Огромный военно-транспортный Ил-76 гудел четырьмя турбинами так, что плотный, вибрирующий гул, казалось, въедался прямо в череп. В холодном сером грузовом отсеке пахло авиационным керосином и промёрзшим металлом. Где-то далеко внизу, под плотным одеялом январских облаков, тянулись бесконечные, засыпанные снегом хребты Урала, разделявшие империю на «до» и «после».

Наступил 1987 год. Год, который в моей прошлой памяти стал началом конца, а в этой — становился моим личным вызовом.

Я сидел в жёстком кресле у борта. Слева, чуть поодаль, устроились полковник Зорин и капитан Сазонова — тихо, доверительно о чём-то ворковали. Ещё тогда , я приметил, что между Наташей и майором, её мужем, пробежала кошка. А теперь мне, старому солдату, не знающему слов любви, стала ясна и причина. Служебный роман с полковником. Ну кобель, ну хват. И ведь из себя правильного строит. Впрочем, чужие отношения — не моя забота.

Я отвернулся, засунул руки в карманы куртки и тупо уставился на паутину стальных тросов на рампе. Голова всё ещё гудела — но уже не от рёва двигателей, а от осознания той, той задницы в которой я сейчас балансирую.

Моя первая студенческая сессия завершилась. Мягко говоря, с приключениями. Почти всё я сдал хорошо. А вот с химией случился полный, безоговорочный облом.

Первый же экзамен я завалил.

Просто не выдержал. Разум дал сбой, перегорел, как копеечный предохранитель под тройным напряжением. Безумный предновогодний марафон, который устроил мне Зорин со своими бесконечными отчётами, помноженный на изнурительную грамматику Таисии Петровны и драконовские требования преподавателей, выжал меня досуха. Плюс после того их химического «угощения» на даче я двое суток ходил как мешком пришибленный. На экзамен явился со свинцовой головой, перенервничал перед строгим доцентом, перепутал валентности в простейшей цепочке — и схватил жирную двойку.

Холодный душ. Пересдачу назначили на утро девятого января.

И вот вечером восьмого, когда я сидел в коммуналке, обложившись учебниками по неорганической химии и вдалбливая в чугунную голову свойства галогенов, в прихожей оглушительно зазвонил телефон.

Я сорвал трубку. Спокойный, деловой голос Наташи:

— Игорь, привет. Собирай вещи. Завтра утром летим в Москву. Будь у подъезда как штык, машина в шесть.

Я на секунду онемел — а потом меня взорвало:

— Наташа, вы там в своём Комитете совсем берега попутали?! Какой полёт?! У меня завтра в девять утра пересдача! Завалю — декан, матушка Марины, сотрёт меня в порошок и отчислит к чертям!

— Жди, — коротко бросила Сазонова и повесила трубку.

Я , мысленно посылал всю их контору по самому длинному таёжному маршруту. Но не успел дойти до комнаты, т телефон зазвонил снова.

— Игорь? — голос Наташи был ленивым, почти сонным. — Вопрос решён. Химия твоя закрыта. В ведомости стоит «хорошо». Собирай чемодан.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Внутри разлилась странная, липкая пустота.

От оперативности я, конечно, обалдел. Но радоваться почему-то не хотелось. Наоборот — к горлу подкатил холодный ком паршивого предчувствия.

Если КГБ теперь решает мои учебные проблемы одним звонком из Управления — пиши пропало. Это классический троянский конь, заботливо подложенный под дверь. С этой минуты я для всего института официально становлюсь блатным сынком с волосатой лапой наверху. Любой препод, любой декан отныне будет знать: Пахомова трогать нельзя, за ним серьёзные люди в погонах. Моя мечта о тихой, учебе — и без того уже захлебнувшаяся в этой шпионской круговерти — окончательно превратилась в фарс. Они вяжут меня по рукам и ногам невидимыми, но стальными нитями долга. Да и какой из меня после такого выйдет специалист? Тем более что советская стоматология и так плетётся в хвосте мировой, а настоящую школу мне предстоит проходить уже там, в Америке.

Но с другой стороны.

Я усмехнулся, глядя в тёмное хабаровское окно, за которым кружила январская метель. С какой стати мне рефлексировать? Этот марафон, из-за которого я перегорел и завалил экзамен, устроили они? Они. Мою память выжимали досуха? Они. Вот пусть сами мои двойки и разгребают. Своё я ещё заберу, а пока дают халяву — надо брать и не морщиться.

Когда тяжёлые колёса шасси с глухим ударом и визгом резины коснулись обледенелой полосы, за окном уже окончательно стемнело. Сели где-то на военном аэродроме в Подмосковье. Едва рампа поползла вниз, впуская в отсек сырой морозный воздух и запах гари, нас уже ждал армейский УАЗ — обычный, серый, с брезентовым верхом, сквозь щели которого безбожно сквозило.

Я усмехнулся, глядя, как Наташа брезгливо наморщила нос, забираясь вслед за мной на жёсткое заднее сиденье. Ну да, понятно. Это в Хабаровске она — роскошная капитан Сазонова, и звезда местного масштаба на своей вишнёвой «восьмёрке». А здесь, в столице, таких, как мы, три рубля за километр в базарный день. И полковник Зорин тут никто. Провинциальные чины, привёзшие в Центр ценный груз. Ковров нам никто расстилать не станет.

Мне-то терять было решительно нечего. Я запрыгнул на сиденье, откинулся на жёсткую спинку и закрыл глаза. Решать я сейчас всё равно ничего не решаю. Будь что будет.

Мысли невольно вернулись к Марине. С ней снова вышел полный разлад. После того как я, решив больше не юлить, рассказал ей про свой «контракт» с Конторой, она словно зажалась. Стала настороженной, чужой. И сколько я ни объяснял, что выбора у меня не было, Марина всё реже и неохотнее оставалась у меня в коммуналке. Вчера, перед самым выездом, я пытался ей дозвониться. Длинные, гулкие гудки в пустоту. Не ответила.

«Что ж, такова жизнь, — цинично подумал я, чувствуя, как ворочается внутри холодный, взрослый опыт. — Может, так и надо. Ещё одно подтверждение моего старого правила: не привязывайся ни к кому. Слишком дорого потом обходятся осколки».

Перед отъездом я набрал родителей. Коротко соврал, что еду с другом в Москву на пару недель — посмотреть столицу, закрыть кое-какие хвосты. Покидал скромные пожитки в сумку — и вот я здесь. Готов к очередному прыжку в неизвестность.

Впереди, насупившись, сидел Зорин. Похоже, его самолюбие тоже сейчас знатно страдало. В Хабаровске он вершил судьбы, а тут ехал рядовым сопровождающим, и эта столичная приземлённость явно била по его полковничьему эго. Ну-ну. Посмотрим.

А у меня в голове вертелись два конкретных вопроса, ответы на которые предстояло получить в ближайшие часы.

Первый: куда именно нас везут? Если прямиком в Центральный аппарат — дело дрянь. Слишком много я наговорил на той даче под транквилизаторами. Все эти мои тезисы про неизбежный крах Союза, про гласность как яд, про приватизацию партийных денег комсомольцами. В восемьдесят седьмом за такое расстрелом уже не пахнет — а вот запереть в ведомственном «санатории» закрытого типа и вдумчиво, по косточкам, разобрать мой мозг — это запросто.

Второй: если едем не на Лубянку, а к старому другу Зорина — окажется ли тот таким же циничным хранителем номенклатурных благ, как я предполагаю? И если да — на каком языке с ним говорить, чтобы продать свои знания подороже и не продешевить на этой финальной распродаже империи?

УАЗ дёрнулся, взревел мотором и покатил по заснеженной бетонке в сторону глухого московского шоссе.

Ехали долго. Но когда наконец въехали в город, я, грешным делом, начал получать настоящее удовольствие. Москва восемьдесят седьмого — сонная, заваленная грязным январским снегом столица угасающей империи. Жёлтые огни редких фонарей, проступающие из морозной дымки сталинские высотки, медленные троллейбусы, похожие на озябших синих китов. Даже московские пробки — тогда ещё ленивые, из «Волг» и чадящих «Икарусов» — вызывали острую, щемящую ностальгию. Пробкам я был даже рад: можно спокойно разглядеть из окна город из моей прошлой-будущей жизни.

Ближе к центру сказка закончилась. Нас жёстко тормознул патруль ВАИ. Оно и понятно: обшарпанному, заляпанному армейскому уазику с немосковскими номерами кататься по столице не полагалось.

Зорин тут же попытался блеснуть грозными красными корочками, приоткрыв запотевшее стекло. Но увы — столичный асфальт быстро обламывает провинциальную борзость. Ваишники и бровью не повели. Корочки не проканали. Строгий лейтенант в белой портупее вежливо, но непреклонно потребовал документы у всех. Пришлось и Наташе, и мне лезть за бумагами.

После этого показательного щелчка по носу Зорин окончательно заскучал. Уткнулся подбородком в воротник шинели и всю дорогу молчал как сыч.

Я искоса поглядывал на его насупленный профиль и мысленно усмехался. Так-так, Илья Игоревич. Папаня со взором горящим. Ведь если вдуматься — помимо очевидного эго и слабости к молодым женщинам (роскошная Наташа под боком явно тешила его самолюбие), нежелание перемен было у него абсолютно логичным. Понятно же, за какое старое он держится. При этой угасающей системе у него есть всё: прочное положение, уважение подчинённых, понятная цель, статус и верная краля рядом. Зачем ему перемены? Перемены для него — личная смерть. И вот он, болезненно упрямый идеалист, пытается соломинкой остановить летящий под откос бронированный танк истории.

Вот только кто ему это объяснит? Уж точно не семнадцатилетний «провидец» с заднего сиденья.

Выскочив из Москвы, мы снова помчались — теперь на север. Через полчаса въехали в густой лес, который минут через десять так же резко оборвался, и мы упёрлись в шлагбаум.

На этот раз нас встречали не суровые ваишники, а сержант милиции в новеньком тулупе — из спецдивизиона охраны. Поначалу он скользнул по нашему облезлому армейскому чуду презрительным, скучающим взглядом столичного стража: мол, куда вас несёт, провинция, тут вам не лесоповал. Но Зорин, не меняя хмурого лица, протянул в окно спецпропуск и те самые «непробиваемые» корочки.

Сержант вальяжно взял их, удалился в тёплую будку — и вернулся на удивление быстро. Куда только делась спесь. Поднял шлагбаум, козырнул и даже вежливо махнул нам на прощание рукой.

И мы въехали. Прямо в 21 век.

За высоким забором лежал совсем иной, отрезанный от советской серости мир. Двух- и трёхэтажные кирпичные коттеджи с огромными окнами, кованые ажурные ограды, укрытые на зиму плотными чехлами декоративные фонтанчики, которые летом, должно быть, лениво журчали под вековыми соснами. УАЗ мягко катил по идеально расчищенной дороге сквозь живописный заснеженный посёлок. Вокруг стояла звенящая, благородная тишина — покой и сытое, вековое довольство.

Я прекрасно понимал, куда мы приехали. Закрытый заповедник для партийной и номенклатурной элиты.

Это что же получается, граждане хорошие? Денег в стране нет, но вы там держитесь? Вы тут, за глухим трёхметровым забором в сосновом бору, красиво отдыхаете под импортный балычок и французский коньяк, а рабочее быдло пусть за синей варёной колбасой да талонами на сахар часами на морозе выстаивает?

В биржевой торговле есть термин — «стадный синдром», эффект толпы. Чем больше народу безумно скупает бесперспективный актив, тем правильнее каждому кажется его собственное решение. Цена летит в космос, раздувается гигантский смертельный пузырь, готовый вот-вот лопнуть, но толпа всё хапает и хапает — потому что «все же берут».

Так и вся наша огромная неповоротливая страна жила в этом затянувшемся иллюзорном пузыре стабильности. Покупали ложь, покупали дефицит, верили в вечность системы. До тех пор, пока Михаил Сергеевич со своей гласностью не попытался открыть людям глаза. Открыл — на свою же голову, и первым огрёбся по полной, когда пузырь лопнул, похоронив под обломками и его самого, и всю эту дряхлую элиту, что так уютно отдыхала за ажурными заборами.

Зачем им перемены? Перемены для них — личная смерть.

УАЗ мягко притормозил у красивого двухэтажного дома. И вот тут я невольно присвистнул про себя.

У крыльца, припорошённая снегом, стояла «Чайка».

Так-так. «Чайка». Не «Волга» даже — «Чайка». Машина, которую в стране не купишь ни за какие деньги, потому что она в принципе не продаётся: только по спецразнарядке, только высшему эшелону, министрам да членам ЦК. Если хозяин этого дома катается на «Чайке» — значит, сидит он где-то очень, очень высоко. Гораздо выше скромного полковника Зорина.

И тут я задумался. Если Пётр Васильевич — а я почти не сомневался, что дом его, — живёт вот так, то либо он совсем не тот, за кого себя выдаёт, либо в самом КГБ верхушка давно устроилась куда сытнее, чем полагается скромным рыцарям плаща и кинжала.

Впрочем, что я вообще знал о них, о настоящих? Только то, что читал потом, в $1990$-е. А тогда, в $1990$-е, было модно всё поголовно поливать грязью, лить помои вёдрами — контора, партия, всё скопом. Правда там мешалась с враньём так, что не разберёшь. А потом… потом мне уже стало не до того. Я варился в собственном котле, в другой стране, в другой жизни.

Странная всё-таки штука судьба. И что же я такого натворил в той, прошлой жизни, что вселенная взяла и зашвырнула меня обратно сюда, в этот стылый сосновый бор $1987$-го? Хотя нет. Глупо философствовать. Может, и не было никакого высшего замысла. Может, просто атом какой-нибудь встал не туда — и вот я здесь. Ищи потом смысл там, где его нет.

Мы вышли из машины и поднялись на крыльцо.

Дом внутри оказался — тихий, сдержанный и по-настоящему красивый. Весь интерьер просторной гостиной сочетал в себе черты викторианской респектабельности и тяжелого английского стиля, густо замешанного на номенклатурной роскоши. Никакого аляповатого шика с коврами на стенах и чехословацким хрусталем в серванте, который я успел повидать в этой жизни. Стены от пола до середины были обшиты филенчатыми панелями из благородного темного мореного дуба, переходившими выше в тисненые обои глубокого винного оттенка. Пол устилал тяжелый шерстяной ковер ручной работы с приглушенным персидским узором, скрадывавший любые шаги.

У массивного камина, облицованного зеленоватым мрамором, расположились два глубоких кожаных кресла «Честерфилд» с характерной каретной стяжкой, . Рядом на лакированной дубовой тумбе т новенький японский телевизор Sony Trinitron — вещь безумно дорогая и статусная.

Но всё это будто нарочно отступало на второй план, уступая место настоящему антиквариату.

В углу гостиной возвышались исполинские напольные часы конца XIX века в футляре из шпона пламенного махагони, увенчанные резным карнизом с латунными фиалами. Сквозь тяжелое стекло выверенно раскачивался массивный маятник, а за резным циферблатом, украшенным диском фаз Луны и гравировкой старинного лондонского мастера, мерно и гулко, словно само время, билось механическое сердце дома. Каждые пятнадцать минут часы издавали глубокий, бархатистый перезвон .

По стенам, подсвеченные скрытыми софитами, висели картины — явно недешёвые и явно не из комиссионок. Мой взгляд из будущего сразу выхватил четыре подлинных шедевра русской классической школы и европейского реализма.

Такие вещи в 1987 коллекционировали именно те, кто уже понимал: бумажные деньги — тлен, а вот холст хорошего мастера и старое золото переживут любую власть. Модно сейчас было вкладываться в это. Дальновидно.

Ну что тут скажешь. Видал я дома и покруче — в той, будущей жизни. Так что робеть и открывать рот от восторга я не собирался.

Мои сопровождающие — Зорин и Наташа — как-то сами собой замялись у порога. Топтались, не проходя дальше прихожей, будто ждали приглашения. И вот это было любопытнее самого дома.

А я, не будь дурак, спокойно, как был, в обуви, прошёл в большую прихожую-холл и по-хозяйски уселся на широкий кожаный диван.

Пусть смотрят.

Потому что до меня начало доходить главное. Кто-то очень неглупый и очень влиятельный нарочно устроил всю эту мизансцену. И «Чайку» у крыльца, и то, что грозного полковника Зорина здесь мурыжат у порога, как мальчишку на побегушках. Всё это говорило об одном: хозяин дома хотел, чтобы Зорин отчётливо понял своё место. Что он тут — никто. Пешка, доставившая посылку.

А раз так — то и разговор со мной этот человек собирался вести совсем на другом уровне. Через голову Зорина.

Что ж. Это меня как раз устраивало.

Хозяин дома появился минут через десять.

И это был совсем не тот приятный, вальяжно улыбающийся Пётр Васильевич, каким он рисовался мне раньше. Было отчётливо видно: хозяин чем-то глубоко расстроен, а то и не на шутку зол. Тяжёлая складка залегла между бровей, движения стали резкими, угловатыми.

Пожав руку Зорину сухим, механическим жестом и мазнув по мне странным, оценивающим взглядом сбоку, он холодно кивнул Наташе. А у самого входа в комнату по-барски бросил:

— Извините, капитан Сазонова, но вам лучше пройти в столовую. Там горничная, накормит вас с дороги.

Наташа от такого неприкрытого щелчка по носу заметно побледнела. Одним движением руки её приравняли к прислуге и отправили на кухню — чтобы не путалась под ногами у серьёзных господ. Но лицо она держать умела безупречно. Лишь чуть сжала губы, проглотила обиду, вежливо кивнула и послушно отступила в коридор.

Зорин при виде этой мизансцены насупился ещё сильнее, брови сошлись у переносицы. Но промолчал. Против лома нет приёма — особенно когда этим ломом ворочают на самом верху.

Пётр Васильевич молча пригласил нас пройти дальше. Войдя, он первым делом подошёл к стене и с тихим щелчком открыл встроенный дубовый бар с зеркальной подсветкой.

И тут меня снова накрыло плотное, непреодолимое дежавю.

В мягком тёплом свете на стеклянных полках выстроилась такая кавалерия, что у обычного советского гражданина в восемьдесят седьмом случился бы инфаркт прямо на пороге.

Элитный шотландский виски — Macallan, Chivas Regal в пижонской серебристой коробке, дымный Laphroaig для понимающих, чёрный лаковый Johnnie Walker, тот самый «чёрный квадрат» номенклатурных взяток. Коньячная артиллерия: фигурный декантер Hennessy XO, приземистый Remy Martin, строгий Camus. А в углу зеркальной полки сиротливо, но гордо поблёскивала золотистым боком бутылка настоящей мексиканской текилы — для обычного советского человека диковинная «кактусовая водка», для меня — очередной привет из будущего.

Про простые бутылки грузинского, армянского и молдавского можно было и не говорить — их тут будто стеснялись держать на виду. Хотя, кстати, из всей этой заморской бурды я почему-то всегда любил именно грузинский коньяк.

— Что будешь пить, Игоревич? — обернулся хозяин к Зорину.

— Э-э, ты ж знаешь. Я водку, — буркнул полковник.

Пётр Васильевич чуть заметно поморщился, достал бутылку «Столичной» — из тех, экспортных, что шли на импорт, — и плеснул Зорину в стакан. Рядом стояла бутылка пепси-колы с наклейкой на русском. А, ну да. Крымский разлив. Помню, помню.

— А мне «Чивас». На два пальца, — спокойно сказал я. — Если можно.

В комнате повисла короткая пауза.

Я видел хозяина со спины — и заметил, как он на долю секунды замер. Явно охренел от такой наглости семнадцатилетнего пацана. Но смолчал. Молча свинтил пробку с «Чиваса», плеснул мне ровно на два пальца — и, усмехнувшись про себя, протянул мне заодно бутылку пепси.

— Ну да, ну да. Растущий организм, — обронил он с лёгкой издёвкой. — Молоко бы тебе, а не это.

Я спокойно поднялся, подошёл, взял высокий стакан, нашёл на баре открывашку, налил себе пепси отдельно. А стакан с виски взял в другую руку.

Ну а что. Раз уж ломать шаблоны — так не по-детски.

а льда у вас нет?-спокойнот спросил я

— Пахомов, а ну-ка ты… — начал было Зорин, багровея.

— Погоди, — остановил его Пётр Васильевич, не оборачиваясь. И, повернувшись ко мне, прищурился: — Что, любишь виски?

— Люблю, — я кивнул. — А водку никогда не понимал. По мне так спирт разведённый. Ни вкуса, ни радости.

— А что больше любишь? — он явно решил поддеть мальчишку. — Из виски.

Я снова пожал плечами.

— Вообще-то «Джек Дэниелс». Но у вас его нет. Ну да ничего, «Чивас» тоже сойдёт.

— Твою мать, Игорь, тебя опять несёт, — подумал я

Но, к моему удивлению, Пётр Васильевич не разозлился. Наоборот. Он усмехнулся — уже иначе, с настоящим, живым интересом — и нажал кнопку на столе.

В дверях тут же возник крепкий парень в спортивном пиджаке, который трещал на его широких плечах по швам. Секретарь. Или, вернее, охрана. Или всё разом.

— Серёжа, скажи Софье — пусть льда принесёт, — распорядился хозяин.

Парень молча кивнул и притворил за собой дверь.

Мы расселись. Пётр Васильевич указал мне на глубокое кожаное кресло с изогнутой, обнимающей спинкой — и сам опустился напротив.

Повисло тягостное, вязкое молчание.

Я неторопливо смаковал виски, глядя, как оседает золотистая плёнка на стенках стакана. Зорин, насупившись, махнул свои сто грамм «Столичной» залпом, крякнул и запил пепси. Хозяин налил себе тоже — но пил медленно, задумчиво, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда.

Он молчал. И я молчал.

Пётр Васильевич пристально, тяжело посмотрел на меня поверх своего стакана и вдруг, без всяких дипломатических прелюдий, спросил:

— Скажи мне, Игорь… То, что ты наговорил тогда, на хабаровской даче… Ты сам-то в это искренне веришь?

Я молча пожал плечами, сделав крошечный глоток. Виски в этом доме был превосходный, но распускать язык я не собирался.

Пётр Васильевич медленно поднялся из кресла, подошёл к огромному окну, за которым тихо падал густой январский снег, засыпая сосновые лапы, и заговорил, не оборачиваясь:

— Понимаешь… тебя ведь там писали. На плёнку. Каждое слово.

Я мысленно усмехнулся. Ну ещё бы. Кто бы сомневался.

— Мы отдали твои хабаровские «ноябрьские тезисы» на экспертизу, — продолжал хозяин, разглядывая заснеженный посёлок за стеклом. — Дали почитать ведущим психологам и аналитикам Центра. И знаешь, какое дело вышло? Все они в один голос сходятся: это вещает не парень семнадцати лет. Это говорит состоявшийся, взрослый, битый жизнью человек. Но даже это не самое странное. Смоделировать экономические процессы такого масштаба может лишь тот, кто либо точно знает, как всё произойдёт, либо искренне верует в свои выкладки, обладая при этом глубочайшими академическими знаниями.

Я снова про себя ухмыльнулся.

Академические знания. Ну-ну. Понятно же, что в восемьдесят седьмом году, чтобы надыбать, сопоставить и выдать ту макроэкономическую картину, которую я нарисовал под коньяком с химией, яйцеголовому доценту пришлось бы минимум год сидеть в закрытых архивах и лопатить спецхран с зарубежной периодикой. А в моё время обычная поисковая сеть выдаст тебе весь этот анализ по первому же запросу за одну минуту.

Пётр Васильевич резко повернулся от окна.

— Так как знать это будущее ты физически не можешь… Тогда у меня один простой вопрос. Как, Игорь?

— Да, Петя,он… — подал голос Зорин.

— Погоди, полковник, — досадливо, не глядя, оборвал его Пётр Васильевич. — Я слушаю. Ну, Игорь?

Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.

Я снова посмотрел ему прямо в глаза. Потом молча встал.

На столе лежал отрывной блокнот и карандаш. Я подошёл, наклонился и написал три строки.

Дмитрий Поляков.

На два дня про меня забыли.

Отвели в небольшой деревянный домик у старых, заваленных сугробами ворот в самом дальнем углу территории — и оставили в покое. И я был этому только рад.

Во-первых — звенящая, ватная тишина соснового леса. Во-вторых — полное отсутствие суеты,В третьих кормили строго по расписанию, как в хорошем пионерлагере: раздавался негромкий стук в дверь, я открывал — а на пороге уже стояли алюминиевые кастрюльки. Первое, второе и обязательный домашний компот.. Поставили и ушли. Идиллия.

Я спал. Ел. Чистил широкой деревянной лопатой снег вокруг дома — снег валил не переставая, будто небо решило похоронить под собой всю Московскую область. Отжимался до седьмого пота. И писал.

Писал свой главный план.

На листах обычной школьной тетради в клеточку я выстраивал схему нашей будущей игры. По крупицам вспоминал механику биржевых паник, восстанавливал, что именно нужно сделать перед роковым девятнадцатым октября восемьдесят седьмого и как ловить последующие волны.

Вообще, если убрать шелуху, в игре на бирже нет ничего сложного. Я давно уяснил простую истину: на финансовых рынках всё циклично. Меняются декорации, модные теории, названия активов и лица героев на обложках — но психология толпы и её вечный, животный страх остаются неизменными во веки веков. Те же самые правила, по которым рынок рухнет в восемьдесят седьмом, сработают и в девяносто седьмом, и в две тысячи восьмом, когда лопнет ипотечный пузырь и утянет за собой всю планету. Люди не меняются. Меняются только графики.

Так что за непререкаемую догму я взял именно этот психологический шаблон. И всю передышку по секундам разбирал, рассчитывал и раскладывал по полочкам грядущий восемьдесят седьмой — и всё, что за ним последует.

В сухом остатке выходила схема до неприличия простая.

Купить — и замереть. Заранее выставить приказ на продажу, чтобы в нужный момент выйти не глядя, не гадая, не слушая ни рынок, ни собственные нервы. А потом, получив деньги, зайти в акции Nike.

Почему Nike?

Да потому что незачем изобретать велосипед. Это была одна из немногих бумаг, которая по-настоящему выстрелила. И вытащил её на своих плечах один-единственный человек — Майкл Джордан. Контракт с ним, его невозможная, гениальная игра, эти самые «Аиры», за которыми школьники по всему миру будут выстраиваться в очередь и драться в подворотнях, — всё это будет тащить акцию вверх до самой середины девяностых. Больше тысячи процентов роста.

Тысяча процентов. Я знал это так же твёрдо, как то, что за зимой придёт весна. Так зачем мудрить, изобретать хитрые схемы и умничать? Бери проверенное и жди.

Я откинулся на скрипучем стуле, посмотрел на свою тетрадку в клеточку и почувствовал, как в груди разливается тёплое, самодовольное удовлетворение гроссмейстера, расписавшего партию на двадцать ходов вперёд.

Всё было гладко. Красиво. Логично. Комар носа не подточит.

И тут я мысленно сплюнул через плечо.

Гладко было на бумаге. Да забыли про овраги, а по ним ходить.

Вот в чём главная беда всех этих красивых планов, выписанных в тепле, в тишине, под домашний компот. В книжках оно как? Герой всё просчитал, начертил, разложил — и дальше идёт по своему плану, как трамвай по рельсам, гнёт свою линию до конца и в финале получает ровно то, чего хотел. С бантиком. И девушка ему в придачу.

А в жизни хорошо, если выстрелит половина твоих заготовок. Если хотя бы половина. Остальное придётся доигрывать на ходу, на ощупь, наглостью, кровью и матом. Потому что жизнь — она не читала твою тетрадку в клеточку. У неё свои планы, и в них ты, как правило, не значишься.

Уж я-то знал. Прожив одну жизнь до конца, я мог бы написать целый трактат о том, как самые железные, самые выверенные планы разбиваются о какую-нибудь такую мелочь, о какой ты и подумать не мог. О пьяного соседа. О сломанный телефон. О женщину, которая посмотрела не так.

Впрочем, тетрадку я всё-таки спрятал под матрас. План планом, а бумажка — это уже документ.

Адаптация к новой, столичной жизни давалась мне куда тяжелее, чем я думал.

И дело было вовсе не в быте. Метро, эскалаторы, толчея, дефицит, хитрая система в магазинах — всё это меня не трогало ни секунды. Я, человек из будущего, повидал города и побольше, и в московской подземке ориентировался лучше иного коренного жителя. Тут проблемы не было.

И связи мне были ни к чему .

Любой нормальный провинциал на моём месте землю бы рыл, чтобы обрасти в столице нужными знакомствами. Втереться к детям профессуры, набиться в приятели к отпрыскам номенклатуры, зацепиться за полезных людей. Связи в этом городе — всё. Ключи от всех дверей.

А мне это было не нужно. Совершенно. Потому что я-то знал: через четыре года вся эта столичная иерархия полетит вверх тормашками. Академики-отцы пойдут читать лекции за копейки, замминистры-папаши окажутся не у дел, а лощёные мальчики с их фирменными джинсами растеряются в новой жизни, как слепые котята. Все эти драгоценные связи, за которые тут держались зубами, через несколько лет не будут стоить ломаного гроша. Так на кой чёрт тратить силы, чтобы их выстраивать?

Нет. Мне нужно было совсем другое.

Мне нужен был просто живой человек рядом.

Вот в чём была настоящая беда. Я был один. Абсолютно, тотально один в огромном чужом городе.

В Хабаровске у меня были свои. Родители ,Марина, к которой можно приехать. Руслан, тусовками, куда всегда можно завалиться. Даже Лена — далёкая, чужая, но связанная со мной тысячей ниточек с самого детства. Там меня знали. Там я кому-то был нужен.

А здесь — никого.

Утром я шёл в институт, где меня вежливо не замечали. Сидел на лекциях среди чужих спин, на переменах стоял в стороне, пока вокруг гудели чужие компании — обсуждали чужие дачи, чужие дни рождения, чужие романы. Со мной были приветливы, корректны — и абсолютно равнодушны. Чужак, пришедший в середине пути. Инородное тело, которое коллектив обтекал, как вода обтекает камень.

А вечером я возвращался в пустую чужую квартиру. Квартиру внука Петра Васильевича, где всё было не моё: чужие книги на полках, чужие фотографии на стенах, чужой запах. Включал свет, грел чайник, садился к столу — и на меня наваливалась мёртвая, гулкая тишина жилья, в котором, кроме меня, не было ни единой живой души.

Вот это и убивало. Не отсутствие связей — отсутствие простого, тёплого, человеческого. Того, чтобы было с кем перекинуться словом вечером. Чтобы кто-то спросил: «Ну как ты? Как день?» Чтобы хоть одному человеку в этом миллионном городе было не всё равно, жив ты или нет.

За две жизни я, кажется, никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким.

Я — который так гордился своей самодостаточностью. Который любил повторять, что человеку никто не нужен, что привязанности — слабость, а осколки потом слишком дорого обходятся. Циник, волк-одиночка. И вот этот волк сидел вечерами в чужой квартире, пялился в стену и ловил себя на том, что готов заговорить с чайником, лишь бы услышать в ответ хоть чей-то голос.

Смешно. И горько.

Оказывается, можно прожить семьдесят лет, схоронить полмира, разувериться во всём — а всё равно человеку нужен человек. Простая, детская истина, которую я всю жизнь пытался отменить. И которая раз за разом настигала меня и била под дых.

Я говорил себе: терпи. Привыкнешь, обживёшься, найдёшь своих. Не может быть, чтобы в целом городе не нашлось ни одной родственной души.

Но пока их не было. И вечерами, в чужой звенящей тишине, слова про «потом» звучали не очень-то убедительно.

Оставалось одно — глушить это работой. Я садился за стол, включал лампу и уходил с головой в анатомию, в латынь, в свои записи о будущем. Считал дни. Писал схемы. Заполнял пустоту хоть чем-нибудь, лишь бы не слышать тишину.

Работа не лечила одиночество. Но хотя бы не давала о нём думать.

А за окном мела чужая московская метель. Огромный город жил, шумел, гудел миллионами голосов — и ни один из этих голосов не был моим.

В один из вечеров, когда голова уже трещала от учебников, а я, кажется, был готов заговорить даже с несуществующим котом, лишь бы услышать чей-то голос, — зазвонил телефон.

Я аж вздрогнул. Метнулся в прихожую, сорвал трубку.

— Игорь? Ты как там? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Петра Васильевича.

— Нормально, — попытался я ответить бодро.

— Ну-ну, — хмыкнул он. — Серёга говорит, выглядишь не очень.

Я мысленно чертыхнулся. И как он ухитрился? За два-то раза, что заезжал за рукописями, — успел не только конверты забрать, но и разглядеть, что я тут сохну от тоски. Глазастый чёрт. Впрочем, чему удивляться — их этому и учат.

— Да нормально всё, — буркнул я.

— Раз нормально — тем более собирайся, — отрезал старик. — Аркаша ждёт нас в «Праге». Через час.

— Э-э… — замялся я. — Пётр Васильевич, я это… на халяву как-то неловко идти. А своих денег у меня не то чтобы…

— Так, — оборвал он. — Во-первых, угощает Аркадий. А во-вторых — ты вообще соображаешь, кто мы с тобой такие, чтобы сказать Аркадию Львовичу «нет»?

— Такие и никто, — на автомате ответил я.

— Молодец, — усмехнулся он в трубке. — Быстро учишься. Серёга будет у входа. Тебе десять минут ходу.

— Хорошо.

— И вот ещё что, — он на секунду замялся, и в голосе мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Я тут дал Аркаше почитать твои выкладки. Ну, те, что ты мне пишешь. Полностью.

Я напрягся.

— И?

— И он сказал, что написано грамотно. Профессионально. — Пётр Васильевич выдержал паузу. — Только знаешь, что добавил? Говорит: если в этих бумажках поменять названия. Взять советский завод и написать, что он где-нибудь в Сан-Франциско. Убрать слово «пятилетка», вписать «квартальный отчёт». То, читая, вообще невозможно поверить, что это писал советский мальчик. Слишком уж по-ихнему мыслишь. По-западному. Будто не наш.

Он помолчал.

— Аркашу это, знаешь ли, зацепило. Крепко. Так что собирайся. Ждём.

Короткие гудки.

Я постоял секунду, глядя на трубку.

Ну вот. Хоть какая-то живая душа позвала. Пусть по делу, пусть эти двое старых лисов, у которых на уме одни опционы да ковчеги, — но всё лучше, чем ещё один вечер наедине с чайником и несуществующим котом.

Я быстро одел свой единственный костюм, глянул в зеркало — да, вид и вправду помятый, — и вышел в морозную московскую ночь.

До «Праги» и правда было минут десять пешком. Я шёл по вечернему Арбату, и город жил вокруг меня своей странной, пред перестроечной жизнью.

Несмотря на мороз, Арбат не спал. Тут уже вовсю пробивались первые ростки новой эпохи. У стен подъездов, притопывая от холода, гуляли металлисты — кожаные косухи длинные патлы , заклёпки, цепи. Кто-то бренчал на расстроенной гитаре, кто-то из чьей-то «Электроники» доносил хриплый метал.

Поодаль, на утоптанном снегу под фонарём, крутились брейкеры. В тонких куртках, в перчатках без пальцев, пар валил изо рта — а они всё равно вертелись, ходили на локтях, крутили «волну», и вокруг стояла толпа зевак. При минус пятнадцати. Молодые, дурные, счастливые.

А в тени подворотен, поодаль, кучковались любера.

Их я узнал сразу — по клетчатым штанам, по коротким стрижкам, по крепким, накачанным в подвальных «качалках» фигурам. Стояли молча, глядели на всю эту волосатую и вертлявую братию с холодной, спокойной ненавистью. Ждали своего часа.

И, как назло, дорога к сияющему входу в «Прагу» шла как раз мимо них.

— Э, слышь, — от группы отделился крепкий парень в клетчатых штанах и коротко стриженной башкой, шагнул мне наперерез. За ним лениво двинулись ещё двое. — Куда намылился такой красивый?

Я остановился. Оглядел их спокойно, без суеты. Трое. Крепкие, но не бойцы — качки. Мясо, накачанное для драки толпой, а не для настоящей стычки.

— В ресторан, — ровно ответил я. — Мимо иду. Проблемы?

— В рестора-ан, — передразнил стриженый, и его дружки заржали. — Ишь ты. А чё такой борзый? С Арбата, что ли, фраерок? Может, портфельчик почистим?

Они привыкли, что чужаки перед ними тушуются. Что достаточно надвинуться, зыркнуть, повысить голос — и человек сжимается, лепечет, отдаёт что просят.

Я не сжался.

— Слушай сюда, — сказал я тихо, спокойно, но так, что стриженый невольно осёкся. — Меня в этом ресторане ждут серьёзные люди. Из тех, к кому вас, ребят, и на порог не пустят. И если я войду туда с фингалом или задержусь — эти люди очень захотят узнать, кто именно на Арбате распускает руки. А захотят они узнать — узнают за полчаса. И тогда ваша качалка в подвале закроется на следующий же день, а вы поедете Родину защищать куда-нибудь на китайскую границу. Оно вам надо? Из-за моего портфеля, которого, кстати, у меня и нет?

Стриженый нахмурился. Он был туповат, но не настолько, чтобы не почуять: пацан не пугается, говорит ровно, и «серьёзные люди» из «Праги» — это не пустой звон. В восемьдесят седьмом слова про «серьёзных людей» из закрытого ресторана ещё имели вес.

— Да иди ты, — буркнул он наконец, отступая и делая вид, что это он так, для порядка. — Топай, фраер. Пока добрый.

— Всего доброго, — кивнул я и спокойно, не ускоряя шаг, пошёл дальше.

Спиной я чувствовал их взгляды — злые, но растерянные. Драться они не полезли. Расчёт оказался верным: любера — они хоть и звери в толпе, но пока чуют силу или власть за спиной чужака, связываться не спешат. Себе дороже.

У сияющего входа в «Прагу» уже маячила знакомая широкоплечая фигура.

Серёжа стоял, засунув руки в карманы пальто, и лениво наблюдал за всей сценой с люберами издалека. Даже не двинулся помочь — видно, оценивал, как я сам выкручусь.

— Складно ты их, — хмыкнул он, когда я подошёл. — Языком, а не кулаками. Пётр Васильевич это любит.

— А чего кулаками-то, — пожал я плечами. — Кулаками — это когда голова не работает.

Серёжа усмехнулся, окинул меня одобрительным взглядом и распахнул тяжёлую дверь.

— Проходи. Ждут.

Я проснулся ровно в девять утра. Всё-таки многолетняя привычка вставать рано давала о себе знать, даже если спать пришлось от силы часа три.

Кое-как отодрав голову от подушки, я дополз до ванной, залез под ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и сразу после этого сварил на кухне крепкий кофе.. С чашкой в руках я вышел в зал. Надо было вспомнить, где лежат мои учебники с тетрадями. Если я оставил их в спальне, где сейчас дрыхла Настя, это становилось проблемой — заходить туда и лишний раз шуметь совсем не хотелось.

Но проблема решилась сама собой. Из спашни послышался шорох, и в коридоре явилось форменное зомби.

Народное зрелище: помятая, мертвенно-бледная, завернутая в мою простыню как в римскую тогу, Настя представляла собой жалостливую смесь бездомного щенка, брошенного под дождём, и матёрого алкаша после месячного беспробудного запоя.

— Есть что-то попить?.. — прохрипела она, едва ворочая языком.

Уходя из спальни, я оставил ей на тумбочке полный стакан воды, но она его, судя по всему, уже осушила и даже не заметила.

— Кофе будешь? — спросил я, глядя на это стихийное бедствие.

Она не ответила, только тупо кивнула и поплелась следом за мной на кухню. Села на табуретку, кутаясь в простыню, и уставилась в одну точку на скатерти.

— Где моя одежда? — Настин голос всё ещё напоминал треск сухого валежника.

— В ванной, в тазу отмокает, — спокойно ответил я. — Туда ей самое место после вчерашнего.

— Ясно... — она судорожно вздохнула и потёрла виски. — Я плохо всё помню... Это ты со мной возился всю ночь?

Я молча кивнул, наливая ей горячий чёрный кофе в массивную кружку. Настя сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась и откинулась затылком на выбеленную стену. Я, не говоря ни слова, достал из аптечки бумажный блистер, выдавил таблетку цитрамона и протянул ей вместе со свежим стаканом холодной воды. Девчонка схватила таблетку, бросила в рот и снова стала пить — жадно, огромными глотками, пока стакан не опустел.

Немного отдышавшись, она хмуро посмотрела на меня снизу вверх.

— Я надеюсь... у нас ведь ничего не было?

Я не удержался и усмехнулся, прислонившись к кухонному притолоку:

— А ты сама как думаешь?

Настя внимательно посмотрела на моё абсолютно спокойное, даже слегка ироничное лицо, прислушалась к собственным ощущениям и уверенно качнула головой:

— Думаю, что нет.

Она покрутила головой по сторонам, оценивая обстановку, и спросила:

— Телефон там же стоит, в коридоре на тумбочке?

— Там же, — кивнул я.

Было очевидно, что в этой квартире она далеко не в первый раз. Судя по всему, жильё изначально принадлежало её брату — внуку Петра Васильевича, так что планировку Настя знала наизусть и прекрасно помнила, где здесь находится стационарный аппарат.

— Дед, привет… Да, всё нормально… Да, наверное, отравилась просто… Может быть. Дед, пожалуйста, у меня голова сейчас лопнет. Ты можешь Сергея прислать с моей сухой одеждой? Только родителям не говори, ладно? Они меня своими разговорами и нотациями просто замордуют… Нет, ничего не было… Он трупами не интересуется, а я ночью натуральным трупом была. Да, да, всё хорошо. Можно я потом у тебя отсплюсь?.. Да, хорошо.

Она повесила трубку и вернулась на кухню. Было видно, что Настю потихоньку начинает отпускать — в глазах появилась относительная осмысленность, хотя бледность никуда не ушла.

Отпив ещё глоток горячего кофе, она внимательно, словно видя меня впервые, посмотрела на меня поверх чашки:

— А ты странный.Ужинаешь с моим дедом. Возишься со мной всю ночь — причём не лапал, я это точно помню, хотя была в полуотключке. Живёшь в квартире Вадима, и у тебя везде идеальный порядок. Небрезгливый — вон, вещи мои даже замочить не поленился… Ты вообще кто такой?

Я улыбнулся, прислонившись к косяку:

— Я просто парень из провинции. Там таких много.

— Ну-ну, — хмыкнула она, недоверчиво сощурившись. — Значит, надо будет на практику обязательно туда попроситься. Где, ты говоришь, твоя провинция?

— Из Хабаровска я.

— Ого… Далеко же тебя жизнь забросила, — Настя покачала головой, откинула её на стену и устало закрыла глаза. — Ладно, ты на меня внимания не обращай. Через час Сергей приедет, шмотки привезёт, и я уеду.

Я молча пожал плечами и повернулся к кухонному столу. Раз уж выдалось свободное время, надо было заняться делами насущными. Я стал доставать из закромов все запасы еды, что у меня были. Жизненный опыт научил меня практичности, поэтому я всегда готовил себе сразу на несколько дней вперёд, чтобы среди недели не заморачиваться с готовкой.

Особого гастрономического разнообразия в моих запасах, конечно, не водилось, но для сытного мужского рациона хватало: пшённая каша, макароны по-флотски и начищенная картошка, которую я планировал зажарить по-деревенски, крупными дольками. Всё это я решил приготовить одновременно, задействовав все конфорки.

Так продолжалось минут десять. На кухне шкворчала картошка, а я методично помешивал рожки в кастрюле.

— Не, ты правда странный, — нарушила она молчание, лениво наблюдая за моими манипуляциями. — Другой бы на твоём месте уже вовсю знакомиться пытался, клинья подбивал, хвост пушил. Ты вообще хоть знаешь, кто мой дед?

— Знаю. Крутой перец, — не оборачиваясь, ответил я.

— Кто? Крутой перец? — Настя тихо засмеялась, тут же поморщившись — видимо, от смеха в виски знатно ударило. — Ну да… Мой дед — он такой.

— Я знаю, кто твой дед, — сухо оборвал я её, повернувшись. — Только ты-то здесь причём?

Настя от такой наглости даже глаза открыла и уставилась на меня. Видимо, к подобному тону в свой адрес она вообще не привыкла.

— Ну да, ну да… — ухмыльнулась она, пытаясь вернуть лицу независимое выражение. — Ладно. Девушка-то у тебя есть?

Я остановился на секунду, зависнув с ложкой над кастрюлей. Вопрос застал врасплох, но я быстро взял себя в руки и продолжил мешать макароны. Это убогое произведение советской пищевой промышленности требовало ежесекундного внимания. Серые, грубые рожки вели себя непредсказуемо: из состояния «твёрдые, как сухари» в состояние «разваренный однородный клейстер» они умудрялись превращаться буквально за одну секунду.

— Нет, расстались, — ответил я, подхватив кастрюлю и ловко отбросив рожки на дуршлаг.

— Боюсь даже спросить, из-за чего, — тихо заметила Настя.

Я закинул в кастрюлю хороший кусок сливочного масла, вернул туда макароны и потянулся за консервным ножом, чтобы открыть банку тушёнки. Вот что в это время было по-настоящему вкусным, так это советская гостовская тушёнка — сплошное кусковое мясо, а не соевый суррогат.

— Ну и правильно, что не спрашиваешь, — буркнул я. — Есть будешь?

Она вяло помотала головой.

— Так ты поэтому морду кирпичом делаешь и всех вокруг ненавидишь? — снова спросила она, возвращаясь к теме моего «снобизма».

— Да нет. Я, если честно, на это даже внимания не обращал. Просто новый город, новый институт, башка пухнет от всего сразу. Да и вы, москвичи, тоже снобы ещё те.

Настя слабо усмехнулась:

— Ну да, есть такое... «Понаехали тут», называется?

— Ага, вроде того.

В этот момент в прихожей раздался резкий звонок в дверь. Настя поднялась со стула, плотнее кутаясь в простыню, и пошла открывать.

«Слава богу, — с облегчением подумал я. — Сейчас эта зараза наконец-то уйдёт, и мне не придётся больше отдуваться и отвечать на её расспросы».

В квартиру зашёл Сергей, держа в руках какой-то пакет.

— Собирайся, — коротко кивнул он мне, проходя на кухню. — Едем сначала в ателье, а потом сразу к Петру Васильевичу.

— В какое ещё ателье? — удивилась Настя, заглядывая ему через плечо.

— В обычное, Насть. Ты ему вчера весь костюм, извини за подробности, обрыгала. Блевала на него дальше чем видела. Ты что там вообще пила какое горючее? Я машину в гараже кое-как отмыл, до сих пор разит.

По его тону было понятно, что с Настей они знакомы давно и общаются, что называется, на короткой ноге. Девчонка мгновенно густо покраснела, виновато посмотрела на меня и тихо выдавила:

— Извини... Я вообще этого не помню.

— Да не парься ты, — отмахнулся я. — Бывает. Костюм я просто в химчистку отнесу, делов-то.

— Никаких химчисток, — отрезал Сергей, повернувшись ко мне. — Пётр Васильевич чётко приказал: в ателье, подберём новый. А этот старый, он сказал, тебе всё равно уже маловато в плечах. Так что, Пахомов, приказы у нас не обсуждаются, а выполняются. Давай, шевелись.

Я со вздохом допил остывший кофе и поплёлся в комнату переодеваться. М-да, суббота начиналась весело. Похоже, планы на спокойную учёбу и отдых снова накрылись медным тазом.

Тот, кто хоть раз пробовал вставать на горные лыжи, отлично знает: самое опасное на первых порах — это скорость. Вроде ты только слегка оттолкнулся палками, просто хотел немного покатиться, почувствовать снег, и вдруг — бац! — склон резко уходит круто вниз. И вот ты уже мчишься во весь опор, ветер свистит в ушах, а гора разгоняет тебя всё быстрее и быстрее, и остановить этот спуск уже невозможно.

Именно так события понеслись и у меня.

Однокомнатную квартиру в Москве я получил уже через месяц.район измайлово Новенькие «Жигули» замерли в выделенном гараже ещё через два. Информация по диверсионной программе Ветрова, которую я выдал на той ночной встрече, произвела в верхах эффект разорвавшейся бомбы.

Пётр Васильевич и Аркадий после того разговора просто исчезли с радаров — в органах закрутилась такая махина проверок и передела сфер влияния, что им было явно не до чаепитий со мной. Но надо отдать должное: свои обязательства они выполнили сполна. И квартира, и машина пришли по каналам Аркадия без единой задержки.

Вот только с водительскими правами вышла заминка. Мне весьма прозрачно намекнули, что в семнадцать лет за руль официально меня никто не посадит — законы СССР даже для КГБ оставались законами. Так что изволь дождаться совершеннолетия и сдавать сам. А до моих восемнадцати оставалось ещё долгих полгода…

Москва начала стремительно ускоряться, и я разгонялся вместе с ней.

Откровенные статьи про проституцию, наркоманию и рокеров на страницах газет уже никого не удивляли. Первые санкционированные митинги, длинноволосые хиппи на Арбате, споры о вере в Бога — всё это больше не пугало и не отталкивало советского человека. Общество жадно впитывало свободу.

И только нелегальный, теневой бизнес пока всё ещё сидел тихо, как мышь под веником, не решаясь высунуть нос на свет. Оно и понятно: цеховики и фарцовщики — народ тёртый, жизнь их научила осторожности. Власть им не раз показывала «кузькину мать» с реальными расстрельными статьями.

Но даже там, в подпольной тени, уже прорастали первые советские Рокфеллеры и Ротшильды. Время Перестройки, которое я помнил по истории, с каждым днём всё глубже оскаливалось и показывало свои настоящие хищные зубы.

Вопрос денег встал очень жёстко. Квартиру я получил абсолютно пустую, и, прикинув, что на минимальное обустройство мне потребуется тысячи две, не меньше, я откровенно приуныл. Москва уже тогда была городом весьма дорогим.

Но зато в квартире, как ни странно, уже стоял телефон. Тупо забрав раскладушку и пару стульев из квартиры внука Петра Васильевича, а также прикупив какой-то простенький стол, я окончательно перебрался в свой новый дом .

Каждый вечер, сидя над учебниками и зубря предметы, я по сто раз на дню натыкался взглядом в телефонный аппарат. Он почему-то казался мне единственной ниточкой, связывающей меня с Мариной. В конце концов, не выдержав, я заказал межгород на одно из воскресений — рассчитал так, чтобы у неё в Хабаровске было часов двенадцать дня.

Трубку сняли почти сразу. Послышался сухой,клик, и из динамика донёсся ровный, хорошо поставленный голос её матери:

— Да, я вас слушаю.

— Здравствуйте... — я слегка откашлялся. — А Марину можно к телефону?

Пауза. Короткая, отмеренная — ровно такая, чтобы я успел понять, что меня узнали.

— Здравствуйте, Игорь, — произнесла она наконец, и вежливость в её голосе была холодной, как мрамор в парадной. — Марины нет дома. И, если позволите, я скажу вам то, что должна была сказать ещё осенью. Вы взрослый мальчик, вы поймёте.

— Я вас слушаю, — глухо ответил я.

— У Марины сейчас всё складывается очень хорошо. Очень. Она наконец успокоилась, вернулась к занятиям, и рядом с ней появился человек, который относится к ней с должным уважением. Врач. Из хорошей семьи, с положением, со сложившимся будущим. Я не буду говорить о вас ничего дурного, Игорь, я вас, в сущности, совсем не знаю. Именно поэтому я и говорю то, что говорю.

Я молчал. Она восприняла это как разрешение продолжать.

— Вы ведь и сами всё понимаете. Вам семнадцать. У вас нет ни специальности, ни жилья, ни ясного представления о завтрашнем дне. Я вас в этом не упрекаю — в вашем возрасте это совершенно естественно. Но у Марины, в отличие от вас, есть что терять. И я не позволю ей потерять это второй раз. Один раз она из-за вас уже чуть не бросила институт.

— Я просто хотел...

— Я знаю, что вы хотели, — мягко перебила она, и в этой мягкости было что-то невыносимое. — Вы хотели услышать её голос. Это очень по-человечески. Но подумайте, будьте любезны, не о себе, а о ней. Она только-только собрала себя. Один ваш звонок — и всё начнётся заново: слёзы, бессонница, разговоры до трёх ночи. Вы этого добиваетесь? Вы её любите — или себя рядом с ней?

Я не нашёлся, что ответить. А она уже заканчивала — так же ровно, без единой лишней ноты:

— Я вас очень прошу. Не звоните сюда больше. Не как враг, поверьте, — как человек, который желает добра вам обоим. Всего вам доброго, Игорь. Я искренне надеюсь, что у вас всё сложится.

Она положила трубку — аккуратно, без стука, точно на рычаг. Куда хуже, чем если бы швырнула.

Межгородская линия отозвалась частыми, тоскливыми гудками. Но за долю секунды до этого — сквозь тысячи километров проводов и шуршание эфира — из глубины хабаровской квартиры отчётливо и громко донеслось:

— Мама... Кто это?

Сердце сжалось так дико, с такой сухой, давящей болью, что на секунду стало просто страшно. Перехватило дыхание, будто в грудь вогнали стальной клин.

Я стоял посреди чужой, звенящей пустотой комнаты и смотрел вокруг. На голые стены, на стоящую в углу одинокую раскладушку, на лежащую на полированном столе связку тяжелых холодных ключей — от квартиры, от новеньких «Жигулей», от собственного гаража... Мечта любого советского человека. Мерило невероятного успеха.

Я стоял — и отчетливо, до тошноты понимал: мне это не надо. Вся эта мишура, все эти подарки от КГБ, эта квартира — мне ничего этого не надо! Без того единственного, родного голоса на том конце провода, который я только что слышал сквозь шум помех, мне всё это на хрен не сдалось. Всё обесценилось за какую-то долю секунды.

Я бессильно опустился на табурет возле окна и уставился в темноту за стеклом. А окно отсвечивало длинными, размытыми полосами — белыми огнями фар и алыми рубинами задних фонарей редких машин, ползущих по ночной московской улице. И эти белые и красные сполохи на темном стекле казались единственной живой деталью в мертвой тишине

Я поднялся с табурета, подошёл к аппарату и снова набрал межгородскую телефонную станцию.

На этот раз соединили быстро — минут через десять.

— Баб, привет! — услышал я в трубке такой знакомый, родной и тёплый голос.

— Запиши мой новый номер... Да, бабуль, это уже мой постоянный телефон. В Москве. Надолго.

— Да нет, бабуль, питаюсь я нормально, не переживай...

Я сидел, откинувшись в кресле Ил-86. Носовая часть лайнера, сразу за пилотской кабиной, была обустроена под небольшое VIP-купе всего на четыре пассажирских места. Рядом со мной, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, дремал Пётр Васильевич.

Борт летел в Хабаровск, где мне предстояло решить свою самую главную проблему. Проблема эта как раз заканчивала мединститут и решала, куда идти распределяться на практику.

Прошла ровно неделя с того разговора, когда мы провели наш первый «совет старейшин». Все точки над «i» были окончательно расставлены, а будущие миллионы и миллиарды — заранее распределены. Наш общий траст решили назвать «Беловежская пуща» — оказывается, оба моих компаньона в своё время успели поработать в Белоруссии, и это название им запало в душу. Я-то хотел похохмить, но, поняв их мотивы, переубеждать не стал. Оставалось только надеяться, что в девяносто первом они меня за это название не прибьют.

В моей новой квартире вовсю шумела ремонтная бригада: рушила перегородки, равняла стены и клеила обои. Я, конечно, немало удивил работяг своими требованиями — велел снести стенку на кухне, выкинуть громоздкую чугунную ванну и обустроить шкаф с раздвижными дверями. Короче говоря, делал себе ультрасовременный по тем временам вариант планировки — такой, о котором в СССР тогда только начинали писать в журналах для молодых архитекторов. Мебель и всю бытовую электронику, включая даже дефицитную кофеварку, мне обещали доставить новенькими прямо со спецскладов КГБ. Ведомственные фонды у них, как я понял, были более чем солидными.Понятно не бесплатно

Уши ощутимо заложило — тяжёлый лайнер пошёл на посадку. Насколько я понял, где-то под Челябинском нам нужно было сбросить часть попутного груза.

— Товарищ полковник, — к нашему отсеку подошёл командир экипажа. — Пойдёмте пообедаем, у нас часа два в запасе точно есть. Груз, который мы должны забрать дальше на Хабаровск, немного задерживается. А лётная столовая здесь отличная.

Пётр Васильевич кивнул, и мы расстегнули ремни, когда «Ил» мягко коснулся полосы и гулко покатил по бетонке военного аэродрома.

Пообедав, мы устроили передышку в ленинской комнате. Усаживаясь в кресла, мы откинули головы на спинки. Разговаривать после сытного обеда совершенно не хотелось — тянуло просто тупо поспать. Однако организм Петра Васильевича, привыкший к постоянному напряжению, спать явно не желал.

— Скажи мне, Игорь... — полковник задумчиво посмотрел по сторонам. — Я вот смотрю на всё это и, честно говоря, не верю, что всё это может взять и исчезнуть.

— Что именно? — лениво переспросил я, в самолете несмотря на мягкие кресла поспать не получилось .

Пётр Васильевич кивнул на гипсовый бюст Ленина, стоявший на тумбе в углу:

— Ну, вот это всё.

— Ну, Ленина-то точно не будет, — ответил я. — А что касается системы... В девяностые с армией будет большая беда. Офицеры ведь не работяги — просто так из армии уйти не смогут, да и куда? А платить им перестанут. Кормить семьи надо, вот и сядут все дружно на голодный паёк.

Полковник помолчал, потом хмуро глянул на меня из-под бровей.

— Ты сейчас конкретно про мой статус клонишь? — усмехнулся он. — За загородный дом или служебную дачу переживаю?

— Да нет, — качнул головой я. — Я вообще, в целом.

— За дачу я как-то не сильно переживаю, Бог с ней, — сказал он. — Но вот сама структура... Не верю я, что вот так, наработанная десятилетиями система просто возьмёт и исчезнет.

— Она и не исчезнет, — покачал я головой. — Она просто перейдёт из рук в руки. Вот только в армию зайдут деньги. Зайдёт то, чего там ни в коем случае не должно быть. И вопрос денег раздерёт армию на части. К двухтысячным годам всё вернётся или начнёт возвращаться обратно. Вот только что конкретно будет в двухтысячных, я тебе уже не скажу — меня в России тогда уже не было.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на гипсового Ильича.

— Кстати, если волнуешься за загородный дом, то и правда не стоит. Можно прямо сейчас прикупить пару-тройку дачных домиков в каком-нибудь скромном дачно-огородном кооперативе. И плюс дом в деревне — в одном очень хорошем районе. Купить за копейки и просто забыть на пару лет. А потом за эти сотки тебе такой загородный дворец отстроят или предложат за них столько денег, что голова пойдёт кругом. Правда, дом будет не в самом этом районе, а чуть дальше, да и землю тебе обменяют с огромной доплатой.

Пётр Васильевич прищурился, в его взгляде вновь вспыхнул профессиональный интерес:

— И ты знаешь, где конкретно это будет?

— Знаю, — кивнул я. — Но с одним условием: один дачный домик мой

— Ну-ну, комбинатор, — хмыкнул полковник, удобнее усаживаясь в кресле. — Давай, излагай. Нам до вылета всё равно делать нечего.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал раскладывать ему картину будущего:

— Вот смотри, Пётр Васильевич. Сейчас у нас на дворе восемьдесят седьмой год. Что такое для советского человека подмосковное направление по Рублёво-Успенскому шоссе? Для большинства — это просто узкая, петляющая асфальтовая нитка, зажатая сосновым бором и постылыми заборами. Это закрытая зона. Там стоят государственные дачи ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета, Совмина, дачи академиков, генералов и Четвёртого главного управления Минздрава. Посторонний человек туда даже на велосипеде просто так не заедет — на каждом повороте будка ГАИ и оперативный дежурный. Вон, Барвиха, Жуковка, Николина Гора, Усово — там тишина, сосны шумят, спецпайки развозят, и пожилые маршалы с писателями гуляют по дорожкам. Земля там государственная, она ничего не стоит, потому что в СССР земля не продаётся.

Пётр Васильевич медленно кивнул:

— Ну, всё правильно. Правительственная трасса, охраняемый объект. При чём тут твои дачные домики?

— А при том, — продолжил я, — что пройдёт буквально пять-семь лет, и вся эта советская идиллия рухнет к чертям. Перестройка закончится, партию разгонят, а вместе с ней лопнет и сама система государственных дач. И на смену старой номенклатуре придут совсем другие люди. Люди с огромными, неконтролируемыми наличными деньгами. Банкиры, водочные короли, сырьевые бароны, бандитские авторитеты и вчерашние комсомольские вожаки, успевшие подмять под себя приватизацию. И всем им до зарезу потребуется статус. А какой главный символ статуса в Москве? Жильё там, где раньше жила высшая каста — кремлёвские вожди.

Я подался немного вперёд, понизив голос:

— Рублёвка превратится в мекку новоявленных нуворишей. Через несколько лет здесь начнётся настоящий земельный психоз. Цены на землю взлетят до небес — сначала сотни долларов за сотку, потом тысячи, а к началу двухтысячных — десятки тысяч долларов за одну-единственную сотку! Не за гектар, не за дом — за кусочек земли размером десять на десять метров! Старые деревянные дачи академиков и генеральские избы начнут сносить бульдозерами, а на их месте вырастут трёхэтажные замки из красного кирпича с глухими четырёхметровыми бетонными заборами, камерами видеонаблюдения и вооружённой охраной. Каждая подмосковная деревенька вдоль трассы превратится в ярмарку тщеславия. У кого глубже бассейн, у кого выше забор, у кого круче вертолётная площадка.

— Замки из красного кирпича... — задумчиво повторил полковник, пытаясь представить эту картину. — И что, вся эта братия поместится в одной Жуковке?

— В том-то и дело, что нет! — усмехнулся я. — Жуковка и Барвиха застроятся первыми, там свободного места не останется вообще. Каждая поляна, каждый овраг будет распределён. И тогда этот золотой поток хлынет дальше — вдоль Москвы-реки, разрастаясь в ширину. Чуть дальше по шоссе, за поворотом на Ильинское, есть тихая, ничем со стороны не примечательная деревенька — Ильино. И рядом с ней пара скромных дачно-строительных кооперативов, где сейчас простым заводским работягам и служащим нарезают по шесть соток под картошку и убогие щитовые домики без удобств.

Пётр Васильевич прищурился:

— Ильино... Ну знаю, места там красивые. Река рядом, заливные луга, сосновый массив.

— Вот именно! — подхватил я. — Места там не просто красивые, а идеальные. Тихая вода, живописный изгиб реки, вековой бор. И прямо сейчас, в восемьдесят седьмом году, дом в деревне Ильино с участком соток в пятнадцать или дачный надел в тамошнем СНТ стоят ровно столько, сколько стоит побитый жизнью «Запорожец» или пара коробок хорошего коньяка. Местные старики и работяги знать не знают, на каком золоте они сидят. Для них это просто огород,

— И что ты предлагаешь? Землю-то не купишь, — заметил полковник. — в СССР земля не продаётся. Дом — куплю, а под ним всё равно государственная.

— Правильно, — кивнул я. — Поэтому ход двойной. Сейчас, в восемьдесят седьмом, мы покупаем именно дома — избы в деревне и щитовые домики в кооперативе. Абсолютно законно, через сельсовет и правление. Земля под ними закрепляется за нами в бессрочное пользование — это уже разрешено, за домом участок числится автоматически. А через несколько лет выйдет закон, который позволит эту землю оформить в собственность. И вот тогда мы, единственные, кто заранее знает, что закон выйдет, спокойно переведём наши сотки в частную собственность — по справке, по документам, без единого нарушения. Пока остальные будут только чесать в затылке, у нас уже будут на руках закреплённые участки.

— Хм. — Полковник задумчиво пожевал губами. — То есть мы садимся на землю как пользователи, а как только можно — переоформляем в собственность. И всё это — до того, как народ вообще сообразит, что землёй теперь можно владеть.

— Именно, — подтвердил я. — А дальше наступит девяносто четвёртый или девяносто пятый год. Приедет в Ильино какой-нибудь условный хозяин банка или нефтяной вышки. Ему нужно будет отгрохать себе поместье гектара на три-четыре, с личным выходом к реке, теннисом и конюшней. Он начнёт выкупать землю у местных оптом. Скупит всё вокруг, задумает единый закрытый коттеджный посёлок. И вдруг окажется, что прямо посередине его будущего парадного въезда стоит наш с тобой участок или два. Один скромный надел, который разрушает весь его архитектурный ансамбль и не даёт замкнуть периметр охраны.

Я усмехнулся:

— В девяностые, конечно, отморозки такие вопросы решали силушкой да поджогами. Но к тому времени серьёзные дяди уже научатся договариваться. Да и за нами, не забывай, будет стоять наша «Беловежская пуща» и твои силовые связи. Выжечь или запугать нас не выйдет. И вот тогда этот делец сам приползёт к нам на переговоры.

— И что он предложит?

— Он отдаст всё, лишь бы освободить эту точку. Предложит выбор: либо полмиллиона-миллион чистых долларов наличными за наш убогий деревенский сарай, либо роскошную усадьбу соток на двадцать со всем ремонтом и мебелью, но чуть дальше от Рублёвки — например, по Новорижскому шоссе, где как раз начнётся новое строительство. Он сам всё построит, сам всё обменяет, оформит все документы и ещё сверху приплатит, лишь бы мы ушли с его земли.

Пётр Васильевич долго молчал, уставившись в окно, за которым по бетону военного аэродрома рулил очередной транспортник. В его голове складывался пазл из советской реальности, законов КГБ и той дикой, хищной капиталистической эпохи, о которой я ему твердил.

— Миллион долларов... за деревенскую избу в Ильино... — тихо проговорил он, будто пробуя эти слова на вкус.

Он замолчал, и я ждал привычного одобрения. Но полковник не улыбнулся. Наоборот, лицо его медленно темнело, тяжелело. Он повернулся ко мне, и в глазах не было ни азарта, ни восхищения — только глухая, стылая усталость.

— Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? — произнёс он негромко. — Вот сижу я, слушаю тебя. Про заводы, которые сгниют. Про людей, которых по подъездам постреляют. Про баб, что последнюю копейку на крем отдадут. Теперь вот про избы, за которые будут миллионы платить. И знаешь, что я всё яснее понимаю?

— Что?

— Что мне с каждым твоим словом всё больше хочется достать из сейфа пистолет и начать отстреливать. — Он сказал это ровно, буднично, без всякой рисовки, и от этого стало по-настоящему не по себе. — Всю эту будущую нечисть. Всю эту швондеровскую породу, что расползётся по стране, как гниль по яблоку. И начать, пожалуй, с тебя. Потому что ты, сынок, сидишь тут, и раскладываешь мне гибель моей страны, как пасьянс. С аппетитом раскладываешь. Тебе ведь это даже нравится, а?

Я выдержал его взгляд, не отводя глаз.

— Не нравится, Пётр Васильевич, — тихо ответил я. — Просто я это уже один раз прожил. И научился на этом не блевать, а зарабатывать. Плакать по стране я закончил полвека назад. А ты только начинаешь. И знаешь, в чём вся горькая штука? Пистолет ты в сейф положишь обратно. И избы эти купишь.А я продукт своего времени и в этом году , в той жизни пойду в армию , и есть у меня только две руки, две ноги, а во такие как ты Петя и рванут родину пилить, да свои дачи отжимать.

Полковник смотрел на меня ещё долго. Потом отвернулся к окну, и желваки на его скулах медленно перестали ходить.

— Купим, — глухо сказал он наконец, не глядя на меня. — Вернёмся в Москву — дам Аркашке задание. Пусть поднимет районные земельные архивы Одинцовского района, найдёт пару подходящих домов в Ильино. Деньги есть. — Он помолчал и добавил ещё тише, будто самому себе: — Купим. И пистолет в сейф положу. Тут ты прав.

До самого Хабаровска мы летели молча. Пётр Васильевич время от времени бросал на меня тяжёлые, исподлобья взгляды, а потом снова отворачивался к тёмному иллюминатору.

Я понимал его без слов. Принять такое — почти невыносимо. Весь его привычный, выстроенный годами мир, которому он служил верой и правдой, полз по швам, а он сидел рядом с человеком, который со спокойствием патологоанатома описывал ему предстоящее вскрытие. И ведь никто вокруг даже не догадывался, до какой грязи и нищеты дойдёт страна всего через несколько лет.

Пётр Васильевич стал первым, кому я вколол эту прививку. Правдой. И сейчас она жгла его изнутри. Но лучше так — получить укол раньше, пока ещё есть время выработать иммунитет. Сколько их, честных мужиков в погонах, сгорит в девяностые? Сколько от безысходности зальют горе горькой, а сколько молча положат перед собой на стол табельный «Макаров» в пустом кабинете с невыплаченной за полгода зарплатой?

Великая страна за один только двадцатый век уже во второй раз срывалась в это пике. Я вспомнил зачитанные до дыр мемуары белых офицеров. Дворяне, полковники, герои Первой мировой — потом парижские таксисты. Сидели за баранкой, смотрели сквозь лобовое стекло на чужие сытые улицы и молчали. У них не отняли деньги или чины. У них вынули из-под ног страну — с корнем, с мясом. И сделать было нельзя ничего. Бросаться под несущийся в пропасть состав бесполезно. Можно только нарастить броню и уцелеть.

Или попробовать иначе.

Я закрыл глаза. В тот, первый раз, я выбрал броню. Сбежал за границу, зарылся в комфорт, набил карманы и глушил всё остальное дорогим виски. Логично. Правильно. Только к семидесяти годам я понял, что вкус у той жизни сух и горек

Второй раз бежать не хотелось. Хотелось остаться и сложить в этом бардаке хоть что-то, что устоит. Небольшое. Пусть на несколько человек — но чтобы устояло.

Голодать и ходить в рваных ботинках я, разумеется, не собирался. Но просто копить, давиться золотом и смотреть, как всё вокруг идёт под нож, — не смогу. Уже пробовал. Не помогает.

Откуда во мне взялась эта тихая, неудобная тоска, я толком не знал. Может, Марина. А может, я просто первый раз за все свои жизни допустил простую мысль: сладко жрать и мягко спать — это ещё не всё. На этом одном человек не держится. Проверено.

Борт шёл на восток, сквозь ночные облака. Я летел в Хабаровск, чтобы для начала попробовать вытащить одну-единственную душу — свою собственную. А там, глядишь, и ещё чью-нибудь.