Я никогда не понимал этих так называемых экстремалов. Ну, которые добровольно бродят неделями по дремучим лесам, мокнут в тундре или карабкаются на обледенелые горы ради сомнительного удовольствия превозмогать себя. Хотя сам я в своей прошлой, «старческой» жизни до переноса тихим пенсионером точно не был. Любил покатушки на подготовленных джипах по песчаным дюнам, серфинг, горные лыжи на хороших курортах. Но у моего «экстрима» всегда были чёткие границы. День-два адреналина — а потом извольте предоставить мне приличную гостиницу, жаркую сауну, сочный стейк с кровью на ужин, чистую, пахнущую кондиционером постель и плазменный телевизор с безлимитным интернетом.

А что мы имеем сейчас?

Сейчас на дворе июль 1985 года, и я стою на берегу великого Енисея, в самом его верховье. Вокруг на тысячи километров раскинулась глухая, непролазная тайга. После того как в Хабаровске отгремели выпускные экзамены (которые я сдал каким-то чудом на автопилоте, пока за спиной маячила тень Комитета), я попал в эту, ну, очень странную компанию.

Я подошёл к самой кромке воды, собираясь смыть с лица дорожную пыль и пот, но стоило мне опустить ладони в реку, как пальцы мгновенно свело судорогой. Вода была ледяной, почти обжигающей. Настоящий жидкий лёд, стекающий с недалёких саянских ледников. Зайти туда хотя бы по колено казалось чистым самоубийством.

Север, мать его. Дикий, суровый край, где природа не пытается с тобой подружиться. Она тебя просто терпит.

После кабинетов КГБ, где меня прессовали и пытались шить валютную статью, эта тайга должна была стать моим спасением, моим укрытием и, если повезёт, новым финансовым стартом. На шабашках в этих краях крутились сумасшедшие по советским меркам деньги. Но чтобы их забрать, мне придётся попотеть в компании суровых мужиков, которые плевать хотели на мои знания о будущем и на то, кем я был в другой жизни. Здесь решала только физическая сила, выносливость и умение работать головой.

Если говорить коротко о том, что было раньше... Когда я внезапно вылетел из своего технологичного, сытого 2046 года и очнулся в 1985-м, в собственном подростковом теле, я не испытал ни капли восторга. Наоборот, на какое-то время я просто скис. В моём будущем остались любимые люди, дорогие мне лица, дети, внучки. Там остался комфорт, который я создавал десятилетиями. И всё это исчезло в один миг. Конечно, кому-то покажется романтичным снова оказаться в детстве, вернуть молодость. Но только не в 1985 году. Потому что я слишком хорошо помнил, что ждёт эту страну впереди.

Впереди маячили девяностые. И я их искренне, глубоко ненавидел.

В своей первой жизни я со своей неуёмной, бьющей через край энергией и абсолютным неумением сидеть на попе ровно прошёл эти годы по самому краю ножа. Я лез в пекло, рисковал головой, терял друзей. В конце девяностых моя жена просто не выдержала этой вечной ходьбы по минному полю. Она поставила мне жёсткий ультиматум, и мы уехали. Мы эмигрировали в Израиль.

Иногда в старости я думал — может, и зря? Ведь нулевые в России начались уже относительно спокойные, сытые, можно было подняться ещё круче. Но история не терпит сослагательного наклонения. В Израиле пришлось попотеть. Работал и головой, и руками, хватался за любую возможность, пока на определённом этапе мы наконец не зажили спокойно и комфортно.

Правда, «спокойно» в Израиле — это очень относительное понятие. С детьми приходилось регулярно прыгать в бомбоубежища под вой сирен, своими глазами видеть последствия терактов на улицах, а позже — отправлять сыновей служить в боевые части. В этой стране никогда не будет абсолютного покоя. Израиль — это гигантская лаборатория человеческих антагонизмов. Точка пересечения и столкновения Запада и Востока, всех мировых религий, полярных мировоззрений. Бурлящий вулкан, который будет кипеть всегда. Спасает только одно: Израиль своих не бросает, он готов порвать любого за своих граждан. Мы жили там хорошо, даже очень хорошо. Но эти периодические военные стычки и вечное напряжение под конец жизни меня порядком измотали.

И вот теперь, оказавшись в 1985-м и осознав, что мне придётся проживать всё заново, я твёрдо решил: наступать на те же грабли я не буду. Я не стану дожидаться кровавых девяностых в разваливающемся Союзе и не останусь навсегда в вечно воюющем Израиле.

Мой новый план был глобальным и циничным: транзитом через историческую родину свалить в Канаду или Штаты.

Я прикинул свои шансы. Я еврей на четверть, а значит, право на репатриацию у меня железное. Но Израиль должен стать лишь стартовой площадкой, трамплином для прыжка через океан. А чтобы этот план сработал, мне необходимы четыре вещи.

Первое — идеальный английский язык, который я уже начал зубрить ещё в Хабаровске. Второе — высшее образование, причём такое, которое ценится на Западе или которое можно легко и быстро подтвердить. Третье — знания о поведении мировых бирж после 2000 года. И вот тут мне чертовски повезло: как бывший инвестор, я помнил ключевые взлёты и падения акций крупнейших компаний, включая технологический бум и кризисы. Эти знания — мой персональный Грааль. И четвёртое, самое прозаическое — деньги. Стартовый капитал. На первое время, на подтверждение диплома, на обустройство в новой стране.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить.

Мой грандиозный план покорения Канады и Штатов через транзит в Израиле выглядел безупречно в моей голове. Но стоило мне столкнуться с реальностью 1985 года, как этот карточный домик начал угрожающе пошатываться.

Во-первых, школа. В своей первой жизни я учился, скажем так, весьма посредственно. Особым прилежанием не отличался, хватал тройки и жил по принципу «от звонка до звонка». И вот, очнувшись в теле подростка, я с ужасом осознал, что даже те скудные школьные знания, которые у меня когда-то были, давно смыты годами взрослой жизни. Я не помнил элементарных формул по физике, путался в тригонометрии и смотрел на учебник химии как на клинопись древних шумеров.

Во-вторых, физическая форма. Она была просто на уровне плинтуса. Мой «молодой» организм уже успел познать все прелести подросткового бунта: дешёвые сигареты, кислый портвейн, бесконечные бессмысленные бродяжничества по центру Хабаровска в поисках приключений на свою пятую точку. Дыхалка свистела, как старый чайник, после первой же сотни метров лёгкого бега.

Конечно, знание реалий хабаровских улиц мне потом чертовски помогло выжить в девяностые. Но сейчас это выглядело странно. Представьте, что вы точно знаете: скоро начнётся война. И вместо того чтобы жить нормально, вы бросаете всё, уходите в леса с винтовкой и круглосуточно тренируетесь отступать до самой Москвы. Глупо? Пожалуй. Ведь одна шальная пуля — и вся твоя великая подготовка летит к чертям.

В общем, проблем хватало. Мне нужно было экстренно учиться, до потери пульса тренироваться и, главное, завязывать со старыми «дружками». Хотя, признаюсь честно, иногда так хотелось дать волю «пацану» — то есть самому себе, молодому. Нельзя же совсем лишать себя юности. Хотелось и покуражиться, и девчонкам глазки построить. Но теперь — строго с головой. Только с головой.

Вот только «с головой» получилось далеко не сразу.

Сначала я крупно нарвался на Лилю. А через неё — на её дядю. А дядя у нас кто? Правильно, мутный тип в погонах Комитета Государственной Безопасности. Тот самый дядя Серёжа, который по какому-то странному, почти мистическому стечению обстоятельств постоянно оказывался в эпицентре моих финансовых интересов.

Это были абсолютно неправильные пчёлы, которые делали какой-то совершенно неправильный мёд. Из той следственной истории с валютой и «видиками» я вылез, прямо скажем, на троечку. Комитетчики потрясли меня знатно. Но главное — я всё-таки вылез на свободу. И, что самое удивительное в наших реалиях, вылез чисто, но попав под надзор КГБ. Короче, стал я их старшим помощником младшего опричника. А если ещё короче — личным стукачом дяди Серёжи.

Вместо колонии для малолеток или тихой тоски под надзором в Хабаровске я попал сюда, на ледяной Енисей, в бригаду суровых мужиков-шабашников.

Хотя, если признаться честно, всё вышло ещё довольно неплохо. Дядя Серёжа крепко подсел на ту часть информации из будущего, которую я ему аккуратно скормил на допросах. Проверив первые факты, комитетчики наверняка знатно подвисли, судорожно пытаясь переварить услышанное. Но об этом потом.

Главное было в другом: эти «дядьки-строители», с которыми мне предстояло вкалывать, даже наполовину не были простыми шабашниками. То, что это КГБ, — к бабке не ходи. Сухие, мускулистые, с короткими уставными стрижками и цепкими, оценивающими взглядами. Они, конечно, старательно матерились, пили дешёвый чай и косили под простых работяг, но выправку и специфическую выучку ни под какими засаленными фуфайками не спрячешь.

Естественно, в первые же дни они попытались проверить меня на прочность. Устроить стандартную дедовщину, постучать по бубну молодому, чтоб не зарывался. Когда меня начали прижимать, внутри мгновенно вскипела злость, а руки сами вспомнили жёсткие связки из крав-маги. Так хотелось красиво хотя бы одному из этих «строителей» показать, какой я крутой попаданец из будущего... Но я вовремя прикусил язык и заставил себя терпеть. Хватило с меня дяди Серёжи. Если бы я сейчас продемонстрировал здесь навыки — снова вопросы и снова проверки. Пришлось строить из себя обычного уличного пацана — огрызаться, получать зуботычины, но стоять на своём. Списали на хабаровскую закалку.

Быстро выяснилось, что никакую просеку или коровник мы здесь не строим. Мы искали золото.

Лет десять назад в этих краях геологи завалили богатейший прииск или скрыли крупный золотой запас, и только сейчас в Москве чухнули, какие колоссальные объёмы драгметалла здесь зарыты. Если прибавить к этому контекст 1985 года — стремительно падающие цены на нефть и только что объявленную дурацкую антиалкогольную кампанию, которая напрочь лишила бюджет «пьяных» денег, — картина складывалась предельно ясная. Казна трещала по швам. Стране катастрофически не хватало валюты. Вот и зарядили геологическую разведку под плотным кураторством КГБ на этот ледяной берег. И, надо признать, золото они в итоге нашли.

Вот только я, глядя на их суету, прекрасно понимал: даже если они вывезут отсюда тонны золота, это не спасёт разваливающееся государство. Страна уже медленно умирала, гнила изнутри. Впихни мы сейчас это золото на мировой рынок — и западные капиталисты тут же обрушат на него цены, точно так же, как они уже проделали это с нефтью. А потом скупят его у нас за бесценок. Мы просто не умели вкладывать то, что давала нам земля, в нормальные инвестиции. Всё тупо прожиралось или разворовывалось на местах партийной номенклатурой.

Короче, чего я душу травлю? Так было, так есть и так будет всегда.

Я абсолютно не собирался спасать Советский Союз. Это было бесполезно, глупо и, главное, физически невозможно. Мой план оставался прежним, эгоистичным и практичным: я собирался спасти себя, свой капитал и своих близких. И убраться отсюда как можно дальше за океан, пока этот колосс на глиняных ногах не рухнул, похоронив под своими обломками миллионы людей.

Но чтобы этот план сработал, мне нужно было дожить...

— Пахомов, ёть твою, где вода?!

Вот чёрт. Забыл. Я же за водой пошёл.

Всё, летим...

Первое сентября. Красный день календаря, будь он неладен.

Осень — пожалуй, самое лучшее время в Хабаровске. В начале сентября город начинает стремительно примерять золото. Спадает удушливая летняя жара, муссонные дожди наконец перестают заливать разбитые дороги, а тайга за Амуром прекращает тлеть. Природа, уставшая от липкой влажности, гнуса и вездесущей мошкары, начинает потихоньку готовиться к зиме. А зима в наших краях — дама бесцеремонная, она вполне может засыпать город сугробами уже в первых числах октября.

Но у меня на душе было далеко не золотая осень, а скорее промозглый ноябрь. И причин тому было ровно две.

Первая — Лена.

Она со мной не разговаривала. Точнее, разговаривала, но так холодно и отстранённо, что от этого тона веяло ледниками похлеще саянских. Я просчитывал два варианта. Первый — она банально обиделась, что я не звонил ей два месяца. Но как, скажите на милость, я мог позвонить из глухой тайги в верховьях Енисея? Да, у нас в отряде была армейская радиостанция. И я, как самый молодой и зелёный, задолбался таскать на своём горбу тяжеленные щелочные батареи к ней. Но только с рации нельзя набрать обычный гражданский телефон в Хабаровске, даже если бы я очень захотел нарушить все инструкции секретности КГБ.

Второй вариант был прозаичнее и больнее — меня просто забыли. Два месяца для шестнадцатилетней девчонки, особенно летом, — это целая вечность. Пока я там гнул спину и отбивался от мошки, здесь кипела своя жизнь: дискотеки, прогулки под гитару, новые лица.

Сказать, что у меня душа прямо-таки разрывается на части, а сердце плачет кровавыми слезами? Да нет, пожалуй. Я в очередной раз ловил себя на циничной мысли взрослого мужика: «женский вопрос» в пятнадцать-шестнадцать лет абсолютно бесполезен. В плане плотских утех толку никакого — у нас ведь в СССР, как известно, секса нет. В плане личностного развития — тем более. Всё то, что в моей первой, настоящей юности казалось таким волнующим, трепетным и безумно важным, сейчас вызывало лишь снисходительную улыбку. Держание за руки, вздохи под луной, робкие прикосновения... Что я там не видел?

Но, видит бог, всё равно было чертовски обидно. Мужское самолюбие никто не отменял.

Эти два месяца в тайге знатно обрубили во мне остатки пацанства. Процесс взросления моего нового тела шёл ускоренными темпами. Малой ещё не стал до конца зрелым мужчиной внешне, но свой первый суровый университет — свою первую жизненную высоту — он прошёл. Тайга доходчиво объяснила простую истину: этот мир тяжёл, суров и глубоко к тебе равнодушен. И кроме собственных родителей, ты в нём на самом деле никому не интересен и не нужен.

Второй причиной моего личного «промозглого ноября» было чёткое осознание старой истины: играть в кошки-мышки с Конторой — себе дороже. Даже если с юридической точки зрения прижать тебя напрямую они вроде как не могут.

Подтверждение этой мысли прилетело незамедлительно. Утром первого сентября в нашем почтовом ящике уже лежал казённый серый конверт со штампом. Меня вызывали в полицейский... тьфу ты, в милицейский участок. Ровно на 19:00, для встречи с «куратором». Причём официально всё обставили максимально невинно — встреча должна была состояться в кабинете инспекции по делам несовершеннолетних.

Дядя Серёжа всё-таки исполнил своё обещание. Крючок он мне оставил знатный, и соскакивать с него не получится. Кто бы сомневался.

Формулировка этого самого «крючка» была проста и цинична, как весь советский строй. Дядя Серёжа во время нашей последней беседы высказался предельно ясно:

— Ты, Пахомов, гусь ещё тот. Хитрый, изворотливый. Официальный договор о сотрудничестве с КГБ мы с тобой подписывать не будем — слишком ты скользкий, да и неизвестно, не завалялось ли у тебя в роду евреев. С такими связываться — себе дороже, вдруг по сионистским каналам рванёшь. Поэтому сделаем проще: до твоего совершеннолетия ты будешь ходить под плотным надзором милиции. Будешь вести себя тихо, выполнять что скажут — когда всё уляжется, дело закроем и карточку уничтожим. Выйдешь чистым. А вот если начнёшь вилять... Что ж, папочка твоя останется лежать где надо. И дорога в приличный институт тебе будет закрыта раз и навсегда. Сам понимаешь, какие перспективы у судимого валютчика в нашей стране.

Я тогда молча кивал, изображая лёгкий испуг. А про себя думал: «Ладно, суки. Потерплю. Лет через пять вы сами, орлы ободранные, будете искать, кому бы продать свои погоны и секреты за пачку импортных сигарет и банку растворимого кофе. Сами хозяина искать будете».

Но пока приходилось играть по их правилам. И, как говорится, с паршивой овцы — хоть шерсти клок.

Единственным светлым пятном во всей этой истории были деньги. Мои честно заработанные на Енисейском прииске девятьсот рублей благополучно легли на сберкнижку. И, что самое удивительное для советской финансовой системы, с меня не содрали ни копейки налогов. Даже знаменитый «налог на холостяков», он же налог на бездетность, который исправно вычитали у всех молодых парней, меня обошёл стороной.

Оказывается, государственные старатели шли по совершенно отдельной тарифной сетке, и никакие стандартные поборы на них не распространялись. Об этом мне по секрету рассказал Кирилл Семёнович — начальник нашей таёжной станции. Настоящий мужик, фанат своего дела и честный геолог, а не оборотень в погонах, коих в последнее время вокруг меня развелось слишком много.

С этими девятью сотнями рублей на книжке и тяжёлым взглядом КГБ за спиной мне и предстояло начинать свой выпускной класс.

Впереди уже показалась шумная, пестрая толпа возле школы. — праздничная линейка. Еще один экзамен на прочность для моей, потрепанной психики. Стоять на плацу под палящим солнцем и слушать дежурные речи о том, как наши космические корабли бороздят просторы вселенной, а великая советская страна летит на всех парах к очередной победе коммунизма... Ну, такое себе удовольствие.

Однако, когда я подошел ближе к уже выстроившимся классам, я внезапно обнаружил в этом унылом мероприятии один жирный и неоспоримый плюс.

Наш класс поставили аккурат напротив девятиклассниц. Елки-моталки, а девчонки-то за лето какими дамами стали! Или это мне после трех месяцев в глухой тайге так кажется? Они казались невероятно прекрасными, манящими и загадочными.

Оно и немудрено. На нашей таежной базе единственной представительницей женского пола была косолапая медведица. Эта наглая морда регулярно наведывалась к нам на стоянку и без зазрения совести тырила всё, что плохо лежит. С едой-то ладно, это логично и понятно. Но зачем эта пушистая зараза утащила мои запасные штаны и брезентовый плащ? Чисто женский заскок, не иначе. Навела, понимаешь, уют в берлоге.

И вот теперь я стою и, завороженно пялюсь на голые коленки вчерашних нимфеток. Старый козел,

А вот и Лена. Она стояла в самом центре событий — так сказать, в президиуме, при полном параде. На шее алел аккуратно завязанный пионерский галстук. Ну да, всё сходится: девочка пошла по комсомольской линии, делает карьеру активистки. Теперь понятно, зачем ей сдался хулиган Пахомов со своими сомнительными делами. У нее впереди светлое номенклатурное будущее.

Но выглядела она, надо признать, потрясающе. Ослепительно белая, выглаженная рубашечка и строгая темная юбочка, которая из последних сил пыталась прикрыть ее точеные коленки. С такими ногами только комсомолом и руководить. А ее густые черные волосы, двумя вороньими крыльями, идеально контрастировали с этим ярко-красным шелковым галстуком и огромными глазами

Красивая, зараза. И такая далекая.

Надо срочно отвлечься. Нельзя вот так стоять и откровенно пялиться на Лену — это выглядит глупо, да и гордость мужская, пусть даже временно запертая в шестнадцатилетнем теле, протестует.

Я скользнул взглядом в сторону учительской шеренги. О, физрук наш стоит, подтянутый, в неизменном олимпийском костюме. И куда же этот корифей спорта так пристально смотрит? Во же.., да он же самым наглым образом гипнотизирует глазами высокую, уже вполне оформившуюся грудь Лены! Тьфу ты, зараза, опять она! Избежать этой темы сегодня, похоже, решительно невозможно.

Рядом с физруком чинно расположилась англичанка — по школьным слухам, дама его сердца. Сегодня она вырядилась так, что «ого-го» — нарядная, праздничная. На самом деле, если бы она распустила свои вечно стянутые в строгий пучок некрашеные волосы, была бы очень даже ничего. Высокая грудь, крутые бедра... Елки-моталки, да что со мной такое?! Откуда этот дикий, первобытный сброс гормонов? Я сейчас чувствую себя мудрым Каа из будущего, а каким-то приматом-гамадрилом в период весеннего гона.

Я силой заставил себя повернуть башку в сторону параллельного десятого «Б». Так, ладно, тут у нас что?

И вот здесь мой взгляд споткнулся.

В строю десятого «Б» стояла ослепительная платиновая блондинка. Она была на целую голову выше большинства своих одноклассниц и выделялась из этой серой школьной массы, как породистый скакун среди ломовых лошадей. Я замер, лихорадочно соображая. Лицо показалось мне до боли знакомым. Где я мог её видеть? В тайге? Нет. В Хабаровске? Ну конечно!

Это же девчонка Олега! Первая красавица его прежней школы.Мы познакомились у Феди дома , когда я был с Леной

Вот это поворот... Перевестись из элитной школы в самом центре города сюда, в наш рабочий, богом забытый Южный микрорайон, прямо перед выпускным классом? Для этого нужно было иметь либо очень безбашенных родителей, либо какие-то невероятно веские, возможно, трагические обстоятельства. Хоть убей, не мог вспомнить, как её зовут.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, блондинка повернула голову. Сначала она мазнула по мне равнодушным взором, уже собираясь отвернуться, но тут же резко вернула взгляд обратно. Узнала. На её лице промелькнуло искреннее удивление, а затем она, совершенно не обращая внимания на строгую тишину линейки, весело помахала мне рукой.

Я тоже слегка приподнял руку, вопросительно выгнув брови и разведя ладони в стороны — без слов транслируя очевидный вопрос: «Какими судьбами ты в нашей глуши?»

Она смешно скривила грустную мордочку и тоже развела руками: мол, а что делать, жизнь штука сложная.

Я ободряюще улыбнулся ей и коротко поднял вверх руку сжатую в кулак — старый добрый жест «Рот Фронт», держись, прорвемся. Девчонка улыбнулась в ответ, поправила рукой свои почти белые, отливающие платиной локоны, задорно встряхнула головой и сделала едва заметный кивок: «Справлюсь, не сомневайся». Ну вот и поговорили. Беззвучный телеграф уличных знакомств сработал безупречно.

И в этот самый момент над плацем из хрипящих динамиков разнесся торжественный голос завуча: — А сейчас слово для поздравления предоставляется лучшей учительнице нашей школы и помощнице, пионервожатой Лене Гайдиной!

Я машинально повернул голову к трибуне и... мгновенно похолодел.

На меня смотрели не просто глаза. На меня были направлены два безжалостных лазерных луча, заряженных чистой, концентрированной девичьей яростью. Лена стояла у микрофона, расправив плечи, и буквально прожигала меня взглядом насквозь.

Она видела всё. От первого до последнего жеста. И судя по тому, как побелели её пальцы, сжимающие микрофон, на душе у меня вдруг мгновенно отлегло.

Нет у тебя никого, Лена. Никакого нового хахаля, никаких прогулок под гитару и дискотек. А есть простое, глупое, чисто девичье желание «построить» своего парня — то есть меня — за то, что пропал на два месяца в глуши и ни разу не звякнул.

И от этой простой, греющей сердце мысли солнце над плацем вдруг стало сверкать ярче, осенние пожелтевшие листья на березах показались изумрудно-зелеными, а легкий прохладный ветерок с Амура ворвался в удушливое, жаркое марево нагретого асфальта.

Раз злится — значит, помнит. Раз ревнует — значит, любит. А с девичьим характером и обидами мы как-нибудь разберемся. Не впервой.

Всё-таки чертовски хорошо быть молодым.

Хорошо стоять под мягким сентябрьским солнцем, ловить лицом прохладный ветер с Амура и точно знать, что впереди у тебя ещё целый год легального, беззаботного детства. Год, когда можно не думать о курсах валют, инвестициях, КГБ и выживании. Когда можно тупо балдеть, наслаждаться моментом и просто жить...

Я замер на полуслове, мысленно отвесив себе сочный, отрезвляющий подзатыльник.

Так. Стоп. Отставить!

Это что сейчас за сопли восторженного пионера? Это кто тут собрался «тупо балдеть»?

Я глубоко выдохнул и потер виски. Похоже, «малой» — то есть настоящий, законный шестнадцатилетний хозяин этого тела — всё-таки прорвался сквозь плотную броню моего взрослого, циничного разума. И прорвался нагло, без предупреждения.

До этого момента я наивно полагал, что полностью контролирую ситуацию. Что я — умудренный опытом мужик с ментальным багажом под семьдесят лет — просто арендую этот юный организм, как послушный аватар. Но биологию не обманешь. Бурлящие гормоны, молодой мозг, чистая, еще не отравленная стрессами кровь — всё это начало медленно, но верно растворять мой старческий скепсис. Взрослый внутри меня сурово хмурил брови и требовал сосредоточиться на планах эмиграции, а шестнадцатилетний пацан просто радовался тому, что солнце светит ярче, а Лена ревнует.

И, честно говоря, этот ментальный раскол пугал сильнее, чем кураторы из КГБ. Если я расслаблюсь и позволю «малому» взять штурвал, то быстро растеряю всю свою хватку. А на этих улицах без хватки долго не живут.

Тем временем над плацем раздался финальный аккорд школьного вальса, и линейка наконец-то закончилась. Разноголосая толпа пришла в движение: классы потянулись к широким дверям школы.

Лена сошла с трибуны в окружении других комсомольских активистов. Она шла прямо, не оборачиваясь, но я буквально кожей чувствовал, что её невидимый лазерный прицел всё ещё наведен на мою многострадальную фигуру.

А чуть в стороне, выделяясь из толпы десятого «Б» своим ростом и яркими волосами, шла платиновая блондинка. Проходя мимо, она задорно прищурилась и одними губами беззвучно произнесла: «До встречи».

Да уж. Похоже, этот учебный год обещает быть очень веселым. Особенно если я сам начну забывать, сколько мне лет на самом деле.

Я сидел на уроке французского языка и тупо разглядывал исписанную мелом доску.

В голове медленно ворочалась тяжёлая, неприятная мысль: овраги школьного обучения снова вставали передо мной непреодолимой преградой. Проблема номер один — я забыл вообще всё, чему меня учили в прошлой жизни. Правила, формулы, даты — всё это за десятилетия взрослой жизни вымыло из памяти подчистую. Даже английский, на который я так уповал, сейчас казался каким-то зыбким. Надо было срочно связываться с Катей. Без её репетиторской помощи я этот учебный год просто не вывезу, провалюсь на первой же контрольной.

Проблема номер два — если я не научусь контролировать свои новые рефлексы и сдерживать агрессию, из этой школы меня выпрут ещё до первой четверти.

Серые будни начались сразу после линейки, без раскачки. Никаких тебе высоких эмоций. Прогуливаясь по холодному, пропахшему хлоркой школьному коридору возле питьевого фонтанчика, я нос к носу столкнулся с местной суровой реальностью.

У стены стоял Абрамов — главный «лев» десятого класса «Б» (по крайней мере, он сам себя так позиционировал). Здоровенный, крепкий детина, сынок какого-то важного партийного чина — то ли третьего секретаря райкома, то ли крупной комсомольской шишки. Абрамов зажал в углу нашу новенькую платиновую блондинку. Он по-хозяйски положил тяжёлую лапу ей на плечо и что-то втирал с самым самоуверенным видом. Девчонка явно чувствовала себя не в своей тарелке и пыталась отстраниться.

Я притормозил и повернулся к ней:

— Проблемы?

Она быстро посмотрела на меня и коротко кивнула.

— Абрамов, руку убрал, — спокойно сказал я.

Тот медленно повернул ко мне свою упитанную физиономию. В его маленьких глазках отразилось искреннее недоумение.

— Пахомов, тебе чего надо? — борзо процедил он. — Ты чего к нашим девчонкам лезешь?

— Абрамов, «твои девчонки» — это твоя правая и левая рука, — ровно ответил я, даже не повышая голоса. — Я не знаю, как ты там привык себя ублажать, а от неё отойди. И руку сними.

Тяжёлая туша Абрамова начала медленно разворачиваться ко мне. Боже, от него ещё и воняло кислым потом — видимо, физкультуру этот «лев» любил больше, чем душ.

— А то что?.. — начал он, замахиваясь.

Договорить он не успел. Я резко ушёл корпусом в сторону, разрывая дистанцию, и коротко, по-военному точно пробил ему снизу вверх прямо в диафрагму.

— Хэх... — глухо выдавил Абрамов.

Его глаза мгновенно округлились, он согнулся пополам и мешком повалился на колени, судорожно пытаясь поймать ртом воздух.

Ну а как он хотел? Я три месяца в тайге бок о бок с двумя кадетами КГБ дрался за место под солнцем. На нашей «практике» они метелили меня нещадно. Правда, били аккуратно и любя — исключительно по печени и животу, чтобы следов и синяков не оставалось. Фиг кому докажешь, что тебя прессуют. Мне тогда пришлось научиться двум вещам: во-первых, всегда быть начеку, а во-вторых, огрызаться по полной программе. Крав-мага в сочетании с армейской подготовкой творит чудеса. Под конец нашей таёжной смены мы с комитетчиками даже сдружились, хотя лупить друг друга на тренировках так и не перестали.

Я наклонился к хрипящему Абрамову:

— Ты дыши, Абраша, дыши. Но если ещё раз полезешь к девчонке — я тебе такие весёлые песни устрою, на всю жизнь запомнишь. Кивни, если понял.

Абраша не кивал. Ему было не до кивков — он просто отчаянно пытался сделать хотя бы один вдох.

— Пошли, — тихо сказала блондинка, коснувшись моего локтя. — Он всё понял.

И вот теперь, сидя за партой на уроке французского и задумчиво вертя в пальцах шариковую ручку, я понимал, что только что собственноручно создал себе ещё одну проблему. На моём пути нарисовался очередной злобный враг, да ещё и с влиятельным папашей за спиной. Слишком быстро я включил «взрослого».

Дверь класса с грохотом приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова дежурного:

— Пахомова к директору! Срочно!

Я тяжело вздохнул и положил ручку на тетрадь. Ну кто бы сомневался...

Шагая по гулкому коридору к кабинету директора, я лихорадочно соображал. Ладно, Абраша уже успел накатать телегу. Быстро он, ничего не скажешь. И главное — сидит небось сейчас там, борзый такой, и даже не боится прослыть стукачом. Парень, ты что, бессмертный? На этих улицах за такое здоровье теряют быстрее, чем авторитет.

Я толкнул тяжёлую дверь, вошёл и... замер.

У окна никого не было. Ни директора, ни заплаканного Абраши. А в глубоком кожаном кресле хозяина школы, закинув ногу на ногу, сидел дядя Серёжа.

Твою маму... Ты, Серёжа, моё персональное проклятие. Мне ещё только в школе не хватало светиться рядом с КГБ. Если пацаны увидят — всё, клеймо стукача на всю жизнь обеспечено, от этого потом вовек не отмоешься.

— Садись, Пахомов, — не оборачиваясь, бросил он. — Времени мало, тебе ещё на урок возвращаться.

Я молча присел на край стула для посетителей.

— Знакомься, — дядя Серёжа бросил на стол тонкую папку. — Твой подопечный. Позывной — «Ученик». Требования простые: научить всему, что знаешь и умеешь сам. Начиная от твоих хвалёных таёжных приёмов и заканчивая тем, как с девками знакомиться и за задницу их правильно щупать. Срок — до конца этого учебного года.

Я смотрел на него и диву давался. Вот как у них, в Конторе, всё просто устроено. Пришли, нагнули, озадачили — и всё на халяву. Словно я им обязан по гробовую доску.

— А можно вопрос? — спокойно спросил я.

— Да. Но только по делу.

— По делу. У меня в этой вашей игре какое погоняло? Ну, или позывной, если по-научному.

Лицо дяди Серёжи вдруг расплылось в широкой хищной улыбке. В его глазах вспыхнул тот самый казённый огонёк превосходства, который так любят демонстрировать люди в погонах.

— А у тебя, Пахомов... — он протянул это с явным удовольствием. — Мы тут собрали на тебя информацию. Подняли архивы. Оказывается, ты у нас на четверть еврей. Хотя, как по мне — так все сто процентов. Так что позывной у тебя соответствующий. «Жидёнок».

Я заставил себя не отводить взгляд. Смотрел на него в упор, сверлил глазами эту сытую физиономию. Он что, всерьёз решил меня этим дешёвым антисемитизмом пронять? Показать, кто здесь хозяин жизни, а кто грязь под ногтями?

— Я своей четвертью горжусь, — ровно, без тени обиды ответил я. — И русской половиной горжусь. И украинскими корнями тоже. Меня это вполне устраивает.

Я выдержал паузу, чувствуя, как внутри закипает холодная расчётливая злость, и нанёс ответный удар:

— Тогда у меня тоже вопрос по делу. А у вас какое погоняло в Конторе, товарищ офицер? «Офицер-валютчик»?

Вся сытая издевательская улыбка сползла с лица дяди Серёжи мгновенно. Как вода с гуся. В кабинете повисла такая тяжёлая звенящая тишина, что было слышно, как на стене тикают старые часы.

А что он хотел? Думал, я обычный шестнадцатилетний сопляк, которого можно пугать ИВС и статьёй?

Всю эту схему я просчитал ещё тогда, в камере, когда у меня было время подумать. Как так получилось, что Вопила потерял и рубли, и доллары, на которые пытался кинуть людей, а вся его подпольная контора вдруг за один день стала известна КГБ? Они-то, наивные чукотские юноши, думали, что я проглочу их сказочку. Мол, Вопилу повязали настоящие дружинники, он тут же «раскололся как кокос на солнце» и сдал меня с потрохами.

Ага, держи карман шире.

На первой же официальной встрече я выдал дяде Серёже всё, что думал по поводу их «операции». За что тут же получил тяжёлый удар по рёбрам и улетел обратно в камеру. Но я знал, что попал в яблочко. Потому что уже через час меня вытащили снова. Только дядя Серёжа зашёл уже с другого конца, без побоев и криков. И вот тогда мне пришлось крутиться как ужу на сковороде, понимая, что я нащупал их самое слабое, самое грязное место. Дядя Серёжа и сам был по уши в этих валютных схемах, прикрывая фарцовщиков ради личной выгоды, и мой неожиданный финт с Абросимовыми поломал ему всю игру, оставив без огромного куша.

И теперь мы оба сидели в этом кабинете, зная правду друг о друге.

— С какого перепугу? Вы меня, товарищ офицер, для чего завербовали? — спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Давайте называть вещи своими именами. Для совместных операций по выемке валюты и контроля незаконных накоплений. Ведь так?

Понятно, что не так. Это, так сказать, официальное название нашего треста «Рога и Копыта».

Я выдержал паузу и продолжил в том же ровном уверенном тоне:

— А сейчас вы мне показываете какого-то уродца. Для чего? Чтобы он под личиной «обучения» за мной шпионил, а потом всю мою подноготную вам на блюдечке сдал? Мне-то, в общем, плевать, вы от меня ничего нового всё равно не узнаете. Вот только бесплатно я работать не нанимался. Пусть лошадь работает — она в колхозе больше всех пахала, а медаль всё равно председатель получил.

Дядя Серёжа пристально посмотрел на меня, тихо барабанил пальцами по лакированному столу. В его взгляде промелькнуло опасное любопытство.

— Вот смотрю я на тебя, Пахомов, и удивляюсь... — медленно произнес он. — Возраст у тебя, можно сказать, нежный, трепетный. А ведёшь себя как матёрый блатной после третьей ходки. Не расскажешь, где ты этого нахватался?

Я спокойно выдержал его тяжёлый взгляд и промолчал. Мысленно лишь сделал себе жёсткую пометку: «Браво, майор. Моё упущение. Надо аккуратнее возвращаться в роль обычного советского мальчишки, а то рядом с Серёжей я слишком быстро расслабляюсь и теряю бдительность».

Не дождавшись ответа на свой вопрос, я так же невозмутимо перехватил инициативу:

— Он мне вообще надо? Этот ваш ученик.

— Хорошо. Чего ты хочешь? — дядя Серёжа слегка прищурился, готовый к торгу.

— Всё просто. Я понятия не имею, что мне делать с вашим клиентом, но времени эта дрессировка сожрёт прорву. Соответственно, моя работа в спортклубе СКА накрывается медным тазом. А мне на что-то жить надо.

— Твоя работа в СКА так или иначе накрылась, туда тебе ход закрыт, — сухо отрезал майор. — Но компромисс возможен. Полставки в библиотеке за тобой остаются. Будешь числиться, сорок пять рублей в месяц получать. А дальше крутись сам.

— М-да, сорок пять рублей... Негусто. Но тогда я хочу...

— Не наглей, Пахомов, — жёстко перебил он меня, наклонившись вперёд. — И так тебе навстречу иду.

— Ладно, — вздохнул я и потянулся к лежащей на столе папке. — Кто наш герой?

Я раскрыл тонкую картонную обложку, скользнул взглядом по первой странице и едва не хмыкнул вслух. Вот уж действительно — рояль в кустах! С чёрно-белой фотографии на меня уныло таращился не кто иной, как Абрамов. Тот самый упитанный мажор с папой-чиновником, которого я буквально полчаса назад сложил пополам точным ударом в диафрагму у питьевого фонтанчика.

— Нет, так не пойдёт, — я решительно захлопнул папку и пододвинул её обратно майору. — Не буду я этого мажора тащить.

— Кого? — искренне удивился дядя Серёжа, приподняв брови.

— Сынка папочкиного, — пояснил я. — Этого лощёного комсомольского хлыща.

Дядя Серёжа хмыкнул, откинувшись на спинку кресла, и барабанная дробь его пальцев по столу прекратилась. В его глазах зажёгся огонёк прагматичного дельца, который привык объяснять очевидные вещи непонятливому подчинённому.

— У этого хлыща, Пахомов, папа — всего лишь инструктор в райкоме партии. По сути — мелкая сошка, аппаратная пыль. А вот дядя у него... Дядя — мой непосредственный начальник в Управлении. И этот мой начальник твёрдо решил, что его любимый племянник должен во что бы то ни стало поступить в Высшую школу КГБ. Нам-то с тобой, по большому счёту, глубоко плевать — поступит этот мажор или с треском провалится. Но тут игра тоньше.

Майор наклонился чуть вперёд, понизив голос до заговорщицкого полушёпота:

— Мой начальник курирует все информационные и товарные каналы, идущие из Японии. Контрабанда, спецраспределители, закрытые сводки... Понимаешь масштаб? Если мы сейчас окажем ему услугу и подготовим парня к суровым реалиям службы, этот человек окажется у нас в долгу. А такой долг на нашей службе дорогого стоит. Так что в следующий раз, когда я тебя о чём-то прошу, выполняй молча. Я тебя под себя подтягиваю не ради красивых глаз. Это понятно?

Я задумчиво потёр подбородок.

— Хм... Понятно. Мой косяк, майор. Но с другой стороны, если бы я сейчас рот не открыл и не начал торговаться, то хрен бы получил свои сорок пять рублей в библиотеке.

Дядя Серёжа покачал головой, но в его взгляде промелькнуло мимолётное одобрение.

— М-да... Пахомов, ты точно еврей. Хоть на четверть, а свою выгоду из любого прижима выкрутишь.

— Ладно, — я махнул рукой, принимая новые правила игры. — Работа есть работа. Мне с этим чудом как на связь выходить? Какой у нас пароль? Тридцать три утюга на подоконнике? Или он должен подойти к питьевому фонтанчику со свежим номером газеты «Правда» в левой руке?

Договорить я не успел. В тяжёлую дверь кабинета негромко и деликатно постучали.

— Войдите! — зычно скомандовал дядя Серёжа, мгновенно принимая строгий служебный вид.

Дверь приоткрылась, и в кабинет протиснулся визитёр.

— Здравствуйте... — прозвучал тихий, робкий и невероятно вежливый голосок.

Я замер. Батюшки светы, какие мы, оказывается, умеем быть тихими и культурными! Куда только девался весь спесивый гонор грозы десятых классов?

— Проходи, Руслан. Располагайся, — дядя Серёжа благосклонно кивнул. — Знакомься, это твой личный куратор и инструктор. Он научит тебя всему, что необходимо для поступления в Высшую школу.

Я медленно, со смаком повернулся на стуле лицом к вошедшему.

Надо было видеть лицо Абрамова в этот момент. Его челюсть медленно поползла вниз, а упитанные щёки мгновенно растеряли весь здоровый румянец, став цвета свежевыбеленной больничной стены. Он застыл на полушаге, нелепо занеся ногу и глядя на меня круглыми от дикого неописуемого ужаса глазами.

Да... Ради таких мгновений определённо стоит рисковать, лезть на рожон и играть со дядей Серёжей. Настоящая финальная сцена из гоголевского «Ревизора»! Ты ждал матёрого учителя, а он оказался тот самый парень, который полчаса назад сложил тебя пополам у фонтанчика. Привыкай, парень. Это КГБ.

Я расплылся в такой широкой и хищной улыбке, что лицо, казалось, сейчас треснет пополам. Чеширский кот на моём фоне выглядел бы жалкой унылой сиротой.

— Ну, здравствуй, Абраша, — ласково, почти нежно произнёс я, не сводя с него плотоядного взгляда. — Как животик? Как самочувствие? Дышится хорошо?

Мы встретились с Русланом сразу после уроков у школьного крыльца. Он стоял набычившись, пряча руки в карманы брюк, и смотрел на меня настороженно, словно ожидал очередного подвоха.

Я остановился напротив, оценивающе оглядел его упитанную фигуру и заговорил спокойно, но жестко: — Короче, Руслан. Я понятия не имею, с какого перепугу и зачем это вообще тебе сдалось. Это не мое дело. Но нянькой я тебе наниматься не собирался. Поэтому принцип простой: смотришь на меня и делаешь точно так же. Понял?

Он угрюмо кивнул, а потом, замявшись на секунду, тихо спросил: — Можно вопрос?

Я мысленно улыбнулся. Ну, раз вопросы задает — значит, контакт налаживается. Это уже хорошо. — Давай, — разрешил я.

— Познакомь меня с Лерой.

Я на секунду завис. — С какой еще Лерой?

— Ты что, прикалываешься? — Руслан раздраженно дернул плечом. — С блондинкой этой моего класса. Ты же с ней на линейке перемигивался.

А, вот оно что. Значит, нашу платиновую красавицу зовут Лера. Красивое имя. Но губа у Абраши, надо признать, была не дура.

— Послушай меня, Руслан, — я сделал шаг ближе и посмотрел ему прямо в глаза. — Я открою тебе одну большую тайну. Познакомиться с девушкой — вообще не проблема. Первое впечатление всегда обманчиво. А вот удержать отношения — вот это настоящая проблема. Особенно с девушкой. И уж тем более — с такой, как она. Ты что, всерьез думаешь, что ты один тут такой орел на весь Южный микрорайон?

Абрамов заметно сдулся и повесил нос. — И что делать?

— Русланчик... — я снисходительно хмыкнул. — Ты должен соответствовать своему собственному представлению о себе. И только своему. Если твое внутреннее представление действительно на высоте — всё остальное приложится само. Но запомни одну вещь: эта твоя планка ни в коем случае не должна основываться на радостных возгласах твоей мамы и бабушки. Понимаешь, о чем я?

— Ничего она на них не основывается, — снова насупился он, упрямо выпятив подбородок.

— Ладно, проехали, — я махнул рукой. — Где ДК Судостроителей находится, знаешь?

Он молча кивнул.

— Вот туда ровно через час. Секция бокса. С собой иметь форму: трусы, майку, кеды.

Руслан вдруг выпрямился, и в его глазах снова мелькнула былая спесь: — Я вообще-то каратэ занимаюсь. У меня база.

— Да неужели? — я искренне ухмыльнулся, вспомнив нашу недавнюю встречу. — И это самое твое «каратэ» ты пытался на мне применить у питьевого фонтанчика?

— Я просто не был готов! — вспыхнул он.

— Ты не был готов, потому что занимаешься херней, — отрезал я, не давая ему уйти в самооправдания. — А бокс — это оружие, которое всегда при тебе, всегда готово к бою и всегда эффективно. Ровно через час в зале. Не придешь — сделаешь мне только лучше. Меньше головной боли.

Я развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь. Пусть переваривает. Ударная доза реальности парню точно не повредит.

Я влетел в прохладный, пахнущий сыростью и побелкой подъезд своего дома. И тут же боковым зрением уловил чью-то темную тень возле лестничного пролета.

Внутри мгновенно всё напряглось. Тело само сгруппировалось, готовое к прыжку и удару. Адреналин привычно шибанул в кровь, но я силой заставил себя выдохнуть: «Так, стоп. Отставить панику. Это восемьдесят пятый год, Игорь. Спокойно. ».

Я сделал шаг вперед, как вдруг почувствовал, что кто-то резко и отчаянно дергает меня за рукав.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Я завел другую руку назад для блока и резко развернулся, готовый жестко встретить нападающего, но вместо этого получил короткий, частый стук кулачков прямо по груди.

— Лена?!

— Сволочь! Кобель! Бабник! Подлец! — град ударов посыпался на мою куртку.

Она била хаотично, обиженно, вкладывая в эти удары всю свою накопившуюся злость. Так, понятно. Этот маленький домашний ураган сейчас меня просто затопчет от избытка чувств. Я перехватил её запястья, силой прижимая её руки к её же телу, и просто крепко обнял, не давая шевелиться.

— Пусти! Пусти, мерзавец! — сердито сопела она мне в плечо, пытаясь вырваться.

М-да. Я невольно хмыкнул про себя. А грудь-то у нашей комсомолки за лето действительно заметно подросла. Молодой организм тут же предательски отозвался на это объятие теплой волной гормонов. Я аккуратно зафиксировал её голову ладонью за затылок, приподнял её лицо за подбородок и попытался поцеловать.

И тут же резкая, острая боль прошила нижнюю губу.

— Ай! Ленка, твою мать!

Она укусила меня. Жестко, до крови.

Я отшатнулся, прижимая ладонь к лицу. Лена мгновенно замерла. В полумраке подъезда было видно, как её расширенные зрачки испуганно уставились на мою прокушенную губу, по которой уже потекла тонкая теплая струйка. Вся её комсомольская ярость испарилась в ту же секунду.

Она судорожно полезла в сумочку, достала чистый ситцевый платок и начала бережно, со слезами на глазах, вытирать мне кровь. — Боже... Бедный... Прости меня, пожалуйста... — зашептала она, шмыгая носом. — Я не хотела, честно. Извини...

И тут же, не убирая платка, она нежно прижалась своими губами к неповрежденной, целой части моей губы. Поцелуй вышел соленым от её слез и привкусом моей собственной крови.

Я обнимал её за талию и думал о своем. Вот как они этому учатся? Ведь на дворе восемьдесят пятый год. Никакого интернета, никаких женских форумов и слезливых сериалов. Самая крутая литература, которую они могут достать в библиотеке — это Мопассан и Дюма. А ведут себя при этом так, будто у них за плечами многовековая школа опытных французских куртизанок. Мгновенный переход от дикой ярости к нежности и заботе — это оружие, против которого у мужчин нет защиты ни в одном веке.

Я мчался по темнеющим улицам Южного, практически не разбирая дороги. Ветер бил в лицо.Сумка хлопала по бокам, но я упрямо прибавлял ходу.

Снова пролетая мимо кинотеатра «Восход», я краем глаза заметил шевеление на крыльце. Местная шпана всё ещё тёрлась у входа. Из темноты донёсся резкий, тонкий голосок какого-то малолетнего щегла, решившего показать свою борзость перед старшими:

— Эй, длинный! Закурить есть?!

Я даже не успел сбавить темп, как в ту же секунду раздался сочный, звонкий шлепок по затылку и болезненный вскрик.

— Ай! За что?!

— Ты куда лезешь, придурок? Без спросу рот не разевай! — донёсся глухой, наставительный бас Лома.

Я мысленно усмехнулся на бегу. Надо же, неужели до них действительно дошло с первого раза? Лом быстро усвоил урок. Это было хорошо. Слухи на районе расходятся со скоростью лесного пожара, и то, что банда Цоя теперь обходит меня стороной, значительно облегчало мне жизнь.

Но радоваться было рано. Впереди уже показалась тускло освещённая вывеска опорного пункта милиции, расположенного на первом этаже обычной пятиэтажки. Моё время истекало.

Я перешёл на быстрый шаг, пытаясь восстановить дыхание, но в этот момент в голове, словно заноза, засела одна мысль. Она не давала расслабиться, сверлила мозг изнутри. Что-то во всей этой схеме, которую я только что так красиво провернул в раздевалке с Русланом и Абросимовыми, было не так. Что-то глубоко чужеродное, не соответствующее этой реальности.

Я резко остановился прямо перед дверью опорного пункта, и по спине пробежал ледяной пот.

«Идиот... Каков же я идиот!» — мысленно выругался я, готовый ударить себя по лбу.

Мой ментальный опыт из девяностых и двухтысячных сыграл со мной злую шутку. Я рассудил как классический теневой делец: нанял «торпед», дал им денег, отправил решать вопрос силой. Но на дворе стоял 1985 год!

Нанесение телесных повреждений. Группой лиц. По предварительному сговору.

В советском уголовном кодексе за это можно было уехать в колонию очень надолго. Абросимовым терять нечего, они пацаны отчаянные, без тормозов. Если они пойдут вместе с этим стокилограммовым мажором Русланчиком прессовать Ткача, и дело закончится тяжёлыми побоями или, не дай бог, мокрым делом — милиция раскрутит это на раз-два.

И как тогда пойдёт расклад? Руслана, конечно, отмажут. Его высокопоставленный дядя — начальник Управления КГБ, он вытащит племянника из любой грязи. Абросимовых сделают крайними и упекут на малолетку. А я?

Да, формально меня там не будет. Руслан может сколько угодно говорить на допросах, что это я всё устроил, но без доказательств это просто бред напуганного подростка. Вот только дядя Серёжа — мой непосредственный куратор. И его начальник — тот самый дядя Руслана! Если до всесильного шефа дойдёт, что его любимый племянник впутался в уголовку из-за какого-то Пахомова, которого курирует Серёжа...

Дядя Серёжа этого не переживёт. Свою карьеру он ценил превыше всего. И перед тем, как его выпрут из органов, он лично, медленно и со вкусом, сотрёт меня в лагерную пыль. Крючок, на котором я висел, мгновенно превратится в гильотину.

Я тяжело вздохнул, глядя на облупившуюся краску милицейской двери. Красивая комбинация в раздевалке на глазах превращалась в тикающую бомбу под моими собственными ногами. Нужно было срочно что-то придумывать, причём прямо сейчас, пока Абросимовы не наломали дров.

Утром я не просто шел в школу — я летел туда быстрее дальневосточного муссона. Даже Ленка злилась. Обычно я плелся позади нее, лениво разглядывая окрестности, а тут чуть ли не силой тащил ее вперед. Но у меня была одна-единственная надежда: встретить у школы Руслана и наконец-то разобраться, что за херня произошла этой ночью и насколько сильно мы все приплыли.

Его монументальную тушку я заметил на самом углу школьного двора. Но стоял он там не один. Возле него, задрав голову, крутилась… Лера?

Руслан что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а платиновая блондинка стояла рядом, кокетливо улыбалась и преданно заглядывала ему в рот. Заметив меня в компании Лены, Лера снова приветливо помахала мне ручкой. Ленка тут же среагировала мгновенно: смерила блондинку ледяным взглядом, резко выдернула свою ладонь из моей руки и с гордо поднятой головой, чеканя шаг, пошла к школьному крыльцу. Мол, разбирайся сам со своими бабами, Пахомов.

Я вздохнул и подошел к Руслану. Под левым глазом у «ученика» красовался сочный, наливавшийся фиолетовым цветом аккуратный фонарь.

Я, конечно, хотел с ходу выдать ему хорошего леща за ночной переполох и сорванные нервы КГБ, но присутствие Леры меня остановило. Да и у самого Руслана морда буквально трескалась от чувства собственной важности и невероятного героизма. Равнодушно кивнув на его синяк, я спросил:

— О, боец. Откуда дровишки?

Надо отдать Руслану должное — ситуацию он поймал мгновенно. Молодец, соображает. Лицо его тут же приняло независимый, скучающий вид, руки он небрежно засунул в карманы брюк:

— Да так… с Ткачом вчера схлестнулся. По мелочи.

— Ничего себе «по мелочи»! — тут же вклинилась Лера, замахав ресницами и перетягивая одеяло внимания на себя. Было видно, что роль главной свидетельницы уличной драмы ей безумно нравится. — Да там весь двор на ушах стоял! Этот Ткач — такой придурок, никому прохода не давал, ко мне постоянно со своими дурацкими шуточками лез. А Руслан не побоялся! Я из окна всё видела!

Я молча слушал, как Лера взахлеб расписывает ночной экшен. Оказывается, Ткач вызвал Руслана «поговорить» и сразу исподтишка ударил. Урод, что с него взять. Но Руслан не растерялся и всадил ему в ответку. Тут же из темноты выскочили шестерки Ткача — их там штуки четыре было. И всё могло закончиться печально, но тут «совершенно случайно» мимо шли друзья Руслана с тренировки (читай — братья Абросимовы, отрабатывавшие тридцать рублей). Завязалась знатная каша. Кто-то из соседей вызвал милицию. Но к тому моменту Руслан уже так приложил Ткача, что у того все лицо было в крови. Мать Ткача подняла вой и побежала писать заявление.

— …а я Русланчику потом первую помощь оказывала, у него прямо возле глаза кровь текла! — Лера победно улыбнулась.

Руслан сиял как начищенный пятак, всем своим видом показывая, какой он крутой и бесстрашный самец. Но наткнувшись на мой хмурый, обещающий долгую и мучительную смерть взгляд, моментально сдулся и как-то жалобно затих.

— Ты извини, Лер, — мягко, но настойчиво перебил я её фонтан красноречия. — У нас тут чисто мужские дела по тренировкам. Я заберу Руслана ненадолго. Вы все равно в классе сейчас увидитесь.

Лера ослепительно улыбнулась своей голливудской улыбкой, махнула рукой и, покачивая бедрами, неторопливо пошла к дверям школы.

Мы с Русланом, как два законченных дебила, синхронно застыли, провожая ее взглядом со спины. Да уж, вид сзади был что надо. Юбочка у нее была правильной длины, а фигура — хоть сейчас на обложку журнала.

Твою мать… Вот как советские девчонки это делают без всяких интернетов и глянца? Чистая, первобытная магия женского кокетства.

После математики я вышел в коридор в отвратительном, тяжёлом настроении.

В голове навязчиво крутилась острая, сверлящая мысль. Все эти воспоминания о допросах, наездах КГБшника и последующих событиях... Мы ведь в итоге пришли к какому-то подобию совместных действий. Я вспомнил, как приходил к дяде Серёже домой. И вот там, в его прокуренной, обставленной дефицитной чехословацкой мебелью квартире, я совершил то ли фатальную ошибку, то ли свой самый главный прорыв.

Я дал ему заглянуть в будущее чуть глубже, чем следовало. И теперь этот дамоклов меч качался над моей головой на тонком волоске.

Коготок увяз — всей птичке пропасть. Стоило мне на долю секунды расслабиться и поверить в свою исключительность, как система тут же мягко, но намертво зажала меня в тиски. Нам с тобой, товарищ майор, в этой стране точно тесно будет. Что он сделает со мной, когда наступит хаос девяностых? Сдаст на растерзание рвущейся к власти мафии? Или продаст новой, коммерческой конторе, которая соберётся на дымящихся обломках КГБ?

А если вспомнить начало девяностых... Это ведь было время абсолютного, повального безумия. Страна, лишившись веры в коммунизм, мгновенно погрузилась в какое-то дикое средневековое шаманство. Заряжающий воду Чумак, гипнотизирующий миллионы Кашпировский, секты, гадалки, экстрасенсы... Вся эта безумная братия собирала стадионы. И если бы дядя Серёжа с его цепким аналитическим умом понял, какими знаниями я обладаю на самом деле, из меня бы сделали идеального домашнего «пророка». Слишком сильно я в себя поверил. Гордыня — мать её. Переоценил свой ментальный опыт и недооценил этого тридцатишестилетнего карьериста в погонах.

— Игорь... — тихий, робкий голос раздался прямо за спиной.

И в ту же секунду я почувствовал, как на мою лопатку легла тёплая ладонь.

Я вздрогнул от неожиданности. Это было что-то совершенно новое. В школе мы с Леной всегда держали дистанцию, общались подчёркнуто дружески, не демонстрируя чувств перед одноклассниками и учителями. А тут — она сама подошла и открыто положила мне руку на спину, плевав на все приличия.

Мне было хреново. Просто чертовски, невыносимо хреново. В этот момент мне до безумия хотелось выговориться, сорвать эту душную маску подростка-валютчика и просто раскрыться перед кем-то близким. Сказать правду. Хоть кому-нибудь. Хоть один раз. Но рассказать всё Лене... Это был готовый приговор. В лучшем случае она просто решит, что я тронулся умом от перегрузок и уличных разборок. В худшем — испугается и уйдёт. А она мне была нужна. Просто нужна — и всё, без объяснений.

— Что с тобой? — тихо спросила она, заглядывая мне в лицо с искренней, щемящей тревогой.

Я медленно повернулся к ней, пытаясь вернуть лицу привычное спокойное выражение.

— Не знаю, Лен, — выдохнул я, глядя в её тёмные, обеспокоенные глаза. — Наверное, просто страх перед будущим. Вся эта школьная возня, институт впереди... Потом армия.

Про армию я, конечно, соврал ради правдоподобия. Хрен там я туда пойду во второй раз — мне моей первой службы в прошлой жизни хватило на три поколения вперёд. Хватит с меня плаца, сержантского ора и чистки картошки вёдрами.

Хотя, если быть до конца честным, в моём частичном раскрытии перед дядей Серёжей был один весомый, жирный плюс. Вариант отсрочки от армии, а то и полного освобождения по «секретным медицинским показаниям» майор мне гарантировал лично. Свои ценные кадры Комитет под пули в Афганистан или на глухие дальневосточные заставы отправлять не планировал. Насчёт этого уговоры у нас были железные.

Лена вздохнула, её ладонь скользнула с плеча на мою руку и крепко сжала пальцы.

— Дурачок ты, Пахомов, — мягко прошептала она, чуть улыбнувшись. — Прорвёмся. Главное — не вешай нос.

И от её простого, тёплого прикосновения этот давящий холод в груди начал потихоньку отступать. Вот именно так это и работает, подумал я отстранённо. Не словами. Не советами. Просто рукой на руке — и уже легче дышать. Жаль, что в моей первой жизни я слишком поздно это понял.

— Вот поступишь ты через год в институт, — Лена мечтательно закинула голову, глядя куда-то сквозь меня, — год отучишься, потом в армию пойдёшь. Я тебя обязательно дождусь. А когда вернёшься — продолжишь учёбу. Мне на бухгалтерском четыре года учиться. Так что всё складывается идеально: я как раз закончу через год и начну работать , пока ты доучиваешься, а дальше... дальше видно будет.

Щёчки у неё залились нежным девичьим румянцем.

Это был полный трындец. Я и забыл, насколько у женщин всегда всё всерьёз. Пока я снисходительно смотрел на неё как на наивную малолетку, она в своей голове уже расписала всю нашу совместную жизнь на годы вперёд. Институт. Армия. Ожидание. Свадьба. И наверняка уже решила, как мы назовём детей. Может, даже кто из них на кого будет похож.

Ёлки-моталки. Я тут с КГБшниками в кошки-мышки играю, ночными звонками кошмарюсь, просчитываю схемы на три хода вперёд, а у неё тут хрустальный замок семейного счастья строится. Кирпичик за кирпичиком. Тихонько, без лишнего шума. Как оно всегда и строится у нормальных людей.

И, видит бог, от этого простого, по-детски наивного решения всех моих жизненных проблем — когда всё уже решили за тебя — в груди разлилось такое щемящее, острое тепло, что захотелось завыть от избытка чувств. Не от радости. Не от боли. От чего-то третьего, для чего у меня просто не было слова.

Правда, я слишком хорошо знал: ничего этого не будет.

Конец восьмидесятых. Старая шкура великой империи уже сползала лоскутами, а новая ещё не приросла. Вся страна стояла на пороге невиданных соблазнов и дикого безумия. Совсем скоро вчерашние примерные пионеры начнут понимать, что быть бандитом — это престижно и прибыльно, а девчонки станут мечтать о карьере валютных путан, считая это красивым и благородным делом. Вся советская мораль, на которой нас растили, рухнет с грохотом в один миг.

И мы — школьники, которые сейчас так дружно готовились штурмовать институты, — закончив их, придём на дымящиеся обломки разрушенной экономики. Мы выйдем дипломированными специалистами в совершенно другой, чужой и безжалостной стране. И именно мы сломаемся первыми. Нас готовили к стабильному будущему, а выбросят в дикие джунгли. Для того чтобы крутить серьёзные дела, у нас ещё не будет авторитета и возраста, а отсидеться за родительскими спинами уже не получится — родители сами окажутся растерянными и нищими. Детство кончилось, а взрослая жизнь приготовила нам кастеты вместо дипломов.

И эта вот девочка с тёплой рукой и хрустальным замком в голове — тоже сломается. Как все. Жизнь перемелет её мечты про институт и ожидание, и она не будет виновата. Просто время было такое. Беспощадное.

Но сейчас она этого не знала. И я был рад, что не знала.

— Да, Лен... — выдохнул я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и убедительно. — Я, конечно, не против. Я только за. Мне с тобой очень хорошо, ты у меня настоящее чудо.

Я нёс какую-то ласковую белиберду, просто чтобы поддержать её иллюзию. И сработало: в глазах Ленки от моих слов мгновенно разлился тёплый, счастливый туман. Попал в яблочко.

Она вдруг сделала шаг ближе, почти прижимаясь ко мне, и тихо, хрипловато прошептала:

— У меня сегодня родители уезжают... на дачу, с ночёвкой. Придёшь ко мне?

Я застыл.

Внутри меня всё напряглось. Я услышал этот робкий голос, понял скрытый смысл вопроса и то, что именно должно произойти между нами этой ночью.

И в то же мгновение мой взрослый, разум внутри буквально закричал: «Назад! Сделай шаг назад! Тебе нужно уйти!»

Но молодой организм, бурлящий гормонами и силой, не слушал старика. Пацан во мне буквально купался в волнах этого внезапного, оглушительного счастья. Счастья простого, без схем и расчётов — просто девочка смотрит на тебя, и в её глазах ты самый важный человек в мире. Без условий. Без КГБ за спиной. Без будущего, которое ты знаешь и она нет.

Это было странное, пугающее чувство. И сделать шаг назад? Это все равно что взять подростка, силой вырвать его из уютного, солнечного детства и отправить на войну, ломая всю привычную картину мира прямо у него на глазах.

Домой мы шли медленно. Лена шла, погружённая в свои мысли.Я, конечно, мог бы сказать, совсем как в фильме: «Я старый солдат и не знаю слов любви». Но мне безумно хотелось верить, что эта красивая девчонка, с какой-то дикой, невероятной смесью Востока и Запада во внешности, сейчас со мной просто потому, что я вот такой — обыкновенный парень.

И чертовски хотелось верить, что она не говорила бывшему про свои мечты так, как говорила мне. И что этот вечер действительно будет у неё первым.

Глядя на то, как она идёт, задумчиво уставившись на асфальт, я невольно думал: а может, она уже жалеет, что пригласила меня? Или вообще пытается как-то привязать меня к себе исключительно из-за моих манипуляций с Лерой?

Да, я до хрена пожил, но в глубине души ужасно хотел быть счастливым. Первая любовь — она и есть первая любовь. И лезть туда грязными сапогами очень не хотелось, даже если в итоге всё закончится плохо.

Но внутренний голос и логика жёстко напоминали: ты давно не мальчик, и не одна такая «любовь» на твоих глазах рушилась, оказываясь обычным обманом или сиюминутным девичьим интересом. Короче, надо было слезать с этой иглы любовного допамина и решать, куда двигаться дальше. Проблем вагон и маленькая тележка.Денег нет — их правда всегда нет. А за спиной маячит мой личный демон в лице майора, и с ним тоже нужно что-то делать.

Подойдя к моему дому, она вдруг взяла меня под локоть и, посмотрев прямо в глаза, тихо произнесла:

— Не провожай меня сегодня. Ладно?

Увидев, как я удивился, она поспешно добавила:

— Так надо. И... ты придёшь сегодня?

Я растерянно посмотрел на неё:

— Если ты считаешь, что не надо...

— Нет, конечно, надо, дурачок!

Она быстро поцеловала меня в губы. В первый раз, кстати, на улице. И тут же пошла дальше, задумчивая.

А я смотрел ей вслед — на её худенькую спину и россыпь чёрных волос, которые ярко блестели на солнце. Смотрел, и мне снова казалось, будто я упускаю что-то очень важное.

Она скрылась за углом, а я ещё стоял на пустой улице. В этот момент мне по-настоящему было шестнадцать лет. Без всяких скидок на прошлую жизнь и знание будущего. Просто пацан — и девочка, которая пригласила его к себе.

Я тяжело вздохнул. Перепады от цинизма к соплям точно меня доконают.

Если вы когда-нибудь видели фильм «Игры разума» — тот самый, где сумасшедший профессор обклеивает всю стену бумажками, чертежами и стрелочками, пытаясь разглядеть тайные сигналы там, где их нет в помине... Вот то же самое предстало перед моими глазами.

Вся стена комнаты была буквально заживо погребена под огромными листами графиков. Линии метались вверх и вниз, расчерченные грубыми, размашистыми мазками цветных карандашей. Всё это было нарисовано как-то дико, почти яростно, но графики были повсюду. И все они касались одного: крупнейшие японские компании, Токийская фондовая биржа и курс японской иены против американского доллара.

Я медленно подошёл к столу.Свет под зелёным абажуром настольной лампы, выхватывал из полумрака стопки исписанной бумаги, и рабочие тетради.

Ровным, я бы даже сказал, слишком ровным, идеальным каллиграфическим почерком там были выведены формулы, сноски и указания вроде: «См. график 23 за январь 1985 года», «Проверить корреляцию с казначейскими облигациями США».

Это не было обычной сухой аналитикой. Это была страсть. Настоящая, пожирающая изнутри страсть заядлого игромана, гениального шахматиста или средневекового алхимика, фанатично верующего, что существует философский камень, способный превратить свинец в золото. В данном случае Сергей искренне верил, что его графики и формулы способны дать безупречное математическое решение: что именно нужно купить и как на этом заработать.

Но самое главное, что я понял, лихорадочно вглядываясь в эти бесконечные колонки цифр и стрелок...

Весь его колоссальный анализ, вся эта титаническая работа была намертво завязана на одну фатальную ошибку. Сергей был абсолютно уверен, что доллар продолжит расти по отношению к иене.

— Какого хрена ты там делаешь?! — взревел майор.

В его голосе было столько бешеной, звериной ненависти, что я буквально физически ощутил исходящую от него угрозу. В следующую секунду Сергей мёртвой хваткой вцепился в мой рукав и с силой вышвырнул меня из комнаты, едва не сбив с ног.

— Пошёл на хрен отсюда! — прошипел он, тяжело дыша, а его лицо багровело от ярости.

Я поспешно выставил руки вперёд, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее:

— Спокойно, Серёжа. Успокойся...

— Тамбовский волк тебе Серёжа! — рявкнул он, шагнув ко мне вплотную, готовый, кажется, просто придушить меня на месте. — Ты какого хрена туда сунулся, щенок?!

— Ты ошибаешься, — тихо, но уверенно сказал я

Сергей замахнулся, его кулак дрожал от ярости:

— иди ты на хер... — выплюнул он, но вдруг резко осёкся. На его лице отразилось дикое, ошарашенное непонимание. Он медленно опустил руку. — Что? Что ты сейчас сказал?

— Иена будет расти, — ровным голосом повторил я. — А доллар — покатится вниз. Подешевеет.

— Да что ты несешь, бл*дь?! — снова сорвался на крик майор, и в его глазах опять вспыхнула чистая ненависть пополам со страхом. — Откуда тебе знать? Ты кто вообще такой? Школьник недоделанный!

— Доллар подешевеет, — твёрдо отрезал я.

Тут, конечно, надо сделать важное пояснение. Я вовсе не был великим провидцем, читающим будущее по звёздам, и это не было случайным «роялем в кустах» — хотя, смотря как на это взглянуть.

Просто после армии я поступил в торговый институт. Меня всегда до безумия интересовала экономика и глубокая финансовая аналитика. Один из курсовых рефератов, который я тогда написал (и который, собственно, со временем и привел меня на биржу в успешном 2000 году), был целиком посвящён великому краху октября 1987 года.

Тогда, в «Чёрный понедельник», мировая биржа рухнула в одночасье, похоронив под своими обломками судьбы и состояния сотен тысяч людей. Вплоть до кризиса 2008 года этот обвал оставался самой страшной страшилкой для любого трейдера, абсолютным эталоном катастрофы.

Я настолько сильно заинтересовался этой темой, что годами читал, анализировал и дополнял эту картину — сначала чисто технически, строя графики, а затем уже фундаментально.

И как ни странно, детальное понимание того, что произошло в октябре 1987-го, дало мне безупречное знание рынка на годы вперёд. Именно благодаря этому реферату я спокойно прошел падения 2008 и 2014 годов, легко прошёл сквозь хаос пандемии коронавируса и сумел сориентироваться даже в тисках глобальной войны тарифов 2026 года.

И я точно знал: вся цепочка событий, приведшая к краху 1987 года, началась именно сейчас, в 1985-м. С падения доллара по отношению к иене.

—Откуда ты знаешь про доллар? — в его голосе снова прорезалась глухая, опасная угроза. — И откуда ты, щенок, вообще про это знаешь?

Я посмотрел на него, чувствуя, как от умопомрачительных запахов с кухни зверски сводит желудок.

— Я отвечу, дядя Серёжа. Но давай сначала пожрём, а? С ног же валюсь, в животе пусто.

Он подозрительно, колючим взглядом смерил меня. Секунду колебался, словно решая, не придушить ли меня прямо здесь, но потом резко бросил:

— Пошли.

Мы ели в полном молчании. Картошка, тушенная с мясом — простое, сытное мужское блюдо. Сразу чувствовалась суровая школа, где мужики умеют готовить быстро, наваристо и без лишних изысков, буквально из того, что нашлось в холодильнике.

— Вкусно, — искренне сказал я, отправляя в рот очередную вилку. — Спасибо.

Сергей к своей тарелке даже не прикоснулся. Он сидел напротив, нервно постукивая пальцами по столу, и буквально прожигал меня взглядом.

— Ну? — не выдержал он, когда я отодвинул пустую тарелку. — Теперь говори. Без фокусов, Пахомов.

Я спокойно поднял руку, останавливая его напор:

— Я не могу рассказать тебе всё и сразу. Да ты и не поверишь. Давай сначала кое-что проясним. Ответь мне только на один вопрос. Вот это всё... — я кивнул в сторону закрытой двери в тёмную комнату. — Это у тебя по работе? Для отчётов в управление? Или... это твоя страсть? Твоё личное?

Сергей набычился. Лицо его потемнело — он явно не ожидал такого вопроса и уж точно не хотел раскрывать душу перед шестнадцатилетним пацаном. Он потянулся за сигаретой, долго щёлкал зажигалкой, шумно выпустил дым в потолок и неохотно процедил сквозь зубы:

— Тебе-то какая разница?

— Огромная, — мягко ответил я. — Если это просто работа, то забудь всё, что я сказал. Оформляй меня прямо сейчас, пиши рапорт мол ощибка. А если это то, о чём я думаю... то нам есть о чём поговорить.

Он молчал очень долго. Видимо, в его жизни вообще не было людей, с которыми он мог бы поделиться этой своей безумной, тщательно скрываемой тайной. Наконец его прорвало.

— Пахомов, твою мать... на улицу! — глухо рыкнул он, почти сорвавшись на зловещий шёпот.

Он стремительно поднял руку и выразительно покрутил указательным пальцем в воздухе, указывая на потолок, углы кухни и вентиляционную решётку. Безмолвный, но пугающе понятный жест: стены имеют уши. Оперативник КГБ или МВД, занимающийся незаконной аналитикой и теневыми схемами, прекрасно знал, по какому тонкому льду он ходит.

Сергей рывком поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, схватил со вешалки свою куртку и требовательно кивнул мне на выход.

Мы вылетели из квартиры в полном молчании. Не проронили ни слова ни в коридоре, ни пока спускались по гулкой, пахнущей сыростью и старой краской лестнице подъезда. Лишь когда тяжёлая железная дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и мы вышли во двор, где под тусклым светом фонарей стояла его вишнёвая «восьмёрка», Сергей глубоко, судорожно вздохнул.

Он достал из кармана помятую пачку импортного табака, дрожащими пальцами выудил сигарету и долго, нервно чиркал зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от сырого ветра.

— Ты совсем страх потерял, щенок? — негромко, но яростно заговорил он, выпуская струю дыма в холодный воздух. — Вслух такие вещи в квартире говорить... Ты хоть понимаешь, под каким колпаком я сам могу ходить? У нас за одну попытку разузнать такое можно на всю жизнь в спецпсихушку уехать.

Я спокойно прислонился спиной к холодному крылу его машины и засунул руки в карманы куртки сказал:ты не ответил.

Прошел месяц. Точнее, пролетели первые три недели сентября.

Бабье лето в Хабаровске пронеслось мгновенно, почти незаметно превратившись в сырую, промозглую осень. На улице резко похолодало, зарядили бесконечные, нудные дожди.

Хабаровская погода — она ведь вообще стихийная, дикая, замешанная на вечном контрасте юга и севера. Летом здесь душно и влажно, как в настоящих джунглях, а зимой прижимает такой лютый, сухой мороз, словно ты очутился на полярной станции. И этот сентябрьский переход от жары к холоду ощущался особенно остро.

Я оказался абсолютно прав, когда подумал ночью у окна, что невольно разбудил спавший до этого вулкан. Лене безумно нравились все наши совместные вечера. И мне, приходилось проводить с ней всё больше и больше времени.

Но я ни на секунду об этом не жалел. Наоборот, я как-то внутренне успокоился, размяк и с легким сердцем отодвинул все свои грандиозные планы по завоеванию мира на второй план. Я просто оставил себе эти чистые, теплые отношения и долгожданный покой.

Нет, я не забросил учебу и не прекратил тренировки. Я честно старался жить нормальной, обыденной жизнью советского подростка. Хотя, конечно, прекрасно понимал: где-то там, на соседних улицах этого холодного города, ходит майор КГБ.

Этот хищник в погонах меня, разумеется, просто так с крючка не спустит. Он затаился и ждал. Ждал конца сентября только с одной целью — проверить, сбудется ли мой безумный прогноз. Лопнут ли мои слова, как дешевый мыльный пузырь, или перевернут его жизнь навсегда.

Ну что тут сказать... Сегодня на календаре понедельник, 24 сентября.

Мировые биржи на той стороне планеты уже открылись после подписания соглашения Скоро мы всё узнаем.

Очень скоро….

…Как-то раз в середине девяностых мы схлестнулись на улице с моим другом Юркой и какими-то гопниками, которые тупо хотели его ограбить.

Кикбоксингом мы тогда занимались плотно, так что за себя постоять умели. Гопники меня просто не заметили сначала — я как раз отошел к коммерческому киоску купить пачку сигарет.

И вот, картина маслом. Поворачиваюсь, а Юрка уже в одиночку отбивается от троих быков. Бросив всё, я с разбега влетаю в эту кучу. Короче, отметили мы их тогда классно, знатно бока намяли.

Вот только эти бойцы оказались то ли в составе какой-то серьезной группировки, то ли случайно залезли на чью-то чужую территорию и там ее удачно отжали... Короче, эти уроды решившие что стали авторитетами . Как-то вычислив Юрку забили ему конкретную стрелку.

Понятное дело, Юра сразу позвонил мне. Я по своим каналам, по старой памяти, обратился к своим знакомым ребятам. Мне сказали коротко: «Не дергайся. Но на стрелку идти придется».

И вот это томительное, черное ожидание стрелки... Вот эти нервы спалили мне тогда гораздо больше здоровья, чем сама встреча. Мозг рисовал жуткие картины расправы.

А на деле всё красиво разрулил мой друг Вася. Это был просто бог уличных переговоров, который по понятиям мог закрутить голову абсолютно любому авторитету. Ну и, конечно, его словам очень сильно способствовали три огромных, молчаливых «шкафа», которых Вася прихватил с собой для веса.

В итоге все разошлись вообще ни с чем. Мирно разъехались.

На этом, в общем-то, всё и закончилось. Но вот какой урок я тогда выучил на всю жизнь: наш собственный мозг, если дать ему волю и вовремя не приструнить, может накрутить тебя так и напридумывать таких ужасов, которые с реальной действительностью вообще ничего общего иметь не будут.

Я подошёл к окну и посмотрел во двор.

От майора — ни слуху ни духу. И это пугало больше всего. Мозг, прямо как тогда, в девяностые перед той проклятой стрелкой, начинал лихорадочно накручивать самые жуткие сценарии. Что пошло не так? Почему он молчит? Ведь вчера, двадцать третьего, биржи должны были открыться после подписания соглашения «Плаза», и доллар просто обязан был полететь вниз...

Чтобы хоть как-то унять эти нервы и понять, почему Сергей затаился, я снова вернулся в своих мыслях назад. В тот самый вечер несколько месяцев назад, когда мы стояли на тёмной улице возле его вишнёвой «восьмёрки» — и буквально сверлили друг друга тяжёлыми, оценивающими взглядами.

Сергей долго молчал, нервно затягиваясь сигаретой, а затем глухо спросил:

— Объясни мне, Пахомов... Что ты хочешь этим сказать? И что конкретно ты имеешь в виду?

— Всё просто, — я спокойно пожал плечами, пряча руки в карманы куртки. — То, что я увидел у тебя в закрытой комнате — это ведь не просто работа для отчётов. Это страсть.

Он снова заметно поморщился от моей наглой фамильярности, но на этот раз сдержался и не стал орать. Лишь сухо кивнул сквозь сизый дым:

— Ну, допустим. И что с того?

— А то, что такая страсть просто так не рождается, — ответил я, сделав шаг ближе к нему. — Особенно когда дело касается биржи. Ведь биржа — это совсем не шахматы. В шахматах всё логично, там есть чёткие правила, фигуры и просчитываемые комбинации. А биржа... она основывается исключительно на твоём собственном эго. На том, получаешь ли ты дикое, почти наркотическое удовлетворение от осознания того, прав ты оказался в итоге или нет , Серёжа, тебе жизненно необходимо доказать самому себе, что ты умнее этой глобальной машины.Но..

-Что но..-глухо сказал Сергей

Я подошёл еще ближе. Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах промелькнул странный коктейль из удивления, недоверия и секундного замешательства. Отличное сочетание. Для меня — просто идеальное.

Сергей нервно затянулся сигаретой и выпустил густую струю дыма мне прямо в лицо.

Да, Серёжа, всё равно ты щегол. И вся твоя хваленая ведомственная подготовка — чистой воды пижонство.

Потому что ты понятия не имеешь, что такое выживать в девяностых и нулевых. Не знаешь, что такое израильские войны, призыв в армию в зрелом возрасте, снова и снова кровь, грязь, дерьмо... А после всего этого — тяжелейший посттравматический синдром, сотни часов терапии, таблетки, бессонные ночи и кошмары. И каждый божий раз мне приходилось заново подниматься с колен и буквально зубами выгрызать своё место под солнцем.

Потому что, как бы мы сейчас все ни хаяли Советский Союз, у него было одно неоспоримое качество, которое ни за какие деньги не купишь. Он давал людям стабильность, тишину и уверенность в завтрашнем дне. И это было хорошо. Но это же его и погубило. Ведь за самым тёплым летом всегда приходит суровая, ледяная зима. И те, кто вырос в теплых условиях и оказался к ней не готов, замерзал первым.

— А потому, господин майор, что без денег всё это не работает, — тихо произнёс я.

Мой ответ буквально выбил его из колеи. В его глазах на мгновение мелькнул самый настоящий, испуг. Он резко дернул головой, оглядываясь по сторонам:

— Какие ещё деньги? Что ты за чушь несёшь, Пахомов?!

— Серёжа, — я спокойно ухмыльнулся, — у тебя квартира упакована по самую завязку. На кухне стоит импортная итальянская кофеварка, а рядом лежит пакет зёрен «Арабики», который за килограмм сейчас стоит минимум рублей сорок, если брать с рук. Я уже вообще молчу про музыкальный центр «Сони» и новенький цветной телевизор в зале. А в той закрытой комнате с графиками у тебя на тумбочке красуется, если я не ошибаюсь, видеодвойка «Тошиба».

Я сделал короткую паузу, глядя, как каменеет его лицо, и мягко спросил:

— Ты что, всё это великолепие на одну свою честную офицерскую зарплату купил?

Сергей долго молчал, тяжело разглядывая меня сквозь пелену сигаретного дыма. А затем сухо, с какой-то горькой иронией ухмыльнулся:

— Ну, уж точно не на деньги с Токийской биржи.

— Допускаю, — я понимающе кивнул. — Но это лишь доказывает одну простую вещь, товарищ майор. Красивую жизнь ты очень любишь. И финансовый успех для тебя — фактор абсолютно определяющий.

Он брезгливо бросил сигарету под колесо своей «восьмерки» и резко, почти вплотную подошел ко мне:

— Знаешь что, Пахомов... Я уже по-настоящему начинаю жалеть, что вытащил тебя из тех казематов.

— Ох, переоценил я тебя, Сережа, — тихо вздохнул я. — Солдафон ты все-таки. Похоже, у вас в ведомстве чем круче корочка, тем сильнее мозги усыхают.

Я спокойно обошел его плечом и направился к выходу из двора. Дебилам новые экономические модели объяснять — только самому дебилом становиться. На черта мне это надо?

— Пахомов, стоять! — глухо донеслось мне в спину.

Я шел ровным, размеренным шагом, мысленно отсчитывая секунды. Сзади послышался быстрый, тяжелый шаг — срывается с места, несется ко мне.

Три... два... один.

Его ладонь железными тисками потянулась к моему плечу, пытаясь перехватить рукав куртки. Я резко извернулся всем корпусом, уходя от захвата, рванул руку на себя и изо всей силы толкнул майора ладонями в лопатки, добавляя ему ускорения.

Сергей по инерции пролетел вперед метра полтора, едва удержав равновесие, резко развернулся на каблуках и уставился на меня абсолютно ошарашенным, диким взглядом.

— Что, Сережа? — я ухмыльнулся, пряча руки в карманы. — Без пистолетика в кобуре и без верных парней за спиной ничего не получается? Только руками махать умеешь?

— Ты... ты что себе позволяешь, сука... — едва слышно, яростно зашипел он.

На его лице читался полнейший, сокрушительный разрыв шаблонов. Но я не дал ему опомниться.

— Ты дебил, Сережа.

— Что?!

— Дебил, говорю, — спокойно повторил я, глядя на его багровеющую физиономию. — Ты правда думаешь, что поймал меня? Тебе фуражка все извилины сдавила? Похоже, одна кокарда от них и осталась. Да если мне надо будет, я завтра же открою рот прямо в управлении. Расскажу и про твоего Вопилу-валютчика, и про твои тупые выкрутасы с запиранием меня на сутки без обвинения... А главное — про твою шикарную квартиру, забитую импортными шмотками и техникой под самую завязку.

Я сделал короткий шаг к нему:

— Ты забыл, какое сейчас время на дворе? У вас там, наверху, у Горбачева, новая молодая команда руль забирает. Им сейчас кровь из носу нужны громкие дела против коррупционеров в погонах, чтобы народу кость бросить. И оборотень-офицер из Хабаровска, живущий на широкую ногу, подойдет для этого просто идеально. Тебе не то что твоей карьеры аналитика не видать — тебя из органов с треском вышвырнут и в Биробиджан сошлют, осужденных-«химиков» по лесоповалам гонять. До конца дней своих в шинели у костра греться будешь.

Сергей стоял неподвижно и только тупо хлопал глазами. Я видел, что буквально пробил его — и даже не угрозой сдать его, а тем, что у него в голове просто физически не укладывалось, как обычный семнадцатилетний пацан может говорить с ним на таком языке.

— Тебе конкретные вопросы задают, — жестко подытожил я. — Не просто так спрашивают. Ты же сам прекрасно видишь, что я в теме. Я понимаю, как устроен рынок, а ты из себя папу строишь. Объяснить нормально можешь? По-человечески?

— Хорошо, — хрипло сказал он. — Давай поговорим.

Было видно, насколько тяжело ему далось это признание — спуститься с небес на землю и начать разговаривать как нормальный человек, а не как всесильный следователь.

— Давай начнем говорить сначала.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Тогда ответь мне на вопрос: у тебя есть прямой выход на Токийскую биржу?

— На это ответа ты не получишь, — Сергей нахмурился и покачал головой. — Но давай по умолчанию примем... допустим, что есть. Что дальше?

— Хорошо. Тогда допустим. Я утверждаю, что иена в течение ближайших трех месяцев пойдет вверх примерно на пять процентов.

— Ну и что? — Сергей равнодушно пожал плечами. — Это обычная биржевая «пила»: то вверх, то вниз. Обычное колебание, на этом много не поднимешь.

— Да, но на этот раз это будет не просто колебание. На этот раз она начнет расти безостановочно. Особенно после одного конкретного дня.

— Какого еще дня? И почему? — он мгновенно насторожился, в упор глядя на меня.

А вот тут я сделал паузу. Просто так сливать ему ценнейший исторический инсайд не хотелось совершенно — с какого, спрашивается, хрена? Но от того, согласится он сейчас или нет, зависело очень многое. Как минимум — смогу ли я провернуть в 1987 году то, что в своей прошлой жизни изучал как классический пример биржевого краха, и что потом не раз помогало мне устоять на ногах во время реальных кризисов.

— Вот на этом месте я и предлагаю тебе сделку, — тихо произнес я. — Чтобы ты всё правильно понял.

— Интересно, — ухмыльнулся майор и снова полез в карман за сигаретами. Закурив, он выпустил струю дыма в сторону. — Излагай.

— Я абсолютно уверен, что иена укрепится по отношению к доллару. И укрепится очень сильно — процентов на семьдесят.

Сергей слушал меня не шевелясь.

— Свободных наличных денег у меня сейчас нет, — продолжил я. — Те пятьсот долларов, которые я увел у твоегоВопилы, уже «заряжены» в оборот через торговлю.

— А-а-а... так это ты Влада зарадиля и через него их прокрутил? — майор понимающе усмехнулся. — Ну, теперь всё сходится. Соображаешь,. Так что ты предлагаешь?

— У меня на руках будет два импортных видика. Каждый уйдет с рук минимум по четыреста пятьдесят долларов. Итого — девятьсот баксов. Плюс у меня есть еще свои двести. В сумме — тысяча сто долларов. Я предлагаю тебе поставить ровно одну тысячу долларов с десятым плечом на рост японской иены до сентября 1987 года. И я гарантирую, что даже после возврата девяти тысяч займа и выплаты всех процентов по японской ставке, на выходе у нас будет около семи тысяч долларов чистой прибыли.

— Семьсот процентов чистыми?! — Сергей аж поперхнулся дымом. — Пахомов, да ты гонишь! Такого на валютных рынках не бывает!

Я просто пожал плечами:

— Я рискую своими собственными деньгами. А тебе нужно только решить: стоять в стороне, смотреть и проверять меня — в конце сентября, ты или присоединишься со своим капиталом, или не делать вообще ничего.

— Вопрос в другом, — Сергей прищурился. — Что скажу в отделе.

— Тормозишь, Сережа. У тебя как раз возможностей вагон. Во-первых, ты сможешь принести эту ценнейшую аналитическую информацию в клюве своему руководству. А что конкретно им сказать — я тебе продиктую. Тебя же на руках носить будут.А во вторых прогнозы будут сбываться тебя отметят.

— Да бл*дь, Пахомов! — майор в сердцах сплюнул на землю. — Откуда ты всё это знаешь?!

Я снова тяжело вздохнул:

— Давай ты просто сделаешь глубокий вдох, и мы мысленно решим, что перед тобой стоит не школьник Пахомов, а, скажем, оперативник из соседнего ведомства, который сливает тебе закрытую информацию. А ты принимаешь эти данные и, как толковый аналитик, сам решаешь, как ими правильно распорядиться. Твоя цена — это именно та информация, которую я тебе сейчас передаю.Моя -вложение через ваших агентов

— Обосновывай, — Сергей прищурился, засунул руки глубоко в карманы куртки и раздавил окурок носком ботинка на мокром весеннем асфальте.

— Хорошо, — кивнул я. — Давай вернемся в машину и там продолжим. Глупо стоять на улице и вслух разговаривать о геополитике.

Мы впервые забрались в салон его вишневой «восьмерки». Внутри пахло новеньким пластиком, и застоявшимся табачным дымом. Я устроился на пассажирском сиденье, чувствуя под собой жесткую ткань кресла, и посмотрел на лобовое стекло.

Конечно, вываливать майору всю подноготную и раскрывать свои карты я не собирался — много ему чести. Все эти объяснения были предназначены скорее для того, чтобы раз и навсегда стало понятно, откуда у меня взялись такие специфические знания.

Для меня самого черный октябрь 1987 года уже давно стал базовым шаблоном. Абсолютным лекалом для всех последующих мировых падений и кризисов. Менялись только внешние переменные, декорации и названия компаний, но сама суть оставалась неизменной.

И если детально, до мельчайших винтиков разобрать предысторию того краха, принять его за эталон, то переживать все последующие катастрофы становится гораздо легче. В будущем, когда наступали черные дни и все вокруг в панике бежали распродавать свои активы за копейки, я спокойно ждал, а потом — покупал. И каждый раз повторял про себя, как мантру: всё в этом мире возвращается, всё обязательно повторится.

Мое личное знакомство с этой механикой началось в 1991 году. Я тогда учился на втором курсе университета, грыз гранит банковского дела, и мне досталась тема реферата: «Черный октябрь 1987 года». Честно говоря, прочитав тогда кучу заумных статей, я мало что понял. Но одну простую, почти инстинктивную мысль из этого материала я вытащил твердо: когда начинается паника и всё летит к чертям, на этом хаосе можно наварить безумную кучу денег. Если, конечно, вовремя сделать правильную ставку и так же вовремя соскочить.

А уже в 2000 году, когда я всерьез заинтересовался биржевой торговлей, мне в руки снова попалась книга, которая буквально по винтикам раскладывала всю анатомию того кризиса. К слову, играть на реальном рынке я начал как раз в момент схлопывания пузыря доткомов — краха интернет-компаний. Тот кризис, конечно, затянулся чуть дольше обычного, но именно тогда я заметил поразительную вещь.

Если перевернуть модель классического пузыря наоборот — превратить его в «антипузырь», завязанный на падении доллара, — психология толпы остается абсолютно той же. Та же паника, те же хаотичные распродажи, стремительное падение, короткий технический отскок вверх, новое падение, а затем — медленный, но неизбежный рост. Нащупав эту закономерность, я зашел на биржу с приличной суммой. И выиграл.

Но майору КГБ такие тонкости знать было совершенно ни к чему. Для него у меня была приготовлена совсем другая, куда более простая и убедительная версия.

Телефон зазвонил вечером на следующий день, когда я уже просто махнул на всё рукой.

Я сидел у себя в комнате и мрачно думал о том, что, возможно, в этой гребаной вселенной что-то пошло не так. Было безумно жалко денег, но ещё сильнее пугала мысль о сбое в хронологии. Если события начнут смещаться, если условный «чёрный октябрь» случится не в тот месяц или вообще в другой год — весь мой грандиозный, выверенный до мелочей план эмиграции сгорит синим пламенем. Я ведь строил свои расчёты на абсолютной точности исторических дат.

И тут этот звонок.

Я сорвал трубку. Голос майора в мембране звучал как-то странно. Он пьяно и неестественно растягивал слова, словно его язык ворочался с огромным трудом:

— Спускайся... Поговорить надо.

— Вы где? — удивился я, косясь на часы.

— В Караганде, бл*дь! Внизу я, с автомата звоню. Точно, балда...

В трубке раздались короткие гудки.

Быстро натянув футболку и накинув куртку, я сбежал по тёмной лестнице вниз. Во дворе, тускло освещённая единственным работающим фонарём, стояла его вишнёвая «восьмёрка».

Я подошёл ближе, открыл переднюю дверцу и невольно присвистнул, отшатнувшись назад.

Товарищ майор КГБ был просто в дрова. Настоящий «недвижимый актив». А запашок из салона стоял такой ядрёный, смесь дорогого армянского коньяка и перегара, что если бы его сейчас остановили обычные гайцы, прибор бы просто взорвался у них в руках.

Хотя кто его остановит? Он же майор всесильной Конторы. Спецталон под лобовым стеклом решал любые проблемы с дорожной инспекцией на раз-два.

— Охренеть, — я не удержался от усмешки, разглядывая его сползший набок галстук. — Дядя Серёжа, а мне можешь такую корочку сделать? Чтобы в таком же состоянии можно было спокойно за рулём ездить?

Он пьяно улыбнулся, с трудом сфокусировал на мне свой мутный, плавающий взгляд и икнул:

— Ты, шкет... сначала просто корочки водительские получи. И поездить попробуй... на трезвую-то голову. А потом про корочки спрашивай.

Он тяжело откинулся на спинку сиденья, шумно выдохнул и уставился в лобовое стекло, на котором медленно скатывались капли вечернего хабаровского дождя. Я понял, что у него произошло что-то из ряда вон выходящее. Контора явно переварила мою информацию, и результаты заставили тридцатишестилетнего карьериста знатно накатить — с горя или от избытка перспектив.

— Садись, поехали, — выдохнул он и, не дожидаясь моего ответа, пьяно крутанул ключ в замке зажигания.

Стартер взвизгнул так надрывно, что мотор буквально завыл от боли.

— Не, я не поеду, — я покачал головой и сделал шаг назад от приоткрытой дверцы.

— В смысле? — он мутно повернул ко мне голову, силясь сфокусировать взгляд. — Ты что, шкет, приказов не понимаешь?

— В прямом смысле. И ты никуда не поедешь. В таком состоянии за руль садиться — это самоубийство. Тут либо услуга «трезвый водитель» нужна, либо такси ловить.

Он на секунду завис, переваривая мои слова. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Бл*дь, Пахомов... — пробормотал он, потирая лоб. — Ты иногда вроде по-русски говоришь, а мне кажется, что на каком-то марсианском сленге. Какой ещё «трезвый водитель»? Что за бред ты несёшь? Короче... Ко мне едем. По поводу твоих... этих... результатов и твоих прогнозов.

Он снова пьяно ухмыльнулся, но в этой ухмылке на долю секунды промелькнула холодная, пугающая серьёзность. Вся его пьяная расслабленность на мгновение сползла, обнажив цепкий взгляд профессионала. Странно. Иногда он казался мертвецки пьяным, а иногда — абсолютно трезвым.

— Ладно, — вздохнул я. — Давай так. Едем к тебе, но за рулём поеду я. Я тебя отвезу, а обратно ты мне даёшь деньги на такси. Идёт?

Дядя Серёжа хмыкнул, полез во внутренний карман пиджака и небрежно вытащил оттуда мятую купюру. Швырнул её мне прямо в руки. Я расправил бумажку под тусклым светом приборной панели и мысленно присвистнул. Это был не четвертной. Пятидесятирублёвка! Огромные, безумные деньги по советским меркам. На полтинник в восемьдесят пятом можно было на такси до Владивостока доехать или месяц безбедно жить.

— Без проблем. Держи полтинник, — хрипло выдохнул он. — Хватит?

— Хватит. Ещё как хватит, — я усмехнулся, пряча купюру в карман аляски.

Оказывается, наш майор умел жить на широкую ногу, когда прижимало.

— Вот что странно, Пахомов... — дядя Серёжа тяжело откинулся на спинку пассажирского кресла, прикрыв глаза.

— Что? — спросил я, левой рукой лихорадочно пытаясь выставить ползунки обдува лобового стекла.

Из-за ядрёного коньячного перегара, заполнившего салон, все окна мгновенно затянуло плотной белой пеленой. Кондиционера в этой машине, понятное дело, не было и в помине. В итоге, врубив печку на полную мощность и приоткрыв своё боковое стекло, я вырулил на Краснореченское шоссе. Прохладный сентябрьский ветер ворвался в салон, немного разбавляя эту алкогольную баню.

— Едешь ты так, — невнятно пробормотал майор, покачивая головой в такт движению, — как будто всю жизнь за рулём провёл. А это, между прочим, «восьмёрка». Девяносто процентов водителей сначала бы за этот руль трясущимися руками хватались, восхищались... Она ведь только год назад в производство пошла. Революция автопрома, понимаешь... А ты ведёшь её, как старую телегу.

— Что я здесь не видел? — пробурчал я под нос, уверенно объезжая глубокую яму на асфальте. — Дрова они и есть дрова. Железо как железо.

Дядя Серёжа хрипло рассмеялся, переходя на кашель:

— Ну да, ну да... Дрова. На Енисее ты тоже так рассуждал, когда вы со своими корешами — Вовкой и Славкой — угнали казённый «Урал». Причём ты лично за рулём сидел. Поехали на б…и в соседнюю деревню, подрались на местной дискотеке... Вас менты уже в автозак паковать собирались, а ты мало того что дверь воронка с пинка выбил, так ещё и с криком «Русские не сдаются!» умудрился сбежать. Да ещё и прихватил с собой бутыль конфискованного самогона, которую потом на тех же танцах парням продать пытался!

Я не выдержал и громко расхохотался. Ну надо же, как эта история обросла «героическими» подробностями в отчётах Комитета. Хотя, если признаться честно, всё было примерно так. Ну, или почти так.

Эти двое двадцатилетних «курсантов» из геологического прикрытия Конторы решили в один из вечеров проверить хабаровского выскочку «на слабо». Достали откуда-то из заначек пол-литру дикого таёжного первача. Настоящий яд под шестьдесят градусов, очищенный, кажется, исключительно через старую марлю. Налили мне сто грамм на пустой желудок. Мне, конечно, знатно похорошело. Мозг-то у меня взрослый, а организм — молодой, не привыкший к таким ударным дозам сивухи. Дальше всё развивалось по классическому сценарию: «Я же говорил, что мне пить нельзя!»

Сначала мы знатно помахали кулаками — точнее, я пытался объяснить им разницу в весовых категориях. А потом я взял их на понт и погнал в соседнюю деревню на танцы. Водителями-то числились они. Но Слава вёл этот несчастный «Урал» так медленно и занудно, объезжая каждую кочку на разбитом тракторном тракте, что у меня просто сдали нервы. Я отобрал у него руль, врубил третью передачу и утопил педаль в пол. Тяжёлый грузовик поскакал по сибирским колдобинам как молодой козёл.

После моих прошлых поездок на подготовленном внедорожнике по песчаным дюнам и крутым горным перевалам в 2046 году это таёжное бездорожье вообще казалось ровным немецким автобаном. Понятие «дорога» у нас с ними явно не совпадало.

— Было дело, дядь Серёж, — усмехнулся я, плавно переключаясь на четвёртую. — Мы ведь доехали в итоге. И самогон выпили.

— Выпить-то выпили... — пробормотал майор, окончательно проваливаясь в сон под мерное шуршание шин по мокрому асфальту. — Но выводы мы сделали. Ох, какие выводы...

Вишнёвая «восьмёрка» послушно покатила мимо редких ночных фонарей навстречу самому важному разговору в моей новой жизни.

Мне вообще весь этот эпизод тогда, в тайге, очень не нравился. Слишком уж явно Вовка и Славка провоцировали меня на конфликт. Как будто их специально ко мне приставили «сверху». Ну сами посудите: вечером мы вроде как кореша, первач вместе глушим, а наутро — снова подколки, проверки на прочность и психологический прессинг. А самое интересное случилось за день до нашего отъезда из лагеря: парни просто взяли и бесследно исчезли. Будто их и не было никогда. На мои вопросы мужики лишь посоветовали заткнуться и идти таскать воду.

Да и тот «Урал»... Я ведь его в итоге до самой воинской части гнал. Пятьдесят километров по глухой тайге, три часа непрерывного ада за рулём тяжеленного гружёного монстра. Руки потом гудели так, будто я штангу целый день тягал. Это вам не подготовленный внедорожник из будущего с лёгким рулём, а суровая, неподатливая советская техника. И всё это время на пассажирском сиденье сидел один из наших «шабашников» — просто молча смотрел на меня, фиксировал каждое движение.

Примерно через полчаса, когда мы уже въехали в центр, дядя Серёжа вдруг резко встрепенулся. Его сонная расслабленность мгновенно слетела, и он пьяно, но уверенно ткнул пальцем вперёд, указывая направление. По его невнятным указкам я свернул с улицы Карла Маркса прямо под знак «Въезд запрещён».

Мы остановились во дворе возле одноэтажной пристройки — довольно затрапезного, облупившегося вида барака. Вот чего я никогда не понимал в нашем городе. В самом центре Хабаровска, рядом с красивыми, парадными улицами вроде Карла Маркса или Ленина, стоило сделать один шаг в сторону — и ты мгновенно натыкался на на деревянные бараки и глухие дворы без единого фонаря.

— Ставь здесь, — хмуро буркнул майор, потирая лицо ладонями.

— Дядя Серёжа, тут вообще-то знак висит, — заметил я, глуша мотор.

— Этот знак, Пахомов... не для всех висит. Пошли.

— Куда пошли? Мне домой вообще-то надо, меня Ленка ждёт.

— Поговорить надо, Игорёк, — весомо отрезал он, открывая дверцу. — Не здесь же нам на улице тереться.

Я невольно напрягся. Внутри зашевелился нехороший червячок тревоги. «Н-да... это ж-жу-жу неспроста, — подумал я словами Винни-Пуха. — Что он вообще затеял? Надеюсь, за ту спасённую тысячу долларов меня тут на ремни не распустят».

Мы вошли в пристройку. Квартира оказалась явно служебной, так называемой конспиративной точкой Комитета. Всё было обставлено скромной, казённой мебелью с наклеенными сзади инвентарными номерами. Запах пыли, старых папок и казённого сукна.

Дядя Серёжа завёл меня в небольшую комнату со служебным столом и парой стульев, а сам вышел в коридор, прикрыв дверь. Из-за стены донеслись приглушённые, неразборчивые голоса. Я замер, прислушиваясь. Напряжение росло с каждой секундой.

Через пару минут дверь открылась, и в комнату зашёл человек.

Я остолбенел. Передо мной стоял начальник нашей таёжной геологоразведки на Енисее. Тот самый Кирилл Семёнович, которого я до сегодняшнего дня считал единственным честным работягой, фанатом своего дела, настоящим геологом, не имеющим отношения к «Конторе».

— Ну, здравствуй, Игорь, — спокойно произнёс он, закрывая за собой дверь.

— Здравствуйте, Кирилл Семё... — начал было я, но осёкся на полуслове, глядя на его прямую, уставную выправку, которой раньше на базе как-то не замечал.

— Меня зовут Илья Игоревич Зорин, — ровным, ледяным голосом перебил он меня. — Полковник. Начальник аналитического отдела Управления КГБ и советник по экономическим вопросам Азии и Дальнего востока. Ну что, Игорёк... Будем говорить нормально, или продолжим играть в кошки-мышки?

Внутри у меня всё похолодело. В голове пронеслась одна простая и ёмкая мысль: «Обложили, суки. Как красиво обложили». Вся моя таёжная «свобода» была просто длинным поводком под негласным наблюдением целого полковника аналитики.

Я глубоко вдохнул, силой загоняя страх поглубже, посмотрел ему прямо в глаза и тихо ответил:

— Ну... смотря о чём говорить, товарищ полковник.

В ту же секунду дверь кабинета снова приоткрылась, и в комнату вошёл дядя Серёжа.

Вот только двигался он теперь идеально ровно, плечи были расправлены, а в мутных до этого глазах не осталось ни намёка на алкоголь. Он был абсолютно, пугающе трезв. В руках он держал лакированный поднос, на котором тихонько позвякивали два стакана в казённых мельхиоровых подстаканниках с крепким горячим чаем и вазочка со старыми добрыми шоколадными конфетами.

Полковник Зорин скользнул по нему быстрым взглядом и мягко, со скупой полуулыбкой произнёс:

— Иди, Серёжа. Мы тут сами, по старой памяти...

— Понял, Илья Игоревич, — коротко и чётко кивнул майор, бесшумно поставил поднос на стол и так же тихо вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как в груди закипает бессильная, холодная злость. Спектакль окончен, маски сброшены.

«Сдал. Вот урод...» — мысленно выругался я, понимая, что весь этот пьяный концерт с коньячным перегаром был разыгран исключительно для того, чтобы я без лишних вопросов сел за руль и сам привёз себя на заклание.

— Внимание! Этот материал обязательно будет на выпускном экзамене! — зычный, вибрирующий голос физика ворвался в мой сонный мозг.

Я лениво приподнял голову от парты. Надо же, сработало махом. Стоило учителю произнести это сакральное предупреждение, как даже самые отпетые, безнадежные раздолбаи на задних партах мгновенно навострили уши, зашуршали тетрадками и принялись судорожно записывать формулы электромагнитной индукции, которые физик размашисто чертил мелом на доске:

Я тоскливо посмотрел на эти каракули, лениво пытаясь в своем новом-старом школьном амплуа носить круглое и катать квадратное. Мозг упорно саботировал учебу. Ну какая, к черту, физика, когда в твоей голове крутятся макроэкономические расклады планетарного масштаба и схемы выживания под колпаком у Комитета?

Прошло две недели после той памятной ночи на конспиративной квартире полковника Зорина. Две недели, за которые я успел более-менее успокоиться, прийти в себя и детально, с карандашом в руках взвесить все «за» и «против».

В сухом остатке выходило, что ничего смертельного не произошло. Меня не расстреляли, не сгноили в подвалах ИВС и даже не лишили моих кровных денег. Но ставки в этой игре выросли до небес.

Зорин — это вам не хихи-хаха с майором Сережей. Пяткин — обычный исполнитель, карьерист средней руки, умеющий только нагло раздувать щеки и пугать малолеток уголовным кодексом. Зорин — это совсем другой калибр. Это реальная, абсолютная власть и колоссальный ресурс. И в руках у этого человека сейчас были такие рычаги влияния на меня, что при желании он мог заставить меня голым бегать по центральной улице Хабаровска, и я бы бежал, еще и радостно улыбался по дороге.

Я прикинул его возможности. Испортить карьеру и жизнь моим родителям? Раз плюнуть. Отец всю жизнь пашет инженером, мать тихо сидит в своей заводе — Зорин сотрет их в карьеру одним росчерком пера, и они даже не поймут, за за что им прилетело.

Запороть учебу Ленке? Легко. Она спит и видит себя успешным комсомольским вожаком, строит хрустальные замки своего светлого будущего. Один звонок из УКГБ в райком комсомола — и на её карьере активистки будет поставлен жирный крест. Прощай, институт, прощай, распределение.

Но самое страшное и циничное оружие Зорина было даже не в этом. Ему не нужно было меня арестовывать. Ему достаточно было просто пустить аккуратный, тонкий слух на районе и в школе, что Игорь Пахомов «постукивает» в Комитет. Всё. В ту же секунду вокруг меня образовался бы такой глухой, ледяной вакуум, от которого не спасла бы никакая крав-мага. Братья Абросимовы первыми плюнули бы мне под ноги и отошли в сторону. Лена отвернулась бы с презрением. Пацаны на улице перестали бы здороваться. Социальная смерть в шестнадцать лет — штука страшная.

Короче, с одной стороны, всё стало намного сложнее. Моя иллюзия абсолютной свободы и превосходства над советской системой окончательно разлетелась вдребезги. Я был на поводке, и поводок этот держал умный, циничный и безжалостный профессионал.

Но с другой стороны... У поводка всегда есть две стороны. И если тебя держит за руку самый сильный игрок на этой доске, то глупо не использовать его силу в своих интересах. Главное — правильно рассчитать длину этого поводка.

— Пахомов! — резкий окрик физика заставил меня вздрогнуть. — Если тебе неинтересно, можете выйти и не мешать другим!

Я вздохнул, медленно выпрямляя спину. Вот же твою мать... И кому я, интересно, мешаю? Лежал себе тихонько лицом в парту, никого не трогал.

В этот момент Лена, сидевшая на соседнем ряду, осторожно повернулась ко мне. В её глазах плясали лукавые искорки. Она едва заметно помахала в воздухе зажатым в кулачке клочком бумаги. Понятно — готовит к отправке «SMS-сообщение» образца 1985 года. Локального мессенджера у нас еще долго не предвидится, так что приходится пользоваться проверенной веками школьной почтой.

Физик, разумеется, это движение мгновенно засек.

— Гайдина! — грозно припечатал он. — Ты тоже, кстати, можешь выйти. Вот уж от тебя я не ожидал! Выпускной класс, экзамены на носу, а ты туда же!

Лена густо покраснела и поспешно уткнулась в тетрадку. Учитель снова повернулся ко мне, скрестив руки на груди:

— Пахомов, я жду!

— Прошу прощения, я никому не мешаю, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я просто задумался над вашими словами. Только что вы сказали, что третий закон термодинамики на экзамене будет очень большим и сложным вопросом...

Учитель на секунду завис, переваривая мою реплику, а затем насупился:

— Я говорил об электромагнитной индукции, Пахомов! Но то, что ты хотя бы знаешь о существовании законов термодинамики, меня удивляет. Садись и пиши.

Я кивнул и послушно взял ручку. Раздвоение внимания для меня вообще не было проблемой. Я научился этому трюку еще в Израиле, когда приходилось на лету ловить беглый иврит вперемешку с техническим английским, одновременно пытаясь думать на иврите и как-то выстраивать логику. Кстати, английский, который я учил параллельно, тогда сильно помог — международный бизнес-сленг везде одинаков. После такого опыта слушать бубнеж советского учителя физики и параллельно размышлять о КГБ было детскими игрушками.

В голове сам собой всплыл старый анекдот.

Сидят Вовочка и Маша на уроке математики. Маша шепчет: — Вовочка, я беременна... Вовочка бледнеет, округляет глаза: — Как?! Мы же предохранялись! В этот момент учительница грозно стучит указкой по доске: — Вовочка! Перестань болтать! Сколько будет 6 умножить на 6 Вовочка с досадой отмахивается: — Тридцать шесть, Марья Ивановна... Эх, мне бы ваши проблемы!

Я невольно улыбнулся, глядя на тоскливое лицо физика, увлеченно рассказывающего про свойства проводников в магнитном поле. Вот уж точно — жизненно и про меня. Мне бы ваши проблемы, Марья Ивановна. Мне бы ваши проблемы…

Я вышел из кабинета физики, чувствуя, как плечи ломит от тяжести унылого дерматинового портфеля. В этот момент у меня появилось дикое, непреодолимое желание размахнуться и забросить эту чертову сумку вместе со всеми учебниками, формулами электромагнитной индукции и предстоящими выпускными экзаменами куда-нибудь подальше в кусты.

На кой хрен мне всё это нужно?

С правого плеча тут же занудно зашептал внутренний голос — мой рациональный, взрослый разум, отвечающий за долгосрочное планирование: «Ну как на какой, Игорек? Тебе нужно окончить школу с приличным аттестатом. Поступить в стоматологический, получить диплом, который легко подтвердить за границей, собрать стартовый капитал и красиво, легально свалить в Америку. Помни о глобальном плане!»

Но с левого плеча тут же цинично и злобно окрысился мой уличный опыт выживания: «Да какое, к черту, "учится", наивный ты чукотский юноша? Ты всерьез думаешь, что система позволит тебе просто так уйти? Стоит тебе только перестать приносить в клюве ценную аналитическую информацию по закрытым экономическим раскладам, и эти прагматики в погонах сожрут тебя без соли и переца. В лучшем случае — наденешь кирзовые сапоги и поедешь отдавать "интернациональный долг". Да, вывод войск из Афганистана начнется уже совсем скоро, и к восемьдесят девятому году эта лавочка окончательно свернется. Но на карте мира всегда найдется достаточное количество безымянных грязных мест, где обычный советский призывник может тихо и незаметно загнуться от тифа или поймать кусок свинца под ребра».

Я потер виски, пытаясь унять зарождающуюся головную боль. Реальность давила со всех сторон, не оставляя пространства для маневра.

— Игорь, привет! — раздался сбоку знакомый, заметно окрепший голос.

У стены возле соседнего кабинета топтался Руслан. Я замер, разглядывая его фигуру, и мысленно присвистнул. А ведь закон Парето действительно работает без сбоев! Всего двадцать процентов усилий — несколько жестких тренировках у Иваныча, одна настоящая дворовая драка стенка на стенку, да капля веры в собственные силы — и на выходе мы получили восемьдесят процентов результата.

Наш Русланчик менялся прямо на глазах. Из его упитанной, заплывшей жирком физиономии медленно, но верно проступал нормальный мужской рельеф. Одутловатые щеки опали, обнажив жесткие скулы и волевой подбородок, а плечи под курткой заметно раздались в стороны. Фингал под глазом уже прошел все стадии художественного цветения и теперь отливал блеклым желто-зеленым оттенком. Но самое главное — изменился взгляд. Из него исчезла та вечная, липкая трусость жертвы. На меня смотрел уверенный в себе парень, который наконец-то почувствовал вкус победы.

Кстати, на его личной «поляне» тоже наметился серьезный прорыв. Руслан вовсю дружил с Катей — нашей новенькой девочкой-«англичанкой», которая подрабатывала репетиторством. Кажется, парню просто нужно было дать возможность почувствовать себя защитником, и он мгновенно успокоился, перестав комплексовать из-за веса и мажорского статуса. Катя видела в нем не унылого маменькиного сынка, а надежного парня с тяжелыми кулаками. И это работало лучше любого психотерапевта.

— Игорь, привет, — Руслан подошел ближе, широко улыбаясь. — Катя тут спрашивает, чего ты на уроки английского к ней не приходишь? Забросил совсем?

Я вздохнул, задумчиво разглядывая побелку на школьном потолке: — Да ладно тебе... Проблемы навалились, Руслан. Но ты передай ей, что я буду. Английский язык сам себя в мою голову не запишет и не выучит.

Я сделал короткую паузу, огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей, и понизил голос: — Кстати, что там с видиком? Договорился? — задумчиво спросил я.

Я протянул руку, собираясь попрощаться: — Ладно, давай. На тренировке встретимся, там подробно всё обсудим.

Но Руслан неожиданно крепко перехватил мою ладонь. Его пальцы, заметно окрепшие за последние недели спаррингов, сжались мертвой хваткой. Он не выпускал мою руку, пристально и как-то виновато, даже смущенно глядя мне прямо в глаза.

— Подожди, Игорь... — тихо произнес он, оглядываясь на стайку проходящих мимо девчонок. — Извини, конечно... Но тебе велено сегодня прийти ко мне. Ровно в восемь вечера.

Я замер, чувствуя, как внутри всё мгновенно подобралось и напряглось.

— Кем велено? — хрипло спросил я, не пытаясь вырвать ладонь.

— Ты сам прекрасно знаешь, — так же тихо ответил Руслан, на секунду отведя взгляд в сторону.

Он наконец разжал пальцы, несильно хлопнул меня по плечу и быстро зашагал к лестнице, ведущей на первый этаж.

Я смотрел ему в спину, чувствуя, как в груди разливается знакомая, ярость.

Вот и всё, Игорек. Теперь у тебя и здесь, прямо в школе, есть свой персональный куратор. И как красиво всё разыграно! Твой собственный «ученик», в которого ты вкладывал силы, и прикрывал на разборках, легким движением руки превратился в надсмотрщика. Система не просто держала меня на поводке. Она сделала так, чтобы этот самый поводок держал парень, который еще вчера послушно заглядывал мне в рот.

И кто кого теперь ведет в этой игре? Большой вопрос…

после школы

Я шел рядом с Леной, наши ноги утопали в шуршащих багряных листьях, я в полуха прислушивался к её задорному щебетанию. Наш Южный микрорайон медленно засыпало мягким золотом хабаровской осени, последний привет о природы.Скоро будут заморозки, ненавижу

Лена увлеченно изливала мне душу по поводу блондинки Леры:

— Нет, ты представляешь, Игорь? Эта Лерка — ну просто отвратительная шлюшка! Вчера её видели на кольце возле ресторана Южный с каким-то рокером. Представляешь, она обняла его сзади за куртку, и они с диким ревом унеслись на мотоцикле прямо мимо дружинников! Куда только её родители смотрят?

Я лишь понимающе хмыкнул. М-да. Если женщина кого-то невзлюбила — это диагноз, причем пожизненный и обжалованию не подлежит.

Пока Лена возмущалась аморальным обликом новой платиновой звезды десятого «Б», я лихорадочно ломал голову над гораздо более приземленными и опасными вещами. Мой мозг крутил схемы предстоящих переговоров с Комитетом.

Итак, допустим, у нас наклевываются выходы на брокерские счета в Токио. Но давайте смотреть правде в глаза: эти деньги юридически не мои и никогда моими не будут. Комитетчики в любой момент могут перевернуть доску и спокойно заявить: «Мальчик, а ты вообще кто такой? Свободен».

И бог бы с ними, с первыми полутора тысячами баксов. Но если сыграть по-крупному? Если мои стартовые $1\ 500$ долларов превратятся в к сентябрю 1987 в $16\ 000$ долларов, а потом я заставлю их сыграть на понижение в знаменитый «черный понедельник» 19 октября 1987 года? Этот маневр умножит наш капитал как минимум в 50 раз. А если потом зайти на Америку и вложиться в акции Nike, которые к 1995 году прыгнут в 10 раз?

Тут-то и кроется главная ловушка. Когда на кону окажутся миллионы долларов США, КГБ будет намного проще и дешевле пустить мне пулю в затылок или устроить внезапный «инфаркт от перегрузок», чем делиться со школьником. И как мне, вашу маму, красиво дожить до благословенных девяностых целым, невредимым, да еще и заставить эти знания работать на меня, а не на их бездонный карман?

— Игорь! — Лена резко остановилась и обиженно дернула меня за рукав. — Ты меня вообще не слушаешь!

Я мгновенно вынырнул из своих макроэкономических дебрей, перехватил её теплую ладошку и мягко улыбнулся: — Ну что ты, слушаю, зай...

Слово «зай» сработало как магия. Ленка буквально растаяла на глазах. Не знаю почему, но её огромные, чистые глаза — сейчас, в будущем, их наверняка назвали бы «анимешными» — мгновенно затуманились счастливым, нежным туманом, а на щеках проступил робкий румянец. Оружие массового поражения, не иначе.

— Ну так вот... — уже гораздо тише и миролюбивее продолжила она, забавно шмыгнув носом. — Я говорю, что раз мы так хорошо сдадим выпускные экзамены, то обязательно поступим в институт. И нам, представляешь, железно дают общагу! Мне точно Потому что наш Южный микрорайон далеко о Политеха .Ты тоже можешь попросить.

Я мысленно помянул черта. Да чтоб я не вырос...

Общага. Предел мечтаний советской комсомолки. Снова делить одну кухню на двадцать комнат, драться за конфорку на плите, чинить текущие краны под пьяные вопли соседей-первокурсников и засыпать под чужой храп на скрипучей панцирной сетке... И это мне — человеку, который в своей прошлой жизни привык к тишине, комфорту собственного дома и хорошему кондиционеру.

— Кстати, — Лена вдруг хитро прищурилась и загадочно посмотрела на меня снизу вверх. — Мои сегодня уехали в Комсомольск-. На свадьбу к маминой двоюродной сестре, с ночевкой. Так что...

— И оставили тебя совсем одну? — я с улыбкой приподнял бровь.

— Ну, не совсем одну, бабушка осталась, — Ленка забавно сморщила носик. — Но бабушка железно идет спать ровно в девять вечера. Так что ты сегодня спишь у меня. И это даже не обсуждается.

Ох, Ленка... Шестнадцатилетняя пигалица, а страсти — на целый тропический ураган. И ведь сдерживать себя рядом с ней с каждым разом становится всё сложнее. Организм молодой, гормоны бурлят, кровь горячая. Она-то думает, что полностью контролирует ситуацию и сейчас получит своё, а сама в этих делах — олень оленем, наивная до предела.

Я мысленно одернул себя. Тьфу ты, Пахомов, о деле думай! У тебя сегодня «стрелка» в восемь вечера.

— Договорились, — я ласково приобнял её за плечи. — Только у меня встреча важная ровно в восемь. Освобожусь и сразу к тебе. Мне тортик купить к чаю?

— Это еще с кем у тебя встреча? — Ленка мгновенно замерла, и её глаза опасно сузились.

В ту же секунду её восточная кровь — проявилась во всей красе. Лицо Лены мгновенно заострилось, а во взгляде вспыхнула такая бешеная, концентрированная ревность, что мне аж на секунду дышать перехотелось. Наша примерная комсомолка была страшной собственницей.

— Не с этой ли твоей... блондинкой платиновой? С Леркой встречаешься?

— Да ну что ты, зай, — я поспешно прижал её к себе покрепче, гася этот пожар в зародыше. — Ну где Лерка, а где ты? Сравнила тоже... Я к Руслану еду. Мы второй видик продали, надо долю забрать и новые схемы обсудить.

Врать, конечно, было некрасиво. Видеомагнитофон мы продали давным-давно, а все дальнейшие планы по Японии я уже слил майору Сергею. Но как иначе успокоить этот домашний тайфун по имени Елена?

— М-мм... Ну ладно, — Ленка мгновенно обмякла, её гнев испарился так же быстро, как и налетел. Она поднялась на цыпочки и нежно чмокнула меня в щеку. — Всё-таки ты у меня молодец, Игорек. Крутишься, делом занят, а не пиво по подъездам хлещешь. Это хорошо.

Она счастливо вздохнула и доверчиво прижалась к моей руке.

Ё-моё... И где только прячется та недоступная, гордая «ледяная королева», на которую сохнет половина старшеклассников нашей школы? Сейчас передо мной стоял счастливый, «заяц». Если так пойдет дальше, она нас через месяц мужем и женой объявит, и никакие комсомольские приличия её не остановят.

— Здравствуй, Игорек, — лениво протянул знакомый голос.

Из синей туманной дымки сентябрьского вечера, вальяжно прислонившись бедром к блестящему вишневому крылу своей ненаглядной «восьмерки», выплыл наш любимый и дорогой майор КГБ — дядя Сережа.

Я мысленно помянул черта. Какая, к чертям собачьим, «приятная» встреча! Мы с Леной спокойно шли мимо моего дома, я, как приличный парень, собирался проводить её до подъезда, но этот цирковой клоун решил испортить нам весь вечер своим эффектным появлением.

Заметив Лену, Сережа мгновенно преобразился. На его лице расплылась приторно-вежливая улыбка чекиста на отдыхе, и он картинно, со столичным шиком шаркнул ножкой: — А вы, должно быть, Лена? Очень приятно. Сергей. Ленка растерянно улыбнулась, инстинктивно прижимаясь ближе к моему плечу: — Да... Здравствуйте. А вы?.. — А я куратор вашего Игоря, — Сережа победно зыркнул на меня, наслаждаясь моментом своего превосходства.

У Лены глаза мгновенно округлились. Она удивленно перевела взгляд на меня: — Куратор? Игорь, это кто?

— Лен, иди домой, — быстро и жестко перебил я её, не давая Сереже вставить больше ни слова. — Дядя шутит. Понимаешь, у него возрастной кризис, он как видит симпатичных молодых девчонок, у него сразу крыша по шву едет и он начинает всякий бред нести. А так вообще нормальный мужик, тихий... когда не буянит.

— Но, Игорь... — растерялась она.

— Иди, Лена. До свидания, — твердо повторил я.

Я не отрывал тяжелого, ледяного взгляда от майора. Лена, почувствовав, как между нами буквально полетели искры, тихо вздохнула: — До свидания... Она грустно помахала мне ладошкой и быстрыми шагами направилась в сторону своего двора.

Как только её хрупкий силуэт скрылся за углом, я медленно повернулся к Сереже. Внутри у меня всё кипело от глухой, звенящей ярости. — И что это сейчас, вашу мать, было? — зло спросил я, делая шаг вперед. — Какого хрена ты меня палишь перед девчонкой, Сережа? Ты совсем страх потерял?

— Ну а что? — майор цинично хмыкнул, доставая из кармана импортную зажигалку. — Кто мне запретит? Решил вот навестить друга, так сказать. Проверить, как дела.

— Друга? — я криво усмехнулся. — Тебе, товарищ майор, тамбовский волк друг. Я ведь сейчас не поленюсь, доеду до конспиративной квартиры и лично полковнику Зорину во всех подробностях распишу, как его подчиненный нарушает режим секретности и устраивает дешевые цирковые представления перед школьницами.

Улыбка на лице Сережи на секунду дрогнула. — Ну и что? Ну, поорет на меня Илья Игоревич, погрозит пальцем... Делов-то. Я тебе, шкет, вообще-то хорошую жизнь пообещал устроить, а ты не ценишь.

— Хорошую жизнь? — я сделал еще один шаг к его новенькой машине и тихо, вкрадчиво рассмеялся. — А вы, Сережа, я смотрю, шутник и проказник. Вы даже не представляете, сколько у меня в голове крутится гениальных идей, как сделать вашу личную жизнь просто незабываемой.

— Например? — он прищурился, но в его позе появилось едва заметное напряжение.

— Ну, например, — я наклонился чуть ближе к вишневому капоту. — Можно насыпать на крышу твоей лакированной красавицы пару горстей обычного пшена. Буквально через пять минут сюда слетится вся стая местных дворовых голубей. Ты знаешь, как эти твари любят долбить своими клювами по свежей краске, выковыривая зернышки? Металл помнут, лак снимут до самого грунта. А еще проще... Обычная бутылка из-под молока, заполненная бензином с мылом, и кусок ветоши. И полетит этот подарок прямо в окно твоей уютной квартирки. У тебя ведь какой этаж, Сережа? Второй? С рогатки стекло разбивается на раз-два, а следом летит огонек.

Я резко наклонился к земле и сделал быстрое движение рукой, словно собирался поднять тяжелый кусок разбитого бордюрного камня.

— Стоять, Пахомов! Не смей! — Сережа вдруг как-то по-бабьи, испуганно расставил руки в стороны, буквально закрывая своим телом капот новенькой «восьмерки».

На его лице отразился неподдельный, дикий ужас. Да, за свою вишневую ласточку он готов был душу дьяволу продать.

Я медленно выпрямился, засунул руки в карманы куртки и усмехнулся: — Ты меня, Сережа, хреново знаешь. Разница между мной и тобой простая: у тебя — упакованная, сытая жизнь, дефицитная тачка, карьера в органах, тепленькое местечко. Тебе есть что терять. А у меня за душой — только эта потрепанная аляска и подписка о невыезде. Мне терять нечего. Еще раз ты устроишь мне подобный выкрутас — и твоя машина сгорит первой. Понял меня?

— Сука ты, Пахомов... — сквозь зубы процедил майор, тяжело дыша. — Надо было тебя еще в камере за твои борзые базары по почкам отходить.

Я развернулся и зашагал к подъезду. Настроение было испорчено окончательно.

— Стой, Пахомов! — крикнул он мне в спину уже без былого гонора. — Я не просто так приехал. Встреча с Русланом перенеслась. Она раньше на час. Ровно в семь вечера будь у него!

— Пошел на хер, — бросил я через плечо и с грохотом захлопнул тяжелую дверь подъезда.

Мудак ты, Сережа. Мелочный, трусливый мудак в погонах.

Я быстро поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры и только-только переступил порог, как в коридоре оглушительно зазвонил телефон. На часах было начало шестого

Я сорвал трубку, даже не сомневаясь, кто на том конце провода. — Алло, Ленка, как дела?

Ровно в восемь вечера я подошел к дому Руслана и уверенно нажал на кнопку звонка.

Внутри всё ещё клокотало после стычки с Серёжей. Да, я получил четкое указание от нашего «гонца» — майора Пяткина, которого я мысленно окрестил «золотой пяткой» за его тряску над ненаглядной «восьмеркой», — явиться на час раньше, к семи. Но, послав майора на хер во дворе, я автоматически послал на хер и его дурацкие приказы. Они что, всерьез думают, что я у них на побегушках?

Внутренний голос, правда, занудно вякнул, что по моему текущему юридическому статусу я именно что мальчик на побегушках подписочный. Но меня уже закусило. Слишком много они на себя берут.

Дверь открыла мама Руслана. Губы поджаты в тонкую линию, взгляд сердитый, колючий. Ну еще бы — её ненаглядный Русланчик неделю назад словил на тренировке сочный синяк под глаз от меня. Как же так, такую деточку обидели, ай-яй-яй!

Из просторной столовой доносились приглушенные голоса и смех — там явно сидели солидные гости. Меня же, не задерживая в прихожей ни секунды, сразу проводили в комнату Руслана.

Самого Руслана внутри не оказалось. Видимо, папа с мамой заставили его развлекать гостей или крутиться у стола. Я огляделся, без лишней скромности уселся в самое мягкое, удобное кресло у окна и взял со стола первую попавшуюся книгу в мягкой обложке. Это оказался «Бермудский треугольник».

Я полистал, плохо пропечатанные страницы, хмыкнул и бросил книгу обратно на стол. Неудивительно, что после неизбежного развала Союза всю страну захлестнет дикое, повальное мракобесие. Если сейчас в газетах пишут исключительно про надои, пятилетки и абстрактный путь к коммунизму, информационный голод у людей колоссальный. Вот народ и хавает с упоением фантастику, уфологию и всякие потусторонние страшилки, подсознательно ища хоть какую-то альтернативу душной партийной повестке.

Дверь тихо приоткрылась.

В комнату вошел пожилой кореец в строгом сером костюме, а следом за ним — полковник Зорин. Илья Игоревич был заметно навеселе, его лицо слегка порозовело от хорошего коньяка, но я уже был ученым. Все эти их «пьяные» расслабленные маски я уже знаю.

У меня возник чисто советский, пионерский рефлекс — вскочить и уступить место старшему. Но я силой заставил себя остаться в кресле. Посмотрим, как они карту разыграют. Свободных мест в комнате осталось немного: диван-кровать, жесткий стул у письменного стола.

Зорин понимающе улыбнулся, оценив мой маленький бунт, и спокойно опустился на диван. Кореец чинно присел на стул, расправив складки на брюках.

— Ну, здравствуй, Игорь, — мягко произнес полковник, кивнув на корейца. — Знакомься. Александр Иванович Хван. Наш ведущий специалист по востоку

Кореец вежливо наклонил голову. В его узких глазах не было дружелюбия — только холодный, сканирующий интерес профессионального аналитика. Без долгих прелюдий он заговорил на безупречном, чистом русском языке, практически без восточного акцента:

— Игорь, мне сказали, что вы очень глубоко понимаете процессы, происходящие в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Давайте побеседуем. Скажите, что вы думаете об истории формирования послевоенной японской экономики? Каковы были ключевые предпосылки её феноменального роста?

Я мысленно усмехнулся. Экзамен мне устроить решили?

— Историю я знаю плохо, Александр Иванович, — спокойно ответил я, поудобнее устраиваясь в кресле. — Школьный курс древнего мира и средних веков мне тут вряд ли поможет.

— Хорошо, — Хван даже глазом не моргнул, мгновенно перестраивая вопрос. — Давайте возьмем более поздний период. Семидесятые годы. За счет чего Япония совершила свой технологический прыжок?

Тут скрывать было нечего, классическая макроэкономика. Я вздохнул и заговорил, глядя на Хвана:

— Всё просто. До начала семидесятых Япония фактически являлась полностью зависимым, сателлитным государством под жестким протекторатом США. Но они разыграли отличную партию. За счет колоссального притока американских инвестиций, покупки передовых западных патентов и лицензий, а также использования дешевой и невероятно дисциплинированной внутренней рабочей силы, они создали мощную базу. Правительство Японии очень грамотно распределяло государственные приоритеты и дешевые кредиты. Сначала они подняли тяжелую промышленность и металлургию, а затем мгновенно перестроились на высокотехнологичный сектор — автомобилестроение и бытовую электронику.

Я сделал короткую паузу, наблюдая за реакцией корейца. Тот слушал внимательно, едва заметно кивая.

— В итоге японцы совершили гигантский экспортный прыжок. Они буквально завалили дешевыми, но при этом качественными товарами рынки Западной Европы и, главное, самих Соединенных Штатов. Они создали колоссальный перекос в международной торговле. И США, получая огромный дефицит своего торгового баланса, сами подписали себе приговор, позволив японским корпорациям доминировать.

Я перевел взгляд на Зорина, а затем снова вернулся к Хвану:

— А теперь Вашингтон решил этот приговор переписать. Подписав соглашение в отеле «Плаза», США принудительно девальвируют доллар. Это их защитная реакция. Они хотят искусственно повысить курс иены относительно доллара — скажем, с текущих 250 до примерно 150иен за один доллар в течение ближайших полутора лет. И тем самым они обрезают крылья японскому экспорту, делая их товары слишком дорогими для американцев. Япония уже через год-два взвоет от этого решения, их перегретая экономика начнет захлебываться, а внутренний фондовый пузырь неизбежно лопнет. Чистый расчет.

Полковник Зорин медленно повернул голову к корейцу. В комнате повисла тишина.

Александр Иванович Хван молчал несколько секунд, буравя меня своим тяжелым взглядом, а затем медленно, очень весомо кивнул полковнику.

Я смотрел на этого аккуратного корейца и внутри у меня крепло четкое убеждение: никакой он не кабинетный аналитик из какого-нибудь НИИ. Слишком жесткая выправка, слишком цепкий, неживой взгляд. Этот Хван — либо глубоко законспирированный «нелегал» КГБ, много лет отработавший в Токио или Сеуле под чужой личиной и только что вернувшийся в Союз, либо куратор высшего звена, который лично держит за горло всю нашу дальневосточную резидентуру. И то, что меня привели именно к нему — показатель того, что Контора ставит на меня свои самые крупные фишки.

— А скажите, Игорь... — начал Хван, слегка подавшись вперед.

— Прошу прощения, Александр Иванович, — тихо, но очень твердо перебил его я, краем глаза заметив, как полковник удивленно приподнял бровь. — Могу я на пару слов перебить наш экзамен и поговорить напрямую с Ильей Игоревичем?

Кореец плавно замолчал, перевел свой нечитаемый взгляд на полковника, и Зорин едва заметно кивнул: — Валяй, Пахомов. Мы внимательно слушаем.

— Вы можете не выходить, Александр Иванович, вы тоже в теме, — сказал полковник,

Я почувствовал, как в эту самую секунду меня медленно, но неотвратимо накрывает ледяная, удушающая волна самого настоящего, первобытного страха.

У меня похолодели пальцы рук, а спина мгновенно стала мокрой.

Боже... Какой же я баран. Каким же круглым, самодовольным, напыщенным идиотом я был всё это время!

Я ведь мерил их своей меркой. Меркой коммерсанта из циничных, шкурных, вороватых девяностых и двухтысячных. Я был абсолютно уверен, что они — обычные «торгаши в погонах», которые почуяли запах гари, поняли, что Союз летит в пропасть, и теперь просто нагло воруют золото, валюту и ресурсы, чтобы набить свои карманы и обеспечить себе сытую старость за кордоном. Я считал их хитрыми частными мародерами.

И именно в этом я фундаментально просчитался.

Если бы Зорин был просто вороватым чинушей, решившим приватизировать провидца из будущего ради личного бездонного кармана, он бы держал меня под тремя замками на глухой конспиративной квартире. Он бы пылинки с меня сдувал, кормил с ложечки и прятал ото всех, чтобы, не дай бог, никто в Управлении даже краем уха не услышал о существовании Пахомова. Он монополизировал бы информацию, потому что в его мире «кто владеет информацией — владеет миром».

Но он привел Хвана. Он открыто делится мной с ведущим аналитиком по восточным рынкам. Хван задает вопросы, Хван оценивает мои макроэкономические расклады. Это значит только одно: секретности внутри их группы нет. Мой статус, мои прогнозы, мои аналитические выкладки — это не частная лавочка Зорина. Это часть огромного, системного, государственного проекта.

Я с трудом сглотнул вставший в горле ком и посмотрел полковнику прямо в глаза:

— Илья Игоревич... Значит, я ошибся. Всё то, что я наговорил вам на той квартире... Насчет торгашей, личных аэродромов в теплых странах и коммерческого передела... Это всё мимо.

Зорин сидел неподвижно, его лицо мгновенно потеряло остатки хмельного тепла, превратившись в застывшую маску.

— Вы не торгаши, — хрипло продолжил я, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Вы действительно пытаетесь спасти страну. Вы ищете золото на Енисейском прииске не для себя. Вы выстраиваете эти сложные валютные схемы в Токио не для личных счетов. Вы... вы, мать вашу, патриоты? Вы пытаетесь удержать этот колосс от падения? Или хотя бы подготовить амортизаторы, чтобы при обрушении нас не завалило обломками окончательно? Скажите мне честно, товарищ полковник. Я ведь должен знать, на кого я на самом деле работаю.

— Ты работаешь на Советский Союз, Пахомов, — спокойно, даже как-то буднично произнес он. — На свою Родину, сынок.

Я опустил взгляд на его руки.

И тут меня словно обухом по голове ударило. Твою мать... Где были мои глаза всё это время? Каким же слепым идиотом надо быть!

На левом запястье полковника Зорина тикали простенькие советские часы «Полет» в поцарапанном латунном корпусе. Манжеты его гражданской рубашки под серым пиджаком были слегка обтрепаны, а локти самого пиджака — засалены от долгой работы за канцелярским столом. Из-под брюк виднелись начищенные до зеркального блеска, но старые, со складками на сгибах ботинки — классические военные офицерские полуботинки, которые выдавали по вещевому довольствию.

Передо мной сидел не будущий олигарх. Передо мной сидел нищий фанатик угасающей Империи. Идейный солдат, который за свою тридцатилетнюю безупречную службу на благо Родины нажил только эти протертые локти на пиджаке да казенную квартиру в Хабаровске. И золото они мыли не для швейцарских банков, а для того, чтобы у дышащего на ладан Госплана был хоть какой-то валютный резерв.

— И что теперь? — хрипло спросил я. — Что со мной будет?

— А сейчас, сынок... — Зорин медленно поднялся, поправил лацканы своего старого пиджака. — Ты пойдешь к родителям и скажешь им, что тебя переводят в специализированный спортивный интернат в городе Чехове, под Москвой. Все необходимые документы я подготовлю лично. Завтра же.

— Я не хочу в интернат, — тихо, но твердо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного отчаяния.

— А тебя никто не спрашивает, Пахомов, — полковник посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах промелькнула брезгливость профессионального чекиста к мелкому спекулянту. — Выбор у тебя небогатый: либо спецшкола под нашим плотным присмотром, либо тюрьма по $88$-й статье за валютные махинации с «видиками». Поедешь на малолетку ломать здоровье, а оттуда — во взрослый лагерь. Выбирай.

Я молчал. В голове творился настоящий хаос. Мой идеальный, выверенный до мелочей план эмиграции только что полетел псу под хвост. Прощай, стоматологический институт. Прощай, тихая учеба в Хабаровске. Прощай, Ленка со своими хрустальными замками семейного счастья... Всё сгорело в один миг.

— Твоя жадность тебя и сгубила, Игорь, — жестко добавил Зорин, подходя к двери. — Но чтобы ты не считал нас грабителями и знал, что слово офицера я держу... Твой брокерский счет в Токио открыт и успешно работает. Можешь делать со своей долей всё, что твоей душеньке угодно.

Полковник взялся за ручку двери, собираясь выйти вместе с Хваном.

— Вы решаете прямо сейчас, Пахомов, — бросил он через плечо. — И да, советую максимально честно ответить Александру Ивановичу на все его вопросы. Ему работать с твоими прогнозами.

— Илья Игоревич! — крикнул я ему в спину, лихорадочно пытаясь удержать ускользающую реальность. — Мои условия!

Зорин остановился, медленно повернув голову.

— Я согласен на интернат. Но с одним условием: каждые полгода я должен получать телексную или телетайпную распечатку состояния моего брокерского счета. В запечатанном конверте, лично в руки. И возможность перевода активов в 1987 году...

Я хотел сказать «при падении рынка в октябре 1987 года», но вовремя прикусил язык. Мой взрослый разум вовремя забил набат: если я сейчас выдам им точную дату величайшего обрушения американской биржи, они меня точно отсюда живым не выпустят. Слишком много денег будет на кону, проще пустить пулю в затылок «провидцу».

— ...в акции Nike в 1987 году, — быстро закончил я, выровняв дыхание.

Полковник Зорин вдруг резко, с невиданной для его возраста скоростью развернулся, сделал два широких шага назад и с силой схватил меня за воротник куртки, рванув вверх. Моя аляска затрещала по швам.

— Да кто ты такой, сука, Пахомов?! — прорычал он мне прямо в лицо. Его глаза дико округлились, а дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он яростно встряхнул меня, как тряпичную куклу. — Откуда у шестнадцатилетнего школьника из хабаровских бараков эти термины?! «Активы», «девальвация доллара», «телетайпные распечатки», «акции Nike»?! Кто за тобой стоит, паскуда?! Говори!

— Я... я не знаю... — прохрипел я, силясь дышать под его железной хваткой. — Это просто... прозрения. Как вспышки молнии в голове. Накатывает — и я вижу цифры, даты, графики... Клянусь вам! Но если вы сделаете то, о чем я прошу, я дам вам столько информации, сколько ваши аналитики за сто лет не соберут. Вы спасете миллионы для страны, я клянусь!

Полковник несколько секунд тяжело дышал мне в лицо, буравя меня сумасшедшим взглядом контрразведчика, а затем медленно разжал пальцы. Я мешком рухнул обратно в кресло, судорожно потирая шею.

Зорин отступил на шаг, брезгливо оправил манжеты своего старого серого пиджака и тихо, с глубоким презрением произнес:

— Какая же ты всё-таки мелкая, шкурная душонка, Пахомов. — Зорин брезгливо оправил манжеты старого серого пиджака. — Торгаш до мозга костей. Ты обладаешь величайшим даром. Ты мог бы спасти миллионы от нищеты и хаоса, которые сам же пророчишь. А ты за свои баксы дрожишь. Тебя от родителей увозят под конвоем, жизнь твоя рушится на глазах — а ты торгуешься за акции. Зачем тебе эти бумажки, скажи мне? Что ты на них купишь там, в своём светлом будущем?

Я молчал. И вдруг понял, что объяснить этому человеку я не смогу. Никогда. Потому что мы говорили на разных языках. Он — на языке Родины, долга, империи. А я — на языке человека, который один раз уже всё это пережил. И знал, чем кончится.

Как объяснить полковнику, что я видел, как рушится его несокрушимый мир? Как объяснить, что я помню пустые прилавки, талоны на сахар, инженеров, торгующих сигаретами поштучно у метро? Как рассказать ему про учителей, которые мыли подъезды, про офицеров его же Конторы, которые через шесть лет пойдут в охрану к тем самым «торгашам», которых он сейчас презирает? Про стариков, у которых сгорят все сбережения за одну ночь, и они будут стоять в очереди, сжимая в руках книжки с цифрами, которые больше ничего не значат?

Он считал меня жадным. А я просто один раз уже стоял голым на этом ледяном ветру. И знал: когда земля уходит из-под ног, спасает не вера. Не идея. Не присяга. Спасает то, что можно обменять на хлеб. На лекарство. На билет.

— Вы спрашиваете, зачем мне деньги, — тихо начал я, выпрямляясь в кресле и расправляя измятый воротник. — Я отвечу честно, товарищ полковник. Только вы не поверите.

Зорин остановился у двери. Хван за его спиной чуть повернул голову.

— Дело не в жадности. Я не хочу яхту и виллу. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Деньги — это единственное, что я могу унести с собой в тот хаос, который идёт. Понимаете? Я вижу будущее, но я не могу его остановить. Не могу предупредить, не могу спасти — мне никто не поверит, а если поверят, как поверили вы, меня просто посадят на цепь и будут доить, пока не сдохну. Знание будущего, которое ты не можешь изменить, — это не дар, Илья Игоревич. Это проклятие. Это когда ты сидишь в поезде, видишь впереди обрыв, кричишь — а машинист тебя не слышит, и пассажиры смеются.

Я перевёл дыхание. Колени всё ещё дрожали, но голос окреп.

— Единственное, что я могу сделать со своим проклятым знанием, — это подстелить соломки. Себе. Своим. Тем, кого я успею вытащить. И эта соломка — деньги. Не рубли, которые через шесть лет превратятся в фантики. А твёрдые активы там, куда не дотянется падающий Союз. Вы зовёте это жадностью. А я зову это спасательным кругом. Один. На всю мою семью. И я не отдам его. Ни вам, ни кому-либо ещё.

В комнате стало очень тихо. Хван смотрел на меня уже без своего сканирующего холода — с чем-то вроде осторожного любопытства. А Зорин...

Зорин долго молчал. И в его усталых глазах промелькнула такая глубокая, вековая боль человека, который где-то на самом дне души понимает мою правоту, но не может, не имеет права в неё поверить — иначе вся его жизнь, все тридцать лет безупречной службы, обтрёпанные манжеты и намытое для Госплана золото окажутся бессмысленными.

— Складно врёшь, — наконец глухо произнёс он. Но в голосе уже не было прежнего презрения. — Или не врёшь. Не знаю. И знать не хочу.

Он взялся за ручку двери.

— Твоя просьба насчёт отчётов со счёта будет рассмотрена. А сейчас — отвечай на вопросы Александра Ивановича и собирайся. Времени у тебя совсем мало.

Дверь за ним закрылась тихо, почти бесшумно. Но мне показалось, что щёлкнул капкан.