая, и я принялся сводить их, как сводят два чертежа.

Дуб на старой странице стоял серёдкой всему. Я нашёл его место на новой карте, приложил, повёл пальцем. Жирная точка с двойной чертой легла аккурат на мой надел, тут я и не сомневался. Штрихованная россыпь накрыла Преславицу. Русло уходило на закат, к полям, где нынче хозяйничал Вернер. А перечёркнутый кружок…

Я сдвинул палец и замер.

Перечёркнутый кружок лежал по другую сторону от Преславицы, наискось от моего участка, в той стороне, куда уходила дорога на Острог-на-Выселках. По новой карте там не значилось ничего. Ни деревни, ни хутора, ни выпаса. Пустое место недалеко от той самой дороги, по которой я, к слову, ездил, и не раз.

Я свернул обе карты, убрал их в сумку и повернул кобылу в сторону дороги на город.

До места я добрался за пару часов. Дорога на Острог шла тут через редколесье, и я, сверяясь с картой, свернул с неё на заросший просёлок, которого раньше не замечал, хоть и проезжал мимо. Просёлок вился между холмами, и вскоре заросшая травой дорога вывела меня на открытое место.

Я натянул вожжи, и кобыла встала сама, хоть я её и не осаживал. Прядала ушами, переступала на месте, и идти дальше ей явно не хотелось.

Передо мной лежала земля, какой я не видел даже у Гулоса.

Деревья по краю поляны стояли невысокие, кривые, все как одно склонённые в одну сторону, прочь от середины. И тихо тут было по-особенному. Ни птицы, ни кузнечика, ни комара над ухом.

Я слез с телеги и присел у обочины. Взял горсть земли, размял в пальцах. Земля была как земля, рассыпчатая, не худая с виду. Я глянул на неё «Взором Фермера».

/Анализ почвы…/

/Насыщенность живкой: 0%./

/Приток живки: отсутствует. Русло регионарного узла: перекрыто./

/Давность перекрытия: не поддаётся оценке. Ориентировочно — столетия./

Ноль. Такого значения я не видал ни разу. И на своей земле не видал, а она долгое время стояла засеянная синекорневым бурьяном. Живка сюда попросту не поступала. Кто-то давным-давно взял и затворил это русло, как затворяют заслонку у колодца, и с тех пор земля тут жила на одной дождевой воде, и ни капли жизненной эссенции в неё не попадало.

Я стоял посреди этой поляны, держал в кулаке горсть пустой земли, и по хребту у меня невольно пробежали мурашки.

Значит, правда. Русло можно перекрыть. Вот оно, перекрытое, лежит у меня под ногами, и лежит уже который век.

Оставалось мне понять, зачем старики его затворили. И главное, что такого они здесь заперли…

Я обошёл поляну по кругу. Ничего примечательного на глаза не попадалось. Если посмотреть на окружение глазом обычного человека, то это просто пустырь, на котором практически ничего не растёт.

Кобыла осталась у дороги, и я слышал за спиной, как она переступает с ноги на ногу, словно хочет поскорее уйти отсюда. У этого места явно была «плохая энергетика». Животные чувствительны к чему-то подобному. В прошлой жизни у меня невольно закрадывались мысли, что доля правды в этом была. Хотя я достаточно скептичный человек.

Если местные, живущие на этих землях до прихода империи, закрыли тут русло жизненной эссенции, то заслонку свою они спрятали хорошо. Потому что даже с помощью навыка «Взор Фермера» мне не удаётся найти хоть какую-то зацепку.

Возможно, дело было даже не в этом… Я ищу то, не знаю что. Никаких ориентиров или примерного понимания, что мне нужно отыскать.

Я остановился у кривой берёзы на краю поляны и провёл ладонью по стволу. В этом дереве не было даже одного процента живки. Странно, что оно до сих пор стоит, а не сгнило… Я уже хотел идти дальше, и тут взгляд мой зацепился за деталь, которую вряд ли бы заметил, если целенаправленно что-то не выискивал.

Трещины на коре располагались по очень странной траектории. Они складывались в необычный узор: линия, петля, три косых насечки. Я отступил на шаг, прищурился. Наконец, мне удалось хоть что-то здесь найти!

Это же доимперская вязь! Создавалось впечатление, что вязь проросла из самого дерева. Эти символы не просто были вырезаны ножом. Словно дерево росло с этой надписью веками, как человек, получивший шрам в детском возрасте. Первый раз вижу что-то подобное.

Одно дело, если это было бы сделано руками человека. Но здесь словно природа сама вывела слова на этой коре. Если не иметь хоть какого-то представления о давно забытом языке, то эту деталь легко пропустить.

Я перешёл к соседнему дереву, к осине, и на ней тоже обнаружил доимперскую вязь. На каждом дереве по кругу была своя надпись, и все они были направлены внутрь, на середину пустыря.

Я пошёл от дерева к дереву и стал заниматься расшифровкой. Половину знаков я узнавал, вторую половину в большей степени угадывал, а какие-то видел впервые. На берёзе я разобрал слово «стоять». На осине что-то вроде «сна» или «спящего». Дальше шло «не будить», это я прочёл сразу, мы учили это с матерью Руфью на втором уроке. Потом слово «корень», потом «слово», потом опять «стоять».

Я сел на корточки посреди поляны, положил руки на колени и задумался.

Стоять. Спящее. Не будить. Корень. Слово. Из этих обрывков у меня в голове складывалась одна-единственная картина, и она мне сильно не нравилась.

Это было явно какое-то заклинание. И сдерживало оно точно не жизненную эссенцию. Здесь было велено кому-то стоять и спать, или что будить нельзя — точно сказать затрудняюсь. Я невольно вспомнил предостережение матери Руфь, её голос, севший и растерявший ворчливость в тот момент.

«Полезешь в затворённое, гляди, чтоб самого не затворило».

Любой человек на моём месте встал бы, дошёл до телеги, развернул её и уехал домой. Если понимать примерный смысл символов на этих деревьях, то здравомыслящий не стал бы трогать то, что давно умершие жители этих земель заперли с помощью этих деревьев, которые, судя по всему, выступали в роли некоего барьера.

Только вот терять мне было нечего. Если я сейчас просто уйду, то никогда не докопаюсь до правды. Из-за Вернера и его желания наживы я вынужден идти на риск, чтобы спасти фронтир и его людей.

Выбора мне не оставили. Всё, что я знал о затворённых руслах, лежало на этой поляне. Больше зацепок, как перекрыть жизненную эссенцию для жадного землевладельца, у меня не было.

Я поднялся и решил попробовать самое простое, что пришло мне в голову. Прочитать это заклинание вслух.

Каждое слово я произносил медленно, стараясь не допустить ошибку. Двигаясь по кругу, от берёзы к осине и дальше, мой собственный голос казался мне на этой глухой поляне чужим и слишком громким.

Знакомые слова я выговаривал как мог, незнакомые пропускал. Со стороны я, должно быть, выглядел как сумасшедший, который ходит по пустырю и разговаривает с деревьями.

Я прошёл по кругу, читая заклинание. Закончив, осмотрелся по сторонам.

Ничего не произошло.

Как минимум у меня были ожидания, что символы на деревьях вспыхнут огнём, как это было с древним дубом. Тут всего два варианта: либо я сделал что-то неправильно, или… В этих деревьях нет живки, поэтому моё заклинание не сработало.

Я потёр глаза и по старой привычке, уже не думая, глянул себе под ноги «Взором Фермера».

И замер.

Сквозь засохшие заросли травы подо мной проступало едва заметное свечение. Словно угли под золой! Незнакомый символ. Прямо на поляне, на её середине, находился один громадный знак, и я стоял аккурат на нём.

Сердце у меня забилось чаще. Вот он — запечатанный канал, исходящий от дуба. Деревья, видимо, использовались для проведения ритуала, а доступ к глубинному каналу жизненной эссенции находился между ними на земле, скрытый от «невооружённого» глаза.

Заклинание моё, выходит, оказалось правильным.

Возможно, что на эту землю нога человека не ступала уже веками. Даже трудно представить, сколько времени прошло с тех пор, когда местные жители этих земель решили здесь закрыть поток живки.

Я сел на корточки и принялся расчищать землю. Сгребал ладонями палую листву, выдирал пучки мёртвой травы. Запечатанный канал хорошо был скрыт. Даже если человек обладает такими же способностями, как у меня, то ему ещё необходимо хоть немного знать доимперский язык.

Нужно хорошенько расчистить это место. Может, это опять какая-то древняя загадка, которую мне предстоит разгадать. Но под этим мусором сложно что-то различить.

Я так увлёкся процессом, что даже и не заметил, как ко мне приблизились.

Перед моими глазами внезапно появились два копыта: широкие, тёмные, раздвоенные, каждое с мою ладонь. По спине невольно пробежал холодок. Как это животное подобралось ко мне так близко? Я даже не слышал его приближения или тяжёлого дыхания как сейчас…

Я поднял голову. Медленно, очень медленно, как поднимают голову перед тем, чего видеть совсем не хочется.

Надо мной стоял бык.

Громадный, тёмной масти, с грудью в две моих, с рогами в размах рук. Стоял он неподвижно и глядел на меня сверху вниз круглыми чёрными глазами. Может, у меня развилась паранойя из-за предупреждений матери Руфь, но смотрел он на меня предельно осознанно. Словно это был человек, а не животное.

А на лбу у него, между рогами, горел символ. Вязь того же манера, что и на деревьях, только тут её вывела сама шерсть. Волос ложился завитками, складывался в слово, которого я не знал. Даже гадать нет смысла, что это значит.

Создавалось впечатление, что он просто появился передо мной. Доигрался, значит! Ведь знак на его лбу находится не просто так. Это животное как-то связано с этим местом.

Бык шумно выдохнул, и из ноздрей мне в лицо ударило горячее дыхание. Он переступил передними ногами, нагнул голову на вершок ниже, и по этому движению я понял всё. Он собирается посадить меня на свои рога.

— Тихо, тихо, — сказал я негромко и начал медленно подниматься в полный рост. — Тихо, дружок. Я тебе не враг.

Голос у меня сам собой сел на тот особый лад, каким успокаивают скотину. Сомнительная идея, но это лучше, чем ничего.

Бык никак не отреагировал на мою попытку вывести «конфликт» в мирное русло. Он стучал копытом по земле, готовясь вот-вот налететь на меня рогами вперёд.

Чёрт! А ведь лопата осталась в телеге. Сорок шагов. Я вряд ли успею добраться до неё. Меня просто ударят в спину.

В голове у меня со скрипом проворачивались мысли, как выкрутиться из этой ситуации, и все они сходились к одному. Худо твоё дело, Войцех. Бежать нет смысла, стоять тоже дурацкая идея, учитывая, что он уже ко мне агрессивно настроен.

— Я уйду, — сказал я тем же спокойным голосом и сделал один шаг назад. — Смотри. Я ухожу. Спи себе дальше, я тебя не трону.

Я сделал шаг в сторону. Второго бык мне не дал.

Он сорвался с места без каких-либо звуков. Времени соображать у меня не было, но этот момент я отчётливо уловил. Тело сработало на инстинктах. Руки вылетели вперёд, и ладони мои легли на его рога, у самых оснований, где кость толще всего.

Удар должен был сбить меня с ног. У моего оппонента весовая категория гораздо выше. А дальше просто насадить на рога, отшвырнуть как тряпку через всю поляну. Я это знал так же верно, как собственное имя, потому что видел такое в прошлой жизни.

Только вот ничего подобного не произошло. Я смог устоять под его натиском.

Подошвы мои пропахали по земле две глубокие борозды, спина заныла, плечи хрустнули в суставах, но у меня получилось его остановить.

Бык стоял, упершись рогами в мои ладони, и мы глядели друг другу в глаза. В голове у меня билась одна дурная, неуместная мысль. Так не бывает. В нём тонна, во мне и семи пудов не наберётся, он должен был сбить меня с ног.

И тут я понял, почему мне удалось выдержать натиск зверя.

Я не ощущал его веса, как бы странно это ни звучало. И дело даже не в том, что у меня была невероятная физическая сила. Бык толкал меня другим способом. Эту силу я узнал в одно мгновение, потому что сам владел ей. После этого я окончательно убедился, что имею дело не с обычным животным. Бык использовал против меня мой же навык «Жатва Живки».

Постепенно жизненная эссенция стала покидать моё тело: из ладоней, через рога, стремительно она уходила быку. Я чувствовал, как мои плечи наливаются усталостью, а пальцы вот-вот перестанут сдерживать его натиск. Бык выжимал из меня всю живку, как это было при столкновении с Божидаром.

Это существо с самого начала не было животным. Скорее всего, это — Дух, страж, наваждение, как его ни назови. Мне удалось обнаружить место, где был перекрыт канал жизненной эссенции, только вот заклинание, видимо, я прочитал неправильно. Из-за этого древний страж этого места пробудился.

Руки мои стали меняться на глазах. Кожа на кистях сохла и обвисала, покрывалась старческими морщинами, пальцы скрючило. Я уже видел такое. Нет, судьбу Божидара я повторять не собираюсь.

Не для того я всеми силами боролся за своё выживание. Я стиснул зубы, упёр ноги глубже в почву и потянул живку из быка в ответ.

Всё это время мы смотрели друг другу в глаза. Как противники во время смертельной схватки. Когда я активировал «Жатву Живки» в ответ, мне показалось, что в глазах быка промелькнуло удивление.

Если бы я сразу догадался, с чем столкнулся, то не потерял бы столько сил. Я сжимал зубы от напряжения так, что казалось, эмаль вот-вот треснет. Возвращай, гад, что у меня отнял!

Бык стал интенсивно пыхтеть. Значит, я оказался не таким уж и простым противником для него. Ему тоже приходится прикладывать усилия, чтобы вытянуть из меня гораздо больше жизненной эссенции, чем я у него. Сражение шло на равных, и ни один из нас не планировал отступать или расслабляться хотя бы на секунду.

Постепенно в руки вернулась сила. Кожа на глазах вновь стала молодой, приобрела естественное для неё состояние. Значит, я был сильнее этого стража. Моя «Жатва Живки» значительно быстрее вытягивала из него силу, чем бык из меня.

Вскоре его напор на меня ослаб. Но я даже не давал ему времени реабилитироваться. Все мысли были сконцентрированы на том, чтобы выжить в этой смертельной схватке.

А потом я шагнул вперёд.

Один шаг. Второй. Бык пятился назад. Тонна мяса и рогов была просто наваждением, страж пятился от меня по земле, а его копыта оставляли в земле глубокие борозды.

И вдруг наш бой внезапно закончился.

Бык перестал сопротивляться, дёрнул головой в сторону, вырвался из моей хватки одним рывком. Я качнулся вперёд, поймал равновесие и замер в трёх шагах от него, тяжело дыша. Пот заливал мне глаза. Руки тряслись от перенапряжения. Бык остановился напротив меня. Он сдался? Или взял перерыв, чтобы перевести дух?

Мы стояли друг напротив друга посреди поляны, и я слышал, как заливается сердце от интенсивной физической нагрузки. А потом в голове у меня, поверх этого стука, раздался голос.

«Почему ты не убил меня?»

Я сглотнул вязкую слюну. Горло у меня пересохло начисто.

— А должен был? — тяжело дыша, спросил я. — Да и зачем мне это, если ты на меня больше не нападаешь?

«Если бы ты хотел, то не отпустил бы. Почему ты меня пощадил?»

— Вот нельзя было так сразу? — насупившись, спросил я. — Если ты можешь со мной общаться, то зачем сразу кидаться на меня?

Бык молчал долго. Он пристально смотрел на меня. Не знаю, о чём он думает, но, видимо, топор войны между нами был окончательно зарыт.

«Зачем ты пришёл сюда, человек?»

— За знанием, — ответил я. — Региональный узел живки умирает из-за деятельности одного землевладельца. Я пришёл сюда, чтобы узнать, как остановить поступление живки на его земли.

«Ты умеешь читать на давно забытом людьми языке. Владеешь силами, которые даны не каждому, понимаешь мои слова… Я ведь чувствую, что ты пришлый. Не из потомков людей, которые жили испокон веков на этих землях».

— Долгая история, — сухо ответил я. — Ты мне лучше расскажи, что это за место и зачем ты на меня напал⁈

Бык шумно выдохнул и опустил голову, и на сей раз в этом движении угрозы я не увидел. Скорее устал он, вот как это выглядело.

«Это место затворили неспроста, человек. Не ради дерева и не ради полей. То, что упокоено под этой землёй, будить нельзя. Меня оставили здесь стеречь. Стоять при печати века и гнать прочь всякого, кто попробует её снять. Я страж этого места. Это всё, что я помню».

— Мне не нужно её снимать, — сказал я торопливо. — Наоборот. Мне нужно поставить такую же, только в другом месте. Может быть, ты сможешь научить меня, как затворяют русло?

Вот он, ответ, в трёх шагах от меня, живой, говорящий. Девять дней разом переставали быть приговором.

Бык поднял голову и поглядел на меня, и в чёрных глазах я увидел такую тоску, что у меня стало немного не по себе.

«Я стоял в этом месте много веков назад, — сказал голос. — Видел, как останавливали поток. Первую сотню лет я помнил всё. Вторую сотню я повторял это себе, чтобы не забыть. А потом прошло так много времени. Я даже забыл лица тех, кто меня оставил сторожить, что именно спит под защитной печатью и почему его нельзя будить. Я забыл даже собственное имя. Единственное, что мне удалось запомнить, — это охранять это место от людей, которые хотят снять печать».

Голос смолк, и на поляне сделалось так тихо, что я услышал, как за сорок шагов, у просёлка, переступает и вздыхает моя кобыла.

— То есть ты не знаешь… — сказал я медленно. — Ты один на всём свете видел, как затворяют русло. И ты не помнишь как.

«Не помню, человек, — ответил бык, и в его голосе мне послышалась почти человеческая горечь. — Спроси меня о чём хочешь».

Я хотел уже задать следующий вопрос, но бык заговорил первым.

«Есть один способ. Только один. Ты сильнее меня, я убедился в этом. Твоя сила вытягивает мою быстрее, чем я успеваю сопротивляться. — Он сделал шаг ко мне и снова наклонил голову, подставляя рога. — Поглоти меня, человек. Забери всё, что во мне осталось. Вместе с силой к тебе перейдёт и то, что я видел. Иначе память эту тебе не достать».

Я застыл. Слова стража не сразу уложились в голове.

— Погоди… — я невольно отступил на полшага. — Ты только что дрался со мной за свою жизнь. Как же так получается… А теперь сам просишь тебя убить?

У меня было много вопросов к стражу. Если я поглощу его с помощью «Жатвы Живки», то кто будет охранять это место?

Предложение с его стороны показалось мне очень необычным. Ведь единственная его цель как духовной сущности состояла в охране печати. И всё же в просьбе быка я расслышал что-то человеческое.

Страж, возможно, был единственным на всём свете, кто видел, как затворяют русло. И всё же меня, пока я глядел на его опущенную голову, свербила одна мысль.

Я мог его поглотить. Мне бы это не составило труда. Я до сих пор держал его живку в своём теле и чуял, как сила стража течёт ко мне. Дискомфорта я при этом не испытывал. В схватке с Божидаром чужая живка едва не свела меня в могилу, тут же всё шло иначе. Жизненная эссенция другого человека способна убить того, кто её вбирает.

В общем, предложение выходило достаточно заманчивым. Я получу его силу, возможно, даже узнаю о событиях тех лет, которые он уже давно не помнит. Хотя это было лишь моё предположение.

Я эту мысль в себе повертел, и в горле у меня встал комок.

— Слушай, — сказал я вслух, потому что говорить мыслями конкретно с ним я не мог. — Что будет, если я соглашусь на твою просьбу? Поглощу тебя всего целиком через «Жатву Живки». Ты ведь тут стоишь и стережёшь это место с какой-то целью. А кто тогда будет охранять то, что запечатано в глубинах этой земли, если тебя не станет?

Бык медленно поднял голову. Он посмотрел мне в глаза так, точно пытался прочесть мои мысли.

«Ты опасаешься, что печать спадёт, — прозвучал у меня в голове голос стража. — Что я уйду, и то, что спит под землёй, выйдет наружу».

— Всё так! — не стал я юлить. — Я сюда пришёл найти способ спасти регионарный узел живки, а выпускать на волю всякую древнюю пакость мне и в мыслях не было. С меня комаров-кровопийц хватило по горло.

«Печать держат не мои копыта, её держат знак в земле и слово, что вплели в него. Я при ней сторож, меня самого можно унести, а замок останется. Меня поставили оберегать это место от тех, кто захочет снять эту печать. Пока знак цел, спящее спит, стою я над ним или нет».

Я нахмурился. Кому вообще может прийти в голову освободить какую-то древнюю тварь? Хотя вполне возможно, что некоторые способны это сделать по незнанию.

— Тогда объясни мне вот что, — сказал я. — Дуб, узел живки регионарного значения, что кормит эту землю, умирает. Через девять дней он высохнет, а следом высохнет всё вокруг на много вёрст. Что тогда станется с твоей печатью?

Бык молчал долго. Я слышал, как за спиной у меня переступает кобыла, как шумят под ветром верхушки давно умерших деревьев по краю поляны. Потом голос вернулся, и в нём мне послышалась вековая тоска, которую ранее мне не доводилось слышать.

«Печать будет держаться лишь до тех пор, пока стоит дуб, — проговорил он. — Если дерево умрёт, то иссякнет и знак. Через год, через два печать исчезнет, как исчезает всё в округе. И тогда спящее проснётся, а меня уже не будет силы держать его. Я развеюсь вместе с живкой на этой земле».

Вот оно как повернулось. Выходит, ему и незачем больше здесь находиться. Значит, мои опасения были напрасными.

— Погоди, — сказал я медленно. — Так выходит, если узел помрёт, твоя служба всё равно кончится. Я ведь всё правильно понимаю? Ты сторожишь то, что и само развалится, если я не спасу дерево.

«Выходит, так, — согласился бык. — Пока дерево живо, я могу нести свою вечную службу. Умрёт дерево, и стоять станет незачем и некому. Ты пришёл затворить русло, чтобы спасти регионарный узел живки. Спасёшь дуб, сохранишь и печать, что стоит на нём».

Все мои опасения сошли на нет. На деле защита печати и спасение дуба обернулись одним и тем же делом. Спасу узел, устоит и древнее заклятие. Если у меня не получится, то всё рухнет само, и никакой сторож тут не поможет.

Оставалось одно неудобное место, и я его проговорил вслух, потому что молчать о нём было нечестно.

— Если я тебя смогу поглотить, то получу ли я доступ к твоей памяти? — поинтересовался я. — Будь у меня это ценное знание в голове, я легко перекрыл бы русло живки для землевладельца, который даже не понимает, что творит.

«Я не знаю, человек, что ты найдёшь во мне. Уверен я в одном. Ты получишь мою силу. Живка, которой наделили меня создатели, никуда не делась за все века. Возьмёшь хотя бы её».

Я потёр подбородок и всерьёз задумался.

Расчёт выходил такой. Оставить быка на поляне значило бросить силу, которая мне позарез нужна, и уйти с пустыми руками, ровно как ушёл я от дуба, ничего у него не выпросив. Поглотить значило рискнуть. Воспоминаний прошлых лет во мне могло и не оказаться.

Зато у меня появлялась возможность получить силу, ту самую, какой этот страж едва не свалил меня самого. Я стану гораздо сильнее, чем был до этого. Вполне возможно, что мне даже не придётся полагаться на лопату как на проводник жизненной эссенции.

— А ты сам-то что думаешь по этому поводу? — спросил я. — Ты ведь, возможно, исчезнешь навсегда.

Бык фыркнул, и в этом фырканье мне почудилось что-то вроде смеха.

«Меня не стало давно, человек. То, что стоит перед тобой, не живёт в привычном для человека понимании. Ты не убьёшь меня, ведь убивать нечего. Ты возьмёшь то, что от меня осталось, и оно сослужит тебе верную службу».

Он опустил голову, и угрозы в этом движении я больше не почувствовал. Бык принял решение. Так подставляет шею старый пёс, на котором долгое время висела цепь, чтобы его наконец отпустили.

Отчасти мне было жалко это существо.

Одно дело поглотить живку из саранчи или сорняка, из безмозглой напасти. Там даже рука не дрогнет. А тут передо мной стояло существо, которое умело думать и говорить. У меня даже закрадывались мысли, что в прошлой жизни бык был человеком. Возможно, одним из тех, кто закрыл поток живки в этом месте. И сейчас он сам просил забрать последнее, что у него осталось, свою вечную жизнь.

— Ладно, — сказал я хрипло. — Если у нас нет выбора, то стой смирно. Больно, наверное, не будет. Я, честно говоря, сам не знаю.

«Мне давно не бывает больно», — ответил бык.

Я шагнул к нему, поднял руки и положил ладони ему на лоб, туда, где между рогами сидело завитками шерсти незнакомое слово. Я закрыл глаза, мысленно обратился к системе, чтобы воспользоваться навыком «Жатва Живки». Хоть бык и сказал, что ему больше не бывает больно, я старался действовать предельно осторожно.

Вскоре жизненная эссенция стража стала переходить ко мне.

Пошла она из быка не тонкой струйкой, как из сорняка. Хлынула на меня полноводной рекой. Я разом взмок. Ладони мои будто приросли к бычьему лбу, и через них в меня вливалось такое количество силы, что у меня появились нешуточные опасения, как бы моё тело не выдержало этакой нагрузки. Я стиснул зубы и продолжил поглощать силу стража.

Бык под моими руками таял.

Он истончался, делался прозрачным по краям, как лёд в стакане с водой. Чёрные глаза смотрели на меня до последнего, и я готов был поклясться, что в его взгляде, перед тем как ему погаснуть, мелькнуло что-то светлое. Не то благодарность, не то облегчение.

А потом бык исчез, последняя капля его силы перелилась в меня, и я остался на поляне один.

Перед глазами вспыхнули строки.

/Цель поглощена: «Страж Печати». Ранг не определён./

/Сущность не уничтожена. Установлена связь./

/«Страж» переходит под ваш контроль как духовный защитник./

/Форма невидима для обычного зрения. Может быть призвана для боя./

Я стоял и хлопал глазами, перечитывая эти строки раз за разом. Поглощён, но не уничтожен. Выходит, быка я не извёл. Забрал вроде как к себе на службу, из чужого сторожа сделал своего. Вскоре система выдала новые уведомления:

/Навык «Жатва Живки» усилен. Поглощена сила высшего порядка./

/Запущена синхронизация со «Стражем»./

/До полной синхронизации: 2 суток./

/По завершении откроется доступ к остаточной памяти сущности./

Двое суток. Столько система запросила, чтобы открыть мне доступ к тому, что осталось в его памяти. Вполне возможно, что ничего полезного я оттуда не вытяну, ведь сам бык многих вещей уже не помнил. Проверить это я мог только одним способом. Подождать.

Я обвёл взглядом поляну. Пустую, тихую, с кривыми деревьями по краю и с громадным знаком печати на земле. Я так и не очистил его, чтобы внимательно рассмотреть. Да и после всего, что мне удалось узнать, желания у меня не осталось.

Хватит с меня на сегодня открытий. Я шёл сюда за подсказкой, а нарвался на векового стража, которого никак не ожидал встретить.

И раз уж на затворённом месте меня подстерегала этакая неожиданность, то лезть под саму печать, ковырять знак и будить то, что под ним спит, я не собирался. Тем более в одиночку, когда меня и так уже пошатывало от усталости. Мало ли что местные упрятали под эту землю. Может, там дремлет такое, рядом с чем и первородные кровососы, и вся их болотная родня покажутся мелкой мошкой.

Я развернулся и побрёл к дороге, туда, где меня дожидалась кобыла. Ноги после поглощения сделались ватными, как после целого дня с мешками зерна на горбу. Сила стража осела во мне тяжёлым, непривычным грузом, и тело моё ещё не соображало, что с этим грузом делать. Пару раз меня качнуло в сторону, и я едва удержался на ногах, чтобы не свалиться прямо посреди пустыря.

Кобыла, завидев меня, перестала переступать с ноги на ногу и вытянула шею. Похоже, животное почуяло, что нехорошее, что тревожило её всё это время, с поляны ушло. Вернее сказать, перекочевало в меня.

— Ну что, возвращаемся? — Я потрепал её по шее и с трудом забрался на телегу. Руки всё ещё подрагивали. — Поехали домой. Насмотрелся я тут на всякое.

Дорога назад тянулась медленно. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от редких деревьев ложились поперёк колеи. Я правил вполсилы, отпустив поводья, и всё думал о случившемся. В голове никак не укладывалось, что я приобрёл. Духовный защитник. Раньше мне и в голову не приходило, что «Жатву Живки» можно использовать этаким образом. До сего дня я поглощал только силу, а тут забрал целую сущность, которая теперь дремала где-то внутри меня и ждала своего часа.

Я попробовал прислушаться к себе. Ощущение было странное. За грудиной у меня словно поселился ещё кто-то, и этот кто-то напоминал о своём присутствии каждым ударом сердца. Пару раз мне даже почудилось, как на грани слуха проскальзывает знакомое тяжёлое дыхание. Но стоило прислушаться внимательнее, и оно пропадало.

— Эй, — негромко позвал я. — Ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Оно и понятно, система ведь ясно предупредила, до полной синхронизации оставалось ещё двое суток. Пока что страж сидел во мне лишь наполовину, как гость, который только переступил порог. Я решил его больше не дёргать. Придёт время, разберёмся.

Мысли мои неизбежно перекинулись на дуб. Всё, что я узнал сегодня, сводилось к одному неутешительному выводу. Затворить русло я так и не научился. Страж, единственный свидетель того древнего ритуала, память об этом растерял за долгие века. Оставалась надежда на его остаточные воспоминания, только полагаться на неё одну было бы глупо. Слишком уж зыбкая эта надежда.

Значит, придётся искать дальше. Мать Руфь, старые записи, доимперская вязь, которую я только начал разбирать, всё это оставалось при мне. И времени в обрез. Восемь дней. За сегодня я потратил один, а взамен получил силу и сомнительную надежду. Не то чтобы обмен вышел совсем уж плохой, но и радоваться было пока рано.

Двое суток пролетели для меня незаметно. Дни выдались хлопотные, я мотался между огородом и дубом, всякий раз проверяя, сколько времени осталось до его увядания.

А на третье утро разбудили меня вовсе не солнечные лучи. В груди полыхнула резкая боль. Я невольно вспомнил последние минуты своей прошлой жизни. Перед глазами всё поплыло, а потом изба вокруг меня попросту исчезла.

/Синхронизация со «Стражем» завершена./

/Доступ к остаточной памяти сущности открыт./

Я стоял посреди той самой поляны. Только выглядела она совсем иначе. Кривые мёртвые деревья по краю снова были живыми, тянулись к небу зелёными кронами. А в центре, там, где сейчас находился знак печати, толпились люди.

Их набралось десятка три, не меньше. Одеты они были в грубые холщовые рубахи, перепоясанные верёвками, лица у них были усталые и мрачные. В стороне, на возвышении, стояли те, кого я про себя окрестил старейшинами. Седые, в длинных одеждах, расшитых знакомой вязью.

И тут я понял, что смотрю на всё это глазами быка.

Вернее сказать, глазами того, кем бык был прежде. Я не мог пошевелиться, не мог заговорить, я просто наблюдал за чужим воспоминанием, как зритель в театре.

Один из старейшин вышел вперёд и заговорил на том самом доимперском наречии, которое я разбирал у матери Руфь. Половину слов я не понял, но общий смысл уловил. Речь шла о том, что под этой землёй пробудилось нечто древнее, что оно рвётся наружу и что удержать его оружием не выйдет.

«Русло живки питает его, — говорил старейшина, и голос его дрожал. — Пока течёт поток, тварь будет крепнуть. Мы должны отвести русло в сторону. Увести силу прочь, лишить его подпитки. Тогда оно уснёт снова».

Я стал внимательнее следить за происходящим. Не знаю, увижу ли это видение из прошлого ещё раз, поэтому упускать нельзя было ни одной детали.

Старейшины принялись за работу. Они встали кругом над знаком и завели протяжный, гортанный напев, а руки их выводили в воздухе те самые завитки, что я видел на коре деревьев. И живка послушалась. Я чувствовал это даже сквозь чужую память, чувствовал, как поток силы, что бил из-под земли, начал сгущаться, свиваться, а потом медленно, нехотя, повернул в сторону.

И тут до меня дошло, что глушить русло наглухо они и не думали. Поток они отводили, направляли по новому руслу, прочь от спящего, к другому узлу, что лежал далеко за холмами.

А в самый разгар обряда вперёд вышел человек. Тот, чьими глазами я смотрел. Один из старейшин возложил ему руку на лоб и произнёс слова, от которых по чужому телу, в котором я сидел, прошла дрожь.

«Кто-то должен стеречь знак, покуда стоит мир. Отдаёшь ли ты свою жизнь, чтобы стать сторожем?»

И человек ответил коротко.

«Отдаю».

Дальше воспоминание смялось, поплыло, как чернила в воде. Мелькнула передо мной боль, вспышка света, ощущение, как тело перестаёт быть телом. А потом века. Долгие, пустые века одиночества на поляне, где деревья мертвели, люди забывались, а память истончалась, покуда от неё не остались одни обрывки.

Я вынырнул из видения так же резко, как в него провалился. Изба вернулась на место. Я сидел на лежанке, взмокший до нитки, и хватал ртом воздух.

/Получено знание: «Отведение русла живки». Фрагмент./

/Внимание: техника не завершена. Требуется второй узел для перенаправления потока./

Я замер, вчитываясь в строки. Вот оно. Мне нужно было не затворить русло наглухо. Мне нужно было его отвести, повернуть поток в другое русло. Дуб умирал по одной причине, его высасывал катализатор Вернера, оттягивая силу на запад. А если развернуть поток обратно, если замкнуть его на самом дубе…

Голова до сих пор гудела, но внутри у меня всё пело. Я нащупал ниточку. Тонкую, оборванную, зато настоящую.

— Спасибо, — прохрипел я вслух, обращаясь к тому, кто сидел теперь во мне навсегда. — Ты не зря стоял все эти века.

Ответа не последовало. Страж молчал, отдав мне всё, что помнил. Зато за грудиной сделалось тепло, и мне почудилось, что он услышал.

Я вскочил, наскоро оделся и уже потянулся за лопатой, когда во дворе раздался стук копыт. Много копыт. Я выглянул в окно и обомлел.

К моему двору, поднимая пыль, подъезжала богатая карета в сопровождении конных. А на дверце её поблёскивал герб, который я узнал бы из тысячи.

Герб графа фон Вальде. Смутил меня не сам визит, ведь мы с ним договаривались увидеться. Я должен был отдать ему новый выведенный сорт картофеля.

Смутила меня вооружённая стража, что следовала за ним.

Карета остановилась у ворот. Первыми спешились с лошадей четверо крепких солдат в кольчугах. Только потом кучер откинул подножку, и наружу выбрался сам граф Родерик фон Вальде.

Я вышел навстречу гостю. В прошлый раз граф приезжал один, а сейчас в окружении вооруженной охраны. Это явно не к добру. Да и не похожи эти солдаты на обычных городских стражников. По физиономиям спешенных всадников было видно, что они напряжены: поглядывают так по сторонам, держат ладони поближе к рукояти меча, словно ожидают какой-то угрозы на моем участке.

Первая мысль, что пришла мне в голову, была скверная. Каким-то образом графу стало известно про Изабелль Грейфам, про её письма, и про то, что я знаю, кто он на самом деле. И вот явился спросить с меня по всей строгости.

Хотя… Как-то маловато людей он с собой взял. Если бы фон Вальде знал о моем сотрудничестве с его врагом, то вряд ли бы сюда явился самостоятельно. Приехала бы городская стража в полном составе. Нужно узнать, что произошло. Я нацепил на лицо самую радушную улыбку, на какую был способен.

— Добрый день, граф, — поприветствовал я гостя. — Не ожидал вас увидеть в такую рань.

— Здравствуйте, господин Мейер. — Граф стянул перчатку и осмотрел двор. Лицо у него было усталое, под глазами тени. — Надеюсь, моё сопровождение вас не смущает? Они не вашу душу, не переживайте.

А граф достаточно проницательный человек. Заметил, что я слишком много времени, видимо, глазел на его людей.

— Я просто невольно вспомнил ваш первый визит ко мне, — спокойно ответил я. — Вы же ведь один приезжали…

Фон Вальде серьезно задумался. Создавалось впечатление, будто он взвешивал, стоит ли мне говорить о причине.

— Раньше меня и убить не пытались. — с досадой усмехнувшись, ответил граф. — Позавчера меня пытались убить. Я возвращался в Острог-на-Выселках, когда из посадок по мне выстрелили из арбалета. Если бы не бедолага Йонсен, то я уже был покойником. Мы сидели рядом. Болт угодил ему точно в голову.

— Кому пришло в голову вас убить?

— У меня предостаточно врагов, господин Мейер, — Граф криво улыбнулся. — Жаль, что мои люди не стали церемониться с убийцей. Возможно, я уже бы узнал, кто решил устроить на меня покушение.

Я сочувственно покивал, а в голове у меня заворочались неприятные мысли. И первым делом всплыла дворянка Изабелль Грейфам. Уж не её ли это рук дело?

Если это было действительно так, то мне следует быть осторожнее вдвойне. Потому что если граф пронюхает о том, что я с ней поддерживал связь — это может очень плохо закончиться для меня. Церемониться со мной он не будет, я уже нахожусь у него на крючке из-за Радована.

— Тяжёлые нынче времена настали, — сказал я вслух. — Благо, что вы уцелели.

— Я не за сочувствием сюда приехал, господин Мейер, — лицо графа внезапно стало предельно серьезным. — Вы обещали мне вырастить новый сорт картофеля. Именно поэтому я приехал сюда лично, чтобы своими глазами увидеть проявление вашего таланта, о котором в округе ходят легенды.

Обо мне действительно такая молва ходит или граф мне просто льстит? Доля правды в его словах была. Но подал он это с излишней долей преувеличения.

— Тогда не буду вас задерживать, пройдемте за мной, — кивнул я в сторону огорода.

Я повёл его через двор к огороду. Стража пошла за нами следом, стараясь прикрыть своими телами дворянина со всех сторон. Граф поглядывал на грядки без особого интереса. А я вёл его к дальнему краю, где у меня были грядки с помидофелем. На ветках среди листвы уже наливались крупные красные плоды.

— Вот, — я указал рукой на грядку с кустами. — Я назвал этот сорт помидофель.

Граф без слов сорвал плод, повертел в пальцах, понюхал, надкусил.

— Странное название, — граф надкусил плод. — Недурно! Никогда не видел таких крупных помидоров. Только я не совсем понимаю, зачем вы меня привели к этим кустам. Мы же договаривались о новом сорте картофеля…

— А это ещё не всё, ваше сиятельство. — Я не сдержал ухмылки. — Помидор так, приятная мелочь. Самое главное находится под землёй.

Я ухватил куст за стебель, поднатужился и выдернул его целиком, вместе с корнями. С них посыпалась земля, а следом закачались на тонких отростках плотные округлые клубни с кулак и крупнее.

Граф замер. Серьёзная мина, наконец, сошла с его лица. Было видно, что он был предельно удивлён.

— Как такое возможно⁈ — воскликнул граф.

— Я же вам уже сказал, что это — новый сорт, который называется помидофель, — я очистил клубень от прилипшей земли. — Один куст даёт и то, и другое. Сверху растут помидоры, а снизу картофель. Конечно, помидорами голод не утолишь, но как приятное добавление к рациону использовать можно.

Фон Вальде внимательно осмотрел вырванный куст. Он не мог просто поверить своим глазам. Местные землевладельцы не умели прививать растения, да и если бы они каким-то образом догадались об этом, то вряд ли бы у них всегда это получалось. У меня было существенное преимущество, потому что я мог с помощью «Взора Фермера» оценить вероятность успешной прививки. И в случае возникновения проблемы быстро исправить ситуацию.

Граф долгое время молчал. Мне кажется, что у него даже возникли мысли, что я заранее закопал несколько клубней в землю. Или он думал о совсем другом…

Такой человек, как он, в куске грязного корнеплода видел не просто еду. Для него мой сорт был способом продвижения при дворе императора. Если граф накормит голодную столицу, обеспечит провизией войско, то он уже будет не просто дворянином на отшибе империи, а тем человеком, к чьему слову склоняет ухо сам император. А там, глядишь, и короны фронтира недалеко. Я хорошо помнил, чего он на самом деле добивается.

— Маловато у вас грядок… — тихо произнес он.

У меня уже были мысли как из этой ситуации извлечь максимальную выгоду. И сейчас, наконец, наступил идеальный шанс реализовать мои планы.

— В том-то и беда, граф, — с наигранной досадой заявил я. — Земли много, а рабочих рук не хватает. В Преславице батраков не сыщешь, все работают у Юлиана Вернера. Гляньте сами, — я махнул рукой в сторону стены леса, окружающего со всех сторон мой земельный участок. — Верста за верстой доброй земли под лесом стоит. Если бы у меня были люди, то я мог бы вырастить гораздо больше. С учетом нынешнего количества рабочих на моей земле — мне этот лес и за десять лет не вырубить.

Граф проследил за моей рукой, потом снова опустил взгляд на клубень.

— Значит, вам не хватает рабочих…

— Все верно! — согласился я. — Надо лес валить, землю обрабатывать, строить дома для рабочих. Я до сих пор и себе не могу достроить жильё. Моей семье и некоторой части рабочих приходится жить в моем амбаре. А что им делать, если мне его придется забивать на зиму? В общем хлопот хватает.

— В Остроге-на-Выселках пришлый народ сидит без дела, — проговорил он медленно. — С каждым днем их становится больше и больше. Я могу их направить работать на ваш участок. Полсотни, а понадобится — и сотню. Достойная оплата, кормёжка — это я беру на себя. — он поднял палец. — Но вы, господин Мейер, будете посылать весь помидофель, что вырастет на ваших землях. Не переживайте, вопрос с земельным Бюро я возьму на себя. Вам же по вашему договору ещё необходимо часть провизии отдавать империи.

Я сделал вид, что его предложение меня серьезно озадачило, хотя внутри у меня всё пело. Сотня рабочих… Да с таким количеством людей я не только расширю свой участок, так ещё и стану серьезным конкурентом для Юлиана Вернера. Возможно, что у меня даже будет своя деревня в будущем.

— Я согласен с вашим предложением, — сказал я. — Если вы готовы договориться с земельным Бюро, то я буду рад вдвойне. Не обессудьте, но это, пожалуй, момент, за который я больше всего переживаю. Если предоставите людей, то дело пойдёт как по маслу.

— Будут вам работники. — Граф впервые за весь разговор улыбнулся. — Я постараюсь решить этот вопрос в кратчайшие сроки.

Мы пожали друг другу руки. Стража за спиной графа стояла молча, только один из них, тот, что постарше, со шрамом через всё лицо, глянул на выдернутый куст с любопытством. Видать, тоже удивился.

Фон Вальде ещё немного походил по огороду, порасспрашивал, как я его выращиваю, сколько времени уходит на рост, боится ли новый сорт мороза. Я отвечал охотно, но ценную информацию всё-таки придерживал при себе.

Про торфяное удобрение, про живку, про помощь системы — про это графу знать было незачем. А главное, я держал в уме мысль, о которой фон Вальде и не догадывался.

За людей и помощь с земельным Бюро я готов был предоставить ему помидофель. Пусть везёт мешки с картошкой и помидоры к императорскому двору и выторговывает себе там место повыше. Мне это только на руку. Не то чтобы я желал графу добра — я слишком хорошо знал, кто он и чего добивается. Сейчас мы можем сотрудничать на взаимовыгодных условиях.

Была у меня и другая задумка, о которой я помалкивал — выращивание мучника. Неприметная с виду культура, что выросла у дуба-узла. Я воспользуюсь помощью графа, чтобы получить большое количество рабочих на свой участок, наконец, избавлюсь от этого леса. Буду выращивать не только помидофель, но и мучник. В будущем решу как мне его реализовать мимо носа графа.

Вскоре я проводил взглядом карету, что покатила прочь в облаке пыли под охраной конных всадников, и не удержался от ухмылки. В голове у меня уже выстроился примерный план на будущее: в моем подчинении будет сотня рабочих.

Часть поставлю лес валить — там доброго строевого дерева на годы вперёд хватит. Других — возиться с торфом под моим четким руководством, теперь, когда я избавился от всех первородных комаров — можно поставить добычу на промышленные «рельсы». Третьих — заниматься обработкой землей и помощью по огороду. Четвёртых, что поумнее, — под начало Иржи поставлю. Пятых — избы да амбары строить, потому что где сотня работников, там и жильё нужно, и надежное хранилище на будущую зиму.

Мой земельный надел оживал прямо на глазах. Конечно, пока только в моих фантазиях, но я уже видел, каким он станет в будущем. Не жалкий надел с небольшой группой рабочих, а крепкое хозяйство, что в будущем станет крупной деревней.

Я поднял с земли выдернутый куст, отряхнул клубни. До гибели узла оставалось всё меньше дней, и техника отведения русла у меня была пока освоена только наполовину. Дел непочатый край. Но впервые за долгое время я чувствовал, что в скором времени я смогу радикально изменить ситуацию в свою пользу.

Лука объявился через час после визита графа, когда я мыл руки около колодца. Приплёлся он пешком, с неизменной своей котомкой через плечо, из которой торчали пучки сушёной травы, и с порога, вместо приветствия, буркнул, что пришёл поглядеть на мою мать.

— Пойдём вместе, — сказал я и вытер ладони о рубаху. — Заодно и я на неё погляжу, как обстоят дела с её здоровьем.

В ответ Лука хмыкнул что-то про сыновей, которым вечно некогда до родни, и я повёл его к амбару.

Внутри стоял полумрак, потому что окон в амбаре не было, пахло отваром из трав, что старик прописал в прошлый свой визит. Мать лежала на своей кровати у дальней стены. Было видно, что ей стало гораздо легче.

Сыпь, что раньше горела на щеках багровыми буграми, спала, побледнела, подсохла коркой. Она увидела меня, и в глазах её мелькнула едва заметная улыбка.

— Войцех, — сказала она негромко. — Сынок. Мне кажется, что я на поправку пошла.

У меня отлегло от сердца. Ещё день назад я боялся входить в этот угол и увидеть, что ей стало хуже. А нынче передо мной лежала прежняя моя мать. Ей ещё нужно время, чтобы полностью восстановить силы и окрепнуть. Но положительный результат лечения был налицо.

Лука присел рядом, положил ей пальцы на запястье, послушал грудь, осмотрел глаза. Старик подтвердил положительный исход: лёгкие очищаются от мокроты, жар сошел на нет, сыпь сходит, как ей и положено. Ещё нужно с неделю лечения и покоя.

— Крепкая она у тебя, — подытожил Лука. — Другой бы на её месте уже слег насовсем. А твоя мать смогла выкарабкаться. Хотя сам помнишь, что прогнозы у меня были неутешительные.

Только тут, привыкнув к полумраку, я разглядел, что в амбаре неладно. У стола возилась Ванда, жена Иржи, и на шее у неё, над самым воротом, розовела знакомая мелкая сыпь. Она поймала мой взгляд, поджала губы и отвернулась в сторону.

Я перевёл глаза на остальных, и картина сделалась яснее. Сыпью покрылись чуть ли не все живущие в амбаре. У ребятишек на руках, у Иржи на шее. Только у всех болезнь протекала гораздо легче, чем у моей мамы. Сыпь — бледная, редкая, как от комариных укусов.

— Что и следовало ожидать, — проследив за моим взглядом, заявил Лука. — Тельчанка очень заразная хворь. Да и среда располагает. Оно и понятно, живут в тесном помещении, дышат одним воздухом. Только ты особо не переживай по этому поводу. У них она в легкой форме протекает. Им даже отвары эти горькие пить нет смысла. Только целебные травы переводить. Походят денёк-другой в пятнах, почешутся, может быть и покашляют. Это у твоей матери хворь на ослабленное тело легла, оттого и перенесла так тяжело. А эти отделаются только испугом.

Я вспомнил белые точки у себя на запястье, те, что показал мне Лука в прошлый раз. Значит, эту хворь я уже перенёс когда-то, она меня больше не брала. Выходило, все жители на моем участке сейчас проходили через то же самое. Перемучаются раз, и получат защиту на всю оставшуюся жизнь. Ни один из них больше этой тельчанкой не сляжет.

Я поглядел на Ванду, что старательно гремела посудой. Она ведь больше всех голосила о том, чтобы выгнать мою маму.

Иржи заметил, куда я смотрю, и на его губах зашевелилась усмешка.

— Не серчай на неё, Войцех, — сказал он вполголоса. — Как саму обсыпало, так и разговоры про то, чтоб прогнать кого-то закончились.

— Я не держу на неё зла, — ответил я. — Женщинам свойственно паниковать, когда речь заходит о здоровье их детей.

Тут из-за поленницы вышли близнецы, оба сразу, как они всегда и появлялись у меня на глазах. Только теперь различать их мне стало легче лёгкого. Один, Януш, постоянно чесался, весь в бледных пятнах от макушки до ключиц. Второй, Яцек, стоял рядом с чистой кожей, и поглядывал на брата свысока.

— Гляди, Войцех, — Иржи хохотнул. — Раньше я их сам путал. А теперь вообще не составляет труда их друг от друга отличить. Один пятнистый, другой чистый. Хоть какая с этой хвори польза вышла.

— Батя, так это ж нечестно, — заныл пятнистый Януш. — Почему меня обсыпало, а Яцека нет?

— Не горюй. Обсыплет ещё и его, вопрос времени, — рассудил Иржи.

Януш при этих словах заметно ободрился, а я отвернулся, чтобы не рассмеяться в голос над шуткой Иржи. Не амбар, а лазарет какой-то.

Словом, в амбаре у меня творилась сущая благодать под личиной беды. Все, кто жил под этой крышей, разом перебаливали тем, чем всё равно рано или поздно переболел бы каждый на фронтире.

Через неделю у них появится иммунитет к этой хвори. Все до единого, привычные к здешней напасти, и болезнь эта их больше не тронет. Мать оживала на глазах.

Я велел Элизе продолжать помогать маме, поблагодарил Луку и сунул ему в руки корзину с помидорами, от которых старик для виду поотнекивался, но взял. У порога он обернулся.

— А матушку твою на воздух постарайся выводить, как окрепнет, — сказал он. — Да откармливай хорошенько! Зимы на фронтире холодные, в это время года проще всего подцепить какую-нибудь заразу.

Слова эти угодили мне в самое больное. Жильё. Опять оно, будь оно неладно. Своей семье я до сих пор не поставил избы, ютились под одной крышей. Да только теперь у меня замаячила сотня рабочих рук, и уж на дом-то для матери и сестры я их поставлю первым делом.

Я уже прикидывал в уме, из какого леса сделать дом для своей семьи, когда внезапно в висках запульсировало. Со мной пытался связаться Корнепий.

Вскоре перед глазами появилось уведомление от Системы:

/Сейсмический Резонанс. Питомец «Корнепий» обнаружил полость. Каменная порода нарушена/

Так… И что же это значит⁈

Я перечитал уведомление системы ещё раз и нахмурился. О чём вообще идёт речь? Чтобы разобраться в произошедшем, я весь сосредоточился и внимательно прислушался. Корнепий подал мне сигнал, что источник проблемы кроется в погребе.

Я вышел во двор. Сбоку от моего дома, у самого фундамента, как раз таки и находился вход в погреб.

Его выкопали мои работники после того, как убрался восвояси инспектор земельного бюро Шредер. Хранить скоропортящуюся провизию было негде, а в такую жару всё портилось за день.

Болеслав со своей бригадой вырыл яму в человеческий рост, обложил стены булыжником, свёл потолок в свод и вывел наружу проход с дощатой дверцей. Спуск шёл прямо от угла дома, так что заходить можно было со двора.

Я, по правде сказать, этим погребом почти и не пользовался. Заглядывал пару раз, чтобы спустить туда кувшины с молоком да остатки копчёного карася, которого мы поймали с Бажеем. Держалась в погребе ровная прохлада, и снедь в ней не портилась.

Я откинул дверцу. Из подвала потянуло холодом. Я взял с полки у входа лучину, зажёг и стал спускаться по ступеням, опираясь рукой на стену.

В подвале было всё как обычно. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. На крючке висели остатки копчёного карася, в углу лежали мешки с картофелем, который я решил оставить для еды. Свод над головой был низкий для моего роста, поэтому мне приходилось пригибаться. Я поднял лучину повыше и повёл ею из стороны в сторону.

И тут же понял, что Корнепий не зря поднял переполох.

В дальнем углу погреба, там, где каменная кладка сходилась с земляным полом, я разглядел дыру. Корнепиевой норой тут и не пахло. Несколько камней из нижнего ряда кладки просели внутрь, точно их выдавило чем-то изнутри, и под ними образовался провал.

Я присел на корточки у пролома и поднёс лучину ближе. Камни, что вывалились, лежали тут же, присыпанные песком. Кладку не размыло водой, это я определил сразу. Будь тут вода, песок был бы мокрым.

Нет. Кладка, смекнул я, просела оттого, что под ней попросту не оказалось опоры. Болеслав, когда рыл погреб и обкладывал стены, свёл нижний ряд на утоптанный грунт, а грунт этот, как выходило, лежал тонкой коркой над чем-то полым.

Со временем «корка» не выдержала. То ли от тяжести кладки, то ли оттого, что земля тут ходила ходуном всякий раз, как Корнепий шнырял в глубине. А может, всё вместе. Камни просели, продавили тонкую перемычку, и открылся лаз.

Я взял один из вывалившихся камней, повертел в руках. Обычный дикий камень, каким и клали. А вот песок меня насторожил. Слишком уж он был сухой для здешней сырой земли. Такой песок бывает там, куда веками не проникала влага. Я растёр щепотку между пальцами и глянул на неё «Взором Фермера».

/Порода: осадочный песчаник. Давность залегания: значительная./

/Насыщенность живкой: следовая. Источник — глубинный./

Следовая живка. По руслам от дуба такая понизу не растекалась. Эту, чуял я, гнало откуда-то снизу, из самых недр.

Я лёг на живот прямо на холодный пол погреба, сунул лучину в пролом на вытянутой руке и заглянул вниз.

Свет выхватил из темноты то, чего я никак не ожидал увидеть под собственным домом. Прямо подо мной, аршина на три ниже, белел каменный пол. Не земля, не глина. Гладкий, точно затёртый, он уходил в стороны дальше, чем доставал слабый свет от горящей дощечки. Провал открывался в обширное подземелье, и понял я это по тому, как гулко отозвалось эхо, когда я обронил вниз камешек.

Настоящая пещера, тянущаяся невесть куда прямо под моим участком.

— Ах вот оно что, — пробормотал я себе под нос. — Вот куда ты меня зовёшь.

Я поднялся, отряхнул рубаху и прикинул размеры пролома. Узковат. Мне, чтобы протиснуться, придётся выворотить ещё пару камней. Лезть в неизвестную дыру под землёй, да ещё в одиночку, после всего, что мне встретилось на поляне стража, было затеей на редкость дурной. Любой здравомыслящий человек сперва бы позвал Иржи, взял верёвку, факелы, кого-нибудь в подмогу.

Только вот здравомыслие моё в последние дни всё чаще уступало место расчёту. И расчёт был вполне очевидный.

Мне нужен второй узел.

Я мысленно вернулся к тому, что вычитал в памяти стража. Старейшины русло не глушили, они его отводили, направляли поток живки прочь от спящего, к другому узлу, что лежал за холмами. Техника «Отведение русла» лежала у меня в голове мёртвым грузом ровно потому, что отвести поток мне было некуда. Дуб питал округу, катализатор Вернера высасывал живку на запад, а второго узла, куда перенаправить эту прорву силы, я не знал.

Меня свербила мысль, что это неспроста. Мой участок и так был непростым куском земли. Недаром Гулос за него готов был выложить тысячу зиллингов, недаром жирная точка с двойной чертой на старой карте легла аккурат сюда, а дуб-узел стоял неподалёку. А что, если под моей землёй пряталось нечто ещё, о чём и в старой книге не было написано?

Так или иначе, спущусь я туда сейчас или через час, один или с целой ватагой, а дыра никуда не денется. Но и оставлять всё как есть я не мог. Слишком на многое намекала эта находка. Корнепий вывел меня к источнику, что мог разом развязать половину моих бед.

Я поднялся на поверхность и первым делом позвал Иржи. Инженер приковылял на костыле, выслушал меня, заглянул в погреб через моё плечо и присвистнул.

— Пещера, говоришь? — Он поскрёб подбородок. — Опасная это затея, Войцех. Тем более если она глубокая. Зачем тебе туда лезть?

— Я опасаюсь, что рано или поздно мой дом уйдёт под землю, — ответил я, кивая на пролом. — По-хорошему туда бы тебя спустить… Но сдаётся мне, что вернее будет, если я сам всё осмотрю и тебе обскажу.

Причина, что я назвал, была наполовину выдуманной, наполовину правдивой, и Иржи она устроила. Он ещё раз заглянул в пролом, покачал головой, перечить не стал.

— Да, ты прав, — рассудил он. — Только просто так ты туда не полезешь, Войцех. Нужно найти надёжную точку опоры, верёвку, которая твой вес выдержит, да и крепких ребят собрать. Дай-ка мне час, соберу тебя как надо.

И тут инженер развернулся во всю ширь. За час, что он выделил себе, участок вокруг погреба превратился в маленький военный лагерь. Иржи ковылял на костыле от одного места к другому, прикидывал, отмерял, и я только диву давался, каким дотошным в своём деле мастером он был.

Первым делом он занялся верёвкой. У меня на глазах долго перебирал весь хлам в сарае, что-то бормотал под нос, проверял верёвки на прочность.

— Пеньковая-то как раз годится, — объявил он наконец. — Только есть одна беда. Один слой вряд ли твой вес выдержит. В тебе пудов пять примерно. Она лопнет, как нитка.

Он призадумался, а после решил дело по-своему, и я глядел, как он сложил пеньковую верёвку втрое, потом ещё раз, и принялся сплетать слои между собой, перевивая пряди и прихватывая их через равные промежутки узлами, чтоб не разъезжались.

— Вот так-то надёжнее, — приговаривал он, орудуя костылём, как подпоркой, и работая обеими руками. — Одна прядь порвётся, другие удержат. Их тут теперь шесть слоёв.

При мне он смотал две толстые верёвки, проверил каждую пядь на узлы и на разрыв, а после долго искал, за что их зацепить. В руках держать он никому не позволил. На такую глубину, сказал, никаких рук не хватит, если что.

— Балка не выдержит, — рассуждал он вслух, тыкая костылём в свод погреба. — А вот угол сруба стерпит.

В итоге, я видел, он завёл основную верёвку в два оборота вокруг нижнего венца избы, там, где бревно лежало на каменном фундаменте, а страховочную зацепил за вкопанный у самого дома столб, к которому обычно вязали лошадей. Проверил оба узла, повис на них всем своим весом и остался доволен.

Тем временем женщины по его наказу собирали меня в дорогу. Ванда притащила холщовую суму, и в неё легли две фляги с водой, краюха хлеба, шмат солёного сала и пяток лучин про запас, обмотанных промасленной тряпицей, чтоб не отсырели. Иржи добавил к этому огниво в отдельном мешочке и трут.

— Факел один в руке держи, — наставлял он, — а огниво в суме пусть всегда лежит. Погаснет свет, будешь знать, где взять розжиг. Хуже нет, чем остаться под землёй в потёмках.

На крайний случай Иржи позвал подмогу. Явились оба близнеца, конопатый Януш, что переболел тельчанкой, и чистенький Яцек, а следом, ворча, притащился и Радован. Мой писарь всегда к моим затеям относился с опаской.

— А не проще будет эту дыру просто заделать? Зачем тебе туда лезть? — уговаривал отказаться от затеи Радован. — Упаси боги, если верёвка не выдержит твой вес. Ты ведь даже не знаешь, какая там глубина.

— Успокойся, дружище, — положив руку ему на плечо, сказал я. — Я уверен, что всё будет хорошо. Тем более если Иржи мне верёвку подготовил.

Пока я спорил с Радованом, Януш с Яцеком под присмотром Иржи расширяли пролом. Они выворотили ещё несколько камней из просевшей кладки. Теперь в пролом можно было свободно пролезть, пригнувшись.

Наконец Иржи обвязал меня сам. Пропустил основную верёвку под мышками, свёл её на груди хитрым узлом, что затягивался под весом, но не душил. Страховочную же завёл на пояс.

— Дёрнешь дважды, тянем, — в который раз повторил он, придерживая меня за плечо. — Трижды дёрнешь, тянем со всей мочи и не спрашиваем. Голос подавай, покуда слышно. Как перестанем слышать, считаем по верёвке. Ну, да помогут тебе боги!

Я зажёг лучину и ухватился за края пролома, полез ногами вперёд. Плечи прошли впритирку, камень царапнул спину сквозь рубаху. Верёвка натянулась, приняла мой вес.

— Держим! — крикнул сверху Радован.

Помощники наверху стали понемногу травить верёвку, и я пошёл вниз. Первые аршины меня окружала знакомая земля с торчащими из неё камнями, но очень скоро стены разошлись, и я повис в пустоте. Лучина, которую я придерживал несколькими свободными пальцами, освещала небольшой участок, а дальше во все стороны лежала тьма. Я упирался ногами в стену, немного отталкивался, а помощники наверху понемногу отпускали верёвку, спуская меня рывками.

— Как ты там? — глухо донёсся сверху голос Иржи.

— Нормально! — крикнул я в ответ, и голос мой раскатился по невидимой полости гулким эхом. — Спускай дальше!

Спуск тянулся долго. Я поначалу считал обороты верёвки, что уходили у меня из-под рук, потом сбился, отвлёкшись на очередной каменный выступ, о который чуть не ударился головой, да так и бросил счёт. Тьма вокруг густела, воздух стал холоднее, а сверху пролом уже виднелся лишь бледным пятнышком, точно звезда на ночном небе.

Наконец подошвы моих сапог коснулись земли. Я осторожно перенёс вес с верёвки на ноги, потоптался, убедился, что стою крепко.

— Дно! — крикнул я вверх. — Всё хорошо. Я спустился!

— Погоди-ка, — отозвался Иржи после паузы. — По верёвке выходит саженей семь, а то и все девять. Далеко ты забрался, Войцех. Гляди там в оба.

Между десятью и двадцатью метрами. Я стоял на дне узкой каменной комнаты и водил лучиной по стенам. Темнота тут была такая, что хоть глаз выколи, огня не будь, я не различил бы и собственной руки у лица. Стены смыкались тесно. И, сколько я ни поворачивался, никакого прохода дальше не было. Тупик.

Я уж было решил, что зря проделал весь этот путь, но, обходя комнатку по кругу, у самого пола заметил чёрную щель. Пролом уходил вбок, в толщу породы, и был так низок, что пролезть в него можно было только лёжа.

Я присел, посветил внутрь. Щель тянулась в темноту, то сужаясь, то расширяясь, и края её были гладкими, обкатанными. Куда она вела, разглядеть я не мог.

Помешкав, я отвязал с себя обе верёвки. Тащить их за собой в лаз не было смысла. Я обвязал концы вокруг ближайшего каменного выступа, чтоб не втянули наверх, и крикнул наверх.

— Нашёл проход! Дальше сам, верёвку оставляю тут! Не тяните, покуда не вернусь!

— Ты в своём уме⁈ — глухо долетел сверху голос Радована, но я уже лёг на живот и полез в щель, толкая перед собой лучину.

Ползти оказалось тяжко. Свод давил на спину, камень царапал живот сквозь рубаху, а ход то нырял вниз, то полз вверх, так что мне приходилось извиваться подземным червём, подтягиваясь на локтях.

В одном месте щель сузилась так, что я застрял было плечами, и меня невольно прошиб холодный пот. Застряну тут, и на помощь звать некого. Пришлось выдохнуть весь воздух и протискиваться боком, дюйм за дюймом.

Что-то шевельнулось у самого лица. В дрожащем свете лучины по камню сновали бледные, почти прозрачные многоножки. Они торопливо расползались в стороны от огня, и по коже у меня пробежали мурашки, до того мерзко было чувствовать, как они щекочут щёку и шею. Но насекомые были безобидны. В тесноте я только мотал головой, стряхивая их, да полз дальше.

Лаз этот тянулся, по моим прикидкам, шагов на десять, а то и больше. Я потерял всякий счёт времени, весь взмок, ободрал локти и колени и уже начал жалеть, что оставил верёвку позади, когда впереди увидел выход. Свод ушёл вверх, и я вывалился из щели в просторную полость, где можно было встать в полный рост.

Я встал, отряхнулся, вскинул лучину повыше и замер.

Огонёк не доставал до свода, теряясь где-то во тьме над головой. Полость была велика, куда больше той комнатки, откуда я пришёл. И вся она мягко, едва заметно светилась.

Свет шёл от стен. По ним, по своду, по каменным натёкам, что свисали сверху свечками, лепились бледно-зеленоватые гроздья. Не то грибы, не то плесень. И в этом свечении вся пещера чудилась мне подводным храмом. А по низу стен, у самого пола, где скапливалась влага, она собиралась в крупные капли. Каждая капля тоже светилась тускло-зелёным, и, набухнув, срывалась вниз.

/Тип: грибница, симбиоз с живкой./

/Насыщенность живкой: 180%. Свойство: накопление, медленная отдача./

А после я нагнулся над углублением, похожим на каменную чашу, куда капала светящаяся влага, и посмотрел уже на неё.

/Субстанция: «Живичная роса»./

/Насыщенность живкой: 240%. Чистота: высшая./

/Примечание: концентрат в естественной форме. Устойчив к рассеиванию./

У меня перехватило дыхание. Я опустился на корточки перед чашей, глядя, как срывается со свода и падает в неё очередная светящаяся капля. Двести сорок процентов. Чистый концентрат, что копился тут по капле неведомо сколько веков, вдали от солнца.

Мысли мои понеслись вскачь. Грибница копит живку и отдаёт её медленно, по капле, роняя в чаши концентрат высшей чистоты. Это готовое хранилище. То, чего мне так не хватало.

Я вспомнил дуб, что терял жизненную эссенцию и умирал, потому что живке некуда было деться, кроме как утечь на запад, к катализатору Вернера. Вспомнил незавершённую технику отведения.

Передо мной была живая грибница, что впитывает живку, как губка воду, и держит её, наружу не отдавая. Что, если увести поток от дуба сюда? А после, по капле, по мере надобности, брать этот концентрат и пускать на дело, на грядки, на удобрение, на что угодно.

Я обмакнул палец в чашу и лизнул. Язык обожгло, точно крепчайшим первачом, а следом по всему телу разлилась небывалая бодрость. Будто я разом и выспался всласть, и сытно поел, и окатился студёной водой из колодца. Роса была живой силой в чистом виде.

И тут, отзываясь на мои мысли, перед глазами развернулось системное уведомление.

/Обнаружен спящий резервуар живки./

/Условие для завершения техники «Отведение русла живки» выполнено частично: найден накопитель-приёмник./

/Требуется связать русло-исток, Великий Дуб, с накопителем. Технику дополнить у источника знаний./

Вот оно. Мне удалось подобраться к разгадке тайны. Да, я получил не все ответы, нет. Как связать дуб с этой пещерой, как повернуть русло, как дополнить технику, этого я по-прежнему не знал. За этим мне предстояло идти к матери Руфи или ворочаться к самому дубу. Но главное я нашёл. Место, куда можно увести поток. Живой сосуд, что примет силу и не даст ей пропасть.

Под ногами у меня светился гриб, что кормится живкой, да капала с потолка сама собой роса чистотой в двести сорок процентов.

Где-то далеко наверху, сквозь толщу камня, глухо и встревоженно донёсся голос Радована. Писарь звал меня, допытывался, жив ли я.

Всё сходилось. Теперь я знал наверняка, что нынче же сдвину с места дело с перенаправлением потока. Любопытно, как скоро истощится земля Вернера под его же изумрудным катализатором.

— Живой я, живой! — крикнул я в ответ на приглушённый голос Радована. — Иду обратно!

Голос мой растворился в пещере и вернулся гулким эхом. Радован что-то ответил, но слов я уже не разобрал.

Уходить с пустыми руками не хотелось. Раз уж я нашёл этот сосуд, надо было взять с собой хоть немного росы: показать матери Руфи, свериться с системой на поверхности, да и просто иметь под рукой образец.

Я снял с пояса флягу, вылил содержимое на землю и присел над ближайшей каменной чашей. Черпать пришлось осторожно. Роса была густой и тягучей. Концентрат из живки стекал с краёв фляги медленно, будто загустевший мёд. Я набрал с половину фляги, заткнул горловину и убрал в холщовую сумку.

Стоило мне тронуть содержимое чаши, как система вновь выдала уведомление:

/Изъятие: Живичная роса, малый объём./

/Примечание: естественное восполнение чаши — крайне медленное. Не рекомендуется опустошать резервуар до срабатывания техники «Отведение русла»./

Значит, брать помногу нельзя. Резервуар этот копился веками, а восполняется он еле-еле, по капле. Пока русло не заведено сюда, каждая капля росы, что я унесу, — это капля, на восполнение которой может уйти не один десяток лет. Ну, полфляги для личных нужд погоды не сделают. А как направлю сюда поток от дуба, роса начнёт восполняться сама в ускоренном темпе.

Я в последний раз обвёл лучиной светящиеся стены. Что-то в этой пещере не давало мне покоя — не грибница, не роса, а само устройство места. Слишком уж ладно всё складывалось. Дуб-узел неподалёку, под самым моим домом.

Считай, готовый накопитель живки. А техника отведения, что легла мне в голову из памяти стража ровно к тому дню, когда узел стал умирать. Будто кто-то заранее разложил передо мной все части одной головоломки и ждал, пока я их соберу.

Мой участок и правда был не простым куском земли. Региональный узел живки по соседству, а теперь ещё и это подземное хранилище. Гулос неспроста давал за мой земельный участок тысячу зиллингов. Он-то, может, и не знал всего масштаба происходящего, но явно интуитивно понимал, что место особое.

Ладно. Загадки подождут. Наверху меня ждали, а вторая лучина уже почти догорела. Её я жёг с тех пор, как спустился в эту пещеру, и запасных в суме оставалось всего ничего.

Обратный путь через щель дался тяжелее прежнего. Одно дело — ползти вниз да вперёд, тянет азарт к неизвестному, а совсем другое — обратно, когда ты уже вымотан, ободрал себе всё тело об торчащие со всех сторон острые камни и знаешь наперёд, где через свод опасно пролезать, где придётся протискиваться боком.

В том узком месте, где я застрял по пути сюда, я застрял снова. Место было такое, что застрял бы всякий. Я выдохнул, чтобы грудная клетка сжалась, и стал ползти обратно, к выходу из пещеры.

Многоножки на обратном пути уже не так меня донимали. В самый первый раз я, видимо, их всех распугал. Ну, или они просто не попались в этот раз на моём пути.

Наконец лаз вывел меня обратно в ту тесную комнату, где я оставил верёвки. Концы висели там, где я их привязал. Хорошо, что Иржи с ребятами не стали спускаться, поверили, что со мной всё в порядке.

Я нащупал в темноте узел на выступе, распутал его и снова обвязался: основную верёвку закрепил под мышками, страховочную на поясе.

— Вы тут? Поднимайте! — задрав голову к далёкому пятну света, крикнул я вверх и дёрнул верёвку два раза.

Наверху отозвались сразу. Верёвка натянулась, врезалась под мышки, и я оторвался от дна.

Подъём вымотал меня куда сильнее спуска. Ребята тянули рывками, мне приходилось упираться ногами в стену, чтобы не отбить себе всё тело при подъёме. Силы уходили быстро, и последние аршины я висел уже почти безвольно, только следил, чтоб сильно не приложиться головой о выступы.

Чьи-то руки ухватили меня за плечи, за ворот, потащили через пролом. Я перевалился через край, проехался животом по камням просевшей кладки и рухнул на пол погреба, хватая ртом воздух.

— Живой! — Радован тряс меня за плечи. Лицо у него было бледное. — Ты нас не на шутку перепугал, Войцех. Отвязался и ничего не отвечал долгое время, а мы тут сидим, гадаем — то ли тянуть, то ли за тобой лезть! Я уж думал, всё, конец тебе!

— Да живой я, живой, — я отпихнул его беззлобно и сел, привалившись спиной к стене. — Я же вам сказал, что со мной всё в порядке. Если возникла бы какая-то проблема, то сообщил бы вам.

На самом деле в словах Радована была доля правды. Если бы я застрял в той расщелине, которая вела из тесной «комнаты» в основную часть пещеры со светящимися грибами, то меня вряд ли бы кто-то услышал.

Януш с Яцеком таращились на меня во все глаза, перемазанные землёй и пылью. Расширяя пролом, они, видать, тоже вымотались.

— Ну? — Иржи сел рядом со мной, костыль положил поперёк колен. — Что там? Дом-то не рухнет?

— Не должен, — отдышавшись, ответил я. — Там большая пещера. Всю не исследовал, но моей вылазке хватило, чтобы все опасения свести на нет. Наш погреб, видимо, просел оттого, что стоял над её краем, над тонкой перемычкой. Но сама пещера крепкая, свод надёжно зафиксирован каменистой породой. Дому ничего не угрожает. — Я перевёл дух. — В общем, с заделкой этого пролома торопиться не будем. Пригодится.

— Пригодится? — С озадаченным видом Радован уставился на меня. — Дыра в погребе тебе пригодится? Войцех, ты головой там, часом, не приложился? А вдруг кто-нибудь оступится и упадёт туда? Всякое ведь в жизни бывает…

— Не приложился, — я усмехнулся, нащупал флягу с росой в холщовой сумке, проверил, цела ли. Целая. — Вопрос с безопасностью решим. Но мне этот вход в пещеру ещё нужен… Помогите-ка встать.

Меня подняли под руки, вывели из погреба на свет. После тьмы в пещере дневной солнечный свет ударил по глазам так, что я зажмурился и постоял некоторое время, прежде чем привыкнуть.

Я вытащил из сумки флягу с росой, вынул пробку, наклонил флягу над ладонью и капнул одну-единственную каплю. Она легла на кожу тяжёлой светящейся бусиной. Я ещё раз посмотрел на неё с помощью навыка «Взор Фермера».

/Живичная роса. Концентрат./

/Насыщенность: 240%. Чистота: высшая./

/Применение (расчётное): точечное насыщение культуры без истощения грунта; усиление удобрения; стабилизация ослабленного узла./

Стабилизация ослабленного узла.

Я замер, глядя на эту строчку. Странно, что до этого система мне не сообщила об этом свойстве. Возможно, эта информация обновилась с выходом на поверхность. Сложно сказать…

Вот же оно! А я всё думал про русла, про отведение потока, про то, как заставить Вернера бросить использовать изумрудный катализатор. А ведь у меня сейчас на руках было средство, которым можно было поддержать умирающий дуб прямо сейчас, не дожидаясь, пока я разберусь с техникой отведения.

Узел регионального значения терял живку быстрее, чем восполнял. Резерв падал, система отсчитывала дни до критического истощения. Но что, если влить в него эту росу? Не заткнуть отток, не перенаправить его, а просто подкормить, как подкармливают ослабевшего больного бульоном, чтоб протянул чуть больше дней, прежде чем я приготовлю «настоящее лекарство»?

Нет, глупость. Это не решало основной сути проблемы. Пока Вернер продолжает использовать изумрудный катализатор, никакая роса дуб не спасёт — сколько ни вливай, всё равно этого окажется мало. Флягой тут не отделаешься, а резервуар в пещере опустошать до естественного восполнения — сомнительная идея.

Роса — это способ потянуть время. Своеобразный «костыль» для критической ситуации. Несколько лишних дней, а то и часов мне получится выиграть, а что будет дальше?

Я закрыл флягу, сунул обратно в сумку. Усталость как рукой сняло, вернее, я перестал её замечать. В голове уже выстраивался порядок действий под влиянием свежего воздуха, которого мне не хватало в пещере.

Первое. Сегодня же, до наступления темноты, нужно сходить к дубу. Влить туда часть росы, чтобы поддержать узел и оценить результаты. Вполне возможно, что в этом даже смысла особо нет. Заодно снова поговорить с ним на доимперском — спросить, как перенаправить русло на подземный источник живки.

Второе. Сходить к матери Руфи, чтобы дополнить технику «Отведение русла». Система прямо сказала: дописать у источника знаний. А их у меня, почитай, оставалось два: старуха да сама книга. Страж, с которым у меня недавно прошла синхронизация, уже отдал всё, что помнил.

Третье. Свести всё вместе. Узнать, как перенаправить поток, что питает землю Вернера. Тогда дуб разом лишится самого «прожорливого едока», живка перестанет утекать впустую и осядет в резервуаре чистой росой, а я уже буду брать её по мере необходимости.

Начать я решил с дуба, до него было ближе всего.

Солнце уже перевалило далеко за полдень. До темноты оставалось часа три примерно, а мне после дуба надо было ещё успеть зайти к матери Руфи, покуда старуха не улеглась спать. Так что рассиживаться времени не было.

До дуба я добрался скорым шагом, и увиденное меня поразило. Прошло не так уж много времени с того момента, как я был здесь в последний раз. Региональному узлу живки стало гораздо хуже.

Листва на нижних ветвях свернулась в сухие трубочки и пожелтела, а те сучья, что засохли раньше, почернели, будто эта часть была опалена пожаром. У самого корня кора пошла глубокими трещинами, и из них медленно сочилась мутноватая влага.

Я подошёл ближе, положил ладонь на кору и прикрыл глаза, желая воспользоваться «Взором Фермера».

/Резерв узла: 49% от нормы./

/Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 6 суток./

Шесть суток. Я прикинул в уме: девять их было после поездки к Вернеру, день у меня забрала поляна стража, ещё двое суток съела синхронизация. Счёт сходился ровно, только легче от этого не становилось. Система ведь сразу обозначила, что срок этот — величина переменная, и убыль могла ускориться в любой день.

Будто Вернер специально хотел навредить дубу. Только вот сомневаюсь, что о его существовании он догадывается.

Медлить было нельзя.

Я снял с плеча сумку, опустился на колени у корня и достал флягу. Вынул пробку. Я выбрал место, где кора треснула глубже всего, где расщелина была ближе к сердцевине, и наклонил флягу.

Роса потекла в трещину. Я лил осторожно, тонкой струйкой, и через «Взор Фермера» следил, как жизненная эссенция уходит в древесину, как её вбирают в себя пересохшие, потрескавшиеся волокна.

Дуб отозвался сразу.

Я почувствовал это ладонью, что всё ещё лежала на коре. Роса разбежалась по иссохшим внутренним руслам дерева, побежала вверх, к ветвям, наполняя опустевшие жилы силой. Я видел это с помощью «Взора Фермера». Зелёные нити тянулись от корня по стволу, разветвлялись, добирались до дальних сучьев.

И дерево начало оживать прямо на глазах.

Свернувшиеся листья на нижних ветвях дрогнули и медленно, нехотя стали расправляться. Мутная влага, что сочилась из трещин, стала иссякать.

/Влито: Живичная роса, малый объём./ /Резерв узла: 49%… 55%… 61%./ /Прогноз при текущей скорости убыли: критическое истощение через 8 суток./

Я перевернул флягу горлышком вниз и подождал, покуда стечёт последняя капля. Пусто. Полфляги росы, всё, что я набрал в пещере, ушло в дерево без остатка.

Восемь суток вместо шести. Два дня мне удалось выиграть.

Я откинулся назад, сел прямо на землю у подножия дуба и вытер лоб рукавом. Устал, а ведь ещё и половины дел не переделал.

Радоваться было рано, и я это понимал. Стрелка резерва, чуть подскочив, тут же поползла вниз снова. Роса залатала прорехи, влила в дерево концентрированную жизненную эссенцию, дала ему передышку, но самой сути проблемы это не решило.

Отток никуда не делся. Катализатор на землях Вернера всё так же тянул живку через подземное русло на запад, и рано или поздно вытянет всё, что я влил, а после снова возьмётся за само дерево.

Я поднялся на колени, снова приложил обе ладони к стволу и стал выводить пальцем по коре слова доимперской вязи. Давалось мне это тяжело, буквы ложились коряво, но напитанный росой дуб теперь схватывал быстрее прежнего. Стоило мне закончить знак, как он вспыхивал под пальцем тусклым зелёным светом и гас. Понял.

Я вывел то, ради чего и притащился сюда.

«Запад. Русло. Повернуть?»

Дуб задумался, если, конечно, так можно назвать долгое ожидание ответа. На коре медленно проступал узор ответных знаков. Я всматривался, беззвучно шевеля губами, разбирая знак за знаком. Отвечало дерево не одним словом, а целой связкой, и складывалась она в непростой смысл.

«Не поверну. Слово не моё».

Я нахмурился. Не своё слово. А чьё же тогда?

«Чьё слово?»

Ответ пришёл не сразу. Кора светилась дольше обычного, будто дерево собиралось с силами или колебалось, говорить ли.

«Корня. Который спит. Которого затворили».

По спине пробежал холодок, несмотря на тёплый вечер.

Корень, который спит. Которого затворили. Печать на поляне стража. То самое, что дремлет под землёй, что сторожил каменный бык, что нельзя было будить ни при каких обстоятельствах.

Мысли заметались, но тут же начали складываться в стройную картину. Всё сходилось с тем, что я забрал из памяти стража при синхронизации. Старейшины ведь не глушили русло живки наглухо, не затыкали его, будто пробкой. Они отводили поток в сторону, к дальнему узлу за холмами, тем же самым словом и тем же обрядом, каким запечатывали спящее.

Отвести русло и наложить печать было одним действием. Двумя сторонами одной монеты. Пока сила текла мимо, в обход, спящее оставалось без подпитки и потому спало, а печать держалась. Стоит вернуть русло на место, к спящему корню, — и печать ослабнет, а спящее начнёт пробуждаться.

Вот почему дуб не мог сам повернуть поток. Не потому, что не умел, а потому, что не смел. Слово поворота было не его словом, а словом того, кто лёг под печать и стал её живым замком. Словом стража.

А память стража теперь сидела во мне.

Я убрал руку от коры, выпрямился и прижал ладонь к груди, к тому тяжёлому и тёплому, что поселилось там со дня синхронизации, когда каменный бык рассыпался, а его хранитель влился в меня.

— Ну что, — проговорил я вслух, обращаясь не к дубу, а к тому, кто жил теперь под моими рёбрами. — Слышишь меня? Пришло время вспомнить твоё слово.

За грудиной глухо шевельнулось. Тяжело, медленно, как ворочается спросонья большой, отвыкший двигаться зверь. Страж отозвался, но говорить со мной, как прежде, на поляне, он уже не мог. Он растворился во мне без остатка, стал частью меня самого, и отдельных слов у него не осталось.

Зато осталось движение. То самое, которое он показывал мне руками там, у печати, ведя мою неумелую волю за собой, как косарь ведёт руку мальчонки, что впервые взялся за косу.

Я снова прикрыл глаза и развернул перед внутренним взором половинчатую схему техники «Отведение русла живки». Тот самый недочерченный чертёж с зияющим провалом посередине, там, где старейшины делали поворот, вершили обряд, произносили слово. Пустое место. Дыра, которую я никак не мог заполнить самостоятельно.

И страж во мне потянулся к этой дыре.

Не словом, нет. Ощущением, чутьём. Он словно приложил мою ладонь к незримому рычагу и мягко надавил ею, показывая, куда и как надо. Я почувствовал форму самого движения — не руками почувствовал, а чем-то глубже, той внутренней волей, которой гонял живку по бороздам собственного огорода. Форма была замысловатая, витая, с двойным поворотом на самом конце, будто завязываешь хитрый узел. Тот самый узел, что у Иржи затягивался под весом, но не душил, а держал намертво.

/Синхронизация с памятью Стража: доступ к остаточному знанию./

/Техника «Отведение русла живки»: восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения: 65%… 80%./

Восемьдесят процентов. Провал в схеме затянулся, недочерченный участок дорисовался почти целиком. Почти. Самый кончик, самое последнее движение, то, что и было настоящим «словом» обряда, так и осталось размытым, смазанным, будто рисунок, по которому провели мокрой тряпкой.

Страж показал мне форму движения, но не сумел передать его смысла. Он и сам его позабыл за долгие века под землёй, помнил лишь одно накрепко — что спящее нельзя выпускать, что печать надо держать любой ценой.

Восемьдесят из ста. Мне не хватало последнего куска.

Я открыл глаза и посмотрел на дуб. Он стоял передо мной, чуть ожив от росы, с расправленной листвой на нижних ветвях, но всё ещё обречённый, всё ещё умирающий. Восемь дней жизни в запасе. Техника, достроенная на четыре пятых. А недостающая пятая часть лежала не во мне и не в дубе.

Она лежала в книге.

В «Реестре Искажённых Земель», на том самом развороте с картой, где одно из русел было перечёркнуто крестом, а под ним рукой давнего писца выведено: «Спросили. Ответило. Затворили русло по слову корня». Мать Руфь тогда перевела мне эту подпись, но самого слова в ней не было. Оно пряталось где-то рядом, в плотной вязи знаков вокруг рисунка, в тех завитках, что я в прошлый раз попросту не сумел разобрать.

Значит, дорога у меня одна. К матери Руфи, с книгой под мышкой, за последним словом.

Я поднялся на ноги, отряхнул колени от прилипшей земли и убрал пустую флягу обратно в сумку. В последний раз оглядел дуб снизу доверху, от растрескавшегося корня до почерневших верхних сучьев.

— Держись, старый, — сказал я тихо. — Восемь дней я тебе выторговал. За восемь дней управлюсь. Слово твоё найду.

Дерево не ответило — роса уже расходилась по нему, и на разговоры сил у него не осталось. Но мне почудилось, будто листва на нижней ветке едва заметно шевельнулась, хотя ветра не было.

Солнце меж тем совсем завалилось за лес, на запад, туда, где лежали поля Вернера и куда год за годом утекала краденая сила моего дуба. Я невольно горько усмехнулся. Дуб ведь так и сказал — живка уходит на закат. Прямее не скажешь.

Что ж. Пора было завернуть этот закат вспять.

Я закинул сумку на плечо и зашагал прочь от поляны, в сторону Преславицы, к дому старой ведуньи, покуда не стемнело окончательно.

Свет в окне у матери Руфи ещё горел, когда я подошёл к её дому. Значит, ещё не спит. Успел! Не зря тащился в такую даль.

Я несколько раз постучался в дверь. Вскоре половицы заскрипели под шаркающими шагами, потом громыхнула щеколда открывающейся двери.

— Ну и кого принесло? — Дверь немного приоткрылась. Старуха сощурилась, разглядела меня и удивлённо выдохнула. — А, это ты, Войцех. Ты чего в такой поздний час пришёл?.. Случилось чего?

— Случилось, — ответил я. — Пусти, разговор есть.

Руфь недовольно пробормотала что-то себе под нос, но пропустила меня внутрь. Я зашёл в зал и достал из сумки книгу, раскрыл на столе на нужной странице и указал пальцем.

— Мне нужно полностью перевести эту страницу.

— Подожди немного, дай сесть хотя бы, — она медленно доковыляла до лавки, кряхтя опустилась. Только потом протянула ладонь. — Давай сюда. Поднеси свечу поближе. Ничего не вижу.

Я взял свечу, стоявшую у окна. Поднеся её ближе, я вновь указал пальцем на страницу, где русло живки было перечёркнуто крестом, а вокруг вился мелкий узор из значков.

— Крест этот помнишь? Ты мне в прошлый раз подпись под ним переводила. А теперь мне вот это надо, — я обвёл пальцем вязь вокруг. — Всё, что кругом идёт.

Старуха наклонилась к странице. Молчала долго. Я уж думал, задремала над книгой, но она вдумчиво старалась перевести написанное. И чем больше вникала в смысл, тем сильнее хмурилась. В конце концов она подняла на меня глаза.

— Зачем тебе это? — спросила старуха.

— Долго объяснять, — сухо ответил я. — Мне жизненно необходимо узнать, что здесь написано.

— Так дело не пойдёт, — нахмурившись, отозвалась она. — Врываешься ко мне посреди ночи, так ещё и просишь, чтобы я тебе переводила страницу за страницей. Войцех, мы же договаривались, что ты будешь ко мне приходить раз в неделю, чтобы учить язык. А ты чуть ли не каждый день ходить зачастил. Сегодня заявился посреди ночи, а завтра что будет?

Да, конечно, я уже нарушил приличия. Мне приходилось врать, чтобы скрыть от других людей свою силу. Но сейчас я упёрся в тупик. Без старухи мне было не понять смысла написанного. Нужно было идти на какой-то компромисс.

— Рядом с моим участком есть древний дуб. Только это не обычное дерево, — я пристально посмотрел в выцветшие глаза матери Руфи. — Этот дуб региональный узел живки, питающий всю округу. И, к сожалению, он погибает. Если я ничего с этим не сделаю, то фронтир постигнет такая же участь, что и центральный округ. Во всём виноват новый владелец этих земель, Юлиан Вернер. Он использует имперское удобрение, вытягивающее из этих земель всю живку. Я хочу перенаправить поток жизненной эссенции в другую сторону, чтобы дерево выжило. Без твоей помощи мне эту беду не одолеть.

Я ожидал, что мать Руфь начнёт в очередной раз нести какую-то чепуху или отнекиваться, мол, мне это знать без надобности. Или, может быть, что написанное не имеет никакого отношения к моей беде. Но после моих слов её лицо из хмурого сделалось добродушным. Словно я сказал какое-то волшебное слово.

— Русло, значит, отвести, — проговорила она негромко. — Войцех, ты хоть соображаешь, за что берёшься? На-ка, прочти сам, что за крестом стоит. Умеешь же по чуть-чуть. Вот эту строку давай.

Я наклонился к странице. Вязь была написана мелко, строки лепились друг к дружке, половину прочитанного я додумывал по смыслу.

— «Затворили русло», — выдавил я по слогам. — А тут не пойму. Вот это что значит?

— Спящее, — ответила мать Руфи. — Затворили русло и тем же самым затворили спящее. Так тут написано.

— Это как? Погоди, то есть эти два дела связаны меж собой? — переспросил я.

— Судя по всему, так и есть, — старуха перевернула страницу. — Не знаю, что древние имели в виду под «Спящим», но тревожить его сон явно не стоит. Если ты задумал затворить русло, ведущее к Вернеру, то неизбежно столкнёшься с ним.

Меня будто холодной водой окатило. Значит, у меня не получится перенаправить русло живки, не потревожив древнее чудовище. Если я буду бездействовать, то дуб просто засохнет на корню. Вернер же день ото дня всё шире засевает свою землю.

— А что там сидит? — поинтересовался я.

— Здесь ничего об этом не написано, — старуха ткнула в книгу. — Но одно тебе скажу, Войцех. Если древние решили лишить эти земли живки, то на то были веские причины. Единственное, что тут поминается, кроме «Спящего»: не подходи, не трогай, вовеки не тронь.

Давным-давно местные старейшины перекрыли русло живки, ведущее к месту, где и спало это чудище. Судя по всему, оно сильно зависит от жизненной эссенции. Как и все остальные существа этих земель.

Нужно внимательно ознакомиться с картой. Может, найдётся способ провести жизненную эссенцию другим руслом. Я перевернул страницу, где было нанесено расположение русел в округе.

Видно, я в лице переменился, потому что старуха прищурилась.

— Дошло, стало быть. Оттого и не хочу тебе помогать с этим делом. Чтобы перенаправить русло, много ума не надо. А вот чтобы в нужную сторону, уже постараться придётся. Хорошо понимать, что и как делать. Русло оно как весенний лёд. Мороз держит, ходи по нему, не бойся. А пригрело, трещина побежала. А куда она поползёт, про то нам с тобой знать не дано. И выберется из-под земли этакое, чему и древние даже слов не нашли.

— То есть лучше будет, чтобы фронтир постигла та же участь, что и центральный округ? — нахмурившись, спросил я. — Это разве не беда?

— Ты слова-то не переиначивай, — огрызнулась мать Руфи. — Я просто пытаюсь до тебя донести, что пробуждение «Спящего» куда большими неприятностями для фронтира может обернуться.

— Может быть, есть способ не задеть «Спящего»? — не отступал я. — Необязательно же через него перенаправлять поток на мой участок. Знай я, что написано в этой книге, давным-давно бы это решение придумал.

После моих слов Руфь замолчала надолго. Глядела то на меня, то на книгу. Наконец до неё дошло, что настроен я предельно серьёзно и лезть вслепую, ничего не понимая, не собираюсь. Мне нужно от неё чёткое объяснение, а всю ответственность я беру на себя.

— Ох, упрямая ты порода, — выдохнула она наконец. — По глазам вижу, что без ответа от меня не уйдёшь. Хоть я тебя тут до утра буду отговаривать, всё без толку. Ты уже принял решение до того, как постучал в мою дверь.

Я промолчал. Она думала в верном направлении.

Старуха охнула, подтянула книгу поближе.

— Ну и ладно. Я тебе помогу. Мне-то, старой, помирать не страшно, своё отжила уже. Хочешь взвалить на плечи этакую ношу, валяй.

— Давай уже ближе к сути, — сухо сказал я. — Переводи.

— Хорошо, — старуха склонилась над книгой. — Слушай внимательно. Два раза объяснять не буду.

Ноготь её пополз по доимперской вязи, по тем словам, что мне раньше не давались.

— Вот эта петля значит «поворот». Рядом «дыхание корня». По одному слово читать нет смысла, только вместе. А там, где обе закорючки в узел свиты… — она придержала палец над непонятным сплетением вязи. — «Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять».

/Источник знаний: перевод старейшины./

/Техника «Отведение русла живки»: восстановление недостающего фрагмента…/

/Прогресс освоения: 80%… 100%./

/Техника освоена полностью./

Всё. Теперь я всё понял. Техника развернулась передо мной целиком, до последней линии. Понял, как через «Взор Фермера» и «Жатву Живки» перенаправить русло.

Я смогу спасти региональный узел живки от увядания. Только вот как мне не разбудить «Спящего», от пробуждения которого меня так рьяно старалась предостеречь старуха.

— Ну, получил своё? — горько усмехнувшись, спросила старуха. — Только по совести признаюсь, не всё я тут разобрала. Есть слова, что даже мне не по зубам. Так что нос-то особо не задирай. Вряд ли у тебя выйдет повернуть русло.

Мать Руфи чего-то недоговаривала, это я нутром чуял. Хоть и сказала, что смерти не боится, а всё-таки жить ей ещё хотелось. Оттого и дала мне скомканный перевод, чтобы у меня не вышло перенаправить русло.

Только мне и такого перевода вполне хватило. Даже по этому огрызку текста я ухватил всё, что мне было нужно. Оставалось только не наделать глупостей.

Я закрыл книгу, убрал её в сумку и встал из-за стола.

— Спасибо, мать Руфь. Ты мне сегодня очень сильно помогла, — едва сдерживая улыбку, сказал я.

— Ступай, ступай. — Старуха проводила меня до выхода, а у самой двери вдруг вцепилась мне в рукав мёртвой хваткой. — Ты сперва подумай хорошенько, а после лезь. Стоит ли идти на такой риск? Даже если вся округа будет обречена на гибель, то это куда лучший исход, чем пробуждение «Спящего». Помяни моё слово.

Я кивнул в знак согласия и вышел за порог дома старой ведьмы.

Утро выдалось ясное. Я как раз выгонял уток к поилке, когда со стороны дороги кто-то заорал:

— Войцех! Войце-е-ех! Дома ты?

Голос я узнал сразу. Это был Бажей, сосед-птичник. Я оглянулся и увидел, как он идёт по тропинке, ведущей к моему дому, и тащит в руке здоровенное деревянное ведро, аж перекосился от веса на один бок.

— Тут я, — отозвался я. — Ты чего голосишь с утра пораньше?

Бажей доволок ведро до забора, поставил на землю и утёр лоб рукавом. Дышал тяжело, но лыбился от уха до уха.

— Хвала Богам за всё! Смотри, что принёс! — Он откинул тряпку с ведра. Внутри была ряска. — Самое то, чтобы кормить утят.

Я посмотрел на ведро без особого восторга. Радован каждый день ходил на болота к Бреннеру, чтобы набрать птице подкормки. Зачем Бажей пёр это ведро через лес, для меня осталось только догадываться. Ну, во всяком случае, лишним не будет.

— Спасибо, конечно, — сказал я. — Только у меня своя есть…

— Да ты погоди нос воротить! — перебил меня Бажей. — Это не простая ряска, Войцех. Я ей вторую неделю кур своих кормлю. Они у меня прут как на дрожжах! Цыплята за неделю в полтора раза вымахали, да и нестись куры стали заметно чаще.

— Курам-то она зачем? — осторожно спросил я. — Они ж не водоплавающие.

Утки едят ряску, потому что относятся к водоплавающим птицам. Кур тоже можно ею подкармливать, только их ещё надо к такой еде приучить, если так можно выразиться. Не спорю, ряска трава полезная, да только по такому же принципу можно птицу и рыбой кормить. К чему такие сложности?

Я нагнулся к ведру и всмотрелся в зелёную массу с помощью «Взора Фермера».

Я аж отшатнулся от того, что выдала система. Ряска была насыщена живкой. Ничего подобного в обычной ряске я не видел никогда. Та, что Радован таскал с болот Бреннера, была вполне обыкновенная, ничем не отличалась от той, что росла бы в прошлой жизни в любом пруду. А эта…

/Обнаружен корм с высоким содержанием живки./

/«Насыщенная ряска»: значительно ускоряет рост птицы, увеличивает яйценоскость, укрепляет иммунитет./

Я перечитал уведомление дважды. «Значительно ускоряет рост». Вот тебе и болотная трава. Немудрено, что у Бажея куры попёрли, да им хоть в песке дай эту зелень поклевать, всё одно в рост пойдут, живки в ней столько, что и сухопутную птицу проймёт.

Я выпрямился, стараясь не выдать лицом, что у меня внутри всё заходило ходуном.

— Слушай, а где ты её взял? — поинтересовался я.

Я уже приготовился услышать про озеро, которое было рядом с домом Бажея. Больше в округе водоёмов толком и не было.

— Да пруд тут есть один. Небольшой, в аккурат за старой вырубкой, если от озера на запад идти. Идёшь вдоль берега, потом через осинник, а там ложбинка, и в ней пруд. Заросший весь этой ряской, черпай не хочу.

Пруд? Я в том краю бывал всего пару раз и дальше озера не заходил. Всё больше у себя на участке да возле Преславицы проводил время. Про озеро знал, а вот про пруд за вырубкой слышал впервые.

— За осинником, говоришь, — повторил я, запоминая. — Глубокий пруд?

— Да по колено у берега. Дно илистое, но ряска у самой кромки плавает, руками собирать можно. Ты сходи, глянь. Нам двоим на сезон должно хватить, чтобы птицу кормить.

— Схожу как-нибудь, — кивнул я. И тут меня зацепило кое-что другое. — Постой. А ты-то как это место нашёл? Я вот сколько тут живу, и даже не слыхал про него.

Бажей почесал затылок, и улыбка с его лица сползла, сменилась чем-то смущённым.

— Да это… ты не смейся только. — Он понизил голос, будто нас кто подслушать мог. — Плохо у меня с птицей шло, Войцех. Я ведь не про все свои беды тебе рассказывал. Да, ты с зерном мне помог, но всё равно птица болела сильно, от зерна отказывалась. Я из-за этого день и ночь голову ломал, спать не мог. А потом… приснилось мне. Три ночи кряду один и тот же сон. Иду я через тот осинник, а там пруд, и вода в нём вся зелёная светится. Я и подумал, мол, это знак свыше, схожу-ка проверю. Пришёл, и вот он, пруд, точь-в-точь как снилось. Только сияния этого не было, зато ряски прям вёдер не хватит, чтобы всё за раз унести. С тех самых пор беда с курами и решилась.

Я молча выслушал его. Три ночи один сон, что вывел прямо к месту, забитому насыщенной живкой ряской. У обычного мужика такого не бывает. В очередной раз я убедился, что в Бажее какой-то дар в крови дремлет. Сам-то он и не понимает, что с ним творится, списывает на милость Богов.

Расспрашивать дальше я не стал. Всё равно ничего дельного на этот счёт не ответит. Скажет, что милость Богов безгранична, ну, или ещё что-нибудь в этом духе.

— Занятный сон, — сказал я только. — Ну, спасибо, что поделился. И за ряску спасибо.

— Да чего там, соседи всё-таки! — Бажей снова расплылся в блаженной улыбке. — Ты попробуй, через пару дней сам увидишь, что утята расти быстрее начали. А захочешь ещё, сам уже натаскаешь себе ряски, дорогу до пруда теперь знаешь.

Я пересыпал всю ряску в бадью. Бажей подхватил опустевшее ведро и потопал в сторону своего дома, насвистывая что-то себе под нос.

А я остался стоять у забора, глядя на водоросли в бадье, что светились живкой, стоило посмотреть на них через «Взор Фермера». Мысли уже неслись вперёд. Если этой ряски там и вправду вдоволь, то у меня появился корм, от которого утки пойдут в рост вдвое быстрее. А значит, и денег с них выручу больше.

Проверить это надо было немедля. Я загнал уток обратно в загон, прихватил пустое ведро и зашагал в сторону озера, как Бажей и сказал.

Озеро я обогнул, отыскал старую вырубку, где пни торчали серые, трухлявые. За ней и вправду поднимался осинник, редкий, светлый. Я прошёл его насквозь, спустился в ложбинку и остановился.

Пруд лежал в низине, маленький, тихий, укрытый от посторонних глаз. Я даже без «Взора Фермера» видел, что вода тут не такая, как везде. А стоило посмотреть с помощью этого навыка, и низину залило мягким свечением. Живки тут было столько, что аж глаза заболели от переизбытка.

/Обнаружен источник насыщенной ряски./

/Оценка запаса: обильный. Регулярный сбор возможен./

/Свойства подтверждены: значительное ускорение роста птицы./

Я присел на корточки у кромки, зачерпнул горсть. Ряска легла в ладонь прохладным влажным комком, живая, тяжёлая. Отличная. Лучше не придумаешь.

— Вот это удача, — пробормотал я под нос, набивая корзину.

И только когда корзина была почти полна, я заметил кое-что странное. У дальнего берега, там, где ряска расходилась в стороны, оставляя чистую воду, поверхность была подозрительно тёмной.

Я присмотрелся, и по спине невольно пробежал холодок. Вода у того берега ничего не отражала. Просто чёрная гладь, будто там и не илистое дно в две ладони глубиной, а провал без края.

И ряска, вся до последнего комочка, плыла прочь от этого места. Расступилась перед ним, как перед чем-то, к чему подходить не следует.

Что-то было с этим местом не так. Система меня не предупреждала об опасности, а любая попытка проанализировать этот пруд с помощью «Взора Фермера» лишь давала однотипное уведомление о насыщенности живкой водорослей.

А потом на дальний край пруда, туда, где ряска расступилась перед чёрной гладью, опустилась утка. Дикая, серая, обыкновенная кряква. Она сложила крылья, качнулась на воде и потянулась клювом к ближайшему островку зелени.

Эта птица знает толк в корме, раз летит именно сюда. Странно, что её сородичи ещё всю ряску в этом пруду не успели съесть. Всё-таки дикие утки стайные…

Додумать я не успел.

Птицу что-то утащило на дно. Она даже крыльями хлопнуть не успела или издать какой-то звук. Я видел, как по чёрной глади разошёлся один-единственный круг, как мелко задрожала ряска по краям, и всё стихло.

Я ведь догадывался, что с этим местом что-то не так.

Во рту у меня пересохло. Ведь на её месте вполне мог оказаться мой сосед-птичник или я. Очень медленно, не отрывая глаз от чёрной воды, я сделал несколько шагов назад.

Перед глазами всплыло уведомление, наконец система смогла идентифицировать проблему:

/Обнаружен хищник./

/Тип: засадный, водный./

/Ранг угрозы: не определён. Объект скрыт в глубинной расщелине./

/Рекомендация: покинуть зону охоты./

Никакой это был не пруд с дармовым кормом, теперь я это понимал. Ловушка, слаженная лучше любого капкана. Где-то там, на дне, в расщелине, что уходит к глубинному источнику, сидит тварь.

Из расщелины сочится живка. От этой утечки жизненной эссенции ряска прёт как на дрожжах, какой в обычном пруду сроду не бывает. На жирную ряску слетается птица со всей округи. А тварь сидит в идеальной засаде под слоем воды, ожидая, как еда сама идёт к ней в пасть. Ей даже не нужно прилагать каких-либо усилий. Хорошее место она себе облюбовала.

Вся эта ряска, за которой я припёрся с корзиной, была приманкой. И мы с Бажеем брали корм прямо из чужой кормушки.

А если бы я зашёл в воду? Эта тварь могла бы и меня так же утянуть на дно, в расщелину. Утку она утянула за считанные секунды, птица даже не успела ничего понять. Точно так же могла утащить и меня, и никто бы никогда не узнал, куда подевался фермер Мейер с участка сорок семь. Ушёл за ряской и не вернулся.

Только почему чудище не попыталось меня съесть? Сытая была? Мелкая добыча ей милее? Или человек для неё непривычен, вот и медлила, присматривалась? Остаётся только догадываться. Единственное, в чём я был уверен, — мне просто повезло. И мне, и Бажею, который, судя по его рассказам, ходил сюда две недели кряду с ведром.

Вспомнив соседа-птичника, я не сдержал горького смешка.

А ведь я почти уверовал в его дар. Три ночи подряд ему снился один и тот же сон, что вывел его к этому месту с идеальным кормом для птицы. Безграничная милость Богов, вещие сны, чего только я не успел придумать на этот счёт.

Не знаю, каким Богам молился мой сосед, но привести доверчивого птичника прямиком к пасти засадной твари… Ужас! Если про это место ему действительно Боги нашептали во сне, то у здешних покровителей людей, выходит, скверное чувство юмора.

Когда человек спит, то его разум находится в пограничном состоянии. Душа зависает между материальным и духовным, тонким миром. Вполне возможно, что это чудовище обладает какой-то способностью, влияющей на разум человека.

Проще говоря, Бажей воспринял указания этого чудовища, которое обосновалось в пруду, как указание Богов. Но это были лишь мои догадки. Как всё обстояло на самом деле, оставалось только гадать.

Я утрамбовал кулаком ряску в корзине и зашагал прочь от этого места быстрым шагом. Нужно обязательно предупредить Бажея о том, что здесь опасно добывать корм для птицы.

Не знаю, как моему соседу везло всё это время. Вполне возможно, что эта тварь реагирует лишь на тех, кто находится непосредственно рядом с её выходом из берлоги. Ровно с тем местом, где чудовище утащило дикую утку в воду.

Но эта мысль не вязалась с чётким предупреждением от системы, что следует покинуть место охоты этой твари. Значит, доля опасности в сборе ряски присутствовала.

А ведь если бы этой твари не было на дне пруда, то можно было бы заняться выращиванием птицы. Только что именно скрывается под толщей воды? Легко ли эту тварь убить? Опаснее она, чем первородная тварь, смилодон и комары-кровососы с болот Бреннера?

Я возвращался в сторону дома, рассуждая о потенциальной выгоде и вытекающих рисках от добычи ряски. Как бы избавиться от этой твари⁈

Дома меня ждало зрелище, от которого все мысли про то, как избавиться от чудовища, разом вылетели у меня из головы.

Участок гудел.

Ещё с опушки я услышал стук топоров, перекличку голосов, скрип телег, а выйдя из-за деревьев, встал как вкопанный. По моей земле ходили люди. Много людей. У леса валили деревья, и сосны ложились одна за другой с протяжным треском. У дороги разгружались три телеги с вещами и припасами.

Поодаль дымили два костра, над ними висели котлы, каждый размером с крупное корыто. Между всем этим сновал народ. Мужики с топорами и пилами, бабы с вёдрами.

Не ожидал, что граф так быстро пришлёт рабочих. Сотня переселенцев из Острога-на-Выселках, которых его сиятельство пообещал за выращивание помидофеля. Они прибыли, видимо, когда я собирал ряску на пруду, и, судя по размаху, уже вовсю были заняты облагораживанием моей земли.

Я пошёл через двор, и навстречу мне уже спешил Радован с амбарной книгой. Вид у него был предельно озадаченный.

— Явился! — выдохнул он. — А я тут кручусь один как проклятый. Но ты не переживай особо. Разобрался, кого и куда поставить.

— И куда распределил? — оглядывая двор, спросил я.

— А вон, смотри, — Радован стал тыкать пальцем. — Три десятка на вырубку поставил, лес валить. Ещё с десяток брёвна таскает. Бабы у котлов еду готовят для всех, Ванда там всем заправляет. Остальные себе палатки расставляют. Не под открытым же небом им ночевать. Хорошо, что сейчас погода хорошая. А представь, если бы всё осенью происходило, когда ночи холодные были. Иржи стройкой руководит, он тебя, кстати, обыскался.

Я слушал его и чувствовал, как внутри у меня медленно разжимается что-то, что было стиснуто ещё с пруда. Вот оно. Началось. То, о чём я думал над картой округи, то, что рисовал себе в мыслях, глядя на стену леса вокруг участка. Рабочие руки.

Я прошёлся по участку от края до края, и везде кипела работа.

У леса мужики работали слаженно, парами. Одни подрубали, другие оттягивали верёвками, чтобы дерево легло куда надо. Свежие пни белели рядами, и просека, я видел, уже выгрызла в стене леса приличный клин. Пахло смолой, опилками и потом. Кто-то из новеньких затянул песню, её подхватили, и топоры застучали в лад.

Ближе к дому вырастали палатки и времянки. Народ ладил их из жердей и лапника, попроще, лишь бы крышу над головой на первое время. Ребятишки у меня на глазах таскали лапник охапками, бабы конопатили щели мхом. Один шалаш уже стоял готовый, и возле него сидела на чурбаке старуха и качала на коленях младенца.

А у котлов распоряжалась Ванда. Она гоняла приезжих баб, как гоняет наседка цыплят. Этой резать, той мешать, третьей воды принести. Рядом, к моему удивлению, я увидел Беатрис. Охотница притащила к котлам пару зайцев и связку куропаток и теперь сдирала шкурки, ловко, как всегда, а Ванда причитала над ней, что дичи на такую ораву всё равно не хватит.

— Господин Мейер! — Ванда заметила меня и всплеснула руками. — Вы гляньте, что делается! Сотня ртов! Я им что, из топора похлёбку варить буду?

— Из топора не надо, — сказал я. — Радован уже занят подсчётами. На сегодня еды всем должно хватить. А завтра закупим провизию в городе под возникшие нужды. Пусть пока обустраиваются все.

У самого дома я нашёл Иржи. Инженер стоял, опершись на костыль, посреди размеченной кольями и бечевой площадки и командовал двумя мужиками, что били шурфы под углы.

— А, Войцех! — Он ткнул костылём в разметку. — Гляди. Тут изба будет для тебя и твоей семьи. Я уже и лес присмотрел, вон те сосны, что нынче валят, на крышу пойдут. За две недели поставим, если народ не разбежится.

Я стоял посреди собственного двора и глядел на всё это. Стучали топоры, «пели» пилы, ругалась Ванда, смеялись чужие ребятишки, и мой участок, ещё вчера зажатый лесом со всех сторон, на глазах раздавался вширь.

Перед глазами мягко развернулось уведомление.

/Зафиксировано: масштабное расширение хозяйства./

/Наёмная сила: 100 работников. Задействовано: вырубка, строительство, обустройство./

/Прогноз: площадь пахотных земель участка № 47-В возрастёт многократно./

Многократно. Я усмехнулся и пошёл к загону, где галдели утята. Высыпал им свежей ряски из корзины, и птица накинулась на зелень так, словно я вообще их не кормил.

/Корм: насыщенная живкой ряска./

/Эффект: ускоренный рост подтверждён. Прирост массы: значительно выше нормы./

Вот и славно! Утки растут, лес валится, дом закладывается, сотня рук делает за день то, на что у меня и моих людей ушёл бы целый год.

Суета на участке захватила меня с головой. Я ходил от одной группы рабочих к другой, от вырубки к разметке под избу, отвечал на вопросы, кивал, давал указания. И только к полудню, когда всё немного улеглось, вспомнил…

Бажей.

Соседа надо предупредить, пока он не отправился к пруду в очередной раз. Две недели ему везло. Надеяться, что и дальше так будет, — сомнительная идея.

Я оставил хозяйство на Радована и зашагал к соседу. Двор Бажея встретил меня тишиной. Куры в загоне галдели некормленые, толклись у пустой поилки. Дверь избы стояла нараспашку. На стук никто не отозвался, и это мне сразу не понравилось.

— Бажей! — окликнул я. — Дома есть кто?

Из-за угла выскочила его жена. Она увидела меня и кинулась навстречу, вцепилась в рукав.

— Господин Мейер! Вы мужа-то моего не видали?

— Он был у меня утром, ряску приносил, — осторожно ответил я. — А что стряслось?

— Так с рассвета ушёл! — голос её сорвался. — Ведро взял, сказал: на пруд схожу, ряски наберу свеженькой, а после к соседу загляну. К обеду обещался быть. А его нет, родненький! Полдня уж нет! Куры вон не кормлены, он бы разве бросил…

Пруд.

Она ещё что-то причитала, дёргала меня за рукав, а я уже не слышал. Перед глазами стояла чёрная гладь и тот единственный круг на воде, что разошёлся и стих. Кряква не успела и крылом хлопнуть.

Если он всю ряску мне отдал, значит, мог следом за мной на пруд пойти. Или я уже пришёл, когда его эта тварь… Нет, не хочу об этом даже думать.

И в этот самый миг перед глазами мне пришло уведомление от системы:

/ВНИМАНИЕ./

/Региональный узел живки, резерв — 14%./

/Скорость истощения растёт. Причина не установлена./

/При падении до 0% — необратимое увядание. Гибель регионального узла./

Четырнадцать процентов? Как такое возможно?

Жена соседа всё дёргала меня за рукав, причитала про мужа, а у меня перед глазами был сложный выбор.

Вновь отправиться к пруду, чтобы узнать, что случилось с Бажеем. Вполне возможно, что он ещё жив.

Или же, наконец, отвести поток живки от земли Вернера, чтобы спасти землю Фронтира от гибели регионального узла.

Жена Бажея всё дёргала меня за рукав и причитала про мужа, а перед глазами у меня висело системное предупреждение и гаснуть оно не собиралось. Четырнадцать процентов сползли до тринадцати, пока я торчал столбом посреди чужого двора. Резерв узла таял на глазах, цифры сменяли одна другую куда быстрее, чем мне хотелось бы.

Два дела тянули меня в разные стороны, и ни одно не терпело промедления.

Состояние регионального узла я мог отследить в любую минуту. Система чётко зафиксировала таймер прямо перед глазами и уводить его даже не думала, намекая, что гибель дуба обернётся большой бедой.

А вот с Бажеем всё обстояло гораздо хуже. Никакого счётчика о состоянии его здоровья не горело. Жив он ещё или тварь уже уволокла его в расщелину, я узнаю единственным способом. Дойду и увижу всё своими глазами.

Да и до пруда идти было куда ближе, чем к региональному узлу живки. За то время, что я убил бы на дорогу к дубу, чудовище из пруда успело бы утащить Бажея трижды.

Я перехватил ладонь женщины, отцепил её пальцы от рукава и сжал их, чтобы она хоть немного унялась.

— Ждите здесь, — велел я ей как можно твёрже. — Займите себя чем-нибудь полезным, а я вашего мужа поищу. Обещаю, что с ним будет всё хорошо.

Она закивала, вытирая слёзы. Я же сорвался с места как ошпаренный и побежал в сторону пруда, поглядывая на состояние дуба.

Ноги понесли меня знакомой тропой к опушке. Корзина с ряской колотила меня по бедру на каждом шагу, но бросить её мне и в голову не пришло. Воздух драл горло на вдохе, под рёбрами кололо, во рту стоял неприятный кисловатый привкус, который приходил ко мне всегда, стоило перейти на быстрый бег. Таймер узла подрагивал в углу зрения и подгонял меня похлеще всякого кнута. Нужно успеть спасти и Бажея, и дуб!

Лес расступился, и я вылетел к пруду.

А на дальнем берегу, у самой кромки, сидел на корточках Бажей. Целый и невредимый. Сосед-птичник зачерпывал ведром ряску, выливал лишнюю воду, которую ненароком успел зацепить, и приговаривал себе под нос что-то, как ни в чём не бывало. Рядом с ним уже стояло два полных ведра с ряской, и мой сосед тянулся за добавкой.

У меня отлегло от сердца. Успел! И тут же поднялась злость на самого себя. И чего я так гнал, спрашивается? Уже похоронил соседа, а сам чуть лёгкие не выплюнул по дороге.

Злость я, впрочем, придержал. Потому что Бажей сидел ровно там, где на моих глазах утка ушла под воду и не вынырнула.

— Бажей! — крикнул я через пруд. — Отойди от воды! Живо!

Сосед вскинул голову, разглядел меня и расплылся в улыбке.

— Войцех! — обрадовался он и замахал рукой. — Хвала Богам за всё! А я тебе тоже ряски набрал… Полное ведро! Хорошее место, Боги не соврали! Ты глянь, сколько её тут расплодилось… Нам на двоих хватит, ты чего ругаешься?

— Выйди на берег, кому говорю! — я уже шагал вдоль пруда к нему. — Здесь нельзя набирать ряску. На дне этого пруда чудовище поселилось. Утку при мне утащило под воду, она и понять ничего не успела.

Бажей заморгал и заозирался, но даже не подумал сдвинуться с места и ведро из рук не выпустил.

— Какая тварь, окстись, — сосед блаженно заулыбался. — Место святое, мне его Боги во сне указали. Три ночи кряду вели. Разве ж Боги к худому приведут?

Умом я понимал, что спорить некогда. Втолковывать суеверному человеку, что его вещий сон нашептала засадная тварь со дна, у меня не было ни единой минуты. Я просто дошёл до соседа, ухватил его за плечо и потянул вверх и назад, прочь от воды.

— Надо уходить. Ты совсем, что ли, из ума выжил⁈ — со злости выпалил я.

Бажей нехотя пошёл за мной, кряхтя и цепляясь за своё ведро, и в этот самый миг вода за его спиной забурлила.

Из-под чёрной глади метнулось что-то длинное и склизкое, толщиной с мою ногу. Оно захлестнуло Бажееву лодыжку выше сапога, обвило её тугим кольцом и дёрнуло к воде. Сосед охнул, взмахнул руками, ведро вылетело у него из пальцев, ряска брызнула зелёным веером. А Бажея уже поволокло животом по мелкому дну в сторону расщелины.

Я отшвырнул корзину и в считанные секунды оказался рядом с соседом. Успел поймать его за запястья, стиснул, упёрся пятками в склизкое дно и потянул на себя. Тварь тянула в другую сторону, и сил ей было не занимать.

— Боги! Будьте милостивы ко мне! — завизжал во весь голос сосед.

Руки Бажея выскальзывали из моих ладоней. Опора под ногами была ненадёжной. Я начал скользить по дну вместе с соседом в сторону расщелины.

— Держись! — прохрипел я. — Не пущу!

Одному мне соседа было не вытянуть. Я это понял сразу, всем весом чувствуя, с какой дурной силой тащит его тварь, засевшая в расщелине. И тогда я мысленно обратился за помощью внутрь себя, туда, где после поляны у печати поселилась чужая сила.

Страж.

Я ещё ни разу не звал его по-настоящему, в бою. Только чувствовал, что он есть, спит где-то в глубине моей души и ждёт. Я потянул за эту невидимую нить и мысленно приказал ему помочь мне сразиться с чудовищем.

Сначала над прудом появился туман. Из него возникла громадная туша быка-стража. Копыта его не касались воды, а на лбу горела та самая вязь, которую я расчищал под слоем земли на поляне. Бажей стража не видел, он бился и звал на помощь Богов. Зато я видел стража во всех подробностях.

— Бей! — выдохнул я. — Тварь в воде, бей!

Бык нагнул голову и рванул вперёд. Он прошёл сквозь меня, я ощутил это как порыв ледяного ветра под кожей, и с разбегу поддел рогами то склизкое щупальце, что держало Бажея. Раздался влажный треск. Хватка твари на лодыжке соседа ослабла, и я, не теряя мига, выдрал его и оттащил на пару шагов к берегу.

Нас окатило волной. Чёрная гладь вспучилась горбом, вода хлынула в стороны, и на нас поперло грузное тело твари. Она оказалась гораздо больше, чем я мог предположить. Размером с две телеги, от неё во все стороны расходились щупальца, толстые у основания и хлёсткие на концах. В середине этой туши щёлкала пасть, полная зубов, твёрдая и загнутая, чем-то похожая на клюв чудовищной птицы. Чуть выше поблёскивали два круглых глаза тёмного цвета с беловатой плёнкой. Тварь пристально смотрела на меня и на дрожащего рядом соседа-птичника.

Больше всего она походила на помесь осьминога и птицы.

Бык налетел снова, вспорол рогами гладкий бок. Тварь дёрнулась в сторону, взвыла утробным, булькающим звуком и хлестнула щупальцами по быку. Значит, стража она всё-таки видела. Вот только был он бесплотным, и её удары проходили сквозь него впустую.

Один из ударов рассёк воздух у моего виска. Ещё чуть-чуть, и мне пришёл бы конец. А вскоре другое щупальце обвило мою собственную ногу.

Меня рвануло с места. Спина проехалась по илистому дну, затылок стукнулся о камень, лежащий в воде, в глазах потемнело. Пальцы мои скребли по земле и хватали одну грязь.

Взор Фермера сам собой раскрылся во всю ширь, и я увидел тварь по-другому. Живка текла в ней густыми завитками, стекалась к голове, к тому месту над клювом, где хитин расходился едва заметным швом. Там, под этим швом, находилось её сердце. Единственное уязвимое место этой твари.

Я перестал цепляться за землю и вместо этого впился обеими руками в щупальце, что тащило меня к расщелине. Ладонями я нащупал скользкую плоть, вдавил пальцы и потянул из неё живку, используя навык «Жатва Живки». Тварь дёрнулась. Она не привыкла, чтобы добыча так больно «кусалась» в ответ.

Хватка на ноге дрогнула, ослабла на самую малость, и мне хватило этой малости, чтобы упереться свободной ступнёй ей в основание щупальца и оттолкнуться.

Но выкачать из неё живку целиком мне было не по силам. Слишком её было много, да и моё нутро не выдержало бы такого количества жизненной эссенции. Мне стало куда хуже, чем когда я пытался вытянуть живку из плеча Божидара.

Тогда я вновь обратился к стражу за помощью. На этот раз я хотел получить его силу себе в руки.

Туша быка начала преображаться. Она сжалась, потянулась к моей раскрытой ладони и легла в неё длинным веретеном уплотнённой живки. Копьё вышло из ниоткуда, тяжёлое и настоящее на ощупь, хотя обычный глаз не разглядел бы в моей руке ничего. Ни Бажей, ни кто другой не увидел бы, что я сжимаю.

Тварь снова поднялась над водой, разинула клюв, потянулась ко мне всей передней частью туши. Шов над клювом раскрылся мне навстречу.

Я метнул копьё в этот шов.

Живка вошла в тварь, как раскалённый нож входит в масло. Хитин не выдержал удара. Копьё прошило панцирь насквозь и вошло в сердце твари по самое основание. Тварь выгнулась дугой, забила щупальцами по воде, подняла волну брызг и грязи. Утробный вой перешёл в клёкот, потом в хрип. Мутные глаза её остекленели, туша осела, и чёрная гладь начала медленно затягивать её обратно, в свою расщелину, оставляя на поверхности расползающееся тёмное пятно крови.

/Засадный хищник поражён. Биологическая активность падает./

/Ранг угрозы: D. Объект более не удерживает зону охоты./

Я стоял на четвереньках в грязи, хватал ртом воздух и дрожал всем телом. Копьё вернулось в руку и исчезло. А потом я вспомнил про Бажея.

Сосед лежал ничком в двух шагах от воды, там, куда я его оттащил. Он не двигался, только пальцы слабо скребли грязь. Я подполз, перевернул его на спину и увидел, что губы у него синие, а из угла рта течёт мутная вода. Успел нахлебаться!

Я перевалил Бажея на бок, ударил ладонью между лопаток, потом ещё раз, сильнее. Соседа выгнуло, из него хлынула вода вперемешку с ряской, он захрипел, закашлялся и наконец втянул в себя воздух с таким сипом, что у меня самого перехватило дыхание. Грудь его заходила ходуном.

— Живой, — выдохнул я и сам не поверил, до чего мне полегчало от этого слова. — Дыши, дыши давай.

Бажей кашлял, отплёвывался, цеплялся за мой рукав дрожащими пальцами. Глаза его наконец нашли меня, и в них плескался такой ужас, что мне стало не по себе.

— Войцех… соседушка… — просипел он между приступами кашля. — Утянуло меня… за ногу утянуло… Хвала Богам, что ты пришёл. Спас ты меня. Кабы не ты…

— Молчи пока, — оборвал я его. — Отдышись сперва.

Он всё нахваливал меня и поминал милость Богов, а я сидел рядом на берегу и слушал, как колотится у меня под рёбрами сердце. Провидец. Три ночи ему снилось это место, и все три ночи тварь звала его к себе на ужин. Хороши покровители, ничего не скажешь. Впору задуматься, каким Богам молится мой сосед и чьим голосом они с ним разговаривают.

И тут таймер узла снова толкнулся мне в глаза, и все мысли про Бажеевы сны разом вылетели у меня из головы.

/ВНИМАНИЕ./

/Региональный узел живки. Резерв 5%./

/Порог необратимого увядания близко. Действуйте немедленно./

Пять процентов.

Пока я тут воевал с тварью и откачивал соседа, узел успел свалиться с четырнадцати процентов до пяти. Я подхватил Бажея под плечи, поставил на ноги и придержал, пока тот не перестал заваливаться.

— Идти можешь?

— Могу… кажись, могу, — он утёр лицо трясущейся ладонью.

— Тогда ступай домой. Жена твоя там извелась вся.

Бажей закивал и заковылял прочь от воды, оглядываясь на чёрную гладь через каждый шаг. А я подхватил корзину и рванул в другую сторону, к дубу. Ноги после схватки держали меня едва-едва, в коленях всё дрожало, но останавливаться было нельзя.

Вскоре я добрался до регионального узла живки. Дуб выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз. Листва его пожухла и обвисла, кора потускнела и потрескалась. Если бы не «Взор Фермера», я подумал бы, что дерево окончательно высохло. Навык показал мне то, чего я боялся. Живка утекала из узла тонкими светлыми жгутами, и все они уходили в одну сторону, на закат, к полям соседа Вернера.

Раньше я думал загородить этот сток. Затворить русло наглухо, как затыкают пальцем прореху в бочке. Только сток был не один, живка растекалась от дуба сразу по нескольким руслам, и глушить их поодиночке значило бы возиться до самой ночи, которой у меня не осталось.

Я опустился на колени у корней, положил обе ладони на кору и потянулся к дереву тем самым чутьём, что открылось мне на поляне стража. Из памяти всплыли слова доимперской вязи. Затворить русло по слову корня.

— Затворись, — сказал я вслух и подтолкнул это слово живкой в ствол.

Дуб никак не отреагировал. Русло на закат на мгновение дрогнуло и потекло дальше как ни в чём не бывало. Резерв в углу зрения сполз с пяти на четыре. Не вышло.

Я стиснул зубы и попробовал иначе. Слова из памяти стража легли не так, как я их произносил. Старейшины на той живой поляне не глушили русло насмерть. Они уводили поток в сторону, к другому узлу за холмами, отбирали у спящего его пищу и отдавали её земле, которая примет. Значит, и мне сток затыкать было ни к чему. Его следовало повернуть.

А куда мне поворачивать, как не к себе.

Мой участок за эти дни налился живкой доверху. Сотня рук вскрыла новые земли, помидофель тянул из почвы силу и возвращал её сторицей, и она ждала русла, по которому потечёт дальше. Я представил себе эту жажду, эту раскрытую навстречу землю, и повёл слово корня в поворот, от Вернера прочь, к своей борозде, вспомнив текст, который расшифровала мне мать Руфь.

— Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять, — выдохнул я. — По слову корня, поверни на мою борозду.

На этот раз дуб откликнулся всем стволом. Кора дрогнула у меня под ладонями, волна жизненной эссенции прошла от корней вверх, и светлые жгутики живки, что тянулись на закат, замедлились, словно засомневались, и начали, один за другим, заворачивать в мою сторону.

Я вёл их осторожно, стороной обходя то тёмное, тяжёлое русло, что уходило вглубь, к печати. Спящего под ней я тревожить не смел. Стоило моему потоку качнуться к нему, и я тут же отдёргивал слово назад, нащупывал обходную тропку и вёл живку мимо, к своему участку.

Пожухлая листва надо мной шевельнулась. По ветвям прошёл шелест, кора налилась цветом, а трещины в земле у корней начали медленно затягиваться.

/Русло перенаправлено. Питание регионального узла восстановлено./

/Резерв: 6% и растёт. Угроза необратимого увядания отведена./

/Побочный эффект. Приток живки к соседнему участку № 45-В прекращён./

Я отнял ладони от коры и сел прямо на землю, привалившись спиной к стволу. Вот и всё. Узел будет жить. А сосед Вернер поутру не досчитается силы в своей земле, и зерно у него пойдёт пустое, и обозы в голодающий центр поедут наполовину гружёные. Я знал, чем это ему обернётся, и знал, что своими руками толкнул его к разорению. Только выбор у меня был простой. Или Вернер сядет на мель, или узел умрёт, а вместе с ним рассыплется печать, и то, что дремлет под ней, откроет глаза. Второго я допустить не мог никак.

Домой я возвращался уже в сумерках, вымотанный донельзя.

Участок мой было не узнать. Там, где утром валили лес, теперь белели ряды свежих пней, а вдоль опушки выросли палатки и шалаши. От костров тянуло дымом и варевом, у котлов сидели переселенцы, хлебали похлёбку деревянными ложками и переговаривались вполголоса. Кто-то уже завалился спать прямо на лапнике, набегавшись за день до упаду. Пахло смолой, дымом и едой, и от этого запаха у меня немного отпустило в груди.

Ванда перехватила меня у самого крыльца. Оглядела мою грязную, мокрую одежду, ссадины на руках и всплеснула ладонями.

— Господин Мейер! Да где ж вас носило? Вы на кого похожи! Весь в тине, в глине, будто вас черти по болоту таскали!

— Почти угадала, — буркнул я. — Таскали, только не черти.

Она открыла было рот, чтобы выспросить подробности, но я так на неё посмотрел, что она передумала и молча сунула мне в руки миску с горячей похлёбкой. За что я был ей от души благодарен.

Я хлебал варево прямо стоя во дворе и чувствовал, как тепло растекается по нутру и разгоняет дрожь в руках.

Тут от дороги долетел скрип колёс, и во двор въехала крытая повозка, каких на фронтире отродясь не водилось. Городская, добротная, с медными обводами на дверце. Следом за ней гарцевали двое верховых при оружии. Разговоры у костров смолкли, переселенцы повытягивали шеи.

Из повозки выбрался сухопарый человек в тёмном платье приказчика, с плоской кожаной папкой под мышкой. Он брезгливо оглядел двор, палатки, котлы, дымящие костры, и голос его прозвучал через весь участок ровно и холодно.

— Мне надобен землевладелец Мейер. Который тут из вас Мейер?

Ложка застыла у меня на полпути ко рту.

Приказчик. Папка. Оружная охрана. Такие не заезжают на фронтир по-соседски и не приезжают с добром. За этим человеком стоял банк Розенберга, тот самый, которому прежний Войцех задолжал по самое горло. Ничего он покамест не сказал, ни бумаги не показал, ни счёта не назвал, а я уже понимал, по чью душу прикатила эта повозка.

Пришли за мной.

Ложка так и осталась у меня в руке. Я неспешно доел похлёбку, вытер губы тыльной стороной ладони и только после этого поставил миску на край стоявшей рядом телеги.

Дёргаться перед банковской ищейкой мне было никак нельзя, потому что такие люди чуют слабину за версту, не хуже гончей, взявшей след раненого зверя.

— Я Мейер, — выходя на свет костра, сказал я. — С кем имею честь вести разговор?

Приказчик смерил меня взглядом с ног до головы.

— Томаш Штоль, представитель банкирского дома Розенберга, — он развязал тесёмки на папке. — Прибыл по делу о долговом обязательстве, оформленном на ваше имя. Год назад вы приняли пай под тысячу зиллингов ссуды. С той поры ни единой выплаты. С процентами за просрочку на сегодняшний день долг составляет две тысячи четыреста восемьдесят зиллингов.

По двору пополз шёпот. Радован за моей спиной шумно втянул воздух. Почти две с половиной тысячи. Про этот долг я знал из бумаг прежнего Войцеха, и всё же называть её вслух при целом дворе было с его стороны весьма неуместно.

Прежний хозяин тела взял эту землю, надеясь разбогатеть, после чего год гнул спину батраком и не заплатил банку ни медяка, так что проценты капали день за днём и выросли в такую крупную сумму.

— Прилично ваш банк проценты рисует, — горько усмехнувшись, заявил я.

— Вы знали, на что подписывались, — сухо ответил Штоль и вытащил свиток с красной сургучной печатью. — Согласно закладной, при неуплате банк вправе обратить взыскание на имущество должника. А поскольку иного имущества, кроме арендного пая, у вас не значится… — он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, — банк истребует право аренды участка номер сорок семь. С постройками, посевами и всем, что на нём стоит.

Тут до меня и дошло, зачем на самом деле прикатила сюда эта повозка. Трясти с меня деньги банк не собирался, ему приглянулась сама земля, а старый долг годился разве что для отвода глаз. Кто-то в городе смекнул, что запущенный пай несостоявшегося землевладельца вдруг стал приносить доход, а тут ещё и граф сотню работников выделил валить лес и ставить избы.

Участок через месяц будет стоить ещё больше. Вот и решил банк Розенберга прибрать лакомый кусок за просрочку по платежам.

— Покажите закладную, — я протянул руку.

Штоль отдал свиток. Радован тут же придвинулся и пробежался глазами по строчкам.

На бумаге красовался почерк, печать и подпись прежнего владельца тела, сумма со ставкой и сроками сходилась до медяка. Какого-то подлога здесь не было. Долг был настоящий и законный, у банка даже не было необходимости как-то подкручивать проценты. Отвертеться от выплаты будет проблематично.

— Всё верно, — тихо шепнул Радован. — Не подкопаешься. Две тысячи четыреста восемьдесят.

Я свернул свиток и вернул поверенному. Спорить было бесполезно, но и землю отдавать я не собирался, а значит, нужно было искать другой выход из ситуации.

— Долг признаю, — сказал я. — Но вот что скажите мне, господин Штоль. Банку что нужнее, деньги или моя земля?

— Банку нужен возврат ссуды, — сухо ответил поверенный.

— Хорошо. Тогда давайте разбираться, — я скрестил руки на груди. — Забрать у меня пай вы, положим, вправе. Только что вы с ним будете делать? Банк его выставит на торги, и провисит он год или два, покуда не найдётся дурак с деньгами. Все эти годы ни зиллинга прибыли, одни расходы. Так?

Штоль поджал губы, и по этому движению я понял, что мысль моя идёт в верном направлении.

— А теперь гляньте вокруг, — я обвёл рукой двор. — Сотня работников. Лес валят, избы ставят, поле под посев готовят. Через месяц тут поднимется крепкое хозяйство, что даёт урожай и платит процент по ссуде. Отберёте землю сейчас, задушите то, что только-только пошло в рост. Оставите за мной, получите свои деньги все до последнего медяка, да ещё и с процентом, что законно набежал. Банку какой резон рубить курицу, что вот-вот золотые яйца понесёт?

Поверенный молчал. Я видел, как его гложут какие-то сомнения.

— Допустим, — процедил он наконец. — Чего вы хотите?

— Если говорить, душой не кривя, — я выдержал паузу. — Долг две тысячи четыреста восемьдесят признаю полностью. Часть выплачу прямо сейчас. Остаток под расписку, долями до конца месяца, под тот же процент. Земля остаётся за мной. Вы возвращаетесь в город с деньгами и с распиской. Как вам такое предложение?

Штоль потёр пальцем сургучную печать на свитке и с ответом не спешил. Я ждал, что он ухватится за живые деньги, однако представитель банка глядел куда-то поверх моего плеча, на палатки переселенцев, и прикидывал что-то своё.

— Предложение… любопытное, — проговорил он наконец. — Однако банк предпочёл бы получить именно землю. Долги должники выплачивают годами, а надел, он вот, стоит и никуда не денется.

Тут-то меня и осенило!

Какую землю, любезный? Этот участок мне не принадлежит. Я его арендую, а хозяин у этой земли один, империя, и никакой банкирский дом не может потребовать отдать имперский надел, сколько бы арендатор ни задолжал. Взыскать с меня можно только моё добро, от построек до уток в загоне. Сам же земельный участок переходит к новому хозяину только через Земельное бюро, и любая закладная на эту землю стоит дешевле бумаги, на которой её писали.

Выходит, вся эта нелепая авантюра держалась на расчёте, что фермер с фронтира законов не знает и от одного вида официальных документов сам вывернет карманы да подпишет отказ от аренды.

Я ведь едва не повёлся и уже прикидывал в уме, чем жертвовать ради земли, которую по закону у меня и отнять нельзя.

Только зачем банку мой отказ? Участок на торги не выставишь, бюро перепишет аренду на нового человека лишь после того, как прежний от неё откажется. Значит, за этим делом кто-то стоит. Кто-то, кому участок сорок семь нужен настолько, что он готов закрыть банку весь мой долг разом.

И я даже догадывался, кто именно.

— Скажите, господин Штоль, — я пристально посмотрел ему в глаза, — а покупатель на мой надел у банка, часом, уже не присмотрен? Уж больно складно выходит. Долг висит уже целый год, и никто из банка ко мне не приезжал, зато стоило участку начать приносить прибыль, как сразу вы ко мне приехали.

Пальцы Штоля сжали папку крепче, чем следовало. Кадык дёрнулся над воротом.

— Не понимаю, о чём вы, — ответил он, только глаза его на миг ушли в сторону.

— Сейчас поймёте, — я шагнул ближе, и отсветы костра легли на нас обоих. — Земля эта имперская. Я её арендую у империи, и перепиской аренды ведает Земельное бюро. Взыскивать долг вы сюда не ехали. Вам нужен был мой отказ от земельного участка, добровольный, с подписью, чтобы бюро переписало аренду на того, кто хочет получить мою землю. Схема славная. Жаль только, что вы меня приняли за дурака.

— Вы… всё неправильно поняли, господин Мейер, — начал Штоль, и голос у него впервые за вечер сел.

— А я ведь могу и в Земельное бюро обратиться, — перебил я. — Подам жалобу, приложу вашу закладную, где чёрным по белому банк требует «право аренды» на имперский надел. В стране голод, каждое хозяйство у империи на счету, на мой участок его сиятельство граф самолично сотню переселенцев прислал для работ. Как полагаете, чем обернётся для дома Розенберга разбирательство о том, что банк втихую распоряжается землёй короны, покуда центральные провинции пухнут с голоду? Думаю, в следующий раз разговаривать приедет уже не поверенный к фермеру. Приедет имперский дознаватель к вашему руководству.

По лбу представителя банка, несмотря на вечернюю прохладу, проступила испарина. Он переводил взгляд с меня на Радована, потом на работников у костров, и горделивая осанка сошла с него прямо на глазах.

— Банк… взыскивает исключительно долг, — выдавил он. — О землях короны речи не шло. Формулировка в закладной… неудачна.

— Вот и славно, что неудачна, — кивнул я. — Тогда берите деньги, и разойдёмся по-доброму. Радован! Неси.

Помощник глянул на меня круглыми глазами, поскольку знал, что нести придётся почти всё до последней монеты, но спорить при чужих не стал и метнулся в дом. Вернулся он с двумя мешочками, полными золотых монет, и передал их мне.

Я развязал горловину и принялся отсчитывать монеты столбиками прямо на телеге. Зиллинги тускло поблёскивали в свете костра, да так, что некоторые присутствующие, отроду не видавшие таких крупных сумм, пооткрывали рты.

— Семьсот зиллингов, — сказал я. — Почти треть долга разом. Остаток закрою долями в течение этого месяца, как я и говорил, под расписку и под тот же процент. И отдельной строкой пишите. Банк подтверждает, что притязаний на арендный пай не имеет и впредь заявлять не станет.

Возражать Штоль даже не пытался. Расписку составляли тут же. Радован диктовал, Штоль скрипел пером, а я следил за каждым словом, чтобы в бумагу не пролезло лишнего. Когда под текстом легли обе подписи, его и моя, поверенный пересчитал золото, ссыпал его в свой мешок и заторопился к повозке, растеряв всю свою городскую неспешность.

— Передайте тому, кто ждёт от вас добрых вестей, — сказал я ему вслед, — что сорок седьмой участок остаётся за мной.

Штоль нервно оглянулся, несколько раз кивнул в знак согласия и забрался внутрь. Повозка развернулась и укатила вместе с верховыми. Двор выдохнул разом, работники загалдели и захлопали друг друга по плечам, а общий страх, что земля вот-вот уйдёт у людей из-под ног, растворился в вечерней суете.

Радован опустился на край телеги с вытянувшимся лицом.

— Семьсот зиллингов, — выдохнул он. — Почти всё, что у нас было. Войцех, у нас на прокорм сотни людей осталось меньше двадцати зиллингов…

— Знаю, — я сел рядом. Ноги гудели после тяжёлого дня, и только сейчас я почуял, до чего вымотался. — Урежем стол на первые дни, дичью Беатрис перебьёмся, птицу ряской с пруда вытянем. Скоро первый урожай с новых полей пойдёт, продам его и закрою всё вместе со следующей долей.

— А зачем тогда вообще платил, раз землю отнять не могли? — он покосился на меня. — Семьсот-то зиллингов.

— Затем, что долг настоящий, — ответил я. — По нему банк может годами трясти с меня деньги, таскать меня по судам и портить мне любую крупную сделку в городе. Проценты никто не отменял, зачем мне переплачивать лишнее?

— А заказчик? — помощник понизил голос. — Кто ж это чужой долг закрывать собрался?

Я поглядел в темноту, туда, где за лесом лежали чужие поля.

— Сам подумай. Кто в округе из землевладельцев хочет всё прибрать к рукам? У кого земли много, а урожаи с каждым днём всё больше?

— Вернер… — Радован произнёс это имя почти шёпотом.

— Он самый, — усмехнувшись, ответил я. — Продолжает под меня копать. Видимо, недавно про мои долги перед банком узнал и решил попробовать оттягать мой участок через них.

Радован покачал головой, поднялся с телеги и принялся собирать пустые миски, что работники побросали у костров. Тут помощник вдруг замер и нагнулся к земле, туда, где стояла повозка Штоля.

— Войцех, гляди-ка, — он выпрямился, держа в руках сложенный вчетверо листок. — Обронил кто-то. Неужто уехавший банкир?

Я взял бумагу. Уголок её был примят колесом, по сгибу пролегла грязная полоса. Штоль торопился и, видимо, не заметил, как выронил письмо из папки.

Сургуча на письме не оказалось, а значит, совесть моя могла спать спокойно. Развернув листок, я вчитался в строчки. Речь шла о моём участке.

Первое, на что я обратил внимание — это качество бумаги. Даже в Остроге-на-Выселках такую не найдешь ни в одной лавке. Я повернул листок к свету от костра и начал читать.

«Касательно известного вам участка. Действуйте согласно указаниям, данным ранее. Соблюдайте предельную осторожность и не называйте имён. Сроки прежние.»

И всё. Ни обращения, ни подписи, ни печати. Несколько строк, после которых вопросов у меня стало больше, чем было до находки.

Участок в письме не назывался, только я готов был спорить на последние двадцать зиллингов, что речь шла о моей земле. Письмо выпало из папки Штоля. Банковский сотрудник приезжал сюда в такую глушь по мою душу. Выходит, Штоль действовал по чьей-то указке, и заказчик этой поездки писал ему заранее, соблюдая все меры осторожности.

Я перечитал строки ещё раз, и глаз мой зацепился уже не за содержание письма, а за почерк.

Буквы выводила рука уверенная и явно привычная к перу. Витые заглавные, ровные строки, хвостики у букв загибались одинаковыми крючками, как их ставят люди, которых письму учили с детства. Где-то я уже видел этот почерк…

Вариант с Вернером оказался ошибочным. Изначально я подумал именно на него, потому что за последние две недели он изрядно успел мне потрепать нервы. Пытался навредить мне во время проверки земельным инспектором моего участка, пожаловался на меня вместе с Казимиром Корном на собрании землевладельцев графу. Предположить, что это его рук дело, было вполне закономерно.

Только вот этот почерк явно не принадлежал Юлиану. У меня уже были определенные догадки. Кто-то из высшего руководства банка Розенберга или… Изабелль Грейфам.

Я поднялся от костра и пошёл в дом. В сундучке у изголовья, где хранились мои бумаги, лежала перевязанная бечёвкой стопка писем. Расписки от банка и Земельного бюро, письма от сестры Элизы и анонимные предупреждения, пугавшие меня графом фон Вальде, те самые, что я в своё время чуть не бросил в печь.

Я вытащил их и положил рядом с находкой.

Крючки совпали. Те же витые заглавные, тот же наклон, та же привычка дожимать перо в конце строки, оставляя жирную точку. Одна рука писала и предупреждения о графе, и указания Штолю.

Изабелль Грейфам. Мои догадки подтвердились.

Дворянка, что приезжала ко мне для личной встречи. Это она слала мне анонимки, в которых подробно расписывала, как граф подсунул Гулосу семена синекорневого бурьяна, и обвиняла его в смерти своего брата.

Изабелль просила меня встать на её сторону против фон Вальде, чтобы он не заполучил власть на землях Фронтира. А теперь она пыталась завладеть моей землей, воспользовавшись задолженностью перед банком Розенберга.

Пальцы сами сжались в кулак. Я всего лишь отказался лезть в свару двух дворянских домов, у меня своих проблем хватает. За моим участком кто-то присматривал, не обязательно из-за ближайших кустов, довольно и ушей на рынке в Преславице.

Соглядатай донёс ей, что Мейер снюхался с фон Вальде, подарил ему новый сорт картофеля и принимает от него переселенцев целыми обозами. И для Изабелль этого хватило. Она даже не приехала спросить и даже анонимного письма не посчитала нужным прислать. Взяла и записала меня во вражеский лагерь и, недолго думая, натравила на мою землю банковского прихвостня.

Мне даже сказать толком нечего по этому поводу. То, что она хотела использовать меня в своих целях — это я знал сразу. Случайно выпавшее письмо поставило жирную точку в нашем дальнейшем сотрудничестве.

— Войцех? — Радован подошёл от костров с охапкой пустых мисок. — На тебе совсем лица нет.

— Погляди на почерк, — я протянул ему все три анонимных письма.

Помощник сложил миски на телегу, поднёс бумаги к огню и долго водил по строчкам глазами. Потом Радован поднял на меня взгляд.

— Почерк одинаковый ведь, да? — спросил помощник.

— В этом я и хотел убедиться, — сухо ответил я. — Значит, у меня появился новый враг.

— Подожди, — Радован затряс головой. — Это же та дворянка, которая приезжала к тебе. У неё ещё герб с грифоном на карете красовался. Она же против графа тебя подбивала? А что изменилось?

— Теперь я в её глазах подчинённый графа, — я забрал письма и сел на край телеги. — Кто-то донёс ей про картофель и про переселенцев. Дальше она додумала сама. Раз Мейер сотрудничает с фон Вальде, значит, он — её враг, а с врагами у неё разговор короткий. Стоило графским переселенцам въехать на мой участок, как банк уже стоял у моих ворот, а ведь такую закладную готовят не один день.

Радован присвистнул и сел рядом.

— Это ж какие связи нужны, чтобы банкирский дом Розенберга по своей нужде гонять…

— Вот и я о том же думаю, — признался я. — Я её за обозлённую сироту держал. А у неё, выходит, достаточно денег и влияния, чтобы сотрудники банка с закладными по фронтиру в такую глушь катались. А что будет дальше? Покушение как на графа?

Мы помолчали. Костёр догорал на наших глазах, из палаток доносился громкий мужской храп, где-то заплакал и тут же утих ребёнок.

— И что теперь ты будешь делать, Войцех? — тихо спросил помощник. — Может обратиться за помощью к графу? Не зря же говорят, что враг моего врага — друг.

— Жить, как жили, — я пожал плечами. — Не думаю, что жаловаться — хорошая идея. Мне меньше всего хочется ввязываться в эти дворянские разборки. Пока у меня с графом хорошие отношения — буду продолжать сотрудничество. Не потому, что я ему верю, а по простому расчёту. Благодаря его помощи у меня, наконец, развязаны руки поднимать эту землю. Сотня рабочих вон спит по палаткам, лес валится, пройдёт неделя-другая, и появится, наконец, хороший дом для меня и семьи.

— А если граф и вправду таков, как она писала? Он же Гулосу давал семена синекорневого бурьяна…

Я повертел в пальцах письмо дворянки. Об этом я думал уже давно, с самого визита Штоля эта заноза свербела у меня в голове.

— Признаюсь, я ей поверил, — горько усмехнувшись, ответил я. — Складно всё выходило. А теперь гляжу на это письмо и понимаю, что она за человек. Пытается отнять у меня через банк землю из-за мешка картошки. Она ведь вполне могла и про графа сочинить. Целиком или наполовину. Может, у фон Вальде не было никакого сговора с Гулосом. А может, и был, только теперь я её словам цену знаю. Проверять придётся самому, и с графом ухо держать востро.

— Весело живём, — хмыкнул Радован. — Никогда бы не подумал, что она подобного рода проблемы начнёт создавать.

— Пустяки, — я усмехнулся и спрятал письма за пазуху. — Пока серьёзных проблем мне создать не успели. Пусть грызутся между собой. Я скоро начну выращивать мучник, и когда он заколосится как следует, мне ни графская милость, ни её помощь не будут нужны. Ради этого стоит какое-то время побыть на стороне фон Вальде. Даже если он претендует на корону этих земель.

Радован кивнул, забрал грязные миски и побрёл к бочке с водой. А я посидел ещё немного, глядя в тлеющие угли.

У меня появился враг среди дворян. Настоящий, с деньгами, со связями и обидой вместо здравого смысла. Рано или поздно это должно было случиться. Только вот в этом противостоянии у графа гораздо больше сил, главное, не нажить врага ещё и в его лице.

Я лёг в доме на лежанку, сунул письма под изголовье и заснул раньше, чем успел додумать, чем буду кормить сотню ртов завтра вечером.

Разбудил меня стук топоров.

Он вошёл в сон исподволь, вплёлся в него мерным перестуком так, что я даже не сразу сообразил, что происходит. Я ещё какое-то время лежал, соображая, где нахожусь, потому что плохо спал этой ночью.

Потом я вспомнил, как прошёл вчерашний день, от спасения Бажея на пруду до заговора Грейфам и банка против меня. Новые жители моего участка уже начали рабочий день, а я всё это время дрых, как барсук в норе. Пора вставать!

Я отвернул заслонку водовода и плеснул в лицо воды, наскоро оделся, вышел на улицу и встал на пороге.

Умом я, конечно, знал, что творилось на моей земле со вчерашнего утра. Сам же ходил между своими новыми людьми, глядел на разгрузку телег. Только вчера это воспринималось как бардак на участке. Много чужих людей ходят туда-сюда, суетятся, разбирают вещи, ругаются друг с другом по поводу и без, а сейчас каждый занят своим делом.

Рядом с амбаром три бабы колотили вальками бельё, мыльная пена стекала с корыт. От колодца двое ребятишек таскали воду коромыслом, вернее, тащил старший, а младший бежал рядом и держался за ведро, свято веря, что помогает.

Над большим костром около входных ворот висел котёл размером с большую бочку, и в нём булькала каша на весь двор. От запаха разваренной крупы у меня свело живот, хотя ужинал я не далее как вчера.

Дети носились по краю участка, у самой опушки. Кто-то, видать, уже объяснил им, что к грядкам соваться нельзя, и теперь вся мелюзга играла в догонялки подальше от посадок, а самый мелкий сидел на пне и ревел, что его не берут.

Мужики же были при деле все до единого. Со стороны леса летел тот самый перестук, что меня разбудил, у просеки визжала пила, ближе к выходу на просеку двое обтёсывали брёвна, и стружка кучерявилась у них под ногами.

Поодаль, у размеченной под избу площадки, стоял, опершись на костыль, Иржи и что-то втолковывал работникам, тыча костылём то в разметку, то в сторону просеки. Слов я не разбирал, но по лицам работяг видел, что инженер их гонял в хвост и в гриву.

Перед глазами развернулось уведомление от системы.

/Зафиксировано: становление поселения./

/Работников: 100. Занятость: полная./

/Моральное состояние: приподнятое./

/Запас продовольствия: менее двух суток./

Вон оно как. Система любезно напоминала мне о том, что скоро провизия закончится. Радует, что народ в духе, такие и работают веселее.

Ладно. С закупкой на последние деньги я разберусь сегодня же, а пока следовало обойти хозяйство и поглядеть на всё своими глазами.

Первым делом я направился к лесу, откуда стучали топоры. Просека за ночь и утро выгрызлась вглубь ещё на десяток шагов, и у края её пятеро мужиков как раз обступили сосну в два обхвата. Старший из них, кряжистый дядька с проседью в бороде, водил ладонью по коре и качал головой.

— Доброго утра, хозяин, — заметил он меня и утёр лоб. — Тадеушем меня кличут, я тут за старшего. Вы гляньте только… Что за дерево! Мы такие у себя в центральном округе только на картинках в храме видали.

— А что с ним не так? — я подошёл ближе.

— Да всё с ним так, в том и беда! — Тадеуш хлопнул по стволу, как хлопают по крупу доброго коня. — Вековуха! У нас такие лет сто как вырубили, весь строевой лес возят издалека и дерут за него втридорога. А тут стоит себе целая роща. Руби, не хочу! Только топоры её, заразу, не берут почти. Древесина плотная, как камень.

Он протянул мне топор, и я провёл пальцем по лезвию. Кромка и впрямь замялась, о простую сосну так лезвие не изведёшь. Я весело усмехнулся, всё сходилось. Лес вокруг моего участка рос на землях, куда дотягивалась живка узла, и рос он так же, как ряска на том проклятом пруду.

Для стройки лучшего материала и не придумать. Изба из такой сосны сто лет простоит и гнили не увидит. Вот только инструмент об эту благодать тупился со страшной силой.

— Точильных камней хватает? — спросил я.

— Камней хватает, рук не хватает, — вздохнул Тадеуш. — Вернее, руки-то есть, топоров мало. На ватагу в тридцать душ у нас полтора десятка топоров, и те у кого свои, у кого от соседа. Пилу вон одну на всех гоняем. Мужики по очереди машут, а очередь стоит и ждёт. Обидно, хозяин. Работы невпроворот, а мы половину дня простаиваем.

Я слушал его, и уже примерно прикидывал, в какую сумму мне это встанет. Топоры, пилы, точильные камни. Всё это стоило денег, а денег у меня оставалось ровно двадцать зиллингов, и на них ещё предстояло накормить сотню ртов. Впервые за долгое время я столкнулся с тем, что мне не хватает инструментов для своих работников.

А ведь решение лежало на поверхности, вернее, чуть под ней. Болотное железо. Бреннер со своих болот таскал торф, и в тех же болотах, я знал по прежнему миру, испокон веку копали ржавую болотную руду. Поставь я на участке кузню, посади в неё толкового кузнеца, и Бреннер возил бы мне руду так же, как возит торф. Всё ведь можно делать самому, только вот где человека толкового для этого дела найти?

Мечты, мечты. До собственной кузни мне ещё предстояло дожить, а пока следовало честно сказать людям, как обстоят дела.

— Инструмент будет, — пообещал я Тадеушу. — Явно не в ближайшие дни. Новый урожай продам, тогда и закуплю на всех топоры и пилы. А до той поры придётся работать с тем, что есть. Разбей людей на смены, чтобы топоры не остывали и никто без дела не сидел. Кто не рубит, тот сучья и кору пусть собирает для растопки, часть — пни корчует.

— Это можно, — кивнул Тадеуш. — Сменами оно даже сподручнее. А насчёт урожая, хозяин… — он замялся и понизил голос. — Мужики между собой толкуют, мол, земля у вас, говорят, не как у других землевладельцев в округе. Мы вчера мимо грядок шли, так там ботва такая прёт, в жизни такого не видели. А нам под своё хозяйство землицы в будущем нарежете?

— Землёй не я владею, — поправил я. — Арендую, как и все на фронтире. Раздавать её не в моей власти. А вот огороды при дворах нарежем каждому, расширимся, и того прибавим. При своём огороде с голоду не насидишься.

Тадеуш поглядел на меня долгим взглядом, будто взвешивал услышанное, потом кивнул и вернулся рубить «вековуху». А я пошёл дальше вдоль просеки.

У штабеля брёвен я встретил двоих парней, что ворочали стволы вагами, складывая их в кучу. Один из них, совсем молодой, белобрысый, работал голыми руками, обмотав ладони тряпьём. Рукавиц на него не хватило, как не хватило и топоров на бригаду Тадеуша. Тряпьё уже пропиталось потом и кровью из лопнувших мозолей.

— Ты так руки до костей сотрёшь, — сказал я ему. — Как звать тебя?

— Юрек, — парень спрятал ладони за спину. — Да ничего, хозяин, задубеют. У меня в Остроге и того не было, там я за миску отхожие ямы чистил. Тут хоть работа чистая, приятно сосновым лесом пахнет.

— Молодой ты ещё слишком для такой работы, — сказал я.

— Мне не на кого рассчитывать, господин, — криво улыбнувшись, ответил Юрек. — А если я не буду работать, то вы меня прогоните. Помру с голоду, как мои родители в центральном округе.

— Прогонять тебя никто не собирается, — кивнул я. — Но работу тебе нужно попроще найти на моей земле. Тот же хворост собирать, сучья на срубленном дереве убирать. Каждый должен быть при деле, которое ему по силам. Обратись к Тадеушу, скажи, что я тебя к нему отправил.

Вот и вся его жалоба, а ведь парень круглый сирота. Парень считал стёртые в кровь ладони везением. Я велел ему сходить к Ванде за жиром и куском холста, и по дороге к кострам думал о том, что у моих людей сотня таких историй, и каждая из них давила на меня теперь ощутимым грузом ответственности. Они пришли сюда за новой жизнью, и спрос за неё теперь был с меня.

У котлов руководила Ванда.

Вокруг неё крутились четыре приезжие бабы, и все четыре выслушивали упреки в свой адрес от жены инженера. Одна волос обронила в чан, вторая чуть не пересолила кашу, третья мешала не в ту сторону, а четвёртая, страшно подумать, посмела сунуться к котлу с немытыми руками. Ванда кричала на весь двор, и по её командирскому голосу я ещё издали понял, что кухня в надёжных руках.

— Господин Мейер! — заметила она меня и всплеснула ладонями. — Полюбуйтесь на кашу нашу. Жидкая, хоть в ней бельё полощи! Крупы я сыплю меньше, чем обычно, иначе к завтрашнему дню есть уже нечего будет. Мне сотню ртов кормить нужно, а в амбаре мышь скоро с голоду удавится!

— Знаю, Ванда, — я заглянул в котёл. Каша и впрямь выглядела как суп — Сегодня поеду на рынок, привезу крупы и муки. Один день придется потерпеть.

— Мяса бы ещё купить, — положив руки на пояс, заявила Ванда. — Беатрис вон с рассвета в лес ушла, а много ли дичи на сотню душ настреляешь? Вчера двух зайцев да куропаток принесла. Повезёт, если на зубок попадёт кусочек.

У меня уже были мысли по этому поводу. Беатрис хорошо знала местные леса, но никакая охотница на свете не прокормит сотню человек в одиночку. Птица в загоне хорошо подрастала на ряске, за это спасибо наводке от Бажея, только резать смысла не было. День поедим, а завтра будем опять кашу из топора есть.

— Дальше будет рыба, — спокойно ответил я. — Собери мне после завтрака десятка два мужиков из тех, кто удочкой или сетью ловить умеет. Каждому дай вёдра с корзинами. Есть тут неподалёку рыбное место.

— Рыбное? — Ванда прищурилась. — Это уж не то ли, про которое птичник Бажей вашей милости все уши прожужжал?

— Оно самое. Точно, совсем забыл. В подвале ещё остался карась копчёный. Каждому по кусочку маленькому хватит. Раздели на своё усмотрение.

Спустя час два десятка мужиков стояли передо мной с вёдрами, бреднем из обозных верёвок и парой самодельных удилищ. Я оглядел эту рыболовную бригаду и принялся объяснять дорогу.

— Пойдёте по тропе за забором до старой ветлы, от неё возьмёте чуть правее. Через пару километров выйдете к избе, а там живёт сосед мой, Бажей. Мужик он приметный, нос красный, сразу узнаете и через каждое слово Богов поминает. Хвала Богам за утро, хвала Богам за славный день. Не пугайтесь, он немного странный. Скажете, что от Мейера, что я прошу показать рыбные места на озере.

— А много ли рыбы в этом озере? — деловито спросил пожилой мужик с бреднем на плече.

— Мы недавно с Бажеем карася вытащили на тридцать четыре кило, — честно ответил я.

Строй недоверчиво загудел. Кто-то хохотнул, кто-то начал перешептываться, а мужик с бреднем аж крякнул.

— Вы, наверное, шутите? — недоверчиво спросил он.

— Не могу обещать, что у вас получится выловить такую крупную рыбешку, — усмехнувшись, заявил я. — Мне кажется, что это хороший повод проверить свои навыки рыболова. Всё, что поймаете, отдадите Ванде, она суп на всех сварит.

Рыбаки ушли гуськом в сторону участка Бажея, а я направился к размеченной площадке, где Иржи как раз раздавал указания строителям и присел на пенёк, вытянув ногу с деревянным протезом вперёд.

— Ну что, Войцех, — он похлопал ладонью по колышку разметки, — венцы начнём класть послезавтра. Я тут прикинул планировку. Для твоей семьи изба выйдет хорошая. Для каждого отдельная комната будет. Только вот разговоры разные среди работяг пошли… Народ спрашивает, где им самим дома ставить? Я бы улицу вдоль полевой дороги построил. Проще всего туда будет воду провести, да и телегам будет где развернуться, грядки твои в стороне остаются, никто по ним шастать не будет.

— Хорошая идея, — согласился я. — Только сперва достройте мою избу. А людям скажи, пусть до той поры присматривают себе места и лес готовят. К наступлению зимы всех жильём надо обеспечить.

— Успеем, — Иржи покосился на меня снизу вверх. — Ты им про оплату лучше скажи. Народ после тягот жизни в центральном округе смирный, сам не спросит, зато промеж собой уже некоторые шепчутся. Уже ходит слушок, что за еду всех батрачить заставишь.

— Вот об этом следовало сказать сразу, ещё вчера. Нужно собрать людей, объяснить им нынешний расклад дел.

Через десять минут передо мной стояла толпа новых жителей. Я выпрямился и повысил голос, чтобы услышали все.

— Повторять по одному не стану! Порядок у меня такой. Пока не продан первый урожай, работаете за кров и еду, всё записывается у Радована в амбарную книгу. Продам урожай, получите расчёт звонкой монетой, по записям, до последнего дня. Кто мне не верит — дорога на тракт открыта. Кто остаётся, тот с этой земли голодным не уйдёт. Всё, работаем!

Двор загудел, а Иржи усмехнулся в бороду и застучал костылём к штабелю. Простые слова, а народу только их и надо было. Своё обещание я сдержу. Главное, чтобы они и их семьи остались на моей земле. Впереди много работы, и мне нужны люди.

Обходя двор, я завернул и к палаткам, где старуха, та самая, что вчера качала младенца, теперь развешивала на верёвке стираные рубахи. Звали её бабкой Агатой, и за пять минут я узнал от неё больше, чем за день от всех остальных. И что народ в обозе шёл смирный, с одних мест, из-под Острога и дальше, из центрального округа. И что земля у них там третий год родила всё хуже, точно из неё жизнь вытянули, и оттого подались они на фронтир целыми дворами. И что у молодухи из крайней палатки второй день горит лоб, а сказать боится, как бы не выгнали хворую.

— Тельчанка? — у меня внутри похолодело.

Эту болезнь колонистов я знал не понаслышке, моя собственная мать едва от неё оправилась.

— Да не похоже, милок, — бабка Агата покачала головой. — Жару нет почти, горло красное. Застудилась в дороге, ночи-то холодные. Ей бы отвару горячего да отлежаться, а она в лес за лапником рвётся, боится, что без еды оставите.

— Никакой работы, пока не выздоровеет, — отрезал я. — И объяви всем, Агата, раз уж ты тут за старшую по палаткам. Кто захворал, идёт и говорит сразу, за хворь с моей земли никого не гонят. Если человек заболел, то способ вылечить я найду, а заразу до остальных не допущу.

Бабка закивала и посеменила к крайней палатке, а я остался стоять между верёвок с чужим бельём.

Бабка Агата, сама того не ведая, верно подметила, что из земли вытянули жизненную эссенцию. Хоть и выразила мысль она в странной форме.

Я-то видел изумрудный катализатор в деле и знал, что высасывает жизнь из земель центрального округа. Эти люди бежали не от неурожая или проклятия чернокнижников вражеской страны. Они бежали от отравы, которой сами же, по незнанию, потчевали свои поля, и удобрение это продавалось в каждой имперской лавке с казённой печатью на мешке.

Пока же меня ждали двадцать зиллингов в кошеле и рынок в Преславице. Я велел Радовану подготовить телегу, сунул за пазуху расписку банка, на всякий случай, мало ли кого встречу, и уже у ворот оглянулся на свой двор.

Стучали топоры, визжала пила, кричала Ванда, смеялись у амбара бабы, стиравшие одежду, и над всем этим плыл дым от котла с жидкой кашей. Моя земля обрастала людьми, как весенняя ветка листвой. Оставалось всего ничего. Прокормить этих людей до первого урожая.

Телега тронулась, и я покатил в Преславицу с самым тощим кошелём за последние месяцы и с самым большим хозяйством за всю здешнюю жизнь.

До Преславицы я добрался к полудню.

Ещё с околицы мне стало ясно, что в деревне что-то стряслось. Рынок стоял. Лотки побросали как есть, с товаром, и весь народ сбился плотной толпой на площади у колодца, теснясь плечами и вытягивая шеи. Над головами, на перевёрнутой бочке, возвышался имперский глашатай в запылённом до плеч казённом мундире и держал перед собой развёрнутый свиток с тяжёлой сургучной печатью.

— … доводится до сведения всех подданных! — летел над площадью его сорванный голос. — Именным указом Его Императорского Величества…

Я придержал лошадь у крайнего ряда, привстал в телеге и вслушался.

Глашатай набрал побольше воздуха и прокричал то, ради чего его сюда прислали.

И понял, что новости отнюдь не добрые.

Я привязал лошадь к коновязи и стал протискиваться в толпу. Народ стоял плотно, плечом к плечу. Меня толкали локтями, наступали мне на сапоги, но я упрямо ввинчивался вперёд, пока не выбрался к самой бочке, на которой стоял глашатай.

Вблизи стало видно, что казённый мундир на нём висит мешком, а сам вестник еле держится на ногах от усталости. Такие лица я видел у людей, которые не спали третьи сутки.

— … неприятель перешёл рубежи империи и вторгся в пределы западных провинций! — хрипло выкрикивал он, придерживая свиток обеими руками. — Приграничные области Лемарк и Тиссен оставлены войсками! Население оккупированных земель покидает свои дома.

Толпа загудела, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать дальнейшее.

— Ввиду скудости запасов центрального округа потоки беженцев по указу императора направляются в земли фронтира! Всем общинам и землевладельцам предписано принимать переселенцев и определять их к труду! Первые обозы достигнут восточных трактов уже к концу месяца!

Вот оно что. Война.

Про стычки на западных рубежах поговаривали и раньше, я краем уха слышал такие разговоры на рынке. Значит неприятель уже топтал имперскую землю, две провинции были потеряны, и людская волна, оставшаяся без дома, бежала теперь прямиком сюда, на фронтир. В центральном округе беженцев кормить было попросту нечем.

— А подати⁈ — заорал кто-то из толпы. — Про подати читай, чего мнёшься!

Глашатай сжал челюсти и развернул свиток дальше.

— Именным указом вводится военная подать! Со всякого хозяйства, промысла и торга в казну удерживается десятая доля дохода вплоть до окончания военного положения! Землевладельцам фронтира предписано увеличить поставки продовольствия!

Вот теперь площадь взорвалась по-настоящему. Кричали разом с десяти сторон, и в этих криках перемешались злость и страх.

— Десятину⁈ Да мы и так последнее отдаём!

— Сколько ж лет они там воюют⁈ Который год слухи ходят, а нам всё молчали!

— Куда смотрел император со своими генералами⁈ Довоевались!

— А беженцев куда⁈

Глашатай слушал, слушал, а потом вдруг рявкнул так, что передние ряды отшатнулись.

— Сами головой подумайте! — он обвёл толпу воспалёнными глазами. — Полстраны на ваш фронтир бежит, потому что жрать в империи нечего! Армия впроголодь воюет, обозы с хлебом до фронта не доходят! Хорошо ещё, что рубежи держим, могли бы уже давно всю войну проиграть! Вы этого хотите⁈ Чтобы неприятель вам тут подати назначал⁈ Тогда кричите дальше!

Толпа осеклась. Кто-то ещё ворчал, кто-то плевал себе под ноги, старик рядом со мной поднимал глаза в небо и шептал про последние времена, а бабы уже прикидывали вслух, куда селить чужаков и чем их кормить. Спорили, ругались, хватали друг друга за рукава. Обычная человеческая возня, которая заваривается всюду, где беда ещё не пришла, но уже показалась на горизонте.

А я стоял посреди этой толпы и думал.

Людей было жалко, тут и говорить не о чем. Я слишком хорошо помнил рассказы бабки Агаты про то, как люди покидали целыми деревнями давно обжитые места, и невольно перед глазами появились стёртые в кровь ладони Юрека. Теперь таких беженцев станет ещё больше, и у каждого за спиной остался дом, до которого дотянулась война.

Беженцы пойдут через фронтир, и всем им будет нужно одно и то же. Кров, работа и миска каши вечером. У меня была своя земля, лес и стройка, которой не хватает рабочих рук даже сейчас. Если к приходу обозов я успею подготовиться, разметить место под новые дворы, запасти еды, то смогу принять ещё людей. Не из милости, из простого расчёта, который выгоден обеим сторонам. Они получат то, за чем идут, а моё хозяйство получит руки, которых ему так отчаянно недостаёт.

И была ещё одна мысль, которая зацепилась за слова глашатая, как репей за штанину. Армия голодала. Обозы с провизией до фронта доходили через раз.

Неудивительно, что приграничные провинции сдали. Хлеб до фронта и не довезёшь, вот в чём беда. Зерно тяжёлое, мука сырости боится, обоз ползёт неделями. Неудивительно, что большая часть еды приходит в негодность.

Солдату на войне нужна еда, которая мало весит и долго хранится. В моём прежнем мире над такой провизией бились лучшие умы. Прессовали в брикеты всё, что нужно телу, белок, жиры и крахмал. На одном хлебе далеко не уедешь, нужно полноценное питание со всеми необходимыми веществами.

У меня как раз были готовые семена мучника, которые я вывел благодаря изумрудному катализатору. Растение из семени, которое даёт готовую муку прямо на стебле, и в этой муке, если верить системе, белка и углеводов было столько, сколько обычному зерну и не снилось.

Добавить к нему жир, ужать, просушить. Сделать плитку размером с ладонь, которой солдат сыт целый день. Если довести такое до ума, империя оторвёт этот припас с руками, и никакой граф со своими условиями мне больше не указ.

Пока это были только мечты, честно себе признался я. Но мечты имеют свойство сбываться у тех, кто готов отчаянно работать над задумкой.

Одно я понял на этой площади твёрдо. Времени у меня не осталось. То, что везут в центр Вернер и прочие здешние землевладельцы, империю не прокормит, это капля в море. Наставал час, когда каждый клочок плодородной земли шёл на вес золота, и мой участок, самый жирный на всём фронтире, обязан был заработать в полную силу. Быстрее, чем я планировал ещё вчера.

Я выбрался из толпы, поправил кошель с двадцатью зиллингами и зашагал к улице с торговыми рядами. Список дел на сегодня никто не отменял, и он у меня только что вырос вдвое.

Главная улица Преславицы тянулась от площади до самого поместья Гулоса, и обычно в базарный день здесь было не протолкнуться. Сегодня половина народа торчала на площади, пережёвывая новости, и я дошагал до лавки, где продают инструменты, быстрее обычного.

Лавка встретила меня голым прилавком.

Раньше хозяин выставлял товар прямо на улицу, вдоль стены рядами стояли лопаты и вилы, на крюках висели косы, красовались топоры на любую руку. Может, он сейчас стоит в собравшейся вокруг глашатая толпе? Я увидел приоткрытую дверь в лавку, толкнул её и вошёл. Хозяин, как оказалось, никуда не уходил.

Лавочник, пузатый мужичок с лысиной во всю голову, убирал в сумку какие-то свёртки, а полки за его спиной были пусты.

— Закрыто! — буркнул он, не оборачиваясь.

— А по виду и не скажешь, дверь-то нараспашку, — я прошёл к прилавку. — Мне бы топоров, хозяин. Штук пять для начала, да пару пил, да точильных брусков.

— Топоров ему, — лавочник разогнулся и оглядел меня с головы до ног. — Есть у меня три топора, последние. Сорок зиллингов.

— За три? — уточнил я.

— За штуку.

Я подумал, что ослышался. Хороший топор всегда стоил денег, пять зиллингов, ну семь, если работа качественная. Сорок зиллингов за топор были ценой хорошей коровы.

— Побойся богов, хозяин, — усмехнувшись, заявил я. — За сорок зиллингов топор должен сам лес валить и сам же брёвна тесать.

— А ты на меня не гляди так, я цену не с потолка беру, — лавочник бросил сумку в сторону и упёрся кулаками в прилавок. — Ты откуда такой свалился, мил человек? Железо в империи нынче на вес серебра. Всё сырьё, какое есть, казна под себя гребёт. Своих рудников в округе отродясь не водилось, крицу нам возили с запада, а что там теперь на западе, слыхал небось на площади? Обозы с рудой ещё по весне ходить перестали. Кузнецы городские сидят без железа, а какое достанут, куют для армии по казённому заказу. Мне товар брать негде и не по карману. Эти три топора я по старой цене купил, а новых не будет.

Он махнул рукой на пустые полки.

— Всё, наторговался. Лавку закрываю, буду солью да сукном промышлять, их пока возят. А железом нынче торговать всё равно что снегом летом.

Я стоял и молчал, переваривая услышанное. Двадцать зиллингов в моём кошеле только что превратились в половину одного топора. Вчера я торговался с банкирским домом о тысячах зиллингов, а сегодня мне не хватало на кусок железа с деревянной ручкой.

И дело было даже не во мне. Если железо встало по всему фронтиру, значит, встанут плуги, косы и подковы у всех, кто пашет и возит. Экономика империи трещала по швам не только из-за нехватки провизии. Проблемы в столице и центральном округе теперь дошли и до фронтира.

Мне нужна своя руда, свой уголь, своя кузница и хороший специалист в этом деле. Утренняя мысль из приятных мечтаний за один разговор перескочила в разряд вопросов дальнейшего развития моего участка. И у меня даже была идея, у кого спросить про руду.

— Бывай, хозяин, — кивнул я лавочнику. — Удачи в новых начинаниях!

На продуктовых рядах новости уже сделали своё дело. Торговцы, заслышав про десятину и беженцев, цены переписывали прямо на глазах, и я ходил вдоль лавок, хмурясь с каждым шагом. Крупы я взял два десятка мешков, ячменя побольше, сушёного гороха к нему, чтобы каша выходила сытнее. Той же крупы месяц назад я набрал бы вдвое дешевле.

У мясного ряда я приглядел две говяжьи ноги, тяжёлые, мясистые, и подозвал мясника.

— Когда забой был?

— Вчера на рассвете, клянусь Богами, — мясник хлопнул ладонью по туше. — Гляди сам, господин хороший, я товар не прячу.

Мясо на срезе было тёмно-красное, плотное, палец после нажатия ямки не оставлял. Жир белел, как ему и положено, ни следа желтизны. Понюхал сгиб у кости, там, где обычно начинается процесс гниения. Пахло свежей говядиной и ничем больше.

— Не врёшь, — признал я. — Почём обе?

— По нынешним временам восемь зиллингов.

— По нынешним временам совесть тоже подорожала, я гляжу. Пять, и возьму обе сразу.

Мясник нахмурился, поторговался для приличия и уступил за пять с половиной. Я взвалил ноги на плечо, донёс до телеги и пересчитал остаток. На крупу, горох, соль, мясо и мелочь по хозяйству у меня ушло восемнадцать зиллингов. Ещё пару недель назад такая закупка встала бы мне в десятку, и я бы ещё поворчал, что дорого.

В кошеле остались два зиллинга. Я подбросил монеты на ладони, поймал и усмехнулся. Владелец самой богатой земли фронтира, сто работников под его началом, должник банкирского дома ехал домой с капиталом в два зиллинга.

Не беда. Телега везла еды на две недели минимум, а за это время я успею разрешить все острые назревшие вопросы.

Только сперва предстоял ещё один разговор. Я развернул лошадь и покатил в сторону болот Бреннера. Через два часа я добрался до земель своего соседа. Сам хозяин обнаружился у штабелей нарезанного торфа.

— Давно не виделись, Войцех! — Бреннер разогнулся и вытер руки о фартук. — Никак торф закончился? Так я тебе говорил, бери больше.

— Торфа пока хватает, — я слез с телеги. — Я к тебе, Густав, по другому делу. Ты железную руду добываешь?

— Железо? — Бреннер почесал затылок. — Это ты не по адресу, у меня тут болото, а не рудник.

— А вот про это и потолкуем.

Мы уселись на штабель, я пересказал ему новости с площади и разговор в лавке. Бреннер слушал молча и нервно жевал губы.

— Значит, и железо кончилось, — подытожил он. — Дожили. Ну а от меня ты чего хочешь?

— Болотного железа, — сказал я прямо. — Я знаю, что на болотах можно добывать руду. Не самое идеальное сырье, но лучше, чем ничего. Неужели ничего не получилось добыть за это время?

Бреннер долго глядел на меня, потом усмехнулся и сплюнул в мох.

— Есть у меня руда. Сам покажу, чего время тянуть, дело нехитрое, — он ткнул пальцем куда-то за спину, в сторону мочажин. — Вон там, где осока растет, видишь? Это она от железа рыжая, корни у неё ржавчиной обрастают. Где вода из-под кочки сочится бурая, там оно и лежит. Руда под дёрном гнёздами сидит, на штык, на два вглубь. Поднимаешь дёрн, а под ним катыши бурые, с кулак или репу величиной. Бывают и вовсе крошкой, вроде гороха.

— Так, а почему ты его не копаешь? — поинтересовался я.

— А зачем мне это? — Бреннер развёл ручищами. — Руда, она сама по себе никому не нужна, из неё железо ещё выпарить надо. Катыши те сперва промыть надо, потом просушить, на костре обжечь, чтоб от всех примесей лишних избавиться. Печь нужна надёжная, дед её домницей звал, чтобы жар как следует держала, и вот в неё слоями уголь да руду складывать, мехами огонь раздувать полдня без продыху. И это я тебе про уголь ещё главного не сказал. Уголь нужен древесный и жрёт его печь в солидных количествах. А из печи потом что достаёшь? Крицу. Шлака много. И выйдет у тебя из десяти пудов руды пуда полтора кричного железа, мягкого, так себе железа, прямо скажем. Посчитай теперь, сколько усилий нужно приложить. Пока с запада возили крицу по хорошей цене, наша болотная руда никому и даром не сдалась. Добычей и продажей торфа гораздо выгоднее заниматься.

— Всё верно ты говоришь, — кивнул я. — Возни много, выход маленький… Привозное, конечно, было дешевле. Только теперь смотри, что выходит. Привозного больше нет и не думаю, что появится в ближайшее время. Топор в лавке стоит сорок зиллингов, и это пока в лавках хоть что-то есть. Через месяц железо на фронтире будет дороже золота. Хоть кричное, хоть какое. Твоя болотная руда из убыточной затеи превращается в золотую жилу, Бреннер. В прямом смысле!

Сосед поскрёб затылок. Считать выгоду он умел не хуже моего.

— Всё та-а-ак, — протянул он. — Только один я эту жилу не подниму. Руду копать — нужны руки. Уголь жечь — нужны и руки, и лес, у меня тут ни того, ни другого. Печь надёжную сделать надобно уметь. И главное, крицу в дело перевести может только кузнец, а где ты на фронтире кузнеца сыщешь? Они все при городах сидят, на казённых заказах.

— А теперь слушай, что есть у меня, — я загнул палец. — Лес. Я его сейчас активно добываю, пни с сучьями девать некуда — они у меня через неделю горой лежать будут. Чем не сырьё для угольных ям? Дальше, руки. У меня сотня работников, а к концу месяца, помяни моё слово, будет больше, беженцы с запада уже в дороге. Найдётся кому и дёрн резать, и мехами жар поддерживать. Мы же можем всё по уму сделать. Пройдись по своим болотам, разметь места добычи, покажи моим людям, что и как поднимать.

— А кузнец? — прищурился он.

— Надо искать, — признался я. — Может, среди беженцев попадётся, с запада ремесленный люд тоже бежит. Может, из города кого приглашу на свой участок, когда у городских кузнецов железо совсем кончится, а у меня своё появится. Дело наживное. Главное сейчас места добычи разведать, чтобы к приходу людей знать, где копать.

Бреннер думал недолго. Поглядел на свои мочажины, на рыжую осоку, прикинул что-то на пальцах и протянул мне ладонь.

— По рукам, Войцех. Только уговор, долю пропишем у твоего грамотея в книге, я в этих ваших записях не силён, но отчёты в Земельное бюро никто не отменял.

— Договорились, — я пожал ладонь. — Радован заведёт отдельную страницу под добычу руды.

Обратно я ехал уже в сумерках и всю дорогу крутил в голове будущую цепочку. На болотах будем добывать руду, вырубка леса в округе даст уголь, домница поможет получить крицу, кузнец куёт топоры, топоры валят лес, из которого построим дома и примем новых людей. Круг замыкался сам на себя и с каждым оборотом становился шире. В моём прежнем мире такое называли производственным циклом.

Дома телегу с мешками встретили так, как в иных краях встречают королевский обоз. Ванда чуть не прослезилась, увидев, что я купил мяса, мужики потащили мешки в амбар бегом, а говяжьи ноги отправились в погреб под её личным конвоем.

Участок жил своим чередом, и перемены на нём я замечал теперь каждый вечер, как замечают, насколько подросло дитя. У площадки под избу лесорубы с Иржи уже уложили на угловые валуны первый венец, толстенные брёвна лежали плотно, стык в стык, и двое мужиков конопатили пазы мхом. Медленно шло дело, топоров по-прежнему не хватало, но сруб рос, и от одного его вида на лице у меня появлялась улыбка.

А ещё за день расчистили землю. Ближний клин у старого огорода стоял чистый, пни выкорчеваны, корни выбраны, соток тридцать доброй земли ждали своего часа. Я прошёлся по этому клину до самых сумерек, прикидывая и так и этак, и к ночи у меня уже был готов план.

Десять соток пойдут под помидофель, под договор с графом. Оставшиеся двадцать я отведу под мучник, и с этих соток начнётся моя настоящая независимость, а если повезёт, то и получится сделать идеальный походный паёк для армии империи.

— Юрек! — окликнул я белобрысого парня, который таскал воду к котлам. — Пойдёшь ко мне в подручные, буду учить тебя выращивать растения. И приятеля себе возьми посмышлёнее.

Приятель нашёлся мигом, вихрастый пацанёнок по имени Стась, из тех, что вчера гоняли в догонялки у опушки. К ним я добавил двух баб постарше, у которых руки по земле скучали, и вышла у меня первая огородная бригада.

Учёбу я начал с самого главного. Выставил перед ними корзину с графскими клубнями, чашу с изумрудным катализатором и поднял её повыше.

— Слушайте меня внимательно. Вот этот порошок зовётся изумрудным катализатором. Благодаря ему можно быстро проращивать растения. Только в землю ни в коем случае добавлять порошок нельзя.

— А чего ж с землёй-то станется? — опасливо спросила одна из баб.

— Умрёт земля, — ответил я просто. — Не сразу, на это нужно время. Там, откуда вы приехали, земля перестала плодоносить в том числе и из-за имперского удобрения. А вот семечко прорастить самое то! Никакого вреда для земли не будет.

Бабы переглянулись и закивали. Уж они-то помнили, какой стала земля у них дома.

Дальше пошла наука на пальцах. Я развёл каплю катализатора в бадье с водой, окунул туда первые клубни, и уже через пять минут глазки на них проклюнулись белыми ростками, на что в обычной жизни нужно было ждать следующего года.

Юрек глядел на это открыв рот, Стась немедленно спросил, можно ли так же вырастить себе сапоги. Потом я показал прививку, срезал у томатного сеянца стебелёк наискось, подобрал такой же срез на картофельной ботве, свёл их и замотал лыком.

— Внизу картошка, наверху помидоры, кормятся от одного корня, — объяснял я, пока четыре пары рук неуклюже повторяли за мной. — Ваше дело сделать ровный срез да обвязать туго. Приживётся или нет, уже моя забота.

Хлопоты эти были особого свойства. Каждое сросшееся место я потом обходил сам и по капле вливал в него живку, самую малость, ровно столько, чтобы ткани схватились наверняка. Со стороны это выглядело так, словно я просто трогал рассаду пальцами.

Оставалась земля. Тридцать соток целины, пусть и раскорчёванной, нужно было поднять, перекопать и разбить под грядки, и вчера я потратил бы на это неделю труда всей бригады.

Я отошёл к краю клина, прикрыл глаза и потянулся с помощью «Сейсмического Резонанса» вниз, под землю, туда, где в прохладных глубинных ходах дремал мой самый необычный работник.

Корнепий отозвался сразу. Я мысленно представил ему картинку, наш клин от колышка до колышка, рыхлую землю, перевёрнутые пласты, и подкрепил её обещанием самой крупной картофелины из погреба.

Земля на краю поля вспучилась горбом.

Что тут началось! Бабы с визгом кинулись к палаткам, Стась залез на штабель брёвен, лесорубы у сруба схватились за топоры. Из земли выполз бурый зверь размером с доброго кабана, повёл мордой по сторонам, фыркнул и ушёл обратно в землю, как пловец уходит в воду. И по клину, от края до края, побежала земляная волна.

Он шёл под самой поверхностью, перекапывая почву когтищами, нижние пласты выворачивались наверх, комья рассыпались, слежавшаяся за годы земля вздыхала и оседала рыхлой периной. Там, где прошёл живкорой, грядку можно было разбивать хоть сейчас, лопате на этом поле осталась разве что мелкая доводка.

/Зафиксировано: глубокая вспашка с переворотом пласта./

/Структура почвы: улучшена. Насыщение воздухом: значительно повышено./

/Сейсмический Резонанс: связь с питомцем укрепилась./

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: 280/400. Текущий уровень 8./

Я стоял на меже, ничего не делал руками, и навыки мои росли сами собой. Было в этом что-то до смешного несправедливое, и я не выдержал, рассмеялся в голос.

Примерно три недели назад мы с Радованом поднимали первые грядки вдвоём. Я помнил, как лопались мозоли и как ныла к вечеру спина, помнил, как мы таскали воду вёдрами с колодца.

С тех пор прошло не так уж много времени. Теперь землю мне пахал питомец живкорой, воду по грядкам гнал водовод Иржи, рассаду готовили четыре пары чужих рук, а сам я стоял и смотрел. Ситуация в империи стала хуже, цены кусались, война катилась с запада, и всё же моя собственная жизнь, вопреки всему этому, налаживалась с каждым новым днём.

К вечеру десять соток стояли засажены помидофелем, ровными рядами привитой рассады, и над каждым рядом я прошёлся Взором Фермера, проверяя, как схватились прививки. Прижились все до единой. Графская доля была в земле, и осенью первая партия урожая уйдёт в голодающий центр.

Оставалось главное — проращивание готовых семян мучника.

Двадцать соток земли, перекопанной живкороем, ждали ту самую культуру, ради которой я и затевал всё это. Мой билет к независимости от графской милости и банковских закладных.

К драгоценным семенам я не подпускал ни Юрека, ни баб — эту работу делал сам. Опустил горсть семян в раствор с изумрудным катализатором и стал ждать, когда проклюнутся ростки, как это было утром с картофельными глазками.

Минута. Другая. Третья.

Ни ростка, ни трещинки на оболочке. Картофель отзывался на имперское удобрение сразу. Я нахмурился и добавил ещё щепотку. Взял одно семя, положил на ладонь, посмотрел на него с помощью Взора Фермера.

И замер.

Перед глазами появилось уведомление от системы.

/Внимание: обнаружена аномалия развития культуры «мучник»./

/Реакция на изумрудный катализатор: отсутствует./

/Природа явления не определена./

/Рекомендуется прекратить внесение катализатора./

Ничего не понимаю. Я ведь вывел семена из мучника с помощью катализатора, а сейчас у меня не получается их прорастить.

И что это за аномалия?

Я взял одно семечко, размером с песчинку, положил на ладонь и посмотрел на него с помощью навыка «Взор Фермера».

Странно, что раньше этого я не замечал. Стенка семени была утолщена, наращена в несколько плотных слоёв, словно обожжённая глина. Ростку сквозь такую защитную оболочку не пробиться, сколько его ни подгоняй с помощью изумрудного катализатора. Единственное, что радовало, — искра жизни внутри была.

И тут до меня дошло, откуда эта оболочка взялась. Я стал вспоминать, как всё делал, и картина сложилась быстро.

Например, клубень картофеля, если разобраться, представляет собой запас ценных для растения питательных веществ. Изумрудный катализатор берёт силу для ускоренного произрастания именно из него.

А что такое семечко мучника? Пылинка. Когда я взял коробочки с мукой и обработал их изумрудным катализатором, мука рассыпалась на тысячи мелких крупинок, и из каждой имперское удобрение вытянуло почти всю влагу и большую часть живки.

Семя мучника, спасая зародыш внутри, ответило единственным доступным способом. Наглухо закрылось, нарастив вокруг будущего растения очень крепкую оболочку, чтобы имперская отрава не вытянула последние остатки жизненной эссенции.

/Анализ культуры «мучник» дополнен./

/Аномалия классифицирована: защитная реакция семени./

/Причина: критическая потеря влаги и живки при обработке удобрением «Изумрудный катализатор»./

/Повторное внесение удобрения приведёт к дальнейшему уплотнению оболочки, проращивание будет невозможным./

Удивительно! Как это растение готово бороться за свою жизнь. Зачастую культурные растения очень хилые. Избыток сырости приведёт к плесени, если семечко долго не садить или просто всхожесть со временем упадёт. Насекомые-вредители тоже могут попортить всхожесть, повредив оболочку будущего растения. А здесь такая сильная ответная реакция на воздействие изумрудного катализатора.

Имперское удобрение вытягивало жизненную эссенцию из целых провинций. Рожь, пшеница, репа, всё, что веками кормило империю, принимало его покорно и умирало вместе с землёй, никто из них так и не научился обороняться. А мучник научился.

Я опустил семечко обратно в горку таких же песчинок и честно признался себе, что виноват сам. Поторопился.

Половину полученных коробочек с первого куста я пустил на хлеб. Сотня ртов уговорила его за пару дней. Сотрудник банка Розенберга как знал, когда приезжать.

А оставшиеся четыре коробочки я, недолго думая, ранее перевёл в семена катализатором, как привык ускорять рост других растений. С картошкой прокатывало, с помидорами тоже, вот я и решил, что получится в очередной раз быстро перейти на новый этап выращивания.

Дай я растению дозреть своим путём, оно само отсыпало бы мне семян, готовых для проращивания. Но ждать я не захотел, поэтому теперь и ломаю голову как мне их теперь сажать.

И это была ещё не вся беда. Если катализатор оказывает такое губительное воздействие и на семена, кто поручится, что он абсолютно безвреден для клубней и рассады? Ускоряет он исправно, а вот над тем, что он забирает взамен, я по-настоящему задумался только сейчас.

Но сперва следовало спасти то, что есть. Другого реликтового семени у меня не было, и взяться ему было неоткуда. Если у меня не получится прорастить эти песчинки, то всем моим планам конец. Придется полагаться на обычные злаковые растения. Не сказать, что это худший вариант, но у мучника было существенное преимущество.

Не нужно строить мельницу, чтобы получить муку. Существенная экономия времени, не говоря уже о его составе и весе. Ведь коробочка с мукой весит немного, но даёт очень много теста при замешивании с водой.

Пытаться расковырять песчинку — идея сомнительная. Можно повредить зародыш. Значит, стенку нужно было чем-то размягчить.

Я пошёл к штабелю торфа. Бреннер в последний раз привёз мне среди сушёных брикетов и несколько пластов сырого и тяжёлого от болотной воды.

Это идеальный субстрат для выращивания. Торф с болот Бреннера был насыщен живкой.

Пробу я сделал тут же, на краю своих двадцати соток. Выкопал пальцами ямку в рыхлой, перепаханной Корнепием земле, объёмом с малую кружку, уложил в неё ком сырого торфа, размял и вдавил в середину семечко, на палец вглубь, так, чтобы субстрат окружал его со всех сторон. Сверху прикрыл тем же торфом.

И мысленно обратился к системе, чтобы посмотреть на полученный результат с помощью «Взора Фермера».

Влага подступала к плотной стенке и потихоньку смягчала её, слой за слоем, а растворённая в торфе живка просачивалась следом. Условия для упрямого семечка мучника вышли лучше некуда.

/Зафиксировано: благоприятная среда для прорастания культуры «мучник»./

/Прогноз: всхожесть возможна. Требуется постоянная влажность./

Уходить от лунки сразу я не смог, любопытство пересилило. Присел рядом на корточки и четверть часа глядел, как влага подбирается к зародышу. Невооруженным глазом и не заметишь ничего, но под оболочкой семени зародышевый стебелёк качнулся и потянулся к влаге, как тянется к костру озябший путник. Оболочка, которую не мог осилить изумрудный катализатор, отмякала под воздействием растворенной в болотной воде жизненной эссенции.

Я выдохнул и вытер ладони о штаны. Значит, всё работает. Теперь нужно то же самое проделать с остальным посевным материалом. Очень много времени на это уйдет, но, увы, других вариантов у меня нет.

Меня осенило. А зачем мне одному этим заниматься? Я ведь не просто так себе взял помощников, чтобы заниматься огородом. Рано или поздно я бы упёрся в потолок, когда мне просто физически не будет хватать времени все делать самому.

Радована я ведь научил помогать себе, когда пользовался изумрудным катализатором. Пора готовить надежных фермеров-помощников. Я позвал мальчишек и женщин к себе.

— В общем, я хочу засадить двадцать соток земли растением, о котором вы, скорее всего, никогда не слышали, — начал я. — Называется оно мучник. Пацаны будут копать небольшие лунки. Вот такую, глядите, — я выкопал образец у их ног. — С кружку глубиной, не больше. Меж лунками отступаете на две стопы, ряд за рядом. Бабоньки, у вас задача будет чуть посложнее — вам придётся носить торф и укладывать его в лунки, только сырой, я покажу какой. А семена кладу я сам, и никто, кроме меня, к ним не притрагивается. Всем всё ясно?

— Я слышала краем уха, что этот торф с гиблого места? — осторожно спросила одна из женщин. Зофьей её звали, имя я подслушал случайно, когда бабы переговаривались между собой. Баба богобоязненная. — Болото, оно ведь место нечистое. Не потянется ли какая дрянь за ним на грядки?

— Потянется, — усмехнувшись, ответил я. Зофья резко изменилась в лице. — Только не дрянь, а сила. Болото, чтоб ты знала, место, где земля сама себе корм готовит. Так что клади смело.

— А что за мучник такой? — поинтересовался мальчишка, которого звали Стась. — На нем мука растет?

— С одной песчинки получается куст, на котором растут коробочки. Ты верно догадался, что название такое у растения не просто так. Внутри действительно находится вещество, чем-то похожее на муку. С одной такой коробочки можно пять добрых лепёшек испечь, — едва заметно улыбнувшись, ответил я. — А теперь посчитай лунки до конца поля и узнаешь, сколько лепёшек ты сегодня «посадишь».

Стась начал считать вслух, сбился на четвёртом десятке и взял в руки лопату, чтобы выкопать лунки.

Как работать ясно было не всем. Это выяснилось достаточно быстро.

Юрек с первой же лунки загнал лопату на полный штык и вырыл яму, в которую поместилось бы ведро торфа. Я подозвал его поближе, присел и выкопал лунку голыми пальцами.

— Гляди. Земля после вспашки мягкая, как пух, тут силу прикладывать вовсе не надо. Лопату отставь, бери вот, — я дал ему короткую палку. — Ей и ковыряй. Глубже кружки уйдёшь, семечко расти не будет.

— Почему? — недоумевающе спросил Юрек.

— Ну, ты представь, сколько ему сил надо, чтобы такой слой торфа преодолеть до земли. А ему ведь для роста солнечный свет нужен. Растения дышат, как и люди.

— Хорошо, господин Мейер, — ответил пацан. — Постараюсь настолько глубоко не копать.

Услышав мои слова, Зофья странно на меня покосилась, словно я несу какую-то ересь. Я криво усмехнулся, поймав досадную мысль, что лучше взять себе в помощники детей.

У них меньше предрассудков. Даже если бы я объяснил, как растения дышат, как происходит фотосинтез и другие сложные процессы при их росте, то меня бы всё равно не поняли. Поэтому объяснял на предельно доступном для жителей этого мира языке.

Старшая, тётка по имени Марыля, натаскала столько торфа, что Юрек и Стась едва успевали копать лунки. Да только даже не глядела, что берёт в руки. Большая часть торфа, который она принесла, была сухой и плотной. Я взял один такой кусок, разломил и показал ей срез.

— Смотри. Он снаружи влажный, а внутри спрессован. Семечко в таком задохнётся, ему воздух нужен не меньше воды. Бери вот такие — рыхлые и насыщенные влагой, — я подцепил ножом ком сырого торфа и раскрошил его в ладони. — Видишь, как рассыпается? Вот такой в лунку и нужно класть. А плотный сперва раскроши и водой залей, тогда сгодится.

Зофья вновь на меня косо глянула, услышав из моих уст, что семечко может задохнуться. Не удивлюсь, если завтра на мой участок приедет инквизиция. Если она, конечно, есть в этом мире.

К полудню возле поля начала собираться детвора из палаток, поглядеть, чем это занят хозяин со своими работниками. Сперва они просто смотрели со стороны, потом самый смелый вызвался помогать, за ним потянулись остальные. Самых смышлёных я привлёк к работе, дотошно объясняя, что нужно делать.

Таскать воду к лункам, подносить торф. Между делом я рассказывал детям про мучник, у которого мука растёт прямо в коробочках на стебле. Детвора слушала, открыв рты, а заодно и работала так, что взрослым женщинам оставалось только поспевать.

Марыля посмотрела на это, поджала губы и с того момента браковала торф строже меня самого. Мои новоиспеченные помощники схватывали всё на лету, только нужно было время, чтобы рука набилась.

Первые три ряда всё равно шли через пень-колоду. То лунка мелкая, то торф сухой, то Стась внезапно вздумал мне помочь и стал вдавливать семечко кулаком, как гвоздь. Я ходил вдоль рядов, показывал, поправлял, объяснял по третьему кругу и постепенно смирялся с простой мыслью. Одними своими руками я это поле не подниму, даже с Взором и всеми навыками разом. Хозяйство росло быстрее, чем я успевал всё делать сам, и главным моим «урожаем» в этом месяце станут люди, которые умеют работать, когда я не стою у них за спиной.

Хоть Стась и порывался помочь с семенами, я доходчиво ему объяснил, что это моя забота. Я шёл за пацанами по рядам, склонялся над каждой лункой и укладывал песчинку в торфяной субстрат на палец вглубь.

И после каждого закладывания семечка сверялся через «Взор Фермера» с полученными результатами. Тут меня ждало ещё одно неприятное открытие.

Часть семян оказалась пересушена, искра жизни в них не теплилась, катализатор просто вытянул из них всю живку. Такие я откладывал в отдельную плошку, и к полудню плошка набралась тревожно полной. Повезло, что муки в четырёх коробочках было много и семенного материала вышло немало.

К полудню солнце разошлось не на шутку и стало печь голову даже сквозь шапку. Из дома вышла мать, позвала всех к столу, и бригада моя снялась с поля дружнее, чем приступила к работе. Мать задержалась около будущего поля мучника, поглядела на ряды лунок, на мои грязные по локоть руки.

— Иди хоть поешь. Земля твоя никуда не убежит.

— Сейчас приду, только ряд досажу.

— Знаю я твоё «сейчас», — она покачала головой и ушла к кухне под открытым небом.

Я отпустил бригаду есть, а сам остался работать. Спина ныла, пальцы были чёрными от торфа, пот заливал глаза, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Давно я так не работал на собственной земле. С той самой поры, как мы с Радованом вдвоём поднимали первые грядки. Только тогда за спиной у меня была пустая делянка и долги, а теперь стучали топоры, на глазах рос новый дом, и от всей этой суеты у меня прибывало сил, как у семечка от живки.

К вечеру мы закончили. Примерно такой результат я и предположил. Жаль, что у моих работников не хватает топоров, чтобы быстрее расширять земли. Но даже этого хватит, чтобы вывести на рынок фронтира муку.

Жаль, что обычный землевладелец с мучником не совладает, хоть год его учи. Со временем растение придётся переделывать, вести отбор, менять свойства, чтобы оно прощало человеку ошибки. Но это потом. Сперва пусть взойдёт то, что посеяно, пусть даст новые коробочки, а там поглядим, что из этой муки получится. Может быть, что после моей спешки с катализатором и глядеть будет не на что.

Радован, разумеется, явился к шапочному разбору с амбарной книгой и потребовал цифру для записи. Лунки он пересчитывать не полез, поверил моей прикидке, но страницу озаглавил со всей серьёзностью, «посев культуры мучник», и я не стал ему говорить, что от этого опытного посева зависит половина всех моих планов.

Поливать лунки я попросил своих новых помощников каждый вечер и пальцем проверять, чтобы торф оставался влажным.

Солнце село, бригада разбрелась по палаткам, а мне не сиделось. День вышел долгий, но ноги сами понесли меня со двора, знакомой тропой, к региональному узлу живки. С той ночи, как я завернул русло жизненной эссенции от полей Вернера, я у узла не был, и пора было поглядеть, чем обернулось моё решение.

Тропа к узлу заросла за эти дни свежей травой. В прошлый раз я бежал этой тропой, загоняя себя, с таймером в углу глаза и пятью процентами резерва.

Ещё от опушки я увидел перемену. Крона была усеяна зеленью, и даже в сумерках было видно, как она загустела. Взор Фермера показал остальное. Живка стекалась к узлу и копилась в стволе, медленно, как копится вода в пруду после засухи. До прежней силы дубу было далеко, резервуар его подыстощился так, что дна я не видел и теперь, но течение развернулось. Узел набирал силы.

Кое-где на мёртвых с виду ветвях проклюнулись свежие побеги, кое-где жизнь уже не вернулась. Несколько толстых сучьев и пара ветвей потолще моей руки высохли насовсем, живка обтекала их стороной.

Мне стало жаль, что так вышло. Дуб веками кормил эти земли. Неизвестно ещё, станет ли он когда-нибудь прежним. Но он выстоял, а с сырым торфом Бреннера на моих грядках я давал ему шанс отдохнуть.

А мёртвые ветви я решил забрать. Дерево, выросшее на узле живки, само по себе было материалом, какого ни в одной лавке не сыщешь. Из ровного длинного сука выйдет удилище, которому сносу не будет, и удилище это послужит любому из моих рыбаков. Из развилки можно выпилить грабли, из сука потолще выйдут черенки и лопата. Материал висел даром, надо было только взять его, не поранив живое.

Для этого у меня была Жатва Живки. Я прикладывал ладонь к основанию мёртвого сука и тянул, выбирая последние капли живки из отмершей древесины и возвращая их стволу. Сухое отделялось от живого чисто, по самой границе, сук обламывался под рукой с сухим щелчком, не оставляя раны.

Моя рыбацкая артель ходила к озеру Бажея с самодельными удилищами из первой попавшейся лещины, и половина этих палок уже треснула. А удилище из мёртвой ветви узла живки переживёт и удильщика, и его внуков.

А поглядывая на плахи, я думал уже о другом. Дерево у меня теперь было, железо намечалось, болото Бреннера обещало руду. Сведи всё это в одни руки, в одну мастерскую при кузне, и мой участок начнёт делать инструмент сам, для себя и на продажу.

За час я набрал добрую охапку материала для будущих инструментов. Донёс до сарая, сложил у стены.

Можно было идти спать со спокойной душой, но одна мысль меня не отпускала.

Дуб живку копил. А Вернер её больше не получал, и поля его доживали на старых запасах. Мне вдруг захотелось поглядеть своими глазами, как быстро тает украденное. Сколько его земле осталось, неделя, месяц? И что будет делать сосед, когда его образцовое хозяйство перестанет приносить урожай, как центральный округ?

Ноги у меня гудели с самого полудня, и всё же я пошёл. Пешком, в ночь, через перелесок, на дальний край, туда, где начинались вернеровские поля.

Земли соседа начинались сразу за перелеском, и даже ночью было видно, что хозяйство здесь держали в строгости. Изгородь стояла жердь к жерди, межи выкошены, вдоль дороги тянулись канавы.

Луна светила вполсилы, но мне хватало. Я вышел к жердяной изгороди, за которой тянулись ровные, ухоженные ряды какой-то зелени, встал у крайнего столба и посмотрел с помощью «Взора Фермера».

И присвистнул.

Живки в этой земле почти не осталось. Ботва ещё зеленела, ряды ещё стояли ровно, но вскоре это всё закончится. Растения доедали последнее, что успели набрать в стебли и корни. Счёт шёл даже не на недели, на дни. Ещё немного, и вся эта зелень поляжет разом, как подкошенная, и никакой катализатор её не поднимет, потому что тянуть ему из этой земли уже нечего. Всё, что Вернер выращивал на изумрудном катализаторе, вот-вот исчезнет у него на глазах.

А ведь на этих полях работали люди. Десятки людей, которым скоро станет нечего полоть и нечего убирать. Куда они пойдут, я знал и так. И у меня для них найдётся работа.

Жалости к соседу я в себе не нашёл, сколько ни искал. Всё это великолепие стояло на ворованном, на живке, которую его ритуальная дрянь тянула из общего узла, и плати за это великолепие приходилось всей округе, от дуба до последней делянки. А вот что станет делать сам Вернер, было и вправду любопытно.

Скорее всего, он сделает то, что делают все дельцы его породы, когда корабль идёт ко дну. Начнёт спешно продавать, зерно, скот, а под конец и людей распустит, и запишет всё это в убытки, и будет искать виноватых.

Скрип я услышал раньше, чем увидел свет.

По дороге вдоль поля катилась телега, и на передке её покачивался фонарь. Я отступил от изгороди в тень, фонарь качнулся, и свет мазнул по лицу человека, что держал вожжи.

Я замер.

Этого человека я не видел очень давно. И уж кого-кого, а его встретить здесь, ночью, у полей Вернера, я не ожидал совсем.

Телега поравнялась со мной, фонарь качнулся, и жёлтый свет выхватил из темноты лицо.

Это был Отто Бауэр. Бывший земельный инспектор, что когда-то приехал оценивать мой запущенный участок. Человек, которому я растил тихоцвет от тяжёлой бессонницы. Что он забыл на фронтире?

Неужели опять в инспекторах ходит? Он ведь, помнится, собирался распрощаться с этим ремеслом, наездился по командировкам, что заработал себе бессонницу, с лечением которой ему даже не могли помочь столичные лекари.

Додумать я не успел, потому что Бауэр повернул голову и увидел меня.

Вожжи в руках у него дрогнули, глаза стали круглые, как две монеты, и глядел он на меня так, как глядят на покойника, вставшего у дороги. Лошадь остановилась.

— Мейер?.. — выдавил он наконец. — Войцех Мейер? Не могу поверить своим глазам. Вы живы…

Я не сразу понял, к чему он клонит. Но вскоре я вспомнил нашу последнюю встречу. Он, видимо, решил, что я не смогу пройти проверку от его коллеги Ганса Шредера. У меня ведь была годичная задолженность по отчётам в Земельное бюро.

— Живее всех живых, господин Бауэр, — я вышел из тени к телеге. — Прошу прощения за прямоту, но вы посмотрели на меня так, словно увидели перед собой призрака.

— Почти что, — он выдохнул, снял шапку и вытер лоб, хотя ночь стояла прохладная. — Вы-то что на дороге делаете в такой час?

— Возвращаюсь домой из Преславицы, — соврал я и кивнул на телегу. — А вы какими судьбами? Никак снова по инспекторской части?

— Боги упаси, — Бауэр даже руками замахал. — Отъездил я своё. Даже если бы меня Земельное бюро вновь позвало на работу — отказался бы, не думая. Нет, господин Мейер, я нынче сам себе хозяин. Да вы садитесь со мной рядом на козлы. Подвезу, куда скажете, по дороге и поговорим. Ночь длинная.

Я забрался на телегу. Кузов оказался загружен мешками с провизией. Вскоре мы медленно покатили вдоль полей Вернера.

— Ну, рассказывайте, — Бауэр всё косился на меня. — Участок за вами остался? Я ведь, признаться, похоронил вас тогда. Как узнал, что вместо меня к вам Шредера отправили.

— Рано хоронили. Проверку я прошёл, участок за мной, годовую задолженность по провизии закрыл. Семья вот недавно приехала из центрального округа, мать с сестрой. Сейчас у меня на земле сотня работников, его сиятельство граф прислал переселенцев. Лес валим, поля расширяем, строительство вовсю идёт. Так и живём, господин Бауэр.

Телега проехала добрых десять шагов в тишине, только колесо поскрипывало.

— Сотня работников, — повторил он наконец. — У вас? На сорок седьмом участке⁈ — Он покрутил головой и рассмеялся, тихо, с облегчением, как смеются, когда с души сваливается тяжёлый груз. — Нет, вы не подумайте, я не со зла. Просто я же Шредера знаю, как облупленного, мы с ним не один год в одном округе работали. Если ему попадается дело, касающееся задолженности перед империей, то результат его проверки всегда один: недоимка взыскана, участок изъят, должник выселен. Судьба человеческая для него что запись в реестре, зачеркнул и дальше пошёл. Я как узнал, что он к вам едет, так, грешным делом, и решил, что ваша судьба предопределена. Признаться, я ведь думал, вы уже где-нибудь в Серых землях киркой машете. Или сбежали и скрываетесь где-нибудь на Фронтире. Потому и обомлел, когда вас у дороги увидал, ночью, у чужих полей. Ну, думаю, вот и призрак должника явился по мою душу. Я ведь должен был вести ваш участок, только вот у Земельного бюро свои планы на мой счёт оказались.

— Призрак, который прошёл проверку Шредера, — усмехнулся я.

— За одно это вам, Мейер, следовало бы медаль выдать, — совершенно серьёзно сказал Бауэр, и мы оба рассмеялись.

Смеялся он легко, и вообще, приглядевшись, я его не узнавал. Тогда, на моём участке, сидел передо мной серый, измотанный человек с мешками под глазами, из которого работа в Земельном бюро выпила жизненные силы почти досуха. Теперь щёки у него округлились, глаза глядели живо. Отставка явно пошла ему на пользу.

— А сами-то вы чем нынче живёте? — спросил я. — Вижу, торгуете?

— Торгую! — с удовольствием подтвердил он и приосанился. — Торговая компания «Бауэр и сыновья», прошу любить и жаловать. Оба моих обалдуя при деле, старший, Клаус, весь в разъездах, младший на складе сидит. Склад у меня на самой границе центрального округа с фронтиром, место золотое, все тракты через него идут. Всего в компании десять душ. Перекупаем помаленьку. В одной провинции берём, в другой продаём, поддерживаем связь через письма, почта нынче, хвала Богам, ходит исправно, не то что обозы.

— И что возите?

— Всё, что люди готовы купить, — Бауэр хитро прищурился. — Вот нынче, к примеру, знаете, чем я торгую? Ни за что не угадаете. Инструментами из железа.

Я аж повернулся к нему всем корпусом.

— Отто, побойтесь Богов! В Преславице за топор сорок зиллингов просят. Кузнецы здешние для армии оружие и доспехи куют, сырьё с запада не возят. Откуда у вас инструмент?

— О! — он поднял палец с видом человека, который ждал именно этого вопроса. — Война, она ведь не всю империю накрыла. Северные провинции богаты железом. У них и рудники свои, и кузни, и до линии фронта далеко. Казённые заказы туда, конечно, тоже дошли, но добраться туда — та ещё проблема. Вот Клаус мой туда и катается. Покупает готовые инструменты, топоры, пилы, лемехи, везёт сюда, на фронтир. А обратно телега тоже пустая не идёт, грузим провизию и в центральный округ на продажу, там нынче за муку платят, как лет десять назад платили за пряности.

Я слушал и мысленно снимал перед ним шапку. Пока я пытался наладить добычу руды и выплавку железа из болота, угля и кузни, отставной инспектор смог выстроить хорошую торговую цепочку.

— И почём же инструмент отдаёте?

— Топор, например, по пятнадцать зиллингов, — не без гордости сказал Бауэр. — Пила по двадцать. Я на фронтире торгую вполовину дешевле лавок и всё равно в хорошем прибытке.

— А почему торговцы такие цены ломят? — поинтересовался я.

— Ну, потому что новых поставок не предвидится в ближайшее время, а самим ездить за товаром в северные провинции — идея сомнительная.

— Почему? — спросил я.

— Дороги и климат отвратительные, — горько усмехнувшись, заявил Бауэр. — Горы, дикие звери, внезапные перемены погоды. Чуть что — и телега сломалась посреди гор, чинить некому. Не каждый готов идти на такие риски. Проще провизию в центральный округ и столицу возить.

— А вы сейчас тоже провизию везёте? — уточнил я.

— Вот, изволите видеть, только что от вашего соседа еду, от господина Вернера. Сговорились о поставке на полсотни топоров, пилы, лемеха. Я под этот заказ, признаться, крепко вложился звонкой монетой. Зато и куш будет знатный. Такую поставку на всём фронтире никто, кроме Вернера, не выкупит, он один тут ворочает такими деньгами. Через неделю-другую привезу ему всё до последнего гвоздя.

Вот тут мне стало не до смеха.

Через неделю-другую. Я поглядел поверх изгороди на ровные ряды вернеровской зелени, под которой лежала истощённая изумрудным катализатором земля, и мысленно сложил одно с другим. Через неделю эти ряды полягут. Хозяйство, которое годами стояло на ворованной живке, начнёт увядать на глазах. Какие лемеха, какие лопаты и топоры, ему скоро пахать будет нечего! А Бауэр, сияя, вёз ему навстречу большую часть своего состояния, вложенную в железо.

Сказать я ему ничего не мог. Не объяснять же отставному инспектору, откуда я знаю, что образцовые поля соседа доживают последние дни. Но и смотреть, как хороший человек везёт свои деньги в яму, я не хотел. Оставалось закинуть удочку.

— Господин Бауэр, — сказал я как мог небрежнее. — А положим, не срастётся у вас с Вернером. Мало ли, война, цены скачут, сегодня человек готов купить, а завтра поджался. Куда железо денете?

— Типун вам на язык, Мейер, — он даже поморщился. — Куда ему деться, Вернер на фронтире первый богач. Ну а если уж совсем невероятное представить, найду покупателей по мелочи, не пропадёт железо. Дольше провожусь, только и всего.

— А вы, если что, по мелочи не ищите, — я поглядел ему в глаза. — Везите всё ко мне. Топоры, пилы, лемехи, весь сельский инструмент, сколько есть, столько и возьму. У меня сотня работников, мне ваша поставка нужнее, чем Вернеру, честное слово.

Бауэр поглядел на меня с интересом, но и с сомнением, которого даже не прятал.

— У вас есть тысяча пятьсот зиллингов на покупку? — поинтересовался бывший земельный инспектор. — Я же ведь видел ваш участок месяц назад. Вам потребуется целый год работы, чтобы накопить такую сумму денег. Картофель ведь сейчас в цене упал.

— Врать не стану, в данный момент мне платить нечем, — ответил я. — Жду вот, когда новая культура взойдёт. А с урожая рассчитаюсь за всё разом. Вы просто запомните, что на фронтире у вашей компании есть потенциальный второй покупатель. На всякий случай.

— Запомню, — усмехнулся Бауэр, и по этой усмешке было видно, что всерьёз он мои слова не принял.

Большую часть пути мы провели молча. У поворота к моему участку он остановил лошадь.

— Ну, бывайте, Мейер. Рад был с вами встретиться! — заявил он. — Даст дорога, свидимся ещё.

— Свидимся, — я спрыгнул с телеги.

Бауэр хохотнул, тряхнул вожжами и укатил в сторону Острога-на-Выселках. А я зашагал в сторону дома. За эту ночную прогулку я узнал много ценного, что пригодится мне в недалёком будущем.

Первое, в северных провинциях есть железо. Второе, через неделю-другую у торговой компании «Бауэр и сыновья» появится очень большая проблема, решить которую могу я. Взаимовыгодное стечение обстоятельств!

Утро началось с обхода.

У сруба стучали топоры, у моего дома появились стены. Иржи ковылял вдоль них, простукивал брёвна костылём и покрикивал на плотников, не проконопативших пазы мхом. Летом мох держит прохладу, зимой — тепло.

— К концу недели закончим, — доложил военный инженер мне вместо приветствия. — Крышу дранкой покроем, я уже плотникам указание дал. Считай, Войцех, через семь дней будешь спать в настоящем доме.

— Скорей бы, — искренне сказал я.

У котлов руководила его жена Ванда, и по её лицу я сразу понял, что с провизией нынче беды не будет.

— Рыбаки молодцы! Каждое утро приносят, — она кивнула на корыто, где серебрилась свежая рыба. — Утром четыре ведра принесли, к вечеру ещё обещали. Наловчились, мужики, у того озера. Я половину в уху пускаю, половину жарю, выходит примерно по рыбёшке на каждого человека к каше. Конечно, не говяжий окорок, господин Мейер, но до первого урожая дотянем, помяните моё слово.

— Я тоже так думаю, — согласился я. Впервые за неделю еда перестала быть самой неприятной строчкой в моих подсчётах.

А после обхода я пошёл к двадцати соткам, засеянным мучником. За ночь ничего не изменилось. Хотя на торфе, пропитанном живкой, могли бы уже и первые росточки показаться.

Взор Фермера же показывал мне совсем другую картину. В торфяных лунках растение активно росло. Крепкие оболочки размякли и полопались, белые корешки вгрызлись в торф и вытягивали из него живку. Ростки уже собрались в зелёные пружинки и ждали своего часа, чтобы пробить последний слой торфа и выйти к солнечному свету.

/Культура «мучник». Всхожесть: 91% заложенных семян./

/Стадия: активное прорастание. Выход ростков ожидается в ближайшие сутки./

/Темп развития: значительно выше расчётного. Причина: высокое содержание живки в субстрате./

/Прогноз плодоношения: первые коробочки через семь-девять дней./

Семь дней. Обычному злаку от всходов до колоса нужно почти две недели, если выращивать на торфяном удобрении с болот Бреннера.

А это семечко размером с песчинку обещало мне выдать коробочки с готовой мукой через неделю. Торф Бреннера значительно ускорял рост, живка из него попадала в мучник сплошным потоком.

На миг кольнуло сожаление, что нельзя подстегнуть рост ещё и изумрудным катализатором. А потом я поглядел на цифру всхожести. Девяносто один из ста, и ни капли имперской отравы, на одном болотном торфе. Куда ещё ускорять?

Дом будет готов через неделю, мучник начнёт плодоносить к тому же сроку, и, скорее всего, Отто Бауэр привезёт инструменты. Все назревающие проблемы постепенно решались.

Зря я, конечно, так подумал. Сглазил.

— Господин Мейер! — от ворот бежал Стась, размахивая руками. — Там к вам пришли! Чужие!

Чужих было двое, и стояли они у ворот так, как стоят люди, привыкшие, что их пускают всюду. Женщина лет сорока, сухая, собранная, с волосами, стянутыми в тугой узел, и рослый мужик с плечами молотобойца. Одеты оба были одинаково и странно для здешних мест. Плотные серые куртки со множеством карманов, крепкие штаны, заправленные в высокие сапоги. Не мундир, но и не гражданская одежда. Так одеваются люди какой-нибудь имперской службы, вроде Земельного бюро. Только у тех форма другая.

Военные? Но что военным делать вдали от боевых действий? Мы же на фронтире!

Хотя… Сотня переселенцев, у каждого своё прошлое, а, может быть, среди них дезертир или беглый, и пришли по его душу? Только выправка у этих двоих была не солдатская. Служивый человек стоит столбом, а эти вертели головами. С таким интересом, как оглядывают на ярмарке заморскую диковину.

— Господин Мейер? — женщина шагнула навстречу первой. — Войцех Мейер, землевладелец?

— Всё верно, — заявил я. — С кем имею честь говорить?

— Магистр Хельга Крамер, Имперское общество естествознания, — она отвернула ворот куртки, и на подкладке блеснул жетон, а следом она раскрыла передо мной книжицу в кожаном переплёте, с гербовой печатью и её именем. — Мой коллега, магистр Дорн. Мы исследователи, господин Мейер.

Я глядел на гербовую книжицу, а в голове у меня со щелчком встало на место словосочетание с мешков из имперских лавок. Разработано Имперским обществом естествознания. Та самая контора, что подарила империи изумрудный катализатор. Изобрели удобрение, которое досуха вытянуло жизненную эссенцию из центральных провинций.

Из-за них недавно было столько проблем. Вернер же из-за творений людей из этой организации чуть не погубил наш округ. Я посмотрел на них исподлобья. Они же стояли у моих ворот и вежливо мне улыбались. Явно что-то от меня хотят.

И что же им понадобилось на моём участке?

— Чем обязан визиту светлых умов империи? — с едва заметной долей сарказма поинтересовался я.

— О, разговор у нас к вам небольшой, но, смеем надеяться, взаимно приятный, — магистр Крамер улыбнулась шире. — Видите ли, господин Мейер, по фронтиру ходят прелюбопытные слухи. Говорят, на вашем участке обитает живкорой. Крупная взрослая особь, притом, если слухи не врут, особь ручная.

Вот оно что. Их заинтересовал Корнепий. Ну конечно, полсотни переселенцев видели, как гигантский крот средь бела дня перепахал мне тридцать соток, и у половины из них рты не закрываются.

— Допустим, слухи не врут, — осторожно ответил я. — Дальше что?

— Дальше, господин Мейер, начинается интересная часть, — усмехнувшись, заявила магистр. — Мы хотим приобрести у вас эту особь. Разумеется, нам сперва нужно на неё взглянуть, оценить состояние, возраст, размеры. Но если живкорой таков, как о нём рассказывают, речь пойдёт об очень серьёзной сумме. От пятисот зиллингов, — она выдержала паузу, глядя мне в глаза. — До тысячи.

Тысяча зиллингов.

Тысяча зиллингов была ценой моего годового долга банку. Ценой, за которую можно было купить как минимум пятьдесят инструментов у Бауэра. Эти двое стояли у моих ворот и предлагали мне такие деньги за крота.

И чем больше я об этом думал, тем сильнее в моих мыслях ворочались два вопроса, на которые я не находил ответа.

Зачем Имперскому обществу естествознания, изобретателям катализатора, понадобился живой живкорой, да так, что они готовы платить за него столько золота?

И с чего эти двое взяли, что я вообще собираюсь его продавать?

Я не спешил отвечать. Молчание в торге всегда играет на того, кто умеет ждать. Я оглядел обоих гостей ещё раз, уже внимательнее.

Крамер стояла со сложенными руками на поясе, подбородок чуть вздёрнут. Так держатся люди, привыкшие, что их слушают с первого слова. А вот Дорн меня беспокоил сильнее. Он по-прежнему не смотрел ни на меня, ни на свою говорливую спутницу. Его взгляд бродил по участку. Изредка он щурился, будто что-то заметил.

— Присядем, — я кивнул на грубый стол во дворе, который недавно сделали мои новые рабочие. — Не на пороге же разговор вести.

Крамер поджала губы. Ей явно хотелось перейти ближе к делу. Но правила гостеприимства нарушать при местном хозяине она не стала и опустилась на лавку. Дорн сел рядом, всё так же глядя куда-то в сторону.

Беатрис вынесла кувшин с водой и три кружки, поставила на стол и молча отошла к крыльцу. Она не любила чужаков и держалась поодаль, пока не понимала, чего от них ожидать.

— Итак, — Крамер отпила глоток воды и поставила кружку. — Не будем ходить вокруг да около, господин Мейер. Общество естествознания готово выкупить у вас живкороя. Тысяча зиллингов — это верхняя граница, и, поверьте, для одного крота это неслыханная щедрость. Обычно за отлов таких особей платят охотникам от силы полсотни.

Похоже, она поняла, что я не собираюсь с ним прощаться. Если раньше она говорила о нижней границе в пятьсот зиллингов, то сейчас уже эту сумму даже не упоминает. Значит, эти имперские учёные настроены решительно на покупку.

— Так, а чего же вы к охотникам не обратились? — поинтересовался я. — Думаю, что они могут вам выследить живую особь. Да и выйдет это гораздо дешевле, мне кажется.

Я ходил вокруг да около, чтобы понять, что ими движет. Как далеко они готовы зайти, чтобы приобрести Корнепия.

Крамер и Дорн переглянулись. Точнее, Крамер бросила беглый взгляд на коллегу, а тот едва заметно покачал головой.

— Дикие особи не самый подходящий объект для изучения, — сухо ответила Крамер. — Они впадают в бешенство, особенно когда их увозят с насиженной территории. Изучать агрессивное животное, которое всеми силами пытается выбраться на свободу… Сами понимаете, что это очень тяжело. А ваш, если верить слухам, ходит за вами, как собака.

— И что вы с ним делать собираетесь? — я налил себе воды, не торопясь. — За тысячу зиллингов, надо полагать, не при императорском дворе фокусы показывать.

Тут впервые за весь разговор подал голос Дорн. Не поворачивая головы, он произнёс негромко:

— Вскрывать будем.

Крамер поморщилась, словно коллега выразился предельно бестактно.

— Прошу прощения, господин Мейер. Магистр Дорн бывает уж слишком прямолинеен, — она попыталась хоть как-то сгладить ситуацию. — Мы проведём ряд исследований. Живкорой — существо, которое питается корнями, насыщенными живкой, и при этом сам аккумулирует её в тканях. Нас интересует, как именно его организм связывает жизненную эссенцию почвы. Это может дать ключ к…

— К тому, почему на земле в центральном округе перестали расти любые культуры, — закончил я за неё.

Крамер осеклась. Она пристально посмотрела на меня. Нетрудно догадаться, что я произвёл на неё впечатление.

— Вы удивительно догадливы для землевладельца фронтира, — подтвердила мои мысли магистр Крамер.

— Так вот, магистр. Крота я вам не продам, — я проигнорировал нелепый комплимент в свой адрес и уже сам перешёл ближе к сути. Надоели.

Крамер не скрывала своего удивления. Она явно перебрала в голове десяток причин отказа — мало денег, хочет поторговаться, набивает цену, — но ни одна не вязалась с моим тоном.

— Полторы тысячи, — произнесла она после паузы.

— Дело не в деньгах, — усмехнувшись, ответил я.

— Две.

— Магистр Крамер, — я поставил кружку. — Вы можете назвать хоть десять тысяч. Ответ будет тот же. Этот зверь не продаётся ни за какую цену. И причин тому три.

Я загнул палец.

— Первая. Я не собираюсь вам отдавать его. Живкорой не представляет угрозы для моего хозяйства и людей, живущих на моей земле. Не говоря уже о том, что этот зверь слишком много времени прожил рядом со мной. Признаюсь, привык к нему.

Загнул второй палец.

— Он мне нужен в хозяйстве. Тот, кто рассказал вам про ручного живкороя, наверняка рассказал и про то, как он защищал мой участок от местной агрессивной фауны. Думаю, в Преславице вы слышали о столкновении со смилодоном. Уверен, что там историю местами сильно преувеличили, но живкорой действительно прикончил одного из самых опасных хищников фронтира. Такого защитника я на золото не меняю.

— А третья? — по-прежнему глядя в сторону, тихо спросил Дорн.

— А третья, — я посмотрел на него, — в том, что я сомневаюсь в целесообразности ваших планов в отношении живкороя.

В воздухе повисла тишина. Крамер поджала губы так, что они превратились в белую полоску. Её взбесило, что я так долго тянул время, чтобы им отказать.

— Вы совершаете ошибку, — процедила она. — Общество не любит, когда ему отказывают. Одно слово в нужные уши, и ваша аренда на эту землю…

— Хельга.

Дорн произнёс её имя так, что Крамер осеклась на полуфразе. Впервые я понял, кто из этих двоих на самом деле принимает решения. Говорила всё время она. Но главным был он.

Дорн наконец повернулся ко мне. Глаза у него были усталые, в красных прожилках, как у человека, который годами спит по три часа.

— Угрозы тут не помогут, — сказал он не то мне, не то Крамер. — Человек, который убил древесного смилодона, а слухи и об этом ходят, не запугаешь. — Он налил себе воды, выпил всю кружку залпом. — Давайте иначе, господин Мейер. Забудем про опыты на живкорое. На самом деле мы приехали к вам за ответом.

Вот теперь начинался настоящий разговор. Я подался чуть вперёд.

— Каким ответом?

Дорн помолчал, будто решая, стоит ли посвящать меня в такие сведения. Потом махнул рукой, словно всё равно уже.

— Вы знаете, что говорят в столице про голод? Что мирдийские чернокнижники наслали проклятие на наши земли. Красивая сказка. Народу нужен враг, вот ему его и дали, — на лице магистра появилась натянутая улыбка. — Так вот, господин Мейер. Проклятия нет. Мы искали его целый год. Никакого следа вражеского воздействия на почву нет. Земля в центральных провинциях умирает сама. Мы засыпаем поля лучшим удобрением в империи, а растения даже не получается прорастить. А тут, на фронтире, у фермера на небольшом участке растёт картошка размером с детскую голову.

Он ткнул пальцем в мои грядки.

— Вот что нас сюда привело. Живкорой — это просто самый заметный признак того, что с вашей землёй что-то не так.

Я слушал и чувствовал, как в голове складывается картина. Они подобрались близко. Очень близко. Изумрудный катализатор годами высасывал живку из почвы центральных провинций, поле за полем. А тут, на фронтире, живку исправно гнал наверх дуб-узел, о котором я прочёл в книге матери Руфь. Дорн не знал слова «живка», не знал про узлы, но чутьём старого почвоведа нащупал самую суть.

Сказать им правду я не мог. Про дуб, про книгу, про то, что вижу землю насквозь. За такое меня либо сожгут как колдуна, либо уже опыты захотят на мне ставить.

Но и отмахнуться было нельзя. Эти двое не отстанут.

— Допустим, — медленно проговорил я. — Предположим, вы правы, и дело не в проклятии. Но я-то тут при чём? На этих землях никогда ничего не выращивали. Местные занимались охотой, собирательством, рыбной ловлей, а не сельским хозяйством. Может, мне просто повезло с наделом?

— Повезло, — усмехнувшись, повторила Крамер. — Может быть, вы что-то от нас знаете и скрываете от нас?

— Скрываю, — неожиданно согласился я.

Оба замерли.

— Знаю, что даже такими крупными клубнями империю не спасти, — глядя Дорну в глаза, продолжил я. — Даже если я завтра засажу картофелем весь фронтир. Но есть культура, которая может дать гораздо больше, чем зерновые.

— Что это? — Крамер наклонилась ближе.

— Вот что я вам предложу, магистры, — проигнорировав вопрос помощницы Дорна, ответил я. — Не так давно я нашёл на фронтире уникальную культуру. Подобрал странное семечко и решил его посадить. В итоге смог его вырастить и был крайне удивлён полученным результатом. Вместо плодов у него коробочки, в которых находится вещество, похожее на муку. Название дал говорящее — мучник. С одной коробочки получилось напечь немало буханок хлеба. Мне кажется, что у этой культуры большое будущее. Она может помочь империи решить вопрос с голодом.

Дорн слушал, подавшись вперёд, и усталость с его лица будто смыло.

— Одичавший реликт, — пробормотал он.

— Я хочу эту культуру зарегистрировать, чтобы она находилась в имперском реестре.

— Регистрация новой культуры — это не подпись на бумаге за обеденным столом, — заявил Дорн. — Нужны образцы. Живые растения на разных стадиях. Замеры урожайности. Пробы почвы. Испытание всхожести. И как минимум два свидетеля с учёной степенью, готовые поручиться именем.

— Двое как раз передо мной, — заметил я.

Дорн усмехнулся.

— Тогда давайте поступим так. — Он пристукнул ладонью по столешнице. — Мы задержимся на фронтире. Дождёмся, когда ваш мучник вырастет. Я лично сниму замеры, возьму пробы, составлю протокол. Хельга заверит. И если всё подтвердится, я своей рукой внесу мучник в реестр и поставлю ваше имя. — Он помолчал и добавил тише. — И, к слову, за такую культуру Общество могло бы выделить все необходимые финансовые вложения: на развитие, инвентарь, работников, семенной фонд, обустройство участка. Вам ведь пригодятся ресурсы, чтобы раскинуть посевы шире двадцати соток?

Вот оно. Ровно то, ради чего я и затевал весь этот разговор.

— Пригодятся, — не стал я скрывать.

— А если дело пойдёт совсем хорошо, — вставила Крамер. — Общество может договориться о поставках изумрудного катализатора. По себестоимости, без наценки. Представьте, что даст ваш мучник, если подкормить его лучшим имперским удобрением. Урожай удвоится, если не утроится.

Я едва не рассмеялся. Изумрудный катализатор. Самое дорогое, что есть у имперских агрономов, и они суют его мне, чтобы я убил свою землю.

— От катализатора откажусь, — сказал я спокойно. — Мучнику он ни к чему. Он тем и хорош, что растёт без подкормок.

Дорн медленно кивнул, и во взгляде его мелькнуло уважение. Человек, который отказывается от самого дорогого дара, потому что понимает своё дело лучше дарителя, такому веришь больше, чем тому, кто хватает всё подряд.

— Договоримся, — сказал он. — Когда увидим результат. Слово даю, господин Мейер.

— Большего и не прошу.

Мы с магистром пожали друг другу руки.

— Мы будем ждать вас в Преславице, в местной таверне. Пришлёте человека, как появятся всходы.

— Пришлю, — кивнул я и проводил обоих до ворот.

Дорн шёл рядом, но у самого выхода вдруг замедлил шаг и снова, как в начале, скользнул взглядом по участку. По грядкам, по дальнему полю, по тёмной кромке леса за ним. Что-то он там высматривал, старый почвовед, чего сам пока не мог назвать словами. Потом молча тряхнул головой и полез в повозку.

Беатрис так и стояла у крыльца, пока гости не скрылись за оградой.

Возница щёлкнул вожжами, колёса скрипнули, и обе повозки одна за другой покатили по разбитой дороге прочь, поднимая за собой рыжую пыль. Я стоял у ворот и смотрел им вслед, пока пыльный след не растаял за поворотом.

И только тогда на душе стало почти легко. Корнепия отстоял. А взамен получил будущих союзников, тех самых, кто однажды поможет мне вывести мучник далеко за пределы фронтира.

Впрочем, рассиживаться некогда было. Пока я тут два часа торговался за крота и будущее мучника, хозяйство жило своей жизнью, и хозяйской ноги в этой жизни с самого утра не было. Я прошёлся вдоль сруба, где плотники как раз поднимали вторую стену, заглянул к загону, где утки уже мало напоминали тех заморышей, которых я когда-то кормил, и повернул было к лункам мучника.

И тут моё внимание привлекла детвора.

У самой опушки, в тени, сбилась в кружок стайка ребятишек, голов пять или шесть, и вся эта стайка увлечённо что-то ела. Руки у них так и сновали от подола к губам, а у самого мелкого, того, что вечно ревел на пне, вся мордаха была перемазана чем-то тёмно-сизым, от подбородка до бровей.

Ягоды. Они горстями ели какие-то ягоды.

У меня внутри неприятно ёкнуло. Я обошёл свою землю вдоль и поперёк не по одному разу и никаких ягодников на ней не помнил. Ни малинника, ни черники, ни смородины дикой, ничего, что можно тянуть в рот горстями. А чужая детвора, только с обозов, здешнего леса не знает вовсе. Наестся какой-нибудь волчьей радости, и к вечеру вместо стройки у меня будет лазарет.

— А ну стоять! — я зашагал к ним. — Что едим? Кто разрешил?

Стайка брызнула было врассыпную, но узнала хозяина и осталась на месте, пряча ладошки за спины. Только перемазанные рты выдавали всех с головой.

— Ягодки, господин Мейер, — честно сознался мелкий. — Сладкие!

— Покажи.

Мне на ладонь высыпали горсть. Ягоды были размером с добрую вишню, тёмно-сизые, почти чёрные, с густым восковым налётом, который стирался пальцем до глянцевого блеска. Плотные, тяжёленькие, кожица тугая. На дикую я такую не помнил ни в этом мире, ни в прежнем.

Я раскрыл над горстью Взор Фермера, готовясь к худшему.

/Обнаружена культура: тучница сизая./

/Тип: дикорастущий ягодный кустарник. Токсичность: отсутствует./

/Особенность: аномально высокое содержание растительного белка. Питательная ценность сопоставима с бобовыми культурами./

/Плоды пригодны в пищу в свежем и сушёном виде. Рекомендация: ценный кормовой и пищевой ресурс./

Я перечитал уведомление дважды и медленно выдохнул. Не отрава, а, судя по строчкам, самое настоящее маленькое чудо, на которое детвора наткнулась раньше меня. Ягода, сытная, как гороховая каша.

— Вкусно? — спросил я уже спокойнее.

— Ага! — хором отозвалась стайка, почуяв, что гроза прошла стороной.

— Где набрали?

— А там! — мелкий махнул рукой в сторону, противоположную вырубке. — За старой поваленной лесиной! Там кусты, а на них во-о-от столько! — он развёл перемазанные ладошки на всю ширину, на какую хватило рук.

За поваленной лесиной. Я знал это место, здоровенное дерево рухнуло там и лежало, обрастая мхом. И кусты вокруг него я тоже знал. Жилистый серокорый кустарник. Ни цветка на нём тогда не было, ни завязи. Голые прутья.

— Ладно, ешьте, только смотрите не переедайте, — велел я. — А завтра покажете это место Ванде, будете ей ягоду собирать. За работу.

Детвора просияла, как на праздник, а я развернулся и пошёл к поваленному дереву сам. Ноги несли меня быстрее, чем следовало, и я знал почему. Голые прутья не плодоносят через месяц. Так не бывает.

Место я нашёл сразу. Сушина лежала, где лежала, мох на ней был всё тот же, а вот кусты вокруг было не узнать. Серокорые прутья, которые я весной списал в бесполезные, стояли усыпанные гроздьями. Тёмно-сизые ягоды висели так густо, что ветки гнулись к земле, и в тени под листвой их прятались ещё сотни, зреющих, наливающихся. Куст, который сроду ничего не давал, плодоносил так, будто навёрстывал упущенные годы.

Я сорвал пару ягод и съел, благо система поручилась. Кожица лопнула на зубах, мякоть оказалась плотная, чуть мучнистая, со сладостью и сытным, почти ореховым послевкусием. Две ягоды, а во рту стояло ощущение, точно я заел ложку каши. Всё верно система написала. Не лакомство, еда.

Я стоял среди отяжелевших кустов и вертел в голове один вопрос.

Откуда?

Весной здесь были голые прутья, это я помнил твёрдо, память у фермера на такие вещи цепкая. Дичок не начинает плодоносить сам собой, посреди сезона, да ещё так, что ветки к земле гнутся. Чему-то он радовался, этот серокорый упрямец. Что-то его напоило.

И у меня было одно-единственное подозрение, от которого по спине пробежал холодок. Русла. Живка, которую я завернул от полей Вернера, текла теперь через мои земли, и текла она не только в мои грядки. Она шла широко, полосой, и поила всё, до чего дотягивалась. Огород, лес, а выходит, что и этот пустоцвет у поваленной лесины. Если я прав, то тучница лишь первая ласточка, и моя земля скоро начнёт удивлять меня в местах, о которых я и не думал.

Додумать эту мысль мне не дали.

Со стороны вырубки, через весь участок, прокатился мужской вопль. Не окрик, не брань, какой хватает на лесоповале, а самый настоящий вопль, дурной, в полную глотку, от которого у меня разом подобрался живот, а птицы сорвались с опушки.

Топоры смолкли. Секунду над участком висела давящая тишина, а потом со стороны вырубки загалдели сразу в десяток голосов.

Я сунул горсть тучницы в карман и побежал на крик.

Я бежал через участок, и в голове у меня наперегонки неслись догадки, одна другой хуже.

После той встречи со смилодоном я знал, что здешние леса могут быть очень опасны. В них водятся хищные звери, от которых не отмашешься топором. Хотя в последнее время Беатрис не находила следов рядом с моим участком, всё было относительно спокойно.

Или дерево кого-то придавило? Или топор соскочил, и какой-нибудь бедолага сейчас зажимает обрубленные пальцы? Можно бесконечно гадать о том, что произошло. Лучше разберусь на месте!

У просеки толпились лесорубы, и по тому, как они стояли, кольцом, склонив головы к земле, я понял, что там находится пострадавший.

— Дорогу! — я протолкался в середину кольца и встал как вкопанный.

На земле сидел молодой лесоруб из бригады Тадеуша. Лицо у него было белое, губы дрожали, а обеими руками он держался за правую ногу чуть ниже колена.

И на этой ноге, прокусив сапог, висел капкан.

Здоровенный, кованый, с двумя зубчатыми дугами, каждая в палец толщиной, и с пружинами по бокам. Таким только медведя ловить, ну или другого крупного зверя.

— Он в кустах был, господин Мейер, — Тадеуш присел рядом со мной, голос у бригадира был растерянный. — Не знаю, как Милош на него наткнулся. Хорошо, что я рядом был. Так бы уже давно мужики капкан с ноги сняли, и бедолага бы кровью истёк.

— Верно, с этим делом торопиться не стоит, — я опустился на колени у капкана. — Да не дёргайся, Милош. Я сперва погляжу, что тут у нас. Смотри на меня, всё будет хорошо!

Парень закивал, но всё равно косо поглядывал в мою сторону. Я быстро осмотрел ногу. Зубья капкана вонзились в голень, кровь едва просачивалась сквозь ткань. Нога ниже колена, там, где сомкнулись дуги, стояла под едва заметным, неправильным углом, и когда я тронул её, Милош взвыл сквозь зубы. Значит, повреждена кость.

— Дела плохи, — глянув в сторону бригадира лесорубов, заявил я. — У него перелом.

— Что будем делать? — нетерпеливо поинтересовался Тадеуш. — Не оставлять же его здесь. А лекаря с города ещё нужно дождаться.

— Капкан во всяком случае придётся снять, — сухо ответил я. — Ждать лекаря даже смысла нет. У меня есть знакомый местный целитель. Думаю, он сможет нам помочь.

— Ну, если вы уверены, что сможете оказать ему помощь, — почесав затылок, неуверенно ответил бригадир лесорубов.

— Тадеуш, мне нужно два крепких помощника, — распорядился я. — Капкан и одному снять можно, но я не хочу паренька мучить. Поэтому давайте, двое сюда — жать разом, по моему слову, и держать, пока я ногу не выну. Милош, будет больно, ори сколько влезет, только не дёргайся лишний раз.

Мужики налегли на капкан всем весом, дуги нехотя разошлись, и я вытянул ногу из охотничьей ловушки, придерживая её за колено и пятку. Капкан щёлкнул, снова сомкнувшись, и от этого звука вздрогнули все, кто стоял вокруг.

Дальше пошла работа, знакомая мне ещё по прежнему миру. Ремень выше колена, чтобы остановить кровь и при этом не омертвить ногу. Рану промыть водой из фляги, замотать чистой тряпкой, которую уже тащил кто-то сообразительный. На перелом две дранки с обеих сторон, обмотать поверх, туго, но без лишнего усердия.

Милош сначала орал, потом начал жалобно скулить. Ремень сделал своё дело, кровь остановилась. Пока я вязал последний узел, я незаметно направил в место перелома живку, чтобы оставить только поверхностное повреждение.

На срастание такой кости ушёл бы не один месяц. У меня же получилось за короткий срок подлатать повреждённую кость. Через неделю-другую начнёт ходить как ни в чём не бывало.

— Несите к Ванде, — велел я. — Пусть отлеживается, пока не пойдёт на поправку. Кормить с общего котла, долю не резать, даром что не работает. Увечье он на моей земле получил, на работе, поэтому вопросы с лечением тоже я буду решать.

Милоша понесли к дому на двух жердях с наброшенной рогожей, и он, уже от опушки, слабым голосом крикнул, чтобы его топор никому не отдавали. Бригада отозвалась весёлым смехом. Самое страшное для этих людей позади.

По тому, как загудела бригада после моих слов про кормёжку и долю, я понял, что духом мои работники не пали. А потом я повернулся к капкану, и всё моё спокойствие, собранное для перевязки, кончилось.

Что делает капкан на моей земле?

Я поднял его палкой, тяжёлый, килограммов пять на вес, и осмотрел. Кованый, цепь с вертлюгом и колом, чтобы зверь не ушёл. Необычное изделие, такую снасть делает кузнец под заказ, для промысловика, который знает своё дело. И поставлена она была умеючи, в прогале между кустами, присыпана листьями. Любой человек мог угодить в эту ловушку.

— Чьё? — я обвёл взглядом оставшихся рабочих. — Кто-нибудь видел подозрительных людей в округе? Говорите сразу, спрашивать буду один раз.

Лесорубы загудели, замотали головами. Никто не ставил, никто не видел, да и на кой-лесорубу медвежий капкан?

Оставалась Беатрис. Охотница знала этот лес лучше всех, но за всё время я ни разу не видел у неё капканов, она била зверя стрелой и брала силками птицу.

Тогда чей?

По спине у меня невольно пополз холодок, и был он не от страха, от злости. Это моя земля. Моя, арендованная, записанная в Земельном бюро, с сотней людей, с детворой, которая с утра до вечера носится по опушкам. Вчера ребятня собирала ягоды в двухстах шагах отсюда. Ребёнку такой капкан ногу просто оторвёт.

Кто-то пришёл в мой лес, как к себе домой, и разложил по нему охотничьи ловушки. Случайно такое не делается. А если не случайно, то выходило два ответа, и оба мне не нравились. Либо кто-то в наглую, не спросясь, промышляет на моей земле, либо кому-то очень хотелось, чтобы на ней начали калечиться люди.

— Тадеуш, сообщи всем работникам о произошедшем, чтобы были предельно аккуратны, — распорядился я. — Чтобы по всяким сомнительным местам не шастали, где угодно может находиться другой капкан. Детвору со двора в лес не пускать вовсе, передай бабам. А я пройдусь, погляжу, может, найду какие-нибудь следы или самого браконьера.

— Один? — нахмурился бригадир.

— Да, — ответил я, и по моему голосу Тадеуш понял, что отговаривать без толку.

Я пошёл от капкана широкой дугой, раскрыв Взор Фермера на всю ширину. Железо Взор не видел, зато видел лес, живой, пронизанный живкой от подстилки до крон. И на этом живом полотне чужая работа проступала, как заплаты на рубахе.

Примятая трава, что легла под чужой стопой и ещё не поднялась. Куст с двумя обломанными ветками, причём обломала их человеческая рука, зверь так не грызёт.

Второй капкан я нашёл в сотне шагов, на тропе, ведущей к ручью. Третий у поваленной осины, четвёртый на краю зарослей малины. Все четыре стояли заряженные.

Разряжал я их палкой, с безопасного расстояния. Совал жердину в тарелку насторожки, и капкан с лязгом перекусывал дерево толщиной в руку. Четыре охотничьих ловушки на участке, где живёт сотня человек. Любая из них могла поймать не взрослого мужика вроде Милоша, а босоногого Стася или того мелкого, что перемазался вчера тучницей до бровей.

Пока я шёл от капкана к капкану, голова моя перебирала, чьих рук эта работа.

Вернер? Он бы никогда до чего-то подобного не опустился. Вот Гулос в своё время мог бы что-нибудь такое устроить, но и тот, если бы захотел навредить, попытался бы надавить с помощью других людей. В общем, явно не Вернер.

Изабелль? Дворянка, что попыталась отобрать мою землю с помощью банка Розенберга, не стала бы возиться с охотничьими ловушками на моём участке. Этот вариант тоже отпадает.

Имперские учёные, желающие купить у меня Корнепия? Тоже маловероятно. Выходило, что никто из моих потенциальных неприятелей в этом деле не замешан. Новый недруг был хуже старого. От старых я хотя бы знал, что ожидать.

Ставил один человек. Следы это подтверждали. Крупный, стоптанный на внешнюю сторону, с косой заплатой через подошву. Такой след не спутаешь. А ещё у осины я нашёл зарубку на коре, свежую, двойную, косым крестом. Промысловая метка. Охотник помечал свои ловушки, чтобы самому же их и найти.

Он собирался вернуться. Капканы проверяют, иначе в них зазря гниёт добыча. И рано или поздно ему придётся их проверить.

Я мог пойти по следу сам. Только у меня уже был опытный следопыт и охотник, который справится с этой задачей гораздо лучше, чем я.

Мы встретились с Беатрис недалеко от входных ворот. Она выслушала меня, не перебивая. Я во всех подробностях рассказал, что мне удалось обнаружить.

— Скорее всего, он неместный, — с долей раздражения заявила охотница. — Здешние охотники капканы на зверя не ставят, потому что это слишком дорогое удовольствие. Железо в этих землях издавна добывали в малых количествах. И метку он режет высоко, на уровне груди. По ровной земле так метят. Он с равнин, Войцех. С запада.

— Найдёшь его?

Вместо ответа она поднялась и пошла вдоль забора к месту, где, по моим рассказам, оборвался след браконьера. Я шагал следом и помалкивал, в чужом ремесле поперёд мастера не лезут.

След вывел нас за границу участка, в ничейную полосу между моей землёй и трактом, и там, в ельнике, мы увидели дым. Жидкий, бедный дымок, какой даёт костерок из сырых веток.

На вытоптанной полянке у костерка сидел мужик. Крупный, сутулый, в добротной когда-то, а теперь заношенной до дыр охотничьей куртке. У огня сушились портянки, на рогульке висел котелок, в котором булькала жидкая похлёбка, а у лапника, заменявшего постель, лежали ещё два капкана, и рядом с ними, на распялке из прутьев, сушилась, судя по всему, беличья шкурка. Сапог на вытянутой ноге глядел на меня косой заплатой через подошву.

Не ожидал, что мы его так быстро найдём. Но для Беатрис выследить его не составило труда.

Он услышал меня поздно, когда я уже почти вплотную подошёл к костру. Браконьер резко вскочил, и его рука потянулась к ножу на поясе.

— Это ты так незнакомых людей встречаешь в лесу? — усмехнувшись, поинтересовался я. — Только я бы тебе не советовал делать лишних телодвижений в мою сторону.

Из подлеска, шагах в десяти, на него глядела Беатрис, и наконечник её стрелы был направлен в сторону браконьера. Мужик косо посмотрел на неё, на меня, оценил расклад сил и медленно убрал ладонь с ножа.

— Твои капканы на моей земле? — я кивнул на охотничьи ловушки у лапника. — Двойная метка крестом, заплата на подошве. Тебя было не так уж и трудно найти.

— Мои, — глухо ответил он. Голос был сиплый, простуженный. — Прошу прощения, просто вы подобрались ко мне так незаметно, что я вас принял за разбойников.

— Почему ты охотишься на землях, которые принадлежат мне? — нахмурившись, я посмотрел в глаза браконьеру. — Сегодня мой работник ногой в один из твоих капканов угодил. В двухстах шагах от того места, где дети ягоды собирают. Ты хоть смотрел, куда ставишь? Просеку видел? Стук топоров слышал? Сотня человек рядом живёт, а ты капканы по кустам раскидал, как в глухой тайге.

Мужик молчал, глядя в костёр. Потом поднял глаза, и не было в них ни злобы, ни испуга. Только тяжёлая усталость, какую я видел недавно у глашатая на бочке.

— Слышал стук, — признал он. — Потому подальше и относил, думал, туда ваши не полезут. Просчитался, выходит. — Он помолчал. — Про человека твоего жалею. Не хотел.

— Ты кто такой и откуда?

— Гжегош я. Зверолов, — он повёл рукой на капканы, на куртку, на всё своё нищее хозяйство разом. — Из-под Лемарка.

Лемарк. Провинция, оставленная войсками, первая строчка того самого указа. Я поглядел на его костерок из сырых веток, на похлёбку, которую он сварил из кореньев, на заношенную куртку добротного когда-то сукна, и картина сложилась сама. Не браконьер-промысловик, жирующий на чужом. Беженец. Из тех первых, что идут впереди обозов, потому что идут налегке и им нечего везти.

— Семья где? — спросил я уже другим голосом.

— На тракте, у Острога. Баба, тёща, трое мальцов, — Гжегош сглотнул. — Меня вперёд выслали, место искать и добычу. В Остроге за шкурку куницы дают, как за курицу, а мальцы третью неделю попрошайничают на рынке. Я как этот лес увидел, думал, что смогу заработать, так и… — он не договорил и махнул рукой. — Твоя земля, стало быть. Сдашь меня городской страже в Остроге-на-Выселках?

Беатрис за его спиной опустила лук, но стрелу с тетивы не сняла. Простить было нельзя. Спустить такое, и завтра каждый пришлый с тракта начнёт хозяйничать в моём лесу, а закон на фронтире держится ровно до тех пор, пока за него спрашивают. Но и ломать жизнь этому человеку об колено было незачем. Его уже лишили дома, там, под Лемарком, задолго до меня.

— Судить не буду, и городской страже не сдам, — ответил я. — Но и просто так ты не уйдёшь. За увечье моего работника тебе придётся заплатить. Денег у тебя нет, стало быть, отработаешь. Месяц на моём участке, на любой работе, какую дам, за кров и стол. Капканы сдашь все до единого, сам покажешь, где что стоит, и не приведи Боги, найдём хоть один незаявленный. Охотиться в моих угодьях будешь только под её началом, — я кивнул на Беатрис. — В этом лесу она старшая.

Гжегош поднял голову и поглядел на меня так, будто я заговорил на чужом языке.

— А семья? — хрипло спросил он.

— А семью забирай с тракта и веди сюда, — ответил я. — Отработаешь честно, тогда и поговорим, как жить дальше. Зверолов в хозяйстве лишним не бывает.

— Я не хочу вам отдавать свои капканы, — внезапно заявил браконьер. — Свою вину не отрицаю, но это моё имущество, за которое мой отец и дед в своё время щедро заплатили мастеру.

— Ты, видимо, меня плохо понял, — пристально посмотрев в глаза Гжегошу, ответил я. — Я тебе их верну после того, как отработаешь за свою провинность.

— По рукам, хозяин, — сказал он наконец и поднялся, кряхтя. — Отработаю. И это… — он замялся. — Рабочему твоему, который в мой капкан попал… Скажи, зверолов Гжегош прощения просит. Сам приду скажу, как дозволишь.

Обратно мы шли втроём, и два медвежьих капкана Гжегош нёс на собственном горбу, как кающийся грешник несёт свои грехи. Беатрис шагала рядом со мной и молчала до самой опушки.

— Правильно рассудил, — сказала она вдруг, у самых ворот. — Мой народ так же судил. Виру отработай, порядок прими, и живи. — Она помолчала и добавила тише. — Только запомни, Войцех. Он первый. С запада таких идёт много. И каждый будет пытаться установить здесь свои правила.

Я поглядел на тракт, терявшийся в вечерней дымке, и ничего не ответил. Беатрис была права. Война выплёскивала на фронтир людей, как половодье выплёскивает рыбу на луга, и среди этих людей будут звероловы с голодными мальцами. Моя земля богатела с каждым днём, и с каждым днём на её границах прибавлялось чужих глаз.

Значит, границы пора было укреплять. Обойти межу и поставить свои метки, чтобы всякий пришлый видел, что земля хозяйская. Выделить из переселенцев пару глазастых мужиков и пустить их дозором по опушкам, благо после сегодняшнего желающих на такую службу будет в достатке.

Хотя… Нет. Этого недостаточно. Учитывая, сколько проблем в последнее время наваливается и на меня и на мой участок, имеет смысл организовать даже более серьёзную защиту. Чтобы уже никто не мог через неё пройти.

Такую, на которую никто не ожидается наткнуться. Возникает вопрос, может ли фермер такое сделать?

И ведь, если задуматься… Да, точно! Есть у меня одна затея. Одного дозора да разметок мало. У меня имеется пара козырей, которые выступят в качестве идеальной защиты. Нужно лишь выбрать время и подготовиться.

И, уверен, от меня уж точно никто такого не ожидает!

Первым делом я, конечно, подумал про Корнепия.

Он лучше охраняет участок и дом, чем сторожевая собака. Благодаря ему мне удалось поймать Гнусавого. Прихвостень бывшего хозяина Преславицы разбрасывал семена синекорневого бурьяна на моём участке, совсем не подозревая, что под землёй его ждал живкорой. Тогда нам диверсию удалось предотвратить.

Но мне не хотелось рисковать его жизнью. Мне уже хватило случая, когда Корнепий пострадал от бомбы «Грохоталки». Очень громкий звук в совокупности с едким порошком чемерицы полностью лишил боеспособности живкороя.

Этот метод борьбы Гнусавый позаимствовал у местных охотников-живодёров. Стоит учитывать, что прихвостень Гулоса был всего лишь дилетантом, который ничего не понимает в охоте на этого зверя. Но даже этого хватило, чтобы чуть не отправить моего питомца на тот свет. Беатрис вовремя вмешалась в ситуацию, всадив стрелу в колено бандита.

Поэтому идея заставлять Корнепия патрулировать мои земли была сомнительной. Что будет, если он наткнётся на охотника, который как раз специализируется на живкороях? Я ведь могу и не успеть прийти на помощь.

Да и жил Корнепий недалеко от дома, его ходы кольцом охватывали двор и большую часть огорода. Зверь не полезет караулить угодья в три версты от родной норы, это против самой его природы. Да и не разорваться ему. Пока он стережёт восточную опушку, с западной можно выносить хоть весь двор.

Нет. Двор и огород оставались за Корнепием, тут ему цены не было. А для леса требовалось что-то другое. Что-то, что не спит, не устаёт, не просит еды и стоит на своём месте день и ночь, год за годом.

И тут я поймал себя на том, что описываю растение.

От этой мысли я даже выпрямился на крыльце. А ведь верно. Каждое растение, если глядеть на него с помощью навыка «Взор Фермера», это сгусток живки, накрепко вросший в общую сеть.

Корни потребляют жизненную эссенцию из русел, которые, в свою очередь, питаются от регионального узла живки. Дуб держит на себе всю округу, а с ним тесно связан я, да так, что он может связаться со мной через систему хоть на пруду, хоть в Преславице. Интересно, а могу ли я использовать это в своих целях?

Если региональный узел живки связан со всеми растениями в округе, то я могу получать уведомления через него так же, как было с Корнепием, когда он заметил проникновение Гнусавого на мой участок.

Значит, растение-сторож. Культура, которая чует чужого и посылает сигнал региональному узлу живки, а тот, в свою очередь, уже связывается со мной. Посади такую траву полосой вдоль всей округи, и мой лес сам станет мне докладывать, кто и где в него вошёл.

Не забор, не капкан, не группа дозорных из работников. У меня будет живая сигнальная сеть, которой не нужно ни жалованья, ни смены караула.

Главный вопрос был в том, каким должен быть сторож. И тут я сразу, с порога, отсёк всё, что первым делом пришло на ум.

Ядовитые колючки, жгучий сок, шипы, что выстреливают в чужака? Звучало грозно, а на деле никуда не годилось. По моему лесу ходят мои же лесорубы, бегает детвора, бродит безобидное зверьё, Беатрис охотится в лесу, а скоро прибавится семья Гжегоша с тремя мальцами.

Посади я такое растение на своей земле, и первым в него влезет кто-то из своих, к бабке не ходи. Кусаться сторожу незачем, его дело лаять. Мне нужно было чуткое и безвредное растение, вся сила которого уходит в один-единственный сигнал, чтобы предупредить меня о потенциальной опасности.

С этими мыслями и закончился мой день. Я думал, какое растение можно использовать в своих целях, чтобы соединить его с региональным узлом живки.

Искал я не наугад. За небольшой срок жизни в этом мире я насмотрелся на местную зелень «Взором Фермера» и примерно представлял, что мне нужно. Растение, которое уже умеет отзываться на прикосновение, пусть не в таком ключе, в котором я нуждаюсь. Если есть похожие свойства, то генетический материал проще будет изменить с помощью навыка «Изумрудная Селекция».

Первым кандидатом была ползучая колючка с южной опушки, которая сворачивала листья на ночь. Я присел над ней, раскрыл Взор и забраковал через минуту. Сворачивалась она вовсе не от касания. По солнцу жила, как по часам, свет ушёл, и листья сложились, а чужак мог хоть плясать на ней, ей было всё равно.

Вторым кандидатом стал болотный хвощ у ручья. При тщательном наблюдении выявилось очень много минусов. Болотный хвощ вздрагивал от всего подряд: от ветра, от птицы, от упавшей шишки, и сигналил бы мне день и ночь о потенциальном вторжении на мою землю.

Сторож, который брешет на каждый упавший лист, очень сомнительный вариант. Нужно искать более чуткий на восприятие вариант. Хвощ отправился следом за колючкой.

Был ещё третий кандидат, на который я возлагал надежды, жгучая плакун-трава с восточного оврага. Она честно отзывалась на касание, обжигая всякого, кто её тронет, и с первого взгляда годилась в сторожа лучше прочих. Со второго взгляда я вспомнил собственное правило про клыки и колокольчики и представил, как в этот овраг за укатившимся мячом лезет кто-то из мелюзги. Плакун-трава осталась расти, где росла.

А четвёртым был жилистый куст с сизым листом, который складывался от прикосновения весь, целиком. Я уже понадеялся, что нашёл подходящий вариант, и раскрыл над ним окно Селекции.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Анализ жизнеспособности)./

/Объект: сизолист кустарниковый. Пластичность вида: крайне низкая./

/Адаптивная селекция невозможна. Изменение свойств не поддерживается./

Вот, значит, как. Красивое и чуткое растение, только толку от него нет. Оно абсолютно не подлежит селекции. Природа словно нарочно показывала мне, что готовых сторожей она не держит, и я побрёл дальше вдоль ручья.

Подходящего кандидата я нашёл там, где вовсе не искал.

Я возвращался вдоль ручья, когда впереди по тропе прошмыгнула детвора, Стась со своей ватагой, удравшие от родителей к воде. И я увидел, как трава у них под ногами шевельнулась. Причём шевельнулась сама, ещё до того, как на неё ступили, я разглядел это случайно.

Низенькая, невзрачная травка с мелкими округлыми листьями, растущая вдоль всей тропы, складывала листья, как ладошки, за полшага до бегущих ног, и разворачивала обратно спустя долгую минуту после того, как топот стихал.

Я сто раз ходил этой тропой и ни разу не глядел под ноги. Теперь я опустился возле растения на колени и посмотрел на него с помощью «Взора Фермера».

Внутри растение оказалось куда более интересным, чем снаружи. Живка в нём текла не так, как у прошлых вариантов. У обычной травы она стоит в стебле ровно, как вода в колодце, а у этой ходила волнами, туда-сюда, от корней к листьям и обратно, и вся её крохотная сеть была натянута, как струна.

Чужой шаг отдавался в земле дрожью, и по натянутой сети пробегал всплеск, от которого листья складывались сами собой. Интересно, а зачем природа придумала ей такое приспособление? Ведь никакой пользы для растения оно не несёт.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Анализ жизнеспособности)./

/Объект: дрожник малый, дикорастущая форма./

/Жизнеспособность: высокая. Склонность вида к мутациям: высокая./

/Особенность: повышенная чувствительность корневой сети к колебаниям почвы./

/Вид пригоден для адаптивной селекции./

Теперь мне стало чуточку понятнее, в чём было дело. Это была спонтанная мутация. Была ли от неё какая-то польза для растения? Сомневаюсь.

Природа просто случайно развила этот признак. Возможно, что спустя десять поколений этот признак полностью атрофировался бы. Ведь он не помогает растению выжить. Ну, свернутся у него листья, а дальше что? Спасёт это его от травоядного животного? Нет.

Но для меня это было ценной находкой, которую я смогу использовать в своих целях. Ведь система ясно дала понять, что я могу взять его для селекции.

Дрожник. Даже имя у него было подходящее, будто система подслушала мои мысли. Я сорвал несколько кустиков с корнем, бережно, с комом земли, и почти бегом вернулся на участок.

Работал я под навесом, там же, где недавно занимался мучником. Задача передо мной стояла такая, за какую я ещё не брался. Дрожник умел вздрагивать от шума, но весь его отклик замыкался в его же корнях, никуда не уходя.

Мне нужно было научить его передавать сигнал дальше. Протянуть его корневую систему до ближайшего русла живки, чтобы всплеск не гас в его же корнях и бежал дальше по сети, как бежит круг от упавшего в воду камня.

/Активирована способность: «Изумрудная Селекция» (Адаптивная селекция)./

/Задача принята: усиление проводимости корневой сети. Сопряжение с внешними потоками живой эссенции./

/Внимание: глубокое изменение свойств потребует нескольких поколений и значительного расхода живки./

Несколько поколений. Для обычной травы это год, а то и два. Только у меня под навесом стояла бадья с торфом Бреннера, а в запасе была Селекция с её ускоренным созреванием. Я высадил дрожник в торфяную кашу, влил в неё живки, не скупясь, и погнал первое поколение в рост.

Дальше потянулась работа, похожая на промывку песка в лотке. Дрожник рос в торфе быстро, за день проходя путь, на который в лесу ушёл бы месяц, цвёл невзрачной метёлкой, дозревал до семян, и каждое новое поколение я просеивал через Анализ, отбирая кустики, у которых корневая система тянулась дальше, пытаясь выудить необходимые мне свойства.

Первое поколение не отличалось от лесного. Во втором один кустик из дюжины дотягивался до соседнего. К четвёртому импульс шёл через весь ящик с рассадой, от края до края, и стоило тронуть пальцем один куст, как листья складывались у всех разом, волной, как рябь по пруду.

Даром эта промывка мне не давалась. Ускоренное созревание жрало живку, как домница жрёт уголь, и тянуло оно её не из торфа, из меня. К вечеру второго дня у меня звенело в ушах и подрагивали пальцы.

В третьем поколении я поторопился, взял в отбор кустики покрупнее, польстившись на рост, и половина ящика выродилась в рослые глухие пустышки, у которых способность передавать импульс атрофировалась.

Урок с мучником, как выяснилось, следовало повторять. Спешка в селекции стоит дороже медлительности, и с четвёртого поколения я отбирал растения, не глядя на размеры, только на восприимчивость корневой системы.

На пятом поколении я вывел рассаду из-под навеса и высадил пробную грядку у самого русла живки, того, что бежало под огородом к дубу. Опустился рядом на колени, положил ладонь на землю и тронул крайний кустик.

Импульс пробежал по грядке, нырнул в корни, коснулся русла. И русло отозвалось. Слабенько, едва-едва, как отзывается длинная верёвка, если дёрнуть её за самый кончик, но по этой верёвке толчок добежал до дуба, а от дуба, знакомой дорожкой, до меня.

/Зафиксировано: выведен подтип культуры./

/Наименование: дрожник сигнальный./

/Свойство: передача колебательного импульса в сопряжённые потоки живой эссенции./

/Дальность устойчивой передачи: до трёхсот шагов от русла./

Я сидел над грядкой и ухмылялся во весь рот, как мальчишка, смастеривший первый в жизни силок. У меня получилось. Я ведь изначально скептически относился к этой затее. Всё-таки полёт фантазии в этом мире имел свои границы, и я вполне мог наткнуться на то, что у меня просто не выйдет изменить определённые свойства растения.

Прежде чем сажать живую сеть в почву, я сходил к дубу. Не за разрешением, мне хотелось поглядеть, как он примет мою затею. Я приложил ладонь к коре и показал ему символами доимперской вязи, как умел, свой замысел.

Импульсы дрожника попадают в русла живки, направляются к стволу, и дуб должен будет обрабатывать эти сигналы, чтобы передавать их мне.

Региональный узел живки принял мою затею без особых раздумий. Видимо, сигнальный импульс был для него не тяжелее комариного звона. Конечно, это могло его раздражать, но, учитывая, что я спас ему жизнь, за ним был должок.

Да и охрана участка от непрошеных гостей была взаимовыгодным делом.

Оставалось рассадить по всей земле мою сигнализацию.

Следующие два дня моя огородная бригада недоумевала, чем занят хозяин. Я выращивал дрожник в торфе ящик за ящиком, а по вечерам уходил с рассадой вдоль границ участка и высаживал её полосами в самых глухих местах, постепенно приближаясь к месту, где работали мои люди.

Сплошной стеной сажать я и не пытался, на такое не хватило бы никакой рассады. Я выбирал звериные тропы, по которым удобно идти человеку. Прогалы между кустами, где ставят капканы. Спуски к ручью. Всякий, кто пойдёт через мой лес, волей-неволей выйдет на одну из этих ловушек, потому что лес сам ведёт идущего, а я всего лишь посадил дрожник там, куда он ведёт.

Юрека и Стася я приставил к делу, не открывая сути. Для них это была просто новая хозяйская причуда, травка от сглаза по границе, и пусть так и думают. Чем меньше народу знает, где растут сторожевые растения, тем меньше чужаков прознает про мою сеть.

К концу второго дня сеть накрыла восточные и южные границы участка, и я успел даже испытать её в деле, самым простым способом. Отправил Стася бегом по дальней тропе, а сам встал посреди огорода, закрыл глаза и стал слушать.

Дуб передал мне точное место. Потом ещё раз, ближе, и ещё, и по этим сигналам я отслеживал мальчишку через весь лес. Вот он на тропе у ручья, вот свернул к малиннику, а вот Стась встал и, судя по замолчавшим сигналам, полез собирать малину, хотя послан был с конкретным заданием.

Вернувшегося Стася я встретил у ворот вопросом, вкусна ли была малина, и мальчишка застыл с открытым ртом.

— А вы почём знаете⁈ Вы ж тут стояли!

— Земля слухом полнится, — усмехнувшись, ответил я, и Стась поглядел себе под ноги с таким подозрением, что я едва сохранил серьёзную мину. Пусть гадает. Слух о том, что хозяин видит свой лес насквозь, мне только на пользу, такие слухи стерегут землю не хуже дрожника.

Живая сигнализация работала. Грубо, вслепую, не называя ни имён, ни лиц, но работала, и, возможно, в будущем у меня получится настроить её ещё чутче.

Вечером третьего дня я высаживал последнюю полосу на северной меже, самой дальней и глухой, у старого бурелома. Солнце уже легло на верхушки, рассада кончалась, спина гудела, и я как раз прикидывал, что на сегодня хватит, когда это случилось.

Дуб сообщил мне о незваном госте.

Далеко, на юго-восточной нитке, у спуска к ручью, там, где я сажал в первый вечер. Один сигнал, потом тишина, потом снова, уже от соседней полосы рассады, и снова, и снова, с ровными долгими промежутками.

Я замер с рассадой в руках и полностью сосредоточился на том, что передавал мне региональный узел живки.

Так не ходит зверь. Косуля прошла бы сигнализацию, отделавшись двумя-тремя сигналами за раз, и ушла. Кабан протопал бы всю полосу сигнальных растений разом. А этот вторженец на мою землю шёл медленно, с остановками, от укрытия к укрытию, и каждый сигнал ложился аккурат там, где я сам поставил бы ногу, если бы хотел пройти тихо и никем не замеченным.

По моей земле, в сгущающихся сумерках, крался человек. Зверь так не ходит, у зверя нет терпения красться от куста к кусту с оглядкой. Так ходит тот, кто знает, что делает, и очень не хочет, чтобы об этом узнали другие.

Я тихо опустил рассаду на землю и прикинул расклад. До юго-восточной нитки отсюда было с версту, напрямик через лес. Чужак шёл в глубь участка, к ручью, и если я срежу через малинник, то выйду ему наперерез аккурат у водопойной тропы. Звать людей было некогда, да и незачем, толпа в лесу шумит за сто шагов, а мой гость, судя по сигналам от дуба, был предельно осторожен.

Дрожник продолжал передавать мне сигналы. Я поднялся и беззвучно шагнул в темнеющий малинник, навстречу своему первому непрошеному гостю.

Малинник я прошёл насквозь, стараясь ступать беззвучно. Через двадцать минут я вышел к спуску у ручья, где, судя по всему, должен был находиться незваный гость. Дуб через полученные от дрожника сигналы чётко отслеживал маршрут. Вскоре я добрался до места, где чужак был в последний раз замечен.

И встал, потому что никого не увидел поблизости. Очень странно. Может, это и не человек вовсе, а дикий зверь? Всё-таки я получаю сигнал о потенциальном проникновении на свои земли, а не четко обработанную информацию, кто именно.

Я внимательно осмотрелся. Вскоре заметил примятую осоку у воды и едва заметный след сапога на земле, но самого гостя не видать. Я замер, вслушиваясь. Тихо. Только вода журчала на перекате да где-то в кустах возилась птица.

А потом дуб передал мне новую информацию о текущем местоположении чужака, и я понял, куда он направился.

Очевидно, что гость не стоял на месте. Он ушёл, пока я тихо старался приблизиться к его позиции, и теперь новые указания о местоположении от регионального узла живки вели меня вдоль ручья вверх по течению, на север, к дальнему бурелому. Больше чем на два километра он успел уйти, двигаясь быстро и всё так же тихо. Моя невидимая сигнализация четко отслеживала его местоположение, стоило ему попасть в область её восприятия.

Самого чужака я не видел и не слышал, зато хорошо знал место, где он в данный момент находился.

Что ж. Раньше я гадал, сработает ли моя затея. Теперь, наконец, пришло осознание, что не зря я столько времени потратил на эту авантюрную затею. Не успел высадить всю рассаду дрожника, как уже кто-то попался в ловушку для чужака.

Идти было тяжело. Трое суток селекции вытянули из меня большую часть живки. Ноги после целого дня с рассадой гудели, и разумнее всего было бы вернуться, поднять Беатрис и идти вдвоём. Только пока я дойду до дома, найду саму охотницу, да пока мы вернёмся, гостя след простынет.

Единственный минус моей задумки был в том, что информацию о проникновении на мою землю получаю только я. Дуб ведь передавал эти сигналы только мне. Получается такая ситуация, что-либо я иду один и пытаюсь узнать, зачем кто-то бродит на моей земле, либо утром разглядываю остывшие следы.

Вполне возможно, что это был лазутчик Изабелль или ученый, который решил на моём участке свои замеры провести, ну, или как-нибудь завлечь Корнепия с безопасного места около дома, в свою ловушку.

Я решил, что стоит рискнуть. Вполне возможно, что второго шанса поймать чужака, что-то выискивающего на моей земле, не будет.

Я пошёл следом. На земле следов почти не было, чужак словно тщательно заметал за собой следы, старательно ступать на каменистые участки почвы. Только эти меры предосторожности ему всё равно не помогли.

Чужак ведь перемещался с «жучком» в кармане. Весь его маршрут отслеживался через дрожник.

Нагнал я его у поваленной сосны, там, где ручей делал петлю, поворачивая в сторону Преславицы.

Незваный гость стоял на коленях у самой воды, но не пил и не умывался. Он приложил ухо к земле, накрыл второе ладонью и слушал, застыв на месте. Спина напряжена, голова склонена набок. Что он, чёрт возьми, делает?

Я подошёл к нему шагов на десять и остановился.

— Далеко слышно?

Он вскочил с земли, будто под ним взорвалась петарда. Развернулся уже на ногах, рука легла у бедра, и уставился на меня полным ненависти взглядом.

— Ты!.. — переводя дух, выдохнул он и осёкся. — Совсем сдурел, подкрадываться так⁈ Мы в лесу, дурья башка! Я тебя за зверя принял, чуть душа в пятки не ушла!

Злость его была настоящей, испуг тоже. Только руку от бедра он убрал не сразу. Сперва скользнул ладонью, словно искал там что-то и не нашёл, и это я заметил.

— Я даже не пытался скрыть своё присутствие, — ответил я спокойно. — Ты кто такой и что здесь делаешь?

— А тебе-то что за печаль? — он выпрямился и вздёрнул подбородок. — С чего это я перед тобой отчитываться должен? Человек я свободный, хожу, где хочу. А вот ты кто таков, что по ночам за людьми крадёшься?

Держался он нагло и уверенно, и в другой раз я бы даже уважил такую дерзость. Но сейчас меня занимало другое.

— Мне принадлежит эта земля, — ответил я. — И у меня с незваными гостями разговор короткий, потому что в последнее время зачастили гости твоего сорта. Браконьеры. Ставят капканы, калечат моих людей. Один вон третьего дня чуть без ноги не остался. Так что ты делаешь в моём лесу?

Слово «браконьеры» я сказал нарочно и не зря. По его лицу, всего на миг, прошла тень. Что-то дрогнуло в углах глаз, поджались губы, и наглость чуть подвяла, сменившись быстрым расчётом. Он взвешивал, что мне известно.

— Переселенец я, — сказал он, и голос его переменился, стал ровнее. — С запада иду, с обозом. От своих отбился нынче под вечер, хотел напрямки срезать, поселение тут ищу, сказывали, есть где-то на фронтире, а сам заплутал в потёмках. К ручью вышел, думал, у воды и заночую, а поутру дорогу обратно буду искать.

Складно. Я слушал и почти поверил. Переселенцы и вправду шли теперь толпами, и отбиться в незнакомом лесу под вечер было проще простого. Только я стоял и чувствовал, всем нутром, что человек мне врёт. Не могу сказать, чем он себя выдал. Может, тем, что заблудившийся в лесу будет звать на помощь. А этот решил ночёвку устроить. Слабо мне в это верится, учитывая, какие слухи ходят между новыми жителями фронтира. Ведь лес далеко не самое безопасное место в этих краях.

Я оглядел его внимательнее. Одет слишком хорошо для переселенца. На этом справная куртка, добрые сапоги, пояс с петлями и подвесами, пустыми сейчас, но сделанными под дело. И вот что было главное. При нём не было ровным счётом ничего, ни котомки, ни припасов, ни фляги, ни оружия.

Заблудившийся переселенец идёт налегке, это правда. А этот был охотником, я готов был поспорить на весь свой дрожник. Значит, снаряжение он где-то оставил. Спрятал, услышав меня.

Приметил я и руки. Когда он прижимал ладонь к груди, я разглядел на правой характерные натёртости, поперёк пальцев и у основания большого. Такие мозоли не набивают ни лопатой, ни топором.

Легенда его была правдоподобна ровно настолько, чтобы её нельзя было опровергнуть с ходу. И насквозь фальшива для того, кто умел смотреть.

Пытаться поймать на лжи чужака я не стал. Ни к чему было. Пусть думает, что купил меня своей сказкой.

— Ну, коли заплутал, это дело поправимое, — сказал я и позволил себе добродушную усмешку. — Тут до тракта рукой подать, я провожу. А оттуда до Преславицы прямая дорога, за два-три часа дойдёшь.

Радость на его лице вышла такой же фальшивой, как и его рассказ о том, как он здесь оказался.

— Вот спасибо тебе, мил человек! А то я уж думал, пропаду тут в чащобе. Выручил! — криво улыбнулся чужак. — Не серчай, что накричал, испугался я.

— Бывает, — кивнул я. — Идём.

Я повёл его прочь от ручья, к восточной опушке, откуда рукой было подать до тракта. Шли молча. Он шагал ровно, глядел под ноги, и я нутром чуял, как он всю дорогу косо поглядывает на меня, словно пытался понять, купился я или нет. Я старался держать вид простоватого хозяина, который рад был помочь заплутавшему путнику.

По дороге я разок закинул удочку, лениво, между делом.

— С каких краёв обоз-то идёт?

— С Лемарка мы, — отозвался он не задумываясь. — Почитай все нынче с Лемарка.

И это была чистая правда, все нынче шли с Лемарка, оттого ответ и не стоил ничего. Хорошую легенду из нынешних времён мог сшить себе любой, времена сами подсовывали выкройку.

У опушки, где деревья расступались перед серой лентой тракта, он остановился.

— Дальше сам, — я кивнул в сторону дороги. — Прямо пойдёшь, потом налево. К утру, может быть, в Преславице будешь. А своих чего искать не станешь?

— Да ушли, поди, мои-то, — он махнул рукой в темноту. — Нагоню на тракте, обоз не быстро идёт. Спасибо тебе ещё раз, хозяин. Дай тебе Боги здоровья.

— И тебе не хворать, — ответил я.

Он поклонился, ступил на тракт и пошёл прямо, к Преславице, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, пока он не скрылся за холмом. Потом развернулся и пошёл обратно в лес.

Спать я не собирался.

Я слишком хорошо помнил, как он щупал ладонью пустое бедро, и как дрогнуло его лицо на слове «браконьеры», и как ловко он придумал сказку о цели своего пребывания на моей земле. Он явно оставил в лесу своё снаряжение. А за своими пожитками такие люди возвращаются, тем более что я, простак, любезно проводил его прочь и убедил, что опасаться нечего.

Я вернулся к поваленной сосне у ручья, туда, где нагнал его в первый раз. Осмотрелся. Дуплистая старая берёза шагах в двадцати, густой ельник, завал бурелома. Тайник он устроил где-то тут, поблизости от того места, где я его застукал, дальше он оттащить не успел бы. Я выбрал себе укрытие в ельнике, откуда просматривалась и поляна, и берёза, и подступы от тракта, и затих.

И стал ждать.

Ожидание в засаде только со стороны похоже на отдых. Тело затекает по вершку, мысли лезут самые дрянные, и каждую минуту приходится заново уговаривать себя, что расчёт верен. Я коротал время тем, что перебирал в голове его слова и повадку, и чем дольше перебирал, тем меньше он походил на случайного залётного. Слишком чисто работал.

Ночь набирала силу. Похолодало, ныла спина, затекли ноги. Комары нашли меня быстро и звенели над ухом, но бить их я не смел, всякий хлопок мог выдать моё местоположение. Я сидел, ожидая, что вот-вот дуб меня предупредит о его возвращении.

Тишина. Час прошёл, наверное, а то и больше, и я уже начал думать, что ошибся, что человек и вправду был просто заплутавшим переселенцем, а всё моё чутьё выеденного яйца не стоит.

А потом дуб передал мне сигнал от дрожника.

С юга, от тракта, кто-то вошёл в лес и двинулся сюда, к ручью, тихо, с остановками. Сигнал за сигналом, он всё ближе подбирался ко мне, тем же путём, каким мы недавно шли к опушке.

Он возвращался. И шёл он уверенно, не плутая и не тыкаясь, дорогу он знал, как знают тропу к собственному дому.

Уж больно хорошо он ориентируется для человека, который заблудился.

Я вжался в тень и смотрел. Он вышел на поляну почти бесшумно, тёмный силуэт, постоял и неспешно огляделся. Убедился, что один, и шагнул прямиком к поваленной ели, сунул руку в дупло по самое плечо и вытащил оттуда сперва тугую котомку, а следом длинный свёрток. Размотал.

Даже в предрассветных потёмках я разглядел, что это арбалет. Тяжёлый, с воротом и стальным луком, из тех, какими бьют кабана и медведя, а не белку. Такой болт валит крупного зверя, а обычного человека и вовсе прошьёт насквозь.

Он деловито проверил ворот, уложил на плечо котомку, и котомка отозвалась глухим железным звяком.

И тут в голове у меня появилась мысль о цели его пребывания на моём участке. Браконьер приложил ухо к земле.

Он слушал саму землю, глубину, ходы под нею. Так слушают того, кто живёт внизу. А по фронтиру, спасибо болтливым языкам, уже гуляли слухи про ручного живкороя с моего участка, и цену этим слухам недавно назначили при мне самом. От пятисот до тысячи зиллингов. За такие деньги неудивительно, что явится охотник-браконьер.

Наконец, всё встало на места. Никакой это был не переселенец. И охотился он в моём лесу вовсе не на кабана.

Я поднялся из ельника и вышел на поляну.

— Быстро же ты нашёл дорогу, которую полчаса назад потерял.

Он крутанулся на месте, вскинул арбалет наполовину, узнал меня и застыл. По лицу его прошла целая буря эмоций: испуг сменился яростью, а ярость переросла в деловую досаду.

— Ты, — процедил он. — Опять ты. Что, выследил? Стоял тут, ждал, значит. — Он сплюнул под ноги. — Слышь, фермер. Ты землёй своей занимайся, понял? Работников погоняй, грядки полей. А в лес не суйся. Ходишь тут по ночам, вынюхиваешь вместо того, чтоб хозяйством заниматься. Не надоело в чужие дела нос совать?

— Лес мой, — ответил я спокойно. — А ты на моей земле стоишь с арбалетом и врёшь мне в глаза с самого вечера. Так что нос я сую куда положено. Что ты тут выслеживаешь?

Он молчал, глядя на меня исподлобья, и я понял, что имени своего и дела он мне не назовёт. Значит, оставалось одно, к чему я, признаться, и клонил с самого начала.

— Слушай сюда, — голос мой стал жёстче. — Кем бы ты ни был, охота на этой земле для тебя закончилась. И не думай, что мне жалко для тебя добычи. Просто зверя здесь скоро не останется вовсе. По моему лесу уже шастают такие, как ты, ставят капканы, бьют без счёта. Вам, залётным, эта земля не принадлежит. Выбьете всё живое за сезон и уйдёте дальше, а мне тут жить и людей своих кормить. Так что забирай свои пожитки и ступай, откуда пришёл. По-хорошему прошу. И чтобы духу твоего тут больше не было.

Я говорил, а он слушал, и лицо его с каждым словом корчилось от неприязни ко мне. Пришло понимание, что к мирному решению конфликта мы не придём. Не тот человек.

Гжегош, тот и вправду был бедой прибит, зверолов с голодными мальцами, что от нужды стал браконьером. С ним вышел разговор, потому что в нём совесть ещё была. А этот глядел на меня, как глядит волк на пастуха, вставшего между ним и стадом. Промысловый хищник, что пришёл взять своё и не любит, когда ему мешают.

Он дослушал меня до конца. А потом вскинул арбалет и навёл мне в грудь.

— Значит, так, — сказал он тихо. — Умный ты больно, фермер. И глазастый. Мне такие свидетели без надобности. Лучшее, что ты мог сделать, это вернуться к себе домой после нашей первой встречи. Я тебе дал шанс, а тебе даже ума не хватило с собой кого-то позвать. Думаешь, что я поверю в твои басни, что ты меня просто так отпустишь?

— Я держу своё слово, — спокойно ответил я. — Почему ты не хочешь мне поверить?

— Вижу, что брешешь, — усмехнулся браконьер. — Первым же делом завтра пойдёшь жаловаться на меня стражникам. Я больше не смогу попасть ни в одно поселение, буду вынужден жить и скрываться в лесах. А вот если тебя прикончу тут, то и проблем никаких не будет.

— Не боишься такой грех на душу брать? — пытаясь разглядеть его глаза в темноте, поинтересовался я.

— Если бы ты знал, сколько их у меня за спиной, уже поседел бы от страха, — расхохотался браконьер. — Скажешь что-нибудь напоследок?

Вот теперь стало по-настоящему опасно. Передо мной стоял не просто браконьер, а самый настоящий бандит, который убежал от войны на фронтир.

Я стоял в десяти шагах от него, на открытой поляне, и прицел был направлен мне в грудь. Арбалет был взведён, я слышал, как скрипнул ворот, когда он поднимал оружие.

Болт, рассчитанный на медведя, прошьёт меня насквозь, как гнилую доску, и никакое исцеление с помощью живки меня не спасёт, если сталь войдёт в сердце. А жизненной эссенции у меня оставалось всего ничего, я большую часть потратил на дрожник с прививками да на сотню мелких хозяйственных дел. Заштопать царапину я, может, и сумею, но дыру от арбалетного болта в груди у меня не получится.

Броситься? Десять шагов. Он спустит крючок раньше, чем я преодолею и половину.

И в этот самый миг, впервые за очень долгое время во мне зашевелился страж.

Бык, с которым не так давно произошла синхронизация души, впервые подал голос.

«Не бойся. Я с тобой. Я на твоей стороне.»

А как он поможет против арбалетного болта с десяти шагов? Я даже не знал толком, на что он способен в бою, я и звал-то его по-настоящему всего однажды, в воде, против той твари. Времени раздумывать не было.

Я решил довериться быку и сделал шаг вперёд, прямо на стальной лук.

— Ладно, обойдёмся без предсмертных слов! — Браконьер оскалился, будто только того и ждал. Палец его лёг на спуск, ворот коротко хрустнул, тетива сорвалась.

Арбалетный болт полетел в мою сторону.

Время словно остановилось. Страж вырвался из моей груди во всей своей красе, как в первую нашу встречу на поляне. Но даже этого не хватило, чтобы полностью уберечь меня.

Болт прошёл у самого плеча. Рубаху рвануло, кожу обожгло, словно по ней провели раскалённым прутом. Позади раздался треск дерева.

По плечу потекла кровь. Не похоже, что это царапина, но и серьёзной травмы от арбалетного болта я не получил. А ведь стреляли в упор!

Между нами было всего десять шагов. Такой выстрел проблематично пережить, а ещё тяжелее увернуться. Он целился мне точно в грудь.

Браконьер стоял с разряженным арбалетом. Смотрел он на меня, как смотрят на покойника, который взял и поднялся из гроба. Челюсть у него поползла вниз. Он перевёл взгляд с меня на арбалет, с арбалета обратно на меня. Понимаю его недоумение. Человек его ремесла с десяти шагов не промахивается. Никогда. А болт ушёл в сторону, будто его отвели ладонью.

Это был идеальный момент для наступления. Давать шанс ему опомниться нельзя!

Два прыжка, и я вложил в удар кулаком весь свой вес вместе со злостью за попытку меня убить. Целился в нос и попал. Хрустнуло. Браконьера снесло с ног, и он сел на землю, шлёпнулся на задницу, как мешок с гнилой картошкой. Из носа хлынуло ручьём.

Арбалет он не выпустил.

Пальцы его так и остались на ложе, и на миг мы оба поглядели на это оружие. Перезарядить такой самострел дело небыстрое. Нужно упереть его в землю, натянуть тетиву крюком на поясе, уложить болт в жёлоб. Времени на это я ему не дам, и он сообразил это раньше, чем я шагнул к нему.

Он отшвырнул арбалет и потянул руку к бедру.

Нож.

Вскочил браконьер куда легче, чем положено человеку, который до сих пор находился в шоке после промаха в упор и точного удара по лицу. Лезвие блеснуло у него в руке. Ждать замаха я не стал. Ударил ногой по запястью, снизу вверх, со всей дури. Нож вылетел из пальцев и пропал в высокой траве.

Дальше я работал, как молотилка. Сбил его наземь, уселся сверху, придавив локти коленями, и принялся месить кулаками. Он извивался подо мной, пытался скинуть. И у него это даже почти получилось. Вскоре я понял, что раньше разобью себе все костяшки, чем вырублю его, наклонился и добавил лбом в переносицу.

Голова браконьера мотнулась, глаза закатились, и он растянулся по земле.

Я сполз с него и какое-то время сидел рядом прямо на земле. Руки у меня тряслись. Не от страха. Тряслись они от нахлынувшего напряжения от произошедшей ситуации.

Мне уже доводилось попадать в ситуации, где меня могли прикончить. Но этот случай был самым безнадёжным. Даже с Божидаром всё было прозаичнее. Можно было рассчитывать хоть на какую-то помощь от Радована в той ситуации, хоть он по итогу и не смог мне помочь. А здесь я смог избежать выстрела в упор.

Плечо горело. Я стянул рубаху с раненой стороны и осмотрел рану. Борозда через мышцу, кровит, но кость цела, и крупный кровеносный сосуд не задело. Повезло.

Хотя нет, при чём тут везение⁈

Я прижал ладонь к груди, туда, где предположительно находился страж-хранитель.

— Ну спасибо, дружище, — сказал я вслух. — Выручил!

Ответа не последовало. Не знаю, почему он такой неразговорчивый, но не отблагодарить я не мог.

Если бы не он, лежать бы мне сейчас в этой траве с болтом в сердце. Будь у меня в руках даже зачарованная лопата Бажея, с такой дистанции я бы выстрел не отбил. Барьер ещё поставить нужно успеть, а тут весь счёт шёл на доли секунды.

Отдышавшись, я занялся делом. Оторвал уцелевший рукав, перетянул плечо, затянул узел зубами. Потом снял с браконьера его собственный ремень и скрутил ему руки за спиной. Подёргал. Связал надёжно.

Фляга нашлась у него на поясе. Я свернул крышку и вылил половину воды ему на лицо.

Браконьер не очнулся. Знатно я его приложил. Пришлось ждать, и это время я потратил с пользой. Прошёлся до кустов, где он прятал снаряжение, и вытащил на свет всё его добро.

Тяжёлый мешок из провощённой кожи. Внутри капкан на крупного зверя, мотки жил, склянки с мутным зельем, свёрток с ножами. Я развернул его и присвистнул. Ножи лежали один к одному, от короткого шкуросъёмного до тесака в локоть длиной. Такими не белку свежуют.

/Осмотр снаряжения. Назначение: отлов и разделка крупных особей./

/Оценка владельца: промысловик. Специализация: живкорои и родственные виды./

Вот и ответ, за кем он приходил.

За Корнепием.

Браконьер закашлялся, замычал что-то невнятное и открыл глаза. Долго смотрел в небо, потом покосился на меня глазом из-под гематомы, и лицо его, и без того разукрашенное, потемнело окончательно.

— Подъём, — сказал я. — Прогуляемся.

— Никуда я с тобой… — просипел он разбитым носом.

— Как знаешь.

Я ухватил его за шиворот и поволок.

Шёл он погано. Виснул на моей руке мешком, спотыкался на ровном месте, а два раза улёгся наземь нарочно, и мне приходилось вздёргивать его, как тяжёлый мешок с зерном, норовивший выпасть из рук. Плечо при каждом рывке простреливало до локтя, и злости во мне прибавлялось с каждым шагом. К участку я его не вывел, а выволок, потный и злой.

У опушки нас встретила Беатрис. Видимо, возвращается с охоты домой. Она не сразу разглядела, что происходит, поэтому встретила нас луком наизготовку, и стрела смотрела гостю точно в грудь, пока охотница не разглядела, кто кого тащит.

— Живой? — она оглядела моё перевязанное плечо, потом пленника.

— Живой.

— А этот кто такой? Это он тебя так?

— Да.

— Мог бы с ним и не церемониться, — сухо заявила охотница.

— Нет, он мне сначала ответит на пару вопросов, — сказал я. — А потом за него ответят те, кому положено. Подсоби лучше, у меня рука отваливается.

Во дворе поднялся переполох. Работники сбегались поглядеть на связанного чужака, бабы охали над моим плечом, Стась крутился под ногами и заглядывал в мешок с ножами, пока я не отогнал его подзатыльником, лёгким, а то ещё стащит под шумок.

Браконьера я велел привязать к старой берёзе у ворот, на виду, и приставил к нему двоих мужиков покрепче. Сам же попал в руки деда Луки.

Лекарь размотал мою повязку, поглядел на борозду через плечо и покачал головой.

— До свадьбы заживёт, — промывая рану жгучим отваром, проворчал он. — А вот дурь твоя, Войцех, боюсь, никогда. Один на вооружённого человека разбираться полез, надо же было додуматься так своей жизнью рисковать.

— Ты, видимо, не всю историю произошедшего знаешь? — переспросил я сквозь зубы. — Я ведь пытался выпроводить его с моей земли, а он вернулся за этим вот добром. Так ещё и прикончить меня пытался.

Я кивнул на разложенное у крыльца снаряжение. Лука поглядел на тесаки, пожевал губами и спорить не стал.

Когда плечо было зашито и увязано по-человечески, я подошёл к берёзе. Пленник сидел, привалившись к стволу, и глядел на меня из-под заплывших век.

— Давай сразу к делу, — сказал я. — Ты пришёл за живкороем?

Он молчал.

— Мешок твой я разобрал. Капкан на крупного зверя, жильные растяжки, склянки с сонным зельем, ножи разделочные. За белками с таким не ходят. Слух о ручном кроте до города дошёл, так?

Браконьер сплюнул кровью себе под ноги.

— Догадливый какой, — прошипел он. — Ну, дошёл. Дальше что?

— Дальше расскажешь, кто тебя послал.

— Никто меня не посылал, — он усмехнулся, из-за отёка на лице улыбка вышла кривая. — Сам пришёл. За такого зверя, как твой, знаешь сколько дают? Жир его лекари на вес золота берут, от любой хвори мажут. Когти со шкурой богатые чудаки в столице над камином вешают. Одна взрослая особь, и год можно не работать. А тут целый, ручной, ходит за хозяином, как бычок. Грех было не попробовать.

— И человека убить за этот жир тоже не грех?

— А ты бы мне его так отдал? — он поглядел на меня почти с любопытством. — Слышь, хозяин. Давай по-хорошему. Отпусти, и я тебе долю…

— Нет, — оборвал я.

Разговаривать с ним дальше смысла не было. Всё, что мне требовалось, я услышал. Пришёл сам, по слуху, за деньгами. Не нужда его сюда привела, а промысел.

От толпы работников отделился Гжегош. Зверолов подошёл к разложенному снаряжению, присел на корточки, поднял один из тесаков и повертел в руках. Лицо у него внезапно стало хмурым.

— Доводилось мне такое снаряжение видеть, господин Мейер, — сказал он негромко. — У нас под Лемарком людей, которые таким пользовались, звали живодёрами. Они не для еды бьют и не для семьи. Под заказ работают. И по зверю, и… — он замялся и положил тесак на место. — И по людям, если заплатят.

— Ты-то откуда знаешь? — буркнул пленник от берёзы.

— Твой арбалет даже медведя насквозь прошьёт. К чему такая сила натяжения на оружии? — Гжегош поднялся и поглядел на него в упор. — Ты же ведь не только на животных охотишься? Так ведь?

Браконьер отвернулся.

Вот и вся разница, подумал я. Одного голод в лес погнал, и он теперь честно отрабатывает свою вину на моей земле, приведёт сюда семью, и у него даже в мыслях не появится желание заниматься браконьерством.

Второй же не только на животных охотился, но и на людей. Скорее всего, на экипированных в тяжёлую броню солдат. Первому я руку протянул. Второго сдам страже, и рука у меня не дрогнет.

— Радован! — позвал я.

Помощник вынырнул из толпы с таким лицом, словно уже приготовился записывать.

— Седлай кобылу и дуй в Острог, в караулку. Скажешь, землевладелец Мейер взял на своей земле вооружённого чужака. Покушение на жизнь, браконьерство. Пусть присылают наряд и забирают.

— Может, лучше Стася послать? Он верхом быстрее…

— Ты смеёшься, что ли? — сказал я. — Стражники таких, как ты, слушают, а таких, как Стась, за ухо домой отводят.

Радован приосанился, что при его комплекции выглядело забавно, и через четверть часа уже ехал по дороге к городу.

Наряд прибыл под утро. Немолодой усатый сержант и двое стражников въехали во двор, и сержант первым делом обошёл вокруг берёзы, разглядывая пленника, как лошадь на ярмарке.

Потом достал из сумки пачку мятых листов и принялся перебирать. На третьем листе он остановился, поглядел на рисунок, на пленника, снова на рисунок.

— Ты глянь-ка, — протянул он с удивлением. — Никак Кривой Мартин собственной персоной.

— Он находится в розыске? — спросил я.

— Всё верно, — сержант хмыкнул в усы. — В центральном округе за ним лет пять розыскной лист висит. Ходил в шайке, что купеческие обозы щипала на западном тракте. Шайку года три как перевешали, а этот утёк и с тех пор браконьерским промыслом, видимо, занимался. И не всегда четвероногим. — Он повернулся ко мне и оглядел меня с ног до головы, задержавшись на перевязанном плече. — Это вы его так, господин Мейер? Один?

— Один.

— Ну и ну, — сержант покрутил головой. — Его в округе матёрым считали. Двоих наших он в позапрошлом году… — он осёкся и махнул рукой. — Ладно. Наше дело доставить, остальное суд решит. Снаряжение и арбалет мы изымем, улики.

— Забирайте, — согласился я. — Мне чужого не надо.

Пленника отвязали от берёзы и повели к телеге. У самого борта он обернулся и нашёл меня взглядом.

— Зря радуешься, хозяин, — просипел он. — Я не первый и не последний. Слух про твоего крота уже по всем трактирам гуляет. А слух, его в телегу не посадишь.

— Пусть приходят, — ответил я. — Приму, как тебя принял.

Телега укатила, и двор понемногу вернулся к обычной повседневной суете. А я стоял у ворот и думал, что в одном этот живодёр прав. Хозяйство моё росло, и вместе с ним росла его цена в глазах лихих людей. Дрожник границу держал, спору нет, сегодня он меня и выручил. Только сигнал сам по себе никого не остановит. Нужны люди, которые по этому сигналу встанут с оружием. Только как это реализовать?

Можно начать с подготовки народного ополчения, о котором мы толковали с Бреннером. Тем более сейчас на моей земле работает больше ста человек. Часть рабочих уже проходит подготовку вместо полноценного рабочего дня, но о результатах я ничего не знал.

Всю эту работу я переложил на Радована, потому что он занимается всей документацией, считает количество отработанных дней.

Я вышел на край поля и глянул на свои двадцать соток.

За ночь мучник переменился. Ещё вчера в пазухах листьев сидели тугие зелёные желваки, а сегодня стебли стояли, увешанные коробочками. Очень странно получается. Ведь мне нужно было ждать примерно неделю, а здесь буквально за пару дней до таких размеров вымахало.

Я посмотрел на поле через «Взор Фермера»:

/Культура «мучник». Стадия: плодоношение./

/Зрелых коробочек: 94. Дозревающих: свыше трёх тысяч./

/Рекомендация: пробный сбор./

Я стоял и смотрел, и, наверное, улыбался во весь рот, потому что подтянувшаяся бригада поглядывала на меня с откровенным недоумением. Люди видели поле, заросшее приземистой травой с коробочками на стеблях. Ни колоса тебе, ни початка, ни стручка. Они первый раз видели такую культуру.

Может, такой быстрый рост был связан с тем, что я перекрыл поток живки для Юлиана Вернера? Пока что трудно сказать.

— Господин Мейер, — не выдержал, наконец, Стась. — А чему вы радуетесь-то? Трава травой. Её хоть есть можно?

— А вот сейчас и проверим. Срежь-ка мне одну коробочку.

Мальчишка метнулся к ближайшему стеблю, посопел над коробочкой с ножом, скорлупа далась ему не сразу. Наконец он подковырнул её по шву, и створки разошлись.

На ладонь Стасю потекла тонкая белая струйка.

Мальчишка замер с раскрытым ртом. Фермерская бригада сгрудилась вокруг, и над полем повисла тишина, какой я на своём дворе давно не слыхал.

— Это что… Мука? — выдохнула Марыля и, недолго думая, ткнула в порошок пальцем, лизнула. — Батюшки. Мука и есть!

— Свят-свят-свят, — Зофья протянула руки к нему, отступив на шаг. — Мука на траве растёт. Не бывает такого, чтобы хлеб без жерновов. Не к добру это, господин Мейер, ой не к добру, еретичество какое-то…

— Зофья, — сказал я терпеливо. — А картофель размером с бычье сердце к добру был? Ты его вчера за обедом ела и не жаловалась.

Бабы прыснули, и Зофья, поворчав для порядка, тоже подошла поглядеть.

— Это, дорогие мои, называется мучник, — я поднял коробочку над головой, чтобы видели все. — Растение само выращивает муку и само её по коробочкам раскладывает. Ни жать, ни молотить, ни на мельницу возить. Вскрыл и меси тесто, добавив немного воды.

Я объяснял им простым и доступным языком. Если бы меня надоумило рассказать про то, что для меня семечко этого растения нашёл живкорой, да и вообще оно реликтовое, проще говоря, не встретишь его нигде, то это бы породило ещё куда большее количество вопросов.

— Так это что же, — медленно проговорил Юрек, — мельники теперь без работы останутся?

— Мельник переживёт. А вот голод в империи, если всё у нас получится, может закончиться.

Я отобрал с десяток самых спелых коробочек, половину отправил со Стасем на кухню, Ванде и матери, с наказом испечь к вечеру хлеб на пробу, на общий стол. А сам кликнул второго мальчишку, Яцека.

— Возьмёшь лошадь и съездишь в Преславицу, в таверну. Там на постое два магистра, Дорн и Крамер. Передашь слово в слово: «У господина Мейера растение взошло, он вас ждёт». Пусть приезжают посмотреть.

— Серьёзно? — переспросил мальчишка.

— Да, всё-таки я погорячился, — весело усмехнувшись, заявил я. — Кого-нибудь постарше с собой возьми.

Магистры прибыли после полудня, на двух повозках, гружённых ящиками с инструментом. Крамер соскочила первой и с ходу зашагала к полю, но Дорн, вопреки своей вечной медлительности, обогнал её ещё у ворот.

Столичный учёный дошёл до первого стебля, опустился перед ним на колени прямо на землю, нацепил на нос увеличительное стекло в проволочной оправе и замер.

— Ребристая коробочка… восковой налёт… — бормотал он себе под нос, осторожно, одним пальцем, трогая скорлупу. — Сколько дней от всходов, Мейер?

— Два-три дня, точно не припомню, — ответил я.

— Так мало? — переспросил он и поглядел на меня поверх увеличительного стекла. — Вы понимаете, что злаку на это нужно шесть недель?

— Понимаю. Потому вы здесь.

Дальше Дорн работал так, что я, старый агроном, засмотрелся. Он обмерял стебли бечёвкой с узелками, выкапывал пробные растения с корнем, укладывал их в ящики с влажной ветошью, брал почву с трёх глубин в стеклянные пузырьки и каждый подписывал. Взвешивал коробочки на аптекарских весах, ссыпал муку в мерные плошки, что-то считал, шевеля губами, и столбиком записывал в толстую тетрадь.

Крамер ходила за ним следом и тоже считала, только по лицу её было видно, что считает она не золотники муки.

— Урожайность с одного растения… — она заглянула в тетрадь коллеги, и брови её поползли вверх. — Это в пересчёте на надел… Господин Мейер, вы хоть понимаете, что это за цифры?

— Догадываюсь.

— Общество готово взять культуру под своё крыло, — Крамер развернулась ко мне всем корпусом. — Полное сопровождение. Регистрация за неделю, семенные станции, поставки изумрудного катализатора по себестоимости. Разумеется, в реестре культура пойдёт как совместная разработка, ваше имя и Общество…

— Нет, — сухо ответил я.

— Простите? Что? — неуверенно переспросила Крамер.

— Всё нет, — усмехнувшись, ответил я. — Совместной разработки не было, вы эту культуру сегодня первый раз в глаза видите. И катализатора мне ваш не нужен. Ни по себестоимости, ни даром. Условие у меня простое, магистр. Культура регистрируется на моё имя, а в протоколе отдельной строкой будет записано, что выращена она без имперского удобрения. От всходов до урожая.

— Это вызов Обществу… — недовольно заявила Крамер.

— Это правда, — ответил я. — Только вызов Обществу у меня лежит в другом русле. Соберите независимую комиссию и проверьте, что ваш катализатор делает с почвой. Возьмите пробы в центральном округе, где его сыплют дольше всего, и сравните с землёй на фронтире. Если я не прав, вы меня публично высмеете. А если прав…

Крамер открыла рот, но Дорн поднял руку, не отрываясь от тетради, и она осеклась.

— Комиссию я соберу, — сказал он спокойно, дописал строку и захлопнул тетрадь. — Давно пора. А протокол по мучнику подпишу сегодня же. Замеры честные, культура чистая, урожайность я такую в последний раз видел в учебниках про золотой век. Хельга, заверишь второй подписью.

— Господин Дорн, вы ведь понимаете, чем это грозит? — тихо спросила Крамер.

— Понимаю, — Дорн снял окуляры и устало потёр переносицу. — Спасением империи от голода. Впервые за много лет у нас появился шанс.

К вечеру испекли первый хлеб на всех рабочих.

Ванда с матерью выставили на общие столы тридцать два каравая, испечённых из четырёх коробочек, и я нарочно велел им объявить это во всеуслышание. Из четырёх горстей порошка тридцать два пудовых каравая, румяных, ноздреватых, с духом, от которого у всего двора свело животы.

Что тут началось.

Работники передавали ломти по рукам, нюхали, разглядывали на просвет, как диковину. Бабка Агата жевала, качала головой и приговаривала, что за семьдесят лет впервые ест хлеб, который не сеяла, не жала и не молола. Юрек умял три ломтя и потянулся за четвёртым. Зофья, та самая, что утром крестилась на еретическую траву, теперь резала караваи и раздавала по очереди, покрикивая, чтобы не толпились, всем хватит.

Всем хватит.

Я стоял в стороне, у крыльца, смотрел на это и мусолил в голове два слова, от которых внутри у меня всё переворачивалось вверх дном. Всем хватит. Ради этих двух слов я ковырялся в здешней земле с первого дня, с той самой лунки под лопату и половинки картофелины.

Дорн подошёл и встал рядом. В руках у него был ломоть, надкушенный с одного края.

— Протокол я составил, обе подписи стоят, — сказал он. — Через неделю ваш мучник будет в имперском реестре, Мейер. Первая новая культура за тридцать с лишним лет. — Он помолчал, глядя на гудящий двор. — А теперь у меня к вам вопрос. Не как у магистра, как у почвоведа.

— Слушаю.

— По дороге к вам мы проезжали мимо полей Вернера. Я взял пробы, привычка. — Дорн повернулся, и глаза его, усталые, в красных прожилках, глядели на меня в упор. — Земля там мёртвая, как в центральном округе, господин Мейер. Живого в ней не осталось ничего, будто кто-то выпил её досуха за одну ночь. — Он поднёс ломоть ко рту, но кусать не стал. — И вот я стою на вашей земле, где мука растёт на стеблях за такой короткий срок, невольно сравниваю с землёй вашего соседа, где внезапно всё перестало расти, и спрашиваю себя, какая сила так ровно провела эту границу.

Двор шумел, смеялся, делил хлеб.

— Это ваших рук дело, Мейер? — тихо спросил Дорн.

Чёрт! Откуда он знает⁈

Вопрос повис между нами, а двор всё так же гудел, делил хлеб и ничего не замечал.

Я выдержал взгляд Дорна и неторопливо отломил себе корку от ближайшего каравая. Прожевал. Вкусно, между прочим. Мать с Вандой сотворили из белого порошка настоящее чудо.

— Любопытно, магистр, — сказал я наконец. — А почему вы решили, что я к этому причастен?

Сам же я в это время думал совсем о другом. Дорн ведь угодил в самую точку. Моя вина в том, что стряслось с землёй Вернера, имелась, и немалая. Это я перекрыл поток живки к его наделу и направил весь поток жизненной эссенции на свою землю.

Только вот если бы я этого не сделал, изумрудный катализатор убил бы региональный узел живки. Чуть позже. А заодно дотянулся бы и до моей земли, и через полторы недели оба наших участка превратились бы в бесплодные земли. Оправдание, конечно, так себе. Но другого у меня не было.

— Постойте, — изображая, что до меня только сейчас дошло, я нахмурился. — А что вообще случилось с землёй Вернера? Сосед мой две недели телегу за телегой в Острог-На-Выселках отправлял, а последние дни, гляжу, дорога пустая.

Дорн смотрел на меня поверх окуляров ещё пару секунд, потом вздохнул и опустился на лавку у крыльца.

— У господина Вернера перестало всходить. Всё. Он сеет, удваивает долю изумрудного катализатора, утраивает, а земля не отзывается никак. Ни ростка, ни корешка. Мы с Хельгой были у него третьего дня, он нас, собственно, и вызвал. — Магистр побарабанил пальцами по колену. — Я такое видел, Мейер. В центральном округе, на выработанных наделах. Только там земля умирала годами, а здесь будто за одну ночь.

— И Вернер, надо думать, уже нашёл виноватого, — предположил я.

— Нашёл, — Дорн даже не стал юлить. — Вас! Говорит, сосед строит против него козни, извёл землю колдовством или отравой, и требовал, чтобы мы это засвидетельствовали. Потому я и спросил вас напрямую. Хотел узнать ваше мнение по этому поводу.

Я рассмеялся, и смех мой был искренним ровно наполовину.

— Козни, значит. Это хорошо. Это он мне, выходит, комплимент сделал. — Я присел рядом на лавку. — Если тут кто и строил козни, то это как раз-таки Юлиан Вернер. Даже рассказывать устану, что он успел сделать.

— Охотно верю, — Дорн кивнул на поле за двором, где в сумерках темнели ряды мучника. — Человеку, у которого растёт такое, чужая земля без надобности. Но вопрос остаётся неразрешенным. Отчего у него мертвая пустошь, а у вас всё растет? Вы пользуетесь катализатором?

— Нет. И пользоваться не собираюсь.

— Совсем?

— Для проращивания семян, бывает, развожу щепоть в воде, замачиваю. И всё. В почву эту дрянь я не сыплю. Ращу на своём удобрении, торф с болот Бреннера, зола, перегной. Долго приходится с этим возиться, зато земля после урожая живее, чем до него. Можете взять пробы хоть сейчас, хоть через год.

— Возьму, — серьёзно сказал Дорн. — И у вас, и у Вернера, и на целине для сравнения. Здесь, в глуши, у меня нет необходимых реагентов, придётся везти образцы в Острог, а кое-что и в столицу. Но кое-что я вам скажу уже сейчас, без всяких реагентов. Картина у Вернера один в один повторяет центральный округ. Те же наделы-рекордсмены, те же годы на катализаторе, тот же конец. Раньше я думал, дело в истощении. Теперь начинаю думать, что мы пять лет сыпали в землю отраву и хвалили её за урожай.

— Об этом я вам и толкую, — подхватил я. — Соберите комиссию, магистр. Независимую, не от Общества. Пусть проверят, что катализатор делает с почвой.

— Соберу, — Дорн тяжело поднялся с лавки. — Обещал ведь. Пересмотр имперского удобрения дело небыстрое, у Общества на нём половина казны стоит, но протоколы у меня теперь есть. Ваш и Вернеровский. Два надела через межу, и на одном всё растет, а в другом нет. Наглядно вышло, Мейер. Нагляднее некуда.

Уезжали магистры уже в темноте. Крамер за весь вечер не сказала мне и трёх слов, зато забрала с собой две коробочки мучника, выписав расписку с печатью. Дорн на прощание пожал мне руку.

Я проводил повозки за ворота, постоял, глядя вслед, и решил, что к полям Вернера сегодня не пойду. Успеется. Утром съезжу в Преславицу, погляжу своими глазами, что творится в округе, а заодно потолкаюсь по лавкам.

Спал я в ту ночь как убитый, и даже плечо не помешало.

Преславицу я услышал раньше, чем увидел.

Ещё с холма, от развилки, до меня долетел гул, какой бывает на ярмарке или на пожаре. А когда телега вкатилась на главную улицу, стало ясно, что тут понемногу и то и другое.

У ворот Вернеровской усадьбы, той самой, в которой раньше жил Гулос, толпилось десятка четыре народу. Мужики в рабочих рубахах, бабы, возчики с кнутами за поясом. Поодаль выстроились обозные телеги, штук восемь, порожние, и лошади нервно прядали ушами от людского крика.

— … второй день кормят завтраками! Где зерно⁈ Мне на выселки везти подряжено! Задаток плачен!

На крыльце усадьбы маячил слуга в господской ливрее, помятый и несчастный, и повторял одно и то же, как заведённый:

— Господин сегодня никого не принимает! Расходитесь! Никого не принимает!

— А когда принимает⁈ — рявкнул здоровенный возчик. — Мы из-под Острога зарю встречали, чтоб сюда поспеть! У меня уговор на сорок мешков!

— Нет зерна, — устало сказал слуга. — Нету. Что мне, родить его?

Толпа взвыла. Я тронул телегу дальше, вдоль торгового ряда, и то, что я там увидел, понравилось мне ещё меньше крика у ворот. Полки в хлебной лавке стояли пустые. У лавки очередь человек в двадцать, и приказчик отпускал по полмеры в руки, а бабы переругивались в очереди. Народ сгребал всё, что лежало, впрок, и по рядам ползли те особые разговоры вполголоса, от которых до беды полшага.

— … говорят, у Вернера земля почернела… — Не почернела, а прокляли её. Со мной в артели мужик из центрального округа, так он божится: у них так же начиналось…

— Тихо ты. Какая разница, с чего. Ты муку взял? Бери, пока дают…

Я слушал, и внутри меня невольно передернуло. Один встал крупный надел, и округу залихорадило за три дня. А если встанут десять? А если, как в центральном округе, все?

У ворот усадьбы толпа вдруг качнулась и расступилась. По ступеням крыльца спускался человек, которого я узнал сразу, по добротному дорожному сюртуку и кожаному саквояжу.

Инспектор Отто Бауэр. Только от того уверенного в себе торгового человека, которого я встретил не так давно, осталась одна оболочка. Лица на нём не было.

Он увидел меня, и в глазах его мелькнуло что-то нехорошее, колючее, с ноткой язвительности.

— Господин Мейер, — он подошёл к моей телеге и криво усмехнулся. — Полюбуйтесь. Ваш сосед нынче в гору пошёл, а? Сегодня даже приказчика не выслал. Слуга с крыльца сообщил, что сделки не будет.

— Какой сделки?

— На полторы тысячи зиллингов, — Бауэр произнёс тихо. — Плуги, топоры, косы, скобяной товар, упряжь. Вернер заказывал под расширение, к будущей осенней вспашке. Я вёз этот заказ через полстраны, Мейер. Три обоза. Кредит даже под него взял. А теперь мне говорят с крыльца, что господин никого не принимает. — Он оглянулся на толпу и понизил голос. — Я в конторские книги не заглядывал, но я двадцать лет в этом деле. Когда у хозяина зерна нет, возчикам не плачено и ворота на запоре, это называется одним словом… И слово это я вслух здесь говорить не буду.

— И что теперь с товаром?

— А ничего, — он развёл руками, и саквояж качнулся, как маятник. — Продавать по мелочи? Кому? Единственный крупный надел в округе встал. Мужикам плуг не по карману и в сытый год, а сейчас они муку впрок метут, видали очередь? Везти назад, себе в убыток? — Бауэр вдруг посмотрел мимо меня, куда-то в сторону тракта на запад.

Вот он, мой час, подумал я. Было неудобно, потому что денег у меня не было, а долгов имелось на несколько месяцев вперед. И всё же я сказал:

— Господин Бауэр, я ваш товар куплю. Весь.

Инспектор поглядел на меня так, словно я предложил ему купить луну.

— Вы?

— Я. Отойдёмте с дороги, тут слишком шумно. Тяжело вести разговор.

Мы отошли к коновязи у таверны, Бауэр слез со своей повозки, и я выложил ему всё, как есть. Что расплатиться сегодня не могу и врать об этом не стану. Что мне нужно время до конца сезона. Что вчера на моём участке два имперских магистра сняли пробы с новой культуры и подписали протокол, и через неделю она будет в реестре, первая за тридцать лет. Что урожай уже зреет на стеблях и что под эту культуру мне понадобится всё, что лежит в его трёх обозах, до последней скобы, потому что хозяйство моё будет расти, а без инструментов делать нечего.

Бауэр слушал, и на лице его недоверие боролось с арифметикой.

— Складно говорите, — сказал он наконец. — Вернер пару недель тоже золотые горы обещал. Чем ваши слова лучше его слов?

— Тем, что мои можно проверить прямо сейчас, — я кивнул на дверь таверны. — Магистры стоят здесь на постое. Идёмте. Спросите у Дорна сами, чего стоит моё поле. Он — имперский служащий, ученый, врать ради меня не станет, вы это знаете лучше моего.

Дорна мы застали в общем зале, за столом у окна, над мисой похлёбки и раскрытой тетрадью. Народу в таверне сидело изрядно, из тех, кому у Вернеровских ворот стоять надоело, а расходиться по домам было боязно.

— Магистр, — сказал я, — простите, что от обеда отрываю. Господин Бауэр интересуется, что вы вчера видели на моём участке.

Дорн поднял голову от тетради, поглядел на инспектора, на меня, всё понял и вытер губы. А потом сделал то, чего я от него никак не ждал. Он поднялся во весь рост и заговорил на весь зал, звучно, как с кафедры:

— Что видел? Извольте. Вчера я, магистр имперского Общества естествознания, снял пробы и составил протокол по новой пищевой культуре на наделе сорок семь дробь два, у землевладельца Мейера. Культура даёт готовую муку прямо на стебле, без жатвы и помола, срок от всходов до урожая девять дней, и выращена она без единой крупицы изумрудного катализатора. Урожайность я оглашать до реестра не вправе, скажу одно. За тридцать лет службы я подобного не видел и не читал. Хлеб, который вы, господин Бауэр, съедите у Мейера за ужином, испечён из этой муки. У меня всё.

И сел доедать похлёбку.

В таверне стало тихо, как в погребе. А потом тишина лопнула.

— Это у которого Мейера? На старом наделе Гулоса? — Мука на стебле? Брешет… — Магистр брешет? Окстись… — Мужики, а я говорил! Свояк мой у него забор ставил, говорит, только успевает картофель выкапывать.

Бауэр смотрел на меня долго, с минуту, и что-то в нём со скрипом поворачивалось, как несмазанный ворот.

— Время до конца сезона, — сказал он наконец. — Вексель напишем с процентом, и товар до расчёта считается в закладе. Идёт?

— Идёт, — я протянул руку, и он её пожал. Крепко, до хруста. — Бумагами у меня заведует помощник, Радован. Поедемте на участок, он всё внесёт в книгу, как положено.

Выйти из таверны спокойно нам не дали.

— Господин Мейер! — от ближнего стола поднялся жилистый мужик с выгоревшими бровями. — Дозвольте спросить. Это правда всё, что магистр сказал? Растёт у вас что-нибудь на земле?

— Растёт, — коротко ответил я.

— А работники вам нужны? — выпалил он, и таверна разом подобралась, навострила уши. — Возьмите, а? Я и в поле могу, и плотничаю…

— И меня! — И нас с братом, господин! Мы из центрального округа, мы всякую работу знаем!

Их набралось человек пятнадцать в одну минуту, и они сгрудились вокруг, и в глазах у них стояло такое, что отшутиться язык не поворачивался. Я поднял руку, и гомон стих.

— Так, мужики. Давайте честно, я вам не Вернер и сказки рассказывать не буду. Первое. От Преславицы до моего участка полтора часа пешего ходу, тудым-сюдым три часа в день, это вы понимаете? Второе, и главное. Платить мне вам сегодня нечем. Денег нет. Будут, когда продам урожай, а продам я его не раньше, чем культуру внесут в реестр, торговать незарегистрированным зерном закон не велит. Так что не обессудьте…

— Да мы в долг! — перебил жилистый. — Хоть за харчи, господин! Ты пойми, у Вернера конец, это уже все поняли, кто глаза имеет. А я из центрального округа сюда перебрался, я это уже видел один раз, как оно начинается. Сначала одна усадьба встанет, потом лавки пустеют, потом… — он сглотнул. — Я второй раз с места сниматься не хочу. За еду работать будем, честное слово даю. Отработаем.

Я обвёл их глазами. Пятнадцать пар рук. Лес валить, корчевать, ставить склады под урожай, тянуть навесы, копать погреба. Работы у меня было на сотню человек, а еды… Еды, если подумать, уже хватало. Мучник об этом позаботился.

— Ладно, — сказал я. — Слушай мою вводную. На огород мне люди не нужны, там своя бригада управляется. Нужны руки на тяжёлый труд, лес, стройка, земляные работы. Оплата на первое время харчами, дальше поглядим по урожаю, и это я говорю прямо, чтобы потом претензий не было. Кто согласен, завтра с рассветом к моему помощнику Радовану, он всех перепишет и раздаст работу. Только уговор. Пьяных, увечных и языкастых он завернёт, и спорить с ним без толку, он у меня человек казённой закалки.

Что тут поднялось, передавать не берусь. Скажу одно, из таверны я выбирался, как сквозь сугроб.

Обратно мы ехали двумя повозками, моей и бауэровской, а следом тянулись его обозы с железом. Инспектор дорогой всё расспрашивал про мучник, и с каждым моим ответом взгляд у него теплел, как у человека, который начинает верить, что не прогорел.

А я слушал его вполуха и считал.

Вернер в скором времени обанкротится. Это уже было понятно всем, кроме, может быть, самого Вернера. Сколько бы он ни выручил за лето своих рекордных урожаев, деньги эти он вбил обратно в землю, в катализатор, в расширение, в заказ на полторы тысячи зиллингов, от которого сегодня отказался. Земля мертва, работники разбегаются, обязательства по поставкам горят. Месяц, от силы два, и его надел уйдёт казне. А четыре сотни рабочих рук, что кормились вокруг его хозяйства, останутся посреди округа без куска хлеба.

И руки эти, если рассудить, могли бы оказаться у меня. Вместе с землёй, если суметь. Только для этого мне нужно было то, чего пока не было. Право продавать мучник. Дорн предупредил меня отдельно, ещё вечером: до записи в реестре ни одной коробочки на сторону, ни за деньги, ни в дар с намёком. Бюрократическая казуистика чистой воды, хлеб людям нужен сегодня, а бумага будет через неделю, но нарушь я её, и Общество с Крамер во главе сожрёт меня вместе с реестром.

Неделя. Продержаться неделю.

На участке нас встретил Радован, и надо было видеть его лицо, когда я объявил, что, во-первых, вот господин Бауэр с векселем и тремя обозами железа в заклад, всё внести в книгу, а во-вторых, завтра с утра придут полтора десятка новых работников, всех переписать, разбить на бригады и поставить на лес и стройку.

— Войцех, Боги… — сказал он страдальчески, — А кормовую ведомость на них кто считать будет? У нас по амбарной книге…

— Я тебе помогу, как освобожусь! — улыбнувшись, ответил я.

— Вот всегда так, — вздохнул Радован и пошёл за чернильницей. — А всё равно все мне приходится делать.

— Видимо, в скором времени нужно будет подумать о помощнике. Возьми себе кого-нибудь из детей в подмастерье.

— Слишком много возни ненужной, сам справлюсь, — махнув рукой, ответил Радован.

К слову, работников на следующий день пришло не пятнадцать. Пришло двадцать семь, и ещё двое привели жён, стряпать на артель. Слух в Преславице работал исправнее любого глашатая. Радован сидел за столом во дворе до полудня, скрипел пером, и я, проходя мимо, слышал обрывки одних и тех же разговоров. Оплату согласны харчами. Многие просили муку вперёд, до первой получки.

Люди в этих краях жили одним днём. Заработал, проел, снова заработал. Ни запаса, ни сбережений, чёрный день у них начинался каждый раз, когда хозяин задерживал плату на неделю. С этим тоже предстояло что-то делать, не сейчас, так к зиме. Сытый работник, который не трясётся за завтрашний день, стоит двух голодных. Это я ещё по прошлой жизни помнил твёрдо.

Внезапно со стороны тракта заскрипели колёса.

К воротам подкатывала карета. Лёгкая, покрытая лаком, пестрые узоры на дверях, я такую в наших краях видел только у одного человека.

Вернер.

Сосед спустился на землю. Он увидел меня через двор и пошёл прямо ко мне, не разбирая дороги, через грядки, и новые работники, побросав дела, провожали его глазами.

Я стоял и не понимал, зачем он приехал. Ругаться, что я сманил его людей? Так они сами пришли, я к ним и пальцем не прикоснулся. Просить? Не с таким лицом просят. Или он явился обвинить меня во всеуслышание, при трёх десятках свидетелей, в том, что это я извёл его землю?

Вернер остановился в пяти шагах, и я увидел его глаза.

И понял, что не угадал ни разу.

— Добрый день, Войцех, — поприветствовал меня Юлиан Вернер.

Сосед то и дело поглядывал на мучник, явно не понимая, что это за растение. На его лице было едва скрываемое удивление, ведь на его земле больше ничего не росло.

— Добрый, — сухо ответил я.

В прошлый раз он высмеял моё предложение. Проблем с его землёй можно было избежать, но Вернер меня не послушал. Он был уверен, что будет и дальше удобрять свою землю изумрудным катализатором, отправлять одну повозку с провизией за другой в Острог-На-Выселки, только всё получилось ровно так, как я ему и предсказывал.

Если он ко мне сам приехал, то пусть сам изъясняется. Желания выяснять, что ему от меня надо, у меня просто не было.

— Думаю, ты слышал о том, что произошло с моей землёй? — горько усмехнувшись, поинтересовался сосед.

— Всё верно, — ответил я. — Я вчера был в Преславице.

— Ты думаешь, во всём виноват изумрудный катализатор?

Наконец Вернер перешёл к сути. Он не приехал ругаться, выяснять, почему все его рабочие стали переходить ко мне. Только почему это его внезапно стало волновать? Он ведь до этого даже слушать меня не хотел.

— Уверен, — поправил я.

— Как ты это понял? — Юлиан пристально посмотрел мне в глаза.

Это был весьма неудобный вопрос. Ведь мне тоже не сразу стало это известно. Я и сам пользовался изумрудным катализатором первое время. Всё окончательно встало на свои места, когда я впервые использовал торфяное удобрение на своей земле, а региональный узел стал посылать сигналы об истощении запасов живки.

— Всё очень просто, банальное предположение, — ответил я уклончиво.

— Погоди, что ты имеешь в виду? — нахмурившись, переспросил Вернер.

— Когда я начал использовать торфяное удобрение, то потребность в изумрудном катализаторе отпала, — объяснил я. — Да и с торфом оказалось гораздо проще работать. Изумрудный катализатор очень сильно сушит почву, требуется очень много воды добавлять… Ты же никогда самостоятельно с землёй не работал?

— К чему ты клонишь? — Юлиан подошёл ко мне почти вплотную.

— Когда работаешь сам, то обращаешь внимание на такие детали, — ответил я. — Да и о составе имперского удобрения никто не пишет. Это невольно навело меня на мысли, что его состав очень сомнительный. Если под его воздействием растение вырастает за пять минут, то оно должно откуда-то брать ресурсы для этого роста.

— А разве изумрудный катализатор их не даёт?

— Если бы ты неоднократно работал с ним, а потом внезапно попробовал удобрить торфом, то уловил бы разницу, — ответил я.

Он поморщился, но спорить не стал. Видно, самому уже надоело спорить.

— Допустим, — сказал он и помолчал. — А если я сейчас всё переиграю? Куплю у тебя торф, перестану использовать изумрудный катализатор. Земля отойдёт?

Вот оно. Я так и знал, что он к этому ведёт. Не каяться приехал, а лазейку искать. И глядел он на меня уже с той жадной искоркой в глазах, которую я хорошо помнил по прошлым нашим разговорам.

— Нет, — сказал я.

— Почему нет? У тебя же растёт, — он кивнул на мучник. — Неужели уже поздно что-то с моей землёй делать?

Я поглядел на его наделы за оградой. Работники уже успели прорубить «окно», открывающееся на земли соседа.

Серая, потрескавшаяся почва, будто выжженная. Через «Взор Фермера» я видел там пустоту, ни капли живки, ни единой ниточки, что тянулась бы к региональному узлу. Я сам перекрыл этот поток и отвёл русло обратно на дуб. Но ему-то этого знать не надо.

— Торф землю кормит, Юлиан. Но кормить можно того, кто ещё жив. А твоя мертва. Это как коня загнать насмерть, а потом овса ему в кормушку насыпать. Овёс хороший, да только конь уже не встанет, — усмехнувшись, ответил я.

Вернер побледнел. Видно, до последнего надеялся, что я смогу исправить его положение.

— Значит, моей земле совсем ничего не поможет? — тихо переспросил он.

— Совсем.

Он отвернулся, поглядел на свои пустые поля, и плечи у него опустились. Я врал ему только наполовину. Оживить его землю было можно, только для этого мне нужно было перенаправить русло живки обратно на его участок.

Слишком много зла Вернер сделал мне за это время. Он ведь не попытался протянуть мне руку, когда на носу стояла проверка от земельного инспектора? Мог бы по-соседски помочь построить амбар, выделить рабочих. А он, наоборот, решил у меня землю отнять, даже денег не пожалел, чтобы скупить всю рабочую силу в округе.

Где гарантия, что после моей помощи он вновь не решится сделать мне какую-нибудь гадость? Такому человеку сколько добра ни делай, а всё равно будет точить на тебя зуб.

Вслух я, понятно, ничего такого не сказал.

— А Бреннер? — поинтересовался я, чтобы прощупать, с чем он вообще остался. — К нему за помощью не обращался? Ты же вроде хотел договориться с ним о покупке торфа.

— Отказал. — Он сплюнул под ноги. — Припомнил мне ту историю с наймом в Преславице.

Я едва сдержал усмешку. Долги имеют скверную привычку возвращаться, и к Вернеру они пришли все разом, со всех сторон.

— Слушай, — он повернулся ко мне, и в глазах снова зажглась та искорка. — А доказать можно, что катализатор землю губит? Я же не виноват в том, что удобрение, которое одобрено светлыми умами империи, оказывает такое негативное воздействие на почву?

Вот теперь я понял, к чему он клонит. Не землю он спасать надумал, он уже мысленно простился со своим наделом. Он хотел найти виновного в своих проблемах, ткнуть пальцем в имперских учёных и сказать, мол, это не я разорился, это меня разорили, а раз разорили, то пусть они и платят. Взыскать за ущерб, покрыть недоимку чужими деньгами и выйти сухим перед Бюро.

— А тебе зачем? — спросил я прямо.

— Если получится доказать, что земля Преславицы пострадала из-за изумрудного катализатора, — процедил он, — значит, с них и спрос. Смысл мне оправдываться перед Земельным Бюро, если на мне никакой вины нет.

Логика в словах Вернера была. И, надо признать, не лишённая смысла. Если катализатор и вправду признают вредным, то по имперским законам производитель, наверное, за это ответит, и не одному Вернеру.

— Есть один человек, — сказал я, подумав. — Магистр Дорн, из земельной коллегии. Он вчера у меня пробы брал с моих полей и с твоих заодно. Он этим и займётся, комиссию собирает против катализатора. Хочет доказать, что он всю имперскую почву травит.

Вернер вцепился в мои слова, как утопающий.

— Дорн, значит. Мы знакомы. И что, думаешь, получится доказать?

— Не знаю, — честно сказал я. — Может, получится доказать, но, скорее всего, его самого со свету сживут. Тут я тебе не смогу предсказать точный исход ситуации, Юлиан. Хочешь ущерб взыскивать, езжай к Дорну, говори с ним. Пробы твои у него есть. Только не жди скорого решения вопроса. Бюрократические дела годами тянутся, а иные и вовсе в стол ложатся.

Вернер постоял ещё немного, глядя на мой мучник.

— Что ж, спасибо и на этом, Мейер, — сказал он без всякого тепла. — Хоть с Дорном подсказал.

Он пошёл к своей карете, и в этот раз спина у него была уже не согнутая, как вчера, а прямая и злая. Он нашёл, на кого свалить вину, и это его держало. А земельный надел, судьба людей, живущих на нём? Чёрт с ними! Ему теперь не до земли.

Юлиан Вернер уехал, а я ещё долго стоял у ограды, глядя вслед его карете, пока та не скрылась за молодыми деревьями.

Внутри у меня боролись два чувства. С одной стороны, удовлетворение, что правосудие свершилось. Человек, который целый месяц копал мне яму, скупал работников, жаловался графу и мечтал прибрать мой участок к рукам, теперь сам приполз с протянутой рукой. И я эту руку не пожал. Пусть едет к Дорну, пусть тратит нервы и силы на разборки с имперскими учёными. Заслужил.

А с другой стороны — глухое, неприятное чувство, которое я старательно давил в себе. Ведь это я перекрыл поток живки к его земле, отвёл жизненную эссенцию обратно на дуб. Пусть ради спасения регионального узла, пусть у меня не было другого выхода, но факт оставался фактом.

Из-за гордости и нежелания идти на сотрудничество Вернера пострадает очень много невинных людей. Мне нужно выжать из этой ситуации максимум, чтобы компенсировать потерю провизии с его земель. Только как это сделать в кратчайшие сроки?

— Зачем он приезжал? — внезапно ко мне подошёл Радован. — Чего хотел на этот раз? Небось хотел, чтобы ты ему торф продал?

— Считай, что так, — отворачиваясь от дороги, ответил я. — Только теперь он хотел, чтобы я его землю спас. Мол, торф куплю, перестану использовать изумрудный катализатор.

— И что ты ответил? — Радован прищурился.

— Сказал, что мертва его земля. Что ничего с ней уже не сделаешь.

Помощник хмыкнул и покачал головой.

— А ведь и вправду мертва. Я мимо его полей вчера проходил. Ни травинки. Жуть. Как будто солью посыпали.

Я промолчал. Знал я, отчего его земля перестала давать урожай. Но говорить об этом Радовану не собирался. Есть вещи, которые лучше держать при себе.

Мы вернулись к дому. Работа кипела вовсю. Свежие брёвна пахли смолой, стук топоров разносился по всему участку. Рядом, у длинных столов, Ванда с двумя помощницами разливала по мискам густую похлёбку — кормить нужно было почти сотню ртов.

Да, за эти недели мой участок изменился до неузнаваемости. Теперь здесь раскинулось настоящее хозяйство: ровные ряды мучника уходили к самому лесу, где мои люди валили деревья и корчевали пни, расширяя посевные площади.

Магистр Дорн, приезжавший брать пробы, чуть с ума не сошёл от восторга, когда я показал ему первые всходы. Он всё твердил, что это перевернёт представление имперской ботаники.

Я присел на скамью у стола, и Ванда тут же поставила передо мной миску похлёбки.

— Ешь, хозяин, — проворчала она. — С самого утра на ногах, а до сих пор ничего не ел.

Я поблагодарил её кивком и взялся за ложку. Есть и вправду хотелось. Навык «Жатва Живки» я в последние дни использовал часто — ускорял рост мучника, подпитывал истощённые участки почвы. А это выкачивало из меня силы почище любой физической работы.

Пока я ел, ко мне подсел Радован. Лицо у него было задумчивое.

— Слушай, Войцех, — начал он осторожно. — Я вот всё думаю про землю Вернера.

— И что ты думаешь? — не поднимая глаз от миски с едой, поинтересовался я.

— Ну… она же рядом с нашей. Прямо впритык. Амбары там готовые стоят, и скотные дворы, и риги. Гулос ведь всё это отстроил, когда хозяйничал, а Вернер потом до ума довёл. Четыре сотни десятин, Войцех. Четыре сотни! У нас-то от силы двадцать под мучником, да лес корчуем помаленьку.

Я отложил ложку и посмотрел на него.

— К чему ты клонишь?

— Дак к тому, что земля-то пропадает! — Радован даже привстал от возбуждения. — Через месяц казна её за долги заберёт. А потом что? Пришлют нового землевладельца, такого же борова, как Гулос. И будет он нам под боком сидеть, палки в колёса вставлять. А если бы ты её забрал…

— С долгами? — перебил я его. — Ты представляешь, сколько Вернер задолжал казне? Мне двух урожаев мучника не хватит, чтобы её покрыть. А у меня в кошеле сейчас ни зиллинга — всё в дело ушло. Продать урожай закон раньше чем через неделю не позволит.

Радован сник, но ненадолго.

— Так земля-то мёртвая. Кто её с такими долгами возьмёт? Никто. Может, казна и рада будет спихнуть её хоть кому-то. Может, долги-то и скостят, если найдётся дурак, который согласится мёртвый надел поднимать.

Я замолчал, глядя на дымящуюся похлёбку. А ведь Радован, при всей своей простоте, был прав.

Земля Вернера мертва. Для всех, но не для меня. Я-то знал правду: её убил не рок, не проклятие, а отвод русла живки и чрезмерное использование изумрудного катализатора. Верни я поток обратно — хотя бы частично, хотя бы тонким ручейком — и через месяц-другой она начнёт оживать. А если пустить туда живичную росу из пещеры, торф Бреннера, подпитать «Жатвой Живки» — оживёт куда быстрее.

Готовые амбары. Скотные дворы. Риги. Четыре сотни десятин пахотной земли. И четыре сотни рабочих рук в придачу к моей сотне.

Это был даже не подарок судьбы. Это была возможность, которая выпадает раз в жизни.

Но долги…

— Знаешь что, — я поднялся из-за стола. — Пойдём-ка со мной. Хочу кое-что проверить.

Мы прошли через весь участок к западной границе, туда, где мои владения впритык подходили к землям Вернера. Работники прорубили здесь широкое «окно» в поредевшем лесу, и через него открывался вид на соседские поля.

Зрелище было гнетущее. Там, где ещё пару дней назад колосились посевы Вернера, теперь простиралась серая, безжизненная пустошь. Даже сорняки не росли. Мёртвая корка тянулась до самого горизонта.

Я активировал «Взор Фермера».

Мир вокруг померк, стал монохромным, а под ногами и на моей стороне границы проступили знакомые зеленоватые нити живки — они тянулись от старого дуба, питая мою почву ровным потоком. Я обернулся, проследил взглядом за главной «аортой». Она уходила к дубу, и оттуда мощный поток вливался в земли на моём участке.

А потом я посмотрел на земли Вернера.

Русло, которое я когда-то отвёл, зияло на карте живки чёрным провалом. Земля была не просто истощена — она была обескровлена. Как тело, из которого выпустили всю кровь до капли.

Но каналы никуда не делись. Стоит вернуть поток — и они наполнятся вновь.

/Анализ участка: Земля Вернера/

/Статус почвы: Уровень живки — 0%./

/Каналы притока: Сохранены, но перекрыты (искусственный отвод русла)./

/Прогноз восстановления: При возобновлении притока — 30–45 дней до пороговой плодородности./

/Ускоренный вариант: При прямом введении концентрата живки, живичной росы и органических удобрений — 7–10 дней./

Я усмехнулся про себя. Система подтверждала то, что я и так уже предположил. Земля не мертва. И я знаю, как её оживить.

— Ну что? — Радован нетерпеливо переминался рядом. — Что скажешь?

— Скажу, что задачка есть, — ответил я, отпуская «Взор». Мир снова наполнился красками. — И задачка непростая. Землю поднять я смогу, тут я даже не сомневаюсь. Проблема в другом… Как убедить Земельное Бюро отдать землю мне?

— Может, договориться как-то? Рассрочку выпросить? — Радован почесал затылок.

— С казной не больно-то договоришься, — покачал головой я. — Там всё по бумагам, по закону. Хотя…

Я осёкся. В голове мелькнула мысль.

Теперь для Земельного Бюро Преславица и близлежащие земли — это участок, на котором больше ничего не вырастет. Они вряд ли кому-то предложат аренду этого надела. Ведь его постигла участь земель центрального округа.

А что, если мучник — это не просто товар для рынка? Что, если это козырь, который можно разыграть перед казной?

Голодная Империя. Пустые лавки в столице. Мука на вес серебра. И тут появляюсь я — с культурой, которая растёт на выжженной засухой земле, даёт белоснежную муку и не требует ни изумрудного катализатора, ни особого ухода. Культурой, которую Дорн называл спасением для всего фронтира.

Империя нуждалась в еде отчаянно. Настолько сильно, что ради неё гнала людей на фронтир по «Продовольственной программе» и земельные инспекторы мотались по колдобинам, вытрясая отчёты.

А что, если предложить казне сделку? Не деньги за землю Вернера — денег у меня нет. А обязательство засеять эти четыре сотни десятин мучником. Кормить Империю. Поставлять муку в имперские закрома.

— Радован, — я повернулся к помощнику. — Мне понадобятся твои познания в имперских законах.

— Это для чего? — насторожился он.

— Будем письмо составлять в Земельное Бюро. Есть у меня одна мысль. Дерзкая, — я усмехнулся авантюрной идее, пришедшей мне на ум. — Если у нас всё получится, то земля Вернера отойдёт мне в аренду.

Мы с Радованом засели за стол в доме. Помощник разложил перед собой чистые листы, чернильницу, а сверху водрузил потрёпанную книжицу в кожаном переплёте. Я пригляделся к тиснению на корешке. Земельное уложение империи.

— Откуда у тебя это добро?

— Господин Бауэр оставил ещё в прошлый раз, перед проверкой Шредера, — Радован открыл книгу. — Только тут есть одна проблема, Войцех. Изданию пять лет. За это время половину статей могли переписать, а нам с тобой откуда знать, какую именно?

— Ничего страшного, — едва заметно улыбнувшись, ответил я. — За инициативу с нашей стороны в лоб не дадут. Будем опираться на то, что есть. Так, пиши. Землевладелец Мейер, участок сорок семь дробь два, просит передать ему в аренду надел…

— Стой-стой-стой, — Радован нахмурился и отложил перо в сторону. — Какую аренду? Ты собрался просить землю, у которой хозяин живой и в аренде состоит. Вернер от надела не отказывался. В Бюро такую бумагу прочитают и подумают, что ты сошёл с ума. Ну, или законы не знаешь.

— Вот для этого я тебя и позвал мне помочь, — засмеявшись, ответил я. — Это вопрос времени, когда Вернер попытается отказаться от аренды. И мне нужно будет заранее подать заявление в Бюро. Пока письмо в Острог-На-Выселках доберётся — уже вопрос с его отказом от земли будет решён.

— Хорошо. Помнишь же, что по закону аренду на нового человека перепишут лишь после того, как прежний владелец от неё откажется? Или казна её за долги отберёт. Ни того, ни другого пока не случилось.

— Тогда зайдём с другого конца. Вернер обязательства по продовольственной программе сорвал? Сорвал. Поставки встали, возчики с порожними телегами уехали, я сам видел. Пусть Бюро проведёт проверку и…

— И это они без тебя сделают, — перебил Радован. — Погоди, тут где-то было…

Он послюнявил палец и зашуршал страницами. Искал долго, вполголоса ругаясь на мелкую печать и на писарей, которые словно нарочно пишут так, экономя бумагу. Наконец прижал ладонью разворот.

— Вот. Статья о ненадлежащем земледержании. Слушай. Ежели держатель казённого надела не исполняет продовольственных обязательств два срока кряду либо привёл землю в негодность, окружной земельный инспектор составляет о том акт. По акту Бюро вправе аренду расторгнуть, а надел передать иному просителю. — Радован поднял палец. — И ниже, примечание. При прочих равных преимущество отдаётся просителю, чей надел граничит со спорным.

— Так это же про нас! — я хлопнул ладонью по столу. — Граничим впритык, обязательства несу, недоимок нет. Пиши прошение по этой статье.

— Да не спеши ты! По этой статье сначала инспектор акт составить должен. Инспектор, Войцех. Приехать, землю осмотреть, замеры сделать, в трёх экземплярах всё расписать. А инспектор наш где? Пока до него слух дойдёт, пока он доедет, пока акт до Бюро доползёт… Подашь прошение раньше акта, его завернут и назад пришлют. С пометкой, что оснований нет.

— Тогда напишем так, чтобы им самим захотелось этот акт побыстрее получить.

— Это как?

— А вот думай. Ты же у нас в законах разбираешься.

Радован засопел, поскрёб в затылке и вдруг помрачнел.

— Слушай, а может, зря мы всё это затеяли? — сказал он совсем другим тоном, тихим. — Я вот сейчас про акт подумал хорошенько. Допустим, инспектор приедет, всё осмотрит. И что он увидит? Мёртвую землю, на которой ничего не растёт. Такую же, как в центральном округе. А с центральным округом казна как поступила, знаешь? Мне возчики рассказывали. Списали наделы подчистую, из реестра пахотных вычеркнули. Возьмут и Преславицу так же спишут. И никому не отдадут: ни тебе, ни Корну, ни новому землевладельцу. А четыре сотни душ, что вокруг того надела кормились, останутся вовсе без ничего.

— Вот поэтому и нужно письмо, — сказал я. — Чтобы у Бюро был выбор. Либо списать надел и получить в округе четыре сотни голодных ртов, либо отдать его человеку, который берётся землю поднять.

— Берётся, — повторил Радован и посмотрел на меня поверх свечи. — Войцех. А ты налоги считал?

— Какие налоги, если земля мёртвая? С неё и брать нечего.

— Э, нет, — помощник поднял палец. — Подать идёт не с урожая, а с десятины надела. Есть урожай, нет урожая, ей без разницы. Примешь четыре сотни десятин, и с первого же дня на тебя лягут подати как с плодородных земель. У нас ведь и так много долгов… Это к твоей закладной у Розенберга, к векселю Бауэра за инструменты и сотне ртов, которым ты харчи обещал. — Он сглотнул и вдруг заговорил быстро, сбивчиво: — Слушай, я ведь это… Я ж тебе сегодня сам эту мысль подкинул, про землю-то, а сейчас сижу, считаю и… Погорячился я, Войцех. Может, ну её? Ты уверен, что мы это потянем? Одно дело двадцать соток, а тут четыре сотни десятин, да с податями и долгами…

Я глядел на него и не мог сдержать улыбку. Хороший он всё-таки человек, Радован. Сначала загорится, потом сам же себя раскритикует.

— Потянем, — сказал я. — Смотри сюда. Двадцать соток мучника дали мне столько муки, что я сотню человек хлебом завалил и ещё в амбар складывать не успеваю. Теперь представь четыре сотни десятин под этой культурой. Представил? Мне кажется, что это хороший аргумент в мою пользу. Подати меня пугали бы, если бы мне на той земле рожь сеять. А я туда мучник посажу.

— Так земля-то мёртвая, — упрямо сказал Радован. — Как ты на ней мучник вырастишь? Это ведь сколько времени нужно, чтобы её плодородие восстановить. У Бреннера столько людей на участке не работает, чтобы торф в таком количестве добывать.

— Это уже моя забота, — ответил я. — Землю я подниму. Как, не спрашивай, всё равно не поверишь. Твоя забота, чтобы письмо грамотно было оформлено с юридической позиции.

Радован повздыхал ещё, поворчал немного и стал быстро листать книгу, оставленную бывшим земельным инспектором в подарок.

Провозились мы до глубокой ночи. Черновиков извели листов десять. Я предлагал написать про голод в империи и пустые лавки, Радован вычёркивал и говорил, что казне про голод писать нельзя, казна такого не любит, получается, будто мы её носом тычем. Радован предлагал ввернуть про мои заслуги перед продовольственной программой, я этот вариант раскритиковал, потому что хвастовство в прошении выглядит ещё хуже. Сошлись на середине.

Вышло у нас в итоге вот что:

'Землевладелец Мейер доводит до сведения Земельного Бюро, что на соседствующем наделе прекращены работы и сорваны поставки, о чём Бюро наверняка станет известно из иных источников. В случае, ежели держатель означенного надела откажется от аренды либо аренда будет расторгнута установленным порядком, землевладелец Мейер заявляет о готовности принять надел со всеми вытекающими обязательствами, включая подати, недоимочные разбирательства и обязательства по продовольственной программе.

В обеспечение серьёзности намерений прилагает выписку из протокола магистра Дорна о новой пищевой культуре, зарегистрированной… то есть подлежащей регистрации в имперском реестре, и обязуется засеять означенной культурой весь принятый надел в первый же сезон, с поставками провизии в имперские закрома.

Ходатайствует о направлении окружного земельного инспектора для составления акта в возможно короткий срок, на основании статьи о ненадлежащем земледержании, с учётом примечания о преимуществе граничащего просителя'.

— Ну как? — Радован отодвинул чистовик и подул на чернила.

— Складно, — усмехнувшись, признался я. — Сам бы такому просителю землю отдал.

Помощник весело рассмеялся. Я поставил внизу подпись, Радован накапал сургуча, и я придавил его печатью землевладельца, той самой, что мне выдали в Бюро вместе с арендными бумагами на сорок седьмой участок. Оттиск лёг ровно, с колоском и номером надела.

— Завтра с утра отвезёшь в Преславицу, на почтовый двор, — сказал я.

— А у тебя есть деньги письмо отправить? — заметил Радован.

— А вот об этом я не подумал, — почесав затылок, ответил я. — Все деньги на крупы ушли.

Помощник вздохнул, полез куда-то за пазуху и выудил тряпичный узелок. Развязал. На стол высыпалась горсть тёмной бронзовой мелочи.

— С хороших времён завалялось, — не глядя на меня, буркнул он. — На почту хватит, ещё и останется.

Я поглядел на эту горсть меди, и что-то у меня внутри повернулось. Вот до чего дожил. Помощник казённую почту из своего кармана оплачивает, работники за харчи трудятся, Бауэр под вексель железо отдал, банк Розенберга закладную держит. Куда ни глянь, всюду я должен.

Каждый день просыпаться с этой мыслью было тошно, честно скажу. Но и этап такой, никуда не денешься. Урожай скоро будет в амбаре, реестр на подходе. Со всеми расквитаюсь, до последней бронзовой монетки, и Радовану его узелок верну серебром. А для этого нужно думать не о долгах, а о Преславице. Получу эти земли в свои руки и со всем остальным разобраться будет вопросом времени.

— Сочтёмся, — сказал я вслух. — Спасибо, дружище.

Утром Радован укатил на почтовый двор, а я собрал огородную бригаду у поля.

— Сегодня снимаем урожай, — объявил я. — Весь. Корзины, вёдра, мешки, что у кого есть. Коробочки срезаем ножом по черешку, целиком, не вскрывая. Скорлупа муке лучшая тара, в ней она год пролежит и ничего ей не будет, а вскрытая за неделю пропадёт.

Про год я, наверное, переборщил, но система меня тут же поддержала.

/Культура «мучник». Рекомендации по хранению./

/В нераскрытой коробочке: до четырнадцати месяцев при хранении в сухом тёмном месте./

/Во вскрытом виде: до девяти дней./

— А кусты? — деловито спросил Юрек, поплевав на ладони. — Под корень их?

— Кусты не трогать. Стоят и пусть стоят, поглядим, что с ними дальше будет. И вот ещё что. Крайний ряд у дома, десять кустов, не трогать вовсе, даже близко не подходить. Эти на семена пойдут.

— А чего это они особенные? — прищурилась Марыля.

— А того, что с них следующий урожай начнётся. Первые кусты я из семян через катализатор гнал, пока другого не умел, и половину семян тем катализатором пожёг. Больше я имперской химией свои растения портить не собираюсь. Эти десять дозреют сами, как им природой положено, и семена дадут полноценные. Так что глядите у меня. Стась! К тебе особо относится.

— Да чего сразу я-то! — возмутился мальчишка откуда-то из-за спин.

Работа пошла.

Скоро выяснилось, что снимать мучник одно удовольствие, не то что рожь жать. Ни тебе серпа, ни снопов, ни обмолота. Идёшь вдоль ряда, придерживаешь стебель, чирк ножом по черешку, и коробочка ложится в корзину. Бабы приноровились и затянули песню, мужики таскали полные корзины к амбару, Стась носился с пустыми обратно. Всё-таки хорошо, что получилось детей к труду пристроить. На моём участке они не гнут спину с малых лет.

Я работал вместе со всеми и считал.

Кустов на моих двадцати сотках стояло без малого три сотни. С куста выходило по восемь, десять, а с самых ядрёных, что росли на самом насыщенном живкой торфе, и по двенадцать коробочек. К полудню счёт перевалил за полторы тысячи, к вечеру система подвела итог.

/Собран урожай культуры «мучник»./

/Снято коробочек: 2 870./

/Оставлено на семенное дозревание: 10 растений, ориентировочно 108 коробочек./

Две тысячи восемьсот семьдесят. Я прислонился к столбу амбара и прикинул на пальцах то, что бригада уже и так обсуждала гудящим полукругом. Из четырёх коробочек мать с Вандой испекли тридцать два каравая. Восемь караваев с коробочки. Стало быть, в моём амбаре сейчас лежало тесто на двадцать с лишним тысяч караваев хлеба.

Двадцать тысяч караваев. С двадцати соток. За неполные две недели от посева.

Я стоял и, честно говоря, сам себе не верил. За спиной у меня две жизни агрономского стажа, и в прошлой я за такие цифры отдал бы правую руку по локоть, а левую в придачу. Шучу, конечно, но результаты были невероятными!

— Хозяин, а куда его столько? — Зофья озадаченно оглядела ряды корзин, что заняли уже половину амбара. — Нам такого и за год не съесть.

— А его никто и не собирается за год съедать. Неделю полежит, а там поглядим. Корзины ставьте на настил, к стенам не прислонять, и рогожей сверху.

Продавать до записи в реестре я не имел права ни коробочки, Дорн предупредил ясно. Но неделя, она короткая. А хлеб в империи нынче дороже железа.

Последнюю корзину внесли уже в сумерках. Я принял её, поставил на настил, и тут система догнала меня той самой строкой, которую я весь день чуял затылком.

/Получен опыт в навыке «Выращивание растений»: сбор урожая новой культуры, полный цикл./

/Уровень навыка повышен: 9./

/Текущий прогресс: 230/450./

Девятый, да ещё почти с полным довеском сверху. За один урожай навык прыгнул так, как за месяц грядок не прыгал. Видно, полный цикл новой культуры, от найденного семечка до амбара, система ценила по особому тарифу.

А следом пришло то, чего я не ждал вовсе.

/Достигнут порог навыка. Открыт доступ: «Формирование русла»./

/Формирование русла: создание нового канала течения живки между узлом и указанным участком./

/Отличие от отвода: отвод изменяет путь существующего русла. Прокладка создаёт русло там, где его нет./

Вот оно. То, чего мне не хватало, когда я глядел через межу на обескровленные поля Вернера. Я вчитался дальше, и радость моя сошла на нет.

/Условия формирования: наличие якоря в конечной точке русла./

/Якорь: сосредоточение живки высшего порядка, способное принять и удержать поток. Примеры: узел, семя узла, реликтовое растение в фазе укоренения, добровольная жертва носителя./

/Внимание: без якоря проложенное русло рассеивается в течение суток. Живка уходит безвозвратно./

/Внимание: формирование потребляет собственный запас живки носителя. Ориентировочная стоимость для участка площадью свыше ста десятин: недоступно для расчёта на текущем уровне./

Я перечитал это трижды. Ну да. Было бы слишком просто. Махнул рукой, и потекла живка на мёртвые поля.

Якорь. Сосредоточение живки высшего порядка. Узла у меня второго нет и взять неоткуда. Что такое семя узла, я понятия не имел, в моей книжице про такое не писали. Реликтовое растение в фазе укоренения… мучник? Мучник у меня реликтовый, тут сомнений нет.

А добровольная жертва носителя, это, простите, чего от меня хотят? Сколько собственной живки я должен отдать, чтобы удержать поток на четырёхстах десятинах, если система даже посчитать это не берётся?

Вопросы, вопросы. Ни одного ответа.

Я закрыл амбар на засов и пошёл к дому. Ладно. Русло без земли мне всё равно прокладывать некуда. Сначала Бюро, потом инспектор, потом надел. А к тому времени, глядишь, и с этим якорем разберусь.

Следующее утро я встретил на корточках у тех самых десяти оставшихся кустов мучника.

Коробочки на них стояли ещё зелёные, тугие, и я прикидывал, чем бы им помочь дозреть. Первой мыслью была живичная роса из пещеры. Капнуть по капле под корень, и семена нальются за день-другой.

Нет, дурная затея. Роса копилась в той чаше веками, а прибывала по капле в час, я проверял. Тратить её на то, что и само дозреет за неделю, было бы хозяйствованием на манер Вернера. Нет уж. Эти десять кустов дойдут естественным путём, как им и положено, а роса пусть лежит на чёрный день.

Я как раз подсыпал под крайний куст свежего торфа, когда со стороны тракта донёсся звук копыт.

К воротам приближались рысью двое верховых. Не гонцы и не городская стража из караулки. Кони справные, сытые, сбруя с бляхами, на всадниках одинаковые тёмно-зелёные плащи, а на плащах серебром вышит герб, который я уже видел однажды на дверце кареты. Сокол над башней.

Люди графа.

Они въехали во двор, не спросившись, как въезжают люди, привыкшие, что перед ними отворяют любые ворота. Работники у сруба побросали топоры. Старший из двоих, широкий, с рыжеватой бородой, оглядел двор, нашёл меня глазами и даже с седла не слез.

— Землевладелец Мейер?

— Он самый.

— Его сиятельство граф ожидает вас в Остроге-На-Выселках. Велено сопроводить. Собирайтесь, выезжаем сейчас.

— Сейчас не выйдет, — ответил я спокойно. — Передайте его сиятельству моё почтение и скажите, что я прибуду… скажем, послезавтра. С утра.

Бородатый поглядел на меня сверху вниз, и во взгляде его не было ни злости, ни удивления.

— Вы, похоже, не расслышали, — сказал он. — Его сиятельство не просит. Его сиятельство ожидает. Ежели вы не в состоянии сесть на коня сами, мы вам посодействуем.

Второй всадник, помоложе, тронул коня и как бы невзначай встал так, что отрезал меня от дома. Рука его лежала на луке седла, в ладони от рукояти палаша.

По двору прокатился ропот. Гжегош у поленницы медленно выпрямился с колуном в руках, от сруба потянулись лесорубы. Я поднял ладонь, и все замерли.

Драться с графскими людьми на своём дворе. Умнее не придумаешь.

А в голове у меня тем временем крутилось совсем другое. Раньше граф так себя не вёл. Были приглашения через посыльного, любезные, заранее, с выбором дня. Что же стряслось такого, что за мной шлют двух вооружённых верховых с приказом доставить, хоть поперёк седла?

И тут меня невольно передёрнуло.

Изабелль Грейфам.

Неужели графу донесли, что я с ней строил заговор против него?

Мысль про Изабелль Грейфам я прокрутил в голове раза три, пока стоял посреди двора под взглядом двух верховых, и с каждым разом она нравилась мне всё меньше.

Ну хорошо. Допустим, графу донесли, что дворянка ко мне приезжала. И что дальше? Что я, собственно, сделал? Она сама слала мне письма, не подписывая их. Ни уговора между нами не было, ни обещания, ни единой строчки от моей руки. А после она же и натравила на мою землю банк Розенберга, из-за чего я едва не лишился участка.

Так что вряд ли дело в ней. А в чём тогда?

Мучник? Что же мне теперь, по каждой грядке в резиденцию рапорты слать? Ваше сиятельство, извольте знать, взошла у меня новая культура, дозволите ли поливать? Экспериментальная, толком не изученная, ещё даже в реестр не внесённая. Да и следят ли за моим участком настолько плотно, чтобы знать, что там у меня растёт помимо картофеля? Сотня графских работников на моей земле, конечно, но кому взбредёт в голову доносить на меня?

Гадать можно было до вечера. Я поглядел на бородатого, на его напарника, что так и держал коня поперёк моей дороги к дому, и решил не усугублять и без того усугублённое.

— Хорошо, — сказал я. — Дайте мне четверть часа. Умоюсь и переоденусь, не могу же я к графу явиться в таком виде.

Бородатый оценивающе поглядел на мою одежду, руки, испачканные в земле.

— Ждём, — сухо ответил он.

В доме я наскоро помылся, натянул чистую рубаху и тот самый кафтан, в котором ездил в Земельное Бюро. Радован вертелся рядом и норовил сунуться следом.

— Ты остаёшься, — отрезал я. — За хозяйством присмотришь. Мучник в амбаре, работники на срубе. Если к ночи не вернусь, поедешь к Бреннеру.

— А что ему сказать?

— Что я в гостях у графа задержался, — усмехнулся я. — Он сообразит.

До Острога-На-Выселках мы добрались за неполных два часа. Всадники держали меня посередине, будто и вправду конвоировали, и всю дорогу молчали. Я тоже помалкивал, потому что говорить с ними было не о чем, а спрашивать бесполезно. Такие люди отвечают на вопросы только своему хозяину.

Резиденция графа встретила меня знакомо. Тот же двор, те же мощёные дорожки, та же большая аудитория на первом этаже с длинным столом и высокими окнами, где я не так давно читал землевладельцам фронтира лекцию про картофель. Помнится, тогда я стоял вон у того края стола, махал руками и объяснял почтенным господам, как выращивать картофель.

Сейчас там никого не было. Слуга провёл меня мимо неё, вверх по широкой лестнице, и постучал в тяжёлую дверь на втором этаже.

Кабинет графа оказался просторным и мрачноватым. Первым делом в глаза бросился камин с закопчённым сводом. Огня в нём сейчас не было. По стенам висели портреты в потемневших рамах: суровые мужчины в латах, дамы с поджатыми губами, все с одинаковым фамильным носом. Родня, надо думать. На полу перед камином лежала медвежья шкура с оскаленной пастью. У окна стоял письменный стол, заваленный бумагами, а поодаль, в глубине комнаты, отгороженной от остального кабинета парой книжных шкафов, темнели низкий столик и два кресла с высокими спинками.

Граф Родерик фон Вальде стоял у окна и глядел во двор.

За неделю он переменился. Осунулся ещё больше, тени под глазами легли гуще, а в углу рта появилась резкая складка, которой я раньше не замечал. Человек, которого едва не убили и который с тех пор спит вполглаза.

— Господин Мейер, — он обернулся. — Благодарю, что приехали.

Граф перевёл взгляд поверх моего плеча, на дверь, где топтались его люди.

— Оставьте нас наедине с господином Мейером.

Бородатый едва заметно склонил голову. Дверь затворилась с мягким щелчком, и мы остались вдвоём.

Ждать, пока хозяин начнёт разговор с той стороны, с какой ему удобно, я не собирался.

— Граф, как мне всё это понимать? — нахмурившись, поинтересовался я. — Прошу простить за прямоту, но объясните мне одну вещь. Какая такая срочность заставила вас снимать меня с земли посреди работы? Да ещё и таким манером, что мои работники за колуны похватались.

Граф выслушал не перебивая. Потом прошёл к столику между креслами, взял графин, налил себе на два пальца тёмного вина и указал мне на второе кресло.

— Садитесь. Разговор будет недолгим, но важным.

Я сел. Кресло оказалось глубоким и неудобным, из тех, в которых собеседник невольно оказывается ниже хозяина. Мелочь, а показательная.

— Мои люди действовали резче, чем следовало, — сказал граф, оставшись стоять. — Прошу извинить. Обстоятельства последних дней располагают к этому. — Он покрутил бокал в пальцах и посмотрел на меня в упор. — А теперь к делу. До меня дошли любопытные сведения, господин Мейер. Говорят, вы собираетесь стать новым хозяином Преславицы.

Вот оно.

Я сидел с невозмутимым лицом, а внутри у меня всё встало на свои места. Письмо. Радован отвёз его на почтовый двор вчера утром, оно и до Бюро дойти не успело, а граф уже знает содержание. Раньше в письма жителей Преславицы заглядывал Гулос, теперь, выходит, и графские руки дотянулись до казённой почты. Или почтовый двор в Преславице просто исправно докладывает наместнику обо всём, что уходит в Острог. Второе даже вероятнее.

Отпираться было бы глупо и, главное, бессмысленно. Документ составлен, подписан, скреплён моей печатью, а прошение в Земельное Бюро дело не тайное и не постыдное.

— Так и есть, — ответил я. — Землю Вернера, скорее всего, спишут в казну. Я подал заявление о готовности принять надел. Ничего противозаконного в этом нет.

— Разумеется, нет, — граф отпил из бокала. — Я бы удивился, если бы вы этого не сделали. Другое дело, что заявление ваше в Бюро ляжет пятым или шестым в стопке. И с точки зрения чиновника оно будет самым слабым.

— Отчего же?

— Оттого, что у Казимира Корна есть деньги, у торгового дома из Острога есть векселя, а у вас, господин Мейер, есть долг банку Розенберга и вексель на полторы тысячи зиллингов перед торговой компанией «Бауэр и сыновья». — Он поставил бокал. — Не смотрите так. Я наместник округа. Знать, кто кому и сколько должен на моей земле, входит в мои обязанности.

Крыть было нечем. Он и правда знал слишком много.

— И к чему вы ведёте?

— К тому, что я могу вам посодействовать, — просто сказал граф. — Слово наместника в Бюро весит побольше денег Корна. Рекомендация за моей подписью, пара разговоров с нужными людьми, и вопрос о том, кому передать надел сорок пять дробь В, будет решён ещё до того, как соберётся комиссия. И решён в вашу пользу.

Он замолчал, давая мне время осознать.

Я сразу же спросил о главном.

— За что?

Граф улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла невесёлая.

— Мне нравится, что вы не тратите время на благодарности. Хорошо. Слушайте, господин Мейер. Я обрисую вам картину, а вы скажете, что о ней думаете.

Он отошёл к окну и заговорил, глядя во двор.

— Что такое фронтир сегодня? Три десятка землевладельцев, сидящих на казённых наделах. Каждый тянет одеяло на себя. Один растит рожь, другой овёс, третий, как ваш сосед, гонит рекордные урожаи, пока земля не перестанет плодоносить. Один перекупает у другого работников, другой жалуется на первого мне, я разбираю их конфликты и трачу на это половину своего времени. Поставки в центральный округ идут через десяток контор, каждая берёт своё, и до столицы доезжает половина того, что выехало. Это не хозяйство. Это базар.

— Допустим, — осторожно сказал я.

— А теперь представьте иное, — он повернулся ко мне. — Все земли вокруг Острога-На-Выселках, все фермы, угодья, работники под одной рукой. Один землевладелец, договор с казной, отчётность. Остальные арендаторы остаются на своих участках, но уже как управляющие. Работают, получают долю, горя не знают, а решает всё один человек. Бумаги оформлены на него, поставки идут через него, работники наняты им.

Я слушал и понемногу стал вникать в суть будущего предложения.

— Такой человек, — продолжал граф, — через год станет богаче любого купеческого рода в округе. Через два о нём заговорят при дворе. Ему не придётся считать бронзу на почтовые расходы и кланяться банковским приказчикам, потому что банки сами будут искать его расположения. — Он сделал паузу. — А покровительствовать ему буду я. Все вопросы с Бюро, с гильдиями, с военной податью, с городской стражей закрываются моим словом.

— И этим человеком вы предлагаете стать мне.

— Именно.

— Почему мне? Чем вас не устраивает вариант с Корном или Бреннером?

— Корн вор, — спокойно сказал граф. — Мелкий, осторожный, но вор. Такому дай в руки округ, он его продаст по частям. Бреннер честен, но он солдат, а не хозяин, и голова у него не тем занята, вы это знаете не хуже меня. А вы, господин Мейер, выращиваете на пустоши то, чего не могут вырастить люди с деньгами и связями. Вы за одно лето подняли участок, который до вас числился безнадёжным.

Он вернулся к столику, но садиться не стал.

— Взамен я прошу об одном. О верности. Полной и безоговорочной. Всё, что вы выращиваете, всё, что вы производите, все ваши поставки и все ваши договоры проходят через меня и в моих интересах.

И вот тут перед глазами у меня вспыхнула строка.

/Фиксируется предложение о расширении договора «Долг кровью»./

/Характер предлагаемых условий: односторонняя зависимость. Все результаты деятельности носителя переходят под распоряжение второй стороны./

/Внимание: скрытое условие действующего договора остаётся неразрешённым./

Значит, вот оно как. Договор, который я подписал ради Радована, тот самый, со скрытым условием, которое система до сих пор не расшифровала, граф собирался расширить до размеров всего фронтира. И тогда всё, что я выращу, всё, что придумаю, весь мучник и будущий хлеб империи станет его собственностью.

А заодно я получил ответ на вопрос, который мучил меня уже давным-давно.

Изабелль Грейфам не врала.

Граф действительно метил в короли фронтира. Сам он землевладельцем быть не мог, дворянское достоинство и должность наместника такого не позволяли. Значит, ему нужен был человек, на чьё имя ляжет вся земля округа. Держатель, за которым стоит он. Соберёт под одной рукой все угодья, всех работников, все поставки, накормит столицу, получит от императора власть и полномочия, а после объявит, что фронтир дальше сам по себе. И вот тогда все бумаги, оформленные на послушного землевладельца Мейера, станут бумагами нового королевства.

Он ведь даже не скрывал ничего. Просто рассказал свой план так, будто это забота о порядке в округе.

А я сидел в неудобном кресле и думал совсем не о том, о чём он рассчитывал.

Империя воюет третий год. В центральном округе земля мертва на сотни вёрст, люди снимаются с насиженных мест и идут сюда, на фронтир, потому что дома есть нечего. Глашатай на площади в Преславице объявил военную подать. По дорогам тянутся обозы с беженцами. А наместник этого края в такое время строит планы, как ему половчее выкроить себе корону из чужой беды.

Чепуха. Мелкая, вздорная чепуха человека, который сидит в глубоком тылу и всерьёз считает, что боевые действия до тыла не доберутся.

Я взвесил всё и принял решение. Мне нужна Преславица, четыре сотни десятин земель и четыре сотни рабочих рук. Мучник, которому нужна не грядка, а поле размером с волость. Капсулы для армии, которые я задумал ещё на площади, слушая новости с приграничных территорий от глашатая. Всё это упиралось в одну подпись чиновника, а подпись эту мог обеспечить человек, стоящий передо мной с бокалом вина.

Возьму землю, накормлю империю. А что до графских королевских грёз, так до них ещё дожить надо. Мы с ним оба играем вдолгую, разница лишь в том, что он думает, будто я буду поддерживать его во всех начинаниях.

— Я согласен, — сказал я. — Только с одной оговоркой.

Граф чуть приподнял бровь.

— Слушаю.

— Земля Преславицы больше не будет плодоносить. Ни Корн, ни торговый дом с ней ничего не сделают, вы это тоже знаете. Мне нужно время, чтобы её поднять, и на это время я прошу вас помочь мне с выплатой аренды. В конце следующего месяца вы получите больше, чем Вернер вывез за весь срок своего нахождения на фронтире.

Он смотрел на меня долго, изучающе.

— Вы понимаете, что обещаете невозможное?

— Вырастить на одном кусте помидоры и картофель тоже казалось фантазией, которую мне удалось воплотить в жизнь, — дополнил я.

Уголок рта у графа дрогнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Один месяц. Считайте, что Преславица ваша, господин Мейер. Комиссия соберётся через неделю здесь, в резиденции, дело о наделе сорок пять дробь В будут рассматривать при мне. От вас даже не нужно каких-то слов. Я всё беру на себя.

Неделя пролетела в работе, и в назначенный день я снова оказался в Остроге-На-Выселках, в той самой зале на первом этаже, где когда-то рассказывал про окучивание.

Народу собралось изрядно, и публика подобралась такая, что я невольно присвистнул про себя.

Во главе стола сидел человек в сюртуке, которого я узнал сразу. Ганс Шредер, тот самый инспектор Земельного Бюро. Заметив меня, он коротко кивнул, без всякого намёка на доброжелательность, но и без прежней предвзятости. По правую руку от него расположился седой господин с цепью на шее, гильдмастер торговой гильдии Острога, а рядом ещё двое чиновников помельче, шуршащих бумагами.

Дальше по столу сидели землевладельцы.

Густав Бреннер, мой сосед-торфяник, кивнул мне из своего угла, и шрам на его щеке дёрнулся в подобии улыбки. Казимир Корн, гладко выбритый, в новом кафтане, при виде меня сделал вид, что рассматривает потолок. Ещё человек шесть с наделов вокруг Острога, которых я знал по той самой лекции.

А в самом конце стола, отдельно от всех, сидел Юлиан Вернер.

Вот на кого тяжело было смотреть. От столичного щёголя с аккуратной бородкой и бархатным кафтаном осталась тень. Кафтан тот же, но помятый, бородка неровно подстрижена, руки лежат на столе без движения. Он не глядел ни на кого, а только в столешницу перед собой, и было в этом что-то, отчего мне даже сделалось неловко.

Я занял место у окна и оглядел собравшихся.

Неужели все они претендуют на землю Вернера?

Корн, конечно, наверняка. Его надел граничит с преславицким с востока, деньги у него есть, подневольных должников тоже хватает. Торговая гильдия тоже вон сидит, и гильдмастер неспроста цепь нацепил.

А Бреннер-то зачем здесь? Его Приболотный клин от Преславицы отделяют мой участок и добрый кусок леса, ему эта земля как телеге пятое колесо.

Впрочем, объяснение простое. Их всех просто уведомили. Всякий землевладелец округа имеет право заявить притязание на освобождающийся надел, вот их и созвали, чтобы потом никто не жаловался, будто решали втихую.

Я прикинул расклад.

С Бреннером я договорюсь при любом исходе. Даже если Преславицу отдадут ему, мы поделим её по-соседски.

А вот Казимир Корн, если получит землю, станет мне новым конкурентом. Они с Юлианом и раньше на пару под меня копали, жалобы графу писали. Дай Корну Преславицу, и он тут же вспомнит, что мой участок стоит между его новыми владениями и городом.

Хотя, если рассудить трезво, радоваться им особо нечему. Земля там мёртвая, леса или торфа нет. Ни строевого бревна, ни сырья для удобрений. Одни голые поля, на которых сейчас не растёт даже сорняк, и четыре сотни голодных ртов в придачу.

Вся разница между нами упиралась в одну вещь. Они не знали, как эту землю оживить.

А я знал. Мне только время нужно.

Шредер постучал костяшками по столу, и гомон в зале стих.

— Господа, — начал он сухо, разворачивая бумагу. — Мы собрались по делу о наделе сорок пять дробь В, известном как Преславица, находящемся в аренде у землевладельца Юлиана Вернера. Инспекторский акт составлен. Согласно акту, продовольственные обязательства за текущий срок не исполнены, состояние земель признано непригодным к возделыванию. Держатель надела уведомлён и присутствует лично.

Вернер не поднял глаз.

— Прежде чем перейти к заявлениям претендентов, — продолжал Шредер, — Бюро обязано огласить…

Дверь в дальнем конце залы отворилась.

Шредер осёкся на полуслове. Гильдмастер повернул голову. Кто-то из землевладельцев привстал, потом сел обратно.

В зале сделалось так тихо, что я услышал, как за окном во дворе фыркнула лошадь. Я смотрел на дверь и не верил своим глазам.

Этого человека я ожидал увидеть здесь меньше всего на свете.

Изабелль Грейфам.

Я узнал её сразу. Тот же серый дорожный плащ вместо приличествующего дворянке платья. Только теперь к ней добавилась кожаная папка под мышкой, а следом за дворянкой в аудиторию вошёл сухонький человечек в чёрном сюртуке, из тех, кого узнаёшь по одному лишь выражению лица. Банковский служащий, причём не из мелких.

Она обвела собравшихся спокойным взглядом, никого не выделив, и прошла к свободному месту у дальнего края стола.

Я сидел, вцепившись пальцами в подлокотник, и лихорадочно соображал.

Что она здесь делает?

Изабелль Грейфам не работала в Земельном Бюро. Она не была ни землевладельцем округа, ни чиновником, ни главой гильдии ремесленников. Она вообще была из столицы, и на фронтире ей делать нечего, кроме как плести интриги против графа. А сейчас она преспокойно уселась за один стол с человеком, которого обвиняла в убийстве родного брата.

Граф Родерик фон Вальде сидел по левую руку от Шредера, откинувшись на спинку стула, и на вошедшую поглядел без намёка на интерес. Скользнул взглядом и отвернулся к бумагам.

И она в его сторону не смотрела вовсе.

Ничего себе. Она плетёт против него заговор, а он даже ни о чём не догадывается.

Хотя чего я ждал? Что она бросится на него с кинжалом при местных чиновниках? Дворяне так дела не ведут.

И всё же я понял, что ничего толком не знаю про эту женщину. Кто она такая, чем занимается, на какие деньги живёт, откуда у неё связи в банке Розенберга. Всё, что у меня было, это три анонимки, один разговор на лавке у моих ворот да чужое письмо, оброненное банковским приказчиком.

Шредер откашлялся, и я заставил себя вернуться к столу.

— Прошу прощения за задержку, господа, — сказал инспектор, поправляя бумаги. — Итак. Заседание окружной земельной комиссии по делу о наделе номер сорок пять дробь В, именуемом Преславица, объявляю открытым. Присутствуют: наместник округа граф Родерик фон Вальде, представители Земельного Бюро, старшина торговой гильдии Острога-На-Выселках, землевладельцы округа, а также держатель означенного надела Юлиан Вернер.

Перо второго чиновника заскрипело по протоколу.

— На повестке дня один вопрос, — продолжал Шредер. — Определение дальнейшей судьбы надела. Позвольте изложить обстоятельства.

Он взял верхний лист и заговорил спокойным голосом, каким читают приговоры и сводки о погоде.

— Надел сорок пять дробь В находится в аренде у господина Вернера с середины лета текущего года. За истекший период с надела в имперские закрома поставлено провизии более, чем с любого другого хозяйства округа. Бюро отмечает, что до последнего времени Преславица считалась образцовым владением фронтира.

Вот это поворот. Я-то приготовился слушать, как Вернера будут разбирать по косточкам за загубленную землю.

— В настоящее время, — всё так же ровно продолжал Шредер, — земли надела утратили пригодность к возделыванию. Согласно акту, составленному окружным инспектором седьмого числа сего месяца, всходов на полях не зафиксировано, содержание питательных веществ в почве определено как ничтожное, восстановление естественным путём в обозримый срок не прогнозируется.

Он отложил лист и оглядел стол.

— Господа, я обязан сказать следующее. Бюро не находит в действиях держателя надела ни умысла, ни небрежного отношения к земельному участку. Господин Вернер вёл хозяйство усердно, вносил удобрения в положенных нормах и сверх того, нанимал работников, исполнял обязательства в срок. То, что произошло с его землёй, происходит по всей империи. В центральном округе за последние восемь лет из оборота выведено сорок с лишним тысяч десятин, и ни одного из тамошних держателей никто ни в чём не обвинял. Причина явления Бюро неизвестна. Наука пока не даёт ответа.

Вот оно как. Значит, официально земля просто взяла и испортилась. Сама.

Я покосился на Вернера. Тот сидел всё так же, глядя в столешницу, выступающая вена на виске у него дёргалась.

Мне вдруг стало не по себе. Умысла в моих действиях, положим, тоже не было, я поворачивал русло, чтобы спасти дуб, а не чтобы разорить соседа. И Дорн уже дышит катализатору в затылок, так что настоящая причина рано или поздно вскроется. Но сидеть в зале, где твоего соседа официально признают невиновным в том, к чему ты приложил руку, оказалось занятием на редкость необычным.

— Таким образом, — подытожил Шредер, — аренда подлежит расторжению по причине непригодности земель, без взыскания и без порицания держателя. Надел возвращается в казну. Бюро предстоит решить, списать его из реестра пахотных, как поступили с землями центрального округа, либо передать новому держателю. Прошу высказываться.

В зале зашумели.

Первым поднялся Казимир Корн. Кафтан на нём был новый, дорогого сукна, и держался он так, будто ему уже всё пообещали.

— Списывать нельзя, — заявил он. — Четыре сотни десятин, дороги, амбары, усадьба, водопой. Такое добро в реестре оставлять — грех. Я готов принять надел. Средства у меня есть, работники есть, залог внесу хоть завтра.

— И что вы будете на нём выращивать, господин Корн? — негромко спросил гильдмастер.

— Найдём что, — Корн развёл руками. — Земля отдохнёт, известью пройдёмся, навозу подвезём.

— Вы меня внимательно слушали? — поинтересовался Шредер. — Положительного прогноза, что эту землю можно восстановить, нет.

Дальше поднялся кто-то из мелких землевладельцев с восточных наделов и предложил надел раздробить. Дескать, целиком его никто не поднимет, а по сотне десятин в одни руки будет в самый раз, и каждый со своим куском как-нибудь управится. Идею подхватили сразу трое, и на минуту зала превратилась в базар, где вслух делили чужие поля: кому ближние к тракту, кому дальние, кому усадьбу с амбарами.

Я слушал и молчал. Дробить Преславицу означало похоронить всю мою затею. Русло, если я его когда-нибудь проложу, не разрежешь на четыре части по чужим межам.

— Позвольте, — голос графа прозвучал негромко, но гомон стих сразу.

Фон Вальде не встал. Ему и не нужно было.

— Господа, вы обсуждаете, как поделить телегу, которая в гору не едет, — сказал он. — Позвольте наместнику напомнить, зачем эта комиссия собралась. Империя воюет третий год. Военная подать объявлена месяц назад. Столица недоедает, армии не хватает провизии, а мы сидим здесь и решаем, кому достанется четыре сотни десятин, на которых не растёт даже сорняк. Вопрос не в том, кто эту землю получит. Вопрос в том, кто с неё что-то соберёт.

Он выдержал паузу.

— Я предлагаю рассмотреть кандидатуру землевладельца Войцеха Мейера, надел сорок семь дробь два.

Головы повернулись ко мне. Я поднялся, поклонился комиссии и сел обратно, не сказав ни слова, как и было условлено.

— На каком основании? — Корн даже привстал. — Ваше сиятельство, при всём почтении! Он на фронтире без году неделя, а надел ему подавай сразу с усадьбой?

— Без году неделя, — повторил граф и посмотрел на Корна поверх бокала. — Вот тут вы, господин Корн, оговорились крайне удачно. Господин Шредер, будьте любезны, когда открыт надел сорок четыре дробь В?

Шредер зашуршал бумагами.

— Двадцать шестого числа прошлого месяца, — сказал он.

— Три недели, — кивнул граф. — А надел господина Мейера?

— В прошлом году. Полных четырнадцать месяцев.

— Вот, господа, и вся арифметика, — граф обвёл стол взглядом. — Большинство присутствующих здесь землевладельцев получили наделы этим летом. Господин Мейер приехал сюда, когда на фронтире не было такого количества переселенцев. Принял участок, который Бюро числило безнадёжным, а прежний держатель довёл до полного запустения. За четырнадцать месяцев он поднял его в одиночку и сегодня поставляет провизию по договору с казной исправнее иных старожилов. Я лично проверял его хозяйство.

— Это верно, — подал голос второй чиновник Бюро, тот, что помоложе. — Помидофель, ваше сиятельство? Про него в Остроге легенды ходят.

— И картофель ваш, к слову, у нас в конторе на весь округ обсуждали, — добавил гильдмастер.

Тут в зале началось то, чего я, честно говоря, никак не ожидал.

Меня принялись обсуждать. Вслух. Прямо при мне, будто я не сидел у окна в трёх шагах.

— Я тоже слышал. Клубни, говорят, с кулак.

— С кулак? Мне кум рассказывал, будто у него куст и картошку, и помидоры разом даёт.

— Да брехня.

— Никакая не брехня, я сам видел. Он их графу возами шлёт.

— Господа, — Шредер постучал по столу, но без особого рвения.

— А что господа, — не унимался кто-то с дальнего конца. — Мы же по делу. Нам надёжный держатель нужен, а не тот, у кого мошна толще. У Вернера тоже мошна была, и что? — он осёкся, покосился на молчащего Вернера и добавил тише: — Прошу прощения.

Вернер поднял голову. Впервые за всё заседание.

Он оглядел стол, всех этих людей, которые ещё не так давно боготворили его, а теперь делили его землю и обсуждали при нём его разорение, и на лице у него проступила такая злая, стянутая гримаса. Зубы он стиснул так, что желваки заходили по скулам. Но не сказал ни слова и снова опустил глаза.

Не завидую. Врагу бы не пожелал сидеть на таком заседании.

— Господа, вернёмся к порядку, — Шредер наконец повысил голос. — Я обязан задать кандидату вопрос. Господин Мейер, вы подали в Бюро заявление о готовности принять надел. Готовы ли вы подтвердить это здесь?

Я поднялся.

— Готов. Со всеми обязательствами: подати, недоимки, продовольственная программа.

— Земли непригодны к возделыванию. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И что вы намерены с ними делать?

Вот он, главный вопрос. Я его ждал.

— Восстанавливать плодородие, господин инспектор. Своими средствами и своими методами. Я не прошу у Бюро ни ссуды, ни отсрочки по своему нынешнему наделу. Прошу только землю и время.

— Сколько времени?

— Один месяц до первого посева.

По зале прокатился смешок. Кто-то кашлянул в кулак, Корн громко усмехнулся.

— Месяц, — серьёзно задумавшись, повторил Шредер. — Господин Мейер, восстановление истощённых земель занимает от пяти до восьми лет при самом благоприятном раскладе. Это данные Общества естествознания.

— У Общества естествознания есть и другие сведения, — ответил я. — Магистр Дорн составил протокол на моём наделе шесть дней назад. Копия приложена к моему заявлению. Если Бюро сочтёт нужным, магистра можно вызвать, он сейчас в Преславице.

Шредер молча перебрал бумаги, вытянул нужный лист и пробежал глазами. Брови у него поползли вверх. Он перечитал ещё раз, потом передал лист гильдмастеру.

— Это… — начал он и осёкся. — Господа, воздержусь от оглашения цифр до внесения культуры в реестр. Скажу так. Если протокол верен, вопрос о продовольственных обязательствах господина Мейера можно считать закрытым на годы вперёд.

В зале зашумели с новой силой, уже совсем иначе. Гильдмастер разглядывал лист, шевеля губами и загибая пальцы. Корн вытянул шею, пытаясь заглянуть через плечо соседа.

— Итак, — Шредер положил ладонь на стол. — Прошу высказаться по существу. Кто за передачу надела землевладельцу Мейеру целиком?

Руки поднялись почти сразу. Гильдмастер. Оба чиновника Бюро. Бреннер, поднявший ладонь так резко, будто отдавал честь. Четверо землевладельцев с ближних наделов. Ещё двое помедлили, переглянулись и тоже подняли.

Корн сидел, скрестив руки.

И вот тут по столу проехал негромкий, спокойный женский голос.

— Господин инспектор, прежде чем комиссия примет решение, я обязана внести уточнение.

Изабелль Грейфам поднялась.

— Прошу простить, но я вас не знаю, — Шредер нахмурился. — В каком качестве вы присутствуете на заседании? В списке приглашённых…

По залу невольно пробежался смешок. Даже граф, до этого не обращавший внимания на женщину, которая плетёт против него заговоры, улыбнулся во весь рот.

— В списке я значусь, господин Шредер. Последней строкой. — Она раскрыла папку и подала бумагу ближайшему чиновнику. — Полномочный представитель банкирского дома Розенберга по делам фронтира. Доверенность заверена в столичной конторе, печать банка на обороте.

Чиновник глянул на бумагу, кивнул Шредеру и передал дальше. Смех в зале внезапно прекратился.

Я сидел и думал, что будет дальше.

Полномочный представитель банка… Не просто заказчица, что через Штоля пыталась отжать мою землю чужими руками, а лицо банка на фронтире. Вот откуда у неё бумаги о моей закладной, вот почему письмо Штолю писала её рука. Всё это время она не подговаривала банк. Она была одним из его представителей.

Розенберг, если он ещё жив, сидит в столице и в глаза не видел ни фронтира, ни Преславицы. Такие дома всегда ведут дела через доверенных лиц. И доверенное лицо с дворянским гербом на карете открывает куда больше дверей, чем любой Штоль.

— Слушаю вас, — сухо сказал Шредер.

— Благодарю. — Изабелль сложила руки перед собой. — Комиссия рассматривает кандидатуру, обременённую непогашенным долгом. Банкирский дом Розенберга держит закладную на имущество землевладельца Мейера. Сумма первоначального обязательства составляла две тысячи четыреста восемьдесят зиллингов. Внесено семьсот. Остаток, с учётом процента, превышает тысячу восемьсот.

Она сделала паузу, оценив реакцию присутствующих.

— Кроме того, по сведениям дома, на господине Мейере лежит вексель торговой компании «Бауэр и сыновья» на полторы тысячи зиллингов, выданный под будущий урожай и обеспеченный товаром в закладе. — Она посмотрела на Шредера. — Итого свыше трёх тысяч трёхсот зиллингов при отсутствии свободных средств. Господин инспектор, комиссия предлагает передать человеку в таком положении надел, влекущий подати с четырёхсот десятин. Дом Розенберга полагает своим долгом обратить на это внимание Бюро.

Красиво сработано, ничего не скажешь. Ни одного слова лжи и ни единого выпада лично против меня. Только сухие факты.

Я поднялся, чтобы ответить, но меня опередили.

— Сударыня, — гильдмастер отложил лист Дорна и повернулся к ней всем корпусом. — Дозвольте старику спросить. У кого из сидящих за этим столом сейчас нет долгов?

Изабелль слегка склонила голову, ожидая продолжения.

— Вот и я о том, — продолжал гильдмастер. — У меня в гильдии восемнадцать домов. Шестнадцать сидят в векселях по уши, потому что война, подати увеличили, новых поставок железа нет, а хлеб скоро будет дороже золота. Господин Корн вон, при всём уважении, третьего дня в моей конторе ссуду просил под залог леса. Было?

Корн побагровел и промолчал.

— Долг долгу рознь, — гильдмастер поднял палец. — Одно дело, когда человек занял и прогулял. Другое, когда занял и пустил в дело. Господин Мейер, за что взят вексель Бауэра?

— За три обоза инструментов, — ответил я. — Плуги, бороны, косы, топоры. Всё лежит у меня в амбаре.

— Слышите? — гильдмастер обвёл стол. — Человек взял в долг железо, и взял, заметьте, у Бауэра, которого Вернер оставил с тремя обозами на дороге. Отто мне на прошлой неделе руку жал и говорил, что Мейер его от разорения спас.

Наступила пауза.

— Позвольте и мне, — граф поставил бокал. — Сударыня, ваша забота о надёжном землевладельце для округи делает вам честь. Однако решает здесь не банкирский дом, а Бюро и наместник округа. Если дом Розенберга опасается за свои деньги, я готов дать личное поручительство по остатку закладной господина Мейера. Этого будет довольно?

Вот тут я едва не выдал себя.

Поручительство графа. Красивый жест на публику и удавка мне на шею одновременно. С этой минуты я должен буду уже не банку, а лично наместнику округа, и он это прекрасно понимал, когда открывал рот.

Изабелль медленно повернула голову и впервые за всё заседание посмотрела прямо на графа.

Некоторое время они глядели друг на друга через стол.

— В этом нет необходимости, ваше сиятельство, — сказала она наконец. — Дом Розенберга не сомневается в платёжеспособности господина Мейера. Дом лишь исполняет обязанность уведомить комиссию о состоянии дел. Уведомление внесено. Настаивать я не намерена.

Она села.

Шредер кашлянул, разгоняя тишину.

— Возражение принято к сведению и занесено в протокол. Господа, перейдём к голосованию. Кто за передачу надела сорок пять дробь В землевладельцу Войцеху Мейеру в полном составе, со всеми строениями и угодьями?

На этот раз поднялись все руки, кроме одной.

— Против?

Корн поднял ладонь, поглядел по сторонам, увидел, что он единственный, и опустил её обратно.

— Единогласно, — сказал Шредер и повернулся к писарю. — Заносите. Надел номер сорок пять дробь В, именуемый Преславица, передаётся в аренду землевладельцу Войцеху Мейеру со дня подписания, со всеми обязательствами по продовольственной программе и податями с полной площади. Испытательный срок до конца текущего сезона. Господин Мейер, прошу подойти для подписания.

Я шёл к столу, и в голове у меня было пусто и звонко.

Четыреста десятин. Усадьба Гулоса. Амбары, дороги, торговые лавки. Всё то, о чём я думал бессонными ночами, сейчас ложилось на лист бумаги под мою подпись.

Перо оказалось тяжёлым. Я расписался, писарь капнул сургуча, и я придавил его печаткой землевладельца, той самой, с колоском.

— Поздравляю, — с искренним уважением заявил Шредер и первым протянул руку.

Бреннер сгрёб меня в охапку так, что рёбра хрустнули. Гильдмастер долго тряс мою ладонь и приговаривал, что зайдёт к нам с интересным предложением. Даже Корн подошёл, кисло улыбнулся и сказал, что удачи мне понадобится вагон и маленькая тележка.

Юлиан Вернер поднялся, аккуратно задвинул стул и вышел из залы, ни на кого не взглянув.

Изабелль Грейфам вышла следом, сразу за ним, и её сухонький банковский спутник заторопился в дверях, догоняя.

Я стоял с бумагой в руках, принимал поздравления, кивал и улыбался, а сам смотрел им вслед и думал совсем о другом.

Отступила слишком легко. Женщина, которая через банк едва не отняла у меня участок, приехала на комиссию с доверенностью и выложила выверенный до зиллинга расчёт, а потом сдала назад с первого же возражения гильдейского старшины.

Не сходится.

Домой я вернулся затемно, и двор встретил меня факелами. Радован уже всё знал, потому что весть из Острога долетела раньше меня, и теперь носился между кострами, размахивая руками. Работники бросили ужин, обступили меня, кричали, хлопали по спине. Мать вышла на крыльцо и молча «перекрестила» меня издалека. Беатрис смотрела от сарая, скрестив руки, и уголки губ у неё чуть подрагивали.

Что тут началось, описывать не берусь.

Я вырвался из этого гвалта только через час, ушёл за амбар и присел на бревно, чтобы просто отдышаться. И вот тогда меня накрыло по-настоящему.

Четыреста десятин мёртвой земли. Месяц срока. Подати, которые начнут капать с завтрашнего дня. Четыре сотни человек, которых нужно кормить с послезавтра. И полное отсутствие понимания, как я всё это подниму, потому что «Формирование русла» требует якоря, а якоря у меня нет.

Я закрыл глаза и позвал систему.

/Зафиксировано: принятие в держание надела № 45-В. Площадь: 412 десятин./

/Статус почвы: уровень живки — 0%. Каналы притока: сохранены, но перекрыты./

/Внимание: обнаружен объект на территории надела./

Я нахмурился. Какой ещё объект?

/Уточнение: сосредоточение живки высшего порядка. Тип: не определён./

/Местоположение: подземный уровень, под усадьбой прежнего держателя./

/Примечание: соответствует требованиям к якорю./

Я медленно поднялся с бревна.

Под усадьбой Гулоса. Всё это время оно лежало у них прямо под ногами.

Спал я в ту ночь скверно. Всё вертелся на лежанке и думал об одном. Почему система показала мне якорь только сейчас?

Он лежал под усадьбой Гулоса и месяц назад, когда я приезжал за водой в Преславицу для батраков. Я ходил по тем половицам, а под ногами у меня дремало сосредоточение живки высшего порядка, и ни Взор Фермера, ни система не указали мне на его наличие. Очень странно.

А стоило поставить закорючку на официальном документе, и вот, пожалуйста.

Выходит, дело в бумаге? Чушь какая-то. Живке нет дела до имперского делопроизводства, она текла по своим руслам задолго до того, как в этих краях завёлся первый писарь с чернильницей.

Хотя.

Может, дело не в бумаге, а в границе. Не в той, что чиновники чертят на планах, а в той, которую признаёт сама земля. Свой участок я знал прекрасно, где и сколько сконцентрировано живки, где оптимальнее выращивать ту или иную культуру. А Преславица до вчерашнего дня оставалась для меня чужой землёй. Толку от гаданий не было. Я решил разобраться на месте.

Утром мы отправились в Преславицу.

Телег вышло три. На первой ехали мы с матерью и Элизой, на второй наши скромные пожитки, на третьей Радован со своими сундуками и амбарными книгами, которые он отказался доверить кому бы то ни было, включая меня. Что меня искренне рассмешило.

Мать всю дорогу молчала и глядела по сторонам. Она поправлялась медленно, щёки у неё уже не были такими запавшими, и Лука разрешил ей выходить гулять каждый день.

— Войцех, — окликнула она, когда телега вкатилась в ворота усадьбы. — Это что же, наш новый дом?

— Всё верно.

— Целиком? — неуверенно переспросила мама.

— Целиком.

Она подняла глаза к небу и ничего больше не сказала.

Сестра же соскочила с телеги ещё на ходу и умчалась внутрь, и следующие полчаса из глубины дома доносились её топот и восторженные вопли: «Тут окно во всю стену!», «Тут печка изразцовая!», «Войцех, тут комнат больше, чем нас всех!»

Комнат и вправду было больше, чем нас всех.

Вернер, съезжая, вымел усадьбу подчистую. Ни мебели, ни ковров, ни посуды, ни занавесок. В спальнях остались голые кровати с верёвочными сетками вместо перин, в столовой длинный стол, слишком тяжёлый, чтобы его тащить, да пара лавок. В сенях стояли пустые ящики, по углам валялись скомканная бумага и обрывки бечёвки.

Мы разбирали вещи почти до полудня, и зрелище выходило смешное. Три телеги вещей на дом в восемнадцать комнат.

Матери я отвёл угловую комнату на первом этаже, окнами на юг, чтобы солнце было целый день и не надо было ходить по лестницам. Элизе досталась соседняя, и сестра тут же принялась двигать там свою кровать, примеряя её то к одной стене, то к другой.

Радован обошёл дом дважды, вернулся ко мне с горящими глазами и сказал:

— Войцех, там на первом этаже, за столовой, комната. Ты видел?

— Ещё не успел, — ответил я.

— Там такая замечательная комната есть. Идеальная для работы! — восторженно заявил Радован. — Шкафы вдоль двух стен, стол дубовый, и главное, тихо! Понимаешь? Ти-хо. Я всю документацию на кухне ведь вёл. Ванда котлами гремит, бабы орут, ребятня носится, кто-то ложки роняет. Я, между прочим, ведомость по кормовому довольствию два раза переписывал, потому что мне под руку считали вслух! Мне уже за дом выходить приходилось, на пенёк, чтобы со счёту не сбиться.

— Так в чём суть вопроса? — немного нахмурившись, поинтересовался я. — Если тебе будет удобнее там работать, то можешь её забрать себе.

Он моргнул.

— Что, вот так просто?

— А ты чего ждал? Что я тебя торговаться заставлю? Бери, обживайся. Только чтобы там порядок был, ко мне туда люди ходить будут.

Радован умчался, придерживая полы кафтана, и я, посмеиваясь, пошёл следом.

Комната и правда оказалась хороша. Два высоких окна, дубовый стол размером с телегу, шкафы от пола до потолка, а в шкафах книги. Приходно-расходные записи за девять лет, счётные таблицы, сборник податных уложений.

— Слушай, — сказал я, — а это, случаем, не кабинет Гулоса был?

Радован, уже расставлявший свои чернильницы на подоконнике, фыркнул.

— Гулоса? Нет, что ты. Тут его приказчик сидел и счетовод. А сам он на втором этаже работал, напротив спальни. Туда никого не пускали, даже прислугу, убирался он там сам.

Вот это уже было любопытно.

Кабинет на втором этаже я нашёл сразу. Тяжёлая дубовая дверь, единственная во всём доме с врезным замком, и замок этот кто-то в своё время грубо выломал.

Внутри было пусто.

Совсем пусто. Голые стены с прямоугольниками невыцветших обоев там, где висели полки. Пустой камин. Письменный стол у окна, тоже пустой, с выдвинутыми и вынутыми ящиками, сложенными стопкой в углу. Ни листка, ни огрызка пера, ни пылинки в углу, потому что даже пыль отсюда, похоже, вынесли.

А чего я ждал? Если тут что и лежало интересного, всё это давно разошлось по чужим рукам. Я всё же обошёл комнату по кругу, простучал стены, поглядел за камином. Ничего.

Потом сел на край стола и посмотрел в окно. Крыши, дорога, амбары, а дальше поля до самого горизонта. Вот тут он и сидел. Смотрел на эти поля, знал в лицо каждого должника и прикидывал, у кого что можно отжать за недоимку.

Снизу донёсся шум.

Я выглянул в окно и увидел, что у ворот усадьбы собирается народ.

Их было человек тридцать. Мужики, бабы, несколько стариков. Стояли смирно, шапки в руках, но стояли плотно, и было ясно, что просто так они не разойдутся.

Я спустился на первый этаж и вышел на крыльцо.

— Здравствуйте, люди добрые. Чем обязан?

Вперёд выступил жилистый мужик с обветренным лицом, тот самый, что первым просился ко мне на работу в преславицкой таверне.

— Добрый день, господин Мейер. Мы к вам по делу. Вот, к примеру, я. Мы с соседями воду из одного колодца берём, а колодец на земле, что теперь ваша. Вернер с нас за воду брал по два медяка с двора в месяц. Как теперь будет?

— А у меня мельница стоит! — выкрикнули сзади. — Аренда за место кончилась, платить некому было! Меня сгонят или как?

— А мы с выселок! У нас межа спорная, третий год тяжба!

Я поднял руки.

— Стойте, стойте. Все вопросы к моему помощнику. Радован!

— Не, господин Мейер, — жилистый покачал головой. — Оно, конечно, помощник это хорошо, только тут не помощник нужен. Тут ваше слово надо. Вы же теперь наместник.

Я моргнул.

— Кто?

— Наместник, — повторил он и посмотрел на меня с недоумением, как на человека, который не знает, как его самого зовут. — Так объявили же.

— Где объявили?

— Дык на площади вчера. Глашатай зачитывал.

Я стоял на крыльце собственного поместья, глядел на тридцать человек, ждущих моего слова. Выручил меня Радован, вылетевший из дома с бумагой в руке.

— Войцех! Гонец из Острога! Только что!

Я развернул лист. Плотная казённая бумага, две печати, витиеватый почерк.

Читал я долго, потому что официальный язык устроен так, чтобы одну мысль растянуть на страницу. Смысл, если отжать воду, был такой.

'Землевладелец Войцех Мейер, приняв в держание надел сорок пять дробь В, включающий поселение Преславица с прилегающими выселками, наделяется правами и обязанностями окружного наместника низшей ступени. В его ведение переходят: сбор податей с поселения, разбор земельных споров между жителями, надзор за общинными угодьями, представление прошений жителей вышестоящему наместнику округа, исполнение распоряжений оного.

Подпись: граф Родерик фон Вальде'.

Я перечитал ещё раз.

— Радован.

— А?

— Я, кажется, стал наместником.

— Так это же прекрасно! — просиял он. И тут же осёкся. — Погоди. Сбор податей… надзор… разбор споров… Войцех, это же вся Преславица и близлежащие земли. Тысяча с лишним душ.

— Всё верно, — прокашлявшись, ответил я.

— А кто это всё вести будет?

Мы посмотрели друг на друга.

— Ой, — сказал Радован.

Я убрал бумагу за пазуху и повернулся к людям.

Тридцать человек, у каждого своя беда, и каждая просрочена на месяцы.

Я-то думал, что получаю только поля. Четыре сотни десятин пахоты и работников в придачу. А получил, оказывается, деревню с людьми, колодцами, мельницами, межами и тяжбами.

Хотя чему я удивляюсь. Земля без людей это пустошь. Люди при земле идут в одном мешке, и мешок этот я вчера сам взвалил на плечи, причём с большой охотой.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я громко. — Всё, что вы сказали, я услышал. Ни колодец, ни мельницу, ни межу никто у вас не отнимет, покуда я тут хозяин. Но разобрать всё это за один день я не смогу, я вчера бумагу подписал. Поэтому даю вам слово: сегодня я привожу дела в порядок. А завтра с утра открываю приём здесь, в поместье. Приходите со своими бедами, и я буду разбирать по одному, покуда всех не выслушаю.

— А по воде-то как? — не унимался жилистый.

— По воде так. С сегодняшнего дня плату за колодец я отменяю. Вода не товар.

Народ разошёлся только к вечеру, а я наконец занялся тем, ради чего, положа руку на сердце, и рвался в этот дом.

Якорь.

Взор Фермера показывал его как мутное зеленоватое пятно где-то внизу и в стороне, а точнее не показывал ничего. Я обошёл весь первый этаж, спустился в погреб под столовой, облазил кладовые. В погребе пятно ощущалось ближе, но всё равно уходило куда-то вбок и вниз, под угол дома, где никакого хода быть не могло.

Я топтался там часа полтора, начал злиться, плюнул и пошёл на кухню, потому что с утра ничего не ел.

Кухня в усадьбе была огромная, с двумя очагами и с камином в дальней стене, таким широким, что в него можно было въехать на телеге. Камином этим, судя по всему, давно не пользовались: топку заложили какими-то досками, а сверху навалили пустых корзин.

Я жевал хлеб, глядел на этот камин и вдруг сообразил.

Зачем на кухне, где два очага, третий очаг, да ещё такой здоровый?

Я отшвырнул корзины, выдрал доски и полез внутрь.

В камине можно было стоять во весь рост. Задняя стенка была выложена из тех же камней, что и весь дом, закопчена до черноты, и никакого хода в ней не просматривалось. Я обстучал её всю. Глухо.

А потом посветил лучиной вниз.

Пол в камине был не каменный. Пол был чугунный, и это была плита, с двумя углублениями под пальцы у края.

Я потянул. Плита не поддалась. Потянул сильнее, упёрся ногами, обругал всё на свете, и она начала движение.

Под плитой открылась дыра и уходящие вниз каменные ступени.

Спускался я долго. Лестница шла винтом, узкая, скользкая от сырости, воздух с каждым шагом делался холоднее. Я насчитал сорок ступеней, потом сбился.

А потом лестница кончилась, и я вышел в пещеру.

Она была не такая, как под моим участком. Меньше, ниже, зато почти круглая, и свод её держали шесть каменных столбов, вытесанных человеческими руками. По столбам вилась доимперская вязь, та самая, которую я разбирал по книге матери Руфь.

А посреди пещеры, в полу, был выложен камнем круг шагов десяти в поперечнике.

И в этом круге, под слоем земли, свечения и воды, что-то дышало.

Иначе не скажу. Оно медленно наливалось бледно-зелёным светом, замирало и гасло, потом снова. Как грудная клетка спящего.

/Обнаружен объект: узловое сосредоточение./

/Пригодность в качестве якоря: подтверждена./

/Доступ: открыт./

Вот оно, значит, что. Не подвал, не клад, не тайник со счетами. Второй узел. Спящий, забытый на столько лет, что Гулос над ним ужинал и даже представить не мог, что здесь такое есть.

И вот теперь я знал, что с ним делать.

Формирование русла требовало якоря в конечной точке. Якорь у меня был. Стало быть, я мог протянуть новый канал живки прямо сюда, под Преславицу, и оттуда, из этого круга, разогнать поток по всем четырёмстам десятинам мёртвой земли. А если получится здесь, то и дальше. Русло можно тянуть куда угодно, был бы якорь.

Я поднялся наверх на подгибающихся ногах, задвинул плиту и завалил её корзинами обратно.

О найденной пещере я не сказал никому.

Следующие три дня ушли на хозяйство. Приём я вёл с рассвета до темноты: колодцы, межи, недоимки, потравы, драка из-за козы, вдова с четырьмя детьми, у которой сгорел сарай. К вечеру третьего дня у Радована была толстая тетрадь, а у меня гудела голова.

А на четвёртый день я наконец выехал смотреть свои поля. Мы объезжали их с Иржи и Радованом.

Земля тянулась ровная, вспаханная по всем правилам. Ни сорняка, ни кочки, канавы вычищены, дороги укатаны. Вернер хозяйство держал в идеальном порядке.

И на этой идеальной земле не росло ничего.

Я слез с телеги на первом же поле и взял горсть.

/Анализ участка. Поле № 3, площадь 27 десятин./

/Уровень живки: 0%. Органическое вещество: следы./

/Прогноз естественного восстановления: свыше 40 лет./

Сорок лет.

Я шёл дальше и взял ещё горсть. Поле номер семь. Ноль. Поле одиннадцать. Ноль. Дальний клин у выселок, тот, что Вернер распахал последним. Ноль.

А по обочинам полей стояли люди.

Они собирались с самого утра, поодиночке и семьями, и просто стояли, глядя на телегу. Бывшие вернеровские работники. Сотни четыре, наверное, если не больше. Никто ничего не просил, не кричал, не совался под колёса. Просто стояли и смотрели, потому что новый хозяин поехал смотреть поля, а значит, сейчас что-нибудь скажет.

— Войцех, — негромко сказал Иржи, ковыляя рядом с телегой на своём костыле. — Ты им скажи что-нибудь. Хоть что.

Я оглядел эту молчаливую толпу вдоль дороги и сказал первое, что было правдой.

— Работа будет! — крикнул я. — С завтрашнего дня! Кормёжка от меня, с общего котла! Кто хочет работать, завтра на рассвете к усадьбе!

Толпа зашевелилась, загудела, кто-то шапку в воздух бросил.

Вечером мы принялись считать.

Разложили на дубовом столе в радовановом кабинете план надела, и Иржи, послюнявив карандаш, стал чертить.

— Значит, так, — сказал я. — Мучник по мёртвой земле не пойдёт, ему живка нужна. Но у меня есть торф Бреннера. На моём участке он сработал: перегной, зола, торф, и на этом двадцать соток дали урожай. Значит, вопрос только в объёме. Считаем.

— Сколько торфа на сотку уходило? — спросил Иржи.

— Двенадцать возов на двадцать соток. Значит, чуть больше половины воза на сотку.

Иржи почесал карандашом за ухом.

— Сотка это сотая часть десятины?

— Да.

— Тогда на десятину нужно… — он зачиркал. — Пятьдесят с лишним возов. А десятин у тебя?

— Четыреста двенадцать.

Карандаш замер.

Иржи считал долго. Потом отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Двадцать одна тысяча возов, Войцех.

Радован присвистнул.

— Сколько Бреннер добывает в день? — спросил я.

— Тридцать возов от силы, — неуверенно ответил Радован, не заглядывая в книгу. — Я у него ведомости смотрел.

— Значит, семьсот дней. Два года без выходных, — Иржи развёл руками. — И это если он всё, что накопает, будет отдавать тебе, а не будет, ему самому надо и в Острог возить. И если у него столько торфа в болоте есть, в чём я лично сомневаюсь.

Я смотрел на цифру, которую он вывел на плане, и в голове у меня копошились разного рода мысли.

Месяц. У меня был месяц до первого посева, а торфа не хватило бы и за два года.

— Ну, может, не все четыреста сразу? — осторожно предложил Радован. — Начнём с сотни десятин…

— Пять лет вместо двух, — сказал Иржи.

— С десяти?

— Полгода. И пятьсот человек всё это время будут сидеть и глядеть, как ты десять десятин удобряешь.

Я поднялся и вышел подышать свежим воздухом.

Тупик. Мой единственный работающий способ поднять землю упирался в то, что земли слишком много.

Ночью я оседлал лошадь и поехал на свой участок.

Не знаю зачем. Просто мне нужно было в то единственное место, где я всегда что-нибудь придумывал.

Спускался я в пещеру уже под утро, с двумя лучинами и с полным отсутствием мыслей в голове.

Зеленоватое сияние по стенам, гроздья грибницы на сводах. Я прошёл в дальний конец, туда, где грибница разрослась гуще всего, сел на камень и стал смотреть на неё.

/Тип: грибница, симбиоз с живкой./

Симбиоз.

Я глядел на светящиеся гроздья и вертел в голове это слово, и вдруг что-то в моей черепушке щёлкнуло так громко, что я подпрыгнул.

Клубеньковые бактерии.

Я вскочил и заходил по пещере, размахивая лучиной.

Ну конечно! Как я, агроном с двумя жизнями стажа, мог до этого не додуматься? В той жизни у меня была та же самая задача. Азот. Его в воздухе полно, а растению он недоступен, потому что растение не умеет его брать. И бобовые придумали выход: они не берут азот сами. Они селят на своих корнях бактерии, а бактерии берут азот и отдают растению. За это растение кормит их сахарами. Взаимная выгода! И поле после гороха становится плодороднее, чем было.

Теперь подставим живку вместо азота.

В земле Преславицы живки не ноль, ноль это показания Взора Фермера, а он округляет. Там есть следы. Крохи, разбросанные по огромному объёму земли и настолько разбавленные, что корень мучника их не чует и взять не может.

А грибница может.

Вот эта самая грибница, что светится у меня над головой. Она впитывает живку, как губка воду, и держит, не отдавая. Она умеет тянуть её оттуда, где её почти нет.

Так пусть тянет для мучника.

Микориза. Старейшая штука в природе: гриб оплетает корень дерева, кормится его сахарами, а взамен своей грибницей, которая в тысячу раз тоньше и длиннее корня, собирает питание с площади, какую никакой корень не охватит.

Значит, если подсадить мучнику на корни живичную грибницу, она соберёт для него разбавленную живку с десятков квадратных саженей вокруг. Не нужно насыщать всю землю. Нужно дать растению посредника, который умеет добывать.

Я стоял посреди пещеры с догорающей лучиной и хохотал в голос, как ненормальный, и эхо возвращало мне мой смех со всех сторон.

Наверх я поднялся, когда рассвело, и с ходу поймал Стася.

— Седлай кобылу. Скачи в Преславицу, в таверну. Магистра Дорна тащи сюда хоть силой.

Дорн приехал через два часа, взмыленный, без шляпы, с одним ящиком инструментов.

— Что случилось? — выпалил он с телеги. — Мальчишка сказал, срочно.

— Магистр, — сказал я, — мне нужна ваша помощь. И я вам сразу скажу: то, что я собираюсь делать, в учебниках не описано.

Старик замер. Потом медленно снял с телеги свой ящик, поставил на землю и посмотрел на меня совершенно счастливыми глазами.

— Тридцать один год, — сказал он. — Тридцать один год я составляю акты о вымирании почв, Мейер. Я уж и не чаял. Говорите, что делать.

Работали мы шесть дней.

Я приносил из пещеры грибницу, срезая её пластами вместе с камнем. Дорн размалывал её в кашицу, взбалтывал в воде и процеживал, и мы получали мутную зеленоватую жижу.

В этой жиже мы вымачивали корни ростков мучника и высаживали их в ящики с землёй, привезённой с преславицких полей.

Первая партия засохла за сутки. Все двенадцать ростков. Корни почернели, будто их обварили.

— Концентрация, — сказал Дорн, разглядывая почерневший корешок. — Мы её задушили. Разбавляем вдесятеро.

Вторая партия продержалась три дня и тоже засохла, только медленнее.

— Не приживается, — я вертел в пальцах чахлый росток. — Она садится на корень, и ничего не происходит.

— А почему в природе это получается естественным образом?

— Потому что в природе гриб и корень друг к другу тысячу лет притирались, — буркнул я. — А мы их познакомили, грубо говоря, вчера.

Третья партия: молодой прирост с края колонии вместо взрослой грибницы. Восемь ростков из двенадцати выжили, но живку не потянули.

Четвёртая: капля живичной росы в жижу. Все засохли за ночь.

— Роса это как в костёр керосина плеснуть, — заключил Дорн, записывая. — Отставить росу.

Пятая партия. Шестая.

К концу шестого дня в моём сарае стояло сорок ящиков с дохлыми ростками, а у нас с Дорном было по два ведра под глазами. Мы сидели прямо на полу среди этих ящиков, злые, грязные, и молчали.

— А если наоборот? — вдруг сказал старик.

— Что наоборот?

— Мы всё время сажаем гриб на корень. А если посадить корень в гриб? Пророщенное семя, у которого корешок ещё мягкий, только-только проклюнулся.

Я поглядел на него и медленно сел прямее. Он был прав.

— Магистр, — сказал я, — а ведь у меня как раз семенные кусты дозрели.

Седьмую партию мы заложили в тот же вечер. Замочили свежие семена мучника прямо в разбавленной грибной взвеси и оставили прорастать в темноте, в тепле, накрыв ветошью.

Спать я лёг за полночь, вымотанный до звона в ушах, и провалился, едва голова коснулась подушки.

А среди ночи меня разбудило уведомление от системы.

Из-под рёбер словно полоснуло холодом, будто кто-то приложил к сердцу ледышку, и следом за грудиной глухо, тревожно заворочался страж.

Перед глазами вспыхнула строка.

/Внимание. Печать на затворённом русле: целостность 91%./

/Динамика: убывающая./

/Скорость убывания: 1% за четыре часа./

/Целостность: 90%./

Я сидел на кровати в темноте, в холодном поту, и смотрел, как строка обновляется.

Я сидел на кровати и таращился в темноту, где перед глазами висела строка.

Девяносто процентов.

Как?

Русло я отвёл давно. С той ночи прошли недели, и всё это время печать держалась, я проверял её через систему чуть ли не через день, и никаких проблем не было. Сто процентов, ровно, без всякой динамики.

Ничего не изменилось. Я вообще последнюю неделю провёл в Преславице, за тридцать вёрст оттуда, разбирая межевые тяжбы и возясь с грибной жижей.

Так почему сейчас?

Что вообще успело измениться за эту неделю? Я принял новый надел, нашёл под усадьбой второй узел. Я получил доступ к якорю.

Мысль эта мне очень не понравилась.

А ещё я подумал о другом, и от этой мысли у меня неприятно запульсировало в висках от напряжения. Если те, кто сюда пришёл до меня, потратили силы на то, чтобы вырезать вязь на живых деревьях, поставить печать, затворить русло и оставить при ней сторожа на много веков, то на то были явно веские причины.

Я натянул штаны и рубаху, вытащил книгу и сунул под мышку. Нужно идти к матери Руфь. Немедленно.

В тёмном коридоре я налетел на кого-то и едва не сшиб.

— Ай! — отскакивая в сторону, сказал Радован. — Войцех? Ты чего?

Он стоял босиком, в ночной рубахе, с кружкой в руке.

— А ты чего?

— Воды пошёл попить. Не спится мне на новом месте, — он потёр глаз. — Слушай, я на этих кроватях с верёвочными сетками ночь провёл и понял, что Вернер эти перины, наверное, забрал из личной ко мне неприязни… Погоди. А ты куда собрался посреди ночи?

— К матери Руфь.

Радован моргнул.

— К ведьме? Сейчас?

— Сейчас.

— Ты понимаешь, что старуха тебя веником погонит? И правильно сделает.

— Пусть гонит, — я обошёл его и двинулся к лестнице.

— Да что стряслось-то?

Я остановился на верхней ступеньке.

Объяснять было бесполезно и, честно сказать, некогда. Ни про печать, ни про то, что под ней лежит, Радован не знал. Знала одна старуха, да и та по обрывкам молвы минувших лет.

— Предчувствие у меня плохое, — сказал я. — Очень плохое. Иди спать.

Он поглядел на меня, поставил кружку на подоконник и потянулся за сапогами.

— Ага, конечно. Теперь я точно усну.

На улице никого не было. Ни огонька в окнах, ни собаки, ни припозднившегося гуляки. Радован семенил рядом, зевал во весь рот и ворчал.

— Знаешь, что самое обидное? Я ведь только-только кабинет обжил. Чернильницы расставил по местам, книги разложил. Думал, впервые за три месяца высплюсь, как человек… Слушай, а может, завтра с утра? Ну правда. Что бы там ни было, до рассвета оно подождёт. Часа четыре осталось.

— Не подождёт.

— Ты хоть скажи, о чём с ней говорить будешь? Может, я тоже пригожусь.

— Не пригодишься.

— Вот всегда ты так, — обиделся он.

Дом матери Руфь стоял на отшибе, за поворотом дороги, у самой опушки, и в темноте выглядел покосившимся сильнее обычного. Ставни закрыты. Дым из трубы не идёт, но ночью ему и не с чего идти.

Я поднялся на крыльцо и постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз, погромче. Внутри ничего не шевельнулось.

— Спит человек, — сказал Радован. — Как нормальные люди в такое позднее время.

Я забарабанил кулаком так, что дверь заходила в косяке.

— Мать Руфь! Это Войцех Мейер! Открой!

Ничего.

Я обошёл дом, нашёл окно её горницы и стал колотить в раму. Стекло дребезжало, ставня хлопала. Со стороны деревни забрехали собаки, а в доме, в трёх шагах от меня, стояла тишина.

Вот тут мне стало нехорошо.

— Радован, — сказал я. — Она старуха, но не глухая. Такой стук и покойника поднимет.

— Ну… — он замялся. — Сон у стариков крепкий бывает. Моя бабка, царствие ей, спала так, что…

— А ставни? Ставни изнутри закрыты, значит, она дома.

Радован замолчал.

Я огляделся, поднял с земли обломок жерди, всунул в щель под рамой и надавил. Дерево жалобно затрещало.

— Войцех! Ты что творишь! Это же взлом!

Крючок выскочил, рама пошла внутрь. Я подтянулся, перевалился через подоконник и ввалился внутрь, чуть не своротив стол.

Я нашарил на столе свечу, потом огниво. Пальцы не слушались, искра ушла в сторону два раза, на третий фитиль занялся, и по стенам поползли тени от развешанных пучков.

— Мать Руфь! — позвал я.

Тихо.

Я прошёл в горницу, поднял свечу и остановился.

Она лежала на своей лавке под лоскутным одеялом, наполовину сползшим на пол. Голова запрокинута, седые космы разметались по подушке. Глаза приоткрыты. И лицо.

Лицо у неё перекосило на сторону. Правый угол рта уехал вниз, щека обвисла, будто её потянули за кожу и так оставили, а левая половина осталась нормальной, и от этого делалось особенно жутко.

За спиной скрипнула рама, потом раздался грохот, потом сдавленный вскрик.

Радован влез следом, увидел лицо старухи в свете свечи и шарахнулся назад так, что впечатался в стену.

— Мать честная… — выдохнул он. — Что с ней⁈

— Не ори.

Я поставил свечу на табурет и опустился на колени у лавки.

— Мать Руфь. Ты меня слышишь? Это Войцех.

Ничего. Глаза приоткрыты, зрачки есть, но взгляд плавает и ни на чём не держится.

Я взял её за запястье. Рука была тёплая, и под пальцами колотилась жилка, часто и неровно. Дышала старуха тяжело, с бульканьем, и с угла рта тянулась ниточка слюны.

Я не лекарь. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Но кое-что я видел.

Инсульт. Удар, как здесь говорят. У соседа по даче в прошлой жизни было в точности так же: перекошенное лицо, полуоткрытые глаза, одна сторона тела как чужая. Его тогда увезли, и он потом ещё восемь лет прожил, только правой рукой шевелить не мог и говорил медленно.

Я осторожно положил её руку на одеяло.

— Радован.

— А?

— Бери мою лошадь. Гони к Луке. Скажи, удар у старухи, пусть берёт всё, что есть, и едет сюда.

Радован не стал спорить ни секунды. Вот за что я его люблю: языком он мелет без остановки, а как доходит до дела, вопросов не задаёт. Он загремел засовом, распахнул дверь изнутри, чтобы Луке не пришлось лезть в окно, и умчался в темноту.

А я остался сидеть на полу.

Я поправил старухе одеяло, подложил под голову вторую подушку, чтобы дышала полегче, смочил тряпицу в кадке и обтёр ей лицо. Больше я ничего не умел.

И вот тогда до меня дошло по-настоящему.

Всё, что я знал о печатях, руслах и затворённых полянах, я узнал через неё. Вязь я разбирал по книге с её подсказками. Слово «затворено» перевела она. Технику отведения русла я дополнил потому, что она мне растолковала два десятка знаков, которые я в жизни бы сам не сложил. Она была моим единственным человеком, кто хоть немного понимал этот язык.

Второго такого человека на фронтире, наверное, не было.

А печать в это самое время осыпалась по проценту в четыре часа.

Я сидел в темноте рядом с парализованной старухой, слушал её тяжёлое дыхание и понимал, что теперь я один.

Лука приехал перед рассветом, злой, заспанный и с котомкой.

Он провозился со старухой с полчаса, потом вышел, сел на лавку и долго молчал.

— Удар, — сказал он наконец. — Правую сторону забрало. Речь отняло. Живая, дышит, сердце частит, но ровно. Дальше как повезёт.

— Что значит как повезёт?

— То и значит, — Лука посмотрел на меня устало. — Может, через неделю руку поднимет и мычать начнёт. Может, через месяц заговорит, коряво, но заговорит, я такое видел дважды. А может, второй удар придёт и заберёт совсем. Тут не я решаю, Войцех.

— Что нужно, чтобы она поправилась?

— Уход. Поить, кормить с ложки, переворачивать. Тепло, покой, чтобы не тревожили. — Он пожевал губами. — Одна она тут не выживет. Не через уход, так с голоду.

— Значит, перевезём в усадьбу, — сказал я. — Комнат хватает. Приставлю к ней двух баб, будут сидеть посменно. Ты приходи каждый день, её нужно поставить на ноги.

— Ну, ничего обещать не могу, — с досадой заявил Лука. — Остаётся надеяться лишь на милость Богов.

Вскоре я вернулся домой. Спать я даже не пытался. Поставил свечу на дубовый стол в комнате, которую занял под себя, развернул холстину и раскрыл книгу.

Читал я до полудня.

Страницы шли одна за другой, и я узнавал много нового. Травы с подписями, столбцы знаков, рисунки корней в разрезе. Тут мать Руфь показывала мне, как отличать знак земли от знака воды. Тут я, помнится, три вечера бился над одним разворотом.

Я листал дальше и дальше, всё быстрее, ища хоть одно слово о печатях.

Дальние страницы были про историю фронтира. Кто, когда и откуда сюда пришёл, где ставил первые дворы, как делили землю. Потом пошли сказки, длинные, с повторами, про говорящего волка и про девицу, что вышла замуж за речного духа. Потом какие-то счёты между родами: этот тому должен корову, тот этому обещал дочь, а на выхлопе получилась история в духе исландской саги с кровной враждой между семьями.

К полудню я добрался до того самого разворота, где мы с матерью Руфь читали про затворённое русло, и вцепился в него глазами. Схема каналов, знаки, вязь. Вот отсюда я вытянул технику отведения.

А продолжение должно было быть на следующем листе.

Следующего листа не было.

Я поднёс книгу к свету и осмотрел корешок. У переплёта торчал узкий рваный обрывок пергамента, шириной в палец. Лист выдрали. Причём выдрали не вчера: край обтрепался, потемнел, и в него въелась та же пыль, что и в соседние страницы.

Я сидел, глядел на этот обрывок и, честно говоря, готов был запустить книгой в стену.

Потом закрыл глаза и обратился мысленно к системе:

/Печать на затворённом русле: целостность 88%./

/Динамика: убывающая. Средняя скорость: 1% за четыре часа./

/Расчётный срок полного разрушения: около четырнадцати суток./

Значит, с ночи ушло ещё два процента. Всё ровно, без ускорения.

Мать Руфь не в состоянии мне помочь как-то разобраться с этой ситуацией, но оставался ещё один вариант. Это страж с поляны, который теперь находился в моём теле.

Я мысленно обратился к нему. К сожалению, страж не ответил. Ладно, значит, придётся разбираться самому.

Четырнадцать суток. Единственный человек, который мог бы прочесть вязь, лежит в моей усадьбе и не может пошевелить рукой, но Лука не хоронит её, а говорит: может, через неделю замычит, а через месяц заговорит. Значит, шанс есть. Ждать, ничего не делая, глупо. Кидаться на печать вслепую, не понимая, что под ней и как её латают, ещё глупее.

Стало быть, остаётся только ждать и работать.

Потому что кроме печати у меня было четыреста десятин мёртвой земли, пять сотен голодных ртов и месяц срока перед графом, и вот эти вещи ждать точно не собирались.

Через два дня седьмая партия проросла.

Я вытряхнул на ладонь замоченные семена и уставился на них, не веря глазам. Из белых зёрен торчали крохотные корешки, и каждый корешок был обёрнут тончайшим зеленоватым пухом, как войлоком.

/Симбиотическое соединение установлено./

/Носитель: мучник, стадия проростка. Симбионт: живичная грибница./

/Функция симбионта: сбор рассеянной живки, передача носителю./

— Магистр! — заорал я на весь двор. — Магистр, идите сюда!

Дорн прибежал, поправляя окуляры, выхватил у меня семечко, поднёс к глазу, потом к другому, потом сел прямо на землю.

— Вошло, — сказал он тихо. — Оно вошло в корень, Мейер. Я вижу нити внутри ткани.

— Собирайтесь, — сказал я. — Едем в поле.

Место я выбрал у самой дороги, на четвёртом поле, в получасе езды от Преславицы. Взял с собой Дорна, Стася, две лопаты, ящик с проростками и шесть мешков своего торфяного удобрения.

Первым делом я прошёлся по полю и снял показания.

/Поле № 4. Уровень живки: 0%./

Ноль, как и везде. Хотя я уже знал, что этот ноль означает следы, слишком мелкие, чтобы система стала их считать.

— Значит, так, магистр. Ставим три опыта. Первый: сажаем как есть, в голую землю. Второй: сажаем в землю с торфяной подушкой, как я делаю у себя. Третий: сажаем в голую землю обычный мучник для сравнения.

— Разумно, — Дорн уже раскладывал колышки. — Иначе мы не будем знать, что именно сработало.

Начали с третьего, с обычного.

Я воткнул лопату, вынул пласт, опустил в лунку проросток без грибницы, присыпал, полил и посмотрел через Взор Фермера.

/Прогноз развития: гибель в течение 2–3 суток. Вероятность выхода в стадию плодоношения: 0%./

Ноль. Ожидаемо, но всё равно неприятно.

Дальше пошёл первый опыт. Тот же голый грунт, но проросток с симбионтом.

Я сажал его осторожно, как ребёнка укладывал, и корешок с зеленоватым войлоком ушёл в мёртвую землю.

/Прогноз развития: выход в стадию плодоношения — 55%./

/Расчётный срок созревания: 40–50 суток./

/Примечание: часть растений остановится в росте на стадии стебля./

Я выпрямился и вытер лоб.

Пятьдесят пять. Не ноль, конечно. Из земли, где не растёт даже сорняк, растение полезет вверх, соберёт себе живку через гриб и в половине случаев дотянет до плодоношения.

А в другой половине не дотянет.

И сорок пять дней вместо девяти.

— Что там? — Дорн заглядывал мне в лицо.

— Поживём — увидим, — ответил я. — Надеюсь, что хотя бы половина вырастет.

Дорн всплеснул руками и засмеялся.

— Половина! На мёртвой земле! Мейер, да вы понимаете, что это… — он осёкся, увидев моё лицо. — А вам мало?

— Мало, магистр. Считайте со мной. Четыреста десятин. Половина всходов пропадёт, значит, семян надо вдвое. Сорок пять суток вместо девяти, значит, за сезон один урожай вместо трёх. И это при том, что часть выживших встанет на стебле и коробочек не даст вовсе. — Я воткнул лопату в землю. — Я не могу кормить пятьсот человек полтора месяца надеждой на половину урожая.

Дорн подумал и кивнул.

— Ставим второй опыт, — сказал он.

Вот тут началось интересное.

Я велел Стасю копать лунку глубокую, на два штыка, и широкую, шага в полтора. Мы выбрали из неё всю мёртвую землю подчистую и засыпали яму моим удобрением: торф Бреннера, зола, перегной. Получилась этакая пломба из живой земли, вставленная в мёртвое поле.

В середину пломбы я посадил проросток с симбионтом.

/Прогноз развития: выход в стадию плодоношения — 96%./

/Расчётный срок созревания: 11–13 суток./

/Примечание: корневая система выйдет за пределы обогащённого объёма на 9–11 сутки. Дальнейшее питание — через симбионт./

Девяносто шесть процентов. Двенадцать дней.

Я перечитал строку дважды.

Вот оно как. Растению не нужно кормить всю землю. Ему нужно дать разбег на старте. Пока корень сидит в пломбе, он растёт как на дрожжах и успевает нарастить массу. А когда корень выходит за пределы пломбы в мёртвый грунт, растение уже большое, и симбионт у него уже развитый, и вот тогда гриб начинает добирать рассеянную живку со всей округи.

— Магистр, — сказал я, — а сколько удобрения ушло на эту лунку?

Дорн прикинул.

— Ведра полтора. От силы два.

— А на сотку таких лунок сколько?

Мы посчитали прямо на земле, чертя палкой. Вышло, что при посадке гнёздами через полтора шага на десятину нужно около шести возов удобрения вместо пятидесяти с лишним.

Шесть вместо пятидесяти.

Хотя и шесть возов на четыреста десятин это две с половиной тысячи возов, а Бреннер даёт тридцать в день. Восемьдесят с лишним дней. Всё равно не месяц.

Я стоял посреди поля, глядел на три свои лунки и думал.

Все дороги упирались в одно. Сколько ни хитри с грибами, торфом и пломбами, я всё время пытался залатать дырку тряпочками, а дырка была одна: в этой земле нет живки. Ни капли. И покуда её нет, я буду возиться с процентами, вёдрами и сроками, и всё равно не успею.

Живку нужно вернуть.

Пустить сюда поток. Не насыщать вёдрами, а протянуть русло и открыть кран. Тогда земля начнёт наливаться сама, медленно, по проценту, но по всем четырёмстам десятинам разом, и через месяц-другой здесь можно будет сеять как у меня на участке, без всяких пломб.

У меня была для этого способность. И якорь под усадьбой у меня тоже был.

— Магистр, — сказал я, — заканчивайте тут сами.

— А вы куда?

— Мне надо вернуться домой.

Всю дорогу я перебирал в голове одно и то же, и чем ближе подъезжал к усадьбе, тем медленнее становился шаг.

Русло. Тянуть новый канал от источника к якорю под Преславицей.

А откуда живка потечёт?

Из узла. Из моего дуба, который сам едва оправился. И течёт она к нему по одному-единственному глубинному руслу, тому самому, что я развернул на себя.

Тому самому, что проходит через затворённую поляну.

Я осадил лошадь у ворот и сидел в седле, не спешиваясь.

Формирование русла тянет живку с потоком. Тронешь поток, и по всей его длине пойдёт волна: перепады, завихрения, просадки давления. А посреди этого потока стоит печать, которая и так осыпается по проценту в четыре часа. Что с ней станет, если я дёрну русло?

Может, ничего.

А может, четырнадцать суток превратятся в четырнадцать часов.

И тогда то, что там лежит под землёй, проснётся не через две недели, а сегодня к ночи. И проснётся оно, между прочим, в тридцати верстах от деревни, где живёт тысяча душ, из которых половина уже спит в моих бараках и ест мой хлеб.

Я слез с коня и пошёл к дому.

В сенях меня встретила баба, которую я приставил к старухе.

— Господин Мейер, я как раз за вами. Она пришла в себя!

Я взлетел по лестнице через три ступеньки.

Мать Руфь лежала на кровати в угловой комнате, обложенная подушками. Лицо всё так же перекошено, правая рука безжизненно вытянута поверх одеяла.

Но глаза смотрели.

Смотрели прямо на меня, осмысленно, зло и совершенно ясно, и в них было столько всего, что у меня перехватило горло.

— Мать Руфь, — я упал на колени у кровати. — Ты меня понимаешь?

Она моргнула. Один раз, медленно и отчётливо.

— Мне нужно тебя спросить. Про печать. Она рушится.

Старуха задышала чаще. Левая рука её поползла по одеялу ко мне, пальцы скрючились, и она вцепилась мне в рукав с силой, которой я от неё не ожидал.

Рот её приоткрылся.

— А-а… — вышло у неё. — А-а-а…

Больше ничего.

Она давилась этим звуком, тянула его, глядела на меня в упор, и в глазах у неё стоял такой ужас, какого я в жизни не видел.

Потом пальцы разжались, и она обмякла на подушках. Неужели… умерла? И как мне теперь подготовиться к неминуемому пробуждению спящего⁈

— Лука! — я сразу же позвал лекаря. — Лука, иди сюда!

Старик увидел обмякшую на подушках старуху и резко изменился в лице. Скорее всего, он думал, что её состояние стабилизировалось. А с моим появлением резко всё изменилось.

— Отойди, — сухо сказал Лука.

Он сел на край кровати и взял мать Руфь за запястье. Долго держал, что-то бормотал. Предположу, что он пытался нащупать пульс. Потом наклонился, приложил ухо к груди. Потом оттянул ей веко. Все эти действия со стороны Луки были направлены на вынесение вердикта: умерла старуха или нет.

Я стоял за его спиной и внимательно следил за всеми его проверками.

— Живая, — сказал наконец Лука.

— Живая⁈ — переспросил я.

— Живая, живая. Сердце бьётся. Тихо бьётся, редко. И дышит, хотя грудная клетка едва вздымается. Даже не знаю, сколько она так ещё протянет, — тяжело выдохнув, заявил Лука.

Я подошёл ближе и всмотрелся. Дышала она и правда, только неглубоко, так, что одеяло на груди едва шевелилось. Лицо разгладилось. Тот ужас, что стоял у неё в глазах минуту назад, ушёл.

— Мать Руфь, — позвал я. — Мать Руфь!

В моей душе до сих пор теплилась надежда, что она может прийти в себя. Но, увы, старуха не отвечала. Лука ущипнул её за руку выше локтя. Мать Руфь не дрогнула ни единой жилкой.

— Всё, больше не будем её беспокоить, — сказал лекарь. — Толку не будет.

— Что с ней? — поинтересовался я.

У меня уже были свои предположения на этот счёт, но хотелось услышать мнение врача. Лука выпрямился, поставил свечу на подоконник и потёр поясницу.

— Спит, — сказал он. — Только это не сон.

— Как это понимать?

— А вот так и понимай, — он раздражённо мотнул головой. — Человек, когда спит, всё равно реагирует на разного рода воздействия извне. Ты его окликнешь, он проснётся. Ущипнёшь, дёрнется. А эта… — он помолчал. — Словно сама она не тут. Понимаешь? Тело лежит, дышит, сердце гонит кровь, а хозяйки в доме нет. Ушла куда-то.

— Она сможет пойти на поправку? Сколько на это может потребоваться времени?

— А я знаю? — Лука вдруг вспылил. — Я, Войцех, большую часть своей жизни занимался лечением животных, а не людей. Мне, конечно, доводилось видеть как после удара люди лежат. Я видел, как в горячке бредят и как перед смертью человек затихает и уходит. А такого не видел ни разу.

Он сказал это громко, и сам от этого смутился. Помолчал, потом добавил тише:

— После удара она была в плохом состоянии. Симптомы напоминали то, что мне неоднократно доводилось видеть. Хрипела, глаза бегали, за рукав тебя хватала. А сейчас она словно впала в такое состояние… Как бы тебе это объяснить. Как медведь впадает в спячку, хотя, наверное, сравнение не совсем корректное. Может быть, как всякое насекомое замирает до наступления лета? Это, Войцех, не по моей части. Тут явно не лекарь нужен.

— А кто?

Лука посмотрел на меня из-под седых бровей и промолчал.

Я и сам знал ответ. Нужен такой же человек, как и она. Знахарка, ведунья, старуха, что помнит доимперскую вязь и умеет говорить с землёй.

Только других таких на фронтире не осталось.

— Что делать? — спросил я.

— То же, что и делали. Будем переворачивать, губы смачивать. Кормить не сможем, глотать она не будет, захлебнётся. Дней пять, может, семь. Дольше без еды и питья не живут. — Он двинулся к выходу и остановился в дверях. — И ещё, Войцех. — Она мне сегодня не понравилась даже не тем, что лежит. А тем, что перед этим глядела так, будто в окно чего-то увидела.

Он ушёл, шаркая, а я остался стоять у кровати.

И вот тогда я сложил два и два.

Она была связана с этим местом. Крепче, чем я, крепче, чем кто бы то ни было. Она читала вязь, она знала про затворённое, про спящего, и я до сих пор помнил, каким стало её лицо, когда она глянула на тот разворот в книге. Мать Руфь чуяла эту землю всем своим нутром.

А теперь печать разрушается, и старуха угасает на глазах.

Первый удар случился в ту самую ночь, когда система впервые сообщила о разрушении. Я тогда решил, что эти события никак не связаны. Всё-таки человек уже в возрасте, всякое может быть со здоровьем.

Совпадение, как же.

Мысль эта была скверной со всех сторон. Но у неё имелась и обратная сторона, за которую я и ухватился: если старуха связана с печатью, то, залатав печать, я, может быть, смогу улучшить её самочувствие.

Идея сомнительная, конечно, но мне хотелось верить в лучшее. Я взял её руку и положил обратно на одеяло.

— Ты слышишь меня или нет, я не знаю, — сказал я вслух и почувствовал себя немного неловко. — Но если слышишь, то держись. Я разберусь, сделаю всё, чтобы тебе помочь.

Ответа, разумеется, не было.

Я вышел из комнаты и на ходу мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: целостность 74%./

Я остановился посреди коридора как вкопанный.

Семьдесят четыре? С полудня было восемьдесят восемь. Прошло часов шесть, самое большее семь. По прежней скорости должно было уйти процента два, ну три.

Ушло четырнадцать.

/Динамика: убывающая. Текущая скорость: 5% в час./

/Расчётный срок полного разрушения: менее пятнадцати часов./

Пятнадцать часов. Как такое возможно?

Я побежал по лестнице, вылетел во двор и отдал указания, чтобы седлали мне лошадь.

Радован догнал меня уже у коновязи.

— Войцех! Ты куда собрался?

— На участок.

— Какой участок, на ночь глядя! — Он вцепился в узду. — Ты вторые сутки не спишь. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты с лошади свалишься на полдороге, и найдут тебя в канаве, а хозяйство на кого?

— На тебя.

— Не смешно!

Я забрал у него узду и вскочил в седло.

— Радован. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если я к утру не вернусь, ты берёшь мать, Элизу и всех, кто живёт в Преславице, и уводишь их в Острог.

Он открыл рот и пристально посмотрел мне в глаза.

— Ты сейчас пошутил, да? — тихо спросил он. — Что произошло? Я ничего не понимаю.

— Нет, всё очень серьёзно. Я рассчитываю на тебя, Радован.

Я ударил пятками, и последнее, что я видел, оборачиваясь в воротах, была его фигура посреди двора.

Сначала я направился к дубу.

Мысль была довольно простая. Обратиться к региональному узлу живки, чтобы попросить совета. Всё-таки он давал мне определённые советы, хоть и весьма завуалированные, но это лучше, чем ничего.

Я проскакал полдороги в сторону своего прежнего дома, прежде чем сообразил, какую глупость делаю.

Печать находится не на дубе, а на поляне. Знаки вырезаны на деревьях, что стоят вокруг пустыря, все до единого повёрнуты внутрь. Вот там и надо смотреть, что происходит. Вполне возможно, что на ускоренное разрушение печати повлиял какой-то внешний фактор.

Я развернул кобылу и погнал на восток, к затворённой поляне.

Дорога шла вдоль полей. Я ехал мимо ровных чёрных квадратов, где не росло ничего, мимо колышков, которые мы с Дорном воткнули накануне, мимо трёх лунок, в которых прямо сейчас тянулась вверх рассада мучника.

Что я вообще собираюсь делать? Там, под землёй, лежит нечто, ради чего далёкие предки Руфь извели столько сил. Что, если я приеду и просто ничего не смогу? Постою, погляжу, как трескается земля, и всё? Но и не поехать я не мог. Оставалось надеяться, что на месте я что-нибудь пойму, что страж наконец очнётся и заговорит.

И ещё одна мысль не давала мне покоя, паршивая и настырная.

Почему пять процентов в час?

Печать осыпалась ровно, как песок из прохудившегося мешка, целую неделю. По проценту в четыре часа, без единого рывка. А вчера, ровно в те часы, когда я стоял в поле и решал, тянуть мне русло или не тянуть, скорость выросла впятеро.

Я к руслу и пальцем не притронулся. Я даже не начал, только подумал.

Значит, дело не во мне. Там, на поляне, что-то изменилось само.

— Слышишь? — сказал я вслух. — Мы туда едем. К твоей поляне. Если тебе есть что сказать, сейчас самое время.

Страж вновь ничего не ответил мне.

Опушку я узнал издалека, уже на рассвете. Соскочил с седла, накинул повод на сук и пошёл через подлесок пешком, потому что кобыла дальше идти отказалась наотрез, упёрлась всеми четырьмя и захрапела.

А выйдя к поляне, я остановился.

На пустыре кто-то был.

Человек ходил от дерева к дереву, медленно, деловито, будто обходил свой огород. Останавливался у каждого ствола и переходил к следующему. Спина сгорбленная, походка вразвалку, на голове дурацкая соломенная шляпа.

Я сразу же узнал его. Это был мой сосед-птичник. Кажется, мои предположения о внешнем вмешательстве были верны.

— Бажей⁈

Он не обернулся.

Я выбежал на поляну и пошёл к нему широким шагом, и с каждым шагом мне становилось всё хуже.

Деревья по кругу стояли не такими, как я их помнил. Вязь на стволах, та самая, что светилась изнутри древесины бледным зеленоватым светом, погасла на доброй половине из них. Знаки остались, но были серыми, как рубцы на коре.

А поверх них шла бурая полоса. Свежая, липкая, ещё блестящая.

Кровь⁈

— Бажей! — рявкнул я. — Ты что творишь⁈

Вот тут он обернулся.

Сосед стоял у осины, той самой, с которой я в своё время срисовывал знаки, и левой ладонью размазывал по коре кровь. Правое запястье у него было располосовано поперёк, неглубоко, но длинно, и с пальцев капало.

И улыбался он мне точно так же, как улыбался, когда притащил ведро ряски.

— О, Войцех! — обрадовался он. — Ты как здесь оказался?

— Что ты делаешь? — едва сдерживаясь от гнева, поинтересовался я.

— Дык это, — он смущённо повёл плечом, будто я его застал за чем-то постыдным. — Сон мне недавно приснился.

Я остановился в трёх шагах от него.

— Какой ещё сон? — нахмурившись, поинтересовался я.

— Хороший, — он широко махнул окровавленной рукой, обводя поляну. — Третью ночь один и тот же, Войцех. Голос такой ласковый, обстоятельный. Говорит, иди, мол, Бажей, на пустое место за лесом, там круг деревьев, и есть на них знаки. И, значит, поднеси знакам крови своей, чтобы, значит, почтить. Освободить, стало быть, от запрета. Он мне так и растолковал, что вроде как заперли тут одного хорошего Бога, а он невиновный, и надо освободить его. И тогда, говорит, земля родить станет как встарь, и хвори уйдут, и куры нестись будут круглый год.

Он произнёс это всё ровно тем же тоном, каким рассказывал мне про ряску в озере. Обстоятельно, довольно собой и с полной верой в то, что делает доброе дело.

— Ты сколько уже деревьев обошёл? — спросил я.

— Дык почти все, — он оглядел круг и принялся считать, шевеля губами и загибая липкие пальцы. — Осталось четыре. Я вчера ещё приходил, только вот кровь плохо шла. А нынче с утра ножик поострее наточил.

Вчера.

Вчера он сделал шесть. И вчера же печать посыпалась впятеро быстрее.

Меня невольно продрало холодом до пяток.

Все мои предположения сходились. Всё, до последней мелочи.

Три ночи один сон. Ласковый голос. Указание, куда идти и что делать. Ничего у него не случайно. У Бажея в крови и правда есть какая-то тонкая жилка, которой он слышит то, чего другие не слышат. И вот эту жилку кто-то нашёл и стал использовать его в своих корыстных целях.

Оно и раньше умело до него дотянуться. А теперь, когда печать истончилась, всерьёз принялось промывать ему мозги через сновидения.

— Бажей, — сказал я, стараясь говорить спокойно, как с ребёнком у края крыши. — Отойди от дерева. Никакие это не Боги с тобой во сне разговаривают. И заперт там не хороший Бог, а такая дрянь, что её сюда закопали и знаками обложили со всех сторон.

— Да ты погоди нос воротить! — он замахал руками, и с пальцев полетели тёмные капли. — Ты ж мне про ряску тоже не поверил! А ряска-то какая оказалась, а? Куры у меня как на дрожжах, ты сам видел!

— Я тебя из пруда за шкирку вытаскивал, забыл? Тебя из-за этой самой ряски чуть на дно не утянули! Забыл, что ли?

— Так то ж я сам виноват, глубоко полез, — он развёл руками с обезоруживающей простотой. — Боги-то тут при чём?

Я понял, что говорить с ним бесполезно, и просто пошёл к нему.

— Всё. Хватит. Пошли отсюда.

Бажей отступил на шаг и заслонил собой ствол.

— Не мешай, Войцех, — сказал он с укором. — Мне ж чуть-чуть осталось. Четыре дерева всего. Я ж не для себя стараюсь, а для всех. Ты про землю подумай. Тебе ж поля поднимать, я слыхал, ты у Вернера надел себе взял. Так вот же оно, решение! Отопрём, и земля станет плодородной вновь!

— Бажей, — я показал на ближний ствол, где вязь погасла и стояла серым рубцом. — Ты видишь, что со знаками стало?

Разумеется, я был единственным человеком, который видел сияние вырезанных символов. Но теперь у меня не было сомнений, что некими силами Бажей тоже владеет. Вполне возможно, что вижу это не я один.

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

— Ну, потемнели маленько.

— Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

— Так и надо же, — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

— Кто тебе это сказал?

— Голос.

— А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

— Не-е, — признался он. — Не видел. Слышал только.

— Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… — Я перевёл дыхание. — Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.

— Да не могу я! — он вдруг сорвался на крик. — Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

— Не пущу.

— Пусти, Войцех, — сказал он мягко. — Не мешай.

— Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие-то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

— Опоздал, — внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

— Отпусти его, — прохрипел я.

— Малый сам пришёл, — сказало оно и наклонило голову набок. — Я звал ласково и он услышал мой зов.

— Чего ты хочешь?

— Наружу, — просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

— Уже поздно, — повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. — Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из-под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.

Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.

И погасли.

Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным-давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.

/Печать на затворённом русле: разрушена./

/Затворённое пробуждено./

Первой была вспышка.

Зелёный свет ударил из трещин снизу вверх, сплошным столбом, и в этом свете я успел разглядеть каждую травинку на поляне, каждую жилку на листьях, каждую каплю крови на коре.

А потом пришла волна.

Меня сорвало с места, как сухой лист. Ноги оторвались от земли раньше, чем я успел подумать о том, чтобы устоять, и мир завертелся: небо, кроны, небо, чёрная трещина, снова небо. Я летел спиной вперёд и понимал только, что лечу, и что земли под ногами больше нет.

Перед глазами неслись строки. Они шли одна за другой, наслаиваясь, и я выхватывал куски.

/Внимание. Затворённое пробуждено./

/Класс сущности: не определён. Превышает верхний предел шкалы./

/Уровень угрозы для носителя: критический./

/Настоятельная рекомендация: покинуть территорию немедленно./

Спасибо. Я как раз этим и занят.

Я летел прямо на россыпь валунов у края поляны, на тот самый серый валун, что торчал из земли по грудь человеку, и головой я шёл ровно на него.

Всё, подумал я. Досеялся, агроном.

Удара не было.

Меня остановило.

Скорость просто ушла из тела, вся разом, будто я летел не по воздуху, а в воде, и вода вдруг сделалась густой, как кисель. Я опустился на траву в полушаге от камня, мягко, как кладут ребёнка в люльку.

Полежал. Пошевелил пальцами, потом ногами. Всё работало.

Тогда я приподнял голову.

Между мной и камнем стояли люди.

Их было десятка полтора. Они стояли полукругом, спиной ко мне, лицом к поляне, и сквозь них просвечивали деревья. Не насквозь, а как сквозь мутное стекло: ствол за спиной у крайнего был виден, но размытым, и края фигур подрагивали, будто кто-то дышал на них сбоку.

Свет от них шёл слабый, зеленоватый, тот же, что жил в вязи на деревьях.

Одеты они были странно: долгополые рубахи, кожаные пояса в три оборота, на плечах шкуры мехом наружу. У кого-то на голове венец из витых прутьев. Лица суровые, спокойные и очень усталые.

Крайний слева обернулся ко мне.

Старик. Совсем старик, с бельмом на левом глазу и с глубоким шрамом через бровь. Он поглядел на меня сверху вниз и медленно кивнул.

Так. Ясно. Я в трёх шагах от собственной смерти лежу, а меня встречает делегация покойников.

Я сел.

— Это вы меня в полёте остановили? — спросил я.

Старик кивнул.

— Спасибо.

Он не ответил. Просто смотрел, и мне стало неуютно, потому что смотрел он так, как смотрят на человека, которого собираются о чём-то попросить, и знают, что просьба тяжёлая.

А потом из земли полез он.

Сначала из трещины вышла рука. Кисть длинная, кожа тёмная, с прозеленью, вся в мелких насечках, похожих на руническое письмо.

Он поднялся из земли во весь рост и встал на краю трещины, и я невольно попятился прямо на заднице, отталкиваясь пятками.

Человек. Почти человек.

Ростом он был головы на две выше меня, а я не из низкорослых. Сложён как кузнец, широкие плечи, тяжёлые руки, только всё это было будто вытянуто, удлинено, как бывает у отражения в воде. Тело обтягивало что-то вроде кожаного доспеха, сросшегося с ним самим, потому что края его уходили под кожу без всякого шва, и по этому доспеху шли те же насечки-руны, тёмные, глубоко врезанные.

Лицо. Скулы, тяжёлый подбородок, широкий рот. И нос, загнутый вниз хищным клювом, отчего всё лицо становилось птичьим.

Глаза светились зелёным. Ровно, без зрачков, как два фонаря за зелёным стеклом.

За спиной у него разворачивались крылья.

Огромные, в четыре человеческих роста в размахе, они шли из лопаток и раскладывались медленно, сустав за суставом. Перо было настоящим, плотным, слоями, и по нему шёл цвет: у корня белый, к середине зелёный, а на концах маховых перьев наливалось густым красным, и всё это переливалось при каждом движении.

А стоял он на птичьих ногах. Оперённых до колена, а ниже голых, чешуйчатых, с четырьмя пальцами и когтями в мою ладонь длиной. Когти уже вспороли землю на две пяди.

Он расправил крылья до конца, свёл их обратно и вдохнул. Просто вдохнул полной грудью, как человек, вышедший из бани.

И вот тогда меня накрыло.

По спине пошёл озноб, руки похолодели до пальцев, а в голову толкнулась одна-единственная мысль, огромная и глупая: беги. Беги в лес, домой, куда угодно, только не смотри на него.

Я сжал зубы и остался сидеть.

Потому что страх был не мой.

Я поднялся на ноги.

Спящий повернул голову.

Не ко мне. Он посмотрел поверх леса, на запад, туда, где за холмами лежал Острог-На-Выселках, и смотрел долго, неподвижно, будто считал там дома.

Потом посмотрел на юг. В сторону Преславицы.

И только после этого он опустил взгляд на меня.

Заговорил он не сразу. Сперва открыл рот и издал звук, низкий и рваный, будто пробовал давно не работавший инструмент. Потом ещё раз. А на третий получились слова.

Язык был не наш.

Он был тяжёлый, гортанный, с длинными гласными и щёлкающими согласными, и я в жизни его не слышал.

И я его понял.

Понял целиком, до последнего слова, как понимают родную речь. Слова входили в голову уже смыслом, и я даже не успевал заметить, что они чужие.

— Ты стоишь, — сказал он. — Хорошо. Значит, годен. Подойди и склонись.

Я оглянулся на старейшин.

Они стояли всё так же полукругом, теперь между мной и им, и одноглазый смотрел на меня с напряжённым ожиданием. Он чуть шевельнул рукой, будто хотел придержать меня за плечо.

— Это вы сделали? — спросил я его. — Что я его понимаю?

— Мы, — ответил старик, и голос его прозвучал прямо в голове. — Иначе он говорил бы с тобой без слов. А кто слушает его без слов, тот перестаёт быть собой к третьему вдоху.

— Спасибо и на этом.

Я повернулся обратно к крылатому и заговорил громко.

— Я тебя не знаю. Кто ты, откуда ты и почему я должен перед тобой кланяться? Назовись.

По полукругу призраков прошло движение. Одноглазый прикрыл глаза ладонью.

Спящий склонил голову набок и пристально посмотрел мне в глаза, так что меня передёрнуло.

— Меня называли Ярвидом, — сказал он. — Мне ставили столбы от солёной воды до восхода, отдавали первый сноп и последний сноп. — Он сделал шаг, и когти вспороли землю. — Меня называли так люди, чьи кости лежат под этой поляной. А потом их дети позвали меня в круг и заперли, как собаку в яме.

— Он не с этих земель, — торопливо сказал одноглазый у меня в голове. — Слушай, но не верь. Он пришёл сюда с полуночи, за поколение до печати. Его привели, потому что тут был голод. Он дал урожай. А после запросил цену.

— Какую цену?

— Ту, которая нас не устроила, — коротко ответил старик.

— Мёртвые говорят с тобой, — заметил Спящий спокойным тоном. — Они и при жизни много говорили. Только нет правды в их словах.

— Ты не ответил, — сказал я. — Зачем тебе я?

— Ты держишь силу, — он посмотрел на меня, и от этого взгляда захотелось отвернуться. — Я вижу её в тебе. Таких людей, как ты, на этой земле не осталось. Я искал полтораста лет, лёжа под камнем, и нашёл одного.

— Ну, допустим. И что дальше? — допытывался я.

— Ты станешь моим голосом, — внезапно заявил Спящий.

Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.

— Я вышел, но не до конца, — продолжал он. — То, чем я был, осталось за камнем. Здесь стоит малая часть моей силы, и она не пробудет тут долго без того, кто держит меня в этом мире. Ты будешь держать и говорить моим словом. Станешь наместником при мне, и всё, что лежит отсюда до солёной воды, ляжет под твою руку.

Наместником.

Я чуть не засмеялся, честное слово. Второй раз за неделю мне предлагают стать наместником, и оба раза с одним и тем же условием: полная и безоговорочная верность.

— А почему не он? — я кивнул на Бажея, что лежал в траве кулём, лицом вниз.

— Малый? — Ярвид даже не посмотрел в его сторону. — Малый чист ухом и пуст рукой. Он услышал меня через камень, чего не смог никто за полтораста лет, и за это я вывел его сюда. Но в нём нет силы. Он мог отпереть дверь, он не может держать дверь открытой.

— То есть ты его использовал и выбросил?

— Я его наградил, — сказал крылатый. — Он получил то, о чём просил во сне. Куры его будут нестись.

Вот тут я и разозлился по-настоящему.

Он не врал. Спящий ведь действительно считал, что расплатился. Мужику, который расписал себе руку ножом и лежит теперь в траве без памяти, он указал на ряску, богатую живкой, дал зачарованную удочку и полагал сделку честной.

— Не соглашайся!

Голос одноглазого прозвенел у меня в голове.

— Не соглашайся, слышишь! Он не сказал тебе самого главного! Если Спящий выйдет полностью, первое, что он сделает, он сотрёт нас, наших детей, детей наших детей, всех, кто живёт на этой земле от воды до восхода. Он не прощает.

Полукруг призраков зашевелился, зашумел, и я услышал сразу много голосов, перебивающих друг друга.

— Он уморит их голодом.

— Он выпьет землю досуха, как выпил тогда.

— Он спросит первый сноп, а после спросит первого сына, а после спросит всех.

Я поглядел на Ярвида.

Он слушал. Спокойно, склонив голову, как слушают жалобы, к которым давно привыкли.

— Правда? — спросил я.

— Правда, — ответил он.

Я прекрасно понимал, что не готов идти на такую жертву. Даже ради сомнительной силы.

— Их кровь заперла меня в яме, — сказал Ярвид ровно. — Я кормил их отцов, дал возможность расти колосу там, где до меня росла осока, развернул реку жизни на их поля, а они меня предали. Уверен, что имею право на месть.

— Ты слишком много брал, чтобы тебе молиться! — выкрикнул одноглазый. — Мы отдали тебе четыре урожая за одну зиму! Мы отдали тебе жеребят и телят! А потом ты пришёл за детьми, и вот тогда мы позвали тебя в круг! Не за колос мы тебя заперли!

Ярвид не удостоил его ответом.

Он смотрел на меня.

— Ну? — сказал он. — Ты слышал обе стороны. Только мёртвым нечего тебе дать. У тебя есть поля, которые ты хочешь поднять. У меня есть сила, которой ты хочешь владеть. Скажи слово, и я оставлю в живых всех, на кого ты укажешь. Назови имена. Я щедр.

Назови имена.

Мать. Элиза. Радован. Лука. Ванда. Бреннер со своим торфом. Дорн с его ящиком инструментов. Иржи. Беатрис. Стась.

А дальше?

Дальше пять сотен человек, что спят в моих бараках. Тысяча душ в Преславице, у которых колодцы, межи и тяжбы, и которые вчера стояли у моего крыльца и ждали моего слова. Острог. Выселки. Все деревни отсюда до солёной воды, чьих названий я даже не знаю.

Их я тоже назову по именам?

Я стоял и думал, и с каждой секундой мне становилось спокойнее. Потому что решать тут было нечего. Все мои решения кончились ровно в ту минуту, когда он сказал «правда».

— Нет, — сказал я.

Мне даже не дали договорить.

Ярвид не двинулся с места. Он просто раскрыл рот и произнёс одно слово.

Я не понял, что оно значит. Только осознал, какой силой слово обладает. Оно означало покорность, и не в смысле «согласись», а в смысле того, что покорность есть свойство мира, вроде тяжести. Что вода течёт вниз. Что зерно всходит вверх. Что малое ложится под большое.

Колени у меня подогнулись сами.

Я хлопнулся на четвереньки, упёрся ладонями в траву и понял, что через миг ткнусь лбом в землю, и ткнусь оттого, что так устроен мир, а вовсе не оттого, что решил.

— Отвечай! — заорал одноглазый. — Отвечай ему, иначе он тебя подчинит своей воле!

— Чем отвечать⁈

— Словом! Своим!

Я раскрыл рот и заявил первое, что пришло на ум.

— Не подчинится!

Я вдохнул и заявил снова.

— Не всё малое ложится под большое! — я стоял на четвереньках и кричал во весь голос. — Дуб больше жёлудя! А жёлудь его пережил!

Я оторвал руки от земли и встал на колени.

Ярвид сказал второе слово.

Это было слово о голоде.

Оно означало, что всё живое голодно, что голод есть основа основ и что голодный отдаст всё за еду. И оно было правдой, потому что я, чёрт возьми, полтора года только этим и занимался: смотрел, как голодные люди отдают всё за еду.

Слово навалилось сверху и стало вдавливать меня обратно.

— Отвечай! — кричали призраки.

И я ответил.

— Голод кончается! — рявкнул я. — Мне не нужен твой первый сноп, у меня мука на стебле растёт!

Я поднялся на ноги.

Ярвид посмотрел на меня внимательнее.

Третье слово было о власти.

И вот оно было тяжелее всех, потому что оно шло изнутри. Оно говорило, что всякий, кто может, берёт, и что я тоже беру. Что я взял землю Вернера, а Вернер лежал разорённый. Что я подписал договор с графом, который мечтает о короне. Что у меня в подчинении пять сотен человек и что я уже привык решать за них.

Это слово знало обо мне слишком много.

Оно давило, а я стоял и молчал, потому что возразить было нечего.

— Ну? — сказал Ярвид, и в зелёных фонарях его глаз мелькнуло удовлетворение.

— Если ты ничего не скажешь, то он тебя одолеет! — закричал одноглазый. — Отвечай!

Я молчал.

А потом вспомнил чугунную плиту в камине. И то, как я стоял на крыльце перед тридцатью мужиками, и жилистый спросил про колодец. И то, что я тогда ответил.

— Вода не товар, — сказал я.

Ярвид застыл.

— Что?

— Я отменил плату за колодец! — я шагнул к нему. — Я мог брать по два медяка с двора, как Вернер, и никто бы мне слова не сказал!

— Это малое, — усмехнувшись, ответил он.

— Это моё! — заорал я. — Ты только что сказал мне, что всякий, кто может, берёт! Значит, ты врёшь!

Я почувствовал, как лопнуло давление, которое древнее чудовище пыталось оказать на меня. У него не получится меня подчинить своей воле. Я стою прямо, дышу полной грудью, и голова у меня совершенно ясная.

А зелёный свет в его глазах дрогнул.

Дальше пошло по-другому.

Он говорил, и я отвечал, и с каждым разом я отвечал быстрее.

Спящий говорил о том, что всё умирает, а я отвечал ему про перегной, про то, что мёртвое кормит живое.

Он говорил о том, что верность покупается, а я отвечал про Радована, который отдал мне последнюю бронзу из своего узелка на почту и не взял расписки.

Он говорил о том, что кровь помнит обиду, а я отвечал ему про Гжегоша, который ставил капканы на моей земле, и который сегодня рубит мне дрова и приведёт сюда семью.

Он говорил всё быстрее. Он начал повторяться. А потом я поймал себя на том, что уже не отвечаю, а спрашиваю сам, и что он отвечает мне.

— Хлеб был мой, — сказал он.

— Хлеб был их, — ответил я. — Ты его забрал у них силой.

— Я дал.

— Ты одолжил под процент.

— Меня предали.

— Тебя остановили.

Он отступил на шаг.

Я этого не ждал, честное слово. Я говорил и говорил, потому что боялся замолчать, а он взял и попятился, и когти его пропахали в дёрне две борозды.

И тут я понял, чего мне стоило бы бояться.

Я почувствовал, как в его сторону утекает что-то. Не из меня, к счастью. Из него. Каждое слово, которое он ронял и не мог подтвердить, отваливалось от него куском, и от того, что стояло передо мной, оставалось всё меньше.

А заодно я понял, что было бы, проиграй я на первом слове.

Он не убил бы меня. Ему незачем. Он вложил бы в меня свои слова вместо моих, все до единого, и я остался бы жить, ходить, распоряжаться и говорить. И где-то там, в самой глубине, я всё бы понимал и всё бы видел, и не мог бы шевельнуть даже мизинцем без его воли.

Мне сделалось так гадко, что я озверел.

— Слушай сюда, — сказал я, надвигаясь. — Ты полтораста лет лежал под камнем и считал обиды. А эти люди наверху всё это время пахали. Они хоронили детей, они жгли лес под пашню, они таскали торф из болота на своём горбу. Они не звали тебя. Они справились без тебя.

— Они голодали, — прошипел он.

— И голодали без тебя. И перестанут без тебя.

Крылья за его спиной дёрнулись.

Он крутанулся на месте, ударил ими вниз, и по поляне прошёл вихрь, сбивший меня с ног в третий раз за утро. Он собирался уйти. Просто взять и подняться в воздух, чтобы улететь на запад, туда, куда смотрел вначале.

Куда угодно, лишь бы подальше от разговора, который он проигрывал.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор объяснить не могу.

Я лежал на боку, упирался локтем в дёрн и был очень зол. И всё, что во мне было, всё, что я научился чуять во Взоре Фермера и передавать в корни, вышло из ладони в землю одним потоком.

Земля отозвалась.

Из-под дёрна выползли корни.

Не деревьев по кругу. Своё, местное, мелкое, то, что жило в этом дёрне и в этой поляне: корневища трав, тонкие сосущие нити, вся эта подземная мочалка, которую пахарь режет лемехом и не замечает. Она поднялась вся сразу, тысячами белых волокон, и вцепилась ему в ноги.

Он рванулся и не поднялся.

Корни вязали чешуйчатые лапы виток за витком, лопались, рвались, и на их месте вырастали новые. Их было слишком много. Полтораста лет он тянул из этой земли силу, и вся сила, что он успел из неё вытянуть, сейчас держала его за ноги.

— Держи! — заорал одноглазый. — Держи его, мы успеем!

Призраки хлынули к кругу.

Они встали по местам, каждый у своего дерева, у своего погасшего знака, и заговорили. Все разом, в один голос, и это уже была не речь, а что-то другое: длинное, тягучее, на одной ноте.

Знаки на деревьях начали загораться.

Один за другим, по кругу, справа налево. Серые рубцы наливались зелёным изнутри древесины, и с каждым зажжённым знаком корни держали крепче.

Ярвид бил крыльями, рвал землю когтями и кричал.

А потом трещина под ним пошла обратно.

Она сходилась, как сходится порез на живом теле, и он уходил в неё, по колено, по пояс, по грудь. Крылья сложились сами, вжались в лопатки. Последним, что осталось над землёй, было лицо, и зелёные фонари в нём смотрели прямо на меня.

Он не сказал ни слова.

Земля сомкнулась.

Бык стоял в трёх шагах и смотрел на меня.

А за ним, на сомкнувшейся земле, снова собрались старейшины. Все полтора десятка, полукругом, и одноглазый вышел вперёд.

— Ты сделал то, чего мы не сумели, — сказал он. — Нам пришлось принести великую жертву, чтобы запереть Спящего.

— Мне помогли, — поднимаясь на ноги, буркнул я.

— Мы помогли, — согласился старик. — Только слова были твои. Мы могли дать тебе возможность говорить, но не могли вложить слова в твои уста. — Он оглядел меня с ног до головы.

Он говорил, а я уже прикидывал, о чём его спрашивать в первую очередь, потому что вопросов у меня накопилось на три ночи вперёд. Кто ставил печать и как обезопасить её, чтобы эта проблема больше не произошла. Что означают знаки на седьмом дереве, которые я так и не разобрал. Сколько ещё таких кругов на фронтире. Есть ли ещё узлы, кроме моего и того, что под усадьбой.

Но, видимо, этому было не суждено произойти. Духи старейшин стали «таять» на моих глазах.

Я успел заметить, как пропадают крайние: сначала перестало быть видно ноги, потом руки, потом сквозь них полез свет, и они рассыпались, как рассыпается пар над кружкой. Одноглазый уходил последним. Он поднял ладонь, то ли прощаясь, то ли благословляя, и я разглядел на этой ладони старый рубец через всю кисть.

А потом поляна опустела.

Остался только страж этой печати.

— Ты ведь тоже уйдёшь? — поинтересовался я.

— У меня нет выбора.

— Как тебя звали? — спросил я. — При жизни.

Страж помолчал.

— Не помню, — сказал он наконец.

Он шагнул ко мне, наклонил тяжёлую голову, и я, сам не понимая зачем, положил ладонь ему на лоб между рогов. Ладонь ничего не почувствовала.

— Спасибо, — сказал бык.

И развеялся.

Хорошо, что он стал свободен от долга службы. Он это заслужил больше всех.

Я опустил руку и мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: восстановлена. Целостность 100%./

/Основание печати: живая воля носителя. Жертва не заложена./

/Прогноз устойчивости: расчёт невозможен, аналогов не зафиксировано./

/Затворённое: подавлено. Активность отсутствует./

Ну хоть так.

Я обошёл круг. Защитные знаки выглядели надежнее, чем прошлая печать. Земля в середине поляны сомкнулась без единого шва. Даже трава легла на прежнее место, будто ничего и не было.

Когда солнце поднялось над кронами мой сосед-птичник, наконец, очнулся. Сел, поморгал, потрогал перевязанное мною запястье и поглядел на меня совершенно ясными глазами.

— Войцех? Что мы здесь делаем?

— Долго рассказывать.

Он огляделся. Долго. Потом снял с головы соломенную шляпу, почесал в затылке и надел обратно.

— Убей не помню, — признался он растерянно. — За грибами вроде шёл. А рука-то у меня чего?

— Об сук распорол, — сказал я. — Пойдём, отведу тебя домой.

Дорогой он всё пытался вспомнить, за какими такими грибами его понесло в эту сторону, где грибов отродясь не водилось, и злился на себя. Я слушал вполуха и молчал.

Сны ему больше не снились. Это я проверил через неделю, спросив как бы между прочим. Спал он крепко и видел, по его словам, одну ерунду вроде тёщи и телеги.

Мать Руфь очнулась на третий день.

Мне сообщили в поле, я бросил всё и поскакал в усадьбу, и когда влетел в угловую комнату, старуха уже сидела, обложенная подушками, и ругалась на бабу, которая пыталась кормить её с ложки.

— Отстань, говорю! Сама! Руки-то есть!

Правая рука у неё, к слову, работала скверно, ложку она держала кое-как и половину проливала. Лицо тоже до конца не выправилось, левый угол рта так и остался приспущенным. Лука потом сказал, что дальше уже вряд ли выправится.

Меня она увидела и замолчала.

— Ну? — сказала она.

— Заперли, — ответил я.

Старуха закрыла глаза. Долго молчала, и я даже испугался. Потом снова открыла.

— Я его видела, — сказала она хрипло. — Всё это время. Лежала и видела. Как он там ворочается, как строит планы о своей власти. И тебя видела на поляне, только докричаться не могла.

— Знаю.

Она отвернулась к стене, и я тихо вышел.

Через неделю я спустился под усадьбу.

Взял с собой два фонаря, моток верёвки на всякий случай и никого не позвал. Отодвинул чугунную плиту, сдвинул корзины и полез вниз, считая ступени.

Шесть столбов с вязью, круг, выложенный камнем, и в нём медленно колыхало зеленоватое сияние.

Я сел рядом с ним прямо на камень и мысленно обратился к системе.

/Формирование русла./

/Источник: узел живки, участок 47-В./

/Якорь: узловое сосредоточение, надел 45-В. Пригодность подтверждена./

/Расстояние: 27 вёрст. Требуемый объём: превышает запас носителя./

/Внимание: недостающий объём будет восполнен из якоря после установления связи. Первичный прокол выполняется носителем./

Первичный прокол.

Ну, значит, колем.

Как это делается, я знал только в общих чертах, а если честно, то не знал вовсе. Когда я разворачивал русло у дуба, там было готовое течение, и я его просто подтолкнул, как подталкивают воду в борозде. А тут надо было провести канал через двадцать семь вёрст мёртвой земли, где никакого течения не было отродясь.

Я закрыл глаза и полностью сконцентрировался на процессе создания. Сначала мысленно вообразил линию. Тоньше волоса.

И повёл её от Преславицы на север, наугад, местами по памяти, вдоль дороги, через выселки, мимо Приболотного клина Бреннера, через лес, к дубу.

Это оказалось похоже на то, как тянут проволоку через фильеру. На седьмой версте потемнело в глазах. На пятнадцатой у меня пошла носом кровь, я это понял по вкусу железа во рту. На двадцать второй я перестал понимать, где нахожусь, и держался только за одну мысль: если бросишь сейчас, всё уйдёт впустую, живка рассеется, и второй попытки у тебя не будет ещё месяц. А на двадцать седьмой линия, наконец, нашла свою цель.

Региональный узел живки — Дуб.

И тогда рвануло.

Живка пошла по каналу с той стороны, сама, потоком, как вода в открытый шлюз, и меня отбросило спиной на камень. Круг в полу вспыхнул так, что я зажмурился. Сияние ударило вверх, до самого свода, потом опало, потом снова поднялось, ровнее.

/Русло сформировано./

/Приток к якорю: установлен. Мощность: 6% в сутки от объёма надела./

/Внимание: восстановление почвы надела 45-В начато./

Шесть процентов в сутки.

Я лежал на спине, глядел в потолок пещеры и считал сколько времени это должно занять. Через неделю уровень живки на четырёхстах десятинах поднимется до половины того, что у меня на участке. Через две недели сравняется. Через месяц перевалит. А главное, что я даже не буду от кого-либо зависеть. Не от поставок торфа, без визитов городских купцов, без графа с его свитой.

Наверх я выбрался ползком.

Через три дня Дорн примчался с выпученными глазами, размахивая своими бумагами.

— Мейер! Полтора процента! На четвёртом поле, там, где мы высадили мучник! Я взял пробы на трёх глубинах, я перемерил дважды!

— Знаю, магистр.

— Что значит знаю? Три дня назад был ноль! Откуда⁈

— Если бы живки там не было, то ничего бы расти не стало — сказал я. — Поэтому догадаться было нетрудно. Для меня самое главное, чтобы хоть что-то росло. Пейте чай, у вас руки трясутся.

Через пять дней взошли первые пробные посадки. Через восемь стало ясно, что торфяные пломбы можно больше не копать, потому что земля уже держала проросток сама. Через двенадцать я вывел в поле всех.

Пятьсот человек в один день.

Я до сих пор помню это утро. Рассвет, туман по низинам, и по дороге от Преславицы к четвёртому полю идёт народ. Мужики, бабы, подростки, старики. У каждого мешок с проростками через плечо и палка-сажалка в руке, потому что лопат на всех не хватило и Иржи за неделю дал указ настрогать пятьсот заострённых кольев.

Радован стоял на телеге с ведомостью и орал, разбивая людей по бригадам. Ванда с бабами варила на трёх кострах. Стась носился между рядами с кружками воды, набранной из бочонка.

К вечеру мы засеяли шестьдесят десятин.

За неделю добили до двухсот.

К концу второй недели под мучником стояло всё, кроме дальнего клина у выселок, который я нарочно оставил под для небольшого сада по выращиванию медицинских трав для старика Луки.

А потом поле взошло.

Письмо из Земельного Бюро пришло на исходе третьей недели.

Радован притащил его в кабинет с таким лицом, будто нёс гадюку.

— Из Острога. С двумя печатями. Войцех, если это опять инспекция…

Я сломал печати и стал читать.

Бумага была длинная, на четыре страницы, и первые две я продирался сквозь официальные речевые обороты, как через ольшаник…

«Комиссия Имперского общества естествознания под председательством действительного магистра Дорна провела натурные испытания изумрудного катализатора на землях центрального округа и фронтира. Комиссия установила: длительное внесение катализатора приводит к необратимому истощению почвы на четвёртый и последующие годы применения. Обнародование результатов отложено до рассмотрения в столице. Впредь до особого распоряжения выдача катализатора землевладельцам фронтира приостановлена.»

Дорн смог это сделать! Магистр всё-таки продавил свою комиссию, и она дала заключение против того, на чём тридцать лет Общество получало значительные деньги от империи.

Дальше шла третья страница.

«Культура, поименованная заявителем „мучник“, по итогам испытаний и на основании протоколов, представленных действительными магистрами Дорном и Крамер, внесена в Имперский реестр возделываемых культур за номером двести семнадцать. Правообладателем записи признан землевладелец Войцех Мейер, надел сорок семь дробь два. Культура допущена к свободному возделыванию на землях империи с отчислением в казну установленной доли.»

Я откинулся на спинку и уставился в потолок.

Двести семнадцатый номер. Между тыквой обыкновенной и мятой полевой, надо думать.

— Ну? — Радован приплясывал у стола. — Что там? Войцех, не молчи, у меня сердце сейчас остановится!

— Читай сам.

Он схватил бумагу, впился глазами, и я видел, как он доходит до третьей страницы, потому что у него медленно отвисла челюсть.

— Двести семнадцать, — прошептал он. — Войцех. Ты в реестре.

— Мы в реестре.

«Четвёртая страница была короткой. Земельное Бюро выражало землевладельцу Мейеру признательность за содействие продовольственной программе в военное время и уведомляло, что испытательный срок по наделу сорок пять дробь В снят досрочно.»

Внизу стояла подпись Ганса Шредера и приписка от руки, мелким аккуратным почерком: «Я до сих пор считаю, что за месяц это невозможно. Приеду смотреть сам».

Тучницу я посадил в начале четвёртой недели.

Не для красоты. У меня в голове с того самого дня на площади, когда глашатай орал про голодную армию, сидела одна мысль, и теперь под неё наконец появилась земля.

Позвал я Бреннера.

Мы сидели вечером в кабинете, на столе стояла миска с мукой мучника, миска с семенами тучницы, кувшин молока и плошка топлёного сала, и сосед мой глядел на этот натюрморт с явным подозрением.

— Ты меня, Войцех, зачем звал? Вижу, что чекушку не поставил даже!

— Ты в армии сколько отслужил?

Бреннер помрачнел.

— Двадцать пять лет.

— Расскажи, чем кормят наших солдат?

Он посопел, потом махнул рукой и налил себе молока.

— Сухарями, — сказал он. — Сухарь ржаной, чёрствый, его в воде размочить надо, а вода не всегда есть. Крупу возили в мешках, крупа сыреет. Мясо солёное, от него пить хочешь так, что удавиться можно. — Он покрутил кружку. — Всё это в обозе. Обоз идёт три недели, дороги разбиты. Половину дорогой сгноили, четверть разворовали. До нас доходило хорошо если четверть.

— А если бы у тебя в подсумке лежала штука размером с ладонь, весом в четверть фунта, и она бы тебя кормила целый день?

Бреннер поставил кружку.

— Это как?

— Вот это мы с тобой и будем выяснять.

Возились мы полтора месяца.

Первым делом я посмотрел на всё это через Взор Фермера, и вот тут выяснилось интересное. За лето навык у меня подрос так, что система перестала отделываться общими словами.

/Мука мучника. Крахмал: 61%. Белок: 14%. Жиры: 3%. Влага: 8%./

/Тучница сизая, семя. Белок: 29%. Жиры: 41%./

/Расчёт суточной нормы для мужчины при тяжёлой нагрузке: недостаточно жиров./

Раньше она мне такого не показывала. Раньше было «питательная ценность сопоставима с бобовыми», и крутись как хочешь.

Дальше пошла работа.

Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.

Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.

Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.

Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.

И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.

Форму искали долго.

Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.

Плюнули и стали выпекать.

Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.

Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.

Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.

На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:

— Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.

— Значит, есть над чем работать — сказал я.

/Рацион «походный брусок». Вес: 190 г./

/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке: 94%./

/Срок хранения при сухом хранении: до 11 месяцев./

Одиннадцать месяцев.

Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.

Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.

— Ты чего натворил? — спросил я.

— У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.

— И?

— И он мне ответил.

Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.

Я развернул.

Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.

«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»

И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:

«Густав, если это не враньё, я приеду сам».

Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.

За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.

К середине осени Преславица стала не узнать.

По утрам над деревней стоял дым из полутора сотен труб, потому что за три месяца мы поставили новую слободу вдоль восточной дороги, и в ней жили те, кто пришёл на фронтир этим летом. У въезда работала кузница на болотной руде Бреннера, где стучали в две наковальни. За кузницей поднимался длинный сарай с маслобойней, в котором пахло орехом от тучницы. Дальше шли сушильные печи Ванды, а за ними склады, куда свозили брусок.

Обозы уходили из Преславицы каждые три дня.

Я сидел в кабинете, который когда-то принадлежал Гулосу, и подписывал накладные. За окном моросило, в печке потрескивало, а на столе лежала стопка бумаг высотой в локоть, потому что теперь у меня было ровно две работы: агроном и писарь, и вторая занимала больше времени.

Радован ворвался без стука.

— Войцех! — он был красный и держал что-то перед собой на вытянутых руках, как держат горячий горшок. — Гонец! Верховой! В ливрее!

— И что?

— Из столицы!

Он положил на стол пакет.

Бумага была плотная, кремовая, с золотым обрезом. Сургуч красный, и в сургуче оттиснут герб, который я до сих пор видел только на монетах.

Мы оба уставились на этот пакет и какое-то время молчали.

— Ну, — сказал я. — Открывать-то будем.

Внутри лежали два листа.

Первый оказался письмом из столичной канцелярии, и написан он был так, что смысл приходилось вылущивать из каждой фразы отдельно. Империя выражала признательность землевладельцу Войцеху Мейеру за поставки походного довольствия Западной армии в количестве, отмеченном провиантским управлением как решающее. Империя отмечала, что означенное довольствие позволило снабдить войска на рубеже в срок, чего не удавалось третий год. Империя ставила в известность, что закупка увеличивается вчетверо на будущий год, и приложила к письму цифру.

Я поглядел на цифру и на всякий случай перечитал.

Второй лист был грамотой.

Короткой. Всего три строки, и от этого они прочитались сразу целиком.

Землевладельцу Войцеху Мейеру, за особые заслуги перед короной в военное время, жаловалось потомственное дворянское достоинство и титул барона Преславицкого. Надел сорок пять дробь В со всеми угодьями передавался ему и его наследникам в вечное владение, без аренды и без выкупа.

Внизу стояла подпись. Одно имя, без должностей.

Я положил грамоту на стол и сел.

— Что там? — прошептал Радован. — Войцех, у тебя лицо белое.

— Прочитай.

Он схватил лист, прочёл, дочитал до конца, начал сначала, дочитал снова.

А потом положил его на стол очень аккуратно, обеими руками, будто грамота могла разбиться, и попятился к двери.

— Ты куда?

— Я… — он сглотнул. — Я к маме твоей побегу. И к Элизе. И к Ванде. И вообще ко всем.

— Радован.

— Что?

— Ты сядь сначала.

Он сел на край стула и вцепился в колени.

А передо мной вспыхнула строка.

/Изменение статуса носителя: землевладелец → дворянин империи, титул барона./

/Договор «Долг кровью» с домом фон Вальде: прекращён./

/Основание: сторона договора обрела равный правовой статус. Долговое обязательство между дворянами не подлежит исполнению в прежней форме./

/Скрытое условие договора: аннулировано без вступления в силу./

Вот оно как.

Скрытое условие, которое висело надо мной с весны и которое система так и не расшифровала, сдохло само. Не от моей хитрости, не от красивого хода, а от простой бумажной причины: подписывал его земледелец без роду и племени, а нынче под ним стоит подпись барона.

Я, честно говоря, засмеялся.

Граф приехал через четыре дня.

Без свиты, без вооружённых верховых с палашами, в одной коляске с кучером. Вошёл в кабинет, оглядел стены, стопки накладных, разложенный на столе план полей.

— Барон, — сказал он.

— Ваше сиятельство.

Мы постояли, глядя друг на друга.

— Я узнал раньше вас, — сказал он наконец. — Мне сообщили из канцелярии за неделю. У меня было время подумать.

— И что вы надумали?

Граф прошёлся по кабинету, остановился у окна и стал смотреть на дождь.

— Помните наш разговор? Один держатель на весь фронтир. Все земли под одной рукой, все бумаги на одно имя, а я за его спиной. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Хороший был план, Мейер. Он рухнул по одной причине: имя оказалось не подставным. Дворянин не может быть моим держателем. Он может быть моим соседом, союзником или врагом, но держателем уже нет.

— Я знаю.

— Знаете, — он повернулся. — Вы это подстроили?

— Нет, — честно сказал я. — Я растил мучник и делал бруски. Всё остальное сделало провиантское управление Западной армии.

Граф долго смотрел на меня.

— Верю, — сказал он. — В том и обида, что верю. — Он вернулся к столу и оперся о него ладонями. — Ну хорошо. Изложите вашу позицию, барон. Что вы теперь со мной намерены делать?

Вот тут я мог многое сказать.

Про арбалетчика в посадках, которого он ко мне приплёл. Про двух верховых, что отрезали меня от собственного дома. Про поручительство на публике, которое было удавкой. Про скрытое условие в договоре, которое он вписал, рассчитывая однажды забрать себе всё, что я выращу.

Я поглядел на него и увидел уставшего человека лет пятидесяти, у которого мечта только что кончилась.

— Ничего, — сказал я. — Вы наместник округа, я барон в вашем округе. Мы будем много работать вместе, хотим мы того или нет. Я предлагаю работать честно. Без договоров с невидимыми строчками.

Граф молчал.

— И ещё одно, — добавил я. — Изабелль Грейфам искала убийцу своего брата. Она искала его в вас. Я не знаю, правы ли вы или права она, и, откровенно говоря, разбираться в этом не хочу. Но я знаю, что дело о хищении казённого зерна со складов центрального округа так и не закрыто, и что за него в своё время повесили писаря, который зерна в глаза не видел. Если бы кто-то с вашими возможностями поднял это дело сейчас, когда империя считает каждый мешок, ему бы это очень зачлось.

Фон Вальде поднял голову.

— Вы предлагаете мне дело?

— Я предлагаю вам корону, ваше сиятельство, — сказал я. — Только не ту, о которой вы мечтали. Тому, кто найдёт, куда за восемь лет уходило зерно из имперских складов, поставят памятник при жизни.

Он ушёл, не попрощавшись.

А через месяц из Острога пришло уведомление, что окружное управление наместника открывает дознание по старому делу о недостачах, и что для дачи показаний вызываются лица, поименованные в списке.

Первым в списке стоял Радован.

Он читал это уведомление, сидя на полу в коридоре, потому что ноги его не удержали. А потом заперся у себя и не выходил до вечера.

Вышел он с красными глазами, но с прямой спиной.

— Поеду, — сказал он. — Я всё помню, Войцех. До последней накладной. Я эти цифры четыре года во сне вижу.

От Изабелль Грейфам пришла одна-единственная записка.

Ни герба, ни печати, ни обращения. Просто лист, сложенный вчетверо, и три строки её твёрдым почерком:

'Закладная банкирского дома Розенберга по наделу 47-В погашена в полном объёме и снята. Расчётные бумаги высланы отдельно. Дом благодарит за исправность.

p.s. Я не ошиблась в вас. Ошиблась только в том, что решила, будто вас можно использовать'.

Я перечитал постскриптум дважды, положил записку в сундучок к остальным письмам и больше о ней не думал.

Юлиан Вернер объявился в конце октября.

Приехал верхом, один, в старом кафтане, и попросил доложить о себе, как положено, через слугу. Я велел проводить его в кабинет и налить чаю.

Он сел, оглядел комнату, в которой прожил полгода, и сказал:

— Я к вам наниматься, барон.

Вот честное слово, я такого не ожидал.

— Мне некуда деваться, — продолжал он ровно. — В столице надо мной смеются. В округе меня знают как человека, уморившего четыреста десятин. Денег у меня нет. Зато я умею вести хозяйство и умею считать, и вы это знаете лучше других, потому что видели мои поля до того, как они встали.

— Видел, — сказал я.

— Возьмите управляющим на дальний клин. На жалованье, без доли. Я справлюсь.

Я думал недолго.

Человек был въедливый, дотошный и работящий до одури. Всё, что его сгубило, это вера в имперский порошок и привычка гнать рекорд любой ценой. Первого больше нет, второе лечится, если рядом стоит кто-то, кто вовремя даёт по рукам.

— Возьму, — сказал я. — На двух условиях. Первое: катализатор на моей земле не появится никогда, даже в мыслях. Второе: если я говорю, что поле идёт под пар, оно идёт под пар, и спорить со мной вы будете до решения, а не после.

Вернер встал и коротко поклонился.

Работал он у меня потом одиннадцать лет.

Русло на центральный округ я потянул в ноябре.

Это оказалось легче, чем в первый раз, потому что теперь у меня был не один узел, а два, и второй, под усадьбой, за осень налился так, что светился на всю пещеру. От него я и повёл нитку, на юго-запад, через мёртвые земли, туда, где восемь лет назад из реестра вычеркнули сорок тысяч десятин.

Якорей там не было. Зато были люди.

Дорн уехал с первым семенным обозом и увёз с собой двести пудов семян мучника, шесть бочек грибной взвеси и подробное наставление, написанное мной от руки на двенадцати страницах. Как замачивать. Как сажать гнёздами. Почему нельзя сыпать катализатор. Что делать, если росток встал на стебле.

Он писал мне потом всю зиму.

Первые письма были злые: не всходит, вымерзает, мужики не верят, местный наместник требует бумагу с печатью. Потом пошли другие. К февралю в трёх волостях под Лемарком поднялись первые поля, и Дорн написал, что видел, как баба стояла на краю такого поля и выла в голос, а её никто не утешал, потому что все стояли и молчали.

К весне мучник сажали в одиннадцати округах.

Он рос хуже, чем у меня. Медленнее, реже, с провалами. Ему не хватало живки, и грибница добирала её из последних сил, и уровень поднимался не на шесть процентов в сутки, а на четверть процента.

Но он рос.

Радован женился в декабре.

Невесту звали Ядвига, она была дочерью преславицкого бондаря и держала моего помощника в кулаке с первого дня знакомства, за что я лично был ей благодарен.

Свадьбу играли в усадьбе, потому что больше нигде не помещались. Столы поставили в зале, в столовой и в коридоре, и всё равно половина народа гуляла во дворе у костров, благо декабрь выдался сухой.

Мать плакала. Элиза, которой шёл тринадцатый год и которая считала себя взрослой дамой, весь вечер строго следила за порядком на женском конце стола. Ванда командовала кухней и трижды подряд заявила, что всё пропало, а потом вынесла третью перемену. Лука напился и рассказывал молодым про пользу отвара пижмы так подробно, что невеста краснела. Бреннер притащил бочонок чего-то настолько крепкого, что Иржи потом клялся, будто у него нога заново заболела. Гжегош пришёл с женой и четырьмя детьми, и младшая его дочь весь вечер таскала со стола пироги. Даже Казимир Корн явился с подарком, и подарок оказался приличный, а Корн весь вечер жаловался на цены и уехал последним.

А посреди всего этого сидел дед Витольд.

Его привезли из деревни на телеге, укутанного в три тулупа. К зиме он совсем сдал, путал имена, звал Ванду покойной женой и спрашивал у Стася, где тут выход.

Но в тот вечер с ним что-то случилось.

Он оглядел зал, нашёл глазами Радована в новой рубахе, поманил его пальцем и сказал совершенно ясным голосом:

— Ну наконец-то, внучек. Я уж думал, не дождусь.

Радован опустился рядом с ним на колени.

— Витольд…

— Молчи, — старик похлопал его по руке. — Я знаю, что не внук ты мне. Я, парень, не всегда путаюсь. Просто мне так спокойнее, понимаешь? У меня своих-то никого не осталось. — Он пожевал губами. — Ты первенца-то Витольдом назови, а? Хорошее имя. Благородное.

— Назову, — хрипло сказал Радован.

— Ну вот и ладно.

Дед просидел с нами до полуночи, пил разбавленное вино, помнил всех по именам, дважды рассказал историю про то, как возил меня с картошкой в город и как мы объехали очередь у ворот. Потом уснул прямо за столом, и его отнесли наверх.

Он умер в феврале, во сне. Радован назвал сына Витольдом в июне.

С Беатрис у нас всё вышло не так, как в песнях.

Она за то лето не сказала мне ни одного слова о чувствах, и я ей тоже. Мы просто работали рядом. Она приносила дичь на сотню человек, ходила по границе с дрожником, вытаскивала меня из леса, стояла у сарая, скрестив руки, когда меня привозили полумёртвым, и смотрела так, что я потом два дня не мог смотреть ей в глаза.

В ночь после свадьбы, когда гости разбрелись и во дворе догорали костры, я вышел на крыльцо и застал её там.

Она сидела на верхней ступеньке, в наброшенном тулупе, и глядела на угли.

Я сел рядом.

Долго мы молчали.

— Всё, — сказала она наконец. — Теперь ты барон.

— Угу.

— Баронам полагается жена из хорошего дома. С приданым и с гербом.

— Кто это сказал?

— Все говорят.

— Все говорили, что на моём участке ничего не вырастет, — сказал я.

Беатрис фыркнула.

Потом ещё помолчала.

— Я не умею вести дом, Войцех, — сказала она глухо, глядя в угли. — Я умею стрелять и свежевать. Я в платье последний раз ходила в двенадцать лет. Я не знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах.

— А я знаю, как говорят с людьми, которые приезжают в каретах?

— Ты научился.

— И ты научишься. Или не научишься, и мы будем принимать их вдвоём: ты с луком, я с лопатой. Тоже вариант.

Она наконец повернула ко мне лицо.

— Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

— Понимаю, — сказал я. — Только я тебя за язык не тянул, ты сама начала. Я эту тему два года обходил стороной, потому что был должен банку две с половиной тысячи и жил в амбаре.

— Дурак ты, — сказала Беатрис.

И положила голову мне на плечо.

Больше в ту ночь мы ничего друг другу не сказали.

Обвенчались мы весной, после посевной. Мать плакала опять, Элиза несла цветы, а Корнепий, которого я на всякий случай попросил в тот день не показываться, всё равно вылез из-под земли посреди двора и распугал половину гостей.

Последний раз в том году я выехал в поле в конце ноября.

Выпал первый снег, ровный и тонкий, и мои четыреста двенадцать десятин лежали под ним белые и спокойные. Урожай был снят весь, до последней коробочки. В амбарах стояло столько муки, что Радован в своих ведомостях перешёл со счёта на пуды, а с пудов на возы.

Я доехал до дальнего клина, того самого, который оставил под пар, слез с лошади и прошёл немного пешком, проваливаясь по щиколотку.

В кармане у меня лежала горсть семян.

Не мучника. Их я вёз в другое место и по другому поводу. Это были семена того самого реликта, которого я вывел за лето: тучница с крупным маслянистым зерном, которую я собирался вести дальше, к весне, к следующей культуре, к тому, что будет после хлеба.

Потому что хлеб мы, считай, сделали. Не до конца, не везде, не навсегда. Но империя этой зимой не умирала с голоду впервые за восемь лет, и в столичных лавках снова стояла мука, и на фронте солдат получал свои свой брусок в подсумке и знал, что завтра получит ещё.

А после хлеба людям нужно масло. Потом мясо. Потом молоко. Потом сад.

Я присел на корточки и разгрёб снег ладонью.

Земля под ним была тёплая. Не в смысле градусов, а в том смысле, в каком тёплой бывает живая земля. Взор Фермера показал мне её честно, без округлений.

/Поле № 12. Уровень живки: 4,1%./

/Состояние: восстанавливается. Прогноз на весну: пригодна к возделыванию без ограничений./

Четыре процента.

Полтора года назад я стоял на своей глине с половинкой картофелины в руке и видел ноль целых семь десятых, и это был лучший показатель на всём участке.

Я выкопал пальцем ямку, положил в неё одно семечко и присыпал землёй. Прижал сверху ладонью, как прижимал тысячу раз до этого.

Оно всё равно не взойдёт до весны, я это знал. Просто мне так было надо.

Потом поднялся, отряхнул колени и оглянулся.

За спиной, версты за две, дымила Преславица. Над крышами стоял ровный столб дыма из кузницы. По дороге ползла телега, и на телеге кто-то пел, и голос доносило до самого поля. В усадьбе меня ждали мать, сестра, Радован со своей Ядвигой, Ванда с котлами и рыжая охотница, которая, если её не остановить, к ужину непременно притащит очередного кабана.

Я вспомнил самое начало. Первую ночь на этой земле, когда у меня не было ничего, кроме лопаты и участка, который все считали проклятым.

А потом сел на лошадь и поехал домой.

Работы на весну было много.

Уважаемые читатели! На этом цикл «Системный фермер» завершён. Спасибо вам, что были с нами. Очень надеемся, что смогли вас порадовать, и что встретимся с Вами в других наших циклах.

Всего доброго!