Звонок застал Луизу за отчаянными попытками убедить дочь, что «Бархатный кролик» той совершенно не понравится.

— Нам ведь только сегодня принесли столько новых книг из библиотеки, — сказала она. — Разве тебе не хочется...

— «Барвертин Кролик», — настаивала Поппи.

— Он страшнее «Рождественской сказки Маппетов», — сказала ей Луиза. — Помнишь, как ты испугалась, когда дверной молоток превратился в человеческое лицо?

— Я хочу «Барвертин Кролик», — твёрдо повторила Поппи.

Луиза понимала, что разумнее пойти по пути наименьшего сопротивления и уступить, но прочесть Поппи «Бархатного кролика» она согласилась бы разве что через свой труп. И надо же было сначала проверить посылку, а не давать Поппи открывать её сразу! Конечно же, мать не прислала чек для оплаты летнего лагеря «Юный палеонтолог», как обещала, а вместо этого умудрилась отправить Поппи экземпляр «Бархатного кролика», убеждённая, будто это любимая книга Луизы.

Книга вовсе не была её любимой — она была источником её детских кошмаров. Когда мать впервые прочитала её Луизе (а та была тогда в возрасте Поппи), девочка безутешно разрыдалась, узнав, что Кролика уносят во двор, чтобы сжечь.

— Понимаю, — отозвалась мать, так ничего и не осознав. — Я тоже её обожаю.

От эмоциональной жестокости этой сказки пятилетнюю Луизу тошнило: чёрствый Мальчик, который со смехом мучил свои игрушки; сами игрушки, болезненно жаждавшие его расположения, как бы пренебрежительно он к ним ни относился; холодная, пугающая Няня; дикие кролики, глумившиеся над героем. Но мать упорно выбирала именно эту сказку перед сном, не замечая, что Луиза лежит вытянувшись в струнку, сжав пальцами простыню и уставившись в потолок, пока мама разыгрывает роли на все лады.

Это был настоящий мастер-класс актёрского искусства, коронный номер Нэнси Джойнер, и возможность раз за разом исполнять его — вот настоящая причина, по которой мать выбирала эту книгу. К финалу плакали обе, вот только по совершенно разным причинам.

— «А это больно?» — спросил Кролик.

— «Иногда, — ответила Старая Кожаная Лошадь. — Когда ты Настоящий, ты не боишься боли».

В Беркли Луиза встречалась с девушкой, у которой на предплечье имелась татуировка с этой цитатой, и ничуть не удивилась, узнав, что та набила её самодельной иглой, примотанной к шариковой ручке.

«Бархатный кролик» выдавал мазохизм за любовь, погрязал в беспросветном одиночестве, да и что это вообще за жуть такая — Старая Кожаная Лошадь?

Луиза не намеревалась повторять ошибку матери. «Бархатный кролик» не пропишется в этом доме, даже если ей придётся пойти на запрещённые приёмы.

— Ты ведь обижаешь новые книжки из библиотеки, — сказала Луиза, и глаза Поппи тут же расширились. — Им будет очень грустно, если ты не прочитаешь их первыми. Ты же заставишь их плакать!

Врать Поппи было нехорошо, притворяться, будто у неодушевлённых вещей есть чувства, — чистейшей воды манипуляция, но всякий раз, прибегая к этому средству, Луиза утешала себя тем, что поступает не так уж плохо. Мать манипулировала ими с братом всё детство — несбыточными обещаниями и наглой ложью («Эльфы существуют, но покажутся, только если всю дорогу в машине вы сидите ни живы ни мертвы; у меня аллергия на собак, поэтому завести щенка мы не можем»). Луиза поклялась быть с собственным ребёнком абсолютно честной и открытой. Разумеется, когда Поппи рано заговорила, подход пришлось немного скорректировать, но Луиза никогда не злоупотребляла манипуляциями, как мать. И это было принципиально важно.

— Они правда будут плакать? — переспросила Поппи.

«Чёрт бы тебя побрал, мама».

— Да, — подтвердила Луиза. — И у них намокнут странички.

И тут, слава богу, зазвонил телефон — раздались истеричные, нарастающие мажорные аккорды трека Summit с тревожным птичьим свистом, сигналя о звонке от кого-то из родных. Луиза взглянула на экран, ожидая увидеть «Мама и папа (дом)» или «Тётя Хани». Но на дисплее высветилось: «Марк».

Руки у неё мгновенно похолодели.

«Ему нужны деньги, — подумала Луиза. — Он в Сан-Франциско и искал, где переночевать. Его загребли в полицию, и родители наконец поставили ультиматум».

— Марк, — ответила она на звонок, чувствуя, как пульс бешено колотится в горле. — Что-то случилось?

— Тебе лучше сесть, — произнёс он.

Она на автомате поднялась с места.

— Да что произошло? — спросила она.

— Только без паники, — ответил он.

Паника тут же подступила к горлу.

— Что ты натворил? — выдохнула она.

— Мама с папой сейчас в лучшем мире, — сказал он.

— То есть?

— В прямом смысле, — ответил он, тщательно подбирая следующее предложение. — Они больше не мучаются.

— Я говорила с ними только во вторник! — воскликнула Луиза. — Во вторник они ни от чего не мучились! Говори немедленно, что происходит!

— Да пытаюсь я! — с глухим отзвуком рявкнул он. — Господи, прости, что делаю всё не так, как надо! Уверен, у тебя бы всё вышло безупречно. Мама и папа погибли.

Во всей Северной Калифорнии гасли огни. Свет гас по всему Заливу. Погрузились во тьму Окленд и Аламеда. Темнота перехлестнула через мост, и остров Йерба-Буэна стал таким же черным, как омывающие его воды. Гасли огни в здании Паромного вокзала, в Тендерлойне и Театральном квартале; тьма накатывала на Луизу улица за улицей, от Миссии до парка, затапливала её дом, нижнюю квартиру, прихожую. Весь мир объяла непроглядная чернь, за исключением одинокого луча прожектора, выхватывавшего Луизу, которая стояла посреди гостиной и судорожно сжимала телефон.

— Нет, — произнесла она, потому что Марк вечно всё путал. Однажды он вложился в змеиную ферму.

— Они попали в аварию на перекрёстке Коулман и Маккантс, — сообщил Марк. — Я уже говорю с адвокатом. Он считает, раз погибли и мама, и папа, нам светит огромная компенсация.

«Ерунда какая-то, — подумала Луиза. — Бред полный».

— Какая-то бессмыслица, — выговорила она.

— Папа сидел на пассажирском кресле, поэтому ему досталось сильнее всего, — продолжал Марк. — За рулём была мама, хотя ей категорически нельзя было вести — сама знаешь, какая у неё ночная слепота, да ещё и дождь лил как из ведра. Машина перевернулась, ей оторвало руку по самое плечо. Кошмар какой-то. Она умерла в скорой. По-моему, когда знаешь детали, становится как-то проще.

— Марк... — выдохнула Луиза. Ей требовалось сделать вдох, но воздуха в груди не было.

— Послушай, — донёсся его мягкий, гулкий голос. — Я понимаю. Ты сейчас в шоке, как и я минуту назад. Но главное — думать о них как об энергии. Они ведь не страдали, понимаешь? Наше тело — всего лишь сосуд для энергии, а энергия боль чувствовать не может.

Пальцы Луизы сжали телефон до побелевших костяшек.

— Ты что, пьян?

В его голосе моментально прорезались обидчивые нотки, что означало «да».

— Мне этот звонок тоже не легко даётся, — огрызнулся он. — Но я хотел поддержать тебя и сказать, что всё будет хорошо.

— Мне нужно кому-нибудь позвонить, — в отчаянии выговорила Луиза. — Мне нужно набрать Тётю Хани.

— Да звони кому угодно, — буркнул Марк. — Главное, поверь мне: всё правда будет в порядке.

— Марк, — сдавленно прошипела Луиза, — мы не общались три года, и вот ты звонишь мне нализавшись и твердишь, будто мама и папа... — Она вовремя вспомнила про Поппи и снизила тон: — ...будто их больше нет, но всё в порядке, потому что они — энергия? Ни черта это не в порядке!

— Тебе бы тоже не помешало выпить, — сказал он.

— Когда это произошло? — спросила она.

На том конце провода воцарилась тишина. Затем он вымолвил:

— Все эти детали сейчас не имеют значения...

У неё внутри сработал тревожный сигнал.

— Имеют, — отрезом ответила она.

Он попытался изобразить небрежность:

— Ну... вчера, около двух ночи. У меня тут просто куча дел навалилась.

— Сорок один час назад? — переспросила она, мысленно подсчитывая время.

Родители были мертвы уже почти двое суток, а она спокойно ходила по дому, не подозревая ни о чём, пока Марк не сподобился наконец взять трубку. Она сбросила звонок.

Она посмотрела на Поппи: девочка сидела на полу у пианино, шепталась с библиотечными книжками и ласково гладила их по обложкам, — и увидела в ней свою мать. У Поппи были те же льняные волосы, тот же острый подбородочек, огромные карие глаза и миниатюрный ростик. Луизе непреодолимо захотелось припасть к полу, сгрести дочку в охапку и уткнуться носом в её сладкий затылок, но это был бы как раз тот самый грандиозный, театральный жест, какие так обожала её мать. Мать бы и не подумала, что подобное выплескивание эмоций может напугать Поппи или смутить её.

— Это бабушка звонила? — спросила Поппи. Она обожала бабушку и уже научилась узнавать особый семейный рингтон.

— Нет, это Тётя Хани, — солгала Луиза, из последних сил сохраняя ровный голос. — А мне нужно набрать бабушку. Ты пока сиди тут, посмотри одну серию «Щенячьего патруля», а потом мы состряпаем особый ужин.

Поппи подпрыгнула от радости. Ей никогда не разрешали брать планшет одной, и неожиданная привилегия мигом отвлекла её и от «несчастных» книг, и от телефонных разговоров. Луиза усадила дочку на диван с айпадом, ушла к себе в спальню и притворила дверь.

Марк просто всё перепутал. Он пьян. Однажды он ухнул тысячи долларов в питомник рождественских ёлок в Мексике, оказавшийся чистейшей аферой, — и всё потому, что чутьё у него, видите ли, сработало. Луизе требовалось узнать всё наверняка. Звонить родителям домой и слушать безответные гудки было выше её сил, поэтому она решила набрать Тётю Хани.

Дрожащие пальцы не слушались, упрямо открывая приложение погоды, но в конце концов Луиза заставила себя найти в контактах номер Тёти Хани.

Тётя Хани (строго говоря, двоюродная бабушка) сняла трубку после первого же гудка.

— Да? — просипела она густым, заложенным от соплей голосом.

— Тётя Хани, — выговорила Луиза, но спазм перехватил горло, не дав произнести больше ни звука.

— О-х-х, Лулу... — тихо застонала Тётя Хани, и в этом тихом стоне отозвалась вся скорбь мира.

Всё погрузилось в звенящую тишину. Нервная система Луизы отозвалась тонким, высоким писком в ушах. Говорить было нечего.

— Я не знаю, что делать, — вытолкнула она наконец тихо и жалко.

— Милая моя, — отозвалась Тётя Хани, — собирай вещи и приезжай домой.

* * *

Мать Луизы тоже органически не переносила разговоров о смерти. Когда у дяди Артура случился инфаркт и он на газонокосилке протаранил оранжерею, она заявила Марку и Луизе, что они с папой уезжают в отпуск в Миртл-Бич, и скинула детей на Тётю Хани. Когда в пятом классе старшая сестра Сью Эстес умерла от лейкемии, мать заявила Луизе, что та слишком мала для похорон. И дружба со Сью на этом оборвалась. Всё детство мать твердила, будто у неё аллергия абсолютно на всю живность, включая аквариумных рыбок, и лишь когда Луиза окончила магистратуру, призналась: она просто не хотела держать в доме ничего, что способно умереть.

«Вы с братом слишком сильно расстроились бы», — объяснила она.

Родив Поппи, Луиза поклялась никогда не врать дочери о смерти. Она верила, что откровенность — лучший способ помочь Поппи усвоить: смерть — неизбежная часть жизни. Она ответит на любые вопросы предельно честно, а если чего-то знать не будет, они разберутся вместе.

— Завтра я улетаю в Чарльстон, — заговорила Луиза той же ночью, сидя на детском стульчике у кровати в мягком свете пластикового ночника-гуся. — И я хочу, чтобы ты понимала почему. Твои бабушка и дедушка попали в очень тяжёлую аварию. — В памяти вспыхнули картины: разлетающийся в крошево триплекс, корёжащийся металл. — Их тела очень сильно пострадали. Пострадали так сильно, что просто перестали работать. И бабушка с дедушкой умерли.

Поппи махом взвилась с подушки и ядром врезалась в Луизу, до боли сжав её рёбра и закрошив в протяжном, заливистом плаче.

— Нет! — закричала Поппи. — Нет! Нет!

Луиза попыталась объяснить, что плакать — это нормально, что ей самой тоже очень грустно, что они поплачут вместе и что горькие чувства естественны, когда кто-то умирает, но едва она раскрывала рот, Поппи яростно тёрлась лицом о её одежду, словно пытаясь стереть собственную кожу, и вопила:

— Нет! Нет! Нет!

В конце концов, осознав, что дочь не успокоить, Луиза забралась к ней на кровать и крепко прижала к себе, баюкая до тех пор, пока обессилевшая Поппи не уснула от слёз.

Вот тебе и здоровый разговор о смерти.

* * *

Луиза часами обнимала обмякшее, горячее тельце Поппи, до безумия желая, чтобы хоть кто-нибудь на свете сейчас обнял её саму. Но мам никто не обнимает.

Ей вспомнилось, как мать держала её на коленях в приёмной доктора Ректора, где пахло спиртовыми салфетками и вакцинами, и отвлекала, придумывая истории про других детей в очереди.

— Видишь того мальчика? — шептала мать, указывая на шестилетку, ковыряющего в носу. — Он так усердно ковырял в носу, что теперь у него на языке отпечатки пальцев. Ему делают пересадку носа. А тот, который жуёт мамин шнурок? Врачи случайно вставили ему собачий мозг. А эта малышка? Наелась яблочных косточек, и они разрослись у неё в животе.

— С ней всё будет хорошо? — спрашивала маленькая Луиза.

— Конечно, — успокаивала мать. — Яблоки же вкусные. Они затем и пришли. Хотят, чтобы доктор Ректор посадил там ещё и апельсины.

Мать помнила дни рождения каждого знакомого, все годовщины, первые дни на новой работе, сроки беременности. Она знала наперечёт весь календарь жизни троюродных братьев, племянников и прихожан, словно это входило в её служебные обязанности. Она отправляла открытки, пекла пироги, и Луиза не помнила ни одного своего дня рождения, чтобы, сняв трубку, не услышать мать, поющую «Happy Birthday».

И ничего этого больше не будет. Ни поздравительных записок по любому поводу, ни звонков на день рождения, ни рождественских писем для сотен адресатов. Всё кончено.

У матери на всё имелось своё мнение. Относительно абсолютно всего, да столько, что Луиза порой задыхалась от этой опеки. «Бархатный кролик» — любимая книга Луизы; ни одну вещь нельзя выбрасывать, потому что всё может пригодиться; детям нельзя носить чёрное до восемнадцати лет; женщинам нельзя стричься коротко до пятидесяти; Луиза слишком много пашет и ей пора вернуться в Чарльстон; Марк — непризнанный гений, который просто ждёт своего часа.

Все эти её категоричные суждения, рукоделие, записочки и бесконечные звонки, патологическая жажда внимания и выматывающая потребность быть для всех хорошей, скачки настроения от эйфории к беспросветной хандре — всё это и составляло личность её матери, но с самого детства Луиза твёрдо усвоила: надеяться на мать нельзя. Чего никак нельзя было сказать про отца.

Луиза ни разу в жизни не видела отца выбитым из колеи. В средней школе она записала концерт Nirvana Unplugged поверх единственной кассеты с его докладом на Южном региональном научном съезде. Узнав об этом, отец долго переваривал новость, а потом произнёс: «Что ж, это послужит мне хорошим уроком от заносчивости».

Когда ей захотелось разобраться, как устроено электричество, он показал ей, как работать с омметром, и они обошли весь дом, тыкая щупами в розетки и прикладывая их к батарейкам. На то Рождество она потратила подарочные деньги в магазине RadioShack на книжку Мимса «Занимательная электроника», и они с отцом коротали вечера в гараже, учась паять и собирая детекторы влажности и тональные генераторы.

Луиза тихо выбралась из кровати Поппи и прокралась на кухню. Ей нужно было сделать кое-что важное.

Стоя в темноте, она листала список контактов, пока не наткнулась на «Мама и папа (дом)». Луиза отвернулась, пытаясь перевести дыхание, а затем нажала вызов.

У них всё ещё стоял старый автоответчик.

— Вы позвонили в дом Джойнеров, — проговорил записанный голос отца с ровно той же интонацией, какую она слышала десятилетиями. Луиза знала каждую паузу, каждый вздох в этой записи. Она беззвучно шевелила губами вслед за ним. — В настоящий момент мы не можем или не хотим подходить к телефону. Пожалуйста, оставьте чёткое и подробное сообщение после сигнала, и мы перезвоним вам при первой возможности.

Автоответчик пискнул, и на другом конце страны, в тишине родительской кухни, раздался знакомый щелчок записи.

— Мама, — выговорила Луиза, прерывисто дыша через сжатое горло. — Папа, привет. Это я, просто думала о вас. Хотела поздороваться, узнать, дома ли вы. Тут Марк звонил вечером... если вы дома... если вы дома, пожалуйста, поднимите трубку.

Она ждала целых десять секунд.

Трубку никто не взял.

— Я очень скучаю по вам и надеюсь, что у вас всё хорошо, и... — Луиза запнулась, не зная, что ещё сказать. — И я вас люблю. Очень-очень вас люблю. Ну ладно, пока.

Она уже занесла палец, чтобы сбросить звонок, но снова прижала телефон к уху.

— Пожалуйста, перезвоните мне.

Она нажала «отбой» и осталась стоять одна в полной темноте. Ледяная уверенность захлестнула её с головы до ног, и чёткий, ясный внутренний голос произнёс — впервые с того самого дня, когда сообщил ей о беременности Поппи:

«Теперь я сирота».

Оставить Поппи с Ианом оказалось катастрофой. В аэропорту Поппи мертвой хваткой вцепилась ей в шею и отказывалась отпускать.

— Я не хочу, чтобы ты уходила! — рыдала она.

— Я тоже не хочу уходить, — сказала Луиза. — Но мне надо.

— Я не хочу, чтобы ты умерла!

— Я не умру, — ответила Луиза, осторожно снимая детские пальчики со своей шеи. — По крайней мере, не скоро.

Она попыталась переложить Поппи на руки Иану.

— Ты уедешь и никогда не вернешься! — задыхалась Поппи, снова вцепляясь в Луизу. — Ты умрешь, как бабушка с дедушкой!

Иан забрал Поппи, ладонью прикрыл ей затылок и уткнул лицом в свою грудь.

— Ты сказала ей, что они умерли?

— Мне же нужно было хоть что-то объяснить!

— Господи, Луиза. Ей всего пять лет.

— Я... — попыталась оправдаться Луиза.

— Просто уходи, — перебил Иан. — Я сам справлюсь.

— Но...

— Ты только делаешь хуже, — отрезал он.

— Прощай, милая, — произнесла Луиза, пытаясь поцеловать Поппи в макушку.

Поппи уткнулась носом в рубашку Иана. Луизе отчаянно хотелось произнести хоть какие-то правильные слова, которые исправили бы ситуацию, но она смогла лишь поднять свою сумку, повернуться и побрести к двустворчатым дверям с надписью «Все выходы». Она чувствовала себя никудышной матерью, гадала, как умудрилась так бездарно всё провалить, и пыталась вспомнить, как в детстве мама объясняла ей, что такое смерть. И тут до нее дошло: да никак не объясняла.

Проходя регистрацию, она чувствовала себя невероятно неуклюжей и заторможенной. Ей непрестанно хотелось перед всеми извиняться.

«Извините, я никак не могу найти посадочный, просто у меня умерли родители».

«Извините, я задела ваш ноутбук, просто у меня умерли родители».

«Извините, я села не на свое место, просто у меня умерли родители».

Эта мысль была слишком огромной, она не помещалась в голове и вытесняла все остальное. Перед самым взлетом Луиза вбила в поисковик: «что делать, если умерли родители», и ее тут же раздавил ворох статей, сухо требовавших: «найти завещание и душеприказчика», «встретиться с юристом по вопросам наследства и трастов», «связаться с бухгалтером», «обеспечить сохранность имущества», «перенаправить почту», «организовать похороны, погребение или кремацию», «получить дубликаты свидетельств о смерти».

Она подумала: может, ей стоит поплакать? Ведь она до сих пор не проронила ни слезинки. Наверняка, если поплакать, станет хоть немного легче.

В любой непонятной ситуации Луиза составляла списки. Для матери-одиночки с работой на полную ставку списки были лучшими друзьями. Она открыла Listr на телефоне, создала новый список — «Что сделать в Чарльстоне» — и нажала на плюс, чтобы вписать первый пункт, но потом долго гипнотизировала пустую строчку. Луиза попыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались. В конце концов она в досаде закрыла приложение. Попробовала уснуть, но в голове словно копошились муравьи, поэтому она снова достала телефон, открыла Listr, нажала на плюс и уставилась на первую пустую строчку — пока опять не закрыла приложение.

В какой-то момент в салоне похолодало, ее голова клюнула носом, а потом резко дернулась вверх. Луиза открыла глаза, ощущая, как на затылке остывает пот. Липкие струйки щекотали ребра. Сколько сейчас времени, она не понимала. Соседка спала. Мимо стремительно прошел бортпроводник. Пилот сделал объявление. Самолет заходил на посадку в Чарльстоне. Она была дома.

* * *

Луиза сошла с трапа в мир, выглядевший чересчур ярким, чересчур шумным, жарким и пестрым. Деревья сабаль, эмблемы в виде ананасов, панорамные окна в пол и гигантские билборды с панорамой Чарльстона в лучах заката — все это резало уставшие глаза.

В стойке «Avis» она взяла напрокат маленькую синюю «Киа» и по новому мосту доехала до отеля «SpringHill Suites» в Маунт-Плезант. Заселение прошло мгновенно, и вот Луиза уже стояла посередине номера в терракотово-персиковых тонах — с покрывалом ананасового цвета и изображением сабаловой пальмы на стене.

Она взглянула на телефон. От Марка — ни звонка, ни эсэмэски, хотя накануне она оставила ему два сообщения. Строго говоря, бросила трубку именно она, но мог бы и проявить сочувствие — в конце концов, у них умерли родители. Убедившись, что пропущенных от брата нет, Луиза ощутила досаду, но никак не удивление. И даже, пожалуй, легкое облегчение. Она вполне переживет, если он просто придет на похороны, они обменяются парой воспоминаний и снова разъедутся по своим углам. У них было слишком тяжелое прошлое, чтобы на его руинах вдруг расцвели родственные чувства.

Не было еще и полудня. Нужно было чем-то заняться. Ладони чесались. Под одеждой кожа казалась липкой. Ей требовалось взять себя в руки, взять ситуацию под контроль. Сделать хоть что-нибудь. Куда-нибудь пойти. С кем-то поговорить, побыть с людьми, которые знали ее маму и папу. Ей нужно доехать до тети Хани.

Луиза села в свою «Киа» и поехала по Коулман-бульвару в сторону моста Бена Сойера. Проезжая мимо уродливого новостроя на месте старой пончиковой «Krispy Kreme», она осознала, что приближается к перекрестку, где погибли ее родители. Чем ближе был угол Коулман и Маккантс, тем сильнее нога отжимала педаль газа. Скорость упала с тридцати пяти миль в час до тридцати, потом до двадцати пяти. Впереди оставался один светофор. Ей следовало повернуть на развязку к острову Палмс, но было уже поздно — она въезжала прямо туда.

Каждая деталь врезалась в память крупным планом: россыпь красных пластиковых осколков от задних фар на асфальте, сверкающее на солнце триплексное стекло, раздавленный пластиковый колпак от «Вольво» возле въезда на заправку «Scotsman». Горло перехватило, Луиза не могла сделать вдох. Звуки исчезли, оставив лишь тонкий писк в ушах: з-з-з-з-з. Солнце слепило, боковое зрение размылось. Цвета поплыли. Водитель позади засигналил. Она на автомате перестроилась вправо прямо из левого ряда, даже не глянув на встречку, смутно сознавая, что в нее могут врезаться. Да и плевать. Ей нужно было прочь с этого перекрестка, где погибли родители, туда, к дому, где они жили.

Никто в нее не врезался. Она повернула на Маккантс-стрит, и пульс утих. Дышать стало легче, а едва машина завернула за угол их квартала, перед ней — будто занавес поднялся — предстал родной дом.

Взглянув на него со стороны, освободившись от флера воспоминаний и ассоциаций, Луиза увидела его таким, каким он был на самом деле. Небольшой одноэтажный кирпичный дом в стиле ранчо выглядел вполне достойно, когда дедушка с бабушкой построили его в 1951 году. Но шли годы, соседние дома обрастали пристройками, крытыми верандами, свежей белой краской на кирпичах и глянцевой черной лакировкой на ставнях. Каждый дом вокруг становился больше и дороже, а их собственное жилище превращалось в самое убогое на всей улице.

Она заехала на дорожку и вышла из машины. Прокатная «Киа» казалась слишком синей и неестественно яркой на фоне пожелтевшего палисадника. Камелии по обе стороны от крыльца выглядели чахлыми. Окна заплыли грязью, москитные сетки потемнели. Папа так и не поставил защитные штормовые рамы — а ведь обычно делал это к октябрю — и никто не почистил крышу, где сухая сосновая хвоя слежалась в толстые рыжие пласты. На крыльце обвис праздничный флажок с яркой свечой и надписью «Noel». Выглядел он засаленным.

В голове всплыла первая пустая строчка из Listr и тут же заполнилась: «Осмотреть дом». Начать стоит отсюда. Обойти владения. Оценить обстановку. Логично, разумно — но ноги не двигались. Луиза боялась переступить порог. Задача казалась неподъемной. Ей не хотелось видеть дом пустым.

Впрочем, за годы материнства-одиночества Луиза стала настоящим экспертом по делам, делать которые не было ни малейшего желания. Если она сейчас не возьмет себя в руки, то кто? Превозмогая нежелание, она пошла по сухой траве, поднялась по ступенькам и взялась за ручку входной двери. Заперто. Ключей у нее не было. Может, зайти с заднего двора? Луиза обошла дом сбоку, где пожухлый газон уступал место голой земле, толкнула бедром калитку из сетки-рабицы и прошла на задний двор.

Доски Марка так и валялись посреди заднего двора, никем не тронутые: куча сосновых досок, когда-то желтых, а теперь выцветших до мышино-серого цвета. Луиза помнила, как радовалась мама, когда «Lowe’s» привезла стройматериалы для веранды, которую Марк обещал построить ещё в 2017 году. С тех пор они так и гнили здесь, губя под собой траву.

Не то чтобы травы тут было много. Задний двор всегда оставался белым пятном: заросший сорняками пустырь с редкими клочками травы, способной выживать без полива. Ничего путного здесь никогда не росло, кроме нелепо высокого пекана в самом центре (похоже, уже мертвяка) да скрюченного кипариса в дальнем углу, окончательно задичавшего. От соседей их отделяла непроходимая стена бессмертного бамбука.

Луиза взялась за старую ручку задней двери гаража, и сердце на миг замерло. Она была уверена, что заперто, но ручка легко поддалась, и дверь отворилась со знакомым скрипом. Превозмогая страх, Луиза шагнула внутрь.

Тети, кузены, соседи — все толпились в гараже, пили «Coors», как делали каждое Рождество, слушали Бинга Кросби из проигрывателя, а женщины смолили «Virginia Slims», подмешивая ментоловый дым к сочному аромату запеченного рождественского окорока... Глаза Луизы привыкли к полумраку, призраки рассеялись, и гараж показался вдвое более пустым, чем секунду назад.

Она поднялась по трем кирпичным ступеням к кухонной двери и замерла.

Из глубины дома доносился мужественный, глуховатый голос, звучавший предельно уверенно и авторитетно. Луиза прильнула к стеклу в верхней половине двери, вглядываясь сквозь тюлевую занавеску, чтобы разглядеть говорящего.

Кухонный линолеум «под кирпич» тянулся к стойке, отделявшей кухню от столовой, и упирался в дальнюю стену, где над обеденным столом висела целая вернисажная экспозиция маминых картин из нитей и гвоздей. Клеенчатая скатерть менялась по сезону — сейчас на ней алели зимние пуансеттии. С потолка свисала люстра из «JCPenney», в углу ютился сервант, стулья стояли спинками к двери.

Мужчина в доме продолжал говорить.

Ей проглядывался лишь небольшой кусочек прихожей с ковролином травянистого цвета, но людей видно не было. Какая-то женщина задала мужчине вопрос. Разве Марк не должен был быть здесь с риелтором? Разве он не упаковывал вещи? Припаркованых машин у дома она не заметила, но, с Марка станется, он мог бросить авто за углом. Хитрости ему было не занимать.

Она осторожно повернула щеколду. Дверь со скрипом отворилась, и мужской голос зазвучал громче. Луиза переступила порог, тихо прикрыла за собой дверь и крадучись пошла вперед, напрягая слух и пытаясь разобрать слова. Детали фиксировались сами собой: мамина сумочка на краю стойки; автоответчик, мигающий красным: «1 новое сообщение»; легкий запах аромалампы «Yankee Candle»... Она дошла до столовой и застыла.

Мужской голос звучал одновременно громко и как-то глухо, и тут Луиза сообразила: звучит телевизор в гостиной. Волосы на затылке встали дыбом. Луиза выглянула в коридор. Слева он тонул в темноте, уходя в глубину дома. Справа была гостиная, где кто-то смотрел телевизор. Затаив дыхание, Луиза сделала шаг за угол.

Сотни маминых кукол уставились на нее. Клоуны на спинке дивана, Арлекин, прижавшийся к подлокотнику, фарфоровые немецкие куклы, столпившиеся на полке повыше, целая орава, глазеющая сквозь стеклянные дверцы витрины у дальней стены. На самой витрине восседала диорама из трех чучел белок. Телевизор транслировал канал «Home Shopping» на двух огромных французских кукол «Bébé», сидевших бок о бок в коричневом бархатном кресле.

Марк и Луиза.

Именно так называла их мама, когда купила этих уродливых, безумно дорогих метровых кукол с заносчивыми жесткими лицами и клочковатыми волосами.

— Куда бы вы двое ни уехали, мои драгоценные крошки всегда останутся со мной, — повторяла она.

Кукольная девочка неживо восседала в многослойной летней юбке: руки вдоль тела, ноги вытянуты, испачканные клубничным соком губки капризно надуты, пустые глаза устремлены в экран. Кукольный мальчик был облачен в синий матросский костюмчик с белым воротничком и шортиками, а его светлые волосы выглядели так, будто их клочьями обстригли тупыми ножницами. Между ними на сиденье лежал пульт. Луиза всегда их до жути боялась.

Она глянула вдоль коридора, но никаких следов присутствия человека не обнаружила: дверь в ванную отворена, двери спален заперты, свет нигде не горит. Превозмогая отвращение и стараясь не касаться кукольной одежды, Луиза протянула руку, взяла пульт, лежавший между «Марком» и «Луизой», и нажала кнопку выключения. Тишина мгновенно затопила комнату. Она осталась одна в доме, полном кукол.

В детстве и юности мамины куклы казались обычным фоном. Если кто-то из друзей замечал: «Ничего себе, сколько у твоей мамы кукол», Луиза отвечала: «Это ты еще мамину мастерскую не видел!» — и отводила гостей показать рабочую комнату. В остальном же она их просто не замечала. Но иногда — например, на первый День благодарения после колледжа или прямо сейчас — куклы вдруг проступали из небытия. В такие минуты казалось, что дом забит ими до отказа, и сотни немигающих глаз выпивают весь кислород, следя за каждым ее шагом.

Луиза попыталась перевести взгляд и тут же заметила на ковре перед телевизором алюминиевый костыль отца. Единственный предмет в комнате, лежавший не на своем месте. Ведь костыли должны были быть с ним в машине...

Выйдя на пенсию с кафедры экономики Чарльстонского колледжа, отец постоянно искал повод вернуться на кампус. И вот год назад, когда он пересекал сквер по пути на заседание консультативного комитета, какой-то студент крикнул: «Профессор Джойнер!» — и запустил в него тарелкой фрисби. Отец подпрыгнул, чтобы поймать ее, — все очевидцы потом в один голос твердили, что прыжок был феноменальный, — вот только приземлился он неудачно. Хотя врачи считали, что главный урон ему нанес гольф-кар службы безопасности, переехавший ему ногу. Итог: трехлодыжечный перелом со смещением и вывихом, нарушивший кровоснабжение стопы. Три пластины, четырнадцать штифтов, остеомиелит и три операции спустя его наконец выписали. Потом были восемь недель полного покоя, четыре недели на костылях, а затем — еще восемь недель в фиксаторе и с тростью. Но пока он ходил в фиксаторе, заболело правое бедро, а это означало новые курсы физиотерапии, МРТ и разговоры об операции.

В общей сложности он выпал из жизни на десять месяцев, и в этот период мама даже забросила свою кукольную миссию, чтобы следить за приемом его обезболивающих, возить на физиотерапию и развлекать, не давая заскучать. На памяти Луизы отец никогда даже простудой не болел, так что для семьи это стало катастрофой тектонического масштаба. Когда Луиза прилетала домой, он выглядел постаревшим лет на двадцать за какой-то месяц: из гиперактивного пенсионера он буквально за одну ночь превратился в беспомощного инвалида.

Должно быть, той ночью перед уходом он смотрел телевизор и забыл его выключить. Что на него совсем не похоже — отец обычно ходил за всеми и гасил свет. И костыль, наверное, уронил... Хотя странно: вряд ли он мог сделать без него хоть шаг.

Колени Луизы хрустнули, когда она присела за костылем, и тут она увидела молоток. Он лежал с другой стороны папиного кресла. Встав на четвереньки, чтобы достать его, Луиза заметила на краешке журнального столика длинную свежую вмятину и занозистый скол на желтом дереве. Как будто по нему со всей силы ахнули молотком.

Костыль, молоток, работающий телевизор, куклы в папином кресле... Все это казалось диким и неправильным. Луиза посмотрела на кукол. Что бы здесь ни случилось, они были свидетелями. Вот только говорить они не умели.

Прислонив костыль отца к креслу, а молоток отнеся на кухонную стойку, Луиза пошла по коридору к спальням. Шаги пружинили по зеленому нейлоновому ковролину повышенной прочности с узором из кувшинок. Пройдя мимо закрытой двери Марка, она остановилась у маминой мастерской. Помещение между спальнями Марка и Луизы по сути представляло собой большую швейную комнату, над дверью которой висела табличка с надписью курсивом в радужных тонах: «Мастерская Нэнси». Каждую ночь, пока Марк и Луиза спорили, чья очередь мыть посуду или загружать посудомойку, их мама уходила за эту дверь. Она выходила попрощаться перед сном или рассказать им сказку, но долгие годы Луиза засыпала под стрекот швейной машинки за стеной и паленый запах горячего клея.

Рука Луизы зависла над дверной ручкой. Замявшись, она поняла, что пока не готова войти. Она повернулась, чтобы пойти дальше по коридору, но тут же замерла, насторожившись. Что-то было не так.

Она принялась приглядываться к стенам с дотошностью искусствоведа-оценщика: бесконечные семейные портреты в больших рамах, маленьких рамочках, круглых, прямоугольных; мамины картины (в изобилии); дипломы в рамочках; программки школьных спектаклей Марка; школьные фото; снимки с выпускных; фотографии из отпусков... Национальная портретная галерея семьи Джойнер, как они шутливо её называли.

Что-то тут нарушало привычный порядок. Натянутая тишина дома щекотала нервы. И тут Луиза сообразила: она не видит бечевку.

Обычно белый шнур, свисавший от чердачной лестницы, зацепляли за угол рамки портрета отца — того, где он получал награду Национального форума экономической свободы, — иначе он бранно бил по голове каждого проходящего. Сейчас бечевки не было. Луиза задрала голову и вздрогнула. В полумраке под потолком чердачный люк был наглухо заколочен: кто-то натыкал досок из каких попало обрезков и срезал веревку под самый корень.

Это напомнило Луизе какой-то фильм про зомби, который они смотрели с Ианом: там выжившие так же лихорадочно забивали окна и двери. В чердачном люке сломалась пружина, и отец таким уродливым образом попытался ее починить? Или на чердак забрались еноты, и он заколотил ход, чтобы не пустить их в дом? Неужели уход за отцом истощил маму настолько, что она не могла уследить за домом? Луизу обдало волной вины: как же она не замечала, что дела зашли так далеко?

Стоять под этим грубо заколоченным люком было жутковато, поэтому Луиза пошла дальше, к закрытой родительской спальне в конце коридора, но остановилась, не доходя пару шагов. Вентиляционная решетка на стене сорвалась и валялась на полу, обнажив зияющий квадрат в гипсокартоне. Луиза подняла решетку и прислонила ее к стене. Неужели те еноты пробрались с чердака в воздуховоды? Или белки?

Все здесь казалось неправильным, сумасшедшим. Заколоченный чердак, выбитая решетка, молоток, костыль, включенный телевизор. Мамина сумочка на краю стойки. В этом доме что-то произошло — прямо перед тем, как мама с папой навсегда уехали из него. Что-то очень плохое.

Двери родительской спальни и ее старой детской располагались друг напротив друга. Луиза решила закончить осмотр и убираться отсюда. Она протянула руку к ручке спальни родителей, но замерла. Стоит открыть эту дверь — и она увидит пустую комнату, а это будет слишком... окончательно. Луиза развернулась и толкнула дверь в свою бывшую спальню.

Отец давным-давно устроил здесь свой кабинет. Старый семейный компьютер «Dell» стоял на ее детском письменном столе, буквально утопая в ворохе папиных бумаг и счетов. Луиза на автомате принялась их раскладывать. Сколько раз она уже разбирала этот завал? Почти каждый приезд домой она не могла спокойно заснуть, пока не приведет в порядок папин стол. Но к ее следующему визиту он неизменно возвращался к своей зашифрованной системе хранения под названием «куча мала».

Руки Луизы замлели: до нее дошло, что на сей раз завал не вернется. На этот раз бумаги так и останутся там, где она их положит. Отец больше никогда не наведет порядок по-своему. От мамы больше никогда не придут странные эсэмэски со случайными эмодзи и капслоком невпопад. Не будет больше спонтанных посылок с подарками для Поппи.

Луиза выронила счета на стол и посмотрела на полку над кроватью: школьные альбомы школы «Уандо», брелок губернаторской школы, награда за гонки деревянных машинок в скаутах и старые мягкие игрушки. Красный Кролик, Буффало Джонс, Дамбо и Ежик Хогги молча смотрели на нее. Она переросла их еще в пять лет и переселила на эту полку, где они стали постоянными, тихими спутниками ее жизни. Они выглядели столь терпеливыми. Казалось, они все понимают.

Она сняла с полки Буффало Джонса, прижала его к груди и свернулась калачиком на кровати, вбирая его мягкое, привычное тепло. Зарылась лицом в белую искусственную шерсть. Игрушка пахла освежителем «Febreze» — маминой заботой о чистоте, и от этой мысли сердце Луизы болезненно сжалось.

В детстве она так сильно любила эти игрушки: тренировалась на них накладывать шины, чтобы получить скаутский значок первой помощи, заставляла маму целовать перед сном каждого из них — даже после того, как они переехали жить на полку. Они не были холодными и чужими, как жуткие мамины куклы. Они казались старыми верными друзьями, которые терпеливо ждали ее возвращения.

В минуты тревоги отец всегда говорил ей:

— Знаешь, Луиза, сугубо статистически — да, погрешность велика, но с чисто научной точки зрения в подавляющем большинстве случаев все в итоге заканчивается хорошо.

«Но на этот раз, — подумала она, — хорошо уже ничего не будет».

Она крепче сжала Буффало Джонса. В груди что-то надломилось, глаза застлали слезы. Луиза не стала сдерживаться — отдалась этому порыву без остатка, с облегчением понимая, что наконец-то может плакать.

А в гостиной сам по себе включился телевизор.

— Пять легких платежей по системе «Флекспей», — вдохновенно вещал мужской голос из телевизора. — Или же единовременная оплата в размере 136 долларов и 95 центов, и вы получаете эту великолепную фарфоровую куклу Скарлетт О’Хара ручной работы — в кринолине, зеленом бархатном платье и с прекрасным демонстрационным футляром абсолютно без... дополнительных затрат!

Луиза оцепенела.

— Какая потрясающая сделка, Майкл! — подхватил женский голос. — Эти куклы разлетаются мгновенно, так что если вы хотите воспользоваться нашим уникальным предложением по столь невероятной цене, звоните прямо сейчас!

Луиза пересилила себя и встала. Заставила ноги дойти до двери. Сообразив, что все еще сжимает в руках Баффало Джонса, она положила его обратно на кровать и заглянула за угол, в коридор. Никого.

«Таймер сработал. Просто сбой в программе. Иди и выключи».

Она гордо вскинула подбородок, напустив на себя раздраженный вид, лишь бы заглушить подступающий страх, и быстро шагнула к гостиной; с каждым шагом звук телевизора становился все громче. Войдя в комнату, она увидела, что передача телемагазина «Home Shopping» вовсю идет перед туповатого вида куклами Марка и Луизы, усевшимися в любимое отцовское кресло. Луиза выхватила пульт с подлокотника и выключила телевизор.

Заполненная куклами комната словно затаила дыхание. Луиза бросила пульт обратно на кресло и замерла на мгновение, проверяя, не включится ли телевизор снова. Куклы Марка и Луизы выглядели противными и унылыми, но Луиза понимала, что просто проецирует на них свои чувства. Куклы не умеют менять выражение лиц.

Ей пора было ехать к тёте Хани. Луиза развернулась и пошла к себе в спальню. Она заберет Баффало Джонса и отвезет его Поппи. Она покажет ей игрушку, которую та видела только по FaceTime, и—

— ...вы только взгляните на это личико! На вид — чистый прохладный фарфор, хотя на самом деле это высококачественный винил...

Луиза ссутулилась и застыла посреди коридора. К щекам прилил жар раздражения, и она ухватилась за эту злость, спасаясь от шевельнувшегося внутри липкого ужаса. Резко повернувшись на каблуках, она шагнула обратно в гостиную. Куклы Марка и Луизы не шелохнулись. Они все так же уставились в экран. Луиза щелкнула кнопкой пульта, затем присела на корточки возле телевизора и выдернула вилку из розетки.

Внезапная тишина сделала кукол взволнованными. Куклы, прижавшиеся изнутри к стеклянным дверцам шкафа, казалось, замёрзли буквально секунду назад. Немецкая фарфоровая кукла на полке будто застыла на полуслове, не успев поднять руку. Клоун на спинке дивана, казалось, едва сдерживал злорадный смешок. Они умели ждать. Они были хитры. И их было гораздо больше.

Ей нужно было сделать хоть что-то, чтобы доказать себе (им), что она не боится. Луиза схватила гигантских кукол Марка и Луизы за руки и потащила их через кухню к двери в гараж. Они оказались неожиданно тяжелыми. Найдя свободное место на одной из широких фанерных полок, тянувшихся вдоль двух стен гаража, она усадила их туда.

Ощущение маленькой победы улетучилось, когда волосы кукольной Луизы начали мелко дрожать. Волосы кукольного Марка тоже затрепетали. Все его тряпичное тело забилось в конвульсиях, пока он не завалился набок. Воздух вокруг запульсировал от грохота, заставившего гараж содрогнуться; Луиза обернулась на шум и сквозь щели в жалюзийных воротах увидела массивную решетку радиатора огромного красного пикапа. Он мчался прямо на нее и замер буквально в двух сантиметрах от бампера ее «Киа». Машина стояла там, хищно рыча мотором.

Луиза спешно прошла через весь дом к парадной двери, повернула щеколду и вышла на крыльцо. На подъездной дорожке стоял грузовик с платформой, на которой покоился гигантский красный мусорный контейнер с надписью «Agutter Clutter» на борту. Вслед за ним подъехала скромная «Хонда», припарковалась у края газона, и из нее высыпали мужчины в белых бумажных комбинезонах.

Двигатель грузовика заглушили с металлическим лязгом, и в обрушившейся тишине отчетливо прокаркала ворона. Крупный мужчина в обычной гражданской одежде спрыгнул из кабины и направился к ней, держа в руке алюминиевый планшет с зажимом.

— «Agutter Clutter», расчистка и вывоз хлама, — представился он. — Вы хозяйка дома?

— Я... — Луиза запнулась, не зная, как ответить. Хозяевами были ее родители. Ее родители погибли. — Да, я.

— Роланд Агуттер, — сказал он, протягивая ладонь.

Луиза вложила свою руку в его ладонь, и он крепко сжал ее пальцы.

— Простите, — произнесла Луиза, высвобождая руку. — А по какому вы вопросу?

— Очистка недвижимости, — пояснил Роланд Агуттер. — Понимаю, ситуация с загромождением тут запущенная, стандартный случай, но вы главное не паникуйте. Поверьте, мы видовали и не такое. Мы заходим с одного конца дома и идем вперед, как гигантская метла, выгребая все к парадному выходу и сразу в кузов. К концу дня мы уедем в закат, а вы даже не поверите, что здесь когда-то была такая помойка.

— Это дом моих родителей, — чеканно произнесла Луиза.

Роланд мгновенно перестроился:

— Видать, скарб перерос сам дом, — сочувственно произнес он. — Миллион раз такое видел. Вам, наверное, хочется сначала лично все осмотреть, пока мы не начали, чтобы ценные вещи перекочевали на их новое место жительства?

— Они умерли, — сказала Луиза.

Она впервые произнесла это вслух постороннему человеку. Слова ворочались во рту тяжёлыми булыжниками.

— Господь забирает лучших, — вздохнул Роланд Агуттер. — За моих парней не переживайте, они кроткие как ягнята. Мы работаем так: если попадается вещь с явной личной ценностью, мы упаковываем её в пакет и оставляем на крыльце. Вы удивитесь, но мы постоянно находим молочные зубы. Не всем они нужны, но мы их на всякий случай откладываем — как-никак, с технической точки зрения это человеческие останки.

Луиза оглядела его рабочих. Они и вправду смахивали на кротких ягнят: трое низкорослых латиноамериканцев с безупречными стрижками стояли на дорожке возле помятой «Хонды» в расстегнутых до пояса белых комбинезонах; их бледные руки свободно висели вдоль тела. Один из них, судя по всему, травмировал какую-то очень уморительную байку.

— Кто вас нанял? — спросила Луиза.

Роланд откинул крышку алюминиевого планшета.

— Джойнер, — сверился он с бумагами. — Мистер Марк Джойнер.

— Я его сестра, — ответила Луиза.

— А, ну да. Он сказал подойти к вам насчет оплаты.

— Произошла ошибка, — начала Луиза.

— Ох, нет, — поморщился Роланд. — Это плохо.

— Потому что мы не хотим, чтобы вещи наших родителей выгребали к парадной двери метлой, а наши молочные зубы складывали в пакет на крыльце! Мои родители умерли три дня назад, и если брат сказал вам приехать и всё выбросить, произошла чудовищная ошибка.

И в этот момент на дорожку въехал пикап Марка.

Луиза с Роландом наблюдали, как он возится с чем-то на пассажирском сиденье, потом вылезает из кабины, хлопает дверью и шагает к ним по пожелтевшей траве. Вид Марка всегда выбивал Луизу из колеи: реальность никак не вязалась с образом вечно шестнадцатилетнего брата, застрявшим у нее в голове.

Марк заметно постарел: шевелюра поредела, а брюшко стало куда внушительнее, чем она помнила. Он был в мерчевой футболке группы «King Missile», которую таскал еще в старшей школе, причем выглядела она так же ужасно; грязь на ней наводила на мысль, что ее с тех самых пор ни разу не стирали. На нем была и фланелевая рубашка — кажись, тоже из тех времен. Но сильнее всего Марка из прошлого отличали его убогие татуировки. Топорный якорь на левом предплечье, срисованный с тату дяди. Знак бесконечности, переходящий в перьевую ручку, на внутренней стороне правого предплечья — ведь Марк утверждал, что он писатель, хоть тому и не было ни единого доказательства. Затейливое «Фокси», выведенное вензелями на левом запястье — в честь Аманды Фокс, его школьной любви и бывшей невесты, когда они сошлись во второй раз.

Сбоку на шее красовались «вишенки» с однорукого бандита, а на левой икре — иероглифы, якобы означавшие «Всё, за что ты ни возьмешься, увенчается успехом». Из-под футболки «King Missile» над пупком проглядывал штрихкод с пачки «Marlboro Red», наколотый в честь отказа от курения. Феникс на пояснице, появившийся, когда Марк устроился в «Чарльстон Гриль». Снова «Аманда» на правой лодыжке — еще одна попытка воссоединения с Амандой Фокс. И инь-ян из двух дельфинов на груди — память о плавании с дельфинами в Ки-Уэсте.

Луизе было больно, но при виде брата ей почему-то стало за него стыдно.

— День в самом разгаре, а хлама тут непочатый край, — заявил Марк Роланду и лишь потом мазнул по ней взглядом. — О, Лу, ты уже здесь.

Ни объятий, ни рукопожатия, ни единого слова о маме с папой.

— Этот «хлам» — всё мамино и папино имущество, — сказала Луиза. — Мы должны осмотреть дом, прежде чем ты всё выкинешь.

— Ребята вообще-то на работе, — отмахнулся Марк. — Я бы и сам с радостью полистал папины налоговые декларации за восемьдесят четвертый год, посмеялся бы, поплакал, потравил семейные байки, но кое-кому из нас нужно работать. Если хочешь, можем потом окурить дом шалфеем, разогнать плохую энергетику.

Парни Роланда в белых спецкостюмах обернулись к ним. Луиза ненавидела устраивать сцены на людях, но Марк пошел в мать. Он обожал драму.

— Мамины куклы могут иметь коллекционную ценность! — возразила Луиза. — А папиными научными трудами наверняка заинтересуются в колледже. Мы не можем просто позволить незнакомым мужикам выгрести всё на помойку!

— Набор моих лицензий и сертификатов по утилизации отходов абсолютно легален, — с достоинством вставил Роланд.

— Кукол я сам выставлю на «eBay», — отрезал Марк. — А последняя папина монография называлась «Влияние частных железных дорог на экономику текстильной промышленности Южной Каролины с 1931 по 1955 год». Полагаю, мир как-нибудь переживет эту утрату. А сейчас мне нужно, чтобы парни Роланда помогли перетащить мои вещи с заднего двора в кузов. Смогут помочь? — спросил он Роланда. — Делов на пять секунд.

— Марк, — произнесла Луиза, вкладывая в голос всю свою любовь, остатки терпения и груз общих детских воспоминаний. — Ты не имеешь права взять всё, что создала мама, все папины труды, семейные архивы, фотоальбомы, дневники, одежду, украшения, кукол — и спустить всё это в мусорное ведро этого мужчины.

— Они профессионалы, — Марк повернулся к Роланду Агуттеру. — Вы ведь не выбросите ничего ценного, да?

— Всякая вещь, имеющая финансовую, эмоциональную или юридическую ценность, аккуратно складывается в пакет и оставляется на крыльце, — отрапортовал Роланд. — Я уже объяснил леди.

— Да вы же можете упустить кучу всего! — Луиза снова повернулась к Марку, изо всех сил пытаясь сохранить голос взрослого и разумного человека. — Это тяжело, Марк. Но я прилетела на две недели. Не надо гнать лошадей. Давай разберем дом вместе, а ребята приедут позже.

— Слушай сюда, Лу, — вкрадчиво проговорил Марк. — Этот дом — настоящий Афганистан. Встрянем там — и уже никогда не выбраться. Откуда нам знать, что выкидывать, а что нет? Мы не сможем объективно судить, мы слишком эмоционально увязали. Да и атмосферка там — уродство полнейшее. Ребята уже приехали, залог внесен, они знают, что кукол надо упаковать. Давай просто срубим этот узел под корень.

— Я понимаю, тебе больно и тяжело... — мягко начала Луиза.

— То, что мы пятнадцать лет делили одну ванную на двоих, вовсе не значит, что ты хоть черта обо мне знаешь, — перебил её Марк. — Мой инструктор по йоге знает меня лучше, чем ты!

— Ты занимаешься йгой? — удивленно переспросила она.

— У меня личная практика, — буркнул он. — Впрочем, неважно. Суть в том, что я так и знал! Я знал, что ты припрешься и начнешь всем указывать, как жить.

— Я никому не указываю, — сдерживаясь, глубоко вдохнула Луиза.

— Ты запрещаешь Роланду входить в дом! — разошелся Марк. — Ты навязываешь мне совместную уборку! — Он повернулся к Роланду Агуттеру: — Она прямо как Прилипала-Задавака, правда?

— Понятия не имею, о ком речь, — ответил Роланд.

— Кукла нашей маменьки, — пояснил Марк. — Сделана с моей сестрицы. — Он вновь уставился на Луизу: — Я сам со всем разберусь.

— Прилипала-Задавака слизана не с меня! — возразила Луиза.

— А вот мама говорила, что с тебя, — съязвил Марк. — Короче, я понимаю, что ты привыкла перетягивать одеяло на себя, но тут всё уже схвачено.

— Марк, — взмолилась Луиза, — давай не будем торопиться. Поедем к тёте Хани, хорошо? Там сейчас все наши. И мы сможем нормально обсудить похороны.

— Кончай мной командовать! — вспылил Марк. — Я уже обо всем договорился!

— Похоже, мне лучше уехать, — вмешался Роланд Агуттер. — Оставлю вас, разберитесь тут между собой...

— Да не с чем тут разбираться! — отрезал Марк. — Всё решено. Парни, забиваем мешки!

— Огромное спасибо за понимание, — благодарно кивнула Роланду Луиза.

— Ты сидела за три тысячи миль отсюда! — выкрикнул Марк. — А я остался один на один с фактом, что наши родители умерли! Так что ты не имеешь права выпорхнуть из своего бостонского самолета и начать строить тут всех подряд!

— Марк! — рявкнула Луиза и тут же поморщилась от собственной резкости. Глубоко вдохнув, она понизила голос: — Нам нужно остыть и нормально поговорить, прежде чем начнется разгром. Надо обсудить организацию похорон и все остальное.

— Я уже позаботился об их похоронах, — заявил Марк.

— Похороны нужно устроить в воскресенье, чтобы все успели приехать, — сказала Луиза. — Тела в похоронном бюро «Стур», да? У Констанс там вроде бы работает знакомый.

— Мы развеем их прах над океаном во вторник, — отчеканил Марк.

— Ничего подобного мы делать не будем, — отрезала Луиза.

— Я уже обо всем договорился с Дэниэлом, — сказал Марк.

— Кто еще за Дэниэл? — спросила Луиза, чувствуя себя полной дурой.

— Парнишка из бюро. Он уже снял деньги с маминой кредитки и выдаст мне прах в понедельник в четыре тридцать вечера, а во вторник на рассвете мы развеем его над водой. Это индуистский обряд Астхи Висарджан.

— Ты этого не сделаешь.

Марк шагнул через двор к своему громадному красному F-150. Не зная, как поступить, Луиза пошла следом. Внутри у нее все будто накачали гелием: ноги едва касались высохшей травы. Марк распахнул пассажирскую дверь и вытащил пухлую пачку зеленых бланков. Луиза замерла перед ним.

— Я с утра пораньше сгонял в Колумбию за свидетельствами о смерти, — сказал Марк, потрясая кипой бумаг. — Тринадцать экземпляров. Сорок восемь долларов как с куста, и это не считая бензина. Но Дэниэл предупредил, что после смерти человека они нужны буквально на каждом шагу, так что либо пилить туда сейчас, либо ждать неделю. А когда я подписывал договор на кремацию, он пытался втюхать мне дорогущую урну, но раз уж мы развеем прах над морем, то обойдемся бесплатным контейнером, спасибочки. Этому меня папа научил.

Луиза уставилась на договор с приколотым чеком и пачку гербовых бланков; перед глазами встали тела родителей, лежащие где-то в холодном мертвецком зале, и Марк, ставящий за них размашистые подписи и торгующийся за урны. Передний двор дома внезапно поплыл у нее перед глазами.

— Передай тёте Хани: во вторник в семь тридцать утра на восемнадцатой спасательной станции, если у кого есть желание, — кинул он. — И сама не опаздывай, я хочу застать самый отлив.

— Ты не можешь просто взять и развеять мамин и папин прах на пляже! — к Луизе наконец вернулся голос. — Это незаконно! И я вообще сомневаюсь, что они хотели кремацию!

— Во-первых, это законно, я загуглил, — парировал Марк. — Во-вторых, никаких распоряжений они не оставили, так что мне пришлось принимать решение самому — просто потому, что я находился здесь, а тебя тут не было! Вот я и принял.

— Я звонила тебе дважды! — выкрикнула Луиза.

— После того как сама же и бросила трубку, — отрезал Марк. — Мне тоже паршиво, но я хотя бы трубки не швыряю!

— Нельзя кремировать людей против их воли, — произнесла Луиза; в висках отчаянно запульсировала боль. Она изо всех сил пыталась сохранить хладнокровие, хотя еще минуту назад казалась такой невозмутимой. — У них есть выкупленные участки на кладбище.

— Ничего у них нет, — буркнул Марк.

— Есть! — упорствовала Луиза. — Мама сама нас туда возила! И не один раз! Она помешана была на том, чтобы мы все легли рядышком.

— Ладно, — сбавил тон Марк. — Мой косяк. Значит, продадим эти места. Или, если уж ты так истеришь, давай поделим прах пополам: свою часть похоронишь, а я свою развею.

— Это же наши родители! — сорвалась на крик Луиза; впервые в жизни она вопила во все горло на другого взрослого. — Это тебе не пончики! Их нельзя разломить пополам!

— Так, народ, — вклинился стоявший позади них Роланд Агуттер. — Может, все-таки остынем и...

— Не вмешивайтесь! — рявкнула Луиза, не сводя глаз с Марка. — Ты не имеешь права кремировать маму и папу! Я не позволю спустить их в океан! Папа терпеть не мог этот гребаный пляж!

Марк с удвоенной силой потряс документами перед ее носом.

— Свидетельства о смерти у меня, а не у тебя, — зарычал он. — Всё уже завертелось, Луиза! Так что либо ты с нами, либо свали с дороги!

— Отдай мне бумаги, — потребовала Луиза.

— Черта с два! — отрезал Марк.

— Я — душеприказчица по их завещанию! — выпалила Луиза.

— А доказать сможешь? — выкрикнул Марк, а когда она замешкалась, с ухмылкой добавил: — Раз бумажки у тебя нет, дуй в Колумбию и получай собственные дубликаты!

Он отпихнул ее и гаркнул Роланду Агуттеру:

— Пошли выгребем мое барахло с заднего двора, а потом закроем тему!

Луиза уставилась на пачку бумаг, зажатую в руке Марка у самого бедра.

«Они нужны буквально на каждом шагу после смерти человека».

И сгребла их в кулак, вырвав у него из пальцев.

Марк крутанулся на месте; его рот удивленно округлился, словно у мультяшного персонажа. На секунду Луизу накрыло волной триумфа, но тут же лицо брата налилось темной яростью.

Марк кинулся на нее, и Луиза сжалась в калачик, прикрывая бумаги собой. Его руки обхватили её со спины, выдирая пачку. Она юркнула под его локоть, пытаясь увернуться, но Марк вцепился в бланки обеими руками и потянул на себя. Луиза изо всех сил сжала пальцы, ощущая, как плотный договор начинает со треском рваться.

— Стой! — задыхаясь, прохрипел он.

— Сам стой! — взвизгнула она.

Бумага выскальзывала из окровавленных пальцев. Гербовые бланки расползались по швам.

— Ты же их порвешь! — заорала она.

Из-за плеча Марка Луиза заметила одного из рабочих Роланда: тот поднял смартфон. Луиза молитвенно понадеялась, что он не ведет съемку. Камера телефона плавно сместилась вслед за их барахтаньем. Черт, он снимал видео!

Марк был гораздо сильнее. Он вот-вот вырвет документы, выставит её ни с чем, поедет на побережье и развеет прах родителей над волнами... Нормальные люди так себя не ведут! Всё, чего она желала, — чтобы он остановился, перевел дыхание и разделил с ней это горе по-человечески, как положено. Так, как нужно ей. Кулаки судорожно сжались, а пачка подвинулась еще на дюйм. Плотно спрессованные волокна бумаги трещали.

Собрав остатки сил, Луиза подалась вперед, накопила во рту слюну и со всей дури плюнула Марку прямо в лицо. Взвесь мелких капель брызнула ему в глаза, Марк в ужасе отпустил пачку и обеими руками стал вытирать лицо.

Луиза метнулась в сторону и рванула к дому. Заскочив на бетонную площадку крыльца, она развернулась, судорожно прижимая спасенные бумаги к груди. Марк в бешеном исступлении мчался через газон.

— Так, все, хорош! — Роланд Агуттер преградил Марку дорогу, заставив того замереть. — В семейные разборки мы не влезаем.

— Нет у нас никаких разборок! — заорал Марк.

— Залог остался у меня, — твердо произнес Роланд, — так что вы ничего не теряете, но раньше вторника мы сюда не вернемся. Как раз хватит времени, чтобы уладить ваши семейные дела.

— Нет у нас никаких дел! — гаркнул Марк, косясь на Луизу.

Пользуясь присутствием посторонних, Луиза начала боком пробираться к машине, укрываясь за массивной спиной Роланда Агуттера.

— Сколько вы хотите прямо сейчас? — Марк нервно вытащил бумажник, обращаясь к Роланду. — Я заплачу любую сумму!

Роланд Агуттер широко разинул рот и ткнул пальцем в потемневший передний зуб.

— Знаешь, как у меня появился этот мертвый зуб? — спросил он. — Влез в чужую семейную разборку.

— До вторника! — крикнула Луиза, проскользнув за спиной Роланда Агуттера, и сиганула к своей машине, пока Марк делал рывок в её сторону.

На ходу выхватив ключи и укрывшись за корпусом «Киа», Луиза нажала кнопку снятия с сигнализации. Марк уже вцепился в ручку пассажирской двери, когда Луиза юркнула на водительское сиденье, захлопнула дверцу и мгновенно вдавила кнопку центрального замка. Замки с щелчком заблокировались аккурат в тот момент, когда Марк начал с остервенением дергать ручку.

Луиза не удержалась. Она прильнула к пассажирскому стеклу, уставившись прямо в багровое, налившееся злобой лицо Марка, и...

— Я ему сказала: «Выкуси!» — призналась Луиза присутствующим. — Ну и средний палец, кажется, показала. У меня словно затмение нашло. Но если бы я не заявилась, он выкинул бы все подряд, даже мамины и папины вещи.

Луиза посмотрела вниз на смятые свидетельства о смерти, торчащие из её сумочки. Краем глаза она наблюдала за кузинами, Констанс и Мерси, их матерью, тётей Гейл, и, наконец, матерью тёти Гейл — тётей Хани. Она ждала, пока они вынесут свой приговор.

— Конченый отморозок, — заявила Констанс.

— Выбирай выражения, — предостерегла тётя Гейл.

Все ждали, что скажет тётя Хани. Она пережила весь свой век и не собиралась сдавать позиции. До сих пор красилась в блондинку и каждое утро накладывала полный макияж. На каждом пальце красовалось по кольцу, хотя ей приходилось смазывать опухшие суставы вазелином, чтобы надеть их.

— Это мой дом, — отрезала тётя Хани, — и я не хочу слышать слово «отморозок», когда на самом деле имеют в виду «придурок». И тебя это тоже касается, Гейл. Говорите что думаете или проваливайте.

— Марк — конченый придурок, — поправилась Констанс.

Спорить никто не стал. Луиза попыталась расслабиться. Ей была ненавистна сама мысль об утрате контроля, но, может, она и правда перегнула палку? Тётя Хани тяжело вздохнула.

— А ведь он был таким талантом, — произнесла она.

Луиза вспомнила школьные спектакли Марка. Был он талантлив или нет — вопрос спорный, но выходил на сцену постоянно. Мать была вне себя от счастья, что Марк, как и она сама, увлекся театром. Она репетировала с ним, когда тот получил роль Простачка в «Белоснежке и семи гномах», хотя у Простачка вообще не было слов. Она не пропустила ни одного показа и постоянно давала советы. Всей семье приходилось наряжаться на его премьеры так, словно их ждал светский раут.

— Он покатился по наклонной, как только бросил Бостонский университет, — заметила Мерси. — Одна моя знакомая говорила, что в БУ только и делают, что бухают и торчат.

— Я знаю, что такое наркотики, — отозвалась тётя Гейл, худая и костлявая. Она сидела на самом краю стула, словно цапля, сложив руки на коленях. На её черном свитере золотом было вышито «Слава Ему».

— Неужели мама сидит на наркоте? — спросила Констанс с наигранным ужасом.

— Если у кого-то есть наркотики, делитесь! — рявкнула тётя Хани.

Мерси и Констанс расхохотались вместе с бабушкой. Тётя Гейл нахмурилась. У всех у них были одинаковые тяжелые челюсти и острые подбородки, точно как у матери Луизы, одинаковое изящное телосложение (кроме Констанс — и в кого она такая уродилась?) и одинаковое чувство юмора. Луиза опасалась, что без мамы все станет чужим, но семья есть семья.

— Пойду за вином, — сказала Мерси, поднимаясь. — Кому еще?

— Мне, — откликнулась тётя Хани.

— Только чуть-чуть, — предупредила тётя Гейл, показав пальцами щепотку.

Мерси ушла на кухню.

Это дарило хоть какое-то чувство привычности. В Сан-Франциско люди с неохотой открывали бутылку вина на посиделках и всегда держали напоготове безалкогольные напитки. Здесь же разумелось само собой: едва ты садишься за стол, тебе наливают. И Луиза была за это благодарна. Ей нужно было выпить, чтобы заглушить липкое ощущение, будто мать сейчас войдет в парадную дверь.

В детстве они с кузинами проводили каждое лето в пляжном домике тёти Хани, но вернувшись сюда спустя два года, Луиза видела каждое пятно на ковре и понимала, насколько дом нуждается в покраске. Кожа на шее и подбородке тёти Хани обвисла. Руки тёти Гейл смахивали на пучки хвороста, перетянутые синими венами. У кузин залегли лучики морщин вокруг глаз, а шея Мерси стала точеной и жилистой — в точности такой, какую Луиза видела у себя в зеркале. Констанс же, напротив, вымахала под метр восемьдесят и выглядела сбитой и кряжистой, словно любительница трактирных драк.

— Луиза, — окликнула её тётя Хани, щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание. — Какой номер у твоего брата?

— У меня есть номер Марка, Мим, — опередила её Констанс.

— Набери и дай мне, — рявкнула тётя Хани, указывая на радиотелефон, лежавший на огромном буфете возле кухонной двери.

— Не надо, — вмешалась Луиза. — Все в порядке.

— Ничего не в порядке! — отрезала тётя Хани, пока Констанс брала трубку. — Единственный ребенок моей сестры...

— Не считая Фредди, — вставила тётя Гейл.

— ...не считая Фредди, — поправилась тётя Хани, — умер. Мне плевать, если вы больше слова друг другу не скажете, но на этой неделе вы оба будете вести себя прилично! Нам нужно столько всего обсудить, так что пусть притащит сюда свою задницу и участвует в разговоре.

Мысль о том, что придется оказаться в одной комнате с Марком сразу после их скандала, вызвала у Луизы тошнотворное головокружение, но спорить с тётей Хани было бесполезно. Луиза лишь беспомощно наблюдала, как Констанс набрала номер и вложила трубку в сухую ладонь тёти Хани. Та прижала её к уху и долго слушала гудки.

— И почему твой брат такой придурок? — тихо спросила Констанс у Луизы, отчего той стало чуточку легче.

— Марк! — громко рявкнула тётя Хани. — И правильно, лучше отвечай, когда я звоню... И не пытайся мне зубы заговаривать! Слушай... Слушай меня! Твоя сестра сидит прямо напротив... Мне плевать... Мне глубоко плевать! Садись в машину и дуй сюда, нам надо спланировать их похороны... Ты ничего не спланировал... Ты сделаешь это, разве что тебе придется сперва выбросить мой труп в океан... Марк? Марк! Марк! Живо сюда.

Она бросила трубку.

— Едет, — сообщила она.

— Не понимаю, почему он ведет себя как младенец, — процедила Констанс.

— Потому что он и есть младенец, — отозывалась Мерси, возвращаясь из кухни с бутылкой вина и стопкой стаканов для холодного чая. — Ему тридцать семь лет, а он все еще батрачит в баре.

— И кто вообще придумал развеять прах родителей по пляжу? — возмутилась Констанс. — Там же люди купаются!

Мерси принялась щедро наливать вино, нацеливаясь далеко за середину стакана.

— Дети туда ссут! — гаркнула тётя Хани. — Рыбы! Собаки! Это же сплошной унитаз!

— Мама! — вскрикнула тётя Гейл с глубочайшим праведным гневом.

Тётя Хани шумно втянула носом воздух и выдохнула.

— Одно благо во всем этом кошмаре — твоя мама наконец-то снова с Фредди, — произнесла она.

— Аминь, — отозывалась тётя Гейл.

Все молча пригубили вина.

Дядя Фредди был братом матери Луизы. В пять лет он наступил босиком на ржавый гвоздь, подхватил столбняк и умер. Матери тогда было семь, и из-за дяди Фредди Марку и Луизе ни разу в жизни не разрешали ходить босиком. Даже на пляже мать заставляла их надевать кеды. Даже в воде.

— Вот он был чудесным ребенком, — вздохнула тётя Хани. — Душа нараспашку, да и умница — о-о! В свои пять лет он был сообразительнее любого в этой комнате, а уж красивый какой — Господи пресвятой. В роду Кэннонов мальчики всегда получались на заглядение. А девочкам приходится довольствоваться тем, что есть.

— Спасибо, Мим, — сыронизировала Мерси.

— Покажи я вам снимок Фредди, вы бы согласились, — отрезала тётя Хани.

Луиза слишком хорошо знала, каково это — расти в тени младшего брата, перетягивающего на себя все внимание. Ей всегда казалось, что это должно было сблизить её с матерью, но стоило завести разговор о Фредди, как мать тут же переводила тему.

— Кто пишет некролог? — спросила тётя Хани. — В газете придется заплатить, если хотите что-то большее, чем крошечная плашка, которую и без лупы не разглядишь.

— Что произошло в ту ночь, когда умерли мои родители? — спросила Луиза тётю Хани.

Все уставились на тётю Хани в ожидании ответа.

— Расковыривать старое не поможет, — отмахнулась она, откидываясь на спинку кресла.

— Мне поможет, — настояла Луиза. — Я сегодня была у дома. Они бросили сумочку на столе, телевизор орал, папина трость валялась на полу — они спешили так, словно спасались бегством. Что случилось?

— Тебе не нужно об этом думать, — произнесла тётя Хани.

В семье матери тема смерти находилась под строжайшим табу. Поговаривали, что после гибели дяди Фредди бабушка Луизы раздала все его игрушки и одежду, сожгла фотографии и взяла со всех клятву никогда больше не произносить его имени. Она заявила, что не сможет вырастить одну дочь, если будет оплакивать другого ребенка. По словам тёти Хани, только после смерти бабушки кто-то вообще решился признать, что Фредди существовал. Луиза не желала жить в такой лжи.

— Я должна знать, — не отступала она.

— Ей нужно поставить точку, — поддержала Мерси.

— Мим, — предостерегающе произнесла Констанс.

— Все, что мне известно, — сдалась тётя Хани, чувствуя, что оказалась в меньшинстве, — это то, что твоя мама позвонила мне в среду вечером в абсолютной панике. Сказала, что ей срочно нужно везти твоего отца в больницу, потому что у него какой-то приступ.

— Какой приступ? — уточнила Луиза.

— Всё, что я разобрала через ее истерику — что у твоего отца приступ и что она не может ждать скорую. Я твердила ей: «Нэнси, на улице ливень стеной, тебе нельзя за руль! Набери 911!».

— Снова лодыжка? — спросила Луиза.

— Кажется, она сказала «приступ», — засомневалась на мгновение тётя Хани. — Жаль, что я не настояла на скорой.

— Мим, — сказала Мерси, — с человеком в таком состоянии бесполезно спорить. Особенно с тётей Нэнси.

— А потом позвонил твой брат и сказал, что они попали в аварию, — продолжила тётя Хани.

— Он передал что-нибудь из того, что рассказала полиция? — спросила Луиза.

— Только сам факт, — ответила тётя Хани. — И больше ничего.

В гостиной воцарилась тишина.

— Что делаем с цветами? — спросила тётя Гейл.

— Не знаю, — отозывалась Луиза, заставляя себя переключиться на цветы.

— Им бы понравились гладиолусы, — убежденно заявила тётя Хани. — Правда, Гейл?

— Белые лилии, — поправила тётя Гейл. — Я поговорю с Робертом Уилером. Он делал композиции на похороны Мэри Эммы Каннингем, те самые, с декоративными ананасиками.

Они завели разговор о цветах, некрологах и списках оповещения. Попивая вино в окружении этих громких, уверенных женщин, взявших хлопоты на себя, Луиза почувствовала себя маленькой и защищенной. Ее восхищала легкость, с которой они общались, их бесхитростное единение, то, насколько они отличались от них с Марком.

— Вы собираетесь продавать дом? — выбила её из раздумий Мерси.

— Мерси! — ахнула тётя Гейл.

— Да об этом все вокруг говорить будут, — пожала плечами Мерси. — Цены на недвижимость тут взлетели до небес. Мим могла бы загнать этот участок за миллион без лишней пыли.

— Не гоже копить земные блага, — наставительно произнесла тётя Гейл.

— Я не собираюсь продавать этот дом, и Луиза тоже! — отрезала тётя Хани.

— Это её дом, — возразила Констанс.

— Моя сестра в гробу перевернется, — заявила тётя Хани.

— Я приехала всего на две недели, — попыталась погасить спор Луиза. — Сначала я просто разберу вещи, а там видно будет.

— Твоя мать выросла в этом доме, — отчеканила тётя Хани. — Эта земля принадлежала твоему деду еще тогда, когда Старый Маунт-Плезант был голым полем.

— Тебе помочь с этим? — спросила Мерси, повернувшись к Луизе. И Луиза так и не поняла, была ли это искренняя предложение или дань семейному этикету.

— Все в порядке, — сказала Луиза. — Там правда не так уж много барахла. Но спасибо.

— Если что — только скажи, — кивнула Мерси.

— И не отдавай Марку ни цента, — бросила Констанс.

— Да не продает она его! — рявкнула тётя Хани.

— Проще всего продать, — вздохнула Мерси. — Деньги поделить куда проще, чем дом. Я видела слишком много семей, перегрызшихся из-за наследства.

— Продашь дом, и кто-нибудь тут же его снесет, чтобы отгрохать уродливую домину, — бросила тётя Хани Луизе. — Ты этого хочешь для места, где выросла?

— Сначала нужно взглянуть на завещания, — попыталась перевести тему Луиза.

— Старый район уходит в прошлое, — попробовала объяснить Мерси. — Дома застраиваются, нравится нам это или нет.

— Моя сестра хотела, чтобы эта земля осталась в семье, — чеканила тётя Хани.

— Потому что она будет только дорожать, — парировала Мерси. — Им стоит продать сейчас, пока пузырь не лопнул.

— Не время для таких разговоров, девочки! — призвала к порядку тётя Гейл. — Их тела еще даже земле не преданы.

Констанс выпрямилась.

— Марк пришел, — сказала она.

Все умолкли и уставились на крыльцо. Тяжелые шаги заставили дрожать деревянные ступени. Луиза оказалась абсолютно не готова. Ей не хотелось видеть его так скоро. Она залпом осушила полстакана вина. Стало чуточку легче. Сетчатая дверь распахнулась, и на пороге возник силуэт Марка. Луиза попыталась взять себя в руки. Он постучал по дверному косяку уже одновременно с тем, как вошел.

— Привет, народ, — буркнул он.

— Ой, кто пришел! — расплылась в улыбке Мерси и кинулась обнимать его.

Тётя Гейл и Констанс последовали её примеру. Луизу поразила эта способность мгновенно переключать эмоции.

— Твоя мама была таким светлым человеком, — сказала тётя Гейл, целуя его в щеку. — Вечно в делах, вечно на ногах. Её кукольная миссия была не по мне, но ей подходила. А твой отец был просто святым.

Луиза была благодарна кузинам за то, что они приняли его с теплом, сбили с него спесь и дали ей передышку. Они усадили Марка в общий круг, и тот нагнулся, чтобы клюнуть тётю Хани в щеку.

— Опоздал, — проворчала она.

Марк кивнул Луизе. Она кивнула в ответ. Он завалился на диван, на место Мерси.

— Вина будешь? — спросила Мерси.

— И побольше, — ответил Марк.

Мерси налила. Протягивая руку за стаканом на кофейном столике, Марк зацепился взглядом за смятые свидетельства о смерти, торчавшие из сумки Луизы. Луиза заметила, как он на мгновение замер, а затем усадился поудобнее и сделал внушительный глоток. Она решила не тянуть резину.

— Нам нужно обсудить произошедшее, — сказала она.

Тётя Хани тут же вмешалась.

— Много болтаешь, — отрезала она и повернулась к Марку. — А теперь слушай меня внимательно, парень: вы не будете выбрасывать родителей в море.

Марк снова приложился к стакану. Все следили за тем, как качается его кадык. Когда он опустил стакан, пыл из него, казалось, полностью вышел.

— Я не Луиза, — сказал он. — Не собираюсь со всеми воевать.

— Ваши родители будут отпеты в пресвитерианской церкви Маунт-Плезанта, как того хотела твоя мать, — произнесла тётя Хани. — Ее похоронят в Стуре рядом с братом и родителями, а потом мы устроим поминки здесь.

— Пышные похороны помогают пережить горе, — вставила тётя Гейл.

— Кому угодно, только не мне, — огрызнулся Марк. — Я хотел устроить что-то особенное... звонил в БХК...

— У тебя был шанс, да ты его упустил, братишка, — отрезала Констанс. — Надеешь костюм, придешь в церковь и будешь вести себя как взрослый человек.

Марк уставился в свой стакан. Насупился, но спустя секунду лишь пожал плечами.

— Ладно, — буркнул он.

— Гейл, — скомандовала тётя Хани, — мне нужно, чтобы ты вернула мой кофейный титан из «Лаи Гевенс».

— Я приготовлю амброзию, — предложила Констанс.

— Это тебе не свадьба, — осадила тётя Хани. — Никакой амброзии. Сделаем масляный кекс, ирисковый торт и печенье.

— Сколько народа ждем? — спросила Констанс.

— Человек сотню, не меньше, но точно узнаем завтра, — ответила тётя Хани. — Гейл, набери Лусси Миллер, скажи, что нам нужно два вида сэндвичей: с яичным салатом и с пименто-сыром.

— А горячее что? — спросила Мерси.

— Я пожарю курицу, — отрезала тётя Хани.

— Мама, это же столько хлопот! — ахнула тётя Гейл.

— Моя невестка и ее муж не уйдут отсюда, накормленные покупной дрянью, — отчеканила тётя Хани. — Будь жива миссис Мак — другое дело. Но она давно в мире ином.

— О, ее курица была божественной, — вздохнула тётя Гейл.

— А кто такая миссис Мак? — спросил Марк.

— Миссис Мак работала в том самом «Пигли-Вигли» на улице, где теперь выстроили эти жуткие кондоминиумы, — пояснила тётя Хани. — В кулинарии. Жареная курица у нее получалась лучшей в городе. Ни одни похороны в Чарльстоне без нее не обходились. Единственная покупная еда, которую можно подать на стол и не сгореть от стыда.

— А мне всегда больше нравилась курица тёти Флоренс, — вставила Мерси.

— Флоренс вымачивала её в пахте, — пояснила тётя Хани. — А у миссис Мак была классическая жареная.

Луиза слушала и не верила своим ушам. Они действительно всерьез спорят о нюансах готовки двух женщин, давно истлевших в земле? Ей казалось, что она попала в параллельный мир.

— Моя мама отлично жарила курицу, — подал голос Марк, и в комнате воцарилась неловкая пауза.

— Долей-ка мне вина, — попросила тётя Хани Мерси.

Констанс уткнулась в телефон. Тётя Гейл уже открыла рот, но передумала и лишь сделала глоток из стакана. Марк продолжал, ничего не замечая.

— Мне всегда нравилось, что у нее получалось по-особенному, — произнес он. — С миндалем и каджунскими специями. Это был какой-то семейный рецепт?

Какой еще семейный рецепт? — подумала Луиза. Семьи Мэнсона?

Их мать абсолютно не умела готовить. К кухонной плите она подходила так, словно была сапером перед взрывателем. Ей требовался таймер, чтобы банально отварить макароны, рис у нее вечно выходил либо склизкой кашей, либо углистой коркой, а чаще и тем и другим сразу, запеканки разваливались... Однако культ южной матери-хранительницы очага требовал кормить семью домашней едой. И мать отвлекала внимание от своей кулинарной бездарности, осваивая диковинные рецепты из глянцевых журналов. Марк и Луиза выросли на жирной картофельной мусаке, кабачковых оладьях с ядреным запахом разрыхлителя, обугленном чили с горьким шоколадом и салатах, залитых черничным уксусом и баночным банановым маслом. Женщины из родни говорили о маминых «кулинарных экспериментах» со скорбным шепотом, с каким обычно говорят о терминальной стадии рака.

— Твоя мама всегда шла своей дорогой, — аккуратно произнесла тётя Хани.

— Вот именно! — подхватил Марк, ничего не замечая. — Мне всегда казалось крутым, что она подает на День благодарения капустный салат со сметаной или запеканку с тунцом вместо всей этой традиционной мутотени.

Луиза посмотрела на то, как он защищает мамину стряпню, и вдруг поняла, насколько они были похожи. Он, как и мать, обожал театр, жил в Чарльстоне, вырос среди ее кукол, от которых Луиза всю жизнь пыталась сбежать. Ей захотелось протянуть ему оливковую ветвь. Не надо им враждовать.

— Слушай, Марк, — позвала Луиза, и все облегченно перевели на нее взгляд. — Ты можешь сам организовать похороны.

— Лулу... — попыталась возразить тётя Хани.

— Нет, — твердо сказала Луиза. — Марк понимает, чего хотела бы мама, лучше любого из нас. Пусть он этим и занимается. Если он считает, что их нужно кремировать, — значит, кремируем. Если у него есть мысли по поводу службы — пусть все спланирует.

— Служба будет в церкви! — отрезала тётя Хани.

Луиза поднялась с места.

— У меня был тяжелый день, я, пожалуй, пойду, — закрыла тему она.

Она посмотрела на Марка через кофейный столик, и где-то в его чертах — за партачными татуировками, жидкими волосами и оплывшими щеками — угадала того самого мальчишку, с которым выросла.

— Не нужна мне твоя подачка, — огрызнулся он, так и не сумев сбросить ежиную колючесть.

— Ты справишься лучше меня, — спокойно ответила она. — Доброй ночи.

Марк просто не умел воевать с тем, кто отказался от боя. В душе у Луизы установился неожиданный покой.

— Ну... — замялся он. — Ладно. Круто.

— Оставайся на ужин, — попросила тётя Хани с искренней досадой. — Нам тут два дня еду носят. У меня есть сырная запеканка из методистской церкви, там сверху даже выложили крестик из сырных шариков, могу разогреть.

— Я, пожалуй, просто позвоню Поппи и лягу спать, — отказалась Луиза.

— Я провожу, — предложила Констанс.

Они сошли с крыльца и шагали по двору. По всей этой улице на Ив-оф-Палмс заезжие богачи и городские законники навыстраивали герметичных стеклянных кубов и ураганоустойчивых мак-особняков. Старый пляжный дом тёти Хани выглядел среди них настоящим замком с привидениями. Едва ли не единственный сохранившийся оригинальный дом на всем острове Палмс, он представлял собой массивное нагромождение потемневших белых досок с жестяными наличниками, подпираемое креозотовыми сваями над песчаным двором, поросшим репейником. Когда тётя Хани умрет, подумала Луиза, кто-нибудь просто снесет этот дом к чертям и выстроит на его месте очередной пластиковый мак-особняк.

— Ты правда позволь Мерси помочь с домом, — сказала Констанс.

— Все в порядке, — ответила Луиза. — Там правда не так много вещей.

— Я не про уборку. Ты в курсе, что она главный риелтор в Маунт-Плезанте? Она могла бы оценить дом.

Луиза удивилась. В ее представлении кузины оставались девчонками тёти Гейл, а их работы казались лишь взрослыми играми.

— И сколько она берет за такое? — спросила Луиза.

В ранних сумерках Констанс пристально посмотрела на нее.

— Лулу, мы же семья.

Она шагнула вперед и обняла Луизу. Луиза по привычке замялась и хотела отстраниться, но Констанс сжала её сильнее, пока Луиза не сдалась. Вся тяжесть на миг покинула её тело, и она позволила кузине удержать себя.

Спустя минуту они разом разомкнули объятия и поглядели друг другу в лица. Констанс мягко заправила прядь волос Луизы за ухо.

Почему мы так редко виделись? Почему я позволила себе отдалиться от этих амазонок, этих богинь, этих девчонок — от своей семьи?

— Ты как? — тихо спросила Констанс.

— Не знаю, — честно ответила Луиза. — Вроде нет. Или да?

— Я знаю, между тобой и Марком кошка пробежала, — сказала Констанс. — Но вам нельзя становиться чужими из-за денег.

— Да делить-то толком нечего, — отмахнулась Луиза. — Этот поезд давно ушел. Просто мы оба привыкли держать дистанцию.

— От семьи дистанцию не держат, — отрезала Констанс. — Он твой брат.

— У вас с Мерси всё иначе, — возразила Луиза. — Она нормальная.

— Мерси — тот еще фрукт, — рассмеялась Констанс. — Я как-то две недели носила магнит в трусах, лишь бы она отвязалась, потому что она задвигала про выравнивание моего биополя. Так что Марк ничуть не страннее прочих в нашей семейке.

Это заявление заставило Луизу опешить. Она никогда не считала свою родню странной. Неужели со стороны они кажутся психами?

— По-моему, мы не страннее любых других людей, — неуверенно произнесла она.

— Уж поверь мне, — ухмыльнулась Констанс. — У вас у всех причуд хоть отбавляй.

«Мы не странные».

Луиза ехала с острова Палмс, без конца повторяя себе эту мысль.

«Моя семья не странная».

Ну ладно, куклы. И брат уверенно двигался к статусу местного чудака, что было неприятно, зато сама она выросла вполне нормальной. Да и мама была нормальной — насколько может быть нормальной женщина, покупающая за раз семьдесят ярдов пряжи для кукольных волос. А уж отец и вовсе воплощал собой само понятие нормы. Он никогда не дарил подарков, предпочитая отдавать деньгами: как экономист, отец искренне верил, что человек сам в состоянии выбрать для себя максимально полезную вещь. Разве это не самый типичный отцовский подход?

«Мы не странные».

Чьи-то матери звонили в церковные колокола, чьи-то пели в хоре, а ее мать вела "христианскую кукольную миссию" — и это занятие поддерживало ее в тонусе вплоть до того дня, пока отцу из-за травмы лодыжки не пришлось уйти на пенсию. На самом деле куклы приносили неплохой доход, так что все эти мамины мастерские, сценарии и продвижение собственного проекта имело куда больше смысла, чем увлечения ее ровесниц, резавшихся в бридж, наблюдавших за птицами или наматывавших бесконечные мили на тренажерах SoulCycle.

Она съехала с острова Салливана на мост Бена Сойера и смотрела, как над болотами по обе стороны дороги гаснет вечерний свет, сгущаясь из темно-фиолетового в непроглядную темень, и думала:

«Мы такая же обычная семья, как и все остальные».

Мать с отцом не были жестокими людьми, не пили, не изменяли друг другу и не устраивали скандалов с хлопаньем дверей. Они были самыми рядовыми родителями — такими же, как миллионы других по всей стране: ходили на детские спектакли и концерты хора, возили детей на футбол и плавание, сопровождая их в поездках с герл-скаутами, и присутствовали на выпускных экзаменах.

Отец отличался молчаливостью, зато умел вовремя заземлить витавшую в облаках мать. Марк в подростковые годы был настоящим кошмаром, но ведь многие мальчишки сходят с ума под действием гормонов. Они с Марком не общались — и вовсе не из-за глубокой психотравмы, а просто потому, что были слишком разными людьми с совершенно разными приоритетами. Как он и сказал, они пятнадцать лет делили одну ванную, но это не обязывало их оставаться лучшими друзьями до гробовой доски.

Мать всегда испытывала потребность находиться в центре внимания, однако это объяснялось тем, как прошло ее детство. Да и была у нее другая сторона. Луиза вспомнила, как однажды отец вел машину по пути из аэропорта под ритмичный стук стеклоочистителей и сказал:

— Скорее всего, мама покажется тебе немного подавленной, когда увидишь ее. К завтрашнему дню все пройдет.

— Что натворил Марк? — спросила тогда Луиза.

— Брат тут ни при чем, — ответил отец, сжав руль в положении «десять и два» и не сводя глаз с дороги. — На маму временами просто находят темные дни. Ты ведь не помнишь бабушку с дедушкой. Они рано ушли, но их тень до сих пор длинна. Иногда она ее накрывает.

Луиза знала: после смерти Фредди дедушка с бабушкой перебрасывали маму из дома в дом, будто никому не нужный кекс, который передаривают на Рождество. Сначала сбыли её в глушь к дяде Артуру, потом к тёте Хани на побережье, а затем к любому, кто соглашался её приютить. В семь лет маме Луизы пришлось научиться приспосабливаться к любым условиям. Она научилась быть милой, сообразительной и всеми любимой. Мать побывала в роли «особенной гостьи» в стольких семьях, что привыкла считать нахождение в центре внимания абсолютной нормой.

Затем умер дедушка. Здание его химчистки загорелось, и когда он бросился внутрь за кассовым аппаратом, на него обрушился потолок. Нэнси тогда исполнилось одиннадцать. После этого бабушка перестала выходить из дома — разве что в церковь — и заставила Нэнси ухаживать за собой, пока сама не скончалась четыре года спустя, преждевременно состарившись от горя после потери сына и мужа.

Ночь сгустилась за стеклами машины Луизы, и тишина стала невыносимо давящей. Ей хотелось позвонить Поппи по видеосвязи. Хотелось включить радио. Только бы не проезжать снова тот перекресток, где погибли родители.

Она повернула налево на Сент-стрит, решив мимоходом проверить дом и убедиться, что всё спокойно, а потом срезать через Старую Деревню, не выезжая на Коулман-бульвар. Луиза миновала всё те же деревья, знакомые с самого детства; знак «Стоп» в конце квартала, за который им в детстве строго запрещалось ходить без взрослых; затем участок, где раньше рос огромный кактус, а теперь возвышался новый безликий особняк; отреставрированный старый дом Эвереттов; дом Митчеллов, купленный новой семьей, с надстроенным вторым этажом; и, наконец, снесенный дом Темплтонов, на месте которого кто-то возводил сразу два коттеджа.

— Продавать дом будете? Цены-то в районе взлетели до небес.

Едва отцу исполнилось семьдесят, Луиза усадила его за стол, чтобы обсудить завещание. Продажа дома и раздел денег пополам между ней и Марком выглядели разумно, однако отец опасался, что Марк спустит свою долю на очередную авантюру: поиски сокровищ, змеиную ферму, мексиканскую фабрику рождественских елок или любую другую бредовую идею, которая покажется ему легким путем к богатству. Луиза предложила план: оформить все на нее и сделать ее душеприказчиком. Она продаст дом, а долю Марка переведет в трастовый фонд. Брат, конечно, посходит с ума для приличия, но успокоится, как только начнет получать регулярные ежемесячные выплаты. К тому же это давало неплохую налоговую скидку — а отец боготворил налоговые скидки.

— И сколько за него просят?

Много. Любой житель Маунт-Плезанта знал, что за дом с четырьмя целыми стенами и крышей, которая толком не протекает, можно запросто выручить полмиллиона долларов.

— Ничего себе, полмиллиона!

Луизе не хотелось думать о деньгах сразу после гибели родителей, но мысли сами собой уносили ее к будущему Поппи: дом побольше, настоящий двор, где можно завести собаку, а может, даже еще один ребенок... братик или сестренка для Поппи.

— Ну уж нет.

Она видела, во что превратились их отношения с Марком, и поклялась, что с Поппи такого не допустит. Она видела, какую травму нанесла маме смерть брата, хотя тот погиб более шестидесяти пяти лет назад. Братья отца терпеть не могли ее мать, и возникший из-за этого раскол заставлял отца всю жизнь чувствовать себя ущербным. Им с Марком уже поздно становиться настоящими братом и сестрой, но наступать на те же грабли с Поппи она не станет. Одного ребенка вполне достаточно. Но родительский дом способен обеспечить Поппи достойное будущее. Он может...

Телевизор снова работал.

Луиза ударила по тормозам, и «Киа» с визгом замерла посреди улицы. Сквозь задернутые шторы большого окна гостиной пульсировал и мерцал синеватый свет. Внутри кто-то был.

Луиза погасила фары и подкатила ближе. Бесшумно прихлопнув дверцу машины, она двинулась вперед, не сводя глаз со штор, за которыми плясали отсветы. Взобравшись на крыльцо, она потянула на себя входную дверь, но Марк снова ее запер. Тогда она пробралась на задний двор и дернула защелку на гаражной двери — тоже заперто. Заглянув сквозь раздвижные стеклянные двери столовой, Луиза заметила, как отсветы экрана ползут по ковровой дорожке в коридоре, однако разглядеть, кто там находится, не сумела.

Ведь она же лично выключила телевизор из розетки! Кто-то забрался в дом — скорее всего, кто-то из соседей с запасным ключом, — снова его включил и теперь просиживает штаны в отцовском кресле. Это разозлило ее. Пусть убираются отсюда к черту! Луиза осмотрела замок гаражной двери, но вскрыть такой ей было не под силу: защитная деревянная планка не позволяла отжать язычок обычной пластиковой картой. Придется действовать грубой силой.

Она нашла осколок Берлинской стены, привезённый отцом из поездки в Германию, подняла его обеими руками и приставила острым концом к центру стеклянной панели над дверной ручкой, и слегка надавила. Стекло с легким звоном высыпалось из рамки. Она затаила дыхание и прислушалась. Ни один свет не зажёгся, ни одна соседская собака не залаяла, из дома не доносилось ни звука. Обернув рукав вокруг руки, она просунула её в пустой проём окна, открыла дверь гаража изнутри и шагнула внутрь.

Бесшумно спустившись по трём ступеням, она оказалась на кухне.

Из гостиной донёсся женский голос:

«...Кукольная пижама-пати здесь, на HSN, а с нами этот замечательный Молитвенный Мальчик-Кукольник от Ли Хэмилтон. Я посажу его себе на колени, чтобы вы могли оценить его размеры...»

Луиза медленно протянула руку и взяла молоток, оставленный ею на кухонном столе. Взвесив его в ладони, она крадучись направилась к столовой в полуприседе; мышцы бёдер ныли, а взгляд сканировал мерцающий синий свет в переднем коридоре в поисках человеческого силуэта.

«...приглашение в волшебный мир Ли Хэмилтон, и вы видите этого маленького мальчика, молящуюся куклу, он молится о прощении всех своих ошибок, пожалуйста, простите их, все до единой...»

Луиза заставила себя сделать последний рывок: быстро прошла из столовой в коридор и ступила на ковёр в гостиной.

— Эй! — крикнула она, надеясь напугать незваного гостя, кем бы он ни был.

В кресле сидел Папкин и смотрел телевизор; пульт лежал рядом с ним.

Песня, которую она не вспоминала уже много лет, вдруг зазвучала у неё в голове:

«Папкин здесь! Папкин здесь!

Все смейтесь! Все радуйтесь!»

Она оборвала песню, заставила её замолчать.

Папкин сидел в кресле её отца и смотрел телевизор. Любимая мамина кукла — та, что она брала с собой повсюду, та, с помощью которой рассказывала библейские истории юной аудитории, та, ради которой освоила искусство чревовещания, та, что читала Марку и Луизе сказки на ночь, та, что была в её жизни ещё до их появления, та, что досталась ей в наследство от собственного детства, та, которую она любила больше, чем их самих.

Та, от которой Луизу пробирала дрожь. Та, которую она ненавидела сильнее всего на свете.

Папкин был красно-жёлтой перчаточной куклой с двумя короткими тряпичными ножками, болтающимися спереди, и двумя маленькими выступами вместо рук. Его мелово-белая пластиковая голова украшена широким улыбающимся ртом и крошечным курносым носом; он косил своими большими глазами, словно готовился к какой-нибудь пакости. Рот и глаза были обведены жирными чёрными линиями, а одет он был в красный костюм с остроконечным капюшоном и жёлтым животом. Сидя здесь, в темноте, озарённой лишь мерцанием экрана Home Shopping Network, он выглядел так, будто выполз прямиком из кошмара.

Луиза ненавидела Папкина, но сейчас снова боялась его, как в детстве: как он мог двигаться? Как оказался в этом кресле?

«Марк».

Конечно. Спина расслабилась, хватка на рукояти молотка ослабла. Марк пришёл после её ухода, увидел кукол в гараже и всё это подстроил. Он знал, как сильно она ненавидит Папкина, знал, что она рано или поздно вернётся, и решил её попугать.

Она включила свет в коридоре. Одна из лампочек перегорела. Отец всегда менял их сразу же, как только они выходили из строя, но, должно быть, начал отставать от графика из-за больной лодыжки.

«...эта кукла действительно возвращает меня в детство, дарит то тёплое, безопасное чувство, что всё будет хорошо...»

Она потянулась за пультом, чтобы выключить телевизор, но остановилась. Лучше оставить всё как есть и не говорить Марку ни слова. Она не доставит ему такого удовольствия. Пусть сходит с ума, гадая, видела она это или нет.

Сидя в отцовском кресле, Папкин выглядел так, словно дом принадлежит ему. Казалось, он здесь куда более уместен, чем сама Луиза. Рядом с ним она чувствовала себя посторонней. Ещё бы: ведь ей пришлось разбить окно, чтобы попасть внутрь. А Папкин жил здесь задолго до того, как Марк и Луиза появились на свет. Он знал их маму с семи лет. Он путешествовал с ней на все выступления, пока дети ждали её дома.

Луиза ненавидела его.

Прежде чем передумать, Луиза пошла на кухню и достала из-под раковины пластиковый пакет. Вернувшись в гостиную под пристальными взглядами кукол, она сгребла Папкина в пакет и крепко завязала его. Затем вынесла в гараж и под взглядами сидевших на полке кукол Марка и Луизы открыла мусорный бак и швырнула Папкина внутрь.

Если Марк спросит, где Папкин, она просто скажет, что понятия не имеет. Пусть ломает голову. Выключив телевизор и свет, она заперла дом — все это время куклы не спускали с неё глаз.

* * *

Вернувшись в отельный номер, она заперла дверь на дополнительный замок, включила везде свет, заглянула во все шкафы, проверила под кроватью и только после этого набрала Иэна.

— Привет! — ответил Иэн, застигнутый врасплох. — Не думал, что ты позвонишь.

Он повернул экран:

— Поппи? Хочешь увидеть маму?

Поппи никого не хотела видеть. Иэн развернул телефон, чтобы Луиза могла разглядеть дочку: та свернулась калачиком в кресле в углу гостевой спальни в горном доме его родителей. Поппи выглядела настолько несчастной, будто страдала уже так долго, что забыла, чего вообще хочет. От её опухшего лица и заплаканных щек у Луизы сжалось сердце.

— Привет, зайка, — сказала она, изо всех сил стараясь звучать бодро. — Как там дедушка с бабушкой?

В ответ — тишина.

— Тебе нравится в горах? Там холодно?

Ничего.

— Ты поужинала?

После долгой паузы Иэн произнес:

— Она сидела за столом, но ничего не ела.

— Главное, что она слышит меня, — сказала Луиза. Собрав в кулак всю материнскую волю, она придала голосу самый жизнерадостный тон: — Хочешь, я прочитаю тебе сказку?

Поппи покачала головой. Луиза почувствовала, что они хотя бы наладили контакт.

— Хочешь что-нибудь сказать маме? — спросила Луиза. — Можешь спросить о чем угодно. Расскажи, что у тебя на душе.

Поппи начала теребить штанину леггинсов — она всегда так делала, когда хотела сказать что-то важное. Наконец она подняла глаза.

— Я не хочу отмечать день рождения в этом году, — прошептала она едва слышно.

— Это еще почему? — спросила Луиза. — Ты не хочешь торт, подарки и увидеть всех своих друзей?

Поппи отрицательно покачала головой.

— Мне исполнится шесть, — сказала она.

— Все верно, — ответила Луиза. — А потом будет семь, восемь...

— Я не хочу, — повторила Поппи.

— Но когда тебе исполнится шесть, ты пойдешь в настоящую школу, — ласково возразила Луиза. — Там будет так весело!

— Не хочу, — стояла на своем Поппи.

— Ты найдешь новых друзей, — сказала Луиза.

— Я хочу, чтобы все оставалось как сейчас, — сказала Поппи.

— А когда ты вырастешь, мы, может быть, заведем собаку, — выпалила Луиза, вовсе не планируя никакой собаки, но любая безобидная ложь была хороша, лишь бы разговорить Поппи.

— Нет, — ответила Поппи.

— Не хочешь собаку?

— Нет.

— И день рождения не хочешь?

— Когда я вырасту, — произнесла Поппи, — вы с папой умрете. Я не хочу, чтобы вы умирали.

И она снова зарыдала.

— Луиза, — глухо раздался за кадром уставший голос Иэна.

— Поппи, зайка, ну не плачь, — беспомощно пробормотала Луиза за три тысячи миль. — Мы не умрем.

Камера качнулась, и в кадре появилось лицо Иэна крупным планом.

— Ложь только делает хуже, — жестко сказал он.

— Извини, — ответила Луиза, — я просто...

— Не надо было говорить ей про родителей, — отрезал он. — Она устала. Поговорим завтра.

— Подожди... — успела выдохнуть Луиза.

Он сбросил звонок.

«Я не плохая мать».

Луиза приняла горячий душ. Она пыталась думать о чем угодно, только не о Поппи — одинокой, несчастной, до смерти напуганной мыслью о гибели родителей, и о том, что во всем этом была ее вина.

«Что Марк вознамерился устроить на похоронах?»

Эта мысль пришла ей в голову перед самым сном. Что такого важного он собрался планировать? Исполнительский номер с «Stairway to Heaven» на волынке? Она вспомнила, что он обронил аббревиатуру БХК, и тогда это звякнуло где-то в памяти, а теперь до нее дошло, словно она никогда и не забывала:

«Братство христианских кукольников».

Сколько ужинов она провела в детстве, ковыряя кусок гавайского киша с ананасами и слушая мамины рассказы о свежих скандалах в «старом добром БХК»? Была еще мамина подруга Джуди, которая непрерывно смеялась над собственными шутками и представлялась как «главный кукловод БХК». Марк, вероятно, пригласит ее и целую ораву кукольников на похороны толкать речи. До того как вылететь из Бостонского университета, Марк всегда обожал маминых кукол, а после этого ему вообще мало что нравилось. В детстве он даже любил Папкина, хотя Луиза знала: Папкин ненавидел их обоих. Особенно ее. И теперь она выбросила его, и он будет так взбешен, и...

«У кукол нет чувств», — одёрнула она себя, обрывая эту мысль, пока та не вышла из-под контроля. Ей нужно сохранять самообладание.

Луиза стояла перед пресвитерианской церковью Маунт-Плезант и смотрела, как розовый страус поднимается по ступеням и проходит внутрь. Для января солнце светило по-летнему тепло и ярко. Распорядители-мужчины были одеты в костюмы-тройки с гавайскими узорами, а распорядительницы — в платья с ананасовым принтом. Пожилые мужчины в подтяжках и галстуках с мультипликационными персонажами стояли на тротуаре и беседовали с женщинами средних лет с феерическими крылышками за спиной. Везде пестрели панамы и фасцинаторы, и почти у каждого на одной руке была кукла.

— Я не думала, что это будет вот так, — сказала Констанс, стоя рядом с Луизой.

— Он сказал, что это будет как похороны Джима Хенсона, — ответила Луиза.

Констанс пожала плечами.

— Если это было достаточно хорошо для Джима Хенсона... — сказала она.

— Вот именно, — согласилась Луиза.

Она уже сомневалась, стоило ли позволять Марку организовывать службу, когда получила рассылку от БХК о «проводах весёлых, а не унылых» и «праздновании восхождения Нэнси и Эрика Джойнер во СЛАВУ». Но Марк заверил её, что всё пройдёт со вкусом. Он сказал, что уже поговорил с пастором, и напомнил, что члены БХК — в первую очередь христиане, и только потом кукольники. Он спросил, собирается ли она ставить под сомнение каждый его шаг, потому что если да, она может планировать всё сама, а он, возможно, вообще не придёт. Луиза отступила, стараясь поступить по-взрослому.

— Что не так с этими людьми? — проворчала тётя Хани, подкатываясь к ним на своих ходунках.

— Это как похороны Джима Хенсона, Мимэ, — сказала Констанс.

— Кто? — огрызнулась тётя Хани, пока Мерси и тётя Гейл помогали ей преодолеть неровный тротуар.

— Умер кукловод, милая женщина, — проговорил проходивший мимо настоящий клоун в огромных ботинках и радужном парике. — Куклы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения.

— Видите? — сказала Мерси. — По-моему, это мило.

— Если кто-то из них попытается меня обнять, я достану пистолет и пристрелю его на месте, — прорычала тётя Хани.

Внутри церкви распорядитель в гавайском костюме провёл их сквозь шум, буйство красок, перьев и меха к ряду, зарезервированному для семьи. Они сели — единственные люди во всём зале в тёмных траурных одеждах, выделявшиеся, словно пятно гнили. Все вокруг них были в пачках и тиарах, цилиндрах и с тростями, с закрученными в умопомрачительные дуги усами и блестящими мушками на щеках. Кто-то на балконе играл на укулеле, и время от времени кто-нибудь дул в праздничный тёщин язык — что было вполне ожидаемо, ведь они лежали на каждой скамье вперемешку с казу.

Все носили кукол на правых руках, и все куклы разговаривали друг с другом. Обезьяны-астронавты болтали с медведями-полицейскими, а зелёные свиньи обнимались с фиолетовыми драконами, один из которых действительно выдыхал ноздрями дым.

Луиза встала и протолкалась к памятному столу в передней части церкви. На фотографиях были её мама и папа на съездах кукольников, мама и папа в зрительном зале на кукольных представлениях, они же, погружающие ящики с куклами в машину и выгружающие их обратно. Если бы вы замешкались возле мамы Луизы, она и вас заставила бы загружать машину.

Центральным элементом стола была коробка для салфеток из зелёного мрамора, и Луиза с ужасом поняла, что это урна, которую она выбрала. Марк настаивал, что родители хотели кремации, и никто не смог найти никаких указаний на обратное. Когда Луиза позвонила в бюро «Стурс» и ей ответили, что подписанный Марком контракт расторжению не подлежит, она погуглила и узнала, что многие семьи хоронят урны с прахом в обычной могиле. Так что — кремация.

За урной стояли две рамки с карикатурами на её родителей. Карикатурный папа смотрел через толстые очки на школьные доски, исписанные уравнениями явно не человеком, разбирающимся в математике. Его щетинистые усы свисали до самого подбородка; должно быть, это был недавний рисунок, потому что на одной ноге у него был ортопедический сапог. На заднем плане позировала группа медведей, одетых как гангстеры, и Луиза догадалась, что художник имел в виду «Чикаго Беарс».

— Не те медведи, — тихо сказала она себе.

Карикатура на маму демонстрировала безумную улыбку, и, конечно же, на её правой руке сидел Папкин с точно такой же широкой ухмылкой. Луиза подумала, не должен ли был Папкин отправиться в крематорий вместе с мамой, но от мысли о том, что папе придётся целую вечность делить урну с прахом Папкина, у неё перехватило дыхание. Папкин, хотелось верить, сейчас лежал в кузове мусоровоза, едущего на свалку. Она ощутила укол вины за содеянное, но тут же подавила его. Ей никогда в жизни не хотелось снова видеть его мерзкую улыбающуюся рожу.

За спиной мамы и Папкина художник нарисовал каждую мамину куклу. Сорок лет кукольного искусства заполняли холст: Монти Дог из «Бродяги в яслях», Дэнни — Дракон Воображения, Космическое Сияние, Мью-Мью и Роджерс, Человек-Наизнанку, Судья Здравомыслов, Прилипала-Задавака, Мистер Нельзя, Пиццафейс, Сестра Причудливая, ослик Донки...

— Луиза, — произнёс голос за её спиной.

Она повернулась к единственному человеку в зале, который не выглядел готовым затянуть хором «Пафф, волшебный дракон». На нём была белая сутана, лицо его пылало краснотой, и он щурился на неё сквозь крошечные очки. Он протянул руку.

— Преподобный Майк. Это, конечно, сильно отличается от наших обычных служб.

Он улыбнулся царившему вокруг хаосу.

— Спасибо, что приняли нас, — сказала Луиза, оглядывая толпу. — Извините за это безумие, но моя мама...

— Замечательное безумие, — перебил преподобный Майк, сжимая её ладонь в своей влажной руке. — В духе вашей мамы. Она хотела бы именно этого.

Тут Луиза увидела Марка, шагавшего по проходу в сирсакеровых шортах, таком же пиджаке и красном галстуке. К её ужасу, на ногах у него были сандалии.

— А вот и виновник торжества! — воскликнул преподобный Майк и поспешил навстречу Марку.

Казалось, его знали абсолютно все. Луиза увидела Джуди, главного кукловода БХК, которая обнимала его. Люди с куклами жмакали Марку руку, демонстрировали свои вращающиеся галстуки-бабочки, а он пожимал лапки их куклам, принимал их пушистые объятия и громко хохотал над их шутками. Луиза чувствовала себя рядовой гостьей на сольном концерте Марка Джойнера. Точно так же её всегда заставляла чувствовать себя мама, когда приходила к ней в школу.

— Прошу всех занять свои места! — загремел из динамиков усиленный микрофоном голос преподобного Майка. Его лицо едва виднелось за кафедрой.

Луиза опустилась на скамью к своей унылой семье, пока остальные рассеживались. Преподобный Майк расплылся в улыбке, глядя на собравшихся.

— Воскликните Господу, вся земля! — произнёс он. — Служите Господу с веселием; идите пред лице Его с восклицанием!

Тут же барбершоп-квартет кукол запел «Этот маленький свет мой». Луиза взглянула на программу, но имена слились перед глазами в бессмысленный кавардак, поэтому она просто позволила службе захлестнуть себя. Кукловоды сменяли друг друга у микрофона, рассказывая истории о её маме. Иногда истории рассказывали их куклы. Кукольная мышь поведала очень длинную байку о том, как её подруга Мью-Мью потеряла голос и как ей было грустно. Один кукловод спел своё посвящение, другой прочитал стихотворение, а старик с пышной белой бородой и конским хвостом исполнил панегирик в технике телесной перкуссии, ритмично похлопывая себя по груди, бокам и щекам и издавая серию выразительных щелчков и хлопков.

Луиза уставилась на мраморную коробку для салфеток, пытаясь убедить себя, что мама и папа действительно внутри. Что женщина, ставившая кукольные спектакли о вреде наркотиков и о славе Господней, и мужчина, объяснявший ей математические основы перспективы, покоятся теперь вместе в виде горстки пепла — словно нагар, который выгребают из мангала, ссыпают в пакет и выбрасывают в мусор.

Мужчина с пластиковыми игуанами, пришитыми к плечам зелёного клетчатого пиджака, поднялся и начал рассказывать, как они с мамой Луизы подменяли двух пьяных кукловодов на съезде, импровизируя на ходу. Зал заходился от смеха.

Когда родители Луизы переехали в Чарльстон, им приходилось растить двухлетнего ребёнка и новорождённого на скромную зарплату научного сотрудника. Мама Луизы семь лет проработала актрисой, так что никаких сбережений у неё не было, а любая помощь со стороны семьи папы приносила больше проблем, чем пользы. Единственным их активом был дом, унаследованный Нэнси от семьи, и ему было уже почти четверть века. Детская одежда доставалась по наследству от Констанс и Мерси, тарелки и стаканы покупались в Секонд-хенде, еда состояла преимущественно из полуфабрикатов. Они не ходили в кино, у них не было телевизора, поэтому мама обходилась тем, что было под рукой. И этим «чем-то» был Папкин. Единственное, что она принесла в брак, кроме дома.

Папкин рассказывал им истории о своих приключениях в Тикиту-Вудс, а мама сооружала для его сказок декорации: бумажные деревья, картонные горы и реки из мятой полиэтиленовой плёнки. Из бумажных пакетов она мастерила Папкину друзей, и в течение многих лет на носках каждой пары её детей были нарисованы рожицы, превращавшие их в кукол.

Кто-то подал Нэнси идею вести кукольный кружок в детском саду при церкви. Она взяла в библиотеке самоучитель по чревовещанию и придумала номер, где объясняла Папкину библейские сюжеты, которые тот вечно искажал. Вскоре ей стали платить по десять долларов за день выступлений, затем она взяла на себя Детскую проповедь, потом её стали приглашать другие церкви. Она начала покупать материалы для создания настоящих кукол, что позволило брать уже серьезные гонорары. Это вывело её в круг кукольных фестивалей и конвентов, привело к масштабным шоу, к большим куклам, и в конечном счёте — вот к этому всему.

Каждый человек в этом зале, каждая история, каждая песня, каждое воспоминание — всё началось на полу дома, где толком не было мебели, с мамы Луизы, отчаянно пытавшейся развлечь двух малышей с помощью одной лишь истасканной кукольной перчатки, прослужившей ей всю жизнь, и всего, что она смогла откопать в мусоре.

Вдруг Луизе безумно захотелось рассказать Марку о своих чувствах, узнать, чувствует ли он то же самое, разделить это переживание с единственным человеком в мире, способным её понять. Она обернулась, чтобы найти его глазами на скамьях, и в этот самый момент преподобный Майк назвал его имя.

— А теперь Марк Джойнер, сын Нэнси и Эрика, хотел бы завершить нашу службу особой песней.

Марк поднялся, и словно из ниоткуда в его руках появилась гитара. Он вышел к алтарю, провел по струнам и произнёс:

— Мои родители любили эту песню. Я знаю, им было бы приятно услышать её сегодня.

Он взял несколько открытых аккордов и запел «The Rainbow Connection». Луиза не слышала его пения со школы. Его голос звучал хрипловато и слегка давал трещину, но был сильным и искренним, и когда он дошёл до второго припева, Марк крикнул:

— Все вместе!

И толпа из двухсот кукольников подхватила мотив. Затем Марк скомандовал:

— А теперь только казу!

Все достали казу, и церковный зал заполнился единым гулом, когда сотни людей зажужжали следующий куплет. Луиза почувствовала себя так, словно её ударили по лицу. Это было абсолютно, на сто процентов идеально.

Она больше не собиралась спорить с Марком. Ей вообще не следовало с ним спорить. Она не позволит дому встать между ними. На самом деле, она даже не станет переводить его долю от продажи в трастовый фонд. Он был взрослым мужчиной и заслуживал соответствующего обращения: если он хочет спустить свою долю на поиски сокровищ — пусть будет так.

Может, на этот раз ему повезёт. Это не её жизнь. Это не её деньги. Половина принадлежит ему.

Песня закончилась, и Луиза аплодировала так же отчаянно, как и все остальные. Аплодисменты переросли в стоячую овацию, и она чувствовала, что Марк это честно заслужил. Он шагал по проходу, обмениваясь хлопками ладоней с куклами и их владельцами, а преподобный Майк поднял руки и возгласил:

— «Господь Бог твой среди тебя, Он возрадуется о тебе с веселием, будет торжествовать о тебе с ликованием»! Идите же и торжествуйте в этом мире с ликованием!

Зал взорвался криками, с балкона грянул марш «When the Saints Go Marching In» на сотнях казу, а сверху посыпалось конфетти, кружась и сверкая в воздухе. Загудели праздничные тёщины языки, затрещали хлопушки — казалось, наступил Новый год. Луиза поднялась и пошла за братом.

— Я буду ждать вас в машине, — бросила она своей семье, пробираясь вдоль скамьи.

Луиза протолкалась сквозь толпу драконов, динозавров и странных пушистых созданий с длинными руками, яркими ртами и глазами из шариков для пинг-понга, запрудивших проход. Наконец она выбралась на крыльцо, где Марк стоял, пожимая руки и раздавая шутки. Она положила руку ему на плечо.

Он обернулся, и, увидав Луизу, мгновенно сменил выражение лица на совершенно непроницаемое.

— Ну давай, — сказал он. — Это было неуместно, это было безвкусно, это подходило для мамы, но не для папы, я снова всё испортил.

— Это именно то, чего хотели бы мама и папа, — сказала Луиза. — Ты был великолепен.

Марк опешил.

— Круто, — выдавил он. — Странно только, что ты сама ничего не сказала.

— Прости меня, — произнесла Луиза, проигнорировав его выпад. Она способна вести себя как взрослый человек, даже если он на это не способен. — Мне стыдно за то, как я вела себя на той неделе. Не знаю, что на меня нашло. Я перегнула палку, мне нечем гордиться, и это было нечестно по отношению к тебе. Нам обоим сейчас тяжело, но тебе — особенно. Так что прости меня.

Марк долго и пусто смотрел на неё, а затем криво ухмыльнулся.

— Да всё нормально, — отмахнулся он. — Тебе же вечно нужно, чтобы все смотрели только на тебя.

— Я делала это не ради внимания, — возразила Луиза, пытаясь достучаться до него. — Я делала это, потому что была сбита с толку и расстроена.

— Ну да, конечно, — сказал Марк. — Вы с мамой вечно устраивали драму.

— Это нечестно, — сказала Луиза, напомнив себе, что нужно держать себя в руках.

— Как и тогда, когда ты сбежала из дома, — улыбнулся он.

— Когда уехала в колледж?

— На год раньше, чем нужно.

Луиза глубоко вздохнула. Проходящие мимо люди задевали её плечами. Она заставила себя посмотреть Марку прямо в глаза. Он напрашивался на скандал. Но это не значит, что она должна поддаваться на провокацию.

— Ты сегодня был великолепен, — повторила она. — Это была идеальная служба, Марк. Мама гордилась бы тобой.

В доме тёти Хани на поминки набилось столько народу, что Луизе казалось, будто дом вот-вот сойдёт со свай. От несмолкающего гула и гвалта у неё гудела голова, пробивала вялость — словно при начале простуды. Она предпочла чай вину, о чём тут же пожалела, оказавшись в ловушке на переднем крыльце среди кучи людей, стремившихся с ней поговорить. Слова Марка всё не выходили у неё из головы:

«Странно только, что ты сама ничего не сказала».

Должна ли она была выступить? Почему она этого не сделала? Потому что не хотела спорить с Марком, просить его о чём-то или вообще с ним разговаривать. Но ей следовало высказаться. Её родители умерли, а она так и не попрощалась с ними публично. В душе царил разброд. Мысли путались. Ей хотелось домой, к Поппи. Она чувствовала себя смертельно уставшей.

— На мой взгляд, не помешало бы исполнить хотя бы один традиционный гимн, — делилась с ней женщина, бывшая старейшиной в церкви вместе с мамой. — Что-нибудь вроде «O God, Our Help in Ages Past» или «Guide Me, O Thou Great Jehovah». Но я уверена, вашей мамочке сегодняшнее представление очень понравилось бы.

Мужчина в твидовом пиджаке с жёлтым вязаным галстуком сжал её руку в своих ладонях и никак не отпускал.

— Рид Киркли, — представился он. — Я преподавал вместе с вашим отцом. Хотел сказать, что он был выдающимся умом. И хотя он отличался некоторой... скажем так, догматичностью в вопросах таможенных тарифов, его работы по советскому производству пшеницы многим открыли глаза. Это было действительно важно. Действительно важно!

Миссис Стилвелл в платье с аляповатым цветочным принтом и розовая соломенная шляпа вцепилась ей в плечи.

— Ваша мама была такой весёлой! — тараторила она. — С ней всегда было так весело! Она была настолько замечательной, что нам всем хотелось хоть немного быть похожими на неё. Столько веселья!

Луиза смотрела на всех этих людей, которые говорили с ней, рассказывали о её собственных родителях, о научных изысканиях отца, о его любви к «Чикаго Беарс» и хот-догам по-чикагски, о том, какой жизнерадостной была мама и какими замечательными были её кукольные представления, и библейские сказки с этими странными куклами... Луиза кивала и улыбалась, задаваясь вопросом: почему же она сама ничего не сказала на похоронах мамы и папы?

Ей не было так тяжело и отчаянно с тех пор, как родилась Поппи. Всё, чего она сейчас хотела — это остаться одной или хотя бы побыть с кузинами, с кем-то, кто знал её родителей настоящими, а не этими открыточными образами. Но вместо этого ей приходилось смиренно отыгрывать роль послушной марионетки.

Телефон заскрипел от полученного сообщения от Иэна:

ПОППИ ГОВОРИТ ТОЛЬКО НА ДЕТСКОМ ЯЗЫКЕ. ОПЯТЬ ОПИСАЛАСЬ НОЧЬЮ. МАМА ЗНАЕТ ХОРОШЕГО ДЕТСКОГО ПСИХОЛОГА.

Следом пришло ещё одно:

ДУМАЛ, ТЫ ДОЛЖНА ЗНАТЬ.

Луиза начала набивать ответ: «Ни за что», добавив, что вернётся через неделю и мама Иэна не будет решать ничего за Поппи. Но прежде чем она успела допечатать фразы дальше НЕ ЗА ЧТО, кто-то дотронулся до её плеча.

— Лулу? — раздался над ухом голос Констанс. — Можно тебя на пару слов?

В одной руке Констанс держала бокал вина, в другой — запотевшую банку Coors.

— Что такое? — спросила Луиза, пытаясь переключиться с сообщения на разговор. — Что случилось?

— Мне совсем не хочется этого делать, — вздохнула Констанс.

— Да в чём дело? — Луиза заставила себя сосредоточиться.

— Марк проходу не даёт Броди с самого момента аварии, — ответила Констанс. — Броди как мог тянул время, но Марк требует немедленного разговора.

Луиза пыталась уложить это в голове.

— Броди — это твой муж? — переспросила она.

— Броди — мой муж, — подтвердила Констанс.

— А зачем Марку разговаривать с Броди?

— Чтобы разобрать завещания.

— Зачем?

— Наверное, хочет выяснить, что ему достанется.

— Нет, — мотнула головой Луиза. — Я имею в виду, почему именно Броди?

— Ну он же специалист по недвижимости, — пояснила Констанс. — Он просил твоего папу найти кого-то другого, раз уж мы родственники, но Броди сделал скидку для своих, а ты же знаешь своего отца.

Луиза прекрасно знала своего отца. Его скупость была легендарной. Сам он называл это «умением ценить доллар».

— Значит, завещания у Броди? — уточнила она.

— Он планировал выслать их вам с Марком на следующей неделе, — ответила Констанс. — Но Марк вымотал ему все нервы. Броди твердил: «после службы, после службы», а Марк накинулся на него прямо у входа, заявив, что «после службы» уже наступило, и пригрозил нанять собственного адвоката. Прости, пожалуйста. Броди даже выпить не успел.

Луиза слышала стоявший вокруг гул голосов: люди обсуждали службу и песню Марка, делились воспоминаниями о родителях, толковали про их прах, пока дом тёти Хани слегка покачивался на сваях.

— Лулу? — окликнула её Констанс, ловля её взгляд.

Луиза подумала про имущество, про расчистку дома, про горы документов, которые предстоит разгрести, про подготовку к продаже, про раздел с Марком, про эскроу-счета, риелторов, отключение коммуналки, папины пенсионные накопления и соцобеспечение... Ей сделалось невмоготу устало.

— Ладно, — сказала она Констанс, решив сорвать пластырь разом. — Где они?

Ей так хотелось, чтобы после похорон было хоть немного времени прийти в себя и осознать смерть родителей, прежде чем погружаться в финансовые дрязги. Но она была матерью. В её жизни ничто и никогда не происходило по удобному графику.

Констанс прикрыла дверь кабинета дяди Клода за Луизой, приглушив гомон, гул и шум перешептываний — в доме тёти Хани собрались родные, соседи, преподаватели, руководители из БХК, дальняя родня и мастера траурных баек. И все же этот глухой шум заставлял вибрировать обшитые панелями стены.

Марк восседал в чёрном кожаном кресле дяди Клода за огромным письменным столом. На стене рядом с ним висели рога лонгхорна, а на самом столе стояла табличка «Большая Кахуна». Броди сидел на глянцевом чёрном кожаном диване, поджав колени почти к самому подбородку, но быстро поднялся, когда вошли Луиза и Констанс. Констанс протянула ему запотевшую банку «Coors».

— Спасибо, — сказал Броди, забирая банку. — Привет, Луиза.

Он обнял её одной рукой.

— Мне так жаль. Соболезную твоей утрате.

Броди казался гигантом. При этом он был душой компании, красавцем — выше Констанс, чрезвычайно добродушным. На семейных сборищах он всегда устраивал футбол для малышни, но играл аккуратно. Не охотился, не закладывал за воротник, а разговаривая с Луизой, всегда внимательно слушал и задавал толковые вопросы. Ей казалось, что он слишком хорош для их семейки.

— Спасибо, Броди, — ответила она, уткнувшись носом в его лацкан.

Он отступил на шаг и жестом предложил ей сесть.

— Пожалуйста, — проговорил он. — Я постою. Кон, присмотришь, чтобы никто не входил?

Констанс вышла. На мгновение гул голосов снаружи стал громче, но едва дверь закрылась, звуки вновь приглушились, оставив их втроем.

— Ну наконец-то, — подал голос Марк из-за стола, пока Луиза присаживалась на край дивана. — Давайте ближе к делу.

— Мне это слушать необязательно, — произнесла Луиза. — Я уже решила, как поступить, и ваше мнение ничего не изменит.

— Кто бы сомневался, план у нее готов, — ядовито заметил Марк. — И разумеется, ты уверена, что тебе положено больше, у тебя же ребенок.

— Марк, хорош, — вмешался Броди. — Давайте без выпадов.

— Что-то я не слышу возражений, — огрызнулся Марк. — А у меня тоже еще могут быть дети. У Билли Джоэла родился ребенок, когда ему было шестьдесят пять!

Броди мастерски сделал вид, будто у него не раскалывается голова.

— Как вы оба знаете, я составлял завещания ваших родителей, — сказал он. — Обычно мы рассылаем копии по электронной и обычной почте, но случай особый: завещаний два, и они взаимосвязаны. Я захотел пройтись по ним вместе с вами лично и все разъяснить. По-хорошему, следовало бы выждать приличный срок, но Марк настоял.

— Не делай из меня виноватого, — отрезал Марк. — Луиза здесь всего на неделю. Время не ждет.

— Повторяю, — чеканно произнесла Луиза, — воля родителей не изменит моего решения.

— Секунду, — Броди зажал банку под мышкой, достал телефон и начал листать экран. — Сейчас найду документы. Так. Отлично. Перешлю вам обоим по копии.

Марк ссутулился над своим экраном, раз за разом обновляя почту с хищным видом. Луиза свой телефон доставать не стала. Она взяла со стола дяди Клода блокнот, вытащила ручку из подставки в форме ковбойского сапога и приготовилась конспектировать.

— Пришло? — спросил Броди, приложив прохладную банку ко лбу.

Марк продолжал свайпать по экрану, пока телефон не издал короткий сигнал.

— Есть, — сказал он, нажав на файл.

— Бумажные копии я вам привезу завтра, но сейчас давайте разберем суть, — сказал Броди. — Начнем с завещания вашего отца. Если что-то непонятно или нужно повторить, сразу спрашивайте, ладно? Мы же свои люди, торопиться нам некуда.

Броди прислонился к дверному косяку, примостив банку пива на подлокотник дивана, и держал телефон перед собой с видом адвоката, готового произнести речь перед присяжными. Марк судорожно листал документ, его глаза бегали по строчкам. Луиза сжалась, ожидая вспышки гнева.

— Вы оказались в редкой юридической ситуации, когда дядя Эрик и тётя Нэнси скончались практически одновременно, — произнес Броди. — У этого есть свои правовые нюансы, поэтому первым делом нужно обратиться к завещанию первично умершего — то есть вашего отца, и...

— Он оставляет все Луизе! — гаркнул Марк, грохнув кулаком по столу дяди Клода.

Луиза глубоко вдохнула.

— Марк, давай по порядку...

— Она забирает всё?! — орал Марк, вытаращив налившиеся слезами глаза. — Да она бросила их!

Луиза расслышала за этой злобой боль и мысленно порадовалась своему решению.

— Марк, хорош, — сказал Броди. — Не начинай.

— Сколько у них добра? — допытывался Марк. — Дом? Банковские счета? Все ей? Я так и знал! Я для них вообще пустое место.

— Ты не пустое место, — сказала Луиза. — Родители тебя очень любили. И ты же знаешь, что я все поделю с тобой поровну? Что бы там ни было написано в завещаниях, ровно половина — твоя.

— Я на работе с юристом общался, — буркнул Марк (Луиза прекрасно понимала: речь об одном из завсегдатаев его бара). — Он сказал, всегда так бывает: появляются деньги — и всё рушится.

Луиза промолчала: спорить с Марком больше не имело смысла. Столько борьбы, столько обид, но в конечном счете отец доверил все ей, потому что знал: она поступит с братом по совести. Сколько бы хлопот это ни принесло, оно того стоит. Зато ее совесть будет чиста. И после этого им больше никогда не придется общаться.

— Ты вообще не должен был быть их юристом, — заявил Броди Марк. (По мнению Луизы, Броди проявлял ангельское терпение.) — Ты же нам родня!

— Мне это тоже не в радость, — ответил Броди, — но они выбрали меня, и мой долг — убедиться, что вы оба правильно понимаете их последнюю волю. Я могу продолжить?

Луиза поняла, что вопрос адресован ей — ведь именно она была душеприказчицей.

— Конечно, — ответила она.

Пусть Марк истерит сколько угодно — у Луизы впервые за всю эту неделю расправились плечи. Груз свалился с плеч, она выпрямилась, сжатые челюсти наконец расслабились. Через пару месяцев она навсегда вычеркнет Марка из своей жизни, но сделает всё по справедливости.

— Я найму своего адвоката, — заявил Марк.

— Имеешь полное право, — согласился Броди. — Я хотел разобрать все по порядку, но раз уж мы забежали вперед, давайте продолжим. Как вы уже увидели, на случай, если бы ваша мать умерла раньше отца, он оставлял всё Луизе. Но если первым умирал отец — взгляните на страницы, которые вы пролистали, — он завещал всё жене. Это стандартная практика для супругов: переписывать имущество друг на друга. Таким образом, если бы мать скончалась первой, наследницей становилась Луиза. Но, судя по всему, произошло прямо противоположное.

Он развернул телефон так, чтобы они оба видели экран.

— Согласно полицейскому отчету, который нам передали в пятницу, — продолжил Броди, — смерть матери наступила позже смерти отца. Простите за въедливость, но закон требует предельной точности. Когда парамедики прибыли на место, ваша мать была еще жива и в сознании, а ваш отец уже скончался. Она умерла по дороге в больницу «Ропер».

В кабинете повисла тяжелая тишина. На целый миг оцепенел даже Марк. Броди повернул телефон к себе и быстро что-то напечатал.

— Теперь откройте второй документ, который я вам сбросил, — сказал он. — Луиза, точно не хочешь взглянуть?

— Я и так всё слушаю, — ответила она.

— Ваша мать завещает всё имущество супругу, если переживет его, — произнес Броди. — Если же он умирает первым, она наследует его долю, а затем оставляет всё имущество — включая и отцовскую часть — Марку. Сто процентов.

Снова пауза — долгая, звенящая. Луиза ждала продолжения. Броди молча смотрел на нее.

— Иногда родители указывают обоих взрослых детей соисполнителями воли, — тихо добавил он, — но в данном случае мать не просто отписала все Марку, но и назначила его своим единственным душеприказчиком.

И снова тишина, пока Броди пристально всматривался в лицо Луизы.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

А вот Марк всё прекрасно понял. Он подскочил в кресле дяди Клода и победно вскинул кулак.

— Да-а-а! — орал он.

— Марк, у нас поминки, — осадил его Броди. — Держи себя в руках.

Луиза поклялась себе, что не заплачет. Мать подстроила все это только с одной целью — унизить ее перед смертью. Нет, она не станет плакать. Плечи судорожно задрожали. По щеке поползла горячая слеза. Не плакать! Ей померещился отец: он стоял у противоположной стены, виновато подкручивая усы кончиками пальцев, с тем самым несчастным видом, который появлялся у него всякий раз, когда он знал, что накосячил. Она смахнула слезы. Ни за что не заплачет.

Марк исполнил победный танец прямо у письменного стола.

— Сколько? — выпалил он. — Сколько там выйдет?

— Сначала нужно провести полную опись имущества, — с кислым видом ответил Броди. — Это тебе придется обсуждать уже с новым адвокатом, если ты все же решишь его нанять.

Луиза ждала. Ждала, что Марк скажет: дом общий, они поделят его поровну. Ждала, что он поступит так же, как только что собиралась поступить она. Ей и в голову не приходило, что можно поступить иначе. Она ведь даже от трастового фонда отказалась ради него. Поступила как взрослый, разумный человек. И ждала, что Марк ответит тем же.

— Ну а навскидку? — требовал Марк, с размаху усаживаясь обратно в кресло и крутя в руках одну из ручек дяди Клода.

У всех детей есть один и тот же тайный вопрос к родителям: кого из нас вы любите больше? Родители могут уходить от ответа всю жизнь, годами вилять и переводить тему, но под конец всё равно тайное становится явным.

— Марк, — позвала Луиза, но тот даже не повернул головы, засыпая Броди вопросами про эскроу-счета, сроки вступления в наследство и претензии кредиторов. — Марк! — выкрикнула она громче, чем хотела.

Он осекся и уставился на нее. Броди тоже перевел на нее взгляд.

— Я заплатила за урны для мамы и папы, — выговорила она. Это было единственное, что пришло ей в голову.

— Ладно, спасибо, — буркнул он.

Броди попытался вмешаться.

— Вообще-то эти расходы покрываются из наследственной массы, — подсказал он Марку.

— А обязательно так делать? — спросил Марк.

— Ну... — Броди явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Строго говоря, нет.

— Вот и отлично! — отрезал Марк. — Слушай, я тут читал в интернете про страхование титула собственности. Это же поможет быстрее выставить дом на торги? И во сколько это обойдется?

— Марк, — не выдержал Броди, — она твоя сестра.

— И что дальше? — огрызнулся Марк. — Мама с папой завещали всё мне. Я просто исполняю их последнюю волю.

Луиза поднялась на ноги. За дверью нарастал шум поминок. Пол под ногами качнулся и ушел куда-то вбок. Броди мягко прикоснулся к ее плечу.

— Не надо, — сказала она, и он замер.

Затем он вложил ей в ладонь что-то небольшое, плотное и с острыми уголками. Луиза опустила глаза: это был пухлый белый конверт.

— Мама хотела, чтобы это досталось тебе, — тихо сказал он, но Луиза уже не слушала. Она толкнула дверную ручку и выскочила в гущу гостей — друзей, соседей и родственников. Все они казались ей теперь абсолютно чужими. Констанс, стоявшая неподалеку от кабинета, увидела её.

— Луиза! — позвала она, но Луиза рванула сквозь толпу, спотыкаясь и слепо пробиваясь к свету раздвижной двери, ведущей на заднюю веранду. — Луиза!

Она продиралась сквозь толпу, ноги плелись, она кого-то задела, пролила чей-то напиток. В ушах гудело, казалось, будто потолок с треском рушится, а половицы уходят из-под ног, проваливаясь прямо во двор. Луиза вцепилась в рукоятку стеклянной двери, с грохотом отодвинула ее и выскочила на веранду, где кучка гостей дымила сигаретами.

— Извините, с дороги, — тяжело дыша, бормотала она, сбегая по ступеням вниз; тошнота подступала к горлу, а легкие тщетно пытались выхватить хотя бы глоток чистого воздуха из сигаретного смога.

Виски разрывало такой болью, что перед глазами все плыло. Нужно найти машину. Она завернула за угол, чтобы пройти вдоль дома к фасаду.

— Луиза! — Констанс догнала ее, схватила за рукав и развернула к себе.

— Что?! — огрызнулась Луиза, судорожно хватая ртом воздух.

— Броди мне все рассказал, — тихо произнесла Констанс, глядя на нее выцветшими голубыми глазами. — Мне так жаль, Луиза.

Луиза уткнулась плечом в грудь Констанс, и кузина крепко обняла ее. Ведь она собиралась поделить все поровну! Просто хотела взять организацию на себя, чтобы всё сделать по уму и по совести. Хотела расстаться по-человечески... А он ее просто ненавидел.

Слезы хлынули неожиданно. Она рыдала — наконец-то рыдала в голос, — но вовсе не по родителям. Она плакала оттого, что из всей семьи у нее остался один лишь Марк, и он испытывал к ней такую лютую ненависть.

Констанс баюкала её, тихо покачивая из стороны в сторону, пока Луиза сотрясалась от рыданий.

— Мы все так любили твоих родителей... — шептала Констанс, гладя ее по волосам. — Ну-ну, тихо, тихо... Все наладится. Все будет хорошо.

«Знаешь, Луиза, — говаривал отец, — чисто статистически, хотя разброс значений тут велик, с исключительно научной точки зрения в подавляющем большинстве случаев всё заканчивается хорошо».

Только не сейчас. Отец мертв. Мать предпочла ей сына. А брат ее ненавидит. Ей здесь больше делать нечего.

Она отстранилась от Констанс, смахнув слезы. Кузина протянула ей бумажный платочек. Луиза высморкалась и едва не отдала испачканный платок обратно Констанс, но вовремя сообразила, как это выглядит, и брезгливо сунула его в карман. Тут она осознала, что все еще сжимает в кулаке конверт.

— Конни, поднимешься наверх за моей сумкой? Она в спальне тёти Хани, — попросила она. — Не могу здесь больше находиться. Я уезжаю домой.

Луиза мерила шагами свой номер в «СпрингХилл Сьютс»: от кресла у окна к изножью кровати, к двери ванной и снова к окну. Ей вообще не следовало здесь оставаться. Она планировала вернуться, обменять билет на самолет и улететь домой. Ей хотелось очутиться в аэропорту, проспать весь перелет и проснуться уже на подлете к Сан-Франциско. Ей хотелось обнять Поппи. Пусть Марку достанется всё это. Пусть забирает всё до последнего. Ей уже абсолютно всё равно.

Но на кровати лежал конверт. Маленький квадрат из вержированной бумаги на простыне ананасового цвета. Один из маминых конвертов.

— Черт, черт, черт, — прошептала Луиза.

Ей не хотелось его открывать. Внутри не могло быть ничего, что не ухудшило бы ситуацию. Единственное, что таил в себе этот конверт, — лишние проблемы. Все, что можно было сказать, уже сказано. Все их разговоры окончены. Бессмысленно копаться в прошлом. Мать отменила последнюю волю отца и предпочла Марка Луизе, а они с Марком никогда не смогут поладить. Вот и всё.

Она прочитает это письмо в самолете. Или когда вернется в Сан-Франциско. Или вообще никогда.

Луиза распахнула шкаф, бросила дорожную сумку на кровать и принялась складывать блузки. Она взглянула на бумажный квадратик со своим именем, выведенным маминым почерком. Слишком мало, слишком поздно. Все кончено. В истории их семьи поставлена точка. Ничто этого не изменит. Марк победил. Что бы она ни делала, победа всегда доставалась ему.

Она сняла с плечиков траурное платье и уложила его в сумку. Забрала вещи из ванной, проверила выдвижные ящики, заглянула под кровать, застегнула молнию и поставила сумку у двери. Еще раз оглядела номер. Не осталось ничего, кроме конверта на кровати. Оставить его здесь нельзя: горничная подумает, что постоялица забыла его по рассеянности, и отправит по почте. Луиза подняла конверт, но вместо того чтобы разорвать его в клочья, надрезала край. Достала открытку. И принялась читать.

Ей пришлось.

«Луиза», — гласила первая строчка, и Луиза явственно услышала мамин голос, наяву увидела, как та сидит за обеденным столом и пишет фиолетовой ручкой, которой пользовалась всегда. «Я попросила Броди передать тебе это письмо на случай, если возникнут определенные обстоятельства. Раз ты читаешь эти строки, значит, они возникли». Мать даже не заставила себя написать слово «умру», рассуждая о собственной смерти.

«Я так горжусь той жизнью, которую ты построила, и тем, какой матерью ты стала. У тебя есть так много, и ты добилась всего собственным тяжелым трудом. У Марка же нет почти ничего по сравнению с твоими успехами».

Луиза почувствовала, как вдоль позвоночника разливается ледяной стержень. Она читала дальше.

«Я приняла такое решение, потому что знаю: ты сможешь позаботиться о себе и о Поппи, что бы ни случилось. А у Марка никого нет. У тебя есть всё, а у него — ничего. Я абсолютно уверена: если ты столкнешься с трудностями, тебе стоит лишь попросить, и он с радостью поделится всем, что у него есть. Ведь он твой брат, он любит тебя и тянется к тебе, как бы себя ни вел. Я знаю, ты не станешь таить на меня обиду за то, что я поступила сурово, но справедливо. Пожалуйста, позаботься о своем младшем брате. Люблю тебя навсегда. Мама».

Луизе хотелось закричать — выдать нечленораздельный, дикий, преисполненный ярости вопль. Ей хотелось по бревнышку разнести этот «СпрингХилл Сьютс» голыми руками. Она разорвала письмо в клочья. Упала на кровать, свернувшись калачиком, сжала кулаки и придавила их к вискам, пока не отозвалось болью. Рот раскрылся в беззвучном крике, лицо исказилось судорожной гримасой, она стиснула зубы до скрежета эмали.

Марк получил всё — всё! — и мать искренне считала, что так и надо? Никакого раздела. Никаких «пятьдесят на пятьдесят». Всё Марку, а Луизе — ничего, потому что Марк этого заслуживает, а Луиза... что ж, она и сама о себе позаботится. Родители так и не разглядели его настоящую суть. Не увидели того Марка, которого Луиза знала всю свою жизнь.

Луиза записалась в скаутский отряд «Брауни», как только подросла. Ее пленила идея армии подтянутых, одетых в форму девочек, призванных исправить всё несовершенство этого мира. Она блистала в гонках «Пайнвуд Дерби», продала больше всех печенья и увешала значками весь жилет. Она буквально помешалась на оказании первой помощи — настолько, что уговорила настоящего фельдшера выступить перед их отрядом. Луиза бросила занятия лишь спустя годы, когда подруги перестали ходить туда, посчитав себя чересчур взрослыми.

Марк вступил в бойскауты, но не заслужил ни единой нашивки. В конце концов значок «Новичка» ему выдали из чистой жалости. Через полтора года он бросил отряд, просто не спустившись к автобусу в один прекрасный день. В семейных преданиях это отложилось так: Луиза и Марк ходили к скаутам, но бросили, не выдержав духа дурацкого соперничества. Луиза всякий раз выходила из себя, слыша эту байку. Ей-то соревноваться нравилось. А Марк был просто лентяем.

Актерские успехи Марка в школьные годы окончательно показали Луизе, что он за человек. Тётя Хани оказалась права: талант у него имелся, да и парни в их роду рождались симпатичными. Хватило всего одной постановки, чтобы режиссер театра на Док-стрит понял: стоит дать Марку роль младшего братишки или верного друга, и тот вмиг затмит пашущую в поте лица юную звезду в главной роли. Марку стали давать крупные роли, публике нравилось, билеты раскупались. Театр подстраивал репертуар под Марка, выставляя мюзиклы вроде «Оливера!» и «Приключений Гекльберри Финна».

Чем больше ролей и внимания он получал, тем меньше выкладывался. Марк не готовился к спектаклям до самого последнего дня, а порой и вовсе не учил текст. Срывал прогоны и технические репетиции. На премьере драмы «Где цветут лилии» он запоздал со выходом на сцену, да еще и светил засосом на шее, которого, как точно помнила Луиза, не было еще две сцены назад.

Он выезжал на дешевых ужимках и наигранных гримасах, перетягивая внимание с партнеров по сцене. Каким бы талантом он ни обладал, ленота не давала ему развиваться. Когда он бросил колледж, родители сняли ему квартиру в центре. Когда собрался делать предложение Аманде Фокс, родители сбросились ему на помолвочное кольцо. Все преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой.

Луиза же вкалывала. Не пыталась выехать на халяву. Не ждала, что кто-то сделает всю работу за нее. Она была той самой рабочей лошадью из «Скотного двора», которая пахала без продыху, пока ее не отправили на живодерню. Она не сдавалась.

И вот она спустилась в бизнес-центр отеля, распечатала письма от Броди, вернулась в номер «СпрингХилл Сьютс», разложила на столе завещания отца и матери и принялась въедаться в каждую строчку.

«Я, НЭНСИ КУК ДЖОЙНЕР, проживающая в округе ЧАРЛСТОН, штат ЮЖНАЯ КАРОЛИНА, настоящим изъявляю свою волю, провозглашаю и заявляю, что данный документ является моим Последним Завещанием и Волеизъявлением, отменяющим все ранее составленные мной Завещания и Кодициллы».

Она родилась с фамилией Кук, но приписала на конце букву «е», придававшую лоска, когда уехала учиться актерскому мастерству в колледж Сары Лоуренс. Все детство Луизы прошло под рассказы о том, как маме досталась комната Джилл Клейберг и как она ходила на сценическую речь к человеку, снявшему «Жареные зеленые помидоры». Мать писала слово «театр» на претенциозный британский манер — theatre вместо theater, — но в одном они с Луизой походили друг на друга: Нэнси Кук Джойнер умела вкалывать.

Окончив колледж, она перебралась в Нью-Йорк: четыре года подрабатывала гардеробщицей, а днем бегала по кастингам. До Бродвея она так и не добралась, хоть и была близка. В конце концов она прознала, что в Чикаго театральная жизнь бьет ключом, а конкуренция куда ниже, соблазнилась и уехала туда, где и встретила человека, подарившего ей главную роль всей жизни: роль миссис Эрик Джойнер.

Семья отца ее ненавидела, но маму это не остановило. В ней бурлило столько энергии, оптимизма и любви к их отцу, что она заставила этот брак работать. Даже в день свадьбы, когда со стороны жениха никто не пришел в мэрию, когда им пришлось умолять посторонних из очереди стать свидетелями, когда они не получили ни единого подарка — даже тогда она превратила всё в праздник. Луиза видела это по их единственной свадебной фотографии: мама в белой мини-юбке и гетрах, отец с пышными, густыми усами заходится хохотом от какой-то маминой шутки. То был сырой, унылый день у муниципального здания в сером Чикаго, но благодаря матери этот день стал лучшим в их жизни.

Переехав в Чарльстон ради работы отца, они поселились в единственном имевшемся у них имуществе — доме, где выросла Нэнси. Были годы, когда приходилось питаться дешевыми запеканками и донашивать старье, но мать распевала арии из мюзиклов, организовала свое кукольную миссию, родила Луизу с Марком и держалась так, словно всё с самого начала идет по строго намеченному плану.

Первые три года жизни Луизы в доме не было телевизора, но это никого не смущало. Начиная с трех лет каждый вечер мама надевала на руку Папкина и превращала детскую в его волшебный дом — лесок Тикиту-Вудс. Она плела замысловатые сказки на ночь о Дереве Тик-Так и Саде Костей, о подружке Папкина — Девочке-Воробышке, вызволявшей его из бед в последний миг, и о жутком Человеке-Наизнанку, таившемся среди деревьев. Когда родился Марк, его сажали рядом, и еще не понимая слов, он сидел завороженный маминым голосом, выкрутасами Папкина и вниманием сестры.

Во время этих вечерних сказок мама и Папкин затапливали собой всю комнату, и если бы Луиза сумела оторвать от них взгляд, она наверняка увидела бы, как стены спальни растворяются, уступая место чаще Тикиту-Вудс и Сахарным Летучим Мышам, порхающим в ветвях.

Когда Луизе исполнилось пять, сказки утратили прежнее очарование. Ей понравилось самой чистить зубы и ложиться спать. По душе пришлась ответственность, нравилось чувствовать себя самостоятельной, подсела на похвалу родителей, когда те называли ее «взрослой девочкой». Всё это казалось куда реальнее, чем очередная байка про то, как Папкин опять влип в неприятности и отыскал дорогу домой только благодаря усердию Девочки-Воробышка.

А Марк продолжал слушать, хотя Луиза понимала: ему нужно лишь ее внимание. Он этим жил. Она была для него солнцем, вокруг которого он вращался, жадно ловя каждую похвалу, покорно таскаясь за ней в театр и соглашаясь на все ее затеи.

Пока в один прекрасный день не перестал.

«Все упоминания в настоящем завещании потомков какого-либо лица означают его родных и/или усыновленных (удочеренных) в установленном законом порядке детей, если не оговорено иное, а также детей их детей во всех последующих поколениях».

Марк воспылал к Луизе ненавистью сразу после возвращения из приходской поездки на горнолыжный курорт. Ему только-только стукнуло четырнадцать.

— Это всё гормоны, — объяснял отец после того, как Марк вломился к ней в комнату и размазал всю ее масляную пастель по ковру.

— Не пойму, из-за чего сыр-бор, Луиза, — вторила мать. — Всё отстирается.

Но дело было совсем в другом! Дело было в том, что Марк постоянно влезал к ней в комнату, портил ее вещи и оставался безнаказанным. Он рвал ее автопортреты, подрисовывал прыщи и приклеивал к зеркалу в ванной, дорисовывая словесный пузырь с фразой: «Я ковыряюсь в носу».

Он подсовывал Папкина к ней под одеяло, что бесило ее до дрожи. Нарочно не смывал за собой в их общей ванной. На Хэллоуин нацепил один из ее лифчиков на золотистого ретривера соседей, Митчеллов, и всем было очень весело. Всем, кроме Луизы.

Луиза осознала, что в этой войне ей не победить, но можно стиснуть зубы и пахать. Поэтому она решила окончить школу экстерном, на год раньше. Записалась на предметы с повышенным уровнем сложности, пошла на летние курсы и всеми правдами и неправдами уболтала родителей отпустить ее из школы после одиннадцатого класса.

Она забросила рисование ради удовольствия, сосредоточившись на портфолио по графическому дизайну. Отказалась от всех кружков и каждый день после уроков ездила в Колледж Чарльстона на бесплатные курсы по CAD, Фотошопу и дизайну.

— Но ты же просто срисовываешь с натуры, — твердила мать. — Почему нельзя готовить портфолио и параллельно рисовать что-то из головы, подсказанное воображением?

— Я серьезно нацелена на дизайн, — отвечала Луиза.

— Рано тебе еще быть такой серьезной! — отмахивалась мать.

Луиза коротко остриглась и покрасилась в жгуче-черный цвет, потому что считала, будто так выглядит взрослее и с большей вероятностью потянет колледж.

— У тебя были такие чудесные шатеновые локоны, — вздыхала мать.

— Темно-русые, — поправляла Луиза.

— С рыжинкой, — упорствовала мать. — Изумительный был цвет. А теперь ты вылитая дочь Эдгара По.

В конце концов, пробитое с помощью отца разрешение позволило ей выпуском раньше уйти из школы, но родителям перевести дух не удалось: Марк тут же завел песни о Бостонском университете. Отец отрезал: обучение там не по карману, но если у сына есть желание, пусть устраивается на работу и копит.

— Но ты же заплатил за учебу Луизы в Беркли! — возмущался Марк.

— Твоя сестра сама оплачивает жилье и еду, да еще и стипендию выбила, — охлаждал его пыл отец.

— Вы меня ущемляете просто за то, что я не Луиза! — орал Марк. — Это самая настоящая дискриминация!

Он скандалил. Затевал драки. Требовал полностью покрыть его расходы. Устроился на пару подработок, но так и не скопил ни цента. Пробил дыру в стене детской. Луиза радовалась лишь тому, что находится на другом конце страны.

В итоге отец решил, что нервы дороже — ссоры, дыры в стенах и хлопанье дверями вымотали его, — и согласился оплатить учебу Марка полностью. Луизе подступало указать им на двойные стандарты, но она знала: родители лишь сильнее бросятся защищать сыночка. Особенно мать. Мать вечно его покрывала — даже когда тот вылетел из Бостонского университета на первом же курсе.

Марк бросил учебу во втором семестре, когда Луиза училась на третьем курсе, причем влип в такую историю, что матери пришлось лететь в Бостон и вызволять его оттуда. Вернувшись летом в Чарльстон, Луиза увидела плоды этого спасения.

Луиза встала ни свет ни заря и прокралась на кухню, надеясь перекусить до того, как проснется Марк. Но стоит ей ступить на линолеум столовой, как она замерла на полушаге. Мать сидела за кухонным столом спиной к Луизе, ссутулившись, точно марионетка с перерезанными нитями.

Женщина, всегда гордившаяся своей выправкой и любившая повторять: «Я и без того коротышка, чтобы еще и сутулиться», — сгорбилась на табурете, настолько поглощенная своим занятием, что даже не услышала шагов дочери.

— Мам, — окликнула Луиза.

Мать вздрогнула.

— Напугала-то как, — сказала она, приложив руку к груди и вполоборота повернув голову. Белки глаз выглядели воспаленными. На руку у нее был натянут Папкин.

— Завтракаете вдвоем? — спросила Луиза, направляясь к холодильнику.

Мать выдавила из себя слабую, надломленную улыбку.

— Папкин — верный друг, — сказала она. Кукла поволокла голову в сторону Луизы. — Он всегда подставит плечо, если мне тяжело.

Луиза посмотрела на Папкина с его вечно лыбящейся рожей клоуна.

— Ну да, — отозывалась она. — Дивно утешает.

— Вы с Марком его недолюбливаете, — сказала мать. — А ведь я знаю этого малыша вечность. Вы с братом выросли и разъехались по учебам. Муж вечно на работе. А Папкин — он всегда рядом.

Мать смотрелась исхудавшей, обтянутая кожа на скулах казалась слишком тонкой. Впервые в жизни Луиза отчетливо увидела: под этой кожей скрывается костяк, скелет. Волной нахлынула ярость: вот до чего Марк довел мать!

— Тебе нужно указать Марку его место, — твердо произнесла Луиза. — Иначе это никогда не кончится.

Мать тяжело, со сдавленным хрипом вздохнула.

— Ты должна относиться к брату с большим пониманием, — проговорила она. — Учеба далась ему нелегко.

Даже тогда, раздавленная и морально уничтоженная, когда единственной ее отдушиной оставалась эта дурацкая тряпичная кукла, она продолжала защищать Марка.

ПРИЛОЖЕНИЕ — НАЗНАЧЕНИЕ БЕНЕФИЦИАРОВ

*Бенефициар — Марк Джойнер

Родство — Сын

Доля наследства — Все движимое имущество, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанное имущество, все жилые объекты недвижимости с учетом обременений и ипотек, а также все страховые полисы и выплаты, покрывающие указанную недвижимость

Доля в процентах — 100%*

*Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%*

Вскоре мать оправилась. Снова начала ездить на съезды БХК, брать заказы на кукольные представления. При каждом приезде Луизы домой матери не терпелось похвастать новыми куклами. И она опять зачастила со своим «творчеством».

Луиза не хотела показаться жесткой, но то, чем занималась мать, никак не подпадало под понятие искусства в традиционном смысле. Обыкновенная свалка убитого времени. Избыток нерастраченной энергии, образовавшийся после того, как выросли дети, мать выплескивала в бесконечные вышивки крестиком в рамках, заполнившие стены гостиной, огромную вышитую гладью «Древо жизни» над диваном, картины из ниток над обеденным столом, акварельки с заходами солнца и городским рынком по коридорам, да сидевших на каждом подоконнике совушек из ракушек с бусинами вместо глаз. Она переживала целые эпохи: период картин в рамках сменялся периодом мозаики в рамках, затем шло панно из ракушек в рамках, а под конец — панно с блестками в рамках.

Мать превратила семейный дом в «Галерею барахла Нэнси Джойнер» с вечно обновляющейся экспозицией; музей имени себя, забитый поделками, рукоделием и картинами по номерам — квинтэссенцией самовыражения. За долгие годы Луиза смирилась с этим так же, как и с куклами, но теперь она думала обо всех этих творениях в рамках на стенах, о стопках поделок в гараже и залежи на чердаке — думала обо всем этом хламе как о «коллекции предметов искусства» своей матери.

Луиза никогда не позволяла себе колкостей на этот счет — за исключением второго курса, когда мать записалась на курсы таксидермии и притащила домой дипломную работу: Рождественский вертеп с белками. Выглядело это ровно так, как звучало: деревянный макет вифлеемского хлева, где над яслями с младенцем Иисусом склонились Мария и Иосиф. Вот только все они были белками. Чучелами мертвых белок.

Мать водрузила «вертеп» на кукольный сервант, отступила на шаг и спросила Луизу, как ей идея.

— Это отвратительно, — ответила Луиза.

Мать закатила глаза.

— Ну хорошо, материал тебе не по душе, допустим. Но как тебе сама художественная задумка?

Луиза воззрилась на парочку дохлых серых белок, склонившихся над крошечной рыжей бельчонкой, лежащей на спине в яслях.

— Тебе не кажется, что это святотатство? — спросила Луиза.

Мать искренне удивилась.

— С чего бы это? — изумилась она.

— Это священный сюжет христианства! — воскликнула Луиза. — А ты забила его чучелами белок!

— Это задумывалось с юмором, — вздохнула мать. — Не думаю, что Иисус против, если мы иногда улыбнемся.

«Да в чем вообще смысл?» — едва не закричала Луиза. «Зачем тебе весь этот мусор, который ты с утра до ночи шьешь, малюешь, клеишь и мастеришь?»

И только двадцать лет спустя Луиза наконец поняла.

*Бенефициар — Луиза Джойнер

Родство — Дочь

Доля наследства — Коллекция предметов искусства

Доля в процентах — 100%*

Смысл, озарило ее, заключался в том, что хотя бы раз в жизни Марк окажется в проигрыше.

Когда на подъездную дорожку въехал грузовик компании «Хлам от Агуттера» с ярко-красным мусорным контейнером, Луиза сделала притворный глоток из пустого стаканчика «Старбакс». Она сидела на крыльце с самого рассвета, пытаясь придумать остроумную фразу, чтобы разрядить обстановку и не дать Роланду Агуттеру разозлиться.

В ближайшее время разозлиться на неё предстояло многим.

Мотор грузовика заглох. Роланд Агуттер вылез из кабины и пошёл по покрытой росой лужайке перед домом. Луиза поднялась и сделала ещё один вид, что пьёт кофе.

— Кажется, у меня дежавю, — сказал он, останавливаясь. — Если откроете входную дверь и гараж, я сгружу контейнер на дорожку.

Солнце брызнуло отражениями от окон побитой «Хонды», подкатившей к краю двора. Двери машины распахнулись.

— Я правда хочу, чтобы вы расчистили дом, — сказала Луиза. — Честно хочу. Понимаю, что вы приехали работать, но прежде чем вы начнёте, мне нужно пройти внутрь и забрать мамины работы.

— Без проблем, — ответил Роланд, кивая, даже не дослушав её до конца. — Нам всё равно нужно полчаса на подготовку.

— Мне может потребоваться чуть больше времени, — сказала Луиза.

— А там много этого... искусства? — спросил он.

— В каком-то смысле им забит весь дом, — ответила Луиза.

— Может, выберете одну-две самые любимые вещи? — предложил Роланд.

— Я бы с радостью, если бы могла, — сказала Луиза и снова подняла пустой стаканчик «Старбакс», притворяясь, будто пьёт, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Она даже изобразила сглотывание.

— Я сегодня вообще попаду внутрь? — спросил Роланд. — Ваш брат вчера звонил и уверял, что всё в силе.

— Мне ужасно жаль, — сказала Луиза.

Раздражённый Роланд посмотрел влево от Луизы, затем вправо, перевёл взгляд на крышу и снова уставился на неё.

— Я был бы очень признателен, — произнёс он, — если бы вы с братом сначала разобрались в своих отношениях, а уже потом звонили мне.

— Мне правда очень жаль, — повторила Луиза.

Утреннее солнце блеснуло на пикапе Марка, когда тот затормозил у края лужайки. Минуту Марк сидел в кабине, разглядывая Луизу через стекло. Она прямо-таки видела, как в его голове прокручиваются шестерёнки, пока он пытается понять, какого чёрта она тут делает. Наконец до него дошло, лицо его перекосилось, и он выскочил из машины, стремительно шагая через двор. Надо было всё-таки позавтракать. Кофе отдавался в пустом желудке едкой кислотой.

— Не слушайте её! — закричал Марк Роланду Агуттеру. — Она понятия не имеет, о чём говорит! Это мой дом! Она здесь ничего не решает!

Агуттер даже не стал дожидаться, пока Марк подойдёт ближе. Он повернулся и направился к своим рабочим у «Хонды», чтобы сказать, что отбой. Марк нагнал его посреди двора.

— Вы куда? — спросил он, сграбастав его за плечо.

Роланд Агуттер стряхнул его руку.

— Каждый раз, — произнёс он с внезапной вспышкой ярости. — Каждый. Чёртов. Раз. Как только появляются деньги, вся родня перегрызает друг другу глотки.

Марк молча смотрел ему вослед. Луизе хотелось крикнуть, что всё совсем не так, что их семья — не банальная драма о грызне за наследство. Это её брат провоцирует все проблемы, а не она, она-то как раз готова разделить всё поровну! Но вместо этого она лишь молча наблюдала, как Роланд Агуттер переговорил с рабочими, пересел в грузовик, завёл мотор и тронулся с места. «Хонда» поехала за ним. Гудение мотора угасало по мере того, как машина двигалась к концу улицы, а потом и вовсе смолкло за поворотом.

Марк повернулся к ней, пылая яростью.

— Ну ты и дрянь эгоистичная, — выплюнул он. — Жалею, что мама с папой хотя бы раз в жизни не сделали так, как хотела ты, но они отдали дом мне, а не тебе. Так что свали в туман.

Луиза репетировала этот момент всё утро.

«Стой на своём, смотри ему в глаза, не уступай».

— Может, тебе стоит подтянуть навыки чтения? — сказала она. — Почему бы тебе не перечитать мамино завещание вместе с Броуди...

Не успела она договорить «Броуди», как Марк перебил её на полуслове:

— Он мой адвокат! Не твой! Ты не имеешь права с ним разговаривать!

— Вообще-то, — ответила она, с удовольствием сбивая с него спесь, — он адвокат душеприказчика.

— Каковым являюсь я! — отрезал Марк.

— Открой приложение в конце, — сказала она, вынимая телефон. И зачитала из письма: — «Указание бенефициаров. Страница восемь. Имя бенефициара: Луиза Джойнер. Степень родства: дочь. Наследуемое имущество: художественная коллекция. Доля наследства: сто процентов».

Она паузой дала ему время осознать услышанное.

— И что с того? — спросил Марк.

— Ты понимаешь, что именно она называла «художественной коллекцией»? — спросила Луиза. — Это всё, что мама когда-либо создала своими руками. Все её работы. Картины, картины из нитей, фоторамки, белки... Всё.

Плечи Марка опустились, вся его осанка сдулась.

— Ну и что? — сказал он, пытаясь держаться бодро. — Забирай. Ты мне только услугу окажешь.

— Огромное спасибо за твоё разрешение, о котором я не просила, — ответила Луиза. — Я постараюсь управиться побыстрее, но если честно: если это затянется больше чем на неделю, мне придётся уехать обратно в Сан-Франциско и оставить всё как есть. А это значит, что ты ничего не сможешь сделать с домом до моего возвращения.

Мимо прошла женщина в красной куртке, толкавшая перед собой детскую коляску. Луиза почувствовала себя скверно оттого, что снова устраивает скандал на лужайке с братом — двое реликтов старого квартала. Они совершенно не вписывались в эту новую жизнь среди любителей йоги.

— Как только ты свалишь, — сказал Марк, — я снова вызову тех ребят, чтобы они всё почистили.

— Имеешь право, — ответила Луиза. — Вот только я буду настаивать на том, чтобы лично осмотреть каждую комнату и убедиться, что забрала абсолютно всё. И кто знает, когда я смогу приехать в следующий раз. У мамы полно арт-объектов, и я намерена сохранить каждый из них — в соответствии с её последней волей, зафиксированной в Указании бенефициаров, которое, уверена, мы оба обязаны чтить. На это может уйти целый год, а пока процесс не завершён, дом ты продать не сможешь.

— Заткнись, — выплюнул Марк. — Я звоню Броуди.

— Да сделай одолжение, — сказала она.

Она знала, что он должен услышать это от постороннего человека. Луиза наблюдала, как Марк отходит к краю двора, прижав телефон к уху. Луиза работала в сфере технологий, что сделало её гиперчувствительной к расстановке сил и демонстрации статуса. Просто стоять и ждать, пока Марк закончит разговор, выглядело бы проявлением слабости. Она сделала свой альфа-ход и отправилась заниматься домом.

Она обогнула дом и просунула руку сквозь разбитое стекло, чтобы отпереть дверь в гараж. Зайдя внутрь, она нажала кнопку подъёма гаражных ворот. Те взвизгнули с оглушительным скрежетом и поползли вверх, впуская дневной свет. Вокруг неё завихрился прохладный утренний воздух. Потолочные куклы Марка и Луизы уставились на неё с полки остекленевшим взглядом. Она прислушалась, надеясь определить, работает ли телевизор, но из дома доносилась лишь глухая тишина.

Рядом с куклами стоял абажур, расписанный матерью морскими звёздами, пара глиняных упоров для книг в виде розовых морских коньков и белый мусорный пакет, набитый масками из папье-маше — из периода масок. Не прилагая особых усилий, она наткнулась на стопку холстов без рам и поняла, что это масляные портреты всех членов семьи. В своё время их сочли слишком жуткими, чтобы вешать в доме. Портрет Марка оказался единственным, где он не был похож на преждевременно состарившегося злобного гнома.

За портретами Луиза увидела ещё один белый пакет с мамиными вышитыми подушками и пять картонных коробок с надписью «Рождество» — и это была лишь малая часть запасов самодельных ёлочных игрушек.

Обычно подобная задача заставила бы Луизу тут же взяться за составление списка, но сегодня ей приходилось давить в себе порывы к систематизации. Сегодня она намерена действовать максимально неэффективно. И сегодня она радовалась невероятным залежи хлама, забивающим каждый угол дома.

Шаг первый: пройтись и пересчитать арт-объекты. Ничего не трогать. Просто считать.

Она замерла на пороге кухонной двери, собираясь с духом, а затем впервые с момента своего приезда шагнула внутрь, миновала лежащий на кухонном столе молоток и заставила себя пройти в гостиную.

Кресло-качалка пустовало. Телевизор по-прежнему молчал. Игнорируя нескончаемые ряды замерших кукол, Луиза сосредоточилась на предметах искусства: вышитое Древо жизни над диваном, девять вышивок крестом в рамках на дальней стене (четыре с цветами, три с видами Чарльстона, одна со слоном, стоящим на передних ногах, одна с жонглирующим клоуном), ещё три вышивки в рамках рядом с кукольным шкафом, панно в технике стринг-арт с изображением горы Фудзи возле окна.

Скрипнула дверь, в замке звякнул ключ, и на пороге появился Марк в ореоле солнечного света. Они уставились друг на друга, впервые за долгие годы оказавшись вместе в доме своего детства.

— Броуди подтвердил? — спросила Луиза.

Марк промолчал, что означало «да».

— Мне здесь не нравится, — сказал он. — Тяжёлая энергетика.

Он сунул руки в карманы, сгорбился, а потом обмяк.

— Понятно, — сказала Луиза.

— Ну да, — отозвался Марк.

Он развернулся, намереваясь уйти, но замер.

— И ради чего всё это? — спросил он.

Смысл был в том, что когда-то он размазал все её пастельные мелки по ковру в её спальне. Смысл был в том, что он пробил дыру в стене родительской спальни, и его даже не заставили платить за ремонт. Смысл был в том, что для Луизы у матери всегда припрятывалась «строгая дисциплина», а Марк мог вытворять всё что угодно, и ему ничего за это не было. Смысл был в том, что она обязана была опекать его, делиться всем и не сметь жаловаться, тогда как о ней самой никто никогда не заботился. Вот в чём был смысл.

Она насупилась.

— Я просто хочу исполнить мамину волю, — сказала она.

— Ты же ненавидела маму.

Это застало её врасплох.

— Не правда, я не ненавидела маму! — отрезала она, и голос её сорвался на раздражённый фальцет. Да как он смеет такое говорить? Это же чушь собачья! У них были непростые отношения, но она её не ненавидела.

— Ты всегда насмехалась над её творчеством, — заявил он.

— Ничего я не насмехалась, — возразила она. — Я вообще пошла в дизайн только из-за неё.

— Ты приклеила к унитазу игрушечные глазки и заявила, что это её главный шедевр! И даже табличку рядом повесила!

— Мне было тринадцать лет!

— А ты в курсе, что она заперлась в спальне и плакала из-за твоей строчки?

— У меня полно работы, — произнесла она. — И нет времени на эти разговоры.

— Класс, — бросил он.

Она смотрела, как он вышел, вытащил из кузова пикапа раскладное кресло и поставил его прямо на газоне перед домом. Затем он подошёл к сетчатой двери.

— Я просто посижу тут и посторожу вещи, — объявил он. — Чтобы ты случайно не сперла то, что тебе не принадлежит.

— Как скажешь, Марк, — елейным голосом отозвалась она.

Она видела, как он уселся в кресло и уткнулся в телефон. Если новые соседи до сих пор не считали их семью маргиналами, то теперь у них точно не останется сомнений.

«Я должна делать всё медленно и неэффективно. Я должна быть не собой».

Ей хотелось стремительно пробежаться по комнатам, собрать всё искусство, упаковать в коробки, свериться со списком документов, забраться за семейными архивами фотографий — но нужно было притормозить. Действовать непродуктивно. Быть не собой.

Она заставила себя пересчитать все картины из нитей над обеденным столом: трёхмачтовая шхуна на светлом деревянном спиле, совы, грибы, бабочки, гигантская волна, закат, силуэт кошки, знак инь-ян. Нити покрывал слой пыли: мать была художницей, а не кухаркой или уборщицей.

Она вернулась в гостиную, окинула взглядом кукол, расставленных на полке, за спинкой дивана, на крышке телевизора и в кукольном шкафу, и решила, что куклы — проблема Марка, а не её. Но тут её взгляд поднялся к верхушке кукольного шкафа, и у неё перехватило дыхание: а что делать с Рождественским вертепом с белками?

Сей арт-объект наводил на неё ужас с самого момента создания, и годы его не пощадили. Белка-Мария и Белка-Иосиф потемнели от времени, мех вылезал клочьями, некогда пушистые хвосты свалялись и облезли. Они молились над Белкой-Иисусом, прижав сухие чёрные лапки к лысым грудкам; губы Белки-Иосифа усохли и натянулись, обнажив ровную полоску ярко-жёлтых зубов. Белка-Иисус облысела почти полностью, а её хвост стал голым, как у крысы. Глаза у всех троих давно вывалились, а пустые глазницы были грубо зашиты нитками.

Когда мать впервые принесла этот вертеп домой, Марк моментально заметил, как Луизе от него не по себе. Он уверял её, будто однажды ночью видел, как белки поворачивают головы. Говорил, что они ждут, пока она уснёт, чтобы проползти по коридору, пролезть ей прямо между губ и процарапать себе путь вниз по пищеводу. Луиза тогда велела ему заткнуться, но даже сейчас она словно наяву ощущала, как их острые костлявые коготки впиваются в нежные ткани горла, пока чучела проталкивают свои грязные тельца к ней в желудок.

Оставаться с этой штукой в одном помещении ни секундой дольше Луиза не могла. Пересилив себя, она схватила композицию за края — беличье Святое Семейство зашаталось так сильно, что на одну ужасную секунду ей показалось, будто чучела сейчас отвалятся и ей придётся прикоснуться к их тушкам. Луиза бросилась через кухню в гараж.

Гаражный воздух встретил её свежестью и прохладой. Здесь хотя бы не пахло пылью и свечами «Янки Кэндл». Она подошла к контейнеру, откинула крышку и замерла.

Папкин исчез.

— Эй! — раздался за её спиной голос Марка.

Луиза вздрогнула и обернулась. Марк стоял в открытом проёме кухонной двери и наблюдал за ней.

«Папкина здесь нет, он вылез, он будет в бешенстве».

Она швырнула Рождественский вертеп с белками в бак и захлопнула крышку.

— «Эй» — кричи коням, — бросила она мамину любимую присказку.

— Я знаю, что ты замышляешь, — ухмыльнулся он. — Думаешь, я психану из-за того, что всё так долго тянется, и отдам тебе долю от продажи.

Она придала лицу максимально невозмутимое выражение и невинно спросила:

— А ты планируешь продавать?

— Владеть домом — это для лохов, — отрезал он. — А я счастлив быть квартиросъёмщиком.

— Тётя Хани разразится гневом, — замешкавшись, сказала Луиза. — Она считает, что тебе нужно оставить дом себе и сдавать его, как делала мама, либо перебраться сюда самому.

— Ну да, ну да, — фыркнул Марк. — Теперь это мой дом, так что мне плевать на её мнение. И на твоё тоже.

— Замечательно, — ответила она. — Постараюсь освободить помещения как можно быстрее.

Чего делать она, конечно же, не собиралась.

— Я могу подождать, — сказал он. — Могу ждать месяцами. Рынок недвижимости только растёт.

— Мерси говорит, что пузырь вот-вот лопнет, — попыталась использовать зацепку Луиза. — Я бы на твоём месте не тянула.

— Мама оставила всё мне, Луиза. И это не изменится, сколько бы ты ни тянула резину.

— Отлично, — сказала она, чувствуя, как немощно одеревенело её лицо. Натянутая улыбка больше походила на оскал.

— У тебя есть работа, — поддел Марк. — И ребёнок. Ты вернёшься к своей жизни через неделю. Ну через полторы. А к марту этот дом будет выставлен на торги, и ты палец о палец не сможешь с этим ударить.

Он выглядел таким самодовольным. Он был уверен, что может просчитать каждый её шаг.

— А может, я вообще сюда перееду, — сказала она. — Привезу Поппи. Готов подождать? Я могу перевезти дочь в Чарльстон, где жизнь куда дешевле, и годами разбирать этот дом. Ты не продашь это чёртово место до конца моих дней.

В груди у неё всё горело, лицо пылало. А Марк выглядел довольным.

— То есть если я поделю с тобой выручку пополам, ты свернёшь лавочку и перестанешь притворяться, будто тебе есть дело до маминого искусства?

Это заставило её замереть. Поделить пополам — и всё закончится. Они перенесут визит Агуттера на следующую неделю, и на этом делу конец. Она вернётся домой. Увидит Поппи. Всё вернётся в норму.

«Подумай о Поппи: четверть миллиона долларов стартового капитала, — подсказала себе Луиза. — И тебе больше никогда в жизни не придётся иметь дело с Марком».

Она открыла рот, но Марк ехидно изогнул бровь, и Луиза мгновенно осознала: это ловушка. Он просто проверяет, возобладает ли в ней жадность, чтобы потом выбить у неё землю из-под ног. За всю свою жизнь он не поделился с ней ни единой вещью.

— Любовь не купишь, — произнесла она.

Она почувствовала, что одержала верх. Победа была крошечной, мелкой, но это была её победа.

Марк ткнул ей средний палец, а затем нахмурился, заметив что-то у неё за спиной.

— Это ты сделала? — спросил он. Луиза проследила за его взглядом, устремлённым на разбитое стекло задней двери. — Ты стекло кокнула?

— У меня не было ключа, — ответила она.

— Я вычту это из твоей доли! — выпалил он. — Ты не имеешь права приходить сюда и крушить моё имущество.

Он гневно затопал к пикапу. Луиза осталась одна в гараже среди маминого искусства, мусорного бака и...

Папкина.

Он просто зарылся глубже в хлам, только и всего. При желании она могла открыть контейнер и отрыть его, но желания не было вовсе. А потом она вспомнила, что видела в контейнере ещё.

«Мешок был порван».

Мешок порвался обо что-то изнутри или снаружи. Папкин не мог вырваться сам. Он ведь кукла, он не способен...

Марк.

Ну конечно. Он наверняка приходил выбросить какой-то мусор, увидел Папкина и забрал его, чтобы просто потрепать ей нервы. И скоро подбросит его в её сумочку или ещё куда-нибудь, пока она не видит. Или с ухмылкой поставит обратно на телевизор. Что ж, отлично. Тогда она будет затягивать с инвентаризацией арт-объектов ещё сильнее. На этот раз Марк не победит. Обычной куклой выжить её из этого дома не получится.

Луиза стояла в дверном проёме своей спальни и смотрела на Буффало Джонса, сидевшего на кровати, и на Ред Раббита, Хеджи Хогги и Дамбо, устроившихся полкой выше. Она поняла, что это единственные вещи из старой комнаты, которые ей хотелось оставить себе. Поппи полюбила бы их. Они дали бы поводы рассказывать Поппи истории из детства, о её бабушке, и, возможно, помогли бы снова попытаться объяснить смерть — только на этот раз лучше.

Она сгребла игрушки в охапку и вышла на залитый солнцем передний двор.

— Эй! — окликнул её Марк со своего раскладного кресла. — Ты куда собралась?

— Они мои, Марк, — откликнулась Луиза, не останавливаясь на пути к своей «Киа».

— Нет, — отрезал он, — они мои.

— Это для Поппи, — сказала она.

— Ты за них платила или родители? — спросил он, поднимаясь с кресла и заковыляв ей навстречу. — Ты можешь забрать только мамины картины и то, за что платила сама. Если чека нет, боюсь, они принадлежат наследству. А наследство принадлежит мне.

Лицо Луизы вспыхнуло от гнева. Она повернулась, шагнула обратно в дом, швырнула игрушки на диван, вытащила из сумочки двадцать долларов и снова вышла. Смяв купюру, она бросила её в Марка. Купюра отскочила от его груди и упала в траву.

— Этого что, мало? — спросила она.

— Этого едва на пиво хватит, — ухмыльнулся он. — Я рассчитывал скорее сотни по три за штуку.

— Четыреста долларов? — ахнула она. — За мои детские плюшевые игрушки?

— Ну, я бы столько не дал, — пожал он плечами. — Но слушай, здорово, что они тебе не так уж и нужны. Ты же всё равно просто держала их на полке.

Она нагнулась и подняла свою двадцатку.

— Мамины куклы — это её искусство, — чеканно произнесла она. — И их я тоже заберу.

Ей не нужны были эти игрушки. Ей вообще ничего из этого не было нужно. Зачем она спорила с Марком из-за барахла?

«Потому что нельзя давать ему побеждать во всём».

— Ладно, — сказал Марк. — Меньше дерьма, с которым мне придётся возиться.

От гнева у неё зазвенело в ушах.

— Почему ты так себя ведёшь?! — выплюнула она ему в лицо.

— А ты почему? — огрызнулся он.

«Потому что я хочу, чтобы хоть раз всё было по-честному! Потому что ты всегда побеждаешь!»

— Из-за маминого завещания, — сказала она. — Я исполняю её волю.

— Вот и я тоже, — сказал Марк.

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Луиза понимала: что бы она ни сказала, он найдёт способ вернуть ей её же слова. Она повернулась и пошла к дому.

— Приятно было поболтать! — крикнул ей вслед Марк.

Она остановилась перед дверью маминой мастерской. Больше, чем любое другое место в доме, эта комната казалась личным пространством матери. И хотя Луиза всё ещё не была готова переступить порог, после своих слов о куклах она почувствовала, что обязана туда заглянуть.

Луиза толкнула дверь. Та открылась всего дюймов на восемнадцать — упёрлась в мягкую стену из кукол. Луиза боком протиснулась в щель. Куклы покрывали все четыре стены: они висели на самодельных вешалках из швабр, сидели на колышках; куклы были набиты в ящики из-под молока и сложены почти до самого потолка на мамином рабочем столе. Там, где не было кукол, лежали материалы для их создания. Стопки пожелтевших картонных коробок, забитых обрезками фетра, искусственного меха, резиновыми прокладками, ярко-розовым тюлем и неоновой рыболовной сеткой. За рабочим столом, где мама выкраивала детали и подравнивала мех, стояла её швейная машинка, а рядом — металлический органайзер с мелкими выдвижными ящичками, полными стеклянных глаз, ресниц, искусственных волос, пуговиц, перьев, пайеток и наклеек.

Каким-то образом в мастерской помещалось больше вещей, чем во всём остальном доме. Луизе стало трудно дышать: комната была забита плодами сорокалетнего труда, втиснутыми в одну маленькую каморку, закрывавшими стены и подпиравшими потолок. Здесь было слишком тепло, слишком душно и клаустрофобно. От всего разило синтетикой.

Эта мастерская была маминым святилищем. Её убежищем. Местом, где она провела сотни часов своей жизни, создавая вещи.

«Которые совсем скоро отправятся на свалку».

— Ну что, ребятишки, давайте вас пересчитаем, — сказала Луиза вслух. Мягкие слои кукол, выстилавшие стены, мгновенно поглотили эхо, глуша её голос.

В этой комнате были заключены сотни часов маминой работы, сотни часов её жизни, потраченные на то, чтобы создавать эти игрушки и притворяться, будто они живые. Наверное, поэтому мама так любила «Вельветового кролика». Она занималась этим всю жизнь: оживляла неодушевлённые предметы.

«Они не живые. Это просто синтетика и пластик. Просто барахло».

Луиза осмотрела кукол. Некоторых она не узнавала, но большинство — такие как Мистер Нельзя, Космическое Сияние, Дэнни — Дракон Воображения, Пиццафейс, Судья Здравомыслов — были ей хорошо знакомы. Чтобы пересчитать их, пришлось бы пробираться сквозь толщу висящих тел к дальнему окну. Она уже приготовилась шагнуть в это море искусственного меха, но не смогла. Стало слишком тоскливо. Неужели она правда способна выбросить всё, что создала её мать? Но что ещё с этим делать?

Подавленная, Луиза закрыла дверь. Она разберётся с этим позже.

В спальнях картины считать долго не придётся, поэтому она решила скоротать время и вернуть плюшевые игрушки обратно на полку в своей комнате. Она найдёт способ забрать их позже. Выйдя в затопленную солнцем гостиную, Луиза взглянула в эркерное окно. Марк всё так же сидел в кресле, уткнувшись в телефон и будто охраняя дом от неё.

Она забрала игрушки, отнесла их в свою спальню и расставила по полке. Ей нужно было перевести дух. В маминой комнате и в спальне Марка висело всего несколько картин, вот и всё — если не считать кукол. Луиза посмотрела на часы: было уже больше половины двенадцатого. Она решила проверить, не спрятаны ли мамины работы в шкафах.

Перейдя через коридор, Луиза встала перед дверью родительской спальни — единственной дверью в доме, в которую дети всегда обязаны были стучать перед тем, как войти. Пока решимость не угасла, она взялась за ручку и повернула её. Дверь отозвалась знакомым с детства звуком — глухим металлическим щелчком с коротким звоном, — и Луиза толкнула её от себя. На пороге она помедлила. Это был первый раз, когда она входила сюда после их смерти.

Холодный дневной свет проникал сквозь окна. У самой двери стоял мамин дубовый туалетный столик; тонкий слой пыли покрывал флаконы с духами, черепаховый гребень и щётку. Кровать была заправлена. На дальней стене висело несколько маминых ярких, сочных натюрмортов с фруктами, написанных маслом. Один тёмный носок — папин — валялся в изножье кровати. В комнате царила та самая давящая, окончательная пустота, которой Луиза так боялась.

Когда они с Марком в детстве сильно болели, мама разрешала им спать в своей кровати, потому что она была больше. Луиза вспомнила те дни болезни: чёрно-белый телевизор на туалетном столике, куриный суп с лапшой из миски и тёплая газировка. Как же ей хотелось снова оказаться под чьей-то опекой! Как они с Марком докатились до такого? Дерутся во дворе из-за всякой ерунды, ненавидят друг друга, спорят из-за завещания...

Луиза скинула туфли, забралась на кровать и свернулась калачиком посередине. От подушек едва уловимо пахло папиным «Олд Спайсом» и маминой пудрой. Она не ждала, что накатит такая тяжесть. Луиза уставилась на натюрморты на стене — ярко горящие, с густыми мазками масла. Она помнила, как тяжело давалась матери живопись. Творчество вообще не давалось ей легко.

Всю жизнь Нэнси хотела, чтобы Луиза относилась к её искусству серьёзно, но Луиза упорно отказывалась. Она посмеивалась над ним, игнорировала его и — как утверждал Марк — даже доводила мать до слёз. Теперь они с Марком превратили это искусство в арену для своих старых обид. И в конце концов всё, что родители копили, берегли, покупали и создавали, отправится на помойку. Будет продано чужим людям в «Гудвилле». Всё утечёт сквозь пальцы, включая её и Марка, — ведь смогут ли они после этого хоть когда-нибудь нормально поговорить?

И ничего не останется.

— Мне так жаль, — прошептала Луиза в пустоту комнаты, всё ещё ощущая запах маминой пудры и папиного одеколона. — Мне так жаль...

Она потерпела неудачу как мать, а теперь потерпела неудачу и как дочь. Её родители превратились в пепел в яме на кладбище. Брат забрал у неё дом. А она собиралась выбросить всё, что создала её мать. Внутри образовалась звенящая пустота.

Она заснула.

Луиза открыла глаза. Свет в комнате изменился, стал более ярким — значит, перевалило за полдень. Во рту пересохло. Её выдернул из глубокого сна какой-то звук. Она прислушалась, но вокруг царила тишина. Луиза взглянула сквозь открытый проём в пустой коридор, но ничего не увидела. Кровать была такой мягкой, а воздух прохладным, но ей самой было так тепло и уютно лежать, свернувшись калачиком: руки между бёдер греют тело, шее тепло на подушке, шевелиться не хотелось вовсе.

Опустив веки, Луиза лениво уставилась на тёмный папин носок в изножье кровати.

Носок шевелился.

В одно мгновение сон с Луизы как рукой сняло. Это был не папин носок — из-за края кровати выглядывала маленькая пушистая чёрная головка, заострённая, как у грызуна, как у мыши, как у крысы...

...как у белки.

Тёмно-серая белка сделала ещё два шага по покрывалу и задрала нос, принюхиваясь. На чердаке наверняка водились белки; должно быть, именно поэтому люк заколотили досками, а эта тварь спустилась через открытую вентиляцию в коридоре и забралась сюда в поисках еды. Разве белки не переносчики бешенства?

Белка выглядела обшарпанной, на макушке не хватало клока шерсти, а уши казались обгрызенными. Одна сторона её кожаной губы задралась, обнажая краешек пожелтевших зубов, а глаза... её глаза были зашиты нитками.

Это был Рождественский вертеп с белками.

Внутренности Луизы оледенели. Тихий всхлип вырвался из её груди, и белка тут же дёрнула головой в её сторону. Луиза поняла: она слушает. Чучело сделало ещё один медленный, осторожный, подкрадывающийся шаг. Оно искало её рот, чтобы пропихнуть своё длинное, изъеденное тело ей в глотку и вкрутиться глубоко во внутренности.

Луиза замерла, стараясь не качнуть матрас. Она напрягла мышцы левой ноги, готовясь брыкаться. Она пнёт эту дрянь, накроет её одеялом и выскочит из комнаты. Мёртвая белка склонила голову набок, прислушиваясь. Луиза напрягла бедро — и вдруг мягкая подушка под её шеей зашевелилась, ожила, и белка, извиваясь вокруг её шеи, юркнула под воротник кофты и суматошно побежала вниз по груди.

Луиза закричала, выскочила с кровати, уже не думая о белке в изножье, с единственной мыслью — содрать с себя эту тварь. Она визжала и царапала себя, переступая с ноги на ногу: «А-а-а! А-а-а! А-а-а!» — в отчаянной попытке вытряхнуть её.

Сухие, острые лапки впились ей в живот. Луиза с ужасом поняла, что тушка спускается ниже, по заправленной в джинсы кофте, и если она проберётся дальше, то залезет прямо в штаны. Луизу охватила паника.

Тварь под одеждой казалась сухой, лёгкой и острой, как какой-то пустотелый ракообразный или краб. Луиза снова почувствовала, как её когти защипнули мягкую кожу на животе, а маленькая треугольная морда просунулась под пояс. Луиза изо всех сил ударила себя ладонью по животу, прижимая белку к телу, и что-то невероятно острое глубоко вонзилось ей в кожу. Но Луиза продолжала давить, не обращая внимания на то, как глубоко зубы впиваются в тело.

Белка билась, извивалась и пыталась пролезть в штаны. Луиза судорожно рванула пуговицы на кофте, расстёгивая их, выдернула подол из-за пояса джинсов, нащупала твёрдую, костлявую тушку, выдрала её из-под одежды и швырнула прочь. Чучело оказалось неожиданно лёгким — оно пролетело через всю комнату и с тихим стуком ударилось о дальнюю стену.

Луиза повернулась, чтобы бежать, но тут же замерла и от неожиданности потеряла равновесие, шлёпнувшись на пол. В дверях сидела белка — Младенец Иисус из Рождественского вертепа с белками. Плешивый обрубок его хвоста подрагивал. На середине очередного взмаха мумифицированный хвост отломился и бессильно упал на ковёр. Огрызок продолжал дёргаться из стороны в сторону, пока слепое чучело наклоняло голову, прислушиваясь.

Стараясь не издать ни звука, Луиза поднялась и сделала один длинный, осторожный шаг вправо, к двери ванной. Белка — Младенец Иисус приподнялась на задних лапках, ловя вибрации воздуха. На другом конце комнаты белка — Дева Мария, которую Луиза швырнула в стену, перевернулась. Одна из её передних лап висела под прямым углом. Белка — Иосиф всё ещё сидел на покрывале и, как и та тварь в дверях, поднялся на задние лапы, выжидая.

Луиза замерла.

Дверь ванной была слишком далеко — как минимум три больших шага, а белки двигались быстрее. Но это был единственный шанс. Она сделала ещё один медленный шаг. Под ковром скрипнула половица.

Белка на покрывале тут же повернула морду к ней. Луиза затаила дыхание. Белка — Младенец Иисус опустился на все четыре лапы и сделал медленный шаг к Луизе.

Она попыталась плавно оторвать ногу от ковра. Белка на кровати сползла на пол головой вперёд. Когда Луиза наконец подняла стопу, половица скрипнула снова. Белка — Иосиф застыла на полпути к полу. Её хвост дёрнулся.

И тут они рванули к ней.

Луиза заметила прислонённую к стене бадминтонную ракетку. Слыша, как когти белки — Иосифа со скорбным шуршанием царапают ковёр, настигая её, Луиза схватила ракетку, перевернула её струнами вниз и с размаху прижала белку к полу.

Тварь забилась с невероятной силой, обхватив струны мумифицированными когтями. Луиза приподняла ракетку — белка поднялась вместе с ней, — а затем снова с силой обрушила её на ковёр и наступила сверху. Что-то хрустнуло. Белка разжала лапы. Перехватив ракетку, Луиза со всей дури ударила ободом по тушке, разрубив её пополам.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как две оставшиеся белки сорвались с места и помчались к ней по ковру. Луиза нырнула в тёмную ванную и захлопнула дверь. Раздался глухой удар — сухие тушки врезались в дерево с той стороны и заскребли когтями. Луиза защёлкнула замок как раз в тот момент, когда одна из них запрыгнула на дверную ручку.

Тень под дверной щелью зашевелилась. Луиза посмотрела вниз и увидела, как длинная острая морда просовывается в щель. Не раздумывая, Луиза вскинула босую ногу и пяткой со всей силы раздавила сухую головку.

Сквозь подошву она почувствовала, как череп хрустнул, словно ореховая скорлупа. Белка судорожно забилась, пытаясь вытащить разможжённую голову из-под её пятки, а потом замерла. Луиза отдёрнула ногу, глядя на торчащую из-под двери переднюю часть сухой пустой тушки и раздавленную голову, затем развернулась, накренилась над раковиной и судорожно зажала рот. Желудок выкрутило спазмом, но вырвалось только немного кислого воздуха и долгая изнурительная отрыжка. Перед глазами заплясали белые звёздочки. Она стояла так долго, корчась от боли в животе.

Наконец она опустилась на крышку унитаза, пытаясь перевести дыхание. Когда к ней вернулась способность двигаться, она включила свет и заметила, что тушка под дверью исчезла.

Сжимая в руке ракетку, Луиза с замирающим сердцем приоткрыла дверь. За дверью был лишь пустой ковёр. Она распахнула её шире — никого. Белки исчезли.

Луизе нужно было убедиться. Всё ещё сжимая ракетку, она вышла в коридор, и в этот момент дом прорезал оглушительный механический визг. Луиза подпрыгнула от неожиданности, но тут же поняла: это Марк пилит дерево. Она пошла на звук в сторону гаража.

Марк стоял снаружи у открытой задней двери и выпиливал циркулярной пилой заплатку из фанеры для разбитого окна. Луиза перешагнула через его удлинитель и подошла к мусорному баку. Он услышал, как она откинула крышку.

— Знаешь, — крикнул он сквозь шум, — ты можешь делать с маминым искусством всё что угодно, но за разбитое окно тебе придётся заплатить.

Луиза проигнорировала его. В баке лежал Рождественский вертеп с белками. Белки — Дева Мария и Иосиф стояли в своих молитвенных позах, как и всегда, склонившись над красными ясельками с белкой — Младенцем Иисусом. Но череп Девы Марии был раздавлен, а в боку Иосифа зияла дыра, обнажавшая пустую кожаную внутренность, и к шерсти прилипло немного жирных опилок.

— И вообще, эта бадминтонная ракетка — не твоя, — донёсся сзади голос Марка.

Они просто повредились, когда она выбросила вертеп в мусор. Это были самые обычные чучела из спальни её матери. Ей просто показалось. Она не убивала их. Белки ведь быстрые — она их просто оглушила.

«Ты бросила их в мусорку. Ты их разозлила. И Папкина ты тоже разозлила. Кстати, а где Папкин?»

— Знаешь, я всё отлично спланировал с ребятами из «Агаттер», — продолжал вещать Марк за её спиной. — Они должны были разобраться со всем этим дерьмом, потому что они люди посторонние. А потом явилась ты и всё испортила. Что ты вообще собралась делать с маминым искусством? Небось просто выбросишь всё на помойку?

Луиза больше не могла. Не могла выносить Марка. Этот дом.

Рождественский вертеп с белками. Папкина.

Она повернулась к нему.

— Твоя взяла, — сказала она. — Звони Мерси. Продавай дом. С меня хватит.

— Подожди, ты чего? — спросил Марк, выбегая за ней из гаража.

— С меня хватит. Я сюда больше не вернусь, — отрезала она.

Своим внутренним слухом она будто наяву слышала, как из её детской спальни, брошенные на полке, кричат Баффало Джонс, Красный Кролик, Хеджи Хогги и Дамбо.

«Луиза, не оставляй нас».

— Да что случилось-то? — крикнул Марк.

Луиза уверенно шагала по подъездной дорожке.

— Ничего не случилось, Марк. Я просто устала.

«Луиза, не бросай нас снова».

— А как же мамины картины? — не отступал Марк. — Ты же только ради них сюда и припёрлась!

«Не бросай нас, как тогда».

Она не желала этого слушать. Остановившись у своей ярко-синей машины, Луиза резко повернулась к брату.

— Я сделала это исключительно для того, чтобы насолить тебе, — произнесла она. — Потому что тебе всегда всё доставалось на блюдечке, и мама никогда ни в чём тебе не отказывала. Но всё, с меня довольно! Находиться здесь губительно для моей психики. Так что поздравляю, ты выиграл. Забирай всё себе. Я умываю руки.

— Ты не можешь просто так уйти! — заявила Марка. — Нельзя заявиться, выбить окно, перерыть мамины картины и свалить, бросив меня разгребать весь этот бардак!

«Луиза...»

Ещё как могла.

Она громко хлопнула дверцей, повернула ключ зажигания и дала газ. Когда машина тронулась по дорожке, Марк побежал следом, крича вдогонку: «Ты всё ещё должна мне за то окно!»

На углу улиц она бросила взгляд в зеркало заднего вида: Марк стоял посреди дороги перед их семейным домом — совсем маленький и бесконечно одинокий.

«...пожалуйста... не уходи».

Луиза щелкнула поворотником и повернула налево. Больше в зеркало она не смотрела. Доехала до светофора, вывернула на Коулман-бульвар и скрылась из виду.

«Я просто запаниковала. На чердаке были белки, они вылезли наружу, я потеряла контроль, но мне больше никогда не придётся туда возвращаться. Теперь это дом Марка. Это больше не наш семейный очаг. Всё кончено».

Впервые с момента того звонка Марка она почувствовала истинную свободу. Казалось даже странным, что всё так резко закончилось. Больше не будет новых историй, новых воспоминаний, новых обязательств; её семья навсегда осталась в прошлом, а прошлое было завершено. Оно больше не могло причинить ей вреда. Ей никогда в жизни не придётся переступать порог этого дома. Она больше слова не скажет Марку — разве что по сугубо юридическим формальностям. Её реальная жизнь ждала её в Сан-Франциско. История семьи Джойнер подошла к концу.

Вернувшись в свой номер в SpringHill Suites, она задрала футболку и осмотрела живот перед зеркалом. Кожа была покрыта длинными царапинами, но ведь она весь день таскала тяжести и коробки. Что угодно могло её оцарапать. Она приняла обжигающий душ, без конца повторяя про себя как заклинание:

«Всё кончено, всё кончено, всё кончено, всё кончено, всё кончено».

Завернувшись в махровое полотенце, она села на край кровати. Впервые за эти безумные дни вокруг царили умиротворение и тишина. Голова казалась совершенно пустой. Она решила прилечь — буквально на минутку, — а когда открыла глаза, за окном уже сгустились сумерки. Нащупав телефон, Луиза увидела целый ворох пропущенных: от Марка, от Броди, от Мерси — но ей было абсолютно всё равно. Чувство отрешённости после сна лишь усилилось. Единственное, что её волновало, — это Поппи. Ей жизненно необходимо было услышать голос дочери.

Она набрала сообщение Иану:

«ЭЙ, МОЖЕШЬ ПОДКЛЮЧИТЬ ПОППИ ПО FACETIME?»

Ответ прилетел незамедлительно:

«ТЫ ВСПОМНИЛА, ЧТО ТЫ МАТЬ? Я ЗВОНИЛ ТЕБЕ ВЕСЬ ДЕНЬ. ОНА ПОСТОЯННО СПРАШИВАЕТ О ТЕБЕ».

Луиза проверила входящие и обнаружила пять пропущенных сообщений от Иана, каждое из которых пахло всё большей паникой.

«Я ЗАНАМАЛАСЬ НАСЛЕДСТВОМ СВОИХ УМЕРШИХ РОДИТЕЛЕЙ, — отстучала она в ответ. Удар был запрещённым, но если не пользоваться подобными козырями, то зачем они вообще нужны? — НЕ НАМЕРЕНА ВЫСЛУШИВАТЬ ПРЕТЕНЗИИ. Я НА СВЯЗИ».

Он ответил:

«5 МИНУТ».

Луиза не хотела появляться перед Ианом в одном полотенце, поэтому быстро натянула джинсы и футболку. Как раз в этот момент экран вспыхнул от входящего вызова FaceTime. Луиза приняла звонок, и у неё больно сжалось сердце от того, насколько измождённой выглядела Поппи.

— Привет, малышка, — мягко произнесла она. — Как ты там? Я так соскучилась.

Под глазами у Поппи залегли тёмные тени, личико казалось бледным, и дело было явно не в плохом освещении. Уголки глаз и кончик носа покраснели и припухли.

— Ты в порядке, Попстер? — обеспокоенно спросила Луиза. — Плохо себя чувствуешь?

— Когда ты плидешь домой, мамочка? — всхлипнула Поппи, перейдя на совсем детский лепет.

Они потратили кучу сил, отучая её от этой манеры речи, но Луиза подавила вспыхнувшее раздражение.

— Очень скоро, родная, — ответила она. — Но ты ведь уже большая девочка и должна понимать, что мамочка не может всегда быть рядом.

— Я МАЛЕНЬКАЯ! — зарыдала Поппи. — Когда ты плидешь, мама?

Несмотря на её детский лепет, Луиза улыбнулась, радуясь, что может сообщить прекрасные новости.

— Я приеду домой уже завтра, — сказала она. — Я думала, что задержусь здесь ненадолго, но передумала, потому что безумно скучаю по тебе. Так что завтра я сажусь на самый первый самолёт и лечу к тебе.

Улыбка Поппи вспыхнула так ярко, словно озарила весь экран. В этот момент Иан перевёл камеру на себя.

— Ты когда собиралась мне об этом сказать? — насупился он.

— Я только что это решила, — ответила Луиза. — Меня здесь больше ничего не держит, поэтому я приеду домой, как только куплю билет.

— Ты правда едешь к нам? — Поппи снова влезла в кадр, прижавшись лицом к самому экрану и заговорив совершенно нормальным голосом.

— Мы вообще-то всё ещё в горах, — заметил Иан. Луиза чувствовала, как он пытается сохранять вежливость на фоне столь резкой смены планов.

Экран снова замигал — пробивался параллельный звонок от Марка. Луиза сбросила его.

— Я лечу прямо в Сан-Франциско, — сказала она. — Привези Поппи завтра или послезавтра.

Картинка задрожала, когда Иан забрал телефон. Она услышала, как он пробормотал дочери: «Я сейчас вернусь».

Затем в кадре появился его нос и кусок лба.

— Ты правда возвращаешься так рано? — тихо спросил он. — Это не шутка?

— Куплю билет сразу, как мы закончим разговор, — заверила Луиза.

— Слава богу, — тяжело вздохнул Иан. — Она снова описалась прошлой ночью. Моя мама уже забронировала приём у детского психолога...

— Ещё чего, — отрезов сказала Луиза. — Я буду дома завтра днем.

— Я понял, — сказал Иан. — Но ты как-то... поторопись, ладно? Это был полный кошмар.

— Дай мне снова поговорить с ней, — попросила Луиза.

Камера снова качнулась, и Иан передал телефон дочке.

— Я скоро буду дома, — обратилась Луиза к Поппи. — Но я хочу встретить взрослую девочку. Ты сможешь поговорить со мной как большая?

— Приезжай сейчас, — попросила Поппи нормальным голосом.

— Это очень далеко, — вздохнула Луиза. — Мне нужно время, чтобы добраться. Ты хоть представляешь, насколько это далеко?

— Сто миль, — убеждённо заявила Поппи.

«Сто» было самым большим числом, имевшим смысл для Поппи, потому что именно сто миль отделяли Сан-Франциско от горного дома родителей Иана.

— Это как сто миль, только двадцать раз подряд, — попыталась объяснить Луиза. — Знаешь, сколько это?

— Двадцать, — уверенно выдала Поппи.

— Намного, намного дальше, — улыбнулась Луиза.

Ей казалось невероятным, какое счастье ей доставляет звук голоса дочери. Луиза вдруг вспомнила свой второй курс аспирантуры: мама позвонила ей как-то ночью, и Луиза долго и увлечённо рассуждала об интригах на кафедре и поисках оплачиваемой стажировки, пока наконец не осознала, что мать её вообще не слушает.

— Мам, почему ты звонишь? — спросила тогда Луиза.

— Мне просто нужно было услышать твой голос, — ответила мама.

Луизе стало интересно, что же происходило с матерью в ту ночь, но узнать это было уже не судьба. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Жизнь её матери завершилась. Её тайны ушли вместе с ней.

Марк позвонил снова. Луиза разрядила звонок.

— Значит, ты всего в двадцати милях, — решила Поппи.

— Нет, зайка, я за сто миль двадцать раз, — повторила Луиза.

Зачем она пыталась объяснять операции умножения пятилетнему ребёнку, Луиза и сама не понимала, но тут ей вспомнилось, как в детстве ей нравилось, когда отец объяснял ей сложные вещи — даже если она не понимала и половины.

— Билеты «день в день» встанут в копеечку, — подал голос Иан. — Ты «Дельтой» летишь?

— Без понятия, — огрызнулась Луиза, раздосадованная тем, что он встревал и портил их трогательный момент. — Я ещё не смотрела. Поппи, ты можешь представить себе сто миль двадцать раз?

— Ты в ста милях, — стояла на своём Поппи.

Марк позвонил в третий раз. Луиза раздражённо ткнула пальцем в экран, отклоняя вызов.

— А давай нарисуем это? — предложила Луиза. — У тебя есть листик? У меня тут —

Бам!

Что-то с силой грохнуло в стекло прямо за спиной Луизы. Вскрикнув от неожиданности, она выронила телефон и отпрянула. На четвереньках быстро перебралась через всю кровать на противоположную сторону и только тогда осмелилась оглянуться.

За окном стоял Марк и остервенело колотил кулаками по стеклу.

— Лу! — орал он, но его голос глухо пробивался сквозь двойной стеклопакет. — На ресепшене отказываются говорить, в каком ты номере!

— Мама? — слабо донёсся голос Поппи из брошенного на ковре телефона.

— Господи Иисусе! Ты что вытворяешь?! — крикнула Луиза, тут же сообразив, что через закрытое окно Марк её не услышит. — Чего тебе надо? — во весь голос рякнула она.

— Выходи! — закричал он в ответ; его голос звучал приглушённо и словно издалека. — Нам надо поговорить!

Из динамика донеслось, как Поппи спрашивает у Иана, куда делась мама.

— Нет! — крикнула она Марку.

— Нам нужно поговорить! — не унимался тот.

— Я сказала, нет! — крикнула она снова.

— Эй! — рявкнул кто-то из соседнего номера, грохнув в стену. — Заткнитесь там!

— Это очень важно! — кричал Марк через стекло. Уходить он явно не собирался.

Луиза подхватила телефон с ковра и увидела на экране нос и лбу Иана, пытающегося разобрать, почему изображение вдруг стало тёмным.

— Эй, — быстро проговорила Луиза. — Тут кое-что стряслось. Скажи Поппи, что я перезвоню через минуту.

Она отключила связь и повернулась к окну.

— Жди снаружи! — крикнула она брату.

— Да заткнетесь вы или нет! — снова гаркнул сосед.

Марк ждал её на тротуаре, чуть в стороне от датчика движения автоматической двери. Его волосы торчали во все стороны, будто он долго и нервно взъерошивал их руками. В одной руке он сжимал телефон. Живот некрасиво выпирал из-под мятой футболки. Едва Луиза подошла к стеклу, двери с шипением разъехались, и она шагнула в прохладный вечерний воздух.

— Ну и? — бросила она.

— Я пришёл не ругаться, — сразу выставил ладони Марк.

— Я уезжаю домой, — чеканно произнесла Луиза.

— Я знаю, ты презираешь меня за то, что я не добился успеха, — заговорил Марк. — Но я реально доволен своей жизнью! Люди меня любят. Они считают меня отличным парнем.

— Моё решение вообще никак не связано с твоей успешностью, — вздохнула Луиза. — Но если бы мы не были родственниками, если бы мы просто случайно познакомились сегодня — мы бы никогда не стали друзьями. Мы разные люди с совершенно разными ценностями. И мы, слава богу, взрослые, чтобы сами решать, с кем общаться. Сейчас я выбираю вернуться домой к дочери. И мне абсолютно плевать на эту машину, Марк. Мама отдала её тебе.

Она развернулась, намереваясь уйти обратно в отель.

— Я отдам тебе двадцать пять процентов, — вылил на неё Марк.

Это заставило Луизу замереть.

— С чего вдруг? — оборачиваясь, спросила она.

— Я не хочу идти против маминой воли, — хмуро буркнул он. — Она подарила её мне, и это моё решение — поделиться с тобой, пусть даже ты меня и ненавидишь.

— Я не ненавижу тебя, Марк, — ответила Луиза. — Я просто больше не хочу с тобой воевать. Так чего ты добиваешься?

— Ты получишь свои двадцать пять процентов, хочешь ты того или нет, — отрезал Марк.

— Это... — Луиза на секунду замешкалась. — Это очень щедро с твоей стороны.

— Я вообще щедрый человек, — гордо вскинул подбородок Марк.

— И как ты себе это представляешь? — поинтересовалась Луиза. — Выставишь дом на продажу и пришлёшь мне чек?

— Нет, — сказал Марк. — Продажей займётся Мерси.

Он развернул к Луизе экран своего телефона. Из динамика им обеими руками энергично махала Мерси.

— Приветик, Луиза! — сморщив носик, заверещала Мерси из крошечного динамика. — Это же просто потрясающие новости!

— Ты всё это время была на связи? — опешила Луиза.

— Марк попросил меня поговорить с тобой, — объяснила Мерси. — По-моему, это невероятная возможность, но нам нужно, чтобы ты задержалась ещё на пару дней.

— Ну уж нет, — паника мгновенно сжала горло Луизы холодными пальцами. — Мне нужно в Сан-Франциско. Я только что пообещала Поппи, что лечу домой.

— И ты обязательно полетишь! — с энтузиазмом воскликнула Мерси, будто пропустив мимо ушей последнюю фразу. — Но сначала нам надо подготовить дом к продаже.

— Ты должна взять на себя юридическую часть, — вставил Марк. — Я отличный стратег, но во всей этой скучной бумажной рутине ты разбираешься куда лучше.

До Луизы наконец дошло, в чём тут дело. В голове сразу всплыли пропущенные от Броди.

— Что тебе сказал Броди? — строго спросила она Марка.

— Ничего! — буркнул Марк с таким видным оскорблённым видом, что Луиза мгновенно раскусила его враньё.

— Чего он хотел? — нажимая, переспросила она.

— Да так, по мелочам, — замялся Марк. — Установление цепочки прав, опись имущества... И ещё он сказал, что мне нужно заполнить кучу форм для соцобеспечения, и спросил, выходила ли я на связь с Кёртисом по поводу папиной пенсии.

— Нет, — отрезала Луиза. — И не подумаю. Я не стану нарушать обещание, данное собственной дочери, и делать за тебя твои домашние задания. Я улетаю домой.

— Тогда никакой доли ты не получишь, — пошёл на таран Марк.

— Луиза, — вмешалась Мерси из телефона. — Я сказала Марку, что с радостью возьмусь за продажу дома, но — ничего личного, Марк! — я и пальцем не прикоснусь к этому делу, если вы оба не будете действовать сообща.

— Я могу найти других агентов... — огрызнулся Марк.

— И ты прекрасно помнишь наш разговор, Марк, — перебила его Мерси. — Я не буду помогать тебе продавать дом за спиной твоей родной сестры. Ты можешь нанять кого угодно, но Броди — адвокат по делам наследства, а я твоя кузина. И когда меня спросят, не является ли этот объект проблемным из-за семейных споров, мне придётся сказать правду.

— Я не проблемный... — попытался вставить Марк.

— Короче говоря, — проигнорировала его Мерси, — Марк прекрасно понимает: что бы там ни было написано в завещании, разделить всё пополам — это единственно правильное решение. Видишь? В итоге всё складывается как нельзя лучше!

— Я сказал: двадцать пять процентов! — рявкнул Марк.

— Марк, — непреклонно чеканила Мерси, — пятьдесят на пятьдесят.

— Ребята, — вмешалась Луиза. — Я не могу остаться. Я не могу пообещать Поппи, что приеду, а потом просто взять и обмануть её. Детям нужна стабильность и уверенность в родителях.

— Марк, — скомандовала Мерси, — дай Луизе телефон.

Он долго колебался, но всё же протянул аппарат Луизе.

— Смотри, ничего там не нажми, — буркнул он.

Она взяла телефон и отошла от Марка на пару шагов.

— Мерси, я правда ценю твоё вмешательство, но я физически не могу... — начала Луиза.

Мерси даже не дала ей закончить.

— Броди позвонил и расскажешь нам обо всём, что произошло между тобой и Марком. Мы уже несколько часов вправляем твоему братцу мозги. Собачиться из-за денег — это последнее дело.

Луиза зажмурилась. Дыхание перехватило в верхней части груди.

— Мне не нужен этот дом, — выдохнула она. — Находиться здесь губительно для меня.

— Так, послушай меня, — перешла на деловой тон Мерси. — Двухэтажный дом с четырьмя квартирами на соседней улице только что ушёл больше чем за семьсот тысяч долларов. И это при том, что риелтор там едва умел писать без ошибок! Я выжму из твоего участка куда больше. Пятьдесят процентов от семисот тысяч — это более трёхсот пятидесяти тысяч долларов, Лулу! Это же разница между захудалой районной школой и обучением в Лиге Плюща для Поппи! Это языковые курсы с погружением, это элитные летние лагеря, это поездки в Японию! Это же совершенно другой старт в жизни для твоей малышки!

Луиза почти физически почувствовала, как этот дом снова запускает в неё свои щупальца, затягивая обратно, приковывая к Чарльстону. Ей безумно хотелось, чтобы всё это наконец закончилось.

— Я не могу вернуться в дом моих родителей, — с отчаянием вырвалось у неё. — Это разрушает мою психику.

— У тебя есть медицинская страховка? — деловито уточнила Мерси.

— Да, от работы, — промямлила Луиза.

— Вот и наними себе хорошего психотерапевта, — отрезала Мерси. — Триста тысяч долларов полностью изменят жизнь Поппи. Я бы костьми легла ради своих детей, и ты должна сделать то же самое. Включи мозги, мать! Это реальная жизнь.

— Мерси... — попыталась возразить Луиза.

— Ты останешься всего на одну неделю, — сладким, солнечным голосом пропела Мерси. — Ты и так планировала пробыть здесь ещё неделю. За семь дней ни с кем ничего не случится.

Луизе не хватало воздуха. Ей до безумия хотелось вернуться домой, обнять Поппи, она ужасно боялась, что дочку отправят к детскому психиатру... Но одновременно с этим она желала отправить Поппи в летний палеонтологический лагерь, мечтала повезти её в Италию, хотела купить дом с собственным садом. Она посмотрела на Марка: тот мнулся с ноги на ногу, отводя взгляд и нервно позвякивая мелочью в карманах своих грузовых шорт.

Луиза тяжело выдохнула.

— Во сколько встречаемся завтра? — спросила она.

А затем побрела обратно в номер — объяснять Иану и Поппи, что она изменила решение и не вернётся домой ещё целую неделю.

Разговор выгел ужасным.

Мерси собиралась прийти к трем часам, чтобы осмотреть дом, поэтому Луиза приехала уже к девяти и припарковалась на подъездной дорожке.

— Не нужно сходить с ума, — наставляла Мерси. — Просто сделай так, чтобы всё сияло, было светло и чисто. Пусть дом предстанет во всей красе.

Луиза наблюдала, как бригада рабочих через дорогу надевает ранцевые воздуходувки и завешивает триммеры. Она взглянула на часы: Марк опаздывал на пятнадцать минут. Завыли воздуходувки. Мимо въезда на дорожку торопливо прошел прохожий: Марк опаздывал уже на полчаса. Луиза не могла усидеть в машине. Она вышла наружу.

Подойдя к крыльцу, она попыталась оценить дом взглядом Мерси. Крышу не мешало почистить, сайдинг — отмыть струей под давлением, а москитные сетки всё ещё утопали в грязи. Дел непочатый край, и лучше засучить рукава прямо сейчас. Она ступила на крыльцо, застыла, шаря в сумке в поисках телефона, и эта минутная заминка снова натолкнула её на мысли о куклах.

Внутри их ждала целая орава. Где-то на краю сознания, вопреки любой логике, Луизе казалось: ничто не может быть настолько похоже на человека и существовать так долго, не начав мыслить самостоятельно. О чём они думают?

«Они думают о том, как ты выбросила Папкина. Они думают о том, как ты выбросила Рождественский вертеп с белками. Они думают о том, как ты выбросила их. Они думают о том, как сильно тебя ненавидят».

Она решила дождаться Марка прямо на пороге.

Он подъехал лишь к десяти часам, уже наготове с претензиями.

— А кофе ты не захватила? — с ходу выкрикнул он, вылезая из пикапа. — Я вообще-то уступаю тебе четверть дома, могла бы хоть кофе захватить с маффином или чем-то эдаким.

— Двадцать пять процентов не делают меня твоей прислугой, — отрезала Луиза. — Дай ключ.

Она протянула ладонь. Он долго стоял неподвижно, потом тяжело вздохнул, вытащил из заднего кармана увесистую связку ключей, отцепил нужный и бросил ей в руку.

Она отперла замок и решительно шагнула вовнутрь; Марк поплёлся следом. Луиза не спускала глаз с пола, высматривая всё, что могло шевелиться, метаться из стороны в сторону или вести себя по-беличьи.

«Ничто в этом доме не может причинить мне вред, здесь нет ничего, кроме банального барахла».

Она замерла, вглядываясь в глубину гостиной. Из-за дивана, зажатые между подлокотником и стеной, на неё мёртвыми глазами уставились куклы Марка и Луизы.

— Терпеть не могу эти штуки, — с чувством выплюнул Марк и повернул в коридор. — Мне надо поссать.

«Он наверняка притащил их вчера, когда я ушла. Увидел в гараже и захотел расставить всё так, как было при маме. Они не слезали с полок и не притащились сюда сами, чтобы подстерегать меня».

— Нормально выглядит дом, — донесся голос Марка из коридора. — Вообще не понимаю, какого черта мы тут забыли. Мерси припрется только к трем.

«Они на меня не злятся».

Но вид у них был разъярённый.

— От этого осмотра зависит её оценка, — громко ответила Луиза через плечо, не в силах оторвать взгляд от двух ростовых кукол. — Второго шанса произвести первое впечатление не будет.

— Я знаю, как ты обожаешь всякие контрольные, — сказал Марк, — но это не экзамен. Какого черта?..

Луиза развернулась и сделала шаг назад, удерживая в поле зрения и кукол, и брата. Марк стоял, задрав голову, и таращился на заколоченный чердачный люк.

— Это ещё что за хрень? — спросил он.

— Без понятия, — ответила Луиза. — Может, белки. Скорее всего. Кажется, я видела парочку вчера. Придется вызвать дезинсекторов.

— Ничего себе белки, — хмыкнул Марк. — Тебе не кажется, что это чересчур?

— Типичный папин ремонт, — вздохнула Луиза.

— По-моему, нам не стоит здесь находиться, — произнес Марк. — Мой план был куда лучше. Глядя на подобное, — он ткнул пальцем в люк, — я лишний раз убеждаюсь в своей правоте. Ты что, атмосферочку не чувствуешь?

— Единственное, что я чувствую — до прихода Мерси осталось меньше пяти часов, а у нас конь не валялся, — ответила Луиза, мгновенно взяв себя в руки и включив прагматизм. — Если дом не засияет, она сбросит цену тысяч на тридцать. А это на семь с половиной тысяч меньше лично для меня. Почти три месяца оплаты детского сада Поппи! Так что мы с тобой вывернемся наизнанку, но приведём дом в нормальный вид.

— Всё прямо как в детстве, — усмехнулся Марк. — Луиза в своей коричневой форме брауни-гитлерюгенд раздаёт указания.

— Ужасно оскорбительное сравнение, — отрезала Луиза. — Мерси прямым текстом сказала, что куклы её до смерти пугают, поэтому избавимся от них в первую очередь. А потом снимем со стен большую часть этих «произведений искусства».

Ей удушливо показалось, будто среди кукол кто-то шевельнулся.

— Картинки зрительно увеличивают комнату, — возразил Марк.

— Не в таком же количестве.

Марк подошел к ней на порог гостиной, и они вместе воззрились на кукольные шеренги.

— И что, будем заворачивать их в папиросную бумагу или типа того? — спросил он.

Луиза вручила ему рулон черных мешков для мусора.

— Эй, тормози, — отпрянул он, отдёрнув руку, словно ожёгся. — Я же могу загнать их на eBay за кучу бабла.

— Отлично, — согласилась Луиза. — Запихаем в мешки и погрузим в твой пикап.

— Они же попортятся, — упёрся Марк.

— И что ты предлагаешь с ними делать? — раздраженно спросила Луиза.

— У меня всё было схвачено! — воскликнул Марк. — Никаких соплей: нанимаем «Агаггер» — и бац, дело в шляпе! А теперь вы с Мерси притащили меня сюда, и я уже хрен знает, как ко всему этому относиться.

Луиза хотела было возразить, но сдержалась, оторвала от рулона мешок, с треском раскрыла его и заставила себя шагнуть к дивану — прямо поближе к куклам Марка и Луизы. Она схватила двух клоунов, сидевших на спинке. Постаравшись как можно меньше прикасаться к ним, она брезгливо швырнула их в мешок. На пальцах остался какой-то липкий налёт.

— Ну же, — поторопила она. — Погнали.

— Но... — замялся Марк в дверном проеме. — Это же всё мамино.

— Ты сам нанял парней с мусорными контейнерами, — напомнила Луиза.

— Одно дело они, а другое — когда приходится делать это собственными руками, — ответил он. Выглядел он настолько искренне подавленным, что Луиза сбавила тон.

— Их больше нет, Марк, — мягко сказала она. — Кому-то надо убрать всё, что после них осталось.

Марк открыл рот, замялся, поглядел в сторону столовой, а потом снова уставился на Луизу.

— Да знаю я! — выдохнул он. — Но это их дом. Всё это — мамины и папины вещи. Целая жизнь! Они бы не захотели, чтобы мы спустили всё в утиль.

— То, чего они захотели бы, больше не имеет значения, — сказала Луиза.

— А для меня имеет! — упёрся Марк. — Всё происходит слишком быстро. Надо притормозить.

— Мерси придет уже сегодня, — напомнила Луиза.

— Если мы всё выкинем, ничего уже не вернёшь, — настаивал Марк. — А если передумаем? Всё будет утеряно навсегда!

— У нас нет на это времени, — отрезала Луиза.

— Я не готов, — заявил Марк. — Я не смогу.

— Марк, — Луиза посмотрела ему прямо в глаза. — Я тоже не хочу этим заниматься, но кроме нас некому.

Марк забегал взглядом по комнате.

— Вот мама с папой смогли бы, — бормотал он. — Они были взрослыми. А мы... так, просто переросшие дети.

Казалось, он вот-вот расплачется.

— Марк, — попыталась как можно мягче сказать Луиза. — Пожалуйста, не заставляй меня делать всё в одиночку.

Он сжал кулаки, разжал, снова сжал, а потом рванул через комнату и выхватил у неё из рук полиэтиленовый мешок.

— Я буду держать, — буркнул он.

Луиза начала сбрасывать остальных клоунов в мешок — одного за другим. Следом за ними отправился Арлекин, шмякнувшись прямо на клоунскую кучу. Затем Луиза подступила к шкафу-витрине, пытаясь держаться подальше от кукол Марка и Луизы.

Открыв стеклянные дверцы, она цапнула первое, что попалось под руку и выглядело относительно безобидно: маленький керамический домик под соломенной крышей.

— Стой! — крикнул Марк. — Мама купила его в Англии, когда ходила со мной! У неё там целый набор!

Луиза заглянула в витрину и увидела еще один точно такой же домик.

— Их тут всего два, — сказала она.

— Ну да, больше не успела, — сказал Марк. — Я хочу забрать их.

Он забрал из её рук керамические домики.

— Если ты станешь откладывать всё подряд, мы до скончания века не закончим, — заметила Луиза.

Марк отнёс домики на столик в прихожей и вернулся. Он снова подставил ей мешок.

— Ладно, бери дальше. Это единственные две штуки, которые я заберу.

Луиза схватила двадцатисантиметрового пластикового короля в мантийке из красного бархата и чёрной шляпе. Марк тут же сжал горловину мешка.

— Ты что, реально выбросишь Генриха VIII? — возмутился он.

— Да, — ответила Луиза.

— Ты что, не помнишь? — спросил Марк. — Та же самая поездка! Мама купила его и всех шести жён в Хэмптон-Корт.

Он ткнул пальцем в шесть королев, расставленных по обе стороны от короля, — все из одного набора, в накрахмаленных платьях из синего атласа, зелёного бархата и золотого шитья.

— И что с того? — спросила Луиза.

— Мама же эту считалочку наизусть знала, — сказал Марк, напрягая память. — «Развелась, казнена, умерла; развелась, казнена, выжила: Екатерина, Анна, Джейн, Анна, Кэтрин, Катерина».

Он улыбнулся, сам поражённый своей памятью.

— Откуда ты вообще это помнишь? — удивилась Луиза. — Тебя тогда даже на свете не было.

— Да хрен знает, — пожал он плечами. — Слушал мамины байки.

Луиза снова запустила руку в шкаф и сгребла хуммелевскую фигурку — мальчика в ледерхозе.

— Лу, — окликнул её Марк, и её плечи устало опустились. — Ты что, забыла? Мы же ездили в Германию, они таскали нас в тот пивной сад в Берлине, и папа ещё выиграл приз за йодль! Это же его кубок за йодль!

Луиза швырнула фигурку в мешок прямо на Арлекина. Марк застыл в шоке. Он потянулся было внутрь.

— Стой, — бледнея, сказал он. — Это же настоящая память.

Луиза высыпала Генриха VIII и все шесть его жён прямо на протянутую руку Марка.

— Да перестань ты! — рявкнул он, и по его тону она поняла: он озверел всерьёз. — Нельзя просто так выбросить всё наше прошлое!

— Марк, — сказала Луиза. — Относись к этому просто как к дому, забитому чужим барахлом.

— Но это НЕ чужое барахло! — взорвался он, обводя руками гостиную — кукол, вышивки на стенах, стопку кассет с «Маппет-шоу» под телевизором. — Это НАШЕ барахло! Мы на этом выросли! У тебя есть ребёнок. А у меня что? Кроме всего этого?

В возникшей паузе пронзительно завизжал триммер на той стороне улицы. Луиза дала ему повизжать с минуту.

— Забери кукол себе, — предложила она как можно мягче. — Погрузим всё в твою машину, отвезёшь домой и разберёшь в спокойной обстановке. Что понравится — оставишь, остальное продашь. Сделаешь всё не спеша, в своём темпе.

Он кивнул.

— Ладно.

— Можем уложить их в коробки, — добавила она.

— И в мешках сойдёт, — скороговоркой выпалил он. — Нормально. Давай просто покончим с этим.

Куклы замерли истуканами, поджидая, пока Луиза доберётся до них. Она чувствовала себя сущим чудовищем. Они набили два чёрных мешка, и витрина наконец опустела.

— Выглядит как-то... — начала она, но Марк договорил за неё.

— Неправильно, — закончил он. — И ощущение такое, будто мы творим какую-то дичь. Словно сейчас войдут мама с папой и мама устроит нам разнос за то, что мы трогали её кукол.

Оба прислушались к завыванию воздуходувки на противоположной стороне улицы.

— Я их не возьму, — вдруг сказал Марк.

Он показывал на кукол Марка и Луизы, стоящих у края дивана. Луизе до сих пор удавалось не смотреть на них, но теперь они остались единственными куклами во всей комнате.

— Так забирай их отсюда к чертям, — сказала она.

— Я к ним даже не прикоснусь, — отрезал Марк. — Нахрен. Сама давай.

Луиза заворожённо уставилась на кукол, не в силах заставить себя шагнуть к ним. Марк это заметил.

— Оставим их тут, — предложил он.

— Мерси просила «ничего жуткого», а жутче этого расклада вообще сложно что-то придумать.

— На вот, — Марк сгреб с края дивана байковое одеяльце Поппи и накинул им на головы. — Ну как?

С накинутым поверх поношенным одеялом куклы выглядели ещё более зловеще, но ничего получше Луиза придумать не смогла.

— Ладно, — выдохнула она. — Поможешь мне дотащить эти мешки до твоей машины?

— Сворует ещё кто-нибудь, — фыркнул он. — В гараж отнесу.

Они потащили пузатые мешки с куклами в гараж, где Луиза тут же споткнулась о его пилу.

— Господи, Марк, — выругалась она. — Ты вообще за своим инструментом не следишь?

Он бросил пилу и фанеру прямо посреди работы, бросив всё валяться на бетоне. Везде толстым слоем лежала опилочная пыль.

— Это рабочий процесс, — сказал Марк.

Они бросили мешки у стены, и Луиза, поймав кураж, оглядела гараж и заметила на фанерных полках коллажи. Она схватила их и приставила к выкатному мусорному баку. Прихватив портреты членов семьи, написанные маслом, она приставила и их туда же — и тут заметила, что Марк уставился на неё во все глаза.

— Что?

— Ты что, выкинешь их? — не поверил своим ушам он.

— Это куча для отдачи в благотворительность, — опомнившись, соврала Луиза. — Забирай всё, что хочешь.

Марк поднял портрет отца: из-за неважной работы художника папа казался человеком с лишаем и ленивым глазом.

— Это вообще единственный папин портрет, который у нас есть, — сказал он.

— Если не считать сотен обычных фотографий, — сказала Луиза. — И маминого глиняного папиного бюста, и кукольной копии папы, которую она сшила ему на день рождения.

Марк с минуту молчал, а затем произнёс:

— Ты ведь тоже не хочешь возвращаться в дом, — не спросил, а утвердительно констатировал он.

— Это ещё что значит? — раздражённо огрызнулась Луиза, уколовшись его проницательностью. — Нам нужно разобрать гараж.

— Да клала Мерси на этот гараж, — сказал Марк. — Ты просто тянешь время, потому что тебе там не нравится ничуть не меньше, чем мне. С этим домом что-то не то. Вчера, когда ты ушла, я клянусь, я слышал какие-то шорохи на чердаке. Вот я и свалил.

«Белки. Это всего лишь белки, самые обыкновенные нормальные белки».

— Нам просто нужно вызвать на чердак дезинсекторов, — ответила Луиза.

— Мы можем остаться здесь, — предложил Марк.

— Нет, — ответила Луиза. — Нужно готовить дом к приходу Мерси. Давай разберемся с кухней...

— Но... — начал было Марк.

— Вместе, — перебила Луиза.

Они прошли на кухню и щёлкнули выключателем. Ничего не произошло. Луиза потянула за дверцу холодильника. Внутри было темно, и повеяло теплом.

— Электричество вырубилось, — сказала она.

— Стой тут, — отозвался Марк и ушёл в гараж.

Луиза осмотрела полки холодильника: пластиковые контейнеры с остатками еды, размазанный брусочек масла на прозрачной стеклянной масленке, половинка сэндвича с индейкой, аккуратно завёрнутая в пищевую плёнку. От этого вида её будто обухом ударило.

Отец съел половину сэндвича и отложил второй кусок на потом, когда проголодается, — но умер раньше, чем у него успел появиться аппетит. Теперь он уже никогда не доест свой сэндвич. Силы мгновенно вытекли из ног Луизы, и она осела на корточки, ухватившись рукой за дверцу холодильника.

Ей вспомнился папин штоллен.

Каждый год после Дня благодарения папа единолично воцарялся на кухне и пёк штоллен для всех коллег по работе. Даже выйдя на пенсию, он из года в год продолжал печь его для соседей. Кексы получались маленькими, кривобокими, тесто толком не поднималось, и выглядели они корявыми обрубками, но для Луизы в них всегда таилось волшебство. В детстве она просто соскабливала помадку сверху, поскольку терпеть не могла вкус цукатов в тесте, но обожала их яркие цвета — изумрудно-зелёный, рубиново-красный. Ей нравилось помогать заворачивать каждый кекс в шуршащий целлофан и завязывать зелёной бечевой с прикреплённой запиской. Целых две недели весь дом пропитывался ароматами свежей выпечки и пряностей.

Именно этого ей хотелось прямо сейчас. Чего-то уютного, теплого и живого. Ей хотелось почувствовать родной папин запах. Ей больше не хотелось задыхаться от ароматических свечей Yankee Candle и освежителей для ковров.

Луиза захлопнула холодильник и подошла к раковине, чтобы налить стакан воды. Взяв чистый стакан, она, прежде чем открыть кран, случайно глянула в сливное отверстие.

Из темноты на неё смотрел глаз.

Белый и круглый, он заворожённо глазел на неё из слива. Луиза затаила дыхание. А потом разглядела голубую замшу вокруг него и сообразила: это же одна из маминых кукол. Как она вообще оказалась в раковине? Надо было срочно её достать, пока она не сломала измельчитель отходов.

Луиза запустила руку в холодное нутро слива. Скользкий резиновый лепесток уплотнителя проглотил её руку по локоть, и кончики пальцев уткнулись в намокшую, тяжелую от жирной воды замшу. Она потянула куклу на себя, но та застряла намертво. Луиза попыталась нащупать куклу, её пальцы наткнулись на острые, массивные ножи измельчителя. Намотавшись на них, ткань заклинила механизм. Луиза осторожно, едва касаясь пальцами, начала сматывать её с лезвий — и в этот момент измельчитель внезапно взревел.

Дикий грохот оглушил кухню; дернувшись назад, она болезненно ударилась запястьем о стальной край раковины, выхватывая руку из вибрирующей горловины. Ноги подкосились, и Луиза со всего маху грохнулась на линолеум. Измельчитель бешено рычал из слива.

Марк высунул голову из гаражной двери.

— Я рубильник поднял, — сообщил он, шагнул на кухню и щелкнул выключателем измельчителя. — Эй, а где ты отрыла ещё одну мамину куклу?

Луиза не шевелилась. Она так и сидела на полу, сжимая мокрую куклу в кулаке.

— Пойдём дождёмся Мерси на улице, — прошептала она.

Мерси подъехала к грузовику Марка, нажала на клаксон и помахала рукой из окна.

— Вы только взгляните на себя! — воскликнула она, подходя к ним на каблуках. — Трудолюбивые пчёлки! Всё утро ради меня старались?

— Угу, — ответил Марк.

— Нам всё равно нужно было этим заняться, — пожала плечами Луиза.

— Я знаю, — вздохнула Мерси, остановившись и картинно опустив плечи. — Такая тоска. Был дом, где вы выросли, а превратился в пыльную головную боль. Это тяжело, ребят. Я такое часто вижу. Ох, господи.

Она заметила семейные портреты, написанные маслом, которые стояли у мусорных баков.

— Это ты? — спросила она Луизу. — А что у тебя тут с лицом?

— Мама училась живописи, — ответила Луиза, сама не понимая, почему начинает защищаться.

— Вот вам и главный урок, да? — сказала Мерси. — Мы слишком держимся за всякий хлам.

— Войдём через парадную дверь? — спросила Луиза.

— За мной! — ответила Мерси. — Марк, ты с нами?

— Мне надо заколотить окно, — ответил он, но Луиза прекрасно понимала: ему просто хочется остаться снаружи.

Она не стала спорить. Сейчас ей требовалось уцепиться за Мерси, которая уже поднялась на крыльцо.

— Я в таком предвкушении! — воскликнула та, исчезая в доме.

Луиза догнала её в гостиной — Мерси уже вовсю делала снимки на телефон.

— Тут и правда гораздо лучше, — понизив голос до шёпота, заметила она, — без этих жутких кукол.

Мерси сфотографировала ещё раз.

— Гостиная просто чудесная, — проговорила она и приложила кончики пальцев к стене между гостиной и кухней. — Интересно, стена несущая? Сейчас многие хотят открытую планировку.

На полу лежало сопливое одеяло. Кукол Марка и Луизы не было.

Из гаража донёсся визг циркулярки — Марк снова принялся за фанеру. Вспышка на телефоне Мерси озарила комнатный сумрак белым светом. В животе у Луизы подкатила тошнотворная тяжесть.

— Мне нравится, как освещена эта комната, — сказала Мерси. — Когда вы избавитесь от старого хлама и всё перекрасите, покажется, будто тут прорубили ещё одно окно.

До этого момента Луиза полагала, что вещи переставляет Марк, но ведь он провёл с ней всё утро. Может, она отвлеклась на секунду и он перенёс кукол, но куда? В гараже она их не видела. К тому же именно он накинул на них сопливое одеяло, потому что боялся прикоснуться к ним. В памяти всплыли куклы Марка и Луизы перед телевизором; Папкин, уставившийся в экран; Папкин, исчезающий из мусорного бака. Мёртвые белки, извивавшиеся у неё под рубашкой.

— Лулу? — раздался за её спиной голос Мерси. — Я спросила: ты знаешь, что под этим?

Мерси присела на корточки в коридоре и прижала ладонь к ковролину. Луиза попыталась сосредоточиться на её вопросе, но взгляд сам собой шарил по углам — в поисках кукол, белок, Папкина.

— Лулу, — Мерси щёлкнула пальцами. — Эй, ты меня слышишь?

«Неужели ты не чувствуешь этих вибраций?»

«Дом вовсе не кажется пустым».

«Мне кажется, мы делаем что-то не так».

Луиза ощутила, как её затягивает в мир Марка, исполненный предчувствий и вибраций. Она заставила себя перевести внимание на Мерси. Принудила себя думать о главном: продать дом, вернуться в Сан-Франциско, привести Поппи в норму.

— Дерево? — неуверенно произнесла Луиза. — Кажется.

— Отлично, — отозывалась Мерси. — Значит, можно сразу содрать этот уродливый старый ковролин. Сейчас в проходных зонах все делают деревянные полы.

Мерси прошла в столовую.

— Я думала, покупатель просто снесёт всё под чистую, — сказала Луиза, идя за ней и из всех сил пытаясь удержать внимание на Мерси, пока её собственные глаза обшаривали коридоры, кухню и пространство под обеденным столом.

Мерси тоже оглядывалась, прицениваясь и мысленно планируя ремонт. Из гаража снова донёсся визгливый стон циркулярки. Луиза заставила себя сфокусироваться на продаже. Мерси подошла к стеклянным дверям на патио и выглянула в задний двор.

— Застройщик пустил бы дом под снос, — согласилась она. — Но застройщик — не наш покупатель. Четыре спальни? Две ванные? Нам нужна семья. Ты только глянь на этот двор! Любые покупатели сделают пристройку, и всё равно останется полно места. Ваши родители совсем не занимались участком.

Луиза поглядела во двор, пытаясь увидеть его глазами Мерси: огромный голый пустырь с засохшим пеканом посередине, отгороженный от соседей дремучим бамбуком. Выглядело это угнетающе.

— Они были не из тех, кто любит садоводство, — виновато произнесла Луиза, пока Мерси проходила мимо неё обратно в коридор. — Марк собирался построить им веранду, но так и не взялся.

— Всё из-за Тёти Хани, — донёсся из коридора голос Мерси. — Она заявила твоей маме, что терпеть не может, когда кто-то перестраивает старый тетушкин дом, а ты же знаешь, как мама к ней прислушивалась. Но она оказала вам услугу! Такой огромный ровный двор — отличный козырь.

Луиза вышла за Мерси в коридор и случайно бросила взгляд на заколоченный чердачный люк. Нужно было отвлечь Мерси, пока та не посмотрела наверх.

— И каков наш план действий? — спросила она. — Как ты считаешь?

Луиза знала: Мерси обожает раздавать советы.

— Главное — выжать из этого дома максимум, — отозвалась Мерси, заглядывая в бывшую детскую Марка и делая очередной кадр. — Надо наполнить пространство светом. Дать ему задышать, сделать его привлекательным, задействовать чувства.

Мерси потянула за ручку двери в рукодельню. Из-за кукол дверь лишь слегка приоткрылась.

— Там всё забито куклами, — снова виновато пробормотала Луиза.

— Их нужно убрать, — ответила Мерси. — Вы выросли среди них и привыкли, но на посторонних людей куклы наводят тихий ужас.

— Мы сегодня же их выбросим, — пообещала Луиза, идя за Мерси по коридору.

Прямо над её головой что-то негромко стукнуло в пол — один раз, твёрдо и намеренно. Плечи Луизы вздрогнули, она замерла, ожидая продолжения.

— Работы тут непочатый край, — продолжала Мерси, — но если всё сделать с умом, я вижу тут шестизначную сумму.

«Может, просто что-то упало».

Луиза сделала шаг за Мерси, и над головой снова раздался стук. Потом ещё. И ещё — ровно по одному стуку на каждый её шаг. Звук раздавался строго над ней, сопровождая её вдоль коридора. И Луиза узнала этот звук: шаги. Что-то на чердаке шло за ней следом. Что-то совсем маленькое.

— Раньше люди въезжали и сами делали ремонт, — говорила Мерси. Луиза снова замерла, и крошечные шаги над головой — что было ещё жутче — тоже прекратились. — А теперь всем подавай готовое: большую белую коробку, мраморные столешницы, бытовую технику из нержавеющей стали. За это люди готовы выложить любые деньги. Я видела скромные домики даже за пределами этого района: закрашивают всё подряд белилами от «Бенджамин Мур», делают косметику — и просят почти с семью нулями!

Луиза заставила себя идти дальше, чтобы не выглядеть странно. Шаги на чердаке возобновились, возобновив преследование, пока Луиза не подошла к Мерси, присевшей у стены.

— Почему вентиляционная решётка снята? — спросила Мерси, разглядывая дыру в стене. — Что-то с отоплением?

— Да глупость, — пробормотала Луиза. Тишина сверху пугала ещё сильнее, чем шаги. — Я случайно её сшибла, но мы всё поставим на место. И отопление, и кондиционер работают отлично.

— Мелочи — это мелочи, — сказала Мерси, поднимаясь на ноги с хрустом в коленях. — Но въедливые покупатели докапываются до деталей. Насколько старый тепловой насос? Не пора ли менять крышу? Есть ли справка об обработке от термитов...

Прямо над головой что-то со всей силы грохнулось об пол чердака. С потолка посыпалась штукатурная крошка, больно зёрнами полоснув Луизу по спине.

— От термитов? — выдавила Луиза.

— Гарантийное письмо, — закончила Мерси. — У вас тут обязательно должна быть...

Прямо над ними по полу чердака что-то покатилось. Луиза втянула голову в плечи. Всё её существо молило о побеге из этого дома. Мерси подняла палец и указала на потолок.

— У вас там что, белки? — спросила она, и у Луизы от ужаса внутренности сжались в комок.

— Наверное? — пролепетала она.

Мерси внимательно изучила лицо Луизы, а затем перевела взгляд на дверь хозяйской спальни.

— Придётся вызвать дезинсекторов, — заявила она. — И найти документ об обработке от термитов. Там будет указан уровень влажности. Пойдём глянем хозяйскую спальню.

Она открыла дверь и вошла.

— Вообще-то в случае с такими домами я обычно жду весны, — бросила Мерси через плечо, — но этот я готова выставить сразу же, как только вы устраните мелкие недочёты.

Луиза сделала шаг, сжавшись в ожидании новых звуков с чердака, но стояла тишина. Плечи её немного опустились, и она вошла за Мерси в спальню.

— Дезинсекция, покраска, проверка фундамента и теплового насоса, — перечисляла Мерси. — И обязательно надо разобраться с белками.

— Чёрт! — выдохнула Луиза.

Мерси замолчала и уставилась на Луизу. Та замерла, не сводя глаз с угла спальни: там, в своих пышных викторианских нарядах, стояли куклы Марка и Луизы.

— Вот именно такого эффекта у потенциального покупателя быть не должно, — заметила Мерси. — Тебе нужно выгрести отсюда весь этот хлам.

Луиза не могла шевельнуться. Неужели это Марк приволок их сюда? Какая-то идиотская выходка? Она осознала, что Мерси пристально наблюдает за ней.

— Ты тоже ощущаешь здесь какую-то особую атмосферу? — спросила Мерси. — Кажется, будто в доме всё немного с приветом, да?

Луиза волевым усилием вернула себя в реальность.

— Нет, — ответила она. — Я просто забыла, что они тут лежат.

«Продать дом, вернуться в Сан-Франциско, привести Поппи в норму».

— Как бы там ни было, они жуткие, — сказала Мерси и снова принялась делать снимки.

Луиза заставила себя поднять с края кровати чёрный носок, отнесла его в мамину гардеробную, открыла корзину для белья и бросила внутрь. Вид одежды, которую родители больше никогда не надеут, отозвался в душе невыносимой тоской. Мысль о том, что всё это надо стирать, гладить и раскладывать по полочкам — только ради того, чтобы вещи так и остались лежать нетронутыми, — давила тяжелым грузом. Всё это казалось неподъёмным. Ей не под силу было справиться с этими куклами, с чердаком, с чужой жизнью, оборвавшейся на полуслове.

— В Старом Маунт-Плезанте сейчас настоящий ажиотаж, — вещала Мерси, проходя в ванную. — Приезжие с севера выложат любые деньги за новую крышу и крепкий фундамент, но всё должно выглядеть свежо и белоснежно.

В ванной мигнула вспышка.

— Вот это я понимаю — хозяйская ванная, — произнесла она, щёлкая выключателем.

Ничего не произошло.

— Ой, прости, — быстро пробормотала Луиза, чувствовавшая себя нерадивой школьницей. — Это, наверное, лампочка перегорела. Я собиралась поменять. Извини.

Мерси повернулась — сейчас перед Луизой стояла не риелтор, а их двоюродная сестра.

— Всё в порядке, — мягко проговорила она. — Я вам помогу, хорошо? Это же я, Лулу. Подай, глянь.

Луиза заставила себя переставить ноги по ковру и встать рядом с ней в дверном проёме. Мерси наводила камеру телефона на встроенный туалетный столик.

— Какая же эта бандура огромная, — заметила она. — Представляешь, сколько места освободится, когда мы её выкинем?

Изнутри тумбочки кто-то постучал в дверцу. Три коротких, частых удара.

«Выпусти меня».

Мерси и Луиза уставились на тумбу. Луизу прошиб холодный пот.

«Не надо было мне сюда возвращаться. Надо было уехать ещё вчера вечером».

Ей нужно было выбраться отсюда. Она больше не могла выносить этот дом, эти звуки, недоеденные родительские бутерброды, грязную одежду и кукол. Луиза сообразила, что молчит, тупо уставившись на закрытые дверцы. С трудом, будто сухожилия в шее заржавели, она повернула голову к Мерси.

— Трубы, — выговорила она и растянула губы в широкой, безумной улыбке. — Это просто воздух в трубах шумит.

Мерси в полумраке сочувственно улыбнулась ей в ответ.

— Пойдём с Марком поговорим, — сказала она и вышла.

Луиза пошла следом, молясь, чтобы шумы на чердаке не возобновлялись, и пытаясь заглушить чувство, будто куклы Марка и Луизы сверлят её взглядом в спину. Но стоит ей ступить в коридор, как из ванной снова донеслось:

«Стук, стук, стук».

«Выпусти меня».

Она догнала Мерси на улице, когда Марк уже приворачивал фанерный лист взамен разбитого стекла в гаражной двери. Луиза чуть не пересчитала носом землю, снова споткнувшись о пилу.

— Я не говорю, что ты обязан, — долетел голос Мерси, когда Луиза подошла к ним. — Я лишь предлагаю варианты.

— Не надо втирать мне эту дичь, — огрызнулся Марк, швырнув шуруповёрт на землю. — Я сам всё изучил.

— Ну и каков вердикт? — спросила Луиза, с тревогой ожидая ответа.

— Дом замечательный, — оживлённо и бодро произнесла Мерси, будто ничего и не случилось. На высохшем пекане заливались птицы. На свежем воздухе всё происходящее казалось гораздо разумнее и проще. — Нам нужно подготовить кое-какие бумаги и выяснить, когда ваши родители перекрывали крышу, но объект вполне ходовой. Как только дело пройдёт через суд, дайте мне недели две — и я принесу вам реальные предложения от серьёзных покупателей...

Луизе стало интересно, уж не единственная ли она слышала те странные звуки.

— ...вот только я за этот объект не возьмусь, — закончила Мерси.

— Что? — переспросила Луиза.

— Это ещё что за хрень? — взвился Марк. — Мы весь день тут горбатились, потому что ты должна была прийти! Ты же сама заставила меня отдавать Луизе её пятьдесят процентов!

— Пятьдесят процентов, — поправила Мерси. — У дома есть проблемы, а горький опыт научил меня: если дорожишь репутацией, с проблемной недвижимостью лучше не связываться.

— Какие ещё проблемы? — спросила Луиза, хотя уже знала ответ.

— Я говорил Луизе не снимать картины! — буркнул Марк. — С голыми стенами комнаты кажутся меньше.

Мерси принялась загибать пальцы:

— Странные шумы на чердаке, шорох в ванной тумбе, ты перепугалась этих кукол до смерти, да и вообще у дома очень странная аура.

— Я же говорила: мы планировали сделать гораздо больше к твоему приходу, — попыталась возразить Луиза.

— Скажу прямо, — отрезала Мерси. — Посторонние звуки, дурная аура, недавняя смерть ваших родителей... В вашем доме завелась чертовщина, и пока вы с этим не разберётесь, я за продажу не возьмусь.

— Мать твоя женщина, — выдохнул Марк.

— Это... — Луиза попыталась подобрать слова. — Это просто сумасшествие.

И звучало это действительно дико. Совершенно безумно.

«Я не сумасшедшая».

— Ты взвинчена, — сказала Мерси. — Я всё понимаю. Никто не любит дурные вести. Но недвижимость — моя профессия, а продажа дома наполовину состоит из психологии. Неужели вы сами не чувствуете, насколько тут всё странно?

— Я чувствую, — сказал Марк.

— Нет, — отрезала Луиза.

— И я буду дурой, если проигнорирую своё чутьё, — продолжила Мерси. — Но ничего страшного. У меня уже было два похожих сложных объекта.

Луиза почувствовала, что кузина её предала. Отвернулась от неё. Встала на сторону врага.

— Это ужасно бестактно, — произнесла она. — Нам продышаться не дают, наши родители только что умерли!

— Для тебя это не должно быть сюрпризом. Ваша семейка всегда была со странностями.

— Да почему все твердят одно и то же?! — вспыхнула Луиза.

— Очевидно, вам нужно уладить одно неконченное дело, — ответила Мерси. — Но есть специалисты, которые умеют с этим работать. Освятить дом, провести чистку... Всё абсолютно конфиденциально. Они понимают, как огласка может навредить сделке.

— И кто этим занимается? — спросил Марк.

— Я привлекала Маму, — ответила Мерси.

Луиза вспомнила, что у её тёти Гейл был ангел-хранитель по имени Мебахия, который присматривал за ней и помогал находить удобные места на парковке.

— Господи помилуй, — пробормотала она.

— Вот именно, — подхватила Мерси. — Она человек верующий, и, если честно, попросит от вас только небольшое пожертвование — они как раз строят новый центр образования для взрослых. Подумай сама, Луиза! Допустим, ты не веришь в чертовщину — ну и отлично. Всё равно процедура подарит вам чувство завершённости. На тех двух объектах, с которыми я работала, после очищения цена продажи выросла на пять процентов!

— Это что... мама с папой? — глухо спросил Марк. — Кто там ходит?

Мерси снова превратилась из риелтора в их двоюродную сестру.

— Если бы я знала, — вздохнула она и сжала его руку. — Мне так жаль, Марк.

— Ты думаешь... — Марк тяжело сглотнул. — Думаешь, мы сможем их увидеть?

Луиза поняла: это нужно немедленно пресечь. Опасно допускать мысль, что «умер» — это не навсегда.

«Шанс хотя бы на секунду снова их увидеть...»

— Думаю, нам стоит посоветоваться с другим риелтором, — вмешалась Луиза. — Без обид.

— Никаких обид, — отозвалась Мерси. — Но любой скажет вам то же самое. В доме нечисто, и вы не сможете продать его, пока не разберётесь с этим. Даже если вы найдете того, кто закроет глаза, подобные вещи потом обязательно вылезут боком.

Она достала из сумочки ключи от машины, обняла Луизу, заставившую себя окаменеть, а затем порывисто обняла Марка, поглаживая его по спине.

— Мне пора на другой объект, — сказала она. — Вы подумайте и дайте знать. Мама с радостью поможет, особенно родственникам. Она обожает чувствовать себя нужной.

Они проводили её через гараж и остались стоять на подъездной дорожке. Мерси села в машину, весело посигналила им на прощание и уехала.

— Каждый раз, — сказала Луиза. — Каждый. Божий. Раз.

— Я знаю, — отозвался Марк. — Шаг вперёд, два назад. Подумаешь, что дом — это твоя счастливая жила, а потом — бац! — и в нём привидения.

— Я говорю про тебя! — воскликнула Луиза, отступая и увеличивая дистанцию между собой и Марком. — Каждый раз, когда ты мне что-то говоришь, или я даю тебе шанс, или пытаюсь помочь, всё это выходит мне боком. Каждый! Божий! Раз!

— Эй, погоди, — сказал Марк. — Насколько я помню, я вообще-то сделал тебе одолжение, отдав двадцать пять процентов от продажи дома. По закону я был не обязан, но сделал это, потому что я классный парень. Так что если под «выходит боком» ты имеешь в виду «приносит кучу денег», тогда да.

— Казалось бы, я уже должна была усвоить урок, — продолжала Луиза. — Что пребывание в этом доме до добра не доведёт. Что находиться здесь попросту вредно. Но ты канючишь, чтобы я помогла с бумагами, и вот я снова тут — по уши в дерьме. Вы с мамой умеете играть на моих чувствах, как на органе. Мне тридцать девять лет, а я всё ещё ведусь. Какая же я жалкая.

— И что Мерси там увидела? — спросил Марк, оглянувшись на дом.

— Мерси взбесилась, потому что на чердаке что-то упало, а в трубах родительской ванной собрался воздух и они загрохотали, — сказала Луиза. — Невеликая проблема.

Когда она произнесла это, стоя во дворе, проблема и впрямь показалась несущественной.

— Ни разу не слышал, чтобы эти трубы стучали, — сказал Марк.

— В домах такое сплошь и рядом, — отозвалась Луиза.

— Это был просто случайный шум или стучали со смыслом? — спросил Марк.

— Просто обычный стук, — ответила Луиза.

— А это не могла быть азбука Морзе? — спросил Марк. — Вообще-то у духов давняя традиция стучать по столам и стенам для связи.

— В нашем доме, — настаивала Луиза, — нет никаких привидений.

— Говорю тебе, тут атмосфера жуть, — сказал Марк. — Нутром чувствую. И Мерси тоже почувствовала. Мы здесь не одни.

— Да одни мы! — воскликнула Луиза.

— Кажется, кто-то слишком уж горячо протестует, — сказал Марк.

— Цитаты из Шекспира не делают ложь правдой, — отозвалась Луиза.

Глаза Марка округлились.

— Ты что-то видела там вчера, — сказал он, озарённый догадкой. — Вот почему ты сбежала! Это были мама и папа?

Луиза не могла допустить и мысли о том, что в доме водятся призраки. У всего есть рациональное объяснение, надо лишь искать лучше. Белки, которые ей примерещились, шум в трубах, звуки на чердаке, заколоченный люк, куклы Марка и её собственные, исчезновение Папкина из мусорного бака, молоток, трость, авария... У всего на свете есть логическая причина. Этому её научил отец. А всё остальное — опасное, зловещие куклы, нападающие белки и «жуткая атмосфера» — исходило от матери. А Марк был слишком уж похож на маму.

Луиза расправила плечи.

— Неделя выдалась тяжёлой, — сказала она своим самым рассудительным, взрослым голосом. — Поехали по домам, а завтра позвоним новому риелтору. Стоит Мерси прознать, что мы ищем другого агента, она тут же прибежит и всё оформит.

Марк покачал головой.

— Я не буду продавать дом, — сказал он. — Можешь его закрывать.

И пошёл по траве к своему пикапу.

Луиза почувствовала, как волна ярости затапливает её разум.

«Он обманул меня! Он заставил меня вернуться, втянул во всё это, а теперь умывает руки. Нечестно!»

Все проблемы были из-за этого дома. Здесь они провели детство, поэтому каждый раз, оказавшись тут, снова превращались в капризных детей. Если в доме и водились призраки, то лишь призраки прошлого: воспоминания, старые обиды, незакрытые гештальты Марка в отношениях с родителями. Но она-то взрослый человек! У неё есть свой ребёнок. Её главная цель — обеспечить будущее Поппи. И она не позволит Марку всё разрушить. Луиза глубоко вздохнула и пошла следом.

— Марк! — окликнула его Луиза.

Он остановился у противоположного борта своего пикапа и смотрел, как она идёт к нему по траве. Фасад дома выходил на восток, поэтому заходящее солнце сейчас находилось сзади, погружая весь передний двор в тень. Лишь дома на противоположной стороне улицы купались в золотистом свете уходящего дня.

— Марк, — произнесла Луиза, — ты правда думаешь, что в родительском доме водятся привидения? Ты серьёзно веришь, что внутри настоящие призраки?

— Да, — ответил он.

— Я не пытаюсь оскорбить твой интеллект, — сказала Луиза. — Понимаю, что дом кажется жутковатым. Мне он тоже таким кажется. И слова Мерси бьют по нашему уязвимому эмоциональному состоянию, но призраков не существует.

— Я не могу продать дом, Луиза, — сказал он, печально качая головой.

— Тогда дай мне этим заняться, — сказала она. — Тебе даже присутствовать не придётся.

— Как ты думаешь, чьи призраки здесь обитают? — спросил Марк. — Мамы и папы. Мерси сказала, единственное решение — найти того, кто изгонит их духов. Но что тогда с ними станется? Если мы изгоним их душевные сущности, что с ними будет? Они просто исчезнут навсегда? Я не могу взять на себя грех и стереть наших родителей из бытия.

Луиза прижала ладони к капоту пикапа Марка, чтобы сдержаться и не сжать их в кулаки.

— Нет там никаких мамы и папы, — сказала она.

— Я подержу дом пару лет, — ответил Марк. — Может, их энергия со временем рассеется сама собой.

Луиза больше не могла сдерживаться.

— Дерьмо! — выкрикнула она. — Какое же дерьмо! Всё точно как в колледже! Как с теми картами! Как с каждым грёбаным проектом, который ты начинал и бросал на полпути — только потому, что становилось сложно, или ты панически боишься доводить дела до конца, да и мало ли что ещё всю жизнь тебя тормозит! Ты же обещал мне! И Поппи!

— Я же не знал, что наши родители всё ещё здесь! — закричал он ей через капот.

— Их не существует!

— Откуда ты знаешь? «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!»

— Не прикрывайся Шекспиром! — отрезала она. — Есть правда, а есть ложь, и третьего не дано. Есть факты: дома, автокатастрофы, кремация. И есть чушь: призраки, ауры, экзорцизм. И если ты начинаешь путать правду с вымыслом, ты пропал!

— Мы с Мими думаем иначе, — сказал Марк. — И тётя Гейл, судя по всему, тоже. Так что ты в меньшинстве.

— Реальность не определяется большинством голосов! — заявила Луиза. — Тут тебе не выборы! К тому же тётя Гейл верит, что флакончик с водой из реки Иордан лечит её головные боли, так что эксперт из неё так себе.

Заходящее солнце ещё отбрасывало длинные жёлтые лучи по обе стороны дома, но палисадник уже погрузился в сумерки, и воздух становился густым и серым.

— С самого своего приезда ты только и делаешь, что указываешь мне! — сказал Марк. — С первой же минуты командуешь. Но вообще-то душеприказчик здесь я, и я решил не продавать дом.

— Это наш детский дом! Это тебе не «Сияние»!

— Из того же семейства, — сказал Марк сквозь сумерки. — Если бы ты умела признавать, что не знаешь всего на свете, тебе не пришлось бы растить Поппи в одиночку.

— Ты только посмотри, что ты делаешь! — воскликнула Луиза. — Когда тебе не нравится направление разговора, ты тут же переходишь на личности. Ты прямо какой-то эмоциональный абьюзер-осьминог, оплетающий всех своими словесными щупальцами!

— Тебе бы обсудить с психотерапевтом твои метафоры, — сказал Марк. — Органы, осьминоги... Обо многом говорит.

— Нет у меня психотерапевта, — ответила Луиза.

— Это многое объясняет.

— Опять ты за своё! Мне не нужны советы по личной жизни от взрослого мужика, который вкалывает барменом и верит в привидений.

— Сказала женщина, у которой вообще нет личной жизни, — парировал Марк. — Суть в том, что ты ведёшь себя так, словно всё о всех знаешь, но никого не слушаешь. Ты просто раздаёшь ценные указания.

Луиза почувствовала, как голову сдавило такой спазмой, словно череп сейчас расколется.

— Ты обещал мне, — выдохнула она, подавшись к Марку. — Ты сказал, что мы продадим этот дом. Я осталась только потому, что мне нужны деньги для Поппи. Ты не имеешь права менять всё на ходу!

Улица почти полностью погрузилась во тьму. Всё вокруг казалось холодным и зыбким.

— Мой ключ остался у тебя, — сказал Марк. — Не забудь запереть заднюю дверь.

Он открыл водительскую дверь, и свет в салоне озарил его. И только сейчас Луиза по-настоящему разглядела его лицо. Глаза у него блестели от слёз, лицо отекло. Он уезжал, потому что просто не мог смириться со смертью родителей. Не мог их отпустить. Ей нужно было достучаться до него. Марк сел в пикап и захлопнул дверь.

Она вспомнила, как мать учила её манипулировать детьми. И вспомнила про керамическую сосиску.

Луиза распахнула пассажирскую дверь и крикнула:

— Подожди! Не уезжай!

Она оставила дверь настежь и ринулась в погрузившийся во мрак дом. Пронеслась по коридору, мимо кабинета, мимо открытой вентиляционной решётки — прямо в свою старую спальню, где схватила со стола огромную керамическую копилку-сосиску. Монеты внутри со звоном перекатились. Копилка оказалась куда тяжелее, чем казалась: от тяжести прострелило правое плечо и запястье, словно они не выдержат. Луиза вытащила её на улицу и ухнула на переднее сиденье Маркова пикапа.

— Папин сосисочный фонд, — выдохнула она, сбившись с дыхания.

— И что? — спросил Марк с водительского места.

— Она почти полная.

— Ура, — сухо буркнул Марк.

— Там, наверно, долларов пятнадцать или двадцати, — сказала Луиза. — Знаешь, что это значит?

— Это значит, что у нас есть пятнадцать или двадцать долларов, — ответил Марк.

— Это значит «Пицца-Чайниз», — сказала Луиза, точно зная, что ни один Джойнер не сможет устоять перед «Пиццей-Чайниз». — Давай же, папа бы не хотел, чтобы эти деньги пропали даром. Поужинаем и попрощаемся с мамой и папой как следует.

Мать врала им, чтобы не заводить домашнее животное. Луиза врала Поппи, что по воскресеньям «Щенячий патруль» не показывают, потому что «персонажи спят». Теперь она соврёт Марку, чтобы он согласился продать дом.

— Я тоже не хочу изгонять дух мамы и папы, — сказала Луиза, на ходу припоминая всё, что видела в кино. — Давай лучше устроим прощальный ужин с «Пиццей-Чайниз» в нашем старом доме и попросим их мирно, с любовью перейти в иной мир. Мы поможем им понять, что пора всё отпустить и шагнуть к свету.

Марк несколько секунд побарабанил ключами по рулю, а затем замёр.

— Дурак из нас двоих вроде как я, — сказал он, — но даже я знаю, что не стоит возвращаться в дом с привидениями после наступления темноты.

— Это дом нашего детства, — сказала Луиза. — Здесь только воспоминания, а они не могут причинить вред.

— Я бы не был так уверен, — ответил он.

Но он не повернул ключ, не завёл пикап и не уехал. И Луиза всё поняла. Он попался на крючок.

Для их матери не было ничего лучше затяжного праздничного марафона, который начинался на Хэллоуин и достигал кульминации в Новый год традиционным «Пицца-Чайнизом». В тот вечер семья Джойнеров устраивала праздник в каждой комнате. На сей раз мать не готовила: вместо этого они с отцом заказали гору китайской еды и пиццы — любимых лакомств всех гостей, — и это мероприятие окрестили «Пицца-Чайнизом».

Дом был полон гостей, слонявшихся из комнаты в комнату с куском пиццы в одной руке и пенопластовой тарелкой, прогибавшейся под тяжестью кисло-сладкой свинины, в другой. Пришли коллеги с отцовской кафедры, друзья матери по кукольному кружку, прихожане из церкви; Марк и Луиза позвали своих приятелей и устроили отдельные вечеринки в собственных комнатах. Все засиживались до трех часов ночи, глуша дешевое шампанское из супермаркета, от которого отец начинал изъясняться с нелепым французским акцентом.

Это была лучшая ночь в году: все веселье Рождества, Нового года и дней рождения сливалось в грандиозный праздник, вращавшийся вокруг двух величайших кушаний в мире. Ни один Джойнер не мог устоять перед этим зовом. Даже Марк. Не тогда, когда речь шла о прощальном поклоне духам их родителей.

Марк уехал за заказом, а Луиза обустраивала столовую, пытаясь придать дому жилой вид. Она включила лампы в гостиной. Две из них перегорели, а запасных Луиза не нашла, поэтому выкрутила лампочки в бывшей спальне Марка.

Кухонный плафон замигал, так что она выключила его и зажгла подсветку над плитой. Она зажгла люстру над обеденным столом, но там горели всего три лампочки. Подходящих миньонов под рукой не оказалось, и Луиза принесла настольную лампу из своей спальни, поставив ее на кухонную стойку. Это решило проблему полумрака, но исказило тени в столовой. Каким-то образом у нее получилось лишь сделать дом еще более зловещим и похожим на обитель призраков.

Парадная дверь распахнулась. На пороге стоял Марк: на локтях у него висели четыре раздутых пакета с китайской едой, на руках балансировали коробки с пиццей, а на одном пальце болталась упаковка из четырех полулитровых банок пива.

— Поможешь? — с нажимом спросил он.

Луиза забрала пиццу.

— Почему тут такое жуткое освещение? — спросил Марк, сваливая пакеты на кухонную стойку.

— Просто лампочки перегорели, — ответила Луиза, принимаясь разбирать еду. — Ничего страшного.

Они исполнили танец, сотни раз отрепетированный на этой кухне: Марк доставал тарелки, Луиза — приборы, они тянулись друг через друга, уступали дорогу, замирали, давая другому закрыть выдвижной ящик, прежде чем открыть дверцу шкафа.

Наконец она прихватила рулон бумажных полотенец, а Марк обогнул обеденный стол и плюхнулся на свой стул. Стул жалобно заскрипел, когда брат откинулся на задние ножки и прислонился к стене. Луиза села и заметила, что они на автопилоте заняли те же места, на которых сидели всю жизнь: она — спиной к кухне, Марк — спиной к стене. Будь родители живы, мать восседала бы справа от нее, во главе стола ближе к телефону, а отец — спиной к стеклянным дверям на террасу.

Весь стол между ними занимал их «Пицца-Чайниз». В центре высилась коробка из пиццерии «Луна Росса» с маленькой пиццей с черными оливками, луком, зеленым перцем и двойным сыром (выбор Луизы). Под ней находилась вторая коробка — с маленькой гавайской пиццей с курицей барбекю (выбор Марка). А под той — еще одна, с маленькой пиццей «Баффало» с колбасками и канадским беконом (тоже Марка). Коробки пришлось взгромоздить друг на друга, потому что иначе на столе не поместились бы белые картонные контейнеры с кисло-сладкой свининой, жареными креветками, эгг-роллами, крабовыми рангунами, цыпленком Генерала Цо, свиным ло-мейном, брокколи с креветками, куриными крылышками и свиными ребрышками барбекю. Они заказали столько, что ресторан приложил салфеток и палочек на дюжину человек.

— Что ж, — произнес Марк, повышая голос и поднимая банку пива, словно вещал на публику, — мама, папа, это для вас. Мы собрались на последний «Пицца-Чайниз» в вашем доме. Приглашаем вас присоединиться: мы любим вас, хотим, чтобы вы насладились этой ночью и вспомнили все прекрасные моменты, которые здесь произошли.

Луиза ждала продолжения, но потом поняла, что брат ждет от нее ответного жеста, поэтому открыла свое пиво и подняла банку.

— Мы любим вас, — заставила она себя выговорить, обращаясь к пустому дому.

— Мы рады видеть вас за нашим столом, — продолжил Марк с наигранной театральностью. — Потому что это и ваш стол тоже. Давайте разделим эти последние мгновения, прежде чем вы отправитесь в следующее воплощение. За вас!

Он отпил, и Луиза последовала его примеру. Прямо над их головами что-то гулко бухнулось о пол чердака. Марк выглядел испуганным и одновременно взбудораженным; он вытер пивную пену с подбородка.

— Вот что она слышала! — Он уставился на Луизу. — Ведь так? Мерси слышала на чердаке именно это?

Луиза хотела сказать, что это белки, что она уже видела белок в родительской спальне и даже оглушила парочку ракеткой для бадминтона, но вовремя вспомнила про будущее Поппи.

— Похоже, им понравился твой тост, — пересилив себя, проговорила она.

Марк салютовал банкой в потолок, в то место, откуда донесся звук.

— Добро пожаловать, — сказал он, а затем повернулся к столу и переключился на поддельный французский акцент отца: — Пупу сегодня выглядит особенно аппетитно.

Настольная лампа на стойке отбрасывала на Марка и на стену за его спиной все тот же странный, нещадный свет. Кожа на его шее обвисла, а скулы и подбородок тонули в плохо выбритых складках жира. Редеющие волосы торчали во все стороны. Пара вишенок с надписью «Джекпот», вытатуированных сбоку на шее, выглядела поблекшей.

Еда выглядела дешевой и жирной. Оставшись в доме вдвоем, они ощущали лишь холод и пустоту, и Луиза осознала, что ужинает за этим столом в последний раз. Скорее всего, это вообще последний раз, когда она ест вместе с братом. Как только всё завершится, они разойдутся в разные стороны, и семьи Джойнер больше не будет. Но ее собственная семья никуда не исчезнет. У нее всегда будет Поппи.

— И что теперь? — спросила Луиза.

Марк выудил из середины стопки коробку со своей гавайской пиццей, открыл ее и взял кусок.

— Мама с папой сами покажут, — ответил Марк, палочками перекладывая свиной ло-мейн на пиццу. — Наша задача — открыться тому, что случится.

Марк согнул кусок пиццы с лапшой пополам, словно тако, и поднес ко рту. С края свисало несколько коричневых, блестящих от жира нитей лапши. Они задрожали, словно черви, когда Марк откусил огромный кусок.

— М-м-м, вкусно, — пробурчал он с набитым ртом.

Луиза заставила себя подцепить кусок кисло-сладкой свинины радиоактивно-оранжевого цвета. В детстве от одного взгляда на нее у Луизы текли слюнки. Теперь же она казалась размякшим кляром в консервированном соусе. Луиза проглотила кусочек как можно быстрее, но во рту остался неприятный восковой налет.

— И как мы поймем, что души мамы и папы явились к нам сегодня? — спросила Луиза. — Каков наш критерий успеха?

Марк выковыривал полоски курицы барбекю из своего куска.

— Появление призрака вовсе не означает, что человеческая душа выживает после физической смерти, — произнес он на ходу. — Существует теория «каменной ленты», согласно которой сильные эмоциональные переживания оставляют неизгладимый след в окружающем пространстве. И есть элементарная термодинамика: энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Так что происходит с энергией, которую порождают интенсивные эмоции? Она должна куда-то деваться. Это чистая наука.

Луиза не удержалась. Каждый раз, когда кто-то путал понятия «наука» и «магия», у нее мурашки бегали по коже.

— И что же это за энергия? — спросила Луиза. — Магнитная, электрическая, кинетическая? Или какая-то особая, калифорнийская эзотерика, которую в лаборатории никто не фиксировал, но она якобы бурлит внутри нас, секвой и любого живого организма на Земле?

— Тебя ужасно пугают новые идеи, — сказал Марк и отпил пива. — Но ведь люди оставляют после себя след после смерти: коллекции искусства, хлам, который приходится выгребать из их домов, эмоциональные травмы, которые они наносят своим детям. Почему они не могут оставить после себя энергию? Мы выросли здесь, мама выросла здесь, этот дом десятилетиями служил накопителем эмоциональной энергии нашей семьи.

Луиза почувствовала, что готова вступить в спор, но вовремя сменила тактику. Ей требовалось сохранять спокойствие и убедить Марка, что им удалось упокоить духи родителей. Прежде чем она успела опробовать новый подход, Марк произнес:

— Знаешь, она тебя простит.

— Кто? — спросила Луиза, застигнутая врасплох.

— Одна из причин, почему в нашем доме водится чертовщина, — это твой невыплеснутый гнев на маму, — заявил он.

— Погоди, — чересчур резко возразила Луиза. — Ты считаешь, это моя вина?

— Ну есть же традиция, — пожал плечами Марк. — Сверхъестественные явления часто возникают вокруг сексуально подавленных женщин. «Кэрри», «Призрак дома на холме»...

— Ничего я не подавленная! — отрезала Луиза. — И уж точно не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь.

— Вот именно потому, что подавленная, — настаивал Марк. — Я предложил остаться на ночь, потому что подумал, что тебе это пойдет на пользу. Надеюсь, тебе станет легче.

Прежде чем Луиза успела ответить, на телефоне зазвенел будильник. Семь вечера: пора звонить Поппи. Она заставила себя подняться. Сексуально подавленная? Невыплеснутый гнев? Нужно держаться в руках.

— Мне нужно позвонить дочери, — бросила она, направляясь к входной двери.

Луиза вышла на крыльцо. На улице и вправду было теплее, чем в доме. Она отправила сообщение Иэну:

ПОППИ ГОТОВА К ВИДЕОЗВОНКУ? КАК ОНА?

Ей нужно было отвлечь Марка от одержимости призраками и направить его мысли на теплые семейные воспоминания. Ей нужно было дать ему возможность обрести покой этим вечером. Дело было не в «науке», а в том, чтобы помочь ему отпустить прошлое.

Экран телефона Луизы начал гаснуть, но снова вспыхнул.

СЕЙЧАС НЕ ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ, — написал Иэн. — ЕЙ НЕ ХОЧЕТСЯ С ТОБОЙ ГОВОРИТЬ, И Я НЕ БУДУ ЕЁ ЗАСТАВЛЯТЬ.

Луиза тут же набрала ответ. Ее пальцы оставили жирные следы на экране.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ОНА В НОРМЕ? ПОЧЕМУ ОНА НЕ ХОЧЕТ ГОВОРИТЬ?

Появились три точки. Луиза ждала, вытирая пальцы о джинсы.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА СДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ОБЕЩАЛА. ОНА РАССТРОЕНА, ПОТОМУ ЧТО ТЫ СКАЗАЛА, ЧТО ВЕРНЕШЬСЯ ДОМОЙ, А ПОТОМ ПЕРЕДУМАЛА. ПОППИ НУЖНА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ И НАДЕЖНОСТЬ.

Пауза. Три точки. И затем:

У НАС СНОВА БЫЛА МОКРАЯ НОЧЬ.

Луиза сжала телефон так сильно, что он чуть не выскользнул из ее влажных пальцев, словно обмылок. Ей не хотелось быть здесь. Ей хотелось в Калифорнию. Ей нужно было быть с дочерью, а не застревать в Южной Каролине, потакая прихотям безумного брата и кузины. Она сделала глубокий вдох.

«Пусть делают что хотят, говорят что хотят, продают дом когда угодно, общаются со мной или игнорируют — главное, мне оставаться собранной. Кто-то же должен быть взрослым».

Она выдохнула и подумала о будущем Поппи. Сделала еще один вдох, затаила дыхание, пока в легких не закололо, и медленно выдохнула.

«Мне нужно убедить Марка продать дом».

Ничего другого не имело значения.

Луиза заставила себя глубоко дышать в течение тридцати секунд, после чего вернулась в дом. Дом казался ветхим и убогим. Что бы она ни делала с лампами, толку не было. Всё воняло китайской едой и расплавленным сыром. Луиза мечтала принять душ, хотела поехать домой, хотела, чтобы всё это наконец закончилось.

— Всё в порядке? — спросил Марк, жуя и аккуратно держа двумя пальцами половинку эгг-ролла.

«Моя дочь снова регрессирует, потому что я осталась здесь после того, как пообещала вернуться домой, она не хочет со мной разговаривать и снова описалась ночью, а я вынуждена потакать твоим заскокам, прежде чем мне позволят уехать к ней, так что нет, ни черта не в порядке».

— Всё отлично, — ответила Луиза, садясь на место.

Марк встал, чтобы взять еще одну банку пива.

— Почему ты вчера отсюда сбежала? — спросил он из кухни.

Луизе нужно было заняться делом. Она попыталась найти на тарелке хоть что-то, похожее на овощ, и с помощью палочек выловила размокшее соцветие брокколи.

— Разбор маминых вещей дался мне слишком тяжело, — ответила она. — Я оказалась не готова. Это навевает слишком много воспоминаний.

Она снова почувствовала присутствие орды кукол в темном коридоре, прижавшихся к двери мастерской, их незакрывающиеся глаза, замершие во тьме и слушающие их разговор. Почувствовала кукол в гараже, шуршащих и шевелящихся в своих пластиковых пакетах. Почувствовала Рождественский вертеп с белками, пробирающийся сквозь мрак.

Марк захлопнул холодильник и вернулся в столовую.

— Тётя Хани рассказала мне, что мама звонила ей в ту ночь, перед самой аварией, — произнес он, усаживаясь на свое место. — Сказала, что едет в больницу, потому что на папу «напали».

— Потому что у него был приступ, — поправила его Луиза, беря креветку и счищая с нее кляр.

— Ты готова с ходу поверить полуночным бредням девяностошестилетней старухи, — заявил Марк, откидываясь на стуле. Тот опасным образом заскрипел. — Но если мама действительно сказала, что на него кто-то напал, напрашивается вопрос: «Кто именно?». А это подводит нас к вопросу, от которого мы оба уклоняемся: почему они заколотили чердак?

Остатки кляра осыпались. Розовая креветка в пальцах Луизы напоминала таракана-альбиноса. Она брезгливо бросила ее обратно на тарелку и вытерла пальцы бумажным полотенцем.

— Я вчера видела белок в их спальне, — сказала она. — Я ударила по ним ракеткой для бадминтона, парочку оглушила, но они, видимо, устроили гнездо на чердаке.

— Я-то думал, мы сегодня поговорим по душам, — вздохнул Марк.

Луиза почувствовала, что разговор сворачивает в опасное русло. Она попыталась удержать его в прежних берегах.

— По той же причине я и ушла, — сказала Луиза. — Меня перепугали эти белки. Я испугалась, что убила одну из них.

Марк театрально вздохнул.

— Мама с папой не упокоятся, пока мы не погасим дурную энергию в этом доме, — произнес он. — А для этого ты должна быть честной.

— В чем? — спросила Луиза.

— В том, что ты сделала, — ответил Марк.

— Когда? — спросила она.

— Когда мы были детьми, — произнес он. — В том, что ты со мной сделала.

И в тот же миг ситуация окончательно вырвалась из-под контроля Луизы.

«Нет, это нечестно, он не имеет права так поступать!»

— А как насчет того, что ты с нами со всеми вытворял? — спросила она, потому что кто-то должен был положить конец его бреду. — Когда ты вернулся с того лыжного курорта и начал всех терроризировать: орал, кричал, ломал мои вещи, пробил дыру в стене у родителей?

Сколько раз мать звонила ей в Беркли, едва не плача? Луиза знала, что виной всему Марк, но мать всегда его покрывала. Вся их семья всегда его выгораживала.

— Ты был избалованным ребенком, — высказала Луиза, забыв о тактике, — которому все подносили на блюдечке с золотой каемочкой, пока остальным приходилось вкалывать. И ты смеешь винить меня?

— Неужели ты не помнишь? — изумился Марк. — Того, что произошло здесь, когда мы были маленькими?

— Я помню, как ты терроризировал всю семью, — ответила Луиза. — Помню, как ты постоянно ломал мои вещи. Помню, как ты дрался с отцом, и он отдавал последние деньги, чтобы отправить тебя в колледж, а ты бросил учебу в первом же семестре, вернулся домой и сидел у них на шее.

— Ты правда это вытеснила? — спросил Марк, и ее передёрнуло от сочувственного выражения на его лице.

— Что вытеснила? — спросила Луиза, потому что вытеснять было нечего. — Как ты жил в квартире в центре города, которую они оплачивали? Как я застала маму плачущей и разговаривающей с Папкиным, потому что ты относился к ней настолько жестоко, что она считала куклу своим единственным другом? Что именно я, по-твоему, не помню?

— Почему ты так на меня злишься? — спросил Марк. Его голос звучал настолько спокойно и ровно, что ей захотелось его ударить. — Из-за чувства вины?

— Вины? — переспросила Луиза. — Вины за что?

— За то, что ты со мной сделала, — ответил Марк.

— Я ничего с тобой не делала, — отрезала Луиза.

— Луиза...

— Нет! — почти выкрикнула она.

— Ты...

— Это неправда! — выкрикнула она. — Ты снова врешь.

— Ты пыталась меня убить, — произнес Марк.

Это была неправда. Он лгал. Она не пыталась убить Марка.

Это сделал Папкин.

Каждому ребенку на протяжении жизни достается немало мягких игрушек, но основной их состав обычно формируется годам к пяти. Луиза получила Красного Кролика — жесткого, тяжелого, сшитого из темно-красной мешковины — на свою первую Пасху в подарок от тёти Хани. Буффало Джонс, огромный белый бизон с воротником из мягкого пушистого меха, приехал вместе с папой с конференции по денежно-кредитной политике в Оклахоме. Дамбо, бледно-голубую копилку из твердой резины со съемной головой в форме диснеевской звездочки, Луиза приметила в комиссионном магазине и объявила «своей», когда ей было всего три года. Хеджи-Хогги, плюшевый ежик, приготовленный кому-то на Рождество, достался ей от кассирши в супермаркете: Луиза так влюбилась в игрушку, стоя в очереди, что заново заговаривала с ней при каждом походе за продуктами.

Но вожаком среди них был Папкин.

Папкин полюбился Луизе из-за того особого внимания, которым его одаряла мама. Мама не расставалась с ним с тех пор, как была в возрасте Луизы, и искренне обрадовалась, когда дочь выбрала его в качестве нового лучшего друга. Стоило Луизе просунуть руку внутрь Папкина, и кукла оживала. Она брала его с собой на автомобильные прогулки, где он высматривал всё в окно и восхищался миром; они сидели на полу в гостиной и рассказывали друг другу истории; он ходил с ней в библиотеку и помогал выбирать книги. Мама вплетала Папкина едва ли не в любой разговор.

— Чем сегодня занимался Папкин? — спрашивала она и внимательно слушала ответ Луизы.

— Как думает Папкин, это будет весело? — интересовалась мама каждый раз, когда папа объявлял о поездке на пляж или в Альгамбра-Холл.

Луиза лишь истолковывала мысли Папкина, переводя их для взрослых, но это всегда были именно его мысли. Она никогда не притворялась Папкиным, никогда не говорила от его лица — его мысли возникали в ее голове уже готовыми, и если она что-то улавливала неверно, Папкин сам ее поправлял.

В одну дождливую субботу всё пошло наперекосяк.

Дождь лил не переставая уже целую неделю, и воздух в доме казался тяжелым и сырым. Папа весь день пытался работать, пока мама давала урок музыки в гостиной. Луиза изо всех сил трясла кофейной банкой с монетами, точно маракасом, и вопила «Паук!» во всё горло, а Марк остервенело колотил деревянной ложкой по перевернутой кастрюле — и всё это вряд ли помогало папе высчитывать запасы зерна в Советском Союзе.

Ужинали рано. Люстра над обеденным столом едва разгоняла густеющие тени, и Марк впервые ел вместе со всеми, а не заранее, как обычно. Луизе это нововведение не нравилось: из-за него родители постоянно ссорились. Марк выплюнул на пол кусок курицы, и взрослые сцепились из-за правила пяти секунд. Потом папа спросил, почему Луиза должна давиться кесадильей, которая ей явно не по вкусу, вместо того чтобы поесть куриных наггетсов за компанию с Марком. Мама с папой пререкались без конца, пока у Луизы не раскололась голова.

Позже, когда ее уложили в постель, Папкин произнес:

«Папкину это не нравится. Нет, нет, нет. Этот мелкий никуда не годится. Он всё меняет. Папкин очень злится».

— Перестань, — прошептала Луиза в темноту: ей строго запрещалось говорить, что она не любит младшего брата.

«Папкин так сильно злится», — сказал Папкин.

— Ты меня пугаешь, — призналась Луиза.

«Иногда Папкин так злится, что хочет сделать что-нибудь очень плохое».

— Не говори так, Папкин, — попросила Луиза. Она почувствовала, как слезы выкатываются из глаз и стекают по вискам. — Я люблю тебя, Папкин. Я не хочу, чтобы ты злился. Марк уже большой, вот и сидит за столом со всеми. Мама сказала, так и надо.

Папкин молчал до самого утра, но Луиза знала: он затаил злобу.

Сначала она думала, что это её вина. Каждое утро она просыпалась и находила друзей разбросанными по полу лицом вниз, а Папкина — у себя на руке. Когда Луиза извинялась и спрашивала, что случилось, Буффало Джонс, Красный Кролик, Хеджи Хогги и Дамбо хранили молчание, но это было не спокойное, а тяжёлое молчание. Казалось, они слишком напуганы, чтобы говорить. Они боялись Папкина. И вместо того чтобы злиться на него, Луиза начала злиться на свои остальные мягкие игрушки, потому что сама тоже стала бояться Папкина.

— Почему ты позволил ему вытолкнуть тебя из кровати, глупый кролик? — спрашивала Луиза, встряхивая Красного Кролика с каждым словом. — Ты должен был оставаться под одеялом. Плохой кролик. Плохой, плохой кролик.

Затем она повернула Красного Кролика лицом к стене в наказание.

Папкин будил её посреди ночи, прижимаясь к лицу холодной влажной тряпкой, извиваясь всю ночь напролёт и тревожа сон каждым своим движением. Наконец, однажды ночью, уставшая и раздражённая, Луиза приняла меры. Папкина было труднее всего обнимать, поэтому Луиза больше всех любила Дамбо; когда же она вернулась из ванной и обнаружила слонёнка на полу с оторванной головой, а Папкина — восседающим на её подушке, по телу Луизы прокатилась волна ярости.

— Ты плохой! — прошипела она, схватила Папкина и понесла его к шкафу. — Никто другой! Ты занимаешь всё место и выталкиваешь остальных. Плохой Папкин. Тебя нужно наказать.

Она запихнула его в пластиковый контейнер внизу шкафа, захлопнула створки и изо всех сил натянула резинку через обе ручки, чтобы запереть их. Затем она приладила голову Дамбо обратно и осторожно забралась в постель, прижав игрушку к себе.

Луиза проснулась в темноте. Оранжевый отблеск уличного фонаря снаружи разлился лужей посреди пола. Она снова услышала звук, разбудивший её: глухой стук полой пластмассы, осторожное бряцание игрушек в шкафу.

Что-то мягко толкнулось в нижнюю часть дверец шкафа. Темнота затуманила зрение, и сквозь рой чёрных мушек она разглядела створки; ей показалось, будто одна из дверей начала раскачиваться взад-вперёд, проверяя резинку на прочность.

«Пожалуйста, держись, пожалуйста, держись, пожалуйста, держись», — повторяла она про себя раз за разом, потому что знала: это Папкин, и он очень зол. Его ярость ощущалась во всей комнате.

Она отвела взгляд от дверцы шкафа, бросив быстрый взгляд на друзей — единственных, кто мог ей помочь, — и тут же слизистые пересохли, а во рту стало полно песка: все они стояли лицом к стене. Повернувшись к ней спинами. Никто из них не мог противостоять Папкину. Луиза осталась одна.

На другом конце комнаты резинка лопнула, и дверца шкафа с приглушённым звуком поехала по рельсам. Она не стала смотреть. Не хотела видеть Папкина. Если она увидит Папкина, то умрёт.

«Я могу добежать до двери», — подумала она. «Я быстрее Папкина, у него нет костей, его ножки слишком мягкие».

Она сбросила одеяло и села, но было уже поздно.

В мгновение ока Папкин метнулся через чёрную щель между распахнутыми створками шкафа; его тряпичное тело пригнулось к земле, и он стремительно побежал на коротких ручках и ножках прямо к кровати. Затем он исчез, и она услышала медленный скрип у изножья; одеяло сдвинулось, сползло, стало тяжелее, и над краем кровати показалась макушка Папкина. Вот уже его мягкая маленькая рука легла ей на лодыжку, и он потащил себя вверх по её телу, не сводя чёрных глаз с её глаз.

Его тело двигалось по её телу с тошнотворной гибкостью, и казалось невыносимо тяжёлым. Она зажмурилась, когда этот вес переместился на бёдра, перевалил через колени, пополз вверх по животу и добрался до рёбер. Наконец он остановился, и она почувствовала, как он устроился прямо под подбородком, вдавливаясь в горло и затрудняя глотание.

«...пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...» — шептала она. «...пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...»

Выбора не было. Она открыла глаза. Маниакально улыбающееся лицо Папкина смотрело на неё с расстояния двух дюймов. Тот же маленький чёрный язычок, тот же курносый нос, то же бледное лицо, но сквозь эти чёрные глаза на неё смотрело ещё что-то. Что-то неподвластное ей, и Луиза поняла, что осталась в своей комнате один на один с чем-то по-настоящему опасным.

Лицо Папкина исказилось, сложилось изнутри, издав ужасный пустой звук, и его маленький рот раскрылся шире, чем она когда-либо видела. Луиза подняла руки к подбородку, пытаясь заслониться, но он наклонился вперёд, схватил пальцы её правой руки своими тупыми культяпками и опустил зияющую пасть на кончик одного из пальцев. Внутри его рта было холодно. Луиза попыталась отдернуть палец, но Папкин укусил. Сильно.

Края его рта давили на кончик пальца с постоянным, нарастающим усилием, превосходящим всё, что, по мнению Луизы, она могла бы вытерпеть, но она знала: если издаст звук, будет ещё хуже. Она почувствовала, как кость сдавилась, словно Папкин собирался откусить кончик, а затем он остановился.

Луиза жадно втянула воздух в опустевшие лёгкие и всхлипнула от облегчения. Папкин поднял голову, позволив пальцу выскользнуть изо рта, и тот пульсировал от боли.

«Ты будешь делать то, что скажет Папкин», — сказал он ей, «иначе Папкин сделает тебе больно».

Луиза уже ходила в детский сад и знала, что взрослые в таком тоне ожидают только одного ответа.

— Да, Папкин, — прошептала она.

Папкин дёрнулся от удовольствия и пополз по её пульсирующей руке, погружаясь в голодную дыру своего тела; она чувствовала, как он напрягается и волнообразно обвивает предплечье, хватаясь и держа намертво. Затем он снова устроился под подбородком, прижавшись к шее.

«Папкин будет так веселиться», — прошептал он.

Сначала Луиза боялась того, чего он от неё требовал, но вскоре поняла, что вещи, которые велел делать Папкин, были забавными. Она толкала Марка в спину, когда тот ковылял к машине, и он падал лицом в траву, а ей приходилось помогать ему встать. Мама с папой были довольны, когда она это делала. Говорили, что она хорошая помощница и чудесная старшая сестра. Однажды Папкин велел ей положить мамины ключи от машины в подгузник Марка. В другой день уговорил насыпать соли на пластиковый столик в столовой и сказать Марку, что это сахар. Он слизнул её, потом открыл рот, и густая жёлтая рвота потекла по подбородку и на комбинезон.

К её удивлению, чем больше забавных вещей она вытворяла с Марком, тем сильнее он хотел быть рядом с ней. Он ходил за ней повсюду. Приносил ей свои игрушки. Молча наблюдал, как она играет. Лип к ней. Возможно, она и принадлежала Папкину, зато Марк принадлежал ей.

Рождество раньше было любимым временем года Луизы. Папа пёк свой штоллен, и хотя никогда не было достаточно холодно для снега, камины горели круглосуточно, а люди сгребали листья и сжигали их кучами перед домами. Рождественские венки ярко зеленели на фоне красных входных дверей, а через окна гостиных виднелись мерцающие ёлки. Серые дни, пропахшие дымом и горелыми листьями, сменялись ясными, солнечными днями с ароматом хвои.

Луиза любила рождественские визиты. Люди зажигали красно-белые полосатые свечи и гирлянды, пекли печенье, и в их домах пахло свежей древесиной, тёплым кирпичом, сосновой хвоей и размягчённым сливочным маслом. Луизе дарили невероятные вещи: шоколадки «Hershey’s Kisses», имбирных человечков, конфеты в шуршащем целлофане и музыкальные открытки с младенцем Иисусом, исполнявшие гимн «Что за Дитя?», стоит их только открыть. Ей каждый раз не верилось, что и в следующем доме ей тоже вручат подарки, но хозяева осыпали её ими снова и снова. А Марк всё равно не понимал, что делать со своими вещами, так что ей доставалось вдвое больше.

Подарки от супругов Кэлвин были самыми лучшими. Кэлвины были совсем старенькими и бездетными, а Луизу знали с самого младенчества, поэтому всегда дарили ей вещи, которые, по мнению мамы, были «чересчур роскошными». В этом году они приехали к Кэлвинам в сочельник — это был последний визит в сезоне. Вечером они будут есть горячие бутерброды с сыром и томатный суп (мама брала перед Рождеством передышку, пока не началась целодневная готовка святков), а в полночь отправятся в церковь на службу при свечах. Потом лягут спать, заглянет Санта, наступит само Рождество, разворачивание подарков... Наедут двоюродные братья и сёстры, прогостят до самой ночи, привезут кучу домашних кушаний под крышками, и можно будет есть сколько душе угодно! Визит к Кэлвинам знаменовал собой конец официальных визитов и начало двух дней сплошного веселья.

Патриция и Мартин Кэлвин жили в бунгало в конце Пит-стрит, возле старого полуразрушенного моста, на просторном участке с длинной подъездной дорожкой. Луизе всегда казалось, будто они едут куда-то далеко за город, хотя до их дома было меньше мили. Мама припарковалась на дорожке, повернулась проверить, надеты ли шапки и варежки, застёгнуты ли куртки, а потом выставила детей из машины. Они затопали по промёрзшему газону и позвонили в дверь.

Мистер Кэлвин отворил дверь и впустил гостей. Внутри было тепло, пахло еловыми ветками, горели гирлянды и камин, наполняя всё вокруг мягким оранжевым свечением. Мистер Кэлвин достал из-под ёлки две коробки. Луиза усадила Папкина рядом с собой и осторожно сдёрнула обёрточную бумагу, под которой оказался спирограф. Она провела пальцем по большим выпуклым буквам на крышке, открыла её и замерла: внутри лежал розовый зубчатый венчик, жёлтая линейка и разноцветные колёсики, каждое в своей ячейке. У неё от перехватившего дыхание пересохло в горле.

— Спасибо, мистер Кэлвин, — произнесла она. — Спасибо, миссис Кэлвин.

— Марти, — вмешалась мама, — это уж слишком.

— Тебе нравится, милая? — спросил мистер Кэлвин.

— Это просто сокровище, — ответила Луиза.

Ей не хотелось вынимать детали, пока она не окажется дома, где сможет всё аккуратно разложить и не потерять ни единого колёсика. Поэтому Луиза просто сидела, раз за разом открывая коробку, разглядывая содержимое и поочерёдно касаясь гладких пластмассовых краёв. Марку достался детализированный игрушечный грузовичок фирмы «Hess» — из тех, что давали на заправке за пять купонов и пять долларов. Он плюхнулся на попу и принялся катать машинку по ковру. Тем временем мама заговорила с миссис Кэлвин о её здоровье.

— Врачи говорят, вырезали всё подчистую, — делилась миссис Кэлвин. — Просто хотят перестраховаться.

— А вы знали, что наш задний двор за ночь превратился в ледяное царство? — обратился мистер Кэлвин к Луизе и Марку. — Выглядит прямо как сказочная страна! Вы когда-нибудь бывали в сказочной стране?

Луиза покачала головой.

— Почему бы тебе не сходить с братиком во двор и не посмотреть? — отозвалась мама с дивана. — Только обязательно держи Марка за руку.

— Хорошо, мама, — ответила Луиза.

— А потом возвращайтесь и нарисуйте нам картинку, — добавил мистер Кэлвин.

Это означало, что они задержится здесь надолго, и Луизе нравилось чувство уюта от осознания, что они устроились в тепле и спешить больше некуда. Она поднялась, и Марк тут же бросил грузовик, подскочил на ноги и вцепился в её ладонь.

— До чего же он любит старшую сестру, — умилилась миссис Кэлвин. — Возвращайтесь, а я сварю вам настоящего какао.

Луиза не совсем понимала, что значит «настоящее какао», но звучало заманчиво — а какао плохим не бывает. Она помогла Марку влезть в его особый серебристый космический пуховик, надела свою куртку и, разумеется, взяла с собой Папкина, надев его на правую руку.

Они вышли через кухню на улицу и действительно оказались в сказочной стране.

Это уже потом Луиза узнала, что мистер Кэлвин специально оставил на ночь включённым садовый разбрызгиватель, чтобы всё застыло, но в тот момент ей казалось, будто они шагнули в иной мир. Сосульки свисали с голых ветвей, ледяная корка сковала траву. Стволы деревьев были заключены в прозрачные футляры, а хрустальная глазурь превратила листья кустарников в застывшие зелёные самоцветы.

Луиза с Марком осторожно пошли по остекленевшему двору, ломая сосульки и облизывая их кончики — те отдавали металлическим привкусом водопроводной воды, бежавшей летом из поливочных шлангов. Они исследовали всю заиндевевшую лужайку, пока Папкин не произнёс:

«Хочу ещё льда».

Луиза знала, где найти ещё.

«Возьми мелюзгу», — велел Папкин. Луиза протянула руку, сжала пальчики Марка и пошла к деревьям на краю участка. Вскоре дом скрылся из виду. Они пробирались по замёрзшей, кочковатой земле между голыми стволами, пока не спустились в небольшую ложбину с высокой пожухлой травой, где ютился пруд Кэлвинов. Луиза никогда не видела целого замёрзшего пруда. Ледяное дыхание исходило от воды волнами, отчего стягивало кожу на лице. Они втроём — Луиза, Марк и Папкин — заворожённо смотрели на него.

Ледяная корка застыла буграми и волнами, а в самой середине пруд и вовсе не схватился. Там зияла рваная майна, наполненная густой, тяжёлой водой — такой же холодной и беспросветной, как открытый космос. Мутный лёд покрывал пруд сплошной пеленой, с вмёрзшими по краям ветками и сухими листьями.

«Я фигурист!» — заявила кукла, и Луиза без колебаний шагнула на лёд. Холод моментально пробился сквозь тонкие подошвы её туфель. Под ногами глухо и жалобно затрещало.

— Я фигурист, — повторила она и проскользила вперёд.

Луиза качнулась, теряя равновесие, но устояла. Чуть присела и скользнула ещё раз. Лёд повёл её за собой; хотя она продвинулась всего на пару дюймов, возникло жутковатое чувство потери контроля.

Марк наблюдал за ней, в азарте приседая и подскакивая. А потом тоже шагнул на лёд. Край тут же подломился под его весом, и пятка синего старенького кроссовка, уйдя вниз, потемнела от воды. Луиза сошла со льда на ломкую сухую траву и схватила брата за руку.

— Ставь ногу сюда, — произнесла она и помогла ему залезть повыше, на прочную корку.

Малыш пошатнулся, но Луиза удержала его одной рукой. Он выпрямился.

— Ты настоящий олимпийский фигурист! — крикнула она и разжала пальцы. Марк расплылся в такой широкой улыбке, что щёки чуть не лопнули. — Иди туда, где ровно, — подсказала она.

Марк семенящими скользящими шажками пошагал к чёрной промоине в центре пруда. Замер и повернулся к Луизе.

«Иди дальше», — велел Папкин.

— Иди дальше, Марк, — улыбнулась Луиза.

Он сделал ещё пару шагов и снова обернулся — сбивчиво, неуверенно, словно догадался, что ушёл слишком далеко.

«Ещё капельку», — шепнул Папкин.

— Ещё капельку, — повторила Луиза.

Малыш шаркающим шагом продвинулся ещё на два шага, повернулся и попытался улыбнуться. Луиза ободряюще улыбнулась ему в ответ.

«На одной ножке!» — скомандовал Папкин.

— Как настоящий фигурист: встань на одну ножку, — сказала Луиза и подняла ногу, показывая пример.

Марк приподнял левую ногу над льдом едва на пару сантиметров, и с тонким звонким треском его правая нога ухнула сквозь провалившуюся корку прямо вниз. Чёрная пасть воды мгновенно сомкнулась над ним, и Марк исчез. Луиза опустила ногу и подставила Папкина повыше, чтобы ему было лучше видно.

Голова Марка вынырнула на поверхность. Он бешено молотил руками по воде, но ледяная жижа затекла в его серебристый космический комбинезон, увлекая назад и на дно. Братик раскрыл рот в попытке закричать, но чёрная вода хлынула внутрь, затыкая ему горло. Пока Папкин, не моргая, уставился на Марка, Луиза обернулась к дому. Отсюда дом не просматривался — а значит, и они не могли видеть её.

Марк барахтался и бился в центре полыньи, словно тонущий зверёк, пытаясь удержать нос над водой. Потом по глади пошли круги, и он окончательно ушёл под воду. Луиза смотрела, не отрываясь, но он так и не всплыл. Они с Папкиным молча гипнотизировали взглядом воду, пока та снова не успокоилась.

— Папкин замёрз, — пожаловалась кукла.

Луиза развернулась и пошла обратно сквозь деревья, через скованный льдом задний двор, прямо к дому и кухонному крыльцу. Ни разу не оглянувшись на пруд. Она отворила кухонную дверь и шагнула в уютное тепло, которое тут же обожгло онемевшее лицо.

Взрослые в гостиной всё так же обсуждали здоровье миссис Кэлвин. Луиза тихонько прошмыгнула у них за спиной и уселась у камина рядом со своим спирографом. Она снова погладила выпуклые буквы на крышке. Вскоре миссис Кэлвин обратила на неё внимание.

— Готова погреться горячим какао? — спросила она.

— Да, пожалуйста, — ответила Луиза. — А Папкину дадите чашечку?

— Отчего же не дать, — улыбнулась миссис Кэлвин. — Главное, чтобы он не пролил.

— О нет, — заверила Луиза. — Он очень аккуратный.

Мама оглянулась вокруг.

— А где Марк? — спросила она.

Папкин выручил её.

«В ванной», — сказал он.

— В ванной, — повторила Луиза.

— Один? — уточнила мама.

«Я не знаю», — шепнул Папкин.

— Я не знаю, — пожала плечами Луиза.

— Марк? — окликнула мама в сторону кухни, потом поднялась. — Марк? — позвала она уже в прихожей.

Выйдя в коридор, она снова позвала сына.

«Спроси, есть ли там маленькие зефирки», — велел Папкин Луизе.

— Миссис Кэлвин? — спросила Луиза. — А в настоящем какао будут маленькие зефирки?

Но на Луизу уже никто не обращал внимания.

Миссис Кэлвин осталась с ней, и они вместе смотрели сквозь стеклянную дверь кухни, как мистер Кэлвин бежит со двора — мокрый до пояса, неся на руках Марка, с серебристого костюмчика которого стекают струи воды. Мама бежала следом, крича прямо в лицо мальчику. Луиза никогда раньше не видела, чтобы человеческая кожа становилась синей.

Мистер Кэлвин с мамой умчались с Марком в больницу, а миссис Кэлвин осталась сидеть с Луизой. Она почти не разговаривала. Луиза напомнила про какао, но миссис Кэлвин, похоже, совсем забыла об обещании. Вскоре приехала Тётя Хани и забрала Луизу к себе, где девочка и провела следующие две ночи. Когда родители вернулись из больницы вместе с Марком, Луизе строго-настрого запретили заходить в его детскую.

В первую же ночь Луиза уселась с Папкиным на пороге своей спальни, прислушиваясь к голосам родителей за дверью их комнаты.

— На её глазах брат ушёл под лёд, — говорил папа. — Она просто в шоке.

— Но почему она соврала? — не унималась мама.

— Может, она и сама не поняла, что произошло, — успокаивал папа.

— Она что, не видит разницы между младшим братом, который пошёл в туалет, и братом, тонущим в пруду?! — вскричала мама.

Дальше слова разобрать не удавалось, лишь слышались мамины навзрыд рыдания. Зато Папкин был невероятно доволен тем, что Луиза послушалась его совета, и от этого у девочки становилось тепло на душе — пусть даже Рождество пролетело мимо.

— Мы отпразднуем в январе, — объяснил папа, — когда братику станет получше.

На следующий день её привели в комнату Марка. Мама стояла в дверях словно тюремный надзиратель — скрестив руки на груди и не сводя с неё глаз, а папа, положив ладонь ей на плечо, подвёл к кровати брата. На тумбочке пыхтел увлажнитель воздуха, извергая густое белое облако пара. В его клубах Марк казался крошечным и бледным на своих простынях с цирковыми рисунками. Едва заметным движением он выпростал одну руку из-под одеяла и положил её ладонью вверх. Папа слегка подтолкнул Луизу, и та сделала шаг к кровати, слушая, как дыхание Марка клокочет и свистит в забитом мокротой горле. Она протянула руку и коснулась его пальцев — ладошка оказалась липкой и холодной.

Луиза прислушалась к его сиплому дыханию. Затем высвободила свою руку и спросила, можно ли ей пойти поиграть к себе.

— Она просто напугана, — шепнул папа маме, когда Луиза проходила мимо них в двери.

Папкину захотелось в гостиную, и он принялся извиваться на её руке. Она не обратила на него внимания. И чем сильнее он дёргался, тем равнодушнее ей становилось.

Ей срочно потребовался Дамбо — он всегда был добрым и ласковым. Забравшись коленями на кровать, она потянулась к плюшевому слонёнку, но едва её пальцы коснулись игрушки, как голова Дамбо отвалилась и с глухим стуком покатилась по покрывалу. Луиза потянулась к Красному Кролику, но тот отвернулся к стене. Затаив дыхание, она тронула Бизона Джонса — игрушечный бизон забился в мелкой дрожи. Хеджи-Хогги свернулся в тугой клубок и тихо заскулил.

— Я просто сделала то, что велел Папкин, — прошептала она им. — Я не сделала ничего плохого.

Игрушки молчали. Луиза и представить не могла, что можно испытывать такое всепоглощающее одиночество. Она свернулась калачиком на кровати, обняв оторванную голову Дамбо.

— Отнеси меня в гостиную, — потребовал Папкин.

Луиза была плохой девочкой.

— Дурочка, — сказал Папкин. — Ничего тебе не будет.

Луиза оказалась настолько плохой, что даже её собственные плюшевые звери возненавидели её. Они больше никогда не поверят ей. Никогда с ней не заговорят. Единственным её другом останется Папкин — но он будет щипать, кусать её и заставлять делать всё, что вздумается. Она никогда больше не станет прежней Луизой. Он поработит её, подчинит своей воле, превратив в послушное продолжение Папкина.

— Мне скучно! — в голосе Папкина зазвенела злость.

Луиза встала с кровати и понесла Папкина в гостиную, где папа проверял какие-то бумаги на диване под классическую музыку по радио.

— Папкин хочет послушать музыку, — сказала она, и папа кивнул, не поднимая глаз от документов.

— Конечно, милая, — отозвался он.

Луиза усадила Папкина на диван и ушла в гараж. Там на полке она отыскала садовую лопатку. С ней она выскользнула в самый дальний угол заднего двора, куда никто никогда не заглядывал, подошла к одинокому дереву и принялась копать. Поначалу мёрзлая земля поддавалась с трудом, но девочка упрямо вгрызалась в грунт, пряча свои мысли глубоко-глубоко, чтобы Папкин ни о чём не догадался. Выкопав яму глубиной по локоть, Луиза вернулась в дом и забрала Папкина с дивана. Когда она принесла его на дальний край двора и кукла увидела яму, Папкин всё понял. Он извивался, брыкался и пытался царапаться, но она сжала его из всех сил обеими руками.

— Нет, Луиза! — заверещал он. — Ты плохая девчонка! Ты плохая, плохая, плохая! С тобой больше никто никогда не будет играть! Тебя бросят и уедут, тебя бросят и забудут!

Она не слушала. Луиза знала, что должна сделать: заставив себя онеметь изнутри, она просто выполняла задуманное. По щекам текли слёзы. Папкин визжал и кричал, пока она сбросала его в яму. Он пытался выкарабкаться наружу, но она намертво засыпала его землёй.

Осознав, что выбраться не удастся, Папкин зарыдал. Луиза ещё быстрее закидывала его землёй, пока крики не перешли в глухое хныканье. Даже когда холмик сравнялся с землей, она всё ещё слышала этот плач.

— Пожалуйста, Луиза, за что? За что? Не оставляй Папкина одного, Луиза... Пожалуйста! Здесь темно и холодно, Папкину страшно... пожалуйста...

Голос раздавался за спиной, пока она шла через двор. Она заставила себя не обращать внимания на плач, и постепенно тот стал затихать.

В гараже она аккуратно вернула лопатку на полку. Когда Луиза шагнула обратно в тёплый дом, всхлипы затихли окончательно.

Луиза уселась на диван рядом с папой и заставила себя смотреть в окно на редкие проезжавшие машины, дожидаясь ужина. Она запретила себе думать о произошедшем, полностью опустошив свой разум.

В ту ночь она расставила свои мягкие игрушки по полкам и сама улеглась спать. Больше они с ней никогда не разговаривали.

— Да меня там даже не было! — сказала Луиза, обращая всё в шутку, в очередную забавную байку о брате. — Ты всё неправильно помнишь.

«Ты мерзкая!» — завопил у неё в голове Папкин. «Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая, и никто больше никогда не захочет с тобой играть!»

— И как же, по-твоему, всё было? — спросил Марк.

Они сидели друг напротив друга под резким, слепящим светом настольной лампы. Воздух в доме казался сырым и быстро остужал еду: пицца выглядела засохшей и черствой, китайская лапша застыла в картонных коробочках.

— Мы играли у них во дворе с сосульками на поливалке, — ответила Луиза, судорожно цепляясь за свою версию. — А ты ушёл к пруду и провалился. Я даже не знала, где ты.

— Всё было вообще не так, — отрезал Марк.

«Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая...»

— Тебе было два года, — сказала Луиза. — Я и не думала, что ты вообще это помнишь.

— А ты и не спрашивала, — ответил он. — Конечно, тебе было бы удобнее, если бы я всё забыл. Никто в семье об этом не заикался, потому что всем так проще — сделать вид, будто ничего и не было.

— Мы были детьми, — сказала она. — Это был ужасный несчастный случай, а в детстве всякое бывает.

— Я всю жизнь ждал, что хоть кто-нибудь заговорит об этом, — сказал Марк. — Что хоть кто-то из вас признает, что это произошло. Но вы все молчали.

— Признает что? — перебила Луиза. — Ты ещё комиссию по установлению истины и примирению созови! Из-за того, что я сколола зуб, или из-за того, что у тебя кровь из носа пошла, потому что ты в нем расковырял? Ты ушёл к пруду и провалился под лёд. Да, это было страшно, но это просто несчастный случай!

— Я видел, как ты повернулась и ушла, — сказал Марк. — Спорим, ты и не думала, что я замечу, а я всё видел.

«Ты даже не представляешь, насколько всё хрупко, — подумала Луиза. — В один прекрасный день у тебя в голове что-то щёлкает, и вот ты уже проваливаешься под лёд, а куклы указывают тебе, как жить. И если ты свалился в эту кроличью нору, значит, твой разум сломан и назад дороги нет».

— Мне жаль, что в твоей памяти всё осталось именно так, — натянуто произнесла Луиза. — Должно быть, это ужасно. Но на самом деле всё было иначе.

— Хватит указывать мне, что я помню, а что нет! — гаркнул Марк. Его голос эхом отскочил от стен, прозвучав резко и металлически.

— Марк, — попыталась мягче начать Луиза, вкладывая в голос максимум сочувствия, — память устроена очень сложно...

— Я помню, каким тяжелым всё стало, — перебил он. — Помню, как меня затягивала вода, как было холодно — так холодно, что кожу жгло. Мне больше никогда в жизни не было так холодно! Я помню, как открыл рот, чтобы вдохнуть, а у воды был медный вкус. Помню вспышку серого неба, кромку льда и то, как ты смотришь, как я тону... А потом ты просто повернулась и ушла. Это мое самое первое воспоминание в жизни. Ты бросила меня тонуть!

— Нет, — перебила его Луиза. — Всё было не так!

Она чувствовала себя как мультяшный койот, бегущий по воздуху над пропастью: единственное, что удерживало её от падения, — это слепая уверенность в том, что под ногами всё ещё твердая земля.

— Ты думала, я ничего не помню, — сказал Марк. — Вы с мамой и папой решили: если молчать, всё само рассосется. Но я помню.

— Когда я не смогла тебя найти, я сразу побежала в дом и позвала маму с мистером Кэлвином! — ответила Луиза. В памяти всплыло, как она сидела у камина, пока с дивана доносился негромкий гул взрослых голосов. Вспомнился новенький «Спирограф», который она разложила перед собой — такой новенький, аккуратный и правильный.

«А где Марк?»

«На горшке сидит».

«Ты мерзкая, мерзкая, мерзкая...»

— Тебе было пять лет, — безжалостно чеканил Марк. — Ты сама велела мне идти на лёд, а когда я провалился, бросила меня тонуть! Тебя должны были отправить к психиатру за попытку убийства, но вместо этого все сделали вид, будто ничего не было. Потому что Луиза у нас идеальная.

От страха Луиза разозлилась.

— Ой, да неужели? Единственный рыцарь правды найдется! — огрызнулась она. — Никто не помнит событий двухлетнего возраста!

Марк сдёрнул застывший пласт сыра с куска пиццы.

— Мне было четырнадцать, когда мы поехали от церкви в горнолыжный лагерь, — сказал Марк, скручивая сыр в плотный шарик. — Мы пошли на каток, я впервые ступил на это замерзшее озеро, и меня накрыла паническая атака. И я... вспомнил. Всё. Я рассказал Аманде Фокс, потому что надо было хоть с кем-то поделиться. Она единственная, кто мне поверил. А когда вернулся домой, я спросил маму. Я ждал, что она скажет: «Мне так жаль», заставит тебя извиниться, и всё наладится. А она заявила, что ничего этого не было!

— Потому что ничего и не было! — стояла на своем Луиза.

— Папа тоже сказал, что я всё выдумал, — продолжал Марк. — Но я-то знаю! Я всё помню.

— Ты сам-то себя слышишь? — спросила Луиза с максимальной степенью скепсиса. — В лыжном лагере у тебя разблокировались травматичные вытесненные воспоминания, и это развязало тебе руки? Вот как ты оправдываешь то, что стал таким уродом? «Она первая начала»?

— Ты сама это сказала! — крикнул Марк через заваленный коробочками и коробками стол. — Есть правда, а есть ложь! И то, что помню я — это правда!

Эхо его крика долго угасало в комнатах, а потом повисла тяжелая тишина. Наконец Луиза произнесла:

— И после всего этого они отправили тебя в один из самых дорогих колледжей страны, а ты его благополучно вылетел.

Она не намерена была позволять ему строить из себя жертву.

Марк коснулся взглядом дверного проёма в гостиную.

— На первом курсе мне было тяжело, — пробормотал он.

— Ну ещё бы, от беспрерывных тусовок кто угодно устанет, — язвительно заметила Луиза.

Жестяная банка в руке Марка с хрустом смялась.

— Ты понятия не имеешь, — прорычал он, словно пёс. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь! В нашей семье полно вещей, о которых принято молчать. Мама молчала о своем прошлом, папа — о своем, а мы с тобой молчим обо всём подряд.

«Это безумие. Полный бред. Он всё путает, он врет — Марк всегда так делает! Раздувает муху из слона, устраивает шекспировскую драму, где он главный мученик».

Луиза глубоко вдохнула густой, холодный воздух, пропахший застывшим жиром, наполняя им носоглотку, пока в груди не заныло от напряжения, и с шумом выдохнула.

— Мама и папа умерли, Марк, — ровным тоном сказала она. — Мама всю жизнь ходила подавленной, потому что родители возненавидели её после смерти дяди Фредди. Папины родители возненавидели папу за то, что он женился на маме. А мы с тобой не общаемся просто потому, что мы слишком разные люди! Нет никаких мрачных тайн, нет мировой закулисы и дома с привидениями тоже нет. Никто не пытался тебя убить...

«...на заднем дворе нет никакой куклы...»

— ...ты просто несчастен и боишься признать, что родителей больше нет и ты уже никогда не успеешь выяснить с ними отношения.

— Это у меня неразрешенные проблемы? — вскинулся Марк. — Чуть что вспыхнет, ты сразу затворяешься в своей комнате! Ты липла к папе, потому что папа чувств не проявлял. Ты сбежала на самый дальний край страны, лишь бы подальше от дома, ты со мной не разговариваешь, игнорируешь семейные праздники! Ты даже на Рождество не приезжаешь...

— Я перестала приезжать, потому что ты нажрался и заставил нас тащиться в «Пицца-Чайниз» после того, как мама целый день простояла у плиты! Ты заказал всё меню и вырубился прямо за столом!

— Тебе никто слова против не скажет, Луиза, потому что все до смерти боятся твоей мины! — отрезал Марк. — Все только и мечтают о твоем одобрении. Мама мечтала. Папа мечтал. Я с четырнадцати лет ждал, что ты извинишься за то, что пыталась меня утопить! Вся семья годами мне врала, лишь бы тебя, не дай бог, не расстроить, а ты все равно смотришь на нас как на грязь под ногами. Я вообще удивлен, что ты сподобилась на похороны приехать. Я сам всё организовывал только потому, что думал, ты даже не почешешься.

Марк с грохотом оттолкнул стул. Тот ударился о стену, и Марк грузно поднялся из-за стола.

— Пойду отлипну, — буркнул он и выскочил из кухни.

В ванной загудел вытяжной вентилятор. Луиза вдруг слишком отчетливо ощутила присутствие могилы Папкина на заднем дворе. Она не вспоминала о ней годами, но сейчас всё всплыло перед глазами. Она увидела, как копает яму, как заталкивает туда вопящую тушку Папкина; почувствовала царапины на предплечьях и острую боль от укуса на кончике пальца.

— Луиза! — крикнул Марк из ванной.

Голос звучал испуганно. Настолько испуганно, что она подскочила и помчалась по коридору. Марк застыл в дверном проеме, уставившись на кафельный пол. Луиза протолкнулась мимо него, и от ужаса у неё всё внутри сжалось.

Куклы, изображавшие Марка и Луизу, стояли по обе стороны от унитаза, словно одревесневшие трупы, и таращились на застывших в двери людей. А на стене между ними дрожащей рукой, ярко-красной помадой было выведено:

МАРК ВЕРНИС ДАМОЙ

Луиза сразу заметила, что ладони кукольной Луизы вымазаны помадой, откупоренный тюбик валяется на полу, а рваный край туалетной бумаги колышется под потоком воздуха из вентиляции. Блестящие мертвые глаза кукол и частое, рваное дыхание Марка заставили её вздрогнуть. В ушах стоял монотонный гул вытяжки.

— Это твоих рук дело? — спросил Марк; в его голосе мешались паника и ярость.

Ей вдруг стало неуютно от того, насколько он крупнее её. Она взглянула ему в лицо — Марк выглядел абсолютно искренним. Но тут же вспомнила о переставленных куклах, о паузе между тем, как зажглись лампочки в ванной и раздался его крик, и всё сразу поняла.

— Да пошёл ты, — выплюнула она, отступая на шаг и качая головой. — Отличный спектакль, Марк, но пошёл ты к чёрту.

Он насупился, с искренним замешательством глядя на неё, а потом до него дошло, в чём его подозревают.

— Ты думаешь, это я сделала?! — петушиным дискантом выкрикнул он.

— А кто ещё? Призраки мамы и папы? — разозлилась Луиза на то, что на секунду поддалась испугу.

Она вспомнила детский рисунок, приклеенный к зеркалу, кукол перед телевизором — все эти дурацкие выходки, которые он вечно выкидывал. И вот он стоит здесь и продолжает ломать эту комедию!

— Это не я! — крикнул Марк, шагнув к ней.

— Назад! — строго сказала она. И она не шутила: ей уже приходилось видеть Марка в бешенстве.

Пораженный её тоном, он замер, закрыл глаза и со свистом втянул носом воздух.

— Я уезжаю, — сказал он, открыв глаза. — И тебе советую убираться отсюда.

— О-о-о, прямо поджилки трясутся, — с сарказмом ответила Луиза.

— Повзрослей уже! — рявкнул Марк. — Что бы ты ни натворила в прошлом, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь стряслось.

— О господи, опять эти шекспировские страсти! — сказала Луиза и принялась передразнивать его плаксивый тон: — «Ты пыталась меня утопить! Почему меня никто не любит? Мне приходится работать, чтобы не вылететь из колледжа! В нашем доме привидения!» Да ты точная копия мамы! Из всего надо устроить балаган с собой в главной роли. А всё потому, что ты не в силах признать: твоя жизнь — унылая пустышка. Мама умерла. Папа умер. Дом пуст. И ты совершенно один.

Марк опешил, словно получил пощечину. Но тут же расправил плечи.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь? — спросил он. — Что я конченый неудачник?

— Я этого не говорила... — начала Луиза.

— Да какая разница! — отмахнулся Марк. — Может, я и не такой умный, как ты, но у меня хватает мозгов понять: когда чертовы жуткие куклы начинают писать послания на стенах, пора убираться к чертовой матери.

— Поздно ты взялся играть роль заботливого брата, — отрезала Луиза. — Ты хоть раз вспомнил про день рождения моей дочери? Ты не пишешь, не звонишь, а при встрече ведешь себя как свинья и обвиняешь меня в покушении на убийство! На похоронах родителей ты злорадствовал из-за завещания. Я прекраснейше обходилась без тебя все эти годы, так что не надо тут изображать родственную любовь.

Не роняя больше ни слова, даже не предложив убрать весь этот бардак, Марк развернулся и пошагал к выходу. Луиза глазам своим не верила, но Марк оставался верен себе: чуть что — сразу в кусты.

— И что теперь, я должна бояться, что злые куклы меня придушат? — выкрикнула Луиза, идя за ним к крыльцу. — В них что, вселились духи мамы и папы?

Она спустилась за ним к пикапу.

— Мне не одиннадцать лет, — сказала она. — Меня больше не напугаешь страшилками про жуткие беличьи чучела. Номер не пройдет, я взрослый человек!

Марк остановился, повернулся к ней и вдруг улыбнулся.

— Знаешь, о чем я часом вспоминаю? — спросил он. — О том вечере, когда нам было десять и пять.

— Понятия не имею, о чем ты, — ответила Луиза.

— Это было летом, мама уехала на очередную кукольную конференцию, а с нами остался папа, — проговорил Марк. — Кажется, в июле.

— Смутно помню, — ответила Луиза, гадая, к чему он клонит.

— Ты спросила, хочу ли я сделать кое-что крутое. А меня раньше никто не спрашивал, хочу ли я сделать что-то крутое, — сказал Марк. — Папа ушел спать, мы досмотрели «Тёрнера и Хуча», а потом ты просто встала и скомандовала: «За мной». Мы вышли через заднее крыльцо и махнули через забор. Посреди чертовой ночи! Это как раз было после той сатанинской паники, когда в Албемарле похитили девочек: у всех была паранойя, детей после заката из дома не выпускали. Я просто обалдел. Весь наш район той ночью казался совсем другим. Будто во всем мире остались только мы вдвоем.

Мы поглазели в окна Митчеллам, переставили садовых гномов у Эвереттов, а потом ты спросила, боюсь ли я призраков. Я ответил «Еще чего!», хотя мне было до смерти страшно, и ты повела меня на кладбище. Луна светила так ярко, тени казались практически черными, а надгробия будто фосфорицировали. Ты взяла меня на слабо — перебежать кладбище из конца в конец. Я ответил тем же, и мы разбежались в разные стороны, а потом встретились посреди ограды. В жизни я так не пугался! Я тебе не рассказывал, но я едва не струсил и не сбежал. Единственное, что меня удержало, — я не мог бросить тебя одну среди могил.

Где-то вдалеке залаяла собака.

— Когда мы побежали, я потерял тебя из виду, — продолжал Марк. — Подумал: вдруг тебя сцапали призраки? И когда наконец увидел тебя, у меня аж от сердца отлегло. А потом ты споткнулась о надгробие, растянулась на земле и громко пукнула! Мы потом удержаться не могли от смеха.

Луиза вспомнила. Ей явственно представилось, как они сидят на корточках, сухие ветки и желуди колют задницу, в душном ночном воздухе висит зловоние, а Марк машет ладонью перед носом и хохочет до икоты, подпрыгивая на месте. А она сама задыхается от смеха, зажимает рот рукой, от этого снова пукает, и они заходятся в новом приступе хохота.

— И сейчас я обращаюсь именно к той моей сестре: не ночуй здесь, — тихо произнёс Марк. — Что бы между нами ни было, я не хочу оставлять тебя одну в доме с призраками. Приезжай утром, заберешь вещи — и домой. Дом я продавать не буду. Во всяком случае, пока. Что бы за дрянь тут ни поселилась, уйдут годы, пока всё выветрится.

Казалось, он и правда переживает за неё. Луиза посмотрела на свой «Киа», стоявший на подъездной дорожке, и понимала: можно попросить его подождать минутку, забежать в дом, погасить свет, сгрести вещи и поехать в отель, где под горячим душем можно смыть с себя стойкий запах жареных спринг-роллов и томатного соуса.

«Нет».

Луиза не позволит превратить этот дом в комнату страха.

Она не позволит Марку разыгрывать из себя героя в этой вымышленной драме.

Кукольник не приказывал ей убивать маленького Марка.

Она не пыталась убить Марка.

Это он расставил эти дурацкие куклы в дурацкой ванной.

Существовали реальные вещи и выдумки, а призраки были чистой водой выдумкой.

— Привези мне утром зеленый чай из «Старбакса», — сказала она. — А потом ты признаешь, что никакой чертовщины в доме нет, мы наберем риелтору и выставим участок на торги.

Марк печально качнул головой и залез в кабину пикапа. Грузовик качнулся под его весом. Дверца захлопнулась с оглушительным в ночной тишине треском. Пассажирское стекло со скрипом поползло вниз.

— Я же как лучше хочу, — сказал он.

Вид у него был как у паршивого актера в очередном херовом спектакле на Док-стрит.

— Да иди ты, — ответила Луиза.

Двигатель взревел, и стекло поползло вверх. Луиза отступила на шаг.

— Чай не забудь! — крикнула она вслед, но пикап уже тронулся.

На повороте блеснули стоп-сигналы, и пикап пропал из виду; гул мотора быстро растворился в мертвой тишине. Не трещали сверчки, не стрекотали кузнечики, даже собаки больше не лаяли. В окнах соседских домов не горело ни огонька. Луиза посмотрела на свой «Киа». Было бы так просто обождать пару минут, а потом закрыть дом и уехать в отель. Принять душ и вернуться спозаранку. Марк бы даже не узнал, что она уезжала. А наутро она бы выложила ему, что все его детские бредни — сплошная ахинея, что он кругом неправ; они бы вызвали нормального, адекватного риелтора, выставили бы дом на продажу, и она со спокойной душой улетела бы в Сан-Франциско к Поппи.

Но она — не Марк. Луиза не ищет легких путей. Луиза всё делает правильно.

Луиза стояла в столовой. Слышно было лишь гудение вентилятора в ванной на коридоре. От запаха остывшей китайской еды и пиццы её уже тошнило, поэтому она взяла контейнеры и начала соскребать остатки в раковину. Хранить эту еду не имело смысла.

Она смыла китайскую еду в канализацию и включила измельчитель, затем выбросила коробки из-под пиццы в чёрный мешок для мусора, а следом — ракушки. Завязав мешок, она отнесла его в гараж и оставила рядом с мусорным баком, где лежал Рождественский вертеп с белками. Ей пришло в голову открыть крышку и проверить, на месте ли он, но она так и не смогла себя заставить. Вместо этого она подняла тяжёлый мешок и положила сверху. На всякий случай. Вернувшись в дом, она отмыла кухонные столы хлоркой. Отмыла раковину. Отмыла плиту. Отмыла пластиковую скатерть.

Она потеряла контроль и всё испортила. Не представляла, как теперь убедит Марка выставить дом на продажу. Они наговорили друг другу слишком много ужасных вещей. Она позволила дому снова превратить себя в ребёнка. А ведь Марк даже не знал самой страшной части истории.

Она ещё сильнее потерла стол — тот самый, за которым делала уроки в первом классе, пока мама готовила ужин с запахом печени. Луиза прошла в свою спальню за журналами, нужными для семейного коллажа, и по дороге миновала открытую дверь родительской спальни. На подушках сидел Папкин, широко улыбаясь в лучах позднего послеполуденного солнца; глаза его косили в сторону.

Всё замерло, пока Луиза смотрела. Как он выбрался из ямы, где она его закопала? Как оказался на кровати? Луиза подумала, что, может быть, ей просто мерещится, и поэтому осторожными шагами приблизилась, понимая, что не должна находиться в комнате родителей, но остановиться не могла. Дойдя до изножья кровати, она так и не смогла заставить себя подойти ближе.

Папкин выглядел как новенький. Жёлтый живот казался золотым, капюшон отливал цветом хрустящего конфетного яблока, лицо сияло чистотой. Луиза узнала потёртости на чёрных линиях вокруг глаз и рта, а также на кончике носа, и потому знала, что это тот же самый Папкин, но на нём не было ни единого разрыва от того, как он выкапывался из могилы, ни царапин на лице от прорывания сквозь землю, и нигде не осталось ни следа грязи.

Что-то щёлкнуло в мозгу у Луизы, и она увидела себя разделённой на двух девочек, стоящих в двух одинаковых спальнях, обе в одинаковых джинсовых платьях с божьими коровками. В одной спальне Папкин вернулся с того света. Вернулся и был зол, потому что она закопала его и бросила одного. Его гнев ощущался как жар.

В другой комнате Папкин сидел целый и невредимый, без единой пылинки на теле, и это было невозможно, ведь она его закопала, а значит, никогда и не хоронила с самого начала. Она никогда не хоронила его с самого начала, потому что он никогда не заставлял её делать плохие вещи. Она никогда не делала плохих вещей, потому что никогда не просила Марка выйти на лёд. Она никогда не просила Марка выйти на лёд, потому что любила брата и не хотела причинить ему вред, а куклы не разговаривают и не могут заставлять тебя что-то делать.

Луиза посмотрела на двух маленьких девочек, стоящих в своих спальнях, каждая в своём мире, и сделала выбор: здоровая Луиза повернулась и вышла из родительской спальни в мир, имеющий смысл, где куклы не живые, никто не причиняет вреда своим братьям, а воспоминания порой кажутся немного забавными. Другую девочку она оставила позади, стоящую в одиночестве в родительской спальне. И закрыла дверь перед этой маленькой девочкой, больше никогда о ней не вспоминая. До сегодняшней ночи.

После того случая в первом классе Луиза навсегда потеряла интерес к маминым байкам о куклах. Её потянуло к вещам реальным — понятным, очевидным и признанным всеми: к числам, математике, самосвалам и строительным кранам. Она рисовала лишь то, что действительно существовало: схемы, чертежи, архитектурные планы. В колледже она не баловалась ни грибами, ни марками с кислотой, а алкоголь позволяла себе лишь изредка — полбокала вина. Если же на улице ей попадался человек в состоянии психоза, она держалась подальше, а в следующий раз старалась обходить эту улицу стороной.

Вымыв руки в раковине средством для мытья посуды, она вытерла их бумажным полотенцем и выключила настольную лампу. По углам тут же сгустились тени. Затем Луиза выключила подсветку над вытяжкой на кухне, зажгла свет в коридоре и, пересилив себя, подошла к двери ванной, чтобы включить там свет и вентилятор. Плотно прикрыла дверь. Что бы там ни затаилось, она разберется с этим утром. После этого прошла в свою спальню и закрыла дверь за собой.

Она выдохнула. «Теперь я в безопасности». Сняв джинсы, она аккуратно сложила их и положила на отцовское офисное кресло, а самим креслом подперла дверную ручку. Выключив свет, Луиза в темноте метнулась к кровати; от ледяного воздуха её голые ноги мгновенно покрылись мурашками. В доме стоял настоящий дубак. Забравшись под одеяло, она поставила будильник на шесть утра. Чем скорее она уснет, тем скорее наступит утро. Ей нужно было взять зубную щетку. Ей нужно было принять душ.

Ей нужно было вернуться в отель.

Луиза сидела, свернувшись калачиком на полу шкафа, ослеплённая вспышкой и прикрывая левый глаз рукой, и задыхалась от дыма. Марк что-то кричал, но она не слышала слов.

— Мой глаз! — донёсся до неё собственный голос, словно издалека.

Вспыхнул фонарик. Луч побежал по комнате, выхватывая клубящиеся сизые узоры, и ударил в правый глаз. Свет метнулся ближе. Луиза поднялась, опираясь на заднюю стенку шкафа, вывалилась в коридор и, толкнув Марка, споткнулась. Ей нужно в больницу. Кто-то произнёс это вслух — может, она сама? Нащупав выключатель, она щёлкнула им, но в коридоре так и осталось темно.

Марк выскочил из комнаты следом, и луч его фонаря выхватил два стула, лежавших посреди коридора на боку. Обойдя их, Луиза добралась до входной двери и распахнула её. Ночной холод обжёг всё тело, будто она нырнула в ледяное горное озеро. Она побежала к машине Марка, чавкая босыми ногами по мокрой траве.

Рванув на себя дверцу, Луиза ввалилась на пассажирское сиденье. Марк прыгнул за руль и крутанул ключ в замке зажигания — впервые в жизни Луиза даже не вспомнила про ремень безопасности. Автомобиль рванул с места. На повороте Марк слишком резко ударил по тормозам, и лишь потом догадался врубить фары. Он выскочил на Коулман-авеню, раскочегарив машину до сорока пяти миль в час на участке с ограничением в двадцать пять, и Луиза услышала собственный крик:

— Остановись!

— Что? — донёсся сквозь шум далёкий крик Марка.

— Остановись! — повторила она, так и не поняв, вырвался ли у неё голос или это звучало лишь в голове.

Марк вывернул руль, и они с визгом юзом влетели на парковку торгового центра «Си-Айленд». Луиза вывалилась из дверцы прямо на холодный асфальт. Рыдания уже душили её; желудок содрогнулся, и вся проглоченная за ужином «Пицца-Чайниз» выплеснулась прямо на жёлтую разметку между её коленями. Едкая вонь полупереваренной еды ударила в нос, и Луизу вывернуло снова.

— В больницу... — задыхаясь, прохрипела она; на этот раз собственный голос прозвучал отчётливее. — Мне нужно в больницу.

— Что случилось? — долетел до неё глухой голос Марка.

— Мой глаз, — прошептала она, уткнувшись лицом чуть не в асфальт и крепко прижимая ладонь к глазнице, словно пытаясь удержать глаз внутри черепа. — Он ткнул мне иглой прямо в глаз.

— Дай посмотрю, — сказал Марк, но она отмахнулась, а потом снова зашлась в позывах, когда её опять вывернуло.

Перед правым глазом кружились огненные рои светляков. Тело казалось невесомым, словно сделанным из дешёвого пластика, а желудок скрутило мёртвым узлом. На плечо легло что-то тяжёлое; Луиза дёрнулась, пытаясь скинуть чужую тяжесть, но тут же поняла, что это рука Марка.

Он потянул её к себе и осторожно отвёл её ладонь от лица.

— Я ослепла, — выдохнула она.

Марк посветил фонариком прямо ей в левый глаз. Луиза вскрикнула и попыталась заслониться от луча, но брат крепко удержал её за подбородок.

— Всё в норме, — сказал он. — На белке немного крови, но глаз реагирует на свет, зрачок сужается. Сколько пальцев я показываю?

— Три? — пробормотала Луиза.

— Вот именно, — сказал Марк. — Так что ты в порядке.

Луиза попыталась собраться с мыслями, но те расползались. И тут до неё дошло: на ней нет штанов. И обуви тоже нет.

— Мне нужно в больницу, — повторила она. — Нужен врач. Пускай кто-нибудь осмотрит глаз. Мне нужен глазной хирург!

— Я точно знаю, что тебе нужно, — ответил Марк.

Меня разбудило одиннадцатое сентября.

До того как самолеты врезались во Всемирный торговый центр, я был на самом пике. Все ведь начинают с детских спектаклей вроде «Белоснежки и семи гномов» или «Заводных мышек», потом я играл в церковных постановках для Мамы, а затем перешел во «взрослые» пьесы, где требовались дети, — например, «Оптом дешевле». А дальше пошли сплошные мюзиклы, бесконечной чередой, и ты просто взрослеешь на этой карусели: «Оливер!», «Музыкант», «Иосиф и его удивительный плащ снов». Начинаешь с роли младшего брата, а заканчиваешь героем-любовником.

А потом наступило то утро. В каждом классе, где стоял телевизор, его включили, и мы смотрели, как башни рушатся в гигантских клубах дыма, словно какой-то дешевский фокус. Нас распустили по домам, потому что взрослые просто не знали, что нам сказать. Мы с тобой созванивались той ночью, помнишь? А когда положили трубку, я пролежал до самого рассвета, думая: «Теперь все будет по-другому».

Ни черта подобного. Вскоре все снова начали притворяться, будто эта новая война — просто повторение Второй мировой: мы — хорошие парни, они — плохие, и мы будем бомбить их до тех пор, пока мир не перестанет меняться. Позже позвонили из театра на Док-стрит и сказали, что ставят мюзикл «1776» в дань уважения нашим солдатам. Я ответил: «Да, конечно, приду на прослушивание», но так и не явился.

В жизни не осталось никакого смысла, так что мы с Маркусом и Леаной Бэнкс начали ставить спектакли, в которых тоже не было смысла. Они всех бесили. Мы поставили «Басовый зверинец» и «Брейк-данс взрыв». Потом школьный театральный конкурс отстранил нас от участия, потому что в «Брейк-данс взрыве» появлялся клоун Бонзо, делающий аборты, поэтому мы сыграли спектакль прямо у входа в отель «Марриотт», где остановились участники. В итоге только о нас все и говорили. Нам даже вручили за это специальный приз.

Мы с Папой страшно ругались из-за Бостонского университета, но мне нужно было поступить именно туда: это было единственное место с комплексной программой, где учили сразу всему — актерскому мастерству, режиссуре, драматургии и сценографии. Всё это требовалось мне, чтобы создать собственную труппу, потому что я рвался из Чарльстона туда, где реально мог на что-то повлиять. Я знал, что Папа в конце концов уступит — он терпеть не мог конфликты. Мне нужно было лишь продержаться дольше него.

Поначалу Бостонский университет казался мне мечтой. В первые недели колледжа заводить друзей непросто, но только не на театральном факультете. К началу занятий мы уже оккупировали целые столы в столовой и постоянно зависали в комнатах друг у друга. Мы читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, играли одних и тех же персонажей и сплошь были экстравертами.

Я нас ненавидел.

Деррик Эндрюс преподавал у нас драматургию. Это был мелочный рыжий коротышка, который только и ждал повода заговорить с шекспировским пафосом и продемонстрировать, как «правильно» играть сцену. Деррику было невдомёк задаться вопросом: а что вообще значит стоять на помосте в углу комнаты и изображать Макбета, когда всем и так очевидно, что ты просто стоишь на помосте в углу комнаты и изображаешь Макбета? Он не желал подвергать сомнению язык или превратить «Смерть коммивояжёра» в фарсовую комедию. Для него театр был обычной офисной рутиной, просто перенесенной на подмостки. Грустно, но все на курсе мечтали стать такими, как он.

Я нашел единомышленников — в основном среди драматургов. Мы создали свою независимую труппу, и первой нашей постановкой стал «Кукурузный дом» — частично импровизированная мыльная опера о жизни в элитном особняке крупнейших кукурузных магнатов Канзаса. И неважно, что никто из нас не смог бы показать Канзас на карте. Мы выпускали по серии в неделю. На первый показ пришло двенадцать человек, а к шестому выпуску в зале сидело уже почти четыре сотни. Преподаватели от нашей стряпни бесились, зато зрители кайфовали. У нас были откровенные сцены, драки, трюки, море крови — всё казалось настоящим, живым.

И вот наутро после финального показа меня осенило ужасное осознание: я уперся в тупик. Папа вбухивал кучу денег в мою учебу, но единственной действительно живой постановкой оказалась та, которую я сам написал и поставил. С таким же успехом я мог сделать это в Колледже Чарльстона за полцены.

Я понятия не имел, как сказать Маме и Папе, что спустя всего два месяца то, за что я так отчаянно дрался, о чем орал целый год, превратилось в пустышку. Я не знал, как объяснить им: бросить университет — значит проявить куда большую верность своему призванию, чем если бы я остался. В их глазах я навсегда остался бы пустозвоном и неудачником.

В колледже всем плевать, забиваешь ли ты на пары, пока вовремя поступают чеки за учебу. Так что я пару дней просидел у себя в комнате, а в субботу перебрался через реку на Гарвард-сквер, чтобы сменить обстановку, но там оказалось так же уныло, как и во всем Бостоне. И тут я услышал барабанную дробь. Это было единственное, что прорезало серую, пасмурную муть того дня.

Я пошел на звук и увидал их на мощеной площади неподалеку от Американского репертуарного театра: двух уличных артистов в твидовых пиджаках и черных водолазках, с барабанами на шее. Они выбивали чеканную, раскатистую дробь. Но к тротуару меня пригвоздили их маски. Вылепленные из папье-маше, без ртов, с пустыми прорезями для глаз, они полностью стирали в артистах всё человеческое, делая их похожими на нечто большее, чем просто люди. Они стояли по обе стороны от небольшого кукольного ширмового театра в белую и желтую полоску. Перед неизменным пластиковым ведерком для денег стояла табличка: «Театр "Орган" представляет: Человек, который умел летать».

Барабанщики не обращали внимания ни на меня, ни на редких прохожих, сбавлявших шаг. Они стояли навытяжку и вдруг в абсолютной синхронности обрубили дробь. Одномоментно замерли, повернулись и промаршировали за ширму. Через секунду занавес раздвинулся, открыв крошечную гостиную с марионеткой внутри. Один из артистов в маске вышел к краю сцены с аккордеоном и извлек из него что-то жеманно-французское. Под эту музыку марионетка замахала руками, медленно поднялась с дивана и взмыла в воздух. Она порхала по сценке, опускаясь и взлетая грациозно, словно бабочка.

Поглазеть собралось человек пятнадцать, родители указывали на марионетку своим малышам.

— Видишь, как дядя летает? — спрашивала мама своего карапуза. — Смотри, как он летает!

Марионетка была совсем крошечной, но ярко-красной, так что отлично просматривалась и казалась по-настоящему живой. Вдруг аккордеон визгливо оборвался. Артист достал ножницы и перерезал нити, управлявшие ногами куклы.

Она обрушилась на пол. Родители в толпе почуяли неладное и занервничали. А меня зацепило.

Аккордеон заиграл снова, словно подбадривая марионетку встать и лететь. Это немного успокоило взрослых, и они не стали уходить. Кукла билась, дергалась, копошилась, а потом снова поднялась в воздух — пусть ноги беспомощно болтались, но она летала! И уже через минуту ты забывал про эти болтающиеся ноги.

Пока аккордеон не умолк снова. Актер в маске достал ножницы и перерезал нить, державшую одну из рук. На этот раз жизнерадостный мотивчик звучал как глумление над куклой, которая корчилась на полу, пытаясь подняться. По небольшой толпе пробежал ропот, родители с детьми начали поспешно уходить. Марионетка билась, словно выпотрошенная рыба, сухо и глухо стуча о картонный пол. Наконец она рванулась вверх, жалко протягивая к небу единственную целую руку, и тут же опять свалилась.

Она забилась и задергалась в судорогах, а потом — вопреки всему — снова поднялась! Единственная работающая рука отчаянно гребла воздух, пока остальные конечности висели мертвым грузом, но она летала! Она все еще могла лететь!

Очередной фальшивый визг аккордеона — и ты уже понимаешь, что произойдет. Оставшиеся родители утянули детей прочь, хотя те всё оглядывались через плечо, пока актер в маске подрезал последние нити. Марионетка рухнула на пол. Аккордеон заиграл снова — ту же самую мелодию, но теперь в ней слышалась злоба. Кукла лежала без движения. Я гадал, что же будет дальше. Может, прилетит кукольная птичка и поднимет её? Или с небес спустятся нити, скрученные из Надежды, и прикрепятся к ее конечностям? Но кукла просто лежала, пока пиликал аккордеон. Наконец занавес закрылся. Зрители спешно рассеялись.

Всех остальных отпугивал этот мрачный, депрессивно-восточноевропейский дух, которым веяло от представления, но только не меня. Я просмотрел следующие пять показов. Мамины куклы всегда кричали: «Любите меня! Смотрите на меня!» А эти ребята создавали кукол, которых хотелось ненавидеть.

Когда закончился последний спектакль, я остался единственным зрителем. Разошлись даже бездомные. Высоченный лысый мужик с рыжей бородой вышел из-за ширмы и начал разбирать сцену, а его напарница, которую он звал Сэди, пошла за машиной. Сэди сложно было назвать красивой. Вьющаяся швабра волос, слишком много мелких зубок, лисьи глазки и фигура, далекая от обложек журналов. Но в ней чувствовалась какая-то тайна, и я не стыжусь признаться, что влюбился по уши в ту самую секунду, когда верзила бросил ей ключи, а она поймала их на лету одной рукой.

Я заговорил с верзилой единственным доступным мне способом: заявив, что это было лучшее зрелище в моей жизни, и выгреб ему все свои деньги. Вышло всего шесть долларов, но я вспомнил мамины науки и предложил помочь с погрузкой.

Сэди подрулила на огромном старом желтом универсале, и, не подумайте ничего плохого, но сексуальная девчонка за рулем здоровой колымаги — это самое прекрасное зрелище, созданное Богом. За эти пять минут я влюбился в нее так сильно, как не влюблялся ни в кого за всю свою жизнь.

Я помогал им таскать вещи и молол языком без остановки. Уверен, со стороны это звучало как бессвязный бред, но желание помочь, судя по всему, сработало, потому что когда я спросил, можно ли мне работать с ними, длинный ответил: «Приходи завтра к трем в Медфорд. Посмотрим, на что ты способен».

Он дал мне адрес, и они умчались, оставив меня стоять в сизом облаке выхлопных газов под вечерним дождем на Гарвард-сквер. А я стоял и чувствовал: со мной наконец-то случилось что-то настоящее.

«Человек, который умел летать» был неплох, но я предпочитал комедию и уличный театр. Они научили меня работать с масками и жонглировать, глотать огонь и балансировать стремянкой на подбородке. Я набрался уличного опыта и с каждым днём становился лучше, но к их куклам прикасаться не хотел — из-за мамы. И тогда они показали мне Стикса.

К тому времени я тусовался с ними уже недели три и отыграл семь или восемь представлений, но делать «Человека, который умел летать» не желал. Не хотел вообще никаких кукол. Но однажды вечером мы сидели на заднем крыльце дома 523, ели домашний чёрный хлеб с айоли, который приготовил Ричард, и разговор зашёл о том, почему я не люблю кукол. Я рассказал им всё о маминой кукольной миссии, они начали расспрашивать про её шоу, и я поведал им о «Заблудившейся овечке в вертепе» и «Эгоистичном великане». И тут Кларк — чувак, он просто открыл мне глаза.

— Твои мамины куклы — это разбавленные копии копий, — сказал он. — Никаких фирменных Маппетов. Если бы ты принёс настоящих кукол в церковь, её бы сожгли. Куклы высвобождают анархию. В представлении «Панч и Джуди» Панч бьёт жену, убивает ребёнка, а когда его пытаются казнить, обманывает палача и заставляет того повеситься. Куклы — это насилие. Они не учат жизненным урокам, не учат любви.

И я выдал что-то вроде: «Да, мамины шоу были довольно дурацкими», — потому что именно так и поступают, когда хочешь впечатлить людей в колледже, верно? Предаёшь собственных родителей.

— Кукольники уважают своих кукол, — сказал Кларк. — Твоя мама, наверное, тоже уважала. Каждый кукольник знает: когда надеваешь куклу на руку, это всё равно что держать живую гранату без чеки.

— Покажи ему Стикса, — сказала Сэд.

Я не заметил, как Кларк покачал головой. Он просто взял ещё один кусок чёрного хлеба.

— Он должен увидеть Стикса, — поддержал Ричард.

— Кто такой Стикс? — спросил я.

В воздухе между нами повисло напряжение, словно мы все ждали начала какого-то важного разговора. Кларк положил хлеб и пошёл внутрь, но сделал это настолько буднично, что мог бы просто выйти в туалет. Через несколько минут задняя дверь скрипнула, и Кларк вернулся с бумажным пакетом. Он высыпал на землю груду деревяшек, опутанных клубком чёрных ниток, — выглядело так, будто он нашёл это в мусорном баке. Но его руки замелькали над этой кучей: здесь выпрямил нить, там подтянул другую, поправил деревяшку.

Затем его левая рука схватила деревянную перекладину Н-образной ваги, и груда дерева и ниток внезапно обрела форму человеческой фигуры, кое-как вырезанной из набора несовпадающих палочек, соединённых петлями чёрных нитей. Лицо представляло собой грубый овал с углублениями вместо глаз. Рта не было. Кларк держал вагу в одной руке, накинул кольцо, привязанное к нити, на большой палец, дёрнул руками — нити натянулись, и Стикс поднял голову.

Большинство марионеток суетливы и грохочут. Эта казалась живой.

Стикс поколебался, повернул голову в сторону, поднял своё слепое лицо и понюхал воздух. Затем поднялся на ноги и встал на крыльце между нами. Кларк стал невидимым. Я больше не видел нитей Стикса. Тот не висел, как кукла, едва касаясь пола ногами. Стикс твёрдо стоял на крыльце; центр тяжести находился не в нитях, а в его животе. Задумчиво потёр лицо одной рукой, затем, словно уловив запах, повернул ко мне своё безглазое лицо. Оглядел меня — и я почувствовал, что смотрит на меня не Кларк, а существо, стоящее рядом с нами на этом крыльце. Нога Сэд лежала между нами; Стикс указал на неё жестом, она отдёрнула ногу, после чего Стикс прошёл по полу, остановился, поравнявшись со мной, наклонился и понюхал мои джинсы.

Помню, как совершенно ясно подумал: «Он привыкает к моему запаху», — хотя передо мной была лишь куча деревянных чурок, привязанных к ниткам.

Он протянул маленькую деревянную ручку и положил её мне на ногу. Это был не Кларк, дёргавший за нитку, чтобы ткнуть в меня деревяшкой, — именно Стикс положил руку мне на ногу. Я перестал дышать. Он повернул ко мне своё слепое лицо, и, хотя вместо глаз у него виднелись лишь насечки от резца, он каким-то образом встретился со мной взглядом.

Стикс затрепетал между нами, вибрируя от переполнявшей его жизни. Он опустил на мою ногу вторую руку, потом одну ступню, затем осторожно переставил другую и теперь стоял у меня на икре, придерживаясь рукой за колено. Он весил меньше сверчка. И тут я услышал голос Кларка:

— Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем.

А затем Стикс взмыл в воздух, жизнь мгновенно покинула его, и напряжение, висевшее над верандой, улетучилось. Нас снова осталось только четверо. Кларк занёс Стикса над бумажным пакетом и опустил внутрь. Все трое смотрели на меня, ожидая реакции.

— Научите меня так делать? — спросил я.

Кларк улыбнулся, и я понял, что задал правильный вопрос.

В понедельник я проспал и прогулял актёрское мастерство. Деррик выговор мне устроил за «неуважение к коллегам-актёрам», так что в четверг я решил не приходить уже намеренно. На самом деле я вообще решил больше никогда не появляться на его парах. Вместо этого я отправился в библиотеку и проглотил всё, что только смог найти о кукольном театре.

Я читал про вермонтский театр Bread and Puppet и их антивоенные перформансы, где в конце зрители вместе преломляли домашний хлеб. Я читал про «Дикую ночь ведьм» театра Little Angel, про Handspan Theatre, про «Жену чревовещателя» Чарльза Людлама и священный яванский театр теней. Я узнал, что в шестнадцатом веке кукольные представления считались настолько опасными, что в Англии некоторые города запрещали их, а другие платили кукольникам отступные, лишь бы те держались подальше.

К субботе я понял: куклы — это то, чему я хочу посвятить всю оставшуюся жизнь.

Бостон — унылый бурый город под серым небом, где прохожие вид имеют такой, словно уже успели накатить и только и ищут, с кем бы сцепиться. Но стоит открыть правильную дверь — и ты попадаешь в сказочный край кукольников: подвалы церквей в Сомервилле, задние комнатёнки в Кембридже, разваливающаяся лачуга в Саут-Энде, погреб с земляным полом в Молдене. Я шагнул в мир импровизированных барных стоек из раскладных столов, билетов по пять долларов и пущенной по кругу шляпы в конце каждого вечера. Все знали всех. Каждый успел поработать в Bread and Puppet, затем в бостонском Big Fun Puppets, пока тот не развалился со треском, разбросав осколки кукольных трупп по всему городу. Эти труппы возникали, распадались и сходились вновь с бешеной скоростью одноклеточных организмов.

Линда, о которой я столько слышал, раньше играла в «Органе», пока не отделилась и не создала феминистский кукольный коллектив Raw Sharks со своей лучшей подругой Чонси. Потом Чонси разругалась с ней, ушла из Raw Sharks и основала лесбийский кукольный коллектив прямого действия Smash Face, который, по слухам, теперь тоже разваливался из-за разногласий по поводу войны. Тот факт, что «Орган» породил целых две новые труппы, придавал нам вес. Мы казались себе кем-то очень значительным.

Мы пахали без остановки. Ставили на улицах шоу о том, как ЦРУ торгует героином, закупленным у Талибана, а по ночам играли комедии в барах, где Арлекин искал оружие массового поражения в лифчиках и за задницами зрительниц. Ни одна антивоенная демонстрация в Бостоне не обходилась без наших гигантских кукол. А главное — Кларк, Ричард и Сэди научили меня уличной работе.

Никто не бросит тебе доллар просто за то, что ты «возвысил его дух». Тебе платят, когда ты стоишь на голове и пилишь «Торжественный марш» на казу, — потому что людям любопытно, какой трюк ты выкинешь дальше. Наша работа сочетала в себе балаган, цирк и старый добрый водевиль. На её фоне всё, чему учил Деррик, казалось мертвечиной. Ну как я мог уважать препода, который не способен ни удержать толпу на тротуаре, ни заткнуть пьяного дебошира?

Работа с куклами и масками — по сути одно и то же. Людям, которые никогда этого не пробовали, трудно объяснить: в тот самый миг, когда ты надеваешь маску, тебя прежнего больше нет. С куклами то же самое. Стоит надеть её на руку — изменяется осанка, меняется голос, и ты физически ощущаешь, чего она хочет, чего боится, в чём нуждается. Не ты несёшь куклу. Это кукла несёт тебя.

— Кукла — это инструмент, который вышибает личность из тела и позволяет духу взять управление на себя, — говорил Кларк. — У кукол нет свободы, но они даруют свободу кукловоду. У них нет жизни, но они живут вечно.

Я обрёл свободу. Я чувствовал себя Пиноккио, который наконец-то превратился в настоящего мальчика. Не знаю, почему я соврал обо всём маме. Хотя нет, знаю: я ведь с таким боем выбивал поступление в Бостонский университет, а теперь выходило, что родители отваливают кучу денег за пары, на которые я забил.

А ведь я мог бы рассказать ей про «Орган». Ты знала, что мама протестовала против войны во Вьетнаме? Она ходила на кучу митингов, когда жила в Нью-Йорке. В Вашингтоне её даже слезоточивым газом окатили! Я мог бы рассказать про «Орган», просто утаив прогулы, но мне не хотелось, чтобы она влезала в мою жизнь. Ты же знаешь маму: стоит ей завестись, она тут же берет всё под тотальный контроль, так что и продохнуть нельзя.

Вот я и напридумывал с три короба: про пары, репетиции, оценки. Выдумал каких-то друзей, прослушивания и заявил, будто меня утвердили на главную роль в спектакле «Босиком по парку». Мама с папой даже собрались прилететь в феврале, чтобы посмотреть на мой триумф. Понятия не имею, как я собирался выкручиваться. Наверное, надеялся, что они меня простят, когда я объявлю, что хочу перевестись в другой вуз — подешевле и поближе к дому.

У каждого в «Органе» была личная кукла для сольных номеров: у Кларка — Стикс, у Сэди — крыса по имени Дастин, с которым она выступала как чревовещательница, у Ричарда — политизированный рэпер с рельефным прессом по кличке Марксист Марк. И я подумал, что мог бы использовать Папкина для собственного сольника. Я знал, конечно, что он выглядел жутковато, но страшные клоуны как раз входили в моду. Мама, должно быть, пришла в полный восторг от того, что я внезапно проявил интерес к Папкину, потому что выслала его экспресс-почтой по первому же слову. И только вскрыв коробку, я вспомнил, насколько он, сука, страшный. Эти огромные чёрные глаза в белых ободках, уставленные на тебя с трупно-бледного лица, и эта застывшая безумная оскаленная улыбка. Он выглядел абсолютно, совершенно психованным. Как граната с выдернутой чекой.

Когда я вытащил его в нашей квартире № 523, народ выпал в осадок. Сэди заявила, что Папкин — это то, что снится в кошмарах самому Сатане; Ричард сказал, что ноги его не будет в одной комнате с этой хренью. Но Кларк загорелся идеей его опробовать. Едва он натянул куклу на руку, как произнёс:

— Меня зовут Папкин! Как делишки? Если вы счастливы, я тоже счастлив!

И он произнёс это тем самым тоненьким писклявым голосом, каким мама говорила за Папкина в нашем детстве. У меня тогда впервые мурашки побежали по коже. Кларк был прав: не только ты носишь куклу, но и кукла носит тебя. Ты надеваешь её на руку, и она сама говорит тебе, кто она такая. И Папкин сказал Кларку, кто он такой. Вот тогда-то всё и пошло накосяк.

Нам заказали выступление в начальной школе Вустера — мать Кларка знала местную директрису. Уговор был такой: утром мы проводим для детей кукольный мастер-класс, а сразу после обеда, пока они сытые и послушные, даём спектакль. Мы горели энтузиазмом при мысли об этой возможности явственно продемонстрировать первобытную мощь кукольного искусства. А ещё больше нас воодушевляли восемьсот долларов, которые нам пообещали за работу.

Несколько недель перед спектаклем мы без устали мастерили гигантских кукол: Человека-Который-Летал с шестифутовым размахом крыльев (им управляли с помощью стремянки), огромную Смерть-Мёртвую Голову и семифутового Генерала на каркасе из старого пальто с пулемётной башенкой. Мы сделали тридцать пять кричащих масок Жертв, кукольные дроны, кукольные ракеты. Мы соорудили весь Совет национальной безопасности, где при нажатии на один рычаг у всех персонажей одновременно начинали хлопать челюсти. Наш нелепый фанатизм объяснялся просто: нам ещё никогда в жизни не платили восемьсот долларов за раз.

Универсал Сэди трещал по швам: помимо нас самих, туда едва влезли все куклы, маски, реквизит, аккордеоны и ходули. Кларк сидел на переднем пассажирском сиденье, а надетый на его правую руку Папкин «помогал рулить». Кларк одолжил его у меня и, похоже, вообще не снимал.

Родители Кларка снимали дом на окраине Вустера, и мы заехали туда сбросить вещи перед поездкой в школу. Трудно описать, насколько депрессивным было это место: достаточно сказать, что вместо нормального света там везде висели голые люминесцентные лампы. Вытерпеть эту обстановку удавалось лишь потому, что мы рассчитывали пробыть там всего одну ночь.

Мы приехали в школу и провели мастер-класс на игровой площадке, больше похожей на автостоянку. Вообще, если вам кажется депрессивным Бостон, знайте: Вустер — это совсем иной уровень тоски. Кларк занимался с детьми, не снимая с руки Папкина, и школьники от него фанатели.

— Они в таком восторге! — умилялась директриса, миссис Марстен. — Им ещё никогда не доводилось общаться с настоящими актёрами.

Я был «настоящим актёром». Мама была бы в экстазе.

Миссис Марстен слегка напряглась, когда мы раздали детям маски Жертв. Это были застывшие в крике бумажные личины, пришитые к холщовым балахонам из пятидесятифунтовых мешков из-под кофе, которые мы скупили в каком-то элитном магазинчике по доллару за штуку. Стоило надеть такую маску, как холщовая мешковина полностью скрывала тело, и ты растворялся в этом кричащем, трагическом образе чистой боли.

— Я-то думала, они будут изображать подсолнухи, — пробормотала миссис Марстен. — Или уточек. Они обожают уточек.

Но детям нравилось быть Жертвами, правда! Им нравилось прятаться за этими масками, ходить сгорбившись, будто у них перебиты ноги и они потеряли всё самое дорогое на свете. Им нравилось стенать, плакать и кататься по земле: под анонимной защитой масок они получили полную свободу выплеснуть наружу свою скорбь.

Перед самым обедом мы попросили ребят окунуть ладони в красную краску и сплошь покрыть шинель Генерала кровавыми отпечатками. Смотри миссис Марстен в оба, мы бы, наверное, избежали кучи проблем в дальнейшем. Но она уже ушла в здание, оставив нас на ассистентку учителя, которая то и дело бегала за угол покурить.

Сценой нам служил школьный спортзал, перегороженный посередине занавесом. Мы носились как угорелые, заканчивая приготовления. Наступил полдень, двери распахнулись, и внутрь хлынула орава школьников, а миссис Марстен привела за кулисы тридцать наших Жертв. Мы напялили на них маски, Сэди отбила лихую барабанную дробь, и миссис Марстен взяла слово.

— Добрый день, ребята! — произнесла она в микрофон. (Я ещё подумал: каково же её бессилие, если она не может утихомирить детей без звукоусилительной аппаратуры!) — Сегодня нам очень повезло: к нам в гости приехал кукольный театр «Орган» из Бостона! Они показывают спектакль…

— «Папкин», — поправил я.

— …и я не думаю, что кто-то из нас прежде видел такие огромные куклы! После представления вы сможете познакомиться с мастерами, которые их создали, и задать им свои вопросы. Я знаю, что у каждого класса заготовлен свой вопрос, поэтому мне ужасно интересно послушать ответы. Но сперва — что мы делаем, когда к нам приходят гости?

— Слушаем и сидим тихо! — хором пропела детвора.

Именно в этот момент я понял: мы выбрали правильную постановку. Этих детей полностью зазомбировали. Им требовалась встряска.

— Так давайте поприветствуем кукольный театр «Орган» так, как умеем только мы, «Заботливые мишки»! — воскликнула миссис Марстен.

Они всё ещё аплодировали, когда мы опустили на лица маски и выкатили Человека-Который-Летал. Сэди подняла табличку «Человек-Который-Летал» и прогнусавила вступительное слово через казу.

Кларк шагнул на сцену на шестифутовых ходулях, размахивая нитями гигантского Человека, и по залу пронёсся изумлённый гул. Я раздвинул занавес ширмы, и действие началось. У этих детей не было ни единого шанса. К тому моменту, когда мы перерезали последнюю нить и Человек рухнул на пол кучей мешковатых костей, третьеклассники осознали: с ними никто не сюсюкает.

А затем мы перешли к основной части программы — истории Войны с террором, сконструированной и раздутой ЦРУ и американским военно-промышленным комплексом. Эти дети изо дня в день жрали имперскую пропаганду США — от утренних субботних мультфильмов до сладких хлопьев на завтрак, — так что сорок минут контрпрограммирования были меньшим, что мы могли сделать для освобождения их разума.

Если честно, мы-то думали, что учителя будут нам благодарны.

Дети сидели затаив дыхание, но к моменту, когда мы дошли до вывода советских войск и взлёта Талибана на американском оружии, даже сквозь прорези своей маски я заметил, как взбудораженные училки сбиваются в кучу вокруг миссис Марстен у задней двери спортзала. Выглядели они крайне перепуганными.

В нашу защиту скажу: дети, игравшие Жертв, отрывались по полной. Но когда началось американское вторжение в Афганистан и все они массово сгинули под ударами беспилотников, атмосфера накалилась до предела. На кульминации Сэди заиграла «Звёздно-полосатый флаг» в замедленном темпе — как траурный марш, — и на сцену на шестифутовых ходулях явился Кларк в образе Смерти, пролетая над закрученными в агонии телами Жертв. Смерть была самой гигантской куклой из всех, что мы мастерили, и выглядела жутко до дрожи. В финальной мизансцене мы застыли мрачными чудовищами над полем трупов, а над нами, словно зловещая луна, возвышался гигантский оскаленный череп.

И тут один из детей зарыдал. Откуда нам было знать, что у половины из них родители служат в армии за морем? Да и вообще, мне кажется, та первая девчонка просто привлекала к себе внимание. Как бы то ни было, её плач запустил цепную реакцию, и через секунду рыдал уже весь зал. Сквозь прорези маски я видел, как учителя эвакуируют школьников через задние двери, будто начался пожар, а миссис Марстен с перекошенным лицом фурией несётся к нам по центральному проходу.

— Вон со сцены, — прошипела она. — Живо!

Мы отвесили поклон — и это, видимо, оказалось ошибкой: миссис Марстен сдёрнула с меня маску прямо вместе с клоком волос, запутавшимся в завязках. Она была вне себя от ярости. Мы с Сэди приподняли каркас Генерала, из-под которого выполз Ричард, и вместе уставились на то, как последние рыдающие дети исчезают за дверями. Ещё час назад они смотрели на нас как на кумиров. Теперь же выглядели так, будто мы у них на глазах прирезали Элмо. Если честно, я винил во всём учителей — хреново подготовили аудиторию.

Миссис Марстен испарилась, большинство учителей тоже разбежались, так что мы быстро собрали декорации и сгрузили всё в универсал. Мы всё ещё были на подъёме — а что до плачущих деток, так настоящее искусство и не должно нравиться абсолютно всем! К утру они и не вспомнят, из-за чего ревели, зато, глядишь, у кого-то из них возникнут вопросы об американской гегемонии. Кларк пошёл в здание за чеком. Солнце скрылось за тучами, заметно похолодало. Вернулся он о-о-очень нескоро.

— Они нам не заплатили, — сказал он.

— В смысле? — спросил Ричард.

— В прямом. Чека нет, — ответил Кларк. — Заявили, что мы нанесли детям психологическую травму и, возможно, нарушили «Закон о патриотизме».

— Какой ещё закон?! — обомлел Ричард.

— Я потратила сорок долларов только на бензин! — воскликнула Сэди.

— Придётся пока обойтись, — вздохнул Кларк. — Они в бешенстве.

— И на еду! — добавила она.

— Это полное дерьмо! — вмешался я.

Я чувствовал, что ситуация требовала крепкого словца.

— Я вбухал триста семьдесят пять долларов в материалы для этого шоу! — закипел Ричард. — У меня чеки сохранились! Понравилось им, не понравилось — они обязаны хотя бы возместить расходы!

Администрация школы с этим не согласилась. На парковке разгорелась яростная перепалка между нами, миссис Марстен и парой её прихвостней. Мы пытались толкать речи о свободе слова и психологической гибкости детей, а они сыпали провокационными словечками вроде «извращенцы» и «самоуправство». Закончилось всё тем, что кто-то вызвал полицию.

К тому моменту, когда миссис Марстен закончила объяснять копам, что весь сыр-бор разгорелся из-за оплаты кукольного спектакля о вине Америки в 11 сентября, показанного третьеклассникам, полиция окончательно перестала слушать наши аргументы. Нас заставили полностью разгрузить универсал. Генерала теперь точно придётся перекрашивать заново.

Ричард настойчиво пытался растолковать им разницу между пропагандой наркотиков и разоблачением ЦРУ, использующего героиновый трафик для тайного финансирования войн, но копы уже всё для себя решили. Когда они закончили «досмотр» нашего автомобиля, уцелевших кукол почти не осталось. С одной стороны, это доказало невероятную силу кукольного искусства, но с другой — выглядело чертовски унизительно.

Когда нас наконец отпустили, дети уже давно разошлись по домам, и школьный двор опустел. Мы замёрзли до костей и были зверски голодны. Полицейский патруль провожал нас до самой границы города, дабы убедиться, что мы убираемся восвояси, — что было явно чересчур. Я взглянул на Кларка на переднем сиденье: его лицо побелело, губы были сжаты в узкую щель. Левая рука подрагивала от сдерживаемых чувств, а правую он глубоко прятал в Папкине, лежавшем у него на коленях.

Зимой в Массачусетсе темнеет рано, и к моменту, когда мы приехали в загородный дом его родителей, вокруг стояла непроглядная тьма. Мы вошли и зажгли холодные люминесцентные лампы. В доме царил дубак: отопление едва теплилось. Кларк не обронил ни слова: просто поднялся наверх в хозяйскую спальню и заперся. Разговаривать никому не хотелось. Мы затолкали в себя быстрорастворимые макароны с сыром и разбрелись спать. Я улёгся на диване в гостиной; мне давно не было так холодно.

Посреди ночи я проснулся отлить, а на обратном пути заметил оранжевые отсветы, плясавшие на кухне. Заглянув в окно, я увидел Кларка на заднем дворе. На его руке сидел Папкин. Они развели костёр и завораженно наблюдали за пламенем, их бледные лица светились в темноте.

На следующее утро Кларк объявил, что понял, в чём была наша ошибка.

— Наша ошибка в том, что ты подрядил нас давать политический спектакль в начальной школе! — отозвался Ричард.

— Наша ошибка в том, что мы сбились с пути, — ответил Кларк. — Мы обленились. Нужно идти глубже. Нужно работать. Я много общался с Папкиным: в нём есть такая глубина, рядом с которой остальные наши куклы — просто дохлая ветошь. Я хочу, чтобы мы остались здесь. Хочу вернуться к истокам. Хочу исследовать идеи, которые открывает мне эта кукла.

Мы были кукольниками. Никого из нас не удивило намерение прислушаться к тому, что говорит кукла.

— Политика приходит и уходит, — продолжал Кларк. — Мы стали кукольниками, потому что знаем: в Панче, Петрушке, Гиньоле скрыты первобытные, дестабилизирующие силы, чистая анархия. Мы способны выпустить их наружу, бросив вызов властным структурам, что пытаются превратить нас в ура-патриотов, насаждающих Pax Americana по всему миру. Мы должны стать чем-то большим, чем бегущая строка на CNN. Нам нужно слушать Папкина. Это наш шанс. Если мы останемся здесь и как следует поработаем, то вернёмся с чем-то поистине диким, мощным и настоящим. Вопрос лишь в одном: готовы ли вы трое отдать искусству неделю своей жизни?

Разумеется, мы были готовы. Мы пообещали остаться на неделю и устроить интенсивный мастер-класс. Раньше труппа уже устраивала здесь творческие выезды, так что подвал был забит расходными материалами. Мы сделаем новые маски, новые куклы и начнём собирать новое шоу. Шоу, верное нашей сути. Шоу, продиктованное той первобытной силой, которую выпустил Папкин.

— Прошлой ночью я уже начал, — сказал Кларк.

Он спустился в подвал и вернулся с тремя готовыми, полностью раскрашенными масками. Огромные чёрные глаза, распахнутые в оскале рты, пухлые белые щёки. На их лицах застыли улыбки, сулившие безумное озорство. Это были Папкины.

Увеличенное до гигантских размеров лицо Папкина казалось ещё более диким, опасным и выжженным безумием — точь-в-точь граната с выдернутой чекой.

— Думаю, пора, — произнёс Кларк, — заняться делом по-настоящему.

Когда работаешь с маской, ты подстраиваешь под неё собственное лицо. Ты отпускаешь себя, и маска сама показывает, что делать. Она использует твоё тело, чтобы поднять вещь, опрокинуть мебель или выкинуть то, смысл чего тебе самому неведом, но главное — ты подчиняешься её воле. Ты не сопротивляешься. Ты позволяешь её личности вытеснить твою. Плюс заключается в том, что ты не несёшь ответственности за свои поступки, ведь ты лишь сосуд для маски. Единственное правило, которое необходимо соблюдать неукоснительно: когда ведущий мастер-класса говорит: «Снимите маски», ты обязан сделать это незамедлительно.

Проблема заключалась в том, что Кларк так и не велел нам снять маски.

На первой же сессии с Папкиными он объявил, что заведёт таймер на пять часов. Пять часов — огромный срок, чтобы позволить трём маскам бесноваться в доме! Когда он наконец помог нам стянуть их, моё лицо было мокрым от пота, и как же приятно было вдохнуть воздух, не воняющий твоим собственным выдохом. Рубашку Сэди можно было выжимать. У Ричарда через весь лоб тянулся багровый след, а глаза налились кровью.

Трудно описать, каково это — носить маску. Ты сознаёшь, что происходит вокруг, но всё кажется бесконечно далёким. Чем дольше маска на тебе, тем сильнее отчуждается мир за прорезями для глаз. Целые куски времени выпадают, пока маска бодрствует, а ты погружаешься в полудрёму. Но это дарит облегчение, ведь ты ничего не контролируешь. Ни в чём нет твоей вины. Ты — кукла.

Как говорил Кларк: «Кукла — это имущество, которое владеет своим владельцем».

А маска превращает в куклу человека.

Смутные образы того первого сеанса до сих пор стоят у меня перед глазами. Попроси меня кто-нибудь записать, чем мы занимались, я бы написал: «играли». Но на самом деле мы разнесли дом к чертям. Папкины изрезали диванные подушки в лапшу, и мы потом находили наполнитель на краю заднего двора. Папкин добрался до запасов еды и растоптал большую часть продуктов в кашу на кухонном полу. А один из Папкиных выдрал все страницы из телефонного справочника и забил ими унитаз на первом этаже.

— Мои родители всё равно собирались делать здесь ремонт, — успокоил нас Кларк. — Не берите в голову. Главное — я исписал целую тетрадь заметок! Вы подключились к мощнейшим архетипам. Это начало по-настоящему великого шоу. Со стороны казалось, будто я заперт в доме с оравой монстров. Это было абсолютно жутко!

А потом он расхохотался. Я никогда в жизни не видел его таким счастливым.

Кларк никогда не снимал Папкина и заставлял нас носить наши маски всё дольше и дольше. Наша жизнь превратилась в мутные сны, прерываемые лишь моментами, когда мы ощущали холод, тошноту и невыносимую неловкость в собственном теле. Всё чаще нам казалось, что лучше просто раствориться в снах Папкина.

Мы просыпались и находили дом заваленным обёртками Little Debbie, пустыми пакетами из-под конфет, раздавленными коробками Entenmann’s. Просыпались с болью в животе, с засохшим кремом вокруг ротовых отверстий наших масок. У Папкина, видимо, была страсть к сладкому. Мы заполнили подвал куклами, которых смастерил Папкин, и все они были Папкинами. Маски Папкиных покрывали стены — от размера с пробку бутылки до размера с крышку мусорного бака. Мы просыпались покрытые папье-маше.

Спустя несколько дней мы начали просыпаться голыми и перепачканными дерьмом. Тела покрывались синяками и порезами. На стенах появлялись надписи на языке Папкина, вроде «Kakawewe!» — его победного клича. В периоды бодрствования мы молча принимали душ и ели, а Кларк неизменно повторял: «Мы получаем отличный материал».

Затем мы снова надевали маски и становились Папкиными.

Мы потеряли счёт времени. В стенах начали появляться дыры, пальцы на моей левой руке казались сломанными. Окна были разбиты, но только со стороны заднего двора, где их не было видно с улицы. Однажды мы проснулись и обнаружили, что половина гипсокартона в гостиной вырвана, а изоляция растащена по всему дому. Папкин сломал водонагреватель, и мы начали мыться под ледяным душем. В конце концов даже вода перестала течь.

Сейчас это кажется глупым. Ясно, что мы теряли рассудок. Но тогда так не казалось. Казалось, мы творим магию. Казалось, нами овладели силы, превосходящие нас самих. Казалось, это могущественно.

Теперь я понимаю: мы прятались. Прятались от нашего провала в начальной школе Уорчестера. Прятались от невозможности остановить войну. Прятались от того, что не могли изменить мир своими скромными талантами. Каждый человек в какой-то момент осознаёт это, верно? Это часть взросления. Ты понимаешь, что не станешь звездой шоу. Понимаешь, что будешь счастлив, если сможешь хоть как-то сводить концы с концами и платить за аренду. Вот тогда многие идут в медицинский институт. Или женятся. Или решают, что затянуться из бонга с утра пораньше — отличная идея. Мы не сделали ничего настолько ужасного. Мы просто ушли в Тикиту-Вудс.

Когда я бодрствовал, то чувствовал себя потерянным и тосковал по дому. Но стоило надеть маску — и я возвращался домой. Я надевал лицо Папкина и просыпался под Тик-Так-Деревом в Тикиту-Вудс, и всё выглядело в точности так, как рассказывала мама. Я жил внутри одной из её сказок на ночь, где можно играть весь день, потому что ты — Папкин, и тебе не нужно ни за что отвечать, кроме как веселиться без остановки. Я проводил бесконечные летние дни в Костяном саду или ходил на пляж «А ну-ка, в путь!», чтобы посмотреть на спящих пиратских кур, плывущих на своём корабле. Свет был золотисто-оранжевым, воздух пах сосной. Я гонялся за Сахарными Летучими Мышами. Разговаривал с Девочкой-Воробьём. Прятался от Человека-Наизнанку, жившего на деревьях. Той зимой я жил не в убогой неотапливаемой съёмной квартире в Уорчестере. Я жил в Тикиту-Вудс и никогда не хотел оттуда уходить.

Бодрствование стало походить на сон, а Тикиту-Вудс начал казаться реальностью. Пробуждение было уродливым и неловким; мы не знали, что сказать друг другу, поэтому в конце концов трое из нас большую часть времени оставались Папкиными. Так было просто легче.

Мы потеряли счёт времени. Теряли целые дни. Помню, как Кларк говорил: «Этот материал потрясающий». Помню Папкина на его руке, наблюдающего за мной неотрывно. Помню холод, который охватывал меня, когда я не был в Тикиту-Вудс. Помню обрывки, прерывавшие сон, который мне хотелось продолжать вечно.

Помню, как звонил маме из телефона-автомата, пока Кларк наблюдал за мной из машины. Сказал ей, что останусь на Рождество с семьёй Эшли. Эшли был моим воображаемым партнёром по сцене в моём воображаемом шекспировском кружке. Я описал его дом как нормандский рай с потрескивающими каминами и снежным аристократическим шармом. Мама, конечно же, поверила.

— Не забудь взять Папкина, — сказала она. — Ты же знаешь, он не любит оставаться один на праздники.

Когда декабрь сменился январём, я начал находить на кухонном столе маленькие жирные косточки. Сначала подумал, что, будучи Папкиными, мы охотились на енотов, кроликов, может быть, даже на белок. Но прошло несколько поездок в магазин за припасами, прежде чем я заметил повсюду объявления о пропавших домашних животных.

Я подошёл к Кларку.

— Что мы делаем? — спросил я.

Я чувствовал себя простуженным и больным, как всегда, когда не был Папкиным, но теперь к этому добавилась тошнота, будто в животе залёг тяжёлый шар.

— Мы получаем отличный материал, — ответил Кларк.

— Почему кости? — спросил я. — Что мы едим?

— Не забивай голову, — сказал он.

Но я не мог не думать об этом. Инстинкт требовал снова стать Папкиным и сбежать в Тикиту-Вудс, но я заставил себя выйти на улицу босиком и поискать костёр, который мы сложили накануне из кухонного стола и стульев. Я просеял пепел. Нашёл собачий ошейник.

Мне следовало уйти тогда. Но мы зашли слишком далеко, и я не мог столкнуться с тем, что мы натворили. Что я натворил. Я нашёл свою маску и снова спрятался в Тикиту-Вудс. Думал, хуже уже некуда.

Помню лишь обрывки того, что случилось дальше. Шум и хаос, крики и бьющаяся посуда. Видел Папкина в темноте и тарелки, разлетающиеся о яркий кафельный пол. Видел женщину, которая одновременно плакала и кричала. Видел, как моя рука выдёргивает телефонный шнур из розетки. Видел, как Папкин пинает дверь; женщина отшатнулась, затем снова побежала, преследуемая другим Папкиным. Женщина цеплялась за маленького мальчика, кричащего от ужаса. Папкин впечатал телевизор в стену. Видел Папкина, держащего дверцу холодильника открытой и сметающего содержимое на пол. Яйца стекали с потолка; молоко, апельсиновый сок и обезжиренная сметана растекались по дорогому полу. Видел женщину, сползающую по стене, рыдающую, прижимающую к груди обмякшего сына; они сидели в потоке холодного воздуха из открытой входной двери, и глаза их были пусты, как у кукол.

Когда я проснулся в тот раз, на руках засохло что-то липкое. Попробовал: апельсиновый сок. В волосах запёкся желток. Голые ноги были грязными и покрытыми порезами, и я знал, кто эта женщина. Видел её раньше. Это была миссис Марстен.

Не хотелось об этом думать. Это был не я, это был Папкин. Я снова надел маску и спрятался в Тикиту-Вудс. Но рано или поздно приходится выходить.

В следующий раз, очнувшись, я оказался в подвале, в грязных джинсах, окружённый лицами Папкиных на стенах, и все они смеялись надо мной. Он был сильнее нас. Мы отдали ему слишком много. Никогда не говорили «нет». У него не было границ. То, что должно было случиться дальше, будет очень, очень плохо.

Мне нужно было что-то сделать, пока я ещё был самим собой, потому что в этот момент моё «я» выскальзывало, как кусок мыла в ванне. И хотя хотелось убежать и спрятаться, в тот единственный миг, в том холодном подвале, я понял: возможно, больше никогда не буду Марком. Не думая, схватил зажигалку. Щёлкнул колёсиком, поднёс пламя к подбородку большой маски Папкина, висящей на стене, и держал, пока большой палец не обгорел. Я был идиотом. Папье-маше горит быстро, а маска висела рядом с деревянной лестницей. В одну секунду я щёлкнул зажигалкой, а в следующую пламя метнулось по стене, от маски к маске, от Папкина к Папкину, лижу перекрытия верхнего этажа.

Натянув футболку, я кое-как доплёлся до задней двери. Жар за спиной стоял такой, будто там растопили гигантскую печь. В голове промелькнула мысль: надо выйти, предупредить Сэди, Ричарда и Кларка. Ноги распухли, порезы на них воспалились и гноились. Пока я хромал к палисаднику перед домом, до меня окончательно дошло: я влип по самые уши.

Из палисадника пламени пока не было видно — только густой дым, валивший из выбитых задних окон, да оранжевые демоны, плясавшие за стёклами. Я спотыкался на крыльце, деревянные ступени обжигали босые ступни. Я кричал Ричарду и Сэди. А Кларку? Кричал ли я Кларку? Хотелось бы верить, что да.

Нужно было что-то делать, но огонь разгорался всё сильнее, а сил у меня совсем не осталось. Я понимал: мне их не спасти. Никого из них. На себя-то едва хватало. Я пытался остановить то, что мы затеяли, но действовал наобум. Это было решение Папкина — чистые инстинкты и голые эмоции. Я сжёг собственных друзей.

Я знал, что с минуты на минуту сбегутся люди. Смотреть на дело своих рук я не мог: я был трусом, а сбежать в Тикиту-Вудс на этот раз не получалось — все маски Папкина гибли в огне. И я повернулся и поплёлся прочь по дороге в рваной футболке и грязных джинсах, хромая на окровавленных босых ногах. Оглянувшись, я увидел, как столб дыма поднимается в холодное голубое небо. Острые камни впивались в подошвы, но свежий воздух приносил облегчение. Я позволил ему омыть себя, словно реке, смыть грязь, выжечь все мысли и опустошить разум. А спустя какое-то время я услышал вопль сирен.

За спиной визгнули тормоза, и возле меня притормозил темно-синий минивэн.

— Сынок, ты ранен? — спросил здоровяк с короткой стрижкой-ёжиком.

От этого «сынок» горло сдавило слезами, но я всё же сумел прохрипеть: — Автовокзал… Пожалуйста… Мне нужно домой.

Он постелил на заднее сиденье газету — слишком уж я был грязным, — но едва минивэн набрал скорость, я почувствовал, как тот дом, Кларк, Орган, Ричард, Сэди, Папкин, пожар и все те кошмарные, непростительные вещи, которые я совершил, остаются позади, ослабляя хватку. Навстречу нам промчалась пожарная машина.

На автовокзале я вылез из фургона, даже не попрощавшись. Нужно было двигаться дальше, пока оставались силы. Подошёл к первой попавшейся кассирше и выдавил: — У меня нет денег, но мне очень нужно домой, в Бостон. Мне нужно к маме.

Женщина поджала губы и оглядела зал.

— Сильно вляпался? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

Она покликала мышкой и протолкнула билет через щель внизу окошка кассы.

— Автобус через сорок пять минут, — сказала она.

Вот тут я и разрыдался.

Когда подошёл автобус, кассирша о чём-то пошепталась с водителем, и тот впустил меня первым, разрешив пройти в самый хвост салона. Кроме меня, там ехало от силы человек двенадцать. Едва мы выехали на шоссе, мне стало тесно в собственной коже. Стоило закрыть глаза, как перед глазами вставало вопящее лицо миссис Марстен, а в ушах ревел огонь. Я содрогался и просыпался, но через пару минут ровный гул двигателя снова убаюкивал меня, и я опять слышал пламя и вздрагивал.

Я больше не хотел быть собой. Я бросил их умирать. Я не мог с этим жить. Мне хотелось снова стать Папкиным — ведь тогда я вернулся бы в Тикиту-Вудс, где нет никакой ответственности. Кости казались слишком большими для моего тела, они будто распирали кожу изнутри. Увидев указатель «Бостон — 15 миль», я разрыдался, потому что понял: мне предстоит до конца дней быть Марком.

Я вышел на Южном вокзале, отыскал на карте Бостонский университет и пошёл пешком. Путь был неблизкий, но выбора у меня не оставалось. Около полуночи улицы стали казаться знакомыми. Через час я миновал охранника и прошёл в общежитие. Студенческий никто не спросил, и слава богу — мой остался где-то в другом штате. Я забрал запасной ключ из дежурки, вошёл в свою комнату и встал под долгие струи горячего душа.

Стоило закрыть глаза, как в ушах снова раздавались крики: кричала миссис Марстен, кричал огонь, кричали Сэди и Ричард.

Я рухнул на кровать и отключился.

Следующие несколько дней в памяти сохранились отрывками: сосед по комнате то приходил, то уходил, в комнате то светлело, то темнело, я то оставался один, то кто-то находился рядом.

Помню, как пил холодную воду из-под крана. Помню, как подобрал с пола рассыпанную мелочь и купил в автомате чипсы со вкусом барбекю.

Снова темнело, снова светлело, чувства голода у меня уже не было — я просто лежал и позволял миру кружиться самому по себе.

В какой-то момент я открыл глаза и увидел маму, сидящую на краю кровати.

— Я так волновалась, — сказала она.

Я соврал, что подхватил мононуклеоз. И сказал, что хочу домой. Думаю, она понимала: дело не только в болезни, но не стала расспрашивать, а я ничего не объяснял.

Так нам обоим было куда проще.

Она накормила меня супом-пюре и собрала вещи.

На следующий день я официально отчислился из Бостонского университета.

И вот тогда она наконец задала вопрос:

— Где Папкин?

Именно этого я и боялся. Что я мог ей сказать? Что он сгорел в Вустере, когда я погубил людей из своей радикальной кукольной труппы?

Я сделал единственное, что мне оставалось. Соврал.

— Я оставил его у своего партнёра по сцене, — сказал я. — Он пришлёт его по почте.

Это давало хотя бы какую-то передышку. Но мама не поверила.

— Позвони ему и спроси, не может ли он привезти куклу в отель, — сказала она. — Мы не можем уехать без Папкина.

Я ответил, что позвоню, но делать этого не стал.

Позже я сказал маме, будто никто не взял трубку, но я оставил сообщение и они отправят Папкина посылкой.

Мы выехали из отеля в шесть вечера, хотя самолёт улетал только в десять — чисто в папином духе, тот тоже всегда приезжал в аэропорт спозаранку.

Когда мы сели в такси, она спросила адрес моего партнёра.

Я так увяз во лжи, что не видел из неё выхода. Мозг был слишком измучен, чтобы на ходу выдумать несуществующий адрес, поэтому я назвал единственный, который знал.

Дом пятьсот двадцать три на Уилер-стрит встретил нас тёмными окнами, и я перевёл дух. Их нет. Я постучу, никто не откроет, я скажу маме, что Папкина пришлют почтой, а потом мы улетим домой и с остальным разберёмся позже.

— Альберт и я подождём, пока ты заберёшь Папкина, — сказала она. Разумеется, она уже успела узнать, как зовут таксиста, что он инженер-химик из Нигерии и что его сестра — монахиня.

Выхода не было.

Я вышел из машины. Мама провожала меня взглядом, пока я переходил улицу; каждый шаг давался с животным ужасом.

Поднимаясь по крыльцу, я всё ждал, что вспыхнут прожекторы, из засады высыплют полицейские, скрутят меня и арестуют за поджог.

Но ничего не произошло. Я просто снова стоял у знакомой двери.

Деваться было некуда — я нажал на кнопку звонка и замер.

Внутри долго стояла тишина, и я уже решил, что пронесло, как вдруг входная дверь квартиры отворилась, выплеснув в прихожую свет.

Сквозь матовое стекло не удавалось разглядеть, кто идёт, — просто приближающаяся фигура.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кларк и молча смотрел на меня.

Те же ботинки, те же очки, так же растрёпаны волосы... Но ни ожогов, ни повязок, ни шрамов.

Может, мы и не ездили ни в какой Вустер?

Может, всё это мне просто приснилось?

— Привет, — сказал я.

Он глянул через моё плечо на ждущее такси, и я увидел, как до него мгновенно всё дошло.

— Всё в порядке? — спросил я тихим голосом. — С домом твоих родителей всё в порядке?

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Голос звучал так, будто мы впервые видимся.

— Кукла Папкина... Она мамина, — сказал я. — Мне нужно её забрать.

Он замер на секунду, и я подумал: вдруг Папкин сгорел?

Я ведь мог сказать маме, что куклу потеряли. Она была бы раздавлена, но я бы освободился.

Спустя миг Кларк развернулся и ушёл вглубь дома. Я мог бы пойти за ним, узнать, там ли Сэди и Ричард, выяснить всё разом, но сил еле хватало даже на то, чтобы просто стоять, и я остался ждать.

Через минуту он вернулся с Папкиным в руке.

И протянул его мне.

— Ты… — начал я, но горло перехватило. Я сглотнул и попробовал снова: — С Сэди и Ричардом всё в порядке?

Выражение его лица не изменилось. Он просто бросил Папкина на доски крыльца и захлопнул дверь у меня перед носом.

Сквозь стекло я смотрел, как он уходит обратно к себе в квартиру.

Потом повернулся и побрёл через улицу, держа Папкина в руке.

Я больше не тянулся к нему.

Я был просто Марком. Марком, который, возможно, погубил двух человек по собственной глупости и эгоизму, и с этим мне требовалось жить до конца своих дней.

В свете фонаря я посмотрел вниз на Папкина — тот улыбался мне в ответ, и на мгновение во мне вспыхнуло желание натянуть его на руку и снова исчезнуть в Тикиту-Вудс.

Но я пересилил себя, заставил ноги идти и сел обратно в такси.

— Этот человек выглядел слишком старым, чтобы быть студентом, — заметила мама, когда я закрыл дверцу.

Прежде чем я успел ответить, она забрала у меня Папкина и уложила к себе на колени.

— Привет, ты, — прошептала она.

— Он был ассистентом преподавателя, — сказал я ей.

Всю дорогу до аэропорта она болтала с Папкиным и с таксистом.

Не знаю, что она потом рассказала папе, но ни она, ни он ни разу не заговорили со мной о Бостоне. И я никому и никогда об этом не рассказывал. Словно этих шести месяцев моей жизни не было вовсе.

Луиза позволила молчанию продлиться как можно дольше — из уважения, но потом не смогла сдержаться.

— Если я сейчас же не схожу в туалет, — сказала она, — то обмочусь.

Она выскользнула из кабинки, пробормотав «мои штаны», и бросилась в уборную, плотно закрыв за собой дверь. Вернулась через минуту, чувствуя себя гораздо лучше. Сидя под яркими лампами «Вафль-Хауса», Марк выглядел потерянным.

— Посмотри на меня, — сказал он, наклонившись вперёд; живот складками лёг на колени. — Ты не сумасшедшая. Это действительно случилось. На тебя напала кукла из маминого детства. Он реален. Я видел, на что он способен. Он — сердце всего этого. Но я его застрелил. Папкин на этот раз точно мёртв.

Их глаза встретились. Луиза кивнула.

— Ты точно выбил всю дурь из маминой куклы, — сказала она.

Уголки глаз Марка сморщились, и она начала смеяться.

— Не делай из этого шутку, — сказал он, но было уже поздно.

Они оба разразились смехом. Не истерическим, а настоящим. И это было хорошо. Смех лишал Папкина власти над ними. Казалось, произошедшее стало семейной историей, которую они наконец-то разделили. Казалось, всё наконец-то закончилось.

«Надо сказать ему сейчас», — подумала Луиза. «Надо рассказать про пруд».

Она открыла рот, но в этот момент к столу подошла официантка.

— Как дела, ребята? — спросила она.

— О, у нас всё отлично, — ответил Марк. — Мы тут сильно сдружились.

Официантка не проявила ни малейшего интереса и исчезла прежде, чем Марк закончил фразу. Они медленно пришли в себя.

— Всё, что ты видела сегодня, я тоже видел, — сказал Марк искренним и спокойным голосом. — Дело не в тебе, дело в нашей семье. В Папкине.

Луиза не узнавала человека, сидящего напротив. Он не бросил учёбу в Бостонском университете на первом курсе из-за того, что слишком увлекался вечеринками. Не вернулся домой ныть, как избалованный ребёнок. Его укусила та же тварь, что и её, только ещё сильнее. Ему нужно было знать правду.

Но вдруг в голову ворвалась другая мысль, и по венам Луизы разлился горячий гнев.

«Что наша мама с нами сделала?»

Она внесла Папкина в их жизни. Подарила его Луизе и Марку, и Папкин дважды чуть не убил Марка, а теперь чуть не убил Луизу. Мама наверняка видела, как Луиза закопала его в тот день, а потом выкопала, отчистила до блеска и положила на свою кровать. Но вместо того чтобы попытаться понять, почему дочь его похоронила, она сделала вид, будто ничего не произошло. Когда Папкин разрушил жизнь Марка в Бостонском университете, мама не задала ни единого вопроса — потому что не хотела знать ответов. Она пожертвовала ими ради Папкина.

— Прости меня, — сказала Луиза. — Мне нужно, чтобы ты знал: мне очень жаль. Жаль, что я считала тебя не тем, кто ты есть на самом деле. Жаль, что ненавидела тебя за это. Ненавидела годами. Но почему ты молчал? Ты мог мне рассказать.

— Когда? — спросил Марк, скребя боковой стороной вилки по тарелке, счищая застывший жир с зубцов. — На всех наших посиделках? Во время всех этих весёлых ночных разговоров, когда мы красили ногти и пили белое вино? Мама была единственным человеком, который что-то знал, но она никогда меня ни о чём не спрашивала. Мне было стыдно и страшно. До сих пор страшно. Знаешь, сколько лет я прожил в страхе? Мы разнесли дом той женщины. Я сжёг дом родителей Кларка. Не знаю, что стало с Сэди и Ричардом. Любой из них может внезапно появиться и разрушить мою жизнь. Или не разрушить. Не знаю, что хуже. Я живу в постоянном ужасе и настолько боюсь, что не могу сделать даже такую простую вещь, как загуглить их имена, чтобы узнать правду.

— Как ты мог так долго это игнорировать? — спросила Луиза.

— А это и есть наш метод, — ответил Марк. — Вся наша семья держится на секретах.

Луиза отпила кофе. Он был холодным и настоящим. Надетые наспех шлёпанцы и спортивные штаны были настоящими, чересчур яркие лампы «Вафль-Хауса» были настоящими, официантка была настоящей. Каким-то образом ей нужно было связать этот мир с тем, в котором злобные куклы пытались их убить.

Луиза смотрела, как Марк сыплет сахар в холодный кофе. Может, игра света, а может, дело в ёлке челки, упавшей на лоб, но на миг он снова показался ей младшим братом. Она сперва хотела промолчать, но тогда стала бы еще больше похожа на их мать.

— Марк, — произнесла она. — Папкин приказал мне убить тебя в доме Калвинов, на то Рождество. Всё, что ты помнишь, — правда. Я выманила тебя на лед, я смотрела, как ты провалился, я ушла, а когда вернулась домой, ничего никому не сказала. Потому что Папкин мне запретил.

— Что? — вылупился на нее Марк.

Луиза рассказала ему всё. Когда она закончила, глаза Марка покраснели. Он провел ладонями по обеим щекам.

— Принести вам что-нибудь еще? — спросила официантка, подходя к их столику.

— Только счет, — ответила Луиза.

— Я даже и не помнил, что у тебя тогда уже был Папкин, — произнес Марк, когда официантка отошла. — Забыл, что ты таскала его за собой повсюду. И он с тобой разговаривал?

— Постоянно, — сказала Луиза. — В моей голове. А еще он кусал меня, щипал и делал больно, если я отказывалась делать то, что он велел.

— Вот почему он так тебя ненавидел, — сказал Марк. — Ты его похоронила. Бросила одного. И меня он ненавидел, потому что ревновал. Это как у старших детей, когда появляется новорожденный: им кажется, что их выживают из семьи. Боже мой, Луиза, мы ведь никогда не разговаривали по душам и думали, что всё это — наши личные маленькие секреты... А это история всей нашей семьи.

— Вроде того, — ответила Луиза.

— Вроде того? — переспросил Марк. — А что, по-твоему, произошло с мамой и папой? Ты разве не думала о той ночи? Папкин ревновал, боялся, что я займу его место, поэтому попытался меня утопить. На тебя он разозлился за то, что ты его закопала, и таил обиду, пока не выпал шанс добраться до тебя. И каково, по-твоему, ему было, когда папа сломал лодыжку и мама стала ухаживать за ним?

Официантка снова возникла возле их столика с чеком в руке, поджидая удобный момент, чтобы его положить.

— К чему ты клонишь? — спросила Луиза.

— Весь их брак папа заботился о маме, а мама — о своих куклах, — сказал Марк. — И вдруг всё переворачивается с ног на голову. Мама начинает выхаживать папу и совсем забывает про Папкина. Что, если Папкин приревновал её к папе точно так же, как до этого ко мне?

Всё сходилось настолько идеально, что Луизе оставалось лишь выдавить: «О».

— Что, если тот «приступ» был вовсе не приступом? — продолжал Марк. — Что, если Папкин напал на папу — точно так же, как напал на тебя, — и мама наконец осознала, что всё зашло слишком далеко? Может, потому она и повезла папу в больницу посреди ночи? Маму настолько сжирала вина, что она потеряла бдительность, проскочила на красный... И вот мы здесь, а они оба мертвы. И всё из-за Папкина.

Луиза вспомнила молоток на полу в гостиной. Скол на журнальном столике. Трость, брошенную перед телевизором.

— Папкин был первым, — сказал Марк. — Он появился здесь раньше всех нас. Папкин помнит маму еще девчонкой. Для него единственный сущий человек на свете — это мама. Слушай, а почему, по-твоему, они заколотили чердак? Нет там никаких белок.

Луиза больше не могла терпеть официантку, нависающую над ними. Подняв глаза, она спросила:

— Мы чем-то можем вам помочь?

— Я просто хотела предупредить, — ответила официантка. — Тот методистский пастор, про которого я рассказывала? Он пришел. Кажется, он вам не помешает.

Марк и Луиза брели по промерзшей парковке «Вафль-Хауса» в серых, безжизненных сумерках рассвета, направляясь к пикапу Марка. Марк глубоко засунул руки в карманы, тяжело переставляя ноги.

— Марк? — позвала Луиза.

Он обернулся. Лицо его было измождённым, усталым, и Луизе стало грустно видеть за водянистыми красными глазами то самое детское лицо.

— Прости меня, — сказала она. — Жаль, что я не была сильнее. Жаль, что никогда никому не рассказывала.

— Ты была ребёнком, — ответил он.

Мимо парковки с грохотом проехал огромный эвакуатор; жёлтые мигалки вспыхивали, минивэн висел на задних цепях.

— Это было нечто большее, чем просто детство, — сказала она, когда грузовик проехал мимо. — Я боялась, что мама с папой посмотрят на меня иначе, отправят к врачам, и я перестану быть собой. Мне было стыдно. И проще было притвориться, будто ничего не случилось. Но всё это время, всю свою жизнь, я знала: со мной что-то не так. Всю жизнь я боялась, что если не буду делать всё абсолютно правильно, реальность рухнет и я снова потеряю себя. В том доме мне было очень страшно.

— Теперь ты знаешь, что я чувствовал последние двадцать лет, — сказал Марк.

Она посмотрела на своего младшего брата, стоящего перед ней в футболке «Dead Milkmen», карго-шортах и сандалиях Teva; на этого мужчину с пивным животом, которого знала с детства; на единственного человека в мире, который знал их родителей так же хорошо, как и она; на единственного, кто знал, что на самом деле произошло у Калвинов на Рождество; на единственного, кто знал про Папкина, про всё — с самого начала. Ей нужно было протянуть к нему руку. Дать понять, что теперь, когда она узнала о худшем его поступке, она не считает его чужим. Теперь, когда он узнал о худшем её поступке.

Она не знала, как лучше начать, поэтому внезапно шагнула вперёд, преодолевая годы отчуждения, широко раскинула руки и обняла его, прижав к себе его жёсткое тело. Первые пять секунд ей хотелось отстраниться, но она заставила себя продолжать. Через мгновение он обнял её своими большими руками и прижал к себе — чуть крепче, чем ей бы хотелось, но это было нормально. Ему нужна была старшая сестра, и она могла оставаться в этом положении столько, сколько ему потребуется.

Она сжала его, желая дать понять, что всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он ей в ухо, похлопывая по спине.

— Правильно, — сказала она, решив, что он немного запутался. — Всё будет хорошо, Марк.

Она ещё раз сжала его. Он ответил тем же.

— Я прощаю тебя, — шепнул он ей в ухо.

Лоб Луизы сморщился. Неужели он думал, что он утешает её? Он начал раскачивать её из стороны в сторону, и она тоже стала раскачивать его, подавая ясный сигнал: утешает именно она. Он издал успокаивающий звук. Неужели он ожидал, что она расплачется? Нужно было закончить это, пока ситуация не зашла слишком далеко.

Ещё раз крепко обняв Марка, она отстранилась и сделала шаг назад. Он отпустил её, и они стояли, глядя друг на друга на пустой парковке, соблюдая почтительную дистанцию.

— Тебе стало легче? — спросила она.

— Надеюсь, тебе стало легче, — ответил он. — Со мной всё в порядке.

— Замечательно, — сказал он и тут же, похоже, осознал несоответствие. Глаза его сузились. — Ты что, думала, что ты — ?..

Она оборвала его:

— Итак, что будем делать дальше? — спросила она. — С домом. Я имею в виду, ясно, что внутри были не мама с папой. Плохие вибрации, которые ты чувствовал, всё это — Папкин. А ты его убил.

— Без сомнения, — подтвердил Марк. — То есть я определённо застрелил этого маленького ублюдка.

— Ты стрелял в него много раз, — согласилась Луиза.

— А что насчёт остального? — спросила она. — На этот раз мы не можем это игнорировать. Это наша ответственность.

— Куклы Марка и Луизы, — произнёс Марк.

— Да, — кивнула Луиза. — Именно.

Она не знала, как признаться, что Рождественский вертеп с белками хранится у неё.

— Ты права, — сказал Марк, проведя ладонью по лицу. — Нам нужно разобраться с остальным. Наверное, стоит просто сжечь этот чёртов дом. В фильмах ужасов с домами с привидениями и всякой проклятой дрянью всегда так поступают, да? Огонь очищает всё.

— У тебя на всё один ответ? — спросила Луиза.

Марк напрягся.

— Это не смешно, — сказал он.

— Извини, — смущённо сказала Луиза, но Марк уже перебил её, усмехнувшись.

— Это на самом деле смешно, — сказал он. — Не думал, что ты на такое способна.

Мимо них проехали машины — сначала одна, потом три; поток постепенно густел, пока вокруг светлело.

— Глупо снова заходить в дом, — сказал Марк. — Всё равно ценность представляет только участок. Покупатель просто снесёт этот сарай и выстроит что-то побольше.

— Я то же самое говорила Мерси, — ответила Луиза. — Но она уверяет, что сам дом довольно ценный — из-за хорошей планировки. Она считает, что мы сможем продать его какой-нибудь семье гораздо дороже, чем застройщик даст за землю.

— Чёрт, — сказал Марк и закружил на месте, всплеснув руками. — Чёрт!

— Знаю, — сказала Луиза.

— Чёртов капитализм зажал нас в тиски, — сказал Марк.

— Другого выхода нет, — сказала Луиза.

— Давай позвоним Агуттеру, — сказал Марк. — Он всё решит за час.

Луиза покачала головой.

— Дерьмо, — сказал Марк. — Мне до смерти не хочется этого делать.

— Ты же застрелил его, — сказала Луиза. — Ему досталось по полной. Давай просто сожжём его, а с остальным разберёмся без проблем. Им ни за что не справиться с нами обоими. Главное — держаться вместе.

Они сидели в пикапе Марка, глядя на темный дом и пытаясь набраться смелости, чтобы войти внутрь.

— Слушай, — сказал Марк, — мы просто заходим, хватаем его, выносим во двор и бросаем на гриль.

— Именно, — согласилась Луиза. — Туда и обратно.

— Я изрешетил его в хлам, когда стрелял, — сказал Марк. — От него почти ничего не осталось.

— Ошметки одни, — согласилась Луиза.

Но никто из них не двигался. Они продолжали смотреть на дом. Мимо пробежал трусцой какой-то мужчина, и Луиза подумала, как они выглядят со стороны: двое грязных, изможденных людей, явно не спавших всю ночь, сидят в пикапе и пялятся на темные окна.

— И Папкин — единственный, кто шевелился? — спросил Марк. — Точно? Ты ничего от меня не скрываешь?

— Еще куклы Марк и Луиза, — ответила Луиза. — И, возможно, Рождественский вертеп с белками. Они втроем напали на меня тогда. Прости.

— Черт! — выдохнул Марк, откидываясь на спинку сиденья.

— Но мне кажется, я их прикончила.

Луиза слушала, как пощелкивает, остывая, двигатель пикапа. Она смотрела на простой кирпичный фасад дома, на крашеные ставни, на темные окна. Все это казалось маской, которую ее семья носила поверх своего настоящего лица.

— Как думаешь, это все? — спросила она.

— Без понятия, — ответил Марк. — Но я захвачу свой уравнитель.

Он приподнял пистолет, лежавший у него на бедре. Луизе хотелось велеть ему убрать оружие, пока кто-нибудь не вызвал полицию, но ведь именно этим пистолетом он спас ей жизнь. Ее левый глаз все еще ныл после того, как Папкин ткнул в него иглой.

— План такой, — сказал Марк. — Сначала Папкин. Хватаем его, сжигаем, а потом беремся за куклы Марк и Луиза — чисто для верности. И за Рождественский вертеп с белками.

— Все куклы должны быть уничтожены, — сказала Луиза. — Ради нашей безопасности.

— Черт, — вздохнул Марк. — Но их же там прорва.

— Пошли, — сказала Луиза и, прежде чем успела передумать, выскочила из пикапа. Она зашагала по заиндевевшей траве, придерживая спадающие спортивные штаны одной рукой. В тени кусты казались расплывчатыми силуэтами. От холодного воздуха по коже побежали мурашки. Шагов Марка позади слышно не было, но она не смела обернуться, чтобы проверить: обернись она хоть раз — и вся ее смелость испарится, и тогда уже ничто в мире не заставит ее снова переступить порог этого дома.

Сердце у нее отлегло, когда она услышала тяжелые шаги Марка по траве позади. Он держал пистолет в руке, стараясь прятать его за бедром. Ну, по крайней мере, он пытался не привлекать внимания. Марк приоткрыл сетчатую дверь, Луиза взялась за ручку, повернула ее, и они бесшумно скользнули внутрь.

Луиза замерла у самого входа, прислушиваясь. Марк тихо притворил за ними дверь, обошел сестру и двинулся по центру коридора, держа пистолет обеими руками. Она покрепче перехватила сползающие штаны на талии и пошла следом.

Она настигла его в своей спальне. Марк стоял посреди комнаты и тупо смотрел на обгоревший ковер. Сквозь занавески просачивался серый утренний свет, обнажая очевидное: Папкина здесь не было. Повсюду валялись клочья его набивки. У Луизы все тело покрылось гусиной кожей от дурного предчувствия.

— Черт, — прошептал Марк.

Он принялся обыскивать комнату: заглянул под кровать, проверил шкаф. Затем вышел в коридор и резко замер.

— Лулу, — позвал он шепотом.

Он указывал на вентиляционную решетку в стене. На остром краю металлического воздуховода зацепился лоскут ярко-желтой ткани Папкина. Луиза достала телефон и опустилась на корточки перед вентиляцией. Она посветила фонариком вглубь шахты. Чуть дальше, на изогнутом металлическом стыке воздуховода, от сквозняка слабо колыхались несколько желтых нитей.

Наверху, на чердаке, что-то маленькое упало и покатилось по полу. В полумраке они испуганно переглянулись, округлив глаза. Луиза указала пальцем строго вверх. Марк кивнул.

Она быстро переоделась в джинсы и обулась, чтобы двигаться свободнее, затем взяла с кухонного стола молоток и протянула его Марку. Тот взобрался на один из обеденных стульев — тех самых, которыми Папкин забаррикадировал ее, — и принялся тихонько отрывать доски, закрывавшие люк на чердак. Он передавал их Луизе по одной; из дерева торчали гнутые гвозди и обломки саморезов. Она аккуратно складывала их вдоль стены. Когда Марк оторвал последнюю доску, он вернул ей молоток, и она положила его рядом со стопкой досок. Марк ухватился пальцами за край люка и посмотрел вниз, встретившись взглядом с Луизой.

Луиза кивнула. Марк с силой потянул крышку люка вниз обеими руками. Пружины натянулись со стоном, эхом отозвавшимся в пустоте чердака. Он замер на полпути, а затем резко рванул крышку до упора, заставив пружины издать пронзительный металлический визг. После этого он спрыгнул со стула с глухим стуком, от которого задрожали картины на стенах. Луиза разложила сырые деревянные ступени лестницы, и они оба уставились вверх, в черный провал потолка.

Из проема хлынул холодный воздух, заструился вниз по ступенькам, и руки Луизы затряслись крупной дрожью. Никакого движения. Вдруг на этаже с шумом спустилась вода в унитазе, и Луиза подпрыгнула на месте. Вода пошумела секунду и смолкла. Тишина в доме сделалась оглушительной. Они напрягали слух до боли в ушах, но не улавливали ни звука.

Марк включил фонарик. Сжимая пистолет в руке, он ступил на первую перекладину, затем на вторую. Дерево под его весом жалобно заскрипело и затрещало. Луиза заставила себя полезть следом. Лестница ходила ходуном и стонала под их общим весом.

На темном чердаке пахло смолой, сырой сосной и забытыми вещами. Луиза включила фонарик на телефоне. Если внизу царил беспорядок, то здесь был настоящий хаос. Она посветила на стопки пожелтевших журналов National Geographic, которые ни у кого не поднималась рука выбросить из-за красивых фотографий; они громоздились на старых чемоданах, которыми сто лет никто не пользовался. На стропилах висела клюшка для лакросса — напоминание о трехмесячном увлечении Марка спортом, а рядом, на открытой коробке с подпорченными сыростью театральными программками со старых школьных спектаклей Марка, стояли роликовые коньки, которые Луиза когда-то обожала. Луч света выхватил тонкую паутину на колесиках роликов, окрасив ее в серебро. Вдруг что-то задело тыльную сторону ее ладони. Она испуганно отпрянула.

Марк протянул ей теннисную ракетку. Она взяла ее, взвесила в руке, и ей стало немного спокойнее. Если это помогло отбиться от белки, то и против Папкина сгодится. Они принялись шарить лучами света по горам хлама — хаотичным руинам прошлого семьи Джойнер, — высматривая Папкина.

— Давай начнем с того угла, — прошептала Луиза, указывая теннисной ракеткой в дальний конец чердака, где сквозь слуховое окно пробивался утренний свет. В полумраке этот луч казался ярким, как прожектор.

Скрестив запястья с пистолетом и фонариком, прямо как коп из дешевого сериала, Марк начал пробираться сквозь завалы. Луиза шла следом, перешагивая через детальки конструктора Playmobil и свернутые в рулоны пластиковые постеры. Она непрерывно вертела головой по сторонам, высматривая опасность впереди, сбоку и сзади.

Марк резко затормозил, и она врезалась ему в спину. Луч его фонарика выхватил чистый пятачок пола в месте, где стропила сходились со стеной. Голые доски были аккуратно подметены, а в самом центре была уложена крошечная комнатка. Рядом с пластиковой бутылочкой и маленькой граненой вазочкой с увядшей розой стоял кемпинговый фонарь на батарейках. Чуть поодаль лежали резиновый попрыгунчик, открытая жестяная банка с разноцветными стеклянными шариками марблс, коробка новых восковых мелков и блокнот. Рядом примостилась обувная коробка, раскрашенная под кукольную кроватку. Внутри лежали крошечная самодельная подушка, крошечное вязаное одеяльце, а под ним — Папкин.

Они оба уставились на него. Папкин лежал на спине и улыбался в потолок. Его туловище было изорвано пулями Марка и превратилось в жалкие лохмотья, но голова осталась целой, и кукла все еще сохраняла свои очертания.

— Она устроила ему спальню, — прошептал Марк.

До Луизы дошло. Что бы ни творил Папкин, мама просто не могла бросить своего старого друга одного в темноте. Она попыталась обустроить его быт, дать ему хоть какое-то занятие, игрушки, постель. Но Папкину не хотелось сидеть впотьмах, он ненавидел одиночество, поэтому нашел лазейку в вентиляцию и спустился вниз, обозленный на то, что его заперли.

Ни один из них не шевелился.

— Хватай его, — прошептала Луиза.

— Почему я?

— Потому что пушка у тебя, — прошипела она.

Марк безумно боялся отвести взгляд от Папкина.

— А дальше что? — прошипел он.

— Г-р-и-л-ь, — прошептала она по буквам.

Они стояли и смотрели на Папкина, который продолжал пялиться в потолок.

— Ладно, — прошептал Марк, едва шевеля губами. — Я хватаю Папкина, и мы делаем ноги. Ты иди разжигай г-р-и-л-ь, а я следом.

— Марк... — начала Луиза.

— Раз... — прошептал он.

План Луизе не нравился, но она все равно напряглася, готовясь к рывку.

— Два...

Она покрепче перехватила ракетку. Приготовилась крушить белок, если те сунутся.

— Три! — заорал Марк, и Луиза рванулась вперед, перепрыгнув через свернутый ковер под ногами, перескакивая через коробки и спеша к люку.

Позади нее Марк тихо произнес:

— Нет.

Луиза остановилась, уже наполовину спустившись по чердачной лестнице, и обернулась. Марк стоял над кукольной спаленкой, направляя туда луч фонаря. Пистолет он по-прежнему держал в руке, но его плечи безвольно опустились.

— Я не хочу, — проговорил он, но обращался не к ней.

Он разговаривал с Папкиным.

— Марк? — позвала Луиза.

Он не пошевелился. Она посветила по сторонам, проверяя, нет ли поблизости белок, а затем перевела луч на брата.

— Давай же! — крикнула она.

Марк не отреагировал. Он окончательно опустил пистолет и рухнул на колени. Половицы задрожали. Луиза поморщилась от жалости.

— Я тебя не обманываю, — сказал Марк Папкину. Он словно прислушался к беззвучному ответу, а затем произнес: — Потому что ты делаешь ей больно.

«Ей», — поняла Луиза. «Он сказал „ей“, а не „нам“». Папкин не собирался вредить Марку. Он хотел причинить боль только ей.

Марк качал головой, продолжая беззвучный диалог; его руки безвольно свисали между коленями, спина ссутулилась. Он казался слабым. Раздавленным.

— Марк, — позвала Луиза, делая шаг к нему.

— Уходи отсюда, — громко сказал Марк.

— Пошли, — взмолилась она. — Давай просто уйдем, ладно? Хватай Папкина, и убираемся отсюда вместе.

Она сделала еще шаг в его сторону. Брата нужно было срочно уводить. С ним явно творилось что-то неладное.

— Все, что я натворил, — сказал Марк глухим, безжизненным голосом, — я хочу забыть. Я снова хочу быть Папкиным.

— Марк! — вскрикнула Луиза и шагнула ближе.

— Стой! — истошно завопил Марк, внезапно впадая в панику. Луиза замерла. Она не понимала, кому это адресовано — ей или Папкину, но у Марка в руке было оружие, так что она предпочла не шевелиться. — Я тебя не обманываю!

На его шее вздулись вены, когда он заорал на куклу.

— Я этого не делаю! Я больше этого не сделаю! — надрывался он.

Луиза боялась пошевелиться, заговорить или сделать хоть что-то, что могло окончательно столкнуть его в бездну безумия.

— О нет, — застонал Марк, словно выслушав ужасный приговор. — О нет, нет, нет. Не надо. Пожалуйста, не надо.

Его голос был полон неподдельной боли.

— Марк? — позвала Луиза.

— Тебе нужно бежать, Луиза, — быстро заговорил Марк, словно у него оставался последний шанс предупредить ее. — Убирайся отсюда. У него кое-что есть. Кое-что здесь, о чем я напрочь забыл, и он пустит это в ход против тебя, если я его не надену.

— Не надевай его, Марк! — крикнула она. — Ты не обязан делать то, что он требует. Просто хватай Папкина, и уходим!

— Тебе нужно уйти прямо сейчас, — торопливо повторил Марк, не сводя глаз с Папкина. — Мне он ничего не сделает, но тебя уничтожит. Уходи, Луиза, немедленно!

— Марк! — закричала она; голос у нее дрожал, а глаза застилали слезы бессилия. — Он не может причинить нам вреда! Это всего лишь кукла!

— Дело не в нем, — произнес Марк бесцветным, ровным голосом. — Здесь Паук.

У Луизы все внутри оборвалось.

Когда Луизе было девять, а Марку шесть, она бредила собакой так сильно, что не могла представить без нее и дня. Она часами воображала, как обнимает пса за шею. Как разрешает ему спать в своей постели. Как берет его в Алхамбра-Холл и все выходные напролет бросает ему мяч. Она заразила этой мечтой Марка, и вскоре у него тоже началась настоящая собачья лихорадка.

Если в каком-нибудь фильме снималась собака, они засматривали кассету до дыр, прежде чем вернуть ее в «Блокбастер»: «Тернер и Хуч», «Бинго», «Все псы попадают в рай». Дошло до того, что отец разрешил им брать в прокате не больше одного фильма про собак в неделю.

За ужином любой разговор они умудрялись сводить к собакам.

— У Вики пес, Бо, спит прямо в доме, — заводила пластинку Луиза.

— А у Пападопулосов вообще две собаки, — поддакивал Марк.

— За столом о собаках ни слова, — выносил вердикт отец.

Но их было не остановить. Они вели осаду неустанно, веря, что родители рано или поздно сдадутся. Отец твердил, что в итоге забота о животном ляжет на его плечи, уверяя, что, как бы они сейчас ни божились, им быстро надоест выгуливать и кормить пса.

— Не надоест! — спорила Луиза.

— Это вам сейчас так кажется, — отвечал отец, помогая им загружать посудомойку. — Я на работе насмотрелся на такие истории. В итоге именно мне придется таскаться с ним на улицу каждый вечер.

— А вы не думаете, что Мью-Мью будет ревновать? — спрашивала мама, доставая своего любимого игрушечного китенка и заставляя его смущенно прятаться, когда Луиза зажимала ее в углу мастерской.

— Нет, — качала головой Луиза. — С чего ей ревновать? Она же просто кукла.

Мама заставила Мью-Мью закрыть мордочку плавниками.

— Вот, ты обидела ее, — говорила мама.

— Вовсе нет, — протестовала Луиза. — Это вы за нее кривляетесь.

— У-у-у-у, — фальшиво хныкала мама тонким голоском Мью-Мью. — Почему все обижают бедную Мью-Мью?

Луиза и Марк ретировались в детскую. Луиза плашмя упала на кровать. Марк растянулся на полу.

— Никогда нам не купят собаку, — вздохнула Луиза.

Они сидели в тишине, переваривая эту горькую правду. Из-за стены доносилось мерное стрекотание маминой швейной машинки — она шила очередных кукол.

— А как насчет паука? — спросил Марк. — Клей Эстес показывал мне одного у них в классе, он пушистый, прямо как собака. И выгуливать пауков не надо.

— Не нужен мне никакой тарантул, — отрезала Луиза. — Я хочу собаку!

Страстное желание завести собаку было почти физической, ноющей болью где-то под ложечкой, но тот долгий, отчаянный крик принес своего рода облегчение. На следующее утро она проснулась и поняла, что тоска утихла. Ей все еще хотелось собаку, но уже без прежнего фанатизма. К завтраку она и думать об этом забыла. И как раз тогда Марк явился с Пауком.

— Это мой пес, только воображаемый, — объявил он за столом. — Так что никто не обидится, и заботиться о нем буду только я.

Это был интуитивный ход гения. Мама всегда поощряла их фантазию, и раз уж Марк выдумал себе собаку, она просто обязана была подыграть. И, верная себе, она не просто смирилась с Пауком — она его обожала. Она расспрашивала Марка, чем питается Паук, выделила для него специальную миску и каждое утро на протяжении нескольких месяцев насыпала туда воображаемый корм.

Когда они всей семьей выбирались за хот-догами, отец специально открывал заднюю дверь машины, чтобы Паук мог запрыгнуть в салон. А когда дети возвращались из школы, мама подробно отчитывалась перед Марком о том, как Паук провел день.

Описание Паука постоянно менялось. Иногда он был коричневым, иногда черным, потом вдруг обзавелся синей шерстью, а какое-то время и вовсе переливался всеми цветами радуги.

Марк часами пропадал на заднем дворе, играя с Пауком в апорт. Луиза наблюдала, как брат бросает фрисби, зовет Паука, диск падает на траву, а через секунду Марк сам бежит за ним, поднимает и бросает снова. От этого зрелища ей становилось грустно. Можно притворяться сколько угодно, но воображаемый пес никогда не принесет тебе тарелку по-настоящему.

Когда пакет с кормом опустел, новый покупать не стали, а после рождественских каникул Луиза заметила, что Паука все реже берут с собой в поездки. Вскоре Марк и вовсе перестал о нем упоминать. В первое лето, когда Луиза вернулась домой из Беркли, на нее нахлынула ностальгия по детству, и она спросила повзрослевшего, вечно угрюмого Марка, куда подевался Паук. «Кто?» — удивился Марк.

Он вырос и оставил воображаемого друга в прошлом. За долгие годы они напрочь забыли о Пауке. Но Папкин — не забыл.

— Убирайся сейчас же! — закричал Марк на чердаке.

Луиза металась, не зная, что делать. Марк окончательно слетел с катушек, а в руках у него было заряженное оружие. Он мог выстрелить в себя. Мог выстрелить в нее. Ей пришла мысль броситься вперед и вырвать Папкина, но неизвестно, как бы на это отреагировал Марк.

— Марк! — крикнула она, предпринимая последнюю отчаянную попытку. — Тебе нужно уйти со мной прямо сейчас!

Он повернул к ней мокрое от пота лицо; его брови взлетели вверх, а лоб прорезали глубокие морщины отчаяния.

— О нет, — прошептал он. — Паук здесь.

У Луизы все внутри оборвалось.

— Марк, — взмолилась она. — Пожалуйста...

— Прости, — ответил он.

Она услышала это прежде, чем успела осознать: протяжное, утробное, клокочущее рычание прямо у себя за левым ухом. Звук доносился сверху, со стены, почти над самым ее плечом. Кровь застыла в жилах, а сердце сжалось в ледяной комок.

Ей потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы медленно повернуться влево под этот непрекращающийся рык. В полумраке чердака она увидела его и вспомнила: Паук в первую очередь был плодом воображения, а собакой — лишь во вторую. Всю жизнь она мысленно представляла его псом, но на самом деле он был тем, чем его нафантазировал шестилетний Марк. А у Паука могло быть столько лап, сколько вздумается маленькому мальчику. Он мог быть зеленым, красным или даже синим. Мог ползать по стенам. Мог свисать с потолка. И у него вполне могла быть пасть, усаженная рядами острых белых зубов, с которых капала густая слизь.

Руки Луизы вскинулись слишком поздно: оскаленная пасть уже летела прямо в лицо, обжигая лоб псиным дыханием. Огромная лохматая голова, тупая и жуткая, рванулась вперёд, точно мохнатая акула. Пальцы Луизы уткнулись в нижнюю челюсть Паука — длинную, волосатую, жилистую, — и она с ужасом осознала, что её голова оказалась в его пасти. Зубы смыкались вокруг лица; нижние щекотали нежную кожу под подбородком, верхние ласково гладили чёлку. Он собирался содрать с неё скальп вместе с лицом. Время замедлилось, хотя всё заняло от силы полсекунды.

Она плашмя вставила теннисную ракетку ему сбоку в пасть. Челюсти сомкнулись, дерево с треском раскололось, щепки разлетелись по её щекам. Луиза поджала ноги и рухнула навзничь, стараясь упасть как можно быстрее. Она с размаху приземлилась на стопку журналов National Geographic — да так сильно, что из груди выбило весь воздух. Журналы поехали, Луиза поскользнулась на них и затылком грохнулась о деревянный пол. Раздался глухой стук, отдавшийся во всём теле, и перед глазами на мгновение потемнело.

— Паук, нет! — заорал Марк из другого конца чердака.

Что-то тяжёлое обрушилось ей на грудь, пригвоздив к полу и выбив остатки воздуха. Паук уже стоял на ней — она даже не заметила самого прыжка — и снова щёлкал зубами у самого лица. Луиза впилась пальцами в длинную голубую шерсть на его груди и изо всех сил толкала его вверх, точно выжимая штангу. Ей едва удалось сдвинуть Паука, но этого хватило: его челюсти сомкнулись в каком-то миллиметре от кончика её носа.

Она отвернулась и рванула руки вверх и в стороны. Паук в исступлении щёлкал зубами у её щёк, из его глотки вырывался сбивчивый, голодный вой. Затем он исчез, но Луиза всё ещё чувствовала его тяжесть на себе. Он возник снова почти мгновенно: из пустоты вылетели пасть и горячие струи липкой слюны, брызнувшие ей на губы и нос. Когти яростно рвали её плечи и шею. Он стоял на ней четырьмя лапами, но Луиза с ужасом вспомнила, что лап у него шесть, — и две оставшиеся теперь самозабвенно орудовали, точно сапёрные лопатки, кромсая блузку, кожу, грудь и незащищённую шею. Пальцы Луизы начали соскальзывать с лоснящейся шерсти. Локти медленно сгибались.

Что-то твёрдое больно врезалось ей в левое бедро, и Луиза решилась. Едва Паук закинул голову для очередного броска, она разжала пальцы, нащупала то, что лежало сбоку, и со всей дури замахнулась.

Плечи обожгло болью, когда она влепила розовым роликовым коньком по морде Паука. Угол вышел нелепым, удар потерял половину силы, но всё же заставил его пасть захлопнуться. Монстр оглушительно завизжал, вонзил все шесть лап в её мягкие ткани, выдавив капли крови из живота, бёдер и груди, и вдруг тяжесть исчезла. Паука на ней больше не было.

Паникуя, Луиза рванулась вверх, расталкивая коробки и мешки, пытаясь встать. Паука нигде не было видно. Она дико оглядела тусклый чердак и заметила Марка в самом дальнем углу.

— Беги! — закричал он.

Луиза попыталась разглядеть Паука, но тот испарился. Послышался его гортанный, похожий на треск бензопилы рык из темноты. Она засекла его под самым карнизом, в том месте, где из-под пола вылезал розовый утеплитель. Он припал к полу, готовый к новому прыжку: зад задрался вверх, грудь прижата к доскам, а сам он мерцал, то проявляясь в воздухе, то исчезая.

— Не заставляй меня! — заорал Марк из дальнего угла чердака — то ли Луизе, то ли Папкину.

Грудь больно ныла, словно избитая. Затылок, которым она грохнулась о пол, пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Кислый кофе вперемешку с остатками яичницы подступил к горлу, и Луиза с трудом сглотнула, сдерживая рвоту. Нужно выходить отсюда.

Она коснулась взглядом пространства справа — люк был совсем рядом. Луиза резко повернула голову как раз в тот миг, когда Паук снова растаял в воздухе. Но она услышала его рык, и едва он возник опять, как уже набрал ход. Все шесть лап сжались под тяжёлым туловищем, мышцы перекатывались под длинной голубой шерстью — хоть какая-то часть его тела постоянно находилась в движении. Луиза ужасно не хотела снова прикасаться к нему; ей хотелось лишь одного — удержать его подальше от себя.

Инстинктивно она схватила стопку старых комиксов Марка и швырнула в Паука. Пакет врезался ему прямо под передние лапы. Пластик лопнул, комиксы разлетелись — никакого вреда это не причинило, но сбило ритм, и суетящиеся лапы запутались. Монстр рухнул на бок, снеся её старый трёхколёсный велосипед. При ударе о пол весь воздух на чердаке будто спрессовался. Словно таракан, перевёрнутый на спину, он мгновение беспомощно сучил лапами, а затем ловко встал на ноги.

— Не заставляй меня! — снова завопил Марк.

Луиза уже неслась к люку. Паук зашёлся жутким рыком, который нарастал и взмывал всё выше, переходя в вой. Она перемахивала через препятствия, кубарем перекатилась через скамью для жима, которую Марк получил от мамы на прошлые праздники, приземлилась на ноги и уже схватилась за край люка, чтобы соскользнуть в коридор и захлопнуть крышку прямо перед носом у Паука... но тут нечто страшной силы ударило её между лопаток. Луиза полетела вперёд, земля и небо поменялись местами.

Она вывалилась с чердака лицом вниз, сокрушительно ударилась о раскладную лестницу, ощутив во рту солоноватый вкус крови, перевернулась через голову и рухнула на ковёр в коридоре. Всё перед глазами затянуло серой пеленой. Что-то массивное пролетело прямо над ней, и Паук с оглушительным грохотом приземлился в коридоре. Одним плавным, молниеносным движением он развернулся к ней всем телом, перекрыв путь к входной двери всеми шестью лапами. Он облизал окровавленные зубы, подрагивая и то исчезая, то снова появляясь. Она оказалась заперта в доме. Со стороны чердачной лестницы доносилось, как Марк о чём-то спорит с Папкиным.

Она не могла оторвать глаз от Паука, но косым взглядом заметила, что дверь в родительскую спальню полуоткрыта. Если добраться туда, можно успеть запереться и подпереть дверь матрасом.

Луиза сделала ложный финт вперёд, будто собирается прорываться к входной двери. Паук тут же отреагировал, смещая задние лапы, и в этот миг она резко рванула назад, прошмыгнув между чердачной лестницей и стеной, обрушив на пол град из рамок с фотографиями и споткнувшись о кресло. Оказавшись за лестницей, она во весь дух помчалась к родительской спальне.

Она надеялась, что лестница задержит Паука, но стена справа гулко прогудела, точно барабан, когда он впился в неё когтями. Луиза бросила взгляд наискосок: чудовище неслось за ней прямо по верхней части стены, точно по полу, готовясь камнем обрушиться на добычу.

Луиза рванулась к дверному проёму родительской спальни, но над головой скорей почувствовала, чем увидела, как туша Паука оторвалась от стены. Вложив всё в этот рывок, словно олимпийский спринтер, она толкнулась от ковра и швырнула своё тело в проём — ровно в то мгновение, когда Паук обрушился ей на плечи.

Его инерция впечатала Луизу в пол. Она даже не успела выбросить руки для защиты. У неё остался лишь миг, чтобы мысленно поблагодарить маму за то, что та так и не заменила петлевой ковролин паркетом, — а затем её зубы с глухим стуком сомкнулись, когда она лицом врезалась в ковёр. Перед глазами вспыхнули яркие белые искры.

Она не дала Пауку ни секунды. Оттолкнувшись от пола, Луиза изо всех сил подмяла под себя ноги и локти, выдирая тело из-под его туши. До спальни оставалось рукой подать — заскочить, захлопнуть дверь, упереться ногами и держать. Но четыре его лапы встали по обе стороны от неё, а две оставшиеся обрушились сверху, прижимая к полу. Луиза мгновенно перевернулась на спину, поджала колени и принялась хаотично лягаться, целясь ему прямо в кончик морды, с такой скоростью, что он не успевал перехватить её ноги.

Она раз за разом всаживала пятки ему в морду, и он подался назад, прикрывая чувствительный нос. На мгновение Луизе показалось, что ей удастся вырваться, из груди уже готов был вырваться всхлип облегчения, как вдруг его голова подалась вперёд, и челюсти сжались на её правой щиколотке.

Луиза зашлась отчаянным криком. Кольцо зубов сжало щиколотку, вгрызаясь до самой кости. Паук мотал головой из стороны в сторону; Луиза чувствовала, как коленный и тазобедренный суставы трещат, готовые вылететь. Рыча, Паук попятился, волоча её за собой. Вся тяжесть её тела пришлась на изуродованную ногу. Луиза визжала, пытаясь сесть, но не находила упора. Она била его второй ногой, раз за разом всаживая пятку в переносицу, но он лишь пригнул массивную голову, принимая удары на костлявый лоб.

Она скребла ногтями по ковру, но не могла зацепиться. Боль в щиколотке стала невыносимой; Луиза судорожно ловила ртом воздух, но из сорванного горла вырывался лишь хрип. Силы покидали её. Позвоночник словно перестал передавать импульсы телу. Руки и ноги обмякли. Всё кончено. Собака, выдуманная её братом, сейчас загрызёт её насмерть. Она больше не могла сопротивляться.

Она даже не сразу осознала, что Паук разжал челюсти. Его лапы прошлись по её груди, рёбрам, плечам; одна наступила прямо на лицо и соскользнула, рассекая губу. Луиза уткнулась носом в ковёр, чтобы он не сдёрнул с неё кожу.

Паук перешагнул через неё, разворачиваясь к коридору. Сквозь колокольный звон крови в ушах Луиза услышала его скулёж — но звуки изменились. Теперь они звучали тревожно, быстро, взахлёб, источая животный страх. Пронзительный, диссонирующий визг дробился и накладывался сам на себя. Монстр больше не нападал — он использовал её тело как трамплин, желая оттолкнуться и оказаться как можно дальше от того, что появилось в коридоре.

Он швырнул себя прочь, прижимаясь к левой стене, и исчез из виду. Луиза всё ещё слышала, как его когти грохочут по обоям, мимо чердачной лестницы, а затем теряют сцепление на повороте. Его туша с размаху врезалась в пол, заставив весь дом содрогнуться, затем когти заскрипели по линолеуму, с треском раскололись дерево и стекло — он выбил дверь в гараж, и всё затихло.

Двигаться не было сил. Никогда ещё она не ощущала такой опустошённости, но всё же Луиза приподнялась на локтях и взглянула вдоль коридора. В темноте вырисовывался силуэт. Марк.

Он вскинул правую руку, и на её конце что-то извивалось и дёргалось. Остальное тело замерло неподвижно. Вскинутая рука описывала дуги, будто обшаривая коридор в поисках цели. Затем Марк шагнул из тени на блеклый полосатый свет, падающий из столовой. Лицо его было мертвенно-бледным. На правую руку был надет Папкин.

Папкин помахал ей.

Он корчился и паясничал — жутко живой и яркий, в отличие от деревянного, безжизненного Марка.

— Кака-ве-ве! — заверещал Папкин своим писклявым голосом. Звук вырывался из горла Марка, но это совершенно точно был голос Папкина — Луиза помнила его с глубокого детства.

— Нет, — выдохнула она.

Папкин затянул песню, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Папкин здесь! Папкин здесь! Ой-ой-ой, Папкин здесь!

Марк сделал неловкий, спотыкающийся шаг к Луизе. Затем другой. Папкин вёл его за собой.

— Папкин здесь! Папкин дома! Ах, спасайся, Папкин дома! — верещал он, словно безумный ребёнок.

Луиза попятилась, сдирая ладони о ковёр, пока не упёрлась спиной в выбитую вентиляционную решётку.

— Марк? — позвала она, а затем постаралась вложить в голос всю строгую властность, на какую была способна: — Марк!

Он остановился.

— Марк, — повторила Луиза. Из развороченного горла вырывался лишь хрип. — Сними его.

— Нету Марка, теперь только Папкин! — завопила кукла.

— Заткнись, — отрезала Луиза. Осознание того, что она спорит с куклой, обдало её волной злости. — Марк, сними его, или я сама его с тебя сорву. Хватит с меня этого бреда.

В правом колене будто толкли битое стекло, едва она попыталась на него опереться. Позвоночник отозвался сухим хрустом, когда она поднялась на ноги. Таз горел адской болью, словно его раскололи надвое.

— Ой-ой-ойки! — заверещал Папкин. — Ножки-встаножки!

— Перестань, — простонала Луиза, прижавшись к стене и пытаясь разогнуть спину.

— Папкин всех спас! — завопил Папкин. — Папкин прогнал Паука! Настало время играть и играть!

Папкин отвернулся от Луизы, и тело Марка послушно развернулось вслед за ним. Он шагнул в конец коридора и скрылся за поворотом, ведущим к входной двери. Луиза заставила себя сделать шаг. Можно сбежать через кухню. Действовать нужно незамедлительно. Правая щиколотка подогнулась, но колени пока держали. Она двинулась вперёд.

За углом раздался характерный щелчок дверного засова, и Луиза замерла. Из-за стены выглянула голова Папкина.

— Злые люди запирают Папкина, — произнёс он, кивая невпопад. — Но Папкин вернулся! И останется навсегда!

Он заплясал по коридору в сторону Луизы, волоча за собой марионеточное тело Марка. Ей нужно было пробиться к брату.

— Марк, не позволяй ему снова это делать, — выдохнула она. — Не отдавай ему контроль.

— Злая Луиза! — закаркал Папкин. — Злая Луиза! Заперла Папкина! Сделала Папкину больно! Папкин очень, очень злой!

— Я тебя не запирала, — ответила Луиза, делая ещё шаг навстречу. Если оттолкнуть их и прорваться к кухне, можно уйти через гараж. Марк выглядел так, будто спал на ходу. Папкин был помят и потрепался. Хороший толчок — и в бега. — Нэнси убрала тебя на чердак, потому что ты навредил Эрику! Ты разозлил её, Папкин!

— Нэнси не хочет играть с Папкиным! — выплюнул он губами Марка. — Папкин заперт! Папкин один! Папкин похоронен! Все бросили Папкина!

Они были уже совсем близко. Луиза сгруппировалась, готовая толкнуть Марка и рвануть прочь.

— Потому что ты плохо себя вёл, — сказала Луиза. — А теперь ты будешь послушным?

— Папкин всегда хороший! — заверещал тот. — Это остальные плохие!

Марк присел над грудой щепок и обломков, оставшихся от чердачного люка, и Папкин принялся шарить в них.

Когда Марк выпрямился, Папкин сжимал что-то в узловатых тряпичных ручонках. И затянул свою жуткую песенку:

— Папкин здесь! Папкин здесь!

Все хохочут, каждый рад!

Не нужны купанья, правила — назад!

Учителя и школы сгорели дотла,

Танцуй и пой, пока ночка не пришла!

Папкин пришёл играть и играть... ИГРАТЬ И ИГРАТЬ!

В лапе Папкина был молоток. Марк обрушил его сверху вниз. Луизе некуда было уклониться — чердачная лестница перекрывала путь, — и она лишь успела отвернуть голову. Удар пришёлся по касательной слева, оторвал щепу от деревянного каркаса лестницы и вогнал острую занозу ей в левую щёку до самой челюсти, отбросив Луизу к стене.

Марк сделал шаг вперёд, огибая лестницу и снова занося Папкина вместе с молотком над головой.

— ИГРАТЬ И ИГРАТЬ И ИГРАТЬ И ИГРАТЬ! — визжал Папкин без остановки, и Марк с размаху обрушил куклу и молоток на череп Луизы.

Луиза подняла глаза и увидела двоящегося Марка с Папкиным на руке.

«Он меня ударил!» — мысль забилась в голове на повторе. «Он меня ударил! Он меня ударил!»

— Марк, нет! — закричала она.

Но челюсть не слушалась, а левая половина лица онемела и распухла, поэтому вместо слов вырвалось лишь: — Мах, нат!

— Кака-веве! — завопил Папкин и в восторге сжал рукоять молотка.

Марк навис над Луизой, заслоняя свет и заполнив собой весь коридор, точно сказочный людоед. Молоток Папкина снова взмыл в воздух и обрушился вниз. Луиза вскинула руки — рукоять с глухим хлопком врезалась в её правую ладонь. Руку от плеча до пальцев пронзила острая, колючая боль, а затем она будто омертвела. На лицо посыпалась крошка плотного поролона из набивки Папкина. Луиза попыталась сжать пальцы вокруг рукояти, не давая Марку выдернуть молоток, но кисть её больше не слушалась — превратилась в судорожно сжатую клешню.

— Это Луиза! — попыталась крикнуть она. — Твоя сестра!

Но вышло только: — Эа Иуиа! Тя ята!

— Время петь и плясать весь день! — завопил Папкин. — Папкин пришёл играть и играть!

С удивительной для коротких ручонок ловкостью Папкин перевернул молоток и направил его гвоздодёром прямо на Луизу. Этим изогнутым клыком можно было без труда пробить ей череп. Суставы Луизы норовили развалиться, мышцы ослабли, рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь — мама и папа не придут, она совсем одна.

«Он тебя убьёт. Он убьёт тебя, если ты ничего не сделаешь».

— Паух! — выдавила она, уставившись в дальний конец коридора, на входную дверь, вложив в этот взгляд всю свою сосредоточенность. — 'Ороший мальчик!

«Паук! Хороший мальчик!»

Папкин посмотрел. И самое жуткое — посмотрел именно Папкин, а не Марк. Кукла резко обернулась, прижав тяжелый молоток к груди, и уставилась туда, куда указывала Луиза. Марк же продолжал смотреть на неё тупым, остекленевшим взглядом. Но этого мгновения хватило.

Луиза рванулась прочь по коридору, сбив последнюю висевшую на стене картину. Она поползла в сторону столовой, отталкиваясь и ударяясь обо все углы, а позвоночник хрустел, точно пупырчатая плёнка. Не зная, успевает ли, она не смела оглядываться: гнала себя вперёд, цепляясь пальцами ног за ковёр и изо всех сил толкалась ногами.

Тяжёлый удар пришёлся в левую ягодицу, и Луиза растянулась на полу. Но останавливаться было нельзя. Она продолжала грести руками, тянулась к линолеуму, изо всех сил ползла вперёд, когда Папкин снова обрушил молоток, размозжив ей верхнюю часть спины, и...

«О боже, я мысленно зову его Папкиным...»

...она рывком протянула тело вперёд и выскочила на линолеум ровно в тот миг, когда гвоздодёр впился в правое бедро сзади, выдрав кусок кожи.

Выбравшись на линолеум полностью, Луиза оглянулась: они были слишком близко, настигали. Она подтянулась, хватаясь за дверной косяк, не сводя глаз с Папкина и молотка. Кукла что-то сбивчиво бормотала и хихикала.

— Марк пришёл домой! — завопил Папкин. — Луиза, уходи!

Марк сделал широкий шаг вперёд, одновременно замахиваясь Папкиным. Луиза выпустила косяк и повалилась навзничь. Клык гвоздодёра вонзился в гипсокартон ровно там, где только что была её голова; штукатурная пыль и крошка посыпались на лицо, заслепив глаза. Повинуясь инстинкту, она развернулась и поползла к кухне. Когда зрение прояснилось, Луиза увидела, как Папкин изо всех сил пытается выдернуть молоток из стены.

Молот выскочил с треском, осыпав линолеум штукатуркой. В этот миг Луиза, спотыкаясь, рванула к выбитой двери в гараж. Если она доберётся до заднего двора, то добежит до соседей, оторвётся от них, окажется в безопасности, вырвется, выживет.

Дверь была уже совсем рядом, но тут гравитация словно сдвинулась вправо: Луиза потеряла равновесие, ее качнуло к кухонной раковине, и она с размаху ударилась бедром о столешницу, отчего её закружило.

Описав круг, она встретилась взглядом с Марком — тот проламывался через проход из столовой, и линолеум прогибался под его тяжелыми шагами. Луизу повело дальше, она влетела левым плечом в решётчатую дверцу кладовки, услышала хруст ломающегося дерева и, оттолкнувшись, снова устремилась к гаражу. Ещё немного!

— Фи-фи-фо-фум! — заверещал Папкин. — Чую Луизы вкусный шум!

Она повалилась вперёд, ухватившись за щепастый дверной косяк, чтобы не ухнуть вниз с трёх кирпичных ступенек. Утреннее солнце, пробивавшееся сквозь окна гаражных ворот, озаряло распахнутую настежь заднюю дверь — путь к свету и спасению.

Увидев, что Луиза ускользает, Папкин позади неё воплями зашелся в таком визге, что он вонзился в уши ледяными иглами. Кричал Марк, но на самом деле визжал Папкин — человеческое горло просто не способно исторгнуть подобные звуки. Так могла орать только кукла.

На пороге гаража Луизу обожгла злая, торжествующая ухмылка:

«Выкуси, мелкая тварь».

Луиза сделала шаг, и в пояснице, чуть выше левой почки, словно взорвалась бомба. Удар швырнул её вперёд, заставив сделать широченный шаг, и пока брошенный молоток со звоном катился по полу, она полетела вниз, пролетев ступени и рухнув в гараже.

Приземление пришлось на левую ногу. От дикой боли в отбитой почке вся левая половина тела подкосилась, Луиза зашаталась, сделала несколько судорожных шагов, запутавшись ногой в удлинителе, который Марк тянул к пиле, и с размаху врезалась в стеллажи на противоположной стороне.

Задыхаясь, Луиза перевернулась на спину — и поняла, что опоздала. На верхней площадке лестницы, перегородив собой весь проём, стоял Марк. Но теперь она отчётливо видела: это был не Марк. Это был Папкин. И молоток снова был у него.

Он медленно спустился на три ступени и замер у подножия. Чтобы прорваться к выходу во двор, ей пришлось бы пройти прямо под его рукой. Слишком близко. Он победил. Это нечестно.

«Это нечестно!»

Луиза понимала: одной ей не справиться. Превозмогая боль, она заставила разбитую челюсть шевелиться.

— Марк, — висок и щека горели от прилива густой крови так, будто вены готовы были лопнуть, — пожалуйста, остановись. Пожалуйста, помоги мне.

«Мах, аа-сто-ись, аа-аги еэ...»

Он тяжело шагнул по бетонному полу. И наступил на удлинитель — Луиза почувствовала, как петля провода у неё на лодыжке натянулась. Вот насколько он близко. Он наступил на то, что касалось её.

Луиза зарыдала.

— Плакса! Плакса! — затянул Папкин, размахивая молотком из стороны в сторону, будто возглавлял парад.

— Ты уже делал это, Марк, — проговорила она. — В Бостоне. Ты можешь сделать это снова.

Но из-за распухшей челюсти выходило лишь невнятное мычание.

— Время купаться вышло! Правил больше нет! — подхватил Папкин. Он подошёл так близко, что его тень накрыла её.

— Пожалуйста, Марк, — прохрипела Луиза. — Помоги мне!

Марк замёр — всего на мгновение, но Папкин это заметил.

— Нет, нет, нет! — завизжал кукла, затрясшись от ярости.

Он взмыл на руке Марка, сжимая молоток, тянул руку всё выше и дальше, пока тот не взлетел над головой, задел потолок и со звоном рухнул на бетон прямо за спиной у Марка.

— Луиза! — закричал Марк своим настоящим голосом, и она сразу поняла, чего он просит.

Папкин зашипел, а Луиза рванулась вперёд, протягивая руки, чтобы сорвать его с руки брата. Она вцепилась кукле в туловище, но та изогнулась и дико забилась, словно змея.

Марк не стал мешать, но и Папкину не помог. Луиза врезалась в него всем телом, Марк попятился, запутался в проводе и повалился на бетон. Луиза рухнула ему прямо на колени.

Папкин взвизгнул, завыл и кинулся Луизе в лицо. Она подхватила его под мышки — и ощутила вовсе не руку Марка внутри тканевой оболочки. Это было живое, самостоятельное тело на конце руки брата.

— Время петь и плясать весь день! Папкин пришёл играть, играть, играть и играть! — заверещал он, впиваясь лапами-крючками ей в лицо.

В щёку вонзилось что-то острое — неужели зубы?! Он заслонил собой всё, навалился со всех сторон, нанося удары сразу отовсюду. Острые когти рвали веки; он надавил на левый глаз — перед глазами полыхнули искры, яблоко со скрежетом подалось вглубь глазницы. Луиза с ужасом поняла, что Папкин пытается вмять её подбитый глаз прямо внутрь черепа.

Но Луиза не разжала пальцев. Она мёртвой хваткой вцепилась в его обтрёпанное туловище, упёрлась ногами Марку в грудь и откинулась назад, тяня изо всех сил. Мышцы, о существовании которых она и не подозревала, затрещали от напряжения. Плечи огнём горели. Она рвала его на себя, пытаясь содрать Папкина с руки Марка.

Тот не поддавался.

А затем кукла снова обрушилась на неё — резко, сокрушительно. Твёрдая пластиковая голова со сколом врезалась Луизе в нос. Тёплая, солоноватая кровь хлынула на губы и потекла по подбородку. Папкин подался назад, оценивая результат своей работы.

— Кака-веве! — в восторге заверещал он и снова резко бьёт в её распухший нос.

На мгновение всё померкло. Кусок времени точно выпал: когда Луиза пришла в себя, Папкин уже полз по полу к молотку, волоча за собой Марка. Марк пытался зацепиться за коллажи, хватался за стопку банок с краской, но сил не было, и Папкин упорно тащил его за собой, словно неживой груз.

Луиза мотнула головой, как оглушённый боксёр, но от этого сознание закружилось ещё сильнее. Внутри всё опустело. Сквозь звон в ушах она разглядела другой звук — всхлипы и мольбы Марка.

— Не заставляй меня! Не заставляй меня! Пожалуйста, Папкин, не заставляй!

Она знала, что он имеет в виду. «Не заставляй меня. Не заставляй меня убивать сестру в гараже наших умерших родителей».

Воздух разорвал оглушительный, визгливый звук, выбивший её из оцепенения. В отчаянии Марк схватил первое, что попалось под руку, лишь бы остановить Папкина — дисковую пилу. Она лежала на полу, подключённая к удлинителю, и он на секунду зажал пусковую клавишу. Марк диким, полным ужаса взглядом уставился на Луизу — и впервые с самого детства они поняли друг друга без слов.

— Давай! — закричал он.

Папкин уже обхватил рукоять молотка своими короткими ручонками.

— Кака-веве! — завизжал он, взвиваясь над полом, словно кобра перед броском, и обрушил тяжесть молота на руку Марка с сухим треском, похожим на хруст ломаемых карандашей.

Рука Марка выгнулась под неестественным углом, сжалась в судороге и дёрнулась прочь от пилы, заливаясь кровью.

— Луиза! — закричал Марк — это был сорванный, хриплый вопль, исторгнутый из самой глубины его нутра.

Луиза подалась вперёд, толкнулась сбитыми ногами и навалилась на Марка сверху, накрыв Папкина левой рукой. Она рванула молоток из лап куклы — та пыталась удержать его с нечеловеческой силой, но неожиданность сыграла Луизе на руку. Она отбросила молоток прочь — отсилы на метр, но этого хватило.

Превозмогая боль, Луиза перекинула правую руку через плечо Марка и вцепилась в ручку дисковой пилы. Инструмент был тяжелым. Выпустив Папкина, она взобралась на Марка ногами, встала на колени прямо на него, абсолютно не думая о его теле — просто как о подножии.

Выставив левую ногу для упора, она всем весом прижала запястье Марка к бетону. Папкин увидел, что у неё в руках, заверещал и захлопал в ладоши.

— Уи! Уи! Уи! — завел он.

— Быстрее! — закричал Марк, и Луиза зажала пусковой крючок. Пила взвизгнула.

В руках инструмент казался хищным, голодным — пила рвалась выскочить, жаждала резать. Ревела она оглушительно, и Луиза на секунду усомнилась, хватит ли у неё духу, но сквозь этот рёв долетел вопль Марка. Он орал во весь рот, челюсть вывернулась, лицо налилось кровью и покрылось потом. Луиза нацелила вращающийся диск прямо в татуировку с знаком бесконечности на его правом предплечье — и, не давая себе опомниться, обрушила лезвие в самый центр петли.

Диск вошёл легко, будто сквозь воздух, и всё перед глазами застлала красная пелена, а лицо обдало горячими брызгами. Но затем зубья споткнулись о кость («лучевая кость», на автомате подсказала память из скаутского прошлого), и визг пилы подскочил на октаву выше, превратившись в оглушительный скрежет, похожий на вопль бормашины.

Пила забилась в руках, жгучая вибрация заставляла разжать пальцы, бросить инструмент, пока Луиза с силой проталкивала крутящийся диск сквозь лучевую кость братца. Сгустки жира и плоти летели ей на лицо и на руки; Луиза кричала во весь голос, ощущая, как на языке оседает жесткая костная пыль. Она сжала губы — и ощутила во рту солоноватый вкус крови брата. Марк вопил, Папкин заходно хохотал и плясал на конце едва держащейся руки, а потом диск пробил кость, и Луиза, потеряв упор, рванулась с пилой вперёд.

Диск чиркнул по бетону, выбив сноп белых искр. В нос ударил вонь палёной кости. Тут же пила врезалась во вторую кость предплечья («локтевая», снова отстранённо зафиксировал скаутский мозг), но почти не снизила оборотов.

Луиза навалилась на пилу всем весом. Искры летели прямо в лицо, мордочку Папкина заляпало кровью. Гараж полнился безумным хохотом куклы и воплями брата, и вдруг диск прорезал всё насквозь. Папкин повалился под неестественным углом, а дисковая пила рванулась вперёд, заскрежетав по бетону. Луиза выплюнула пусковую клавишу. Всё смолкло — остались только стоны Марка.

Луиза уставилась на Папкина. Тот всё ещё дергался — она пыталась убедить себя, что это просто посмертные судороги отрезанной руки Марка внутри куклы, но Папкин целеустремленно полз к молотку, таща за собой изуродованный, окровавленный обрубок, торчащий из дыры в туловище.

Луиза поднялась на ноги и схватила его. Ладони онемели от дрожи пилы. Она сдёрнула тканевое туловище с отпиленной кисти, добежала до мусорного бака, швырнула Папкина внутрь и с треском захлопнула крышку. Отрезанная кисть Марка казалась невероятно тяжёлой. Луиза обернулась. Марк съёжился, рот разинут в беззвучном крике; он скрючился эмбрионом вокруг обрубка руки, из которого под высоким давлением, в такт биению сердца, хлестала кровь. Лучевая артерия поливала бетон, словно брандспойт.

Луиза отбросила отпиленную кисть — пальцы судорожно сжались от удара о пол — и упала рядом с братом. Измученное тело вопило от боли, суставы трещали, на коже наливались синяки. Она схватила удлинитель, обмотала его выше места среза и туго затянула на культе Марка, получив горячую струю крови прямо в лицо — руки сами, на автомате, вспомнили, как вяжется идеальный жгут из руководства скаута.

У неё оставались считанные минуты, чтобы вызвать скорую, пока Марк не истек кровью полностью, но ослабить жгут было нельзя. Луиза прижала один конец провода ногой, натянула его и свободной рукой выудила из кармана джинсов телефон. Палец ткнул в «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ».

Марк попытался подняться, шевеля посиневшими губами. Луиза упёрлась коленом ему в грудь, прижимая к полу, и заговорила, перебивая оператора службы 911:

— Мой брат отпилил себе руку! Мы в гараже! — Назвав адрес, она ронила телефон на бетон и снова сжала жгут обеими руками.

Марк попытался сесть. Луиза силой придавила его к полу, натягивая жгут обеими руками. Сквозь футболку чувствовалось, какой он холодный; тело колотила крупная дрожь — казалось, у него судороги. Начинался шок от кровопотери. Луиза ногой подтянула мешок с кукольным мусором и взвалила на него ноги Марка, приподнимая их.

Она держала провод так крепко, что чувствовала сквозь него биение его пульса. Костяшки пальцев дрожали от напряжения, а в голове стучала одна и та же мысль:

«Я не дам тебе умереть. Я не дам тебе умереть. Я не дам тебе умереть».

Что говорят человеку после того, как отрезали собственному брату руку?

Сотрудникам скорой Луиза сказала, что произошел несчастный случай. Марк пилил в гараже брус и не справился с пилой. Фельдшеры только что приехали из «Уолмарта», где полицейский, тестируя пистолет двадцать второго калибра, случайно прострелил себе палец, а потом, пытаясь поднять оружие с пола, всадил пулю в ногу продавцу, — так что они, казалось, были готовы поверить во что угодно.

Врачам в больнице, которые наложили ей швы на волосистую часть головы, сделали рентген черепа, промыли левый глаз и заверили, что необратимых травм нет, Луиза выложила другую версию. Якобы в общей суматохе на нее рухнул стеллаж в гараже.

Полицейским в больнице Луиза изложила подробности «несчастного случая» с Марком: упомянула, что он вечно пренебрегает техникой безопасности, намекнула на пару банок пива, от которых он мог приложиться за завтраком, а когда стражи порядка все еще смотрели на нее со скепсисом, добила их «чистосердечным признанием»: в самый критический момент она, вероятно, отвлекла брата, потому что на нее саму валился этот злополучный стеллаж.

Поппи, которой Луиза позвонила из многоуровневого паркинга Медуниверситета Южной Каролины — Марка перевели туда, поскольку больница в центре была лучше оборудована для подобных травм, — она не рассказала ничего. Ей просто нужно было услышать её голос.

Как ни странно, голос дочки звучал совершенно обыденно.

— Кенгуровые медведи, — сказала Поппи. — Белые медведи, панды, гризли, капские медведи... Их очень много, этих медведей!

— Не думаю, что последний правда существует, милая, — произнесла Луиза.

— Существует, — возразила Поппи. — Они живут в Австралии. Дядя Девин сказал, что они падают людям прямо на голову.

— По-моему, он тебя просто разыгрывает, — ответила Луиза.

— Он показал мне картинку, — не уступала Поппи.

Луизе не хотелось, чтобы Поппи замолкала. Одно то, что дочка увлеченно трещит, а не умоляет её скорее вернуться домой, уже было благословением, так что спорить она не стала.

— Потом обязательно мне покажешь, — сказала она.

— Когда? — спросила Поппи.

— Не знаю, но очень скоро. Мы скоро увидимся. Ну а про каких еще медведей ты узнала?

Луиза слушала болтовню Поппи о медведях еще несколько минут.

— Зайка, — перебила она её, подходя к лифту на парковке. — Мне пора идти. Я люблю тебя.

— Хорошо, — ответила Поппи.

— Все нормально? — спросил Иэн, забирая трубку. — Ты рановато.

— Голос у нее бодрый, — ответила Луиза, спеша перевести тему. — Звучит прямо как раньше.

— Да, — согласился Иэн. — Может, разговор с психологом помог. Не знаю. Мама с ней много занимается. Ночь прошла без сюрпризов, энуреза не было. А у вас как дела?

— Я захожу в лифт, — отрезала Луиза, у которой не было ни малейшего желания объяснять Иэну про отрезанную руку Марка. — Перезвоню позже.

Луиза поднялась в зал ожидания на пятом этаже. Туда постепенно подтягивались пациенты, записанные на утренние операции. Расторопная медсестра оформляла их, пытаясь перекричать плоский телевизор на стене: в утренних новостях не было ни слова о том, как в Маунт-Плезанте человеку отрезали руку. Луиза отметилась у медсестры, села в кресло и почувствовала себя абсолютно, оглушительно одинокой.

Суставы ломило и сковало после... чего? Аварии? Происшествия? Ампутации? Стоило ей закрыть глаза, как перед взором вставал символ бесконечности на внутренней стороне предплечья Марка — прямо под манжетой Папкина. Знак то растягивался, то сжимался, а потом его захлестывал фонтан крови, и Луиза рывком размыкала веки. Местная анестезия на голове отходила, кожу с левой стороны лица натянуло. Всё нещадно чесалось. Ей казалось, что она не сможет уснуть, но в какой-то момент всё же провалилась в забытье.

Она вздрогнула и проснулась от испуга. Над ней склонилась совсем молоденькая медсестра.

— Его перевели из операционной, — сказала она.

— Хорошо, — вытолкнула из себя Луиза. Язык казался сухим и опухшим. — Это... хорошо.

— Хотите умыться? А потом я провожу вас к нему.

Луиза совершила большую ошибку, глянув в зеркало над раковиной. В больнице Ист-Купер ей дали влажные салфетки, но она проглядела брызги крови на шее; под подбородком и в ноздрях запеклись темные капли. Засохшая кровь забилась в левое ухо и черной коркой въелась вдоль линии роста волос. Левая сторона челюсти распухла. Оба глаза налились кровавой краснотой.

Она нагнулась, чтобы плеснуть в лицо водой, и в голове оглушительно застучали молоточки, а в глазах поплыло. Луиза резко выпрямилась, ушибленный позвоночник отозвался болезненным хрустом. Она вцепилась в край раковины, пытаясь перевести дыхание.

Что вообще говорят людям после того, как отрезали собственному брату руку?

И что говорят самому брату?

Кое-как отмывшись, Луиза поплелась за медсестрой через двустворчатые двери. Вокруг талии медсестры было обернуто пушистое одеяло на манер саронга, значение которого Луиза поняла лишь тогда, когда они шагнули в послеоперационную палату и их обдало ледяным воздухом. Здесь было холодно, как в мясной тушерезке...

Перед глазами снова встал развороченный, ярко-алый обрубок руки Марка, похожий на кусок сырого мяса, — впрочем, им он и был. Звуки казались ватными. В боксах горел приглушенный свет, и те немногие люди, попадавшиеся на глаза, двигались плавно и бесшумно, будто под водой.

Медсестра отвела её в полутемный бокс и юркнула за приоткрытую штору. Луиза пошла следом. Кровать утопала в нагромождении аппаратуры, трубок и баллонов, над ней возвышался огромный цифровой монитор с красными и зелеными цифрами, казавшийся гигантским на фоне тесной палаты. Рядом с изголовьем ютилось плюшевое кресло-реклайнер.

На фоне белоснежных отглаженных простыней Марк казался опухшим и серым. Приоткрытые глаза с трудом следили за медсестрой, которая считывала показания приборов и нажимала кнопки на экране. Места почти не оставалось, поэтому Луиза обогнула реклайнер и подошла ближе. Взгляд Марка скользнул по палате и замер на ней, но выражение лица не изменилось. Луиза так и не поняла, узнал ли он её вообще.

Обе его руки покоились поверх одеяла, отчего вся его фигура выглядела странно перекошенной. Одна рука оканчивалась кистью, а другая обрывалась чуть ниже локтя плотным коконом ослепительно-белых бинтов.

— Кто-то быстро отходит от наркоза, кто-то медленнее, — громко и отчетливо произнесла медсестра. Марк коснулся ее взглядом. — В целом он в порядке. В сознании возможна путаница. Скоро придет доктор Дареш и расскажет, как прошла операция, но пока всё выглядит хорошо.

— Хорошо, — ответила Луиза, отчетливо понимая, что мутный взгляд Марка метается между ними.

— Если что-то понадобится, мы на посту, — сказала медсестра и, повысив голос, как обычно говорят с больными, обратилась к Марку: — Как вы себя чувствуете, мистер Джойнер?

Кроме отца, Луиза отроду не слышала, чтобы кого-то называли «мистером Джойнером».

— Не-а... — ухнул Марк.

— Вот и славно, — улыбнулась медсестра и выскользнула за штору, оставив их наедине.

Взгляд Марка застыл на месте, где только что исчезла медсестра. Луиза тяжело опустилась в реклайнер, и тот подался под ее весом. Уловив движение, Марк снова перевел глаза на нее. В стерильной больничной палате Луиза почувствовала себя невероятно грязной.

— Марк? — позвала она.

Марк уставился на нее блестящими, лихорадочными глазами, и у Луизы мельком проскочила дикая, жуткая мысль: «А что, если Папкин все еще в нем? Что, если я сняла куклу слишком поздно?»

Здесь больше не было безопасно.

— Ты... — хрипло вытолкнул Марк.

Луиза ждала, скажет ли он что-то еще. Но он молчал. Спустя минуту она спросила:

— Что ты сказал?

Его глаза метнулись ей за плечо и расширились от ужаса.

— Паук... — пробормотал он.

Паук.

Луиза оглядела палату, потолок, углы. Никакого Паука не было.

— Я его не вижу, Марк, — сказала она, хотя уверенности в её голосе не было.

Марк уставился на штору у изголовья кровати.

— Паук... — снова пролепетал он слипающимися губами.

Веки его сомкнулись, лицо расслабилось, а грудь стала подниматься и опускаться мерно и глубоко. Большие часы над кроватью показывали 12:14 дня.

Луиза так и не увидела Паука и решила, что это галлюцинация после наркоза. Вскоре ее собственные веки налились тяжестью, смежились... но тут в черепе снова застучал молот, затылочные швы пронзило болью, а в ушах отдался глухой, «кокосовый» звук удара металла о кость. Она в ужасе распахнула глаза. Марк смотрел на нее.

Они смотрели друг на друга. Луиза не чувствовала необходимости улыбаться, изображать сочувствие или пытаться строить хоть какую-то мину. Они просто смотрели.

В щетине Марка проступало больше седины, чем блондинистого цвета. Больничный халат оставлял открытой большую часть шеи и плеч, покрытых тонкими бесцветными волосками. Брат выглядел брошенным на произвол судьбы, где-то на полпути между жизнью и смертью.

— Как ты? — спросила Луиза спустя минуту.

— Так же... — его слова застряли в пересохшем горле. Он с трудом откашлялся, огляделся в поисках плювательницы, ничего не нашел и сглотнул. — Как ты выглядишь.

Голос у него звучал куда тверже, чем она ждала.

— Что произошло? — спросила она. Ей требовалось очищение. Она жаждала реальности. — Зачем ты это сделал?

Марк нахмурился. Луиза понизила голос и подалась вперед. Новое движение отозвалось острой болью во всех суставах.

— Зачем ты надел Папкина? — спросила она.

— Он сказал, если не надеть, — проговорил Марк, — он отдаст тебя Пауку. На расправу.

Он опустил взгляд на кровать и посмотрел на свою культю. Мышцы правого предплечья задергались, и морщины у рта углубились от боли.

— Эй, — произнесла Луиза, подавшись вперед насколько возможно. Марк поднял на нее глаза. Они оставались единственным живым пятном на его мертвенно-бледном лице. — Спасибо тебе.

Марк попытался улыбнуться, но тут же вновь затревожился.

— Уходи, — сказал он. Луиза помедлила, усомнившись, правильно ли его поняла.

— Уйти? — переспросила она.

— Сожги его, — сказал Марк. — Сожги, как планировали.

Ей вспомнился мертвый взгляд Марка, когда тот надел Папкина. Вспомнился его рассказ про Бостонский университет и то, какую страшную цену ему пришлось заплатить за то, чтобы снова надеть куклу. Она подумала о том, как Папкин требовал «отправить Марка на лед».

— Сожги его, — повторил Марк.

Это оставалось единственным разумным решением.

— Да, — ответила она. На миг ей безумно захотелось просто остаться здесь, в этом мягком, уютном кресле, но она пересилила себя и поднялась.

Луиза подошла к шторе и глянула в щель. Медсестра, приведшая ее сюда, сидела за стойкой между двумя коллегами. Сзади вздохнул Марк. Луиза обернулась.

— Это было такое облегчение, — тихо сказал он, встретившись с ней взглядом. — Какое же это счастье — снова ни за что не отвечать.

Она выскользнула за штору, чувствуя дикое неловкое стеснение. Когда Луиза похромала мимо поста, медсестра подняла на нее взгляд.

— Скоро придет доктор Дареш, обговорить итоги операции, — напомнила она.

Луиза выдавила улыбку, но шага не убавила. Она понимала: стоит ей хоть на секунду остановиться — и с места она уже не сдвинется.

— Я в туалет, — бросила она.

— Постарайтесь побыстрее, — сказала медсестра и снова уставилась в монитор.

Луиза выбралась из послеоперационной палаты, заковыляла через зал ожидания, миновала туалет и направилась к лифту. Ощущение было такое, словно она совершает побег из тюрьмы. Дожидаясь лифта, она думала: принимают ли её окружающие за жертву домашнего насилия или за пострадавшую в автокатастрофе? Но пока она спускалась в вестибюль, ей стало плевать на чужое мнение. А когда опустилась на сиденье своей промерзшей «Киа», осталась только боль. Кожу сдирало огнем. Каждый синяк, казалось, был сросшимся с соседним.

Она не помнила, как пробиралась через пробки на Кростаун, как переезжала мост и сворачивала на Маккантс, но опомнилась, когда машина уже замерла у дома. Фельдшеры скорой оставили гаражные ворота открытыми. Выбравшись из авто, Луиза шагнула прямо в гараж и зажгла свет. На огромные лужи крови на полу она старалась не смотреть. Нажала на кнопку пульта, ворота с грохотом опустились, прижавшись к подъездной дорожке, и гараж погрузился в полумрак.

Она прихватила щипцы для гриля вместе с белым пластиковым флаконом розжига, стоявшим неподалеку, и вышла на задний двор. Оттащила от стены ржавый зеленый барбекюшник — за всю жизнь им пользовались разве что раз-другой, — откинула крышку и щипцами расковыряла старый пепел. Затем набросала горку веток, найденных во дворе. Движение постепенно помогало разогнать скованность в суставах. Она щедро полила хворост розжигом, пока тот не заблестел от жидкости.

На полке, где стоял розжиг, нащупала длинную кухонную зажигалку. Затем сдернула мусорный пакет с бака и откинула крышку. Папкин лежал на спине и ухмылялся — окровавленный, глумливый, косился куда-то в сторону, лукавый и коварный. Кровь Марка заливала половину его белого пластикового лица.

«Папкин — это весело!» — услышала она его напевательный голосок в голове.

Она подцепила его щипцами.

«Ура!» — возопил Папкин.

Она не смотрела на него, когда несла через двор к грилю. Но уже у самого барбекю ей показалось, что щипцы в руке дернулись. Луиза быстро глянула вниз: кукла корчилась и билась на весу. Все быстрее и быстрее. Папкин цеплялся одной узловатой ручонкой за кончик щипцов и снизу вверх смотрел на нее.

«Нет! — закричал Папкин, и голос его захлебнулся паникой. — Не надо Папкина! Папкин любит тебя!»

Она занесла щипцы и сбросила его прямо на хворост.

«Где Нэнси? Нэнси, помоги! Помоги Папкину, пожалуйста, пожалуйста! Папкин любит...»

Она щелкнула зажигалкой и поднесла огонь к веткам. На ярком дневном свету пламя казалось почти прозрачным. В голове раздался пронзительный, бесконечный визг Папкина — ультразвуковой вопль, заполнивший череп. Но это происходило только в ее голове. А то, что было в голове, она умела игнорировать.

Она схватила флакон и плеснула розжигом на кукольное туловище. Огонь взвился столбом, обдав лицо таким жаром, что, казалось, обуглились брови. Луиза сдавила флакон, и тот хлюпнул, втягивая воздух. Папкин корчился на спине и вопил в охватившем его пламени. Вопль за воплем бьющим эхом отзывались в ее голове. Ей следовало бы захлопнуть крышку. Но она не сделала этого. Она заставила себя стоять и смотреть, как он горит.

Крики дошли до исступленного, визгливого пика — от такого мог бы лопнуть хрусталь. Языки пламени лизали его пластиковую рожу, щеки пошли пузырями и вздулись. Луиза испугалась, что огню не хватит силы прожечь всё до конца, и снова принялась заливать его лицо розжигом, пока флакон не начал плеваться сухим воздухом. Крики Папкина захлебнулись, стали вязкими и булькающими. Когда пламя расплавило его лицо, точно воск, Луизе показалось, будто в голове прозвучало:

«Нэнси, пожалуйста, пожалуйста, Нэнси, Нэнси, обещай, что никогда не оставишь Папкина одного, больно, больно, больно, где Нэнси, Нэнси, помоги Папкину, Нэнси, помоги...»

Затем голова Папкина провалилась внутрь, обнажая пустую внутренность через расширяющуюся дыру, сожравшую рот; тряпичное туловище обратилось в хлопья серого пепла, тихо кружившие над двором. Вопли смолкли. Потрескивал только догорающий хворост. Ничего не осталось.

Луиза долго смотрела на затухающие угли, потом опустила крышку гриля и заставила себя шагнуть обратно в гараж. Зашвырнула пустой флакон в мусорное ведро, отозвавшееся глухим стуком пластмассы. Закрыла бак и переступила порог дома.

Внутри стояла тишина и пустота. Она прошла по коридору, смутно гадая, не затаился ли где-то Паук. Или белки. Но тут же поняла: ей все равно. Теперь она справится с чем угодно. Сложила чердачную лестницу обратно под потолок. Выдранные гнезда от шурупов выглядели паршиво. Придется подлатать потолок, прежде чем выставлять дом на продажу.

Она заставила себя открыть дверь ванной комнаты. Куклы Марка и Луизы стояли там, где их оставили. Но выглядели они совершенно пустыми. Мертвыми.

Луиза прошла в хозяйскую спальню родительского дома. Встала посреди комнаты и заставила себя закрыть глаза. Стала прислушиваться. Она простояла так долго-долго и наконец снова открыла глаза.

Дом казался пустым. Никакого чужого присутствия. Ни души в комнатах. Ничего на чердаке. Никакой тяжести прошлого. Ни единого намека на маму с папой. Кажется, кто-то просто взял этот дом, вытряхнул из него всех людей, смыл всю историю и бросил пустую оболочку — больше не дом, а набор коробок, соединенных ковролином от стены до стены, внутри которых не осталось ровным счетом ничего.

Их дом больше не был домом с привидениями.

По пути в центр Луиза пыталась сосредоточиться на дороге: меняющиеся цвета светофоров, выезд на мост, поворот на Ратледж-авеню, парковка у больницы. Каким-то образом она добралась до пятого этажа и вновь оказалась в зале ожидания.

— У нас не оставалось свободных палат, — сказала медсестра за стойкой, — поэтому мы перевели его в блок посленаркозного наблюдения.

Луиза повернула назад. Медсестра, работавшая с самого утра, поднялась со своего места, едва завидев ее.

— Доктор Дареш не могла вас найти, — произнесла она. — Она хотела рассказать, как прошла операция, и проинструктировать по поводу послеоперационного ухода. Не знаю, когда она освободится в следующий раз.

Луиза извинялась до тех пор, пока медсестра не потеряла к ней интерес, а затем юркнула за шторку вокруг койки Марка. Он приподнял изголовье и сидел, откинувшись назад, уставившись на место, где раньше была рука. Заметив её, он поднял глаза.

— Его больше нет, — сказала она.

Выражение лица Марка не изменилось.

— Я сожгла его, — сказала Луиза. — От него ничего не осталось. Папкин исчез.

Марк тяжело, шумно вздохнул, и показатели на цифровом мониторе у койки резко прыгнули вверх.

— Мне нужно пиво, — сказал он.

Луизу захлестнула бесконечная тоска. У них всё ещё оставался дом, который требовалось продать, но это больше не был дом их родителей — просто обычное строение, куча стройматериалов. Всё было кончено. Та жуткая жизнь осталась позади, всё наконец завершилось. Марк попытался приподнять культю, но скривился от боли и лишь качнул подбородком в ее сторону.

— Вот почему я хотел нанять Агуттера, — сказал он.

— Ты меня винишь? — спросила Луиза.

— Извинения бы не помешали, — сказал Марк.

— В чём? — спросила Луиза. Она поверить не могла, что они снова ругаются, но привычно свалилась в перепалку, как в старые добрые времена.

— Они не могут пришить её обратно, — сказал он.

— Ты сам сказал мне... — Она не смогла произнести это вслух: медсестры могли услышать. Поэтому Луиза просто изобразила рукой пилящее движение.

— Я думал, они смогут пришить её обратно, — сказал он. — Как ты вообще смогла? Я бы так с тобой не поступил.

— Ты пытался забить меня молотком, — прошептала Луиза, надеясь, что Марк тоже снизит тон.

— Ты пыталась утопить меня у Калвинов, — сказал он.

— Мы же выяснили, что это был Папкин, — сказала Луиза.

— Значит, и молотком тебя пытался убить Папкин, — сказал Марк. — А вот руку мне отпилила ты.

— Ты можешь говорить тише? — прошептала Луиза. — Мне пришлось наврать с три короба куче народа.

— Ещё бы, — сказал Марк. — Потому что если бы они узнали, что ты сделала, на тебя завели бы дело за нападение.

— Марк, — прошипела Луиза, — ты правда злишься на меня за то, что я спасла тебе жизнь, или это послеоперационный бред от того, что тебя накачали лекарствами?

Шторка распахнулась, и в бокс влетел парень, выглядевший слишком молодо даже для студента. На нём был хирургический костюм сливового цвета и кучковатая бородка, видневшаяся из-под маски с Человеком-пауком.

— Привет-привет, — сказал он. — Я ординатор хирургии. Они пытаются отыскать доктора Дареш, но я просто хочу ввести вас в курс дела, пока вы её ждёте.

— Продолжение следует, — сказал Марк Луизе.

— Здравствуйте, — сказала Луиза ординатору.

— Вы... — ординатор сверился с записями, — сестра. Ого, ну и вид у вас. Что с вами случилось?

— На меня упал стеллаж, — сказала Луиза.

— Это твоя официальная версия? — с недоверием спросил Марк.

Луиза одарила его взглядом «заткнись». Ординатор и глазом не моргнул.

— Тяжёлый, должно быть, был стеллаж, — заметил он. — Я доктор Сантос, давайте-ка взглянем на культю.

Он осмотрел рану Марка.

— Отличный, чистый срез, — сказал Сантос, и Луиза чуть было не ляпнула «спасибо», но вовремя сдержалась.

Заново перевязывая рукав Марка, доктор Сантос повернулся к Луизе.

— Итак, с Братом мы это уже обсудили, но я повторю для Сестры. Пришить конечность не удалось. Ткани не охлаждались должным образом, а риск повреждения нервов оказался слишком высок. Но если смотреть на вещи позитивно: при таком чистом срезе мы сможем подобрать отличный протез, и вы быстро вернётесь к привычной жизни.

— Сомневаюсь, — буркнул Марк.

— В «Ист-Купер» отлично промыли рану, — продолжил доктор Сантос. — В капельницах сейчас в основном антибиотики, но всё равно есть риск инфекции. Мы оставим хирургический дренаж на пару недель, и медсестра сейчас покажет Сестре, как промывать его дважды в день. Думаю, во второй половине дня мы сможем вас выписать. Мы выпишем рецепт на антибиотики в таблетках, но вам нужно внимательно следить за швом. Любое покраснение, отёк, боль, температура — сразу звоните нам. А в остальном восстанавливаться лучше дома. Конечно, к потере конечности ещё придётся привыкнуть, но, поверьте, это самый лучший расклад из возможных.

Доктор Сантос умчался, и в боксе снова воцарилась тишина. Луиза понимала, что Марку предстоит пройти через эмоциональные американские горки, поэтому попыталась разрядить обстановку шуткой:

— Теперь мне придётся сцеживать твои дренажи, — сказала она. — По-моему, я и так наказана сполна.

Марк уставился на неё округлившимися глазами, поражённый тем, что она вообще позволила себе такое сказать.

— У меня теперь одна рука, Луиза.

Он не разговаривал с ней до конца дня.

Кожа Луизы заледенела. На лбу выступил холодный пот. Внутри всё опустело, тело будто усохло, сжалось. Она проехала через всю страну только для того, чтобы снова оказаться в тупике.

— Какавеве! — завопил Папкин; его голос рвался из горла её дочери. — Папкин дома! Папкин дома! Папкин дома навсегда!

По ушам Луизы полоснул визг пилы, и перед глазами встал веер оранжевых и белых искр, когда лезвие вонзилось в бетонный пол.

Слово «нет» застряло в горле, вырвавшись лишь жалким стоном. Колени подкосились, ноги одеревенели от холода. Вопль в её собственной голове перерос в оглушительный визг, когда пила вонзилась в кость её брата.

— Мама сделала его сама, — донёсся из-за её спины голос Иэна. — Попстер сама придумала его. Настоящее озарение.

— Папкин здесь! — запел Папкин ртом её дочери. — Папкин здесь! Как делишки? Папкин здесь!

Луиза наступила на руку Марка, прижав её к полу, и почувствовала, как стальные зубья въедаются в его перстень. Во рту встал вкус крови брата, и Луиза захлебнулась воздухом.

— Сначала он может показаться немного жутким, — продолжал Иэн, — но к нему привыкаешь. А Попстер от него просто без ума.

— Папкин дома! Папкин дома! — Папкин плясал из стороны в сторону, повторяя это снова и снова. Голос казался ещё тоньше и выше, ведь связки Поппи были совсем детскими, лёгкие — меньше, а нёбо — мягче. Луизе послышался крик Папкина через горло Марка, и тот будто ударил её молотком по черепу. Левую сторону лба пронзила острая, точечная боль.

Низ живота прохватило холодом, и горячая моча хлынула по бёдрам.

— Папкин дома! Папкин дома! — Папкин на руке Поппи подплывал к самому лицу Луизы и тут же отскакивал назад, дразня её.

— Лу? — окликнул Иэн.

Она хотела сдержаться, но не могла. Горячая, липкая моча текла по ногам, пропитывая носки и скапливаясь в пятках туфель.

— Лу! — крикнул Иэн.

— Папкин хочет поцелуйчик! — Папкин ткнулся прямо в лицо Луизе. Он ухмылялся, оскверняя её дочь, отравляя её дочь — её малышку, которую она поклялась защищать и не смогла уберечь.

— Нет! — дико закричала Луиза; промокшие брюки уже начали стынуть. — Нет!

Она вцепилась в Папкина и ощутила кулачок дочери внутри кукольного рукава. Папкин казался другим — грубее, из более дешёвой ткани. Луиза дёрнула его на себя, увлекая за собой и руку Поппи.

— Лу! — рявкнул Иэн за её спиной.

— Ой! — завизжала Поппи.

Луиза снова и снова тянула Поппи за руку, стоя в мокрых брюках и совершенно не думая о том, как всё это выглядит со стороны, отчаянно пытаясь сорвать Папкина с руки дочери и тряся её, точно питбуль. Поппи сжала кулачок внутри туловища Папкина и цеплялась из последних сил. Луиза въелась пальцами в локоть Поппи и другой рукой рванула голову Папкина назад, не думая о том, причинит ли вред дочери, желая лишь одного: вышвырнуть эту куклу из дома, убрать подальше от своей семьи.

— Господи, Лу, прекрати! — крикнул Иэн. — Что с тобой такое?!

Поппи зашлась пронзительным, непрерывным визгом, который заполнил всю комнату и заставил вибрировать стены. С каждым рывком Луиза повторяла: «Нет! Нет! Нет!»

Она ещё сильнее сжала локоть Поппи, пальцы въедались в плоть — она не могла позволить себе проявить к Папкину ни капли милосердия.

Крик Поппи сделался ещё более невыносимо высоким, отдаваясь вибрацией в зубах Луизы. Девочка обмякла и мертвым грузом рухнула на пол, широко разинув рот. Луиза почувствовала, как захват Папкина ослабел, он начал сползать — победа была совсем близко, — но тут что-то с силой въелось в её бицепс. Левая рука разжалась сама собой, Иэн схватил её за обе руки, оторвал от Поппи и развернул к себе.

— Какого черта с тобой происходит?! — рявкнул он ей прямо в лицо. Крик Поппи перешёл в рыдания, и Иэн понизил голос: — Ты же синяков ей наставишь! Боже мой...Он оттеснил Луизу к двери, став между ней и их собственным ребенком. Поппи свернулась калачиком на зеленом кресле-мешке, прижав Папкина к груди и ссутулившись над ним всем телом. Иэн присел рядом, шепча ей что-то успокаивающее и поглаживая по спине — полностью погруженный в заботу о дочери, как и подобает нормальному родителю. А Луиза осталась стоять в коридоре в мокрых штанах, чужая в собственной семье.

Забытый ими обоими, Папкин щёрил зубы, выглядывая из-за руки Поппи и глядя прямо на Луизу.

— У нее останутся синяки, — сказал Иэн. — Но, думаю, мы подержим ее дома, пока они не пройдут. Скажем, что у нее был кишечный грипп. Меньше всего нам нужно, чтобы миссис Ли вызвала службу опеки.

Он стоял посреди гостиной, сжимая обеими руками чашку с зеленым чаем. Луиза сидела на диване в чистых брюках, уперев локти в колени и сцепив пальцы. Те самые руки, что оставили синяки на ее дочери. Те самые руки, что отпилили руку ее брату. Она представила нежную кожу Поппи и синеющие следы от своих пальцев на ее плечике, и поняла: стоит ей открыть рот — и ее тут же вытошнит.

Иэн опустился рядом с ней, с тихим стуком поставив чашку на журнальный столик.

— Что там произошло? — спросил он, прижавшись к ней плечом, как делал когда-то. — Я тебя такой никогда не видел.

Открой она рот — и вся гниль, скопившаяся внутри, хлынет наружу, прямо на пол. Она не могла произнести ни слова. Ей показалось, что она до сих пор чувствует соленый запах собственной мочи. Кожу на ногах невыносимо чесало.

— Ты просто переутомилась после перелета, — высказал догадку Иэн. — Ну и, видимо, тебе правда очень нужно было в туалет.

Желудок скрутило спазмом, но тут же отпустило. Луиза глубоко вдохнула. Иэн подался к ней, оживившись, думая, что она вот-вот заговорит. Но она не могла ему рассказать. Он бы никогда не понял. И тут до нее дошло: а ведь ей и не нужно ему ничего рассказывать. Она выпрямилась.

— Откуда он у нее? — спросила она.

— Нет, сначала ты расскажешь мне, что за бред на тебя нашел, — возразил Иэн. — Я теперь всерьез опасаюсь оставлять с тобой нашу дочь. Я не уверен, что ты вообще себя контролируешь.

Что ж, вот она — цена: своего рода принудительная откровенность. Ей придется вывернуть душу, чтобы доказать, что она владеет собой и ей можно доверить собственного ребенка. Потеряв контроль, она дала Иэну слишком много власти над собой. Больше она такой ошибки не допустит.

— Это просто мерзкая кукла, с которой моя мать не расставалась всю жизнь, — пересилив себя, произнесла Луиза, тщательно огибая острые углы в своем рассказе. — Мама была на ней помешана. И я не хочу, чтобы она находилась в этом доме.

— Очевидно, что Поппи скучает по бабушке, а кукла напоминает о ней, — сказал Иэн. — По-моему, это трогательно.

— Поппи никогда раньше ее не видела, — возразила Луиза.

«Никогда ведь? Я же говорила маме, что не хочу видеть Папкина рядом с Поппи. Говорила, что другие куклы — еще куда ни шло, но только не Папкин. Я ведь защищала дочь. Разве нет?»

— Конечно, видела, — сказал Иэн. — По FaceTime или когда мы приезжали, неважно. Поппи ведь очень четко объясняла, чего хочет. Мама только помогла с головой и вышивкой, но всем процессом заправляла Поппи.

— Ей нельзя ее оставлять.

— Разумеется, можно, — отрезал Иэн. — Не хочу показаться предвзятым, но ты только что вывалила на ребенка всю тяжесть темы смерти и свалила, предоставив мне разгребать эти последствия. А до этого пообещала приехать раньше и передумала — тоже отличный ход. Нам потребовалась помощь психолога, и после этого мама принялась заниматься с ней творчеством. Поппи сама этого захотела, и с тех пор все шло отлично. Так что да, у нее будет эта дурацкая кукла-клоун, и нечего из-за этого беситься.

«Я не защитила Поппи».

— Хочешь сказать, это я во всем виновата? — спросила Луиза, с готовностью перенаправляя накопившуюся злость. — Что я плохая мать?

— Господи, Лу... — вздохнул Иэн.

— Я не плохая мать! — повысила голос Луиза. — Я ни в чем не виновата!

— Луиза! — гаркнул Иэн. — Какие бы мрачные ассоциации ни вызывала у тебя эта кукла, держи их при себе. Твоя дочь к ней привязалась, так что веди себя как взрослая.«Тебе нужно быть взрослой».

Именно поэтому ей нужно было отобрать её. Поппи быстро всё забудет. Она привяжется к чему-то другому. Дети легко ко всему привыкают. Луизе требовалось во что бы то ни стало снять куклу с руки дочери и уничтожить её. Может, дать Поппи снотворного? Нет, звучит ужасно — но, может, просто накапать ей детского сиропа от кашля? И держать наготове другую куклу, чтобы вручить, едва она откроет глаза? Или щенка? С щенком она мигом забудет о Папкине.

Сначала нужно было выпроводить Иана, чтобы остаться наедине с Папкиным.

— Я устала от перелета, — сказала она, постаравшись придать голосу максимум искренности. — И мне жутко хочется в туалет. Надо было сразу туда бежать, едва я переступила порог, но я так обрадовалась, когда увидела её.

Она замерла, ожидая, как он отреагирует.

— Не представляю, как бы я держался, если бы мои родители умерли, — сказал он. Луиза почувствовала, как его ладонь легла ей на спину и погладила между лопаток. Она вздрогнула.

— Извини, — сказала она, заметив его обиженное лицо. — На меня упало несколько полок, когда мы прибирались в гараже. Всё тело ноет.

Он взял её за правую руку и принялся поглаживать большим пальцем костяшки.

— Потерять обоих родителей, воевать с братом... На твою долю выпало слишком много потрясений. Но нельзя вымещать это на Поппи, Лу.

Она терпеть не могла, когда он называл её Лу.

— Знаю, — вздохнула она. — Извини.

— Не нужно извиняться, — великодушно, словно милостивый монарх, произнес он. — Знаешь, я тут думал о том, к какой игрушке привязалась Поппи. Ну, по крайней мере, это не диснеевская принцесса, которая привила бы ей кучу комплексов по поводу собственной фигуры.

До этого момента она боялась, что ей придётся притворно разрыдаться, чтобы дать Иану тот катарсис, которого он так ждал, но притворяться не пришлось. Слезы хлынули сами собой.

«Когда же это закончится?»

Ей потребовалось всё самообладание, чтобы не оторвать Иану голову, когда он в десятый раз предложил остаться на ночь.

— Ты уверена? — спросил он. — Поппи наверняка будет спокойнее, если мы оба окажемся рядом, когда она проснётся.

— Нам обоим нужно выспаться, — ответила Луиза. Он торчал здесь весь день, а на дворе стояла глубокая ночь. — Пожалуйста, доверься мне. Я три недели прожила в отеле. Мне просто необходимо побыть в собственном доме.

— Я заказал кучу супа и заморозил его, — сказал он. — Контейнеры в морозилке, я их подписал.

Она ненавидела суп.

— Огромное спасибо, — выдавила она, надеясь, что теперь-то он наконец спустится по лестнице и уберётся восвояси.

К её ужасу, Иан шагнул ближе.

— Мне так хочется, чтобы ты позволила кому-то позаботиться о тебе, — проговорил он вкрадчивым, интимным полушепотом. — Терять близких — это тяжело.

«О боже, — подумала она. — Это его сексуальный голос».

— Я справлюсь, — ответила она. — Спасибо, что приехал.

— Ты не одна, — напомнил он.

Она чувствовала себя в ловушке, словно играла роль в какой-то дурацкой пьесе Марка.

— Спасибо, — повторила она, — за всё.

Иан потянулся к ней для поцелуя.

«О боже. Папкин в моём доме. Папкин на руке у моей дочери, а мой бывший пытается меня поцеловать».

Луиза уткнулась головой в плечо Иана, так что ему в рот набились её волосы. Она приподнялась на цыпочки, стараясь держать живот подальше от его паха, а грудью не прижиматься к его груди, и крепко обняла его — так, чтобы объятия казались искренними, но при этом блокировали его руки, не давая им распускаться.

Она удерживала его в таком положении секунд десять, а затем отстранилась, расслабившись и опустившись на пятки: этот жест ясно давал понять, что ему пора уходить.

— Я всё почувствовал, — сказал он, глядя ей прямо в глаза и беря её за подбородок. — Давай не будем торопиться.

Она едва сдержала крик. В груди словно бились о рёбра испуганные птицы. Слава богу, он сразу же ушёл — спустился по лестнице и захлопнул за собой входную дверь. Луиза рухнула на диван, уткнулась лицом в подушку и закричала, заглушая вопль и задыхаясь от собственного горячего дыхания.

Немного придя в себя, она проверила телефон: 22:35. Пора было разобраться с Папкиным. Нужно избавиться от него. Вышвырнуть его вон из дома.

Она пошла на кухню и взяла белый пластиковый мешок для мусора. Шуршать он будет слишком громко, если нести его в комнату Поппи, поэтому она развернула его прямо на столе. Прокрадётся, сорвёт куклу с руки Поппи, прибежит сюда, бросит в мешок — и даже если Поппи проснётся в тот момент, когда она схватит Папкина, она... что? Как его уничтожить? Она оглядела кухню.

Ни гриля, ни жидкости для розжига. Заглянула под раковину, но не нашла ничего, чем можно было бы извести злую куклу. Стоя посреди кухни, она переводила взгляд с духовки на плиту, с блока ножей на кухонный комбайн — и тут увидела свой блендер Vitamix.

Купила его после статьи о пользе свежевыжатых соков, а использовала ровно три раза. Но знала: эта машина способна превратить в крошево что угодно. Она засунет Папкина в чашу Vitamix, дольёт воды для мягкости, включит на полную мощность и перемелет его в кашу.

Подумала о Папкине. Голова казалась лёгкой и бугристой — похоже, из папье-маше. Ткань выглядела дешёвой. Её Vitamix разорвёт его на куски.

Сложив мусорный пакет, она убрала его. Он не понадобится — Папкин отправится прямиком в блендер. А когда всё закончится, она смоет остатки в унитаз. Пластиковый кувшин от Vitamix выбросит и купит новый. Не хотела, чтобы хоть что-то в её доме касалось Папкина. Кроме Поппи, разумеется.

Встав у входа в короткий коридор, ведущий к комнате Поппи, она глубоко вздохнула и начала красться вдоль стены, стараясь не наступать на скрипящие половицы. На пятом шаге доска грохнула, словно выстрел. Луиза замерла. Прислушалась к шуршанию простыней. За дверью Поппи ничто не шелохнулось. Ещё один шаг — пол выдержал. Последний шаг — и голова закружилась от напряжения.

Дверь распахнулась, плавно качнувшись на петлях. Поппи лежала в постели лицом к двери, с закрытыми глазами, и в золотистом свете ночника напоминала картину прерафаэлитов. Папкин всё ещё сидел у неё на руке. Свесив ножки, он смотрел прямо на Луизу, склонив голову набок, и ждал её.

Глаза Поппи были закрыты, веки подрагивали, губы приоткрыты, дыхание глубокое и ровное. Должно быть, она уснула, держа куклу именно так. Но Папкин бодрствовал.

Луиза посмотрела на Папкина. Папкин посмотрел на Луизу. Он не шевелился, но в животе у неё возникло мерзкое, тараканье ощущение: стоит ей потянуться к выключателю, как его голова начнёт следить за каждым движением.

Всего три шага — и она снимет Папкина с руки Поппи прежде, чем та успеет проснуться. Это же лицо Поппи в глубоком сне; это тот самый звук, который она издавала, когда её можно было поднять, отнести наверх и уложить в постель, не разбудив. Она снимет Папкина и бросит в блендер раньше, чем Поппи откроет глаза.

Закроет за собой дверь. Оставит Поппи в комнате, даже если та начнёт колотить в дверь и кричать. Иногда приходится быть жестоким в краткосрочной перспективе — такова цена взрослости. Принимаешь трудные решения и надеешься, что однажды дети поймут: всё это делалось ради их же блага.

Вдохнув, она собрала всю силу в центре живота, затем на выдохе направила её в руки, ноги, позвоночник. Перенесла вес на левую ногу, собираясь шагнуть вперёд, — и Папкин шевельнулся. Она остановилась. Он поднял одну крошечную руку-культю и опустил, поднял снова и опустил, махая Луизе: вверх-вниз, вверх-вниз, снова и снова, неизменно улыбаясь своей застывшей хитрой улыбкой.

«Прощай», — говорила его рука.

«Прощай».

«Прощай».

Поппи не шелохнулась. Продолжала спать: пустое лицо, ровное дыхание, закрытые глаза.

Папкин покачал головой из стороны в сторону. Помахал обеими руками. Ему казалось, что это забавная игра.

Из ног Луизы ушла вся сила, утекла в пол.

Медленно, осторожно она попятилась из комнаты. Тихо прикрыла дверь, дожидаясь щелчка защёлки. Затем села на диван и стала ждать, пока перестанут дрожать руки.

Пронзительный, непрерывный писк: бип-бип-бип-бип-бип.

Луиза с трудом вынырнула из глубокого сна и огляделась в панике.

Бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип.

Солнечный свет заливал стену у изголовья, как и всегда. Судя по тому, под каким углом падали лучи из окна, было около шести утра — тоже как всегда. Но этот звук она слышала впервые. И в воздухе стоял какой-то скверный запах.

Ей потребовалось мгновение.

«Звук — пожарная сигнализация. Запах — дым».

«Пожар».

«Забрать Поппи».

Она сбросила одеяло и бросилась вперед, не чувствуя холода ледяных половиц. Дверь в спальню Поппи была распахнута. Кровать пуста. Не сбавляя шага, Луиза пронеслась мимо ванной (никого) и выскочила в гостиную, где запах гари ощущался гораздо сильнее, а в воздухе висела серая дымка.

— Поппи! — закричала она.

До ушей донеслось шипение и шум воды из крана. Луиза побежала на звук — на кухню. Из стоящей на плите сковороды валил столб дыма, под ней горел синий огонь, кран был вывернут на полную, едкая серая гарь застилала всё вокруг. Поппи стояла на стуле у кухонной столешницы среди распахнутых дверц шкафчиков и разорванных коробок, а на её руке был Папкин. Луиза шагнула вперед, чтобы выключить конфорку, но пятка соскользнула по сырому яйцу, и она со всего маху грохнулась на копчик — только зубы клацнули.

Поппи залилась писклявым смехом Папкина, отчего Луизу охватила ярость. На задней стороне бедер она ощутила холодную, скользкую слизь желтка. Рывком поднявшись на ноги, она выключила конфорку и повернулась к Поппи.

— Что ты делаешь? — рявкнула она.

Поппи пыталась мешать что-то ложкой в миске с помощью лапки Папкина. Заметив Луизу, Папкин уронил ложку и повернулся к ней.

— Плита — это не игрушка, — произнесла Луиза, чувствуя, как праведный гнев добавляет ей уверенности. — С ней нельзя играть. Вообще нельзя.

Столешница была припорошена мукой. На полу белели обломки яичной скорлупы. Масло, молоко, хлеб, арахисовая паста, авокадо — всё, что Поппи когда-либо видела на столе во время завтраков, которые готовила мама, было раздавлено, размазано, разлито и уничтожено по всей кухне.

— Поля кушать! Завтлакать по-о-ора! — завизжал Папкин, пританцовывая из стороны в сторону.

Поппи качнулась и начала валиться со стула. Луиза перехватила её и опустила на кухонный пол.

— Папкин хочет… — начала было кукла, влезая между ними.

Но Луиза легко её отпихнула.

— Отдай его мне прямо сейчас, мисс, или попадешь в большую… в очень большую неприятность.

Она не дала Поппи времени опомниться — просто протянула руку и сорвала Папкина с ее кисти.

«Как всё просто», — подумала Луиза.

И тут Поппи её укусила.

Луиза даже не заметила движения её головы. Челюсти Поппи на лету сомкнулись на руке Луизы, зубы въелись прямо до кости. Такой боли Луиза не испытывала никогда: острая, дробящая, прошивающая руку словно электрический ток. Пальцы Луизы сами собой разжались, выронив Папкина.

Кукла шлепнулась на плитку, и Поппи тут же отпустила руку Луизы, чтобы поднять Папкина. Когда боль отступила, Луизу накрыла такая волна облегчения, что она даже не побежала вслед за дочерью, когда та бросилась из кухни в гостиную, на ходу натягивая Папкина обратно на руку.

Дел у Луизы было невпроворот: открыть окна и проветрить квартиру, навести порядок на кухне, убрать с плиты раскаленную сковороду. Нужно было обработать укус Поппи, разобраться со всем этим разгромом, отключить пожарную сигнализацию, пока та не переполошила всех соседей, подставить травмированную руку под струю холодной воды и выбросить Папкина из своего дома. И сделать всё это требовалось немедленно.

Она взялась за ручку сковороды — пульсация в месте укуса от близости к жару отозвалась тошнотворной болью — и швырнула ее в раковину прямо под струящуюся воду. Сковорода прошипела, словно разъяренная змея. Метлой Луиза ткнула в датчик пожарной сигнализации, пока наконец не наступила блаженная тишина. Несколько секунд Луиза тяжело смотрела на прибор, словно подстрекая его пискнуть снова, но тот молча прилип к потолку.

Подержав пульсирующую руку под холодной водой, она обмотала ее кухонным полотенцем и направилась к Поппи. Замрев перед закрытой дверью, Луиза сделала глубокий вдох и вошла в детскую, где пахло наклейками и маленькой девочкой, твердо намереваясь быть терпеливой и понимающей матерью.

— Поппи... — начала она и наткнулась на стену шума.

— НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ......

Истерический крик Поппи не оставил Луизе ни единой лазейки. Размахивая руками, задыхаясь и переходя на визг, Поппи превратилась в яростный торнадо, круша свою комнату. Луиза попыталась обнять её, прижать к себе, но Поппи пиналась; ноги мелькали слишком быстро, чтобы уследить, рот распахнулся ярко-красным овалом, а лёгкие выталкивали столько воздуха, что Луизе представилось, как у дочери рвутся голосовые связки. Левое бедро заныло там, куда пришёлся удар пяткой, и Луиза решила: единственное, что остаётся, — позволить ей кричать, пока та не устанет.

Вышла и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и почувствовала, как крики Поппи вибрируют сквозь дерево. Сердце то сжималось, то разжималось за грудиной мышечным кулаком. Дыхание стало высоким и поверхностным. Ей нужно было успокоиться.

Она занялась уборкой на кухне. К тому времени как она закрыла последний шкафчик, шум из комнаты Поппи перешёл в рыдания и одиночные выкрики «Нет!». Когда она протёрла столешницу, было уже больше десяти утра, и из комнаты Поппи не доносилось ни звука. Она прокралась по коридору и приоткрыла дверь. Поппи лежала на животе и спала; лицо красное, потное, волосы прилипли к щекам, во рту большой палец. Тут Папкин поднял голову и посмотрел на неё. Луиза закрыла дверь. Она почувствовала себя очень, очень одинокой.

Так долго она защищала Поппи. Защищала от всего, что происходило между ней и Ианом; защищала от Марка; защищала от Папкина, от своей мамы, от напряжения в отношениях с матерью Иана. Годы она ограждала дочь от всех этих взрослых, от этого мира, от всей его жестокости — но не смогла защитить от этой кукольной твари.

Ей нужна была помощь.

— Она чуть не сожгла дом, — сказала Луиза Иану по телефону; говорила тихо и срочно из передней, прижавшись к двери, повернув голову к дереву, подальше от комнаты Поппи.

— Где она сейчас? — спросил он.

— В постели с этой куклой, сосёт палец, — ответила Луиза.

— Ну, мне это совсем не нравится, — сказал Иан. — Слушай, тебя не было три недели. Она пытается осмыслить смерть. Это будет трудная адаптация.

— Я не хочу, чтобы эта кукла была у неё.

— Мне кажется, её поведение связано скорее с отсутствием стабильности в жизни, чем с куклой, которую они делали вместе с бабушкой.

Луиза попыталась объяснить всё так, чтобы Иан встал на её сторону.

— Знаю, из-за этой куклы я кажусь сумасшедшей, — сказала она, — но у Марка в детстве была точно такая же, и у него сформировалась очень нездоровая привязанность к ней. Это вызывает у меня массу воспоминаний, потому что кукла та же самая. Думаю, если бы это было что-то другое, ситуация была бы менее заряженной.

В трубке повисла тишина, и это было хорошо. Значит, Иан думает.

— А что сделал с этим Марк? — спросил он.

— Действовал, — ответила Луиза. — Дрались. Он пробил дыру в стене спальни моих родителей.

«Я отрезала ему руку».

— Ничего против парня, — сказал Иан, — но это звучит в точности как твой брат, кукла тут ни при чём. Послушай, я понимаю, смерть родителей — это тяжело переварить, но ты должна быть родителем.

— Иан... — начала она.

— Тебе нужно, чтобы она сама отдала тебе куклу, иначе никакого прогресса не будет.

Он не слушал. Закрыл перед ней дверь. Следующие пять минут она просто соглашалась с ним, лишь бы поскорее закончить разговор.

Пытаясь сохранить хотя бы видимость привычного распорядка, она постучала в дверь Поппи и спросила, не хочет ли та пообедать. Луиза сделала ей бутерброд с арахисовым маслом и джемом, нарезала морковных палочек с хумусом и смогла усадить за кухонный стол. О Папкине Луиза не проронила ни слова. Поппи выглядела уставшей и бледной. Она сутулилась над тарелкой и вяло, механически жевала. Сальные, влажные от пота волосы висели вокруг лица. Папкин наблюдал за Луизой через плечо Поппи, следя за каждым её шагом, пока она загружала посудомоечную машину. Поппи сидела спиной к Луизе и никак не могла видеть, где та находится, но Папкин каким-то образом всё равно неотрывно следил за ней.

После обеда Луиза спросила Поппи, не хочет ли она посмотреть «Щенячий патруль» на планшете, и устроила её с Папкином на диване. Затем она ушла в свою спальню и закрыла дверь.

Ей не хотелось делать этот звонок, но нужно было поговорить с кем-то, кто всё понимает. С кем-то, кто знает, на что способен Папкин. Ей нужно было не оставаться с этим в одиночестве.

Марк ответил только на восьмой звонок.

— Что? — спросил он сонным, глухим голосом. Должно быть, только что принял дневную дозу обезболивающего.

— Папкин здесь, — прошептала она.

В трубке повисла долгая тишина.

— Нет.

— Он здесь, — прошептала Луиза, её голос звучал сбивчиво и напряжённо, а взгляд был устремлён на приоткрытую дверь. — Поппи сшила его с бабушкой...

— Подожди, подожди, что? — перебил Марк. Луиза слышала, как он пытается пробиться сквозь медикаментозный туман и уловить суть. — С мамой?

— Нет, с другой бабушкой, — ответила Луиза. — С мамой Иана. Она сшила куклу, и это Папкин. Поппи теперь не может его снять. И она чуть не сожгла дом.

Пауза затянулась настолько, что Луиза подумала, не бросил ли он трубку. Но когда Марк заговорил, в его голосе не было ни споров, ни поиска разумных объяснений, ни требований доказательств. Они с Марком уже прошли через это. Он всё знал.

— Тебе нужно от него избавиться, — сказал он.

— Ты никогда не рассказывал ей о Папкине? — спросила она.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились чёткость и сосредоточенность. — Я видел Поппи всего четыре раза в жизни. Зачем мне рассказывать ей о Папкине?

Луиза прислушалась. В соседней комнате размеренно бубнил «Щенячий патруль».

— Что мне делать? — спросила она.

Она впервые в жизни произнесла эти слова в разговоре с братом.

— Мне нужно... — Марк запнулся, умолк и попробовал снова: — Мне надо подумать. Надо всё это переварить. Слушай, ничего не предпринимай, ладно? Я перезвоню.

— Хорошо, — ответила Луиза. На этот раз она доверилась ему.

— Луиза, — произнёс Марк. — Не... ты ведь не пытайся его отрезать, ладно?

В её голове вспыхнула картина: она упирается ногой в тонкую ручонку Поппи, прижимая её к кухонному полу, а в другой руке зажат острый нож. От волны тошноты на лбу и затылке выступил липкий пот.

— Ни за что.

— Ну-ну, — сказал Марк. — Никогда не говори «никогда». Я перезвоню.

Следующие несколько часов она обращалась с Поппи как с тикающей часовой бомбой. Она слышала, как Поппи шепчется с Папкиным. Слышала, как Папкин шепчет ей в ответ. Старалась не смотреть на Папкина. В конце концов ей удалось уговорить Поппи прилечь в спальне и вздремнуть.

Перед тем как выйти из комнаты, она встала на колени возле кровати. Глаза Поппи уже слипались. Луиза наклонилась к самому уху Папкина и прошептала:

— Я уложила тебя в могилу дважды, — еле слышно прошипела она. — Уложу и в третий.

Она села на диван, потягивая чёрный чай и пытаясь не сомкнуть глаз. Спать было нельзя. Если она заснёт, Поппи действительно может поджечь дом. Или найти молоток. Луиза не верила, что Поппи причинит ей вред, но вот Папкин... Папкин мог.

Луиза отпила остывший чай. Он горчил. Попробовала почитать, но сосредоточиться не получалось. Она постоянно смотрела на часы. Почему Марк не перезванивает? Неужели опять накачался обезболивающим? Открыл пару банок пива? Решил, что всё это слишком сложно, и снова улёгся спать?

Она механически листала телефон, проверяла Slack и почту, толком ничего не воспринимая и вылавливая малейший шорох из-за приоткрытой двери спальни.

Она всё-таки задремала: голова дёрнулась, и Луиза очнулась от тихого шёпота, доносившегося с кухни. Дверь спальни была распахнута. Луиза резко вскочила — спина хрустнула, швы на голове больно натянулись. Раньше, чем мозг успел сообразить, она уже вбежала на кухню. Поппи сидела на полу спиной к входу. Луиза обошла её, чтобы посмотреть, чем она занята.

— Поппи...

— ...игратьИГРАТЬигратьИГРАТЬиграть... — запел Папкин голосом Поппи.

Папкин сжимал короткими ручонками острый кухонный нож, вонзая лезвие в мягкую ткань на внутренней стороне левого предплечья Поппи. Силёнок у девочки не хватало, чтобы всадить его глубоко, но она успела оставить рваные царапины от запястья до локтя, из которых медленно сочилась кровь. Нож цеплялся за кожу, издавая тихий скребущий звук в молчаливой кухне. Маленькая алая капля упала на пол.

— Совсем не больно, — пробормотала Поппи уже своим обычным голосом, с изумлением разглядывая изрезанную руку. Затем подняла глаза на Луизу: — Вообще не больно.

Луиза метнулась к ней настолько стремительно, что нож легко выскочил из лапок Папкина. Со звонким грохотом она швырнула его в раковину. Ни Папкин, ни Поппи не сопротивлялись, когда она повела их в ванную и усадила дочку на закрытую крышку унитаза. Папкин доказал своё. Ему не хватало сил навредить Луизе, но он мог навредить Поппи.

Он наблюдал за тем, как Луиза промывает руку Поппи и осматривает порезы. На синяки вокруг детских бицепсов. Если повезти её в больницу, там появятся полиция, опека, начнутся расспросы. А если узнает Иан — он решит, что Луиза сама покалечила дочь, и отберет Поппи. Поэтому она просто обработала порезы антисептиком. Поппи даже не поморщилась, хотя обычно всегда плакала от боли. Она просто смотрела на свою руку так, будто та принадлежала кому-то другому, пока Луиза забинтовывала самые глубокие царапины.

Она отнесла Поппи обратно в кровать и попыталась прилечь рядом.

— Нет! — заверещал Папкин.

Луиза отступила и села на пол, прислонившись спиной к двери.

«Что я делаю? Я сражаюсь со злой куклой за жизнь своей дочери. Это безумие».

А затем пришла другая мысль:

«Во всём виновата моя семья. Мама сшила Папкина. Она передала своё сумасшествие Марку, а теперь передала его моей дочери. Через меня. Это я виновата». Луиза вспомнила других матерей, о которых читала в новостях и в интернете, тех, кого клеймили «сумасшедшими». «Может быть, они тоже просто пытались защитить своих детей?»

Гора одеял пошевелилась, и над ними показалась голова Папкина, лыбящегося в сторону Луизы.

Что вообще такое Папкин? Чего он от неё хочет?

«Почему бы не спросить?»

Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы выдавить из себя первое слово. Это ощущалось как шаг за пределы здравого смысла, переход в какую-то иную, чужеродную реальность.

— Мы едем в Тикиту-Вудс...

— Кто ты такой? — прошептала она.

Папкин склонил голову набок.

— Чего ты хочешь? — спросила Луиза.

Его оскал, казалось, стал ещё шире — из-за игры теней его щёки словно расползлись в стороны.

— Чего ты хочешь? — повторила она едва слышным шёпотом.

Она вздрогнула, когда он действительно ответил.

— Где Нэнси? — пискнул он.

Звук рождался в горле Поппи. Хотя та спала. Голос звучал тонко, но с каким-то густым, хриплым оттенком, словно воздух с трудом пробивался через покрытые слизью связки и неподвижные губы.

— Нэнси ушла, — пересилив себя, произнесла Луиза.

— Куда? — спросил Папкин, подавшись вперёд.

— Она ушла навсегда, — ответила Луиза; к горлу подступала тошнота.

— Нет, — снова пискнул Папкин, но теперь в его голосе прорезались грубые, животные интонации.

— Она умерла, — сказала Луиза. Ей безумно хотелось добавить: «Ты её убил», но она сдержалась, желая посмотреть на его реакцию.

— Папкин хочет к Нэнси, — пропищал он.

— Ты знаешь, что значит «умереть»? — спросила Луиза.

— Смерти нет, — заявил Папкин. — Папкин всегда Папкин.

— Все умирают, — ответила Луиза.

— Нет, — возразил Папкин. — Нэнси играет в прятки.

Луиза попыталась сообразить, как объяснить кукле концепцию смерти.

— Нэнси было очень, очень больно...

Папкин перебил её:

— Нэнси обещала! — зашипел он. — Никогда не оставлять! Папкин хороший мальчик, Папкин никогда не будет один! — Он задрожал и блаженно расплылся в улыбке, поглаживая себя короткими ручонками. — Папкин хороший.

— Ты хороший, — согласилась Луиза. — Но тебе пора уходить.

Папкин замер и наклонил голову. А потом хихикнул.

— Ке-ке-ке-ке-ке-ке... — выдавил он и снова загладил лапками по животу. — Папкин дома.

Одна из его коротких ручонок поднялась и погладила его по щеке.

— Ке-ке-ке-ке-ке-ке...

Затем он медленно опустился в одеяла, не сводя глаз с Луизы и успокаивающе гладя себя лапкой по щеке. Луиза поднялась, не упуская Папкина из виду, и выскользнула из комнаты. Выйдя в прихожую, она набрала Марка.

Он ответил после первого же гудка.

— Я как раз собирался тебе набрать, — выпалил он. Голос звучал уже куда чище и трезвее. — Я знаю, что делать.

— Он хочет знать, где мама, — сказала она. — Думает, она играет с ним в прятки.

— Он разговаривает? — переспросил Марк. — Это хорошо. Записывай всё, что он говорит. Это может пригодиться.

— Я не могу оставить его на руке Поппи ни на минуту больше! — прошипела она. — Он порезал её, Марк. Взял нож и порезал! И если я попробую его снять, он сделает это снова!

— Возвращайся домой, — сказал Марк.

Луиза опешила.

— Что?

— Тебе нужно вернуться домой, — повторил Марк. — Мы сможем разобраться с ним только здесь.

— Нет, — ответила Луиза, качая головой, хоть он и не мог её видеть. Идея была ужасной. Она вспомнила родительский дом, чердак, Паука, белок, кукол Марка и Луизы. Она больше ни за что на свете туда не ступит. — О нет, на эту уловку я не попадусь.

— Сами мы не справляемся, — произнёс Марк. — Нам нужен специалист. Я как раз хотел тебе сказать: я позвонил Мерси.

Разговор делал такие неожиданные виражи, что Луиза не успевала за мыслью брата.

— Что? — переспросила она. — Марк, это моя дочь. А Мерси — риелтор. Будь серьёзнее!

— Я вполне серьёзен, — возразил он. — Я понятия не имею о говорящих куклах, одержимости, призраках или нечисти, а вот тётя Гейл... Это её стихия. И родственники — это те люди, которые просто не смогут отказать. Тебе нужно вернуться домой.

Веселье началось ещё на досмотре.

— Ей нужно снять куклу с руки, — монотонно произнёс сотрудник службы безопасности.

— Нет! — завизжала Поппи. — Нет! Нет! Нет!

— Подожди, Поппи, всё в порядке, — елейным голосом проговорила Луиза, а затем понизила тон до той особой частоты, которую способны воспринимать только взрослые: — Вы не могли бы сделать исключение?

Сотрудник бросил на неё взгляд, явственно говоривший: «Испорченные матери, избалованные дети».

— Чтобы пройти через сканер, куклу придётся снять, — повторил он.

— Пожалуйста, ну помогите же нам, — умоляла Луиза. — У неё сегодня очень тяжёлый день.

— Мэм, вы собираетесь создавать мне проблемы?

— А если личный досмотр? — спросила она.

— Нет! — завизжала Поппи. — Папкин останется! Папкин останется!

Прохожие оглядывались, желая посмотреть, что эта ужасная мать вытворяет со своей дочкой. Луизе казалось, что все вокруг разглядывают бинты, закрывавшие левую руку Поппи, царапины и синяки на её собственном лице и след от укуса на тыльной стороне ладони.

— Если вы разрешите ей не снимать её, вы сделаете для нас доброе дело, о масштабах которого даже не догадываетесь, — произнесла Луиза.

— Попрошу вас выйти из очереди, — чеканно отрезал сотрудник.

«Что бы сейчас сделал Марк?»

Вдруг Луизу осенило.

«Соврал бы».

— Пожалуйста, — прошептала она, почти перейдя на шёпот. — У неё только что умер отец, и он сделал эту куклу для неё. Мы летим на его похороны.

Офицер переступил с ноги на ногу. Он снова взглянул на удостоверение Луизы.

— Женщину-сотрудника на пятый пост, — сказал он в рацию, не поднимая глаз.

Веселье продолжилось и на борту. Поппи без конца пинала переднее кресло. Когда мимо проходила стюардесса, девочка вцепилась ей в юбку — бортпроводница споткнулась и выронила поднос с водой, который несла по проходу. Папкин время от времени с воплями выкрикивал: «Какавеве!». После третьего такого взрыва Луиза заметила, как пассажиры тянутся к кнопкам вызова и выразительно жестикулируют стюардессам, указывая на неё с Поппи.

Наконец старшая бортпроводница присела на корточки у их ряда и сквозь натянутую широкую улыбку прошептала:

— Капитан совершит вынужденную посадку в Солт-Лейк-Сити и снимет вас с дочерью с рейса, если вы прямо сейчас её не успокоите.

— Простите, пожалуйста, — пробормотала Луиза. — Мне правда очень жаль.

Нервы закипали от стыда. Она повернулась к Поппи.

— Ты меня позоришь! — огрызнулась она прежде, чем успела подумать.

Она прозвучала вылитая мать.

— Какавеве! — вопила Поппи.

Луиза понимала, что исчерпала все варианты. А потом до неё дошло: раз уж она заговорила как мать, стоит идти до конца.

— Папкин, — сказала она, уставившись прямо в глаза кукле и не думая о том, что о ней вообразит стюардесса. — Если ты сейчас же не прекратишь, нас высадят из самолёта, мы не прилетим в Чарльстон, и ты не увидишь Нэнси.

Папкин замер и повернул голову к ней.

— Нэнси? — спросила Поппи скрипучим голоском Папкина.

— Разве ты по ней не скучаешь? — спросила Луиза. — Если не будешь вести себя хорошо, ты её больше никогда не увидишь.

— Нэнси... — заворковал Папкин.

До самого конца полёта он вёл себя идеально. И Луиза от этого себя ненавидела. Это было точь-в-точь как с теми тоскливыми библиотечными книгами, с обещанием собаки, которую им никто не собирался покупать, с уговариванием Марка остаться на «Пиццу-Чайниз», чтобы пережить похороны родителей. Материнство, манипуляция — порой между ними не было никакой разницы. Уж этому-то она у мамы научилась.

Выдержав косые, полные презрения взгляды всех пассажиров в салоне, в одиночку сдёрнув их с Поппи багаж с верхней полки и получив от дочери сильный удар по левой голени при выходе из самолёта, Луиза отправила Марку сообщение:

МЫ ПРИЛЕТЕЛИ

Он обещал встретить их, но Луиза мысленно отмерила ему ровно пять минут, прежде чем пойти искать такси. К её удивлению, экран телефона вспыхнул почти мгновенно:

Я ТУТ

Она повела Поппи через автоматические двери наружу, в душный чарльстонский полдень, полностью готовая проторчать там минут двадцать, не меньше. Но огромный красный пикап Марка подкатил к ним до того, как она успела поставить сумку на землю. Она потянулась к пассажирской двери, но Марк уже выскочил из кабины.

— Эй, — произнёс он, суетливо огибая капот; культя его правой руки оттопыривалась в сторону, словно пингвинье крыло. — Пара роликов на YouTube, и я вожу прямо как...

Он застыл, уставившись на Папкина, который буравил его встречным взглядом. Поппи опустила голову, спрятавшись за жидкими прядями волос.

Марк выдохнул долгое, тихое: «Господи Иисусе...»

Луиза подхватила дорожную сумку и попыталась забросить её в кузов пикапа. Им надо было скорее уезжать.

— Так нормально? — спросила она, переваливая сумку через борт.

Папкин затянул песенку.

— И тук-тук здесь, и тук-тук там! — запел Папкин. — Здесь тук-тук, там тук-тук, всюду тук-тук-тук!

— Луиза, — пробормотал Марк глухим, паническим шёпотом.

— Здесь тук-тук, там тук-тук, всюду Марки-тук-тук! — пел Папкин.

— Папкин! — рявкнула Луиза. Кукла, к её удивлению, мгновенно обратила на неё внимание. — Заткнись, а не то никакой Нэнси!

Папкин замолк.

— Помоги мне, — скомандовала Луиза Марку тем же строгим тоном, и тот наконец оторвал взгляд от куклы.

— Да, сейчас, — откликнулся он, обходя пикап с другой стороны, лишь бы не приближаться к Папкину.

Тётя Гейл собрала всех на заднем дворе у Констанс. Поппи с Папкиным отправили в сад под присмотр Броди, а тётя Гейл тем временем дотошно, шаг за шагом, расспрашивала Луизу, аккуратно конспектируя её рассказ. Марк то и дело влезал со своими дополнениями, когда ему казалось, что сестра упускает важные детали.

Когда они закончили, повисла тяжелая тишина. Где-то вдалеке загудел садовый пылесос. Луиза чувствовала себя совершенно опустошенной. Ей до сих пор давалось с трудом признание в том, что она сделала с рукой Марка — особенно прямо перед ним. На этом моменте рассказа все на террасе перестали ёрзать, а Марк уставился себе на колени. Даже тётя Гейл отложила блокнот. Теперь она сидела с закрытыми глазами и беззвучно шевелила губами, погрузившись в молитву.

— Ну, — нарушила затянувшуюся паузу Констанс, — не знаю, как вам, а мне надо выпить.

Она со скрежетом отодвинула ажурный металлический стул и ушла в дом.

Её уход словно сбросил с остальных оцепенение. Все зашевелились, зажмурились от яркого света, переглядываясь и изо всех сил стараясь не смотреть на обрубок Марка. Тётя Гейл закончила молитву и открыла глаза.

— Неудивительно, что ваш дом кишит демонами, — произнесла она. — "Кукольная миссия" вашей матери было скверной в лоне церкви. Когда сходишь с пути праведности, неизбежно отдаешь себя во власть Врага.

— Мам, — вздохнула Мерси, — фраза «я же говорила» еще никому не поднимала настроение.

— Эй, — слегка запыхавшись, крикнул Луизе Броди, подбегая к перилам веранды. — Она всё время спрашивает про тётю Нэнси. Что ей сказать?

Луиза понимала, что с этим всё равно придется что-то делать, но прямо сейчас понятия не имела, как вести себя с Папкиным.

— Скажи ей... то есть им, что мы увидимся с Нэнси вечером, дома, — ответила она.

Броди хотел было возразить, но лишь пожал плечами.

— Ладно, — буркнул он и побежал обратно к Поппи, сидевшей на траве.

Все смотрели, как голова Папкина провожает взглядом Броди, а затем наклоняется набок, словно прислушиваясь. Луизе стало жутко от того, как безвольно висела при этом собственная голова Поппи. Ей еще при приезде бросилось в глаза лицо дочери: стеклянные глаза, полуоткрытый рот, серые щеки. Пугало то, что единственной живой частью Поппи казался сам Папкин.

— Проклятые куклы всегда склонны к насилию и злобе, — заявила тётя Гейл. — Такова их природа. Моя подруга Барб покупает их на eBay.

— На eBay продают проклятых кукол? — переспросила Луиза, гадая, не упустила ли она какой-то очевидный факт современной жизни.

— Куклы, — поправила тётя Гейл. — Не уверена, одинаковы ли с богословской точки зрения обычные куклы и куклы-марионетки, но на eBay их пруд пруди. Призвание Барб — спасать невинные души от этой скверны. По длинным выходным и государственным праздникам мы проводим обряды их духовной деактивации.

Стеклянная дверь отъехала в сторону, и на веранду вышла Констанс с бутылкой вина и стопкой пластиковых стаканчиков.

— Кому налить? — спросила она.

— Никому, — отрезом ответила тётя Гейл. — Нам нужен трезвый ум, если мы собираемся сегодня же изгнать этих демонов обратно в ад.

Констанс огорченно вздохнула.

— А кукла? — спросила Луиза. — Мы снимем её с руки Поппи?

Тётя Гейл кивнула:

— Констанс и Мерси уже помогали мне очистить два оскверненных дома. Нам нужно, чтобы там присутствовали все — твердые духом и сильные в своей вере. Какое у вас вероисповедание?

Последний вопрос предназначался Луизе, которая внезапно почувствовала себя студенткой, вернувшейся домой на каникулы, у которой дотошно расспрашивают про личную жизнь.

— Я не хожу в церковь, — ответила она. — Это проблема?

Тётя Гейл вздохнула.

— Вы признаете, что существуют силы превыше нашего мира и что мы перед ними бессильны? — спросила она.

— Я... не знаю, — растерялась Луиза.

— Господи, Лулу, — повернулся к ней Марк. — Ты только что отрезала мне руку, а теперь говоришь «не знаю»?

— Ладно, хорошо, признаю! — ответила Луиза.

— Вот и держитесь за эту мысль и за любовь к дочери. Тогда, быть может, мы пройдем сквозь это пламя невредимыми, — заключила тётя Гейл.

— А я атеист, — вставил Марк.

— Пфе, — отмахнулась тётя Гейл. — Пресвитерианин ты, как и твои родители.

Луиза заметила, как Констанс резко выпрямилась в кресле, вцепившись обеими руками в подлокотники и уставившись в сад. Луиза проследила за её взглядом и увидела Броди, который корчился, согнувшись пополам посреди газона. Перед ним стояла Поппи с опущенной головой, занавешенная волосами. Папкин на её руке вытянулся во весь рост и яростно пытался целиться Броди прямо в пах.

— Мерси, — скомандовала тётя Гейл, — расчисти заднее сиденье в «Седоне». Марк, ты поедешь следом на своей машине. Сначала нужно снять проклятие, а уж потом брать штурмом дом. Едем в Дорчестер. К Барб.

* * *

— Я хочу к Нэнси! Нэнси! Нэнси! — завопила Поппи в салоне минивэна.

Или это вопил Папкин. В сознании Луизы они слились в единое целое, и от этого становилось по-настоящему жутко.

Ей пришлось пообещать скорую встречу с Нэнси, чтобы затащить Папкина в машину, но сорок пять минут спустя, по пути в Дорчестер, у него — или у Поппи, или у них обоих разом — случился дикий приступ. Луизе пришлось усадить Поппи к себе на колени и удерживать её руки, пока Констанс держала ноги. Но даже так Папкин бесновался, брыкался и время от времени, высвободив руку, лупил Констанс по голове. Луиза ужасно переживала о том, что подумают водители проезжающих мимо машин, но Мерси словно прочла её мысли.

— Всё нормально, девочки, — успокоила она их с водительского места. — Стекла тонированные.

Луиза чувствовала кислый запах пота Поппи. Мышцы девочки под кожей непрерывно дергались и скручивались, будто змеи. Луизе безумно хотелось заглянуть дочери в глаза и увидеть там хотя бы искорку родной Поппи. Ей хотелось услышать её настоящий голос, а не эти вопли Папкина, рвущиеся из её рта. Ей так не хватало их прежних разговоров — о породах медведей, о грустных книжках из библиотеки или даже о «Щенячьем патруле». Поппи ходила с Папкиным на руке на несколько дней дольше, чем Марк, и Луизу охватывал панический страх: что, если они опоздали?

Когда Мерси наконец повернула на широкие ровные улицы поселка трейлеров «Дорчестер-Виллидж», Констанс и Луиза были сплошь в синяках, но Поппи, похоже, обессилела. Она обмякла на руках у матери, заваливаясь на поворотах под девяносто градусов, пока минивэн медленно петлял по пустой, лишенной деревьев дороге под указания тёти Гейл.

— Вот, — показала тётя Гейл перед носом у Мерси. — Тот, у которого во дворе целый базар.

Они припарковались у серого трейлера, и Луиза вздохнула: «Ну еще бы».

За сетчатой оградой выстроились каменные олени, за ними хохотали бетонные лепреконы, восседал святой Франциск Ассизский с синей птичкой на пальце, стоял бетонный колодец с надписью «Надежда» на срубе, два Иисуса молились в Гефсиманском саду, а стайка розовых фламинго все еще красовалась в рождественских колпаках и венках на шеях. Рядом замер почти метровый сасквоч, оглядывающийся на бегу через плечо, бетонная девочка наклонялась понюхать цветы, выставляя на обозрение каменные трусики, на ветру крутилась целая роща разноцветных вертушек, блестели три зеркальных шара на постаментах, ютилось полдюжины цементных бурундуков и раскрашенных улиток, а поилка для птиц покоилась на колонне из енотов, взгромоздившихся друг другу на плечи.

— Ну же, так-так, быстрее! — поторопила тётя Гейл, вылезая из машины.

Осторожно Констанс отпустила ноги Поппи, а Мерси нажала кнопку автооткрывания, и боковая дверь минивэна со скрежетом отъехала назад. Все вышли. Луиза тащила Поппи, которая казалась свинцовой. Все трое родственниц покорно поплелись за тётей Гейл по тропинке среди садового декора и остановились, пока та барабанила в дверь трейлера.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Барб.

— Приветики, народ! — завопила она, сходу сгребая тётю Гейл в охапку.

Барб занимала собой почти весь дверной проем. Это была крупная азиатка в розовой майке и пестрых шортах; она активно махала им обеими руками.

— Гейл предупредила, что вы приедете! — радовалась она. — Как же я рада со всеми вами познакомиться!

Не успела Луиза и глазом моргнуть, как оказалась в объятиях Барб — ощущение было такое, словно в лицо выстрелила подушка безопасности.

— Мамочка! — с чувством воскликнула Барб, буквально встряхнув Луизу вместе с Поппи.

Затем она отпустила Луизу и чуть ли не вприпрыжку рванула к Марку.

— Обожаю больших, уютных мужчин! — пришла в восторг она, сжимая его в объятиях и покачиваясь из стороны в сторону. — Ой, взгляните-ка на ваш плавник!

Марк попытался обнять её в ответ единственной рукой, но Барб уже отстранилась и помчалась обратно к Луизе, склонившись прямо к лицу Поппи.

— Вы только гляньте на этот сладенький пончик! — объявила она присутствующим, а потом ткнула пальцем в Папкина: — А с вами, мистер, мы поговорим чуточку позже.

Она выпрямилась во весь рост и сказала:

— День предстоит насыщенный, народ, и я просто переполнена хвалой и Святым Духом!

Луиза заметила, что челка у Барб выкрашена в фиолетовый цвет.

— Барб — эксперт по проклятым куклам, — пояснила тётя Гейл.

— Да не переживайте вы так! — рассмеялась Барб, перехватив взгляд Луизы. — Куклы и кукольные марионетки проходят у Господа по одному и тому же ведомству. Я избавляла от проклятий и тех, и других, и даже надувную секс-куклу как-то отмаливала! Вот уж где дичь была, поверьте мне! Давайте, заходите внутрь, помолимся вместе.

Она зазвала их в трейлер, но когда Луиза занесла ногу над ступенькой, Барб опустила тяжелую ладонь ей на плечо.

— Мамочке лучше остаться снаружи с крошкой, пока мы тут перетрем детали.

— Вы ничего не будете обсуждать без меня, — твердо произнесла Луиза.

— Тогда пусть Братец её подержит! — нашлась Барб.

Марк приподнял обрубок руки и пожал плечами.

— Я подержу, — вмешалась Мерси.

Она забрала этот обмякший кулек из рук Луизы, и остальные вошли в трейлер Барб, закрыв за собой дверь.

Луиза почувствовала себя погребенной под кукольной лавиной. Полка за полкой они тянулись до самого потолка — сплошной забор из крошечных чепчиков, соломенных шляпок, сморщенных алых губ, глянцевых фарфоровых физиономий, клоунских рож и кукольных морд, уставившихся вперед пустыми стеклянными глазами. Они сидели рядами вдоль плинтусов, горбились по углам. На экране телевизора без звука шел выпуск FOX News, отбрасывая мерцающие отсветы на старомодных текстильных кукол с лицами из сушеных яблок, игрушечных обезьян, одноглазых плюшевых мишек, засаленных старых пупсов, новеньких хрустящих куколок, а также на обугленных, обгоревших и изуродованных монстров. Их набитые ватой и тряпьем тела глушили любые звуки, сжимая кольцо вокруг горстки людей в центре комнаты.

Барб бесшумно лавировала между ними с грацией балерины, пробираясь сквозь этот завал; она подхватила с подлокотника кресла огромный термостакан и долго пила через мятую гофрированную трубочку.

— Знаю-знаю, о чем вы думаете! — вымолвила она. — Для проклятых у меня есть специальный склад. Я же не сумасшедшая, чтобы спать в доме с одержимыми куклами! Так, ладно! Давайте сюда, поближе!

Она распростерла руки, собирая всех в неплотный круг, сгребла их за плечи и притянула к себе. Луиза почувствовала тяжелый, сладкий дух её духов — что-то густое, вроде жасмина.

— Так, послушайте, послушайте, — заговорщически прошептала Барб. — Вы все перепуганы до полусмерти, я все понимаю. Но можете расслабиться, потому что за дело берется Большая Барб. — Она повернулась к Луизе. От её дыхания несло маракуйей. — Вам безумно повезло, милочка. С проклятыми куклами работать проще простого. С кукольными марионетками — ровно то же самое. Они ведь на самом деле не одержимы, понимаете? Демоны не способны вселяться в неодушевленные предметы, они просто накладывают на них сглаз, проклятие, чтобы донимать людей.

Луиза решила, что пора убавить этот энтузиазм и придать разговору хоть немного серьезности.

— Мой брат лишился руки, — произнесла Луиза.

— Совершенно верно, — отозвалась Барб. — И это отстой, но для демона какая-то рука — тьфу, семечки. Они такие руки на завтрак едят. Без обид, здоровяк, но уж как есть. Вы, наш Ластоногий и ваша крошка стали мишенью для демона, вот в чем дело. И это хреновая новость. Но есть и хорошая: кукла на руке у малышки — это всего лишь проклятие. А Барб? Барб ест проклятия на завтрак! Я снимаю сглаз, выясняю, какой именно демон за этим стоит, а потом мы едем в Маунт-Плезант, и сестра Гейл пинками выгоняет нечисть из вашего дома. Идет?

— Аминь, — поддержала тётя Гейл.

— Аминь, — повторила Барб. — Мы возьмем это проклятие и раздавим его как прыщ! Как два пальца об асфальт.

Луиза зажмурилась. Она была готова к чему угодно, только не к Барб.

— Это моя дочь, — выговорила Луиза, открыв глаза и в упор глядя на Барб, чтобы та наконец прочувствовала весь ужас происходящего. — И мне вовсе не капельку не весело. Эта хрень порезала её. Чуть не сожгла мой дом! Для меня это не шутка!

Она не планировала срываться на крик.

— У Барб эксцентричные нравы, — вступилась тётя Гейл. — Но нет на свете человека, которому я бы охотнее доверила спасение своей бессмертной души.

Барб и Луиза долго молча смотрели друг другу в глаза. Наконец Луиза кивнула.

— Хорошо, — произнесла она.

Барб оглушительно дважды хлопнула в ладоши, отчего Луиза аж подпрыгнула.

— Ну, тогда за дело! — воодушевленно воскликнула Барб. — Только сперва мне надо слить литр лимонада из маракуйи, а то пузырь трещит. Сразу предупреждаю: стены тут картонные. Так что вам лучше пока подождать на улице!

Они отодвинули журнальный столик к стене и выключили телевизор. Барб содрала пластиковую пленку со спайки бутилированной воды и грохнула её на кухонную стойку. От этого удара вся посуда зазвенели.

— Всем по бутылке, — объявила Барб. — Как начнем, никто уже не встанет: работа эта сушащая, пить захочется всем.

Барб уступила свое кресло тете Гейл, усадила Констанс на диван и приволокла два стула из столовой для Марка и Луизы. Сама она уселась во второе по удобству кресло, сразу справа от Луизы. Когда все набились в забитую куклами гостиную, трейлер больше не казался таким уж просторным. Луиза задвинула свою бутылку за ножку стула.

— Скажи сестре, пусть приведет Поппи, — велела тетя Гейл Констанс.

Констанс поднялась и открыла входную дверь.

— Мерси, иди сюда! — кликнула она.

— Хочешь жвачку, большой мальчик? — спросила Барб, протягивая Марку пачку «Никоретте».

— Не хочу, — ответил он.

Она протянула пачку Луизе.

— Нет, спасибо, — отказалась Луиза.

— Мне тоже, — сказала Барб и закинула в рот сразу две подушечки. — Но это все же лучше рака.

Папкин заглянул в трейлер, обводя каждого из них взглядом, а затем вошел в сопровождении Поппи. Девочка выглядела худенькой и истощенной; из-за свисавших на лицо волос ее дыхание казалось слишком громким, хриплым и сиплым. Луизе непреодолимо захотелось подхватить ее на руки, унести подальше отсюда, измерить температуру и уложить в теплую ванну.

Но вместо этого она заставила себя сидеть смирно. Эти женщины должны знать, что делают, — других вариантов у нее попросту не оставалось.

— Садись на диван рядом с сестрой, — велела тетя Гейл Мерси, и Луиза задалась вопросом, куда же сядет Поппи.

— Мама, — вмешалась Барб, — поставь демоническую сущность в центр круга.

Луиза напряглась. Ей ужасно не понравилось, что ее дочь называют словом, в котором слышалось нечто среднее между демоном и маньяком, но она подчинилась Барб: обняла Поппи за плечи и вывела на середину круга.

— Это не спиритический сеанс, — выпрямившись, произнесла тетя Гейл. — Я не имею дела с оккультизмом. Перед нами божественный круг света, духовная цитадель, возведенная веры ради. Будьте сильны и доверитесь моему руководству. В этой комнате находится демоническая сущность, призванная проклятой вещью, привязавшейся к нашей Поппи. И эта сущность душит ее душу.

Поппи выглядела такой же безжизненной, как и куклы, глазевшие на нее с полок, зато Папкин, внимавший тете Гейл, казался невероятно бодрым и подвижным. Луизу охватило дурное предчувствие: тетя Гейл с этим не справится.

— Мы применим правило трех «О»: Отследить, Обличить и Очистить, — произнесла тетя Гейл. — Мы духовно отследим проклятие этого демона до той нечисти, что наложила его. Затем мы обличим врага. Первой реакцией демона всегда будет ложь о собственной природе — такова уж их суть, и это называется Лицемерием. Но мы доведем его до точки Перелома, когда сила Божьей праведности заставит его назвать свое истинное имя. И тогда начнется битва: мы очистим куклу от проклятия и сгинем его обратно в ад. А после поедем в Маунт-Плезант и заставим демона ответить прямо в его цитадели.

— Будет тяжело, — продолжила она. — Враг попытается сломить наш дух, прибегая к таким жутким козням, что вы проклянете день, когда родились на свет. Будьте сильны, уповайте на Господа и пейте воду. А теперь возьмитесь за руки, я прочту молитву.

Луиза протянула руку и сжала мягкую, влажную ладонь Барб. Другую руку она вложила в маленькую, сухую ладошку тети Гейл. Все склонили головы, и Барб быстро сжала пальцы Луизы.

— Свет Господень окружает нас, — громко и четко произнесла тетя Гейл. — Любовь Господня объемлет нас. Сила Господня защищает нас. Око Господне хранит нас. Где бы мы ни были, с нами Бог. И всё благо, и всё благо, и всё благо. Аминь.

— Аминь, — отозвалась Барб.

Луиза мимоходом глянула через круг и увидела, что Марк тоже открыл глаза. Он вопросительно вскинул брови. Поппи стояла между ними, застывшая, словно манекен, но Папкин сначала посмотрел на Мерси, затем повернулся против часовой стрелки, разглядывая тетю Гейл, после чего уставился прямо на Луизу. Повернувшись еще раз, он уставился на Барб, и та послала ему беззвучный воздушный поцелуй.

— Во имя Бога и Господа нашего Иисуса Христа, — возвысила голос тетя Гейл, — я приказываю демону, проклявшему эту земную куклу: назови мне свое имя!

Папкин резко дернулся к тете Гейл.

— Во имя Бога, назови свое имя! — повторила тетя Гейл. — Папкин — это все! — во все горло запел Папкин, а Поппи принялась безжизненно переступать с ноги на ногу. — Все — это Папкин! Я целый день пою и пляшу! Я живу ради веселья!

Луиза почувствовала, как Барб сжала ее руку до боли.

— Я узнаю тебя, Отец Лжи! — выкрикнула тетя Гейл. — Открой свое имя! Так повелевает Господь Иисус Христос!

— Мальк! — выкрикнул Папкин (у него получилось «Мавк») и ткнул пальцем в Марка. — Папкин — Мавк!

Луиза заметила, как содрогнулись плечи Марка.

— Во имя Иисуса Христа, Спасителя нашего, — требовала тетя Гейл, — называй свое имя!

— Луиза! — пропел Папкин и переставил палец на Луизу. — Папкин — Луиза!

Ей безумно захотелось вырваться, схватить Поппи и приказать ей немедленно прекратить этот ужас. Заставить говорить нормально. Но ее дочери больше не было — остался лишь Папкин. Луиза заставила себя сидеть не шелохнувшись. Быть сильной. Верить, что тетя изгонит эту нечисть из ее малышки.

— Грязный лжец! — загремела тетя Гейл. — Назови имя! Твоя дерзость — лишь пустое тщеславие!

— Нэнси! — завопил Папкин. — Папкин — Нэнси!

Тетя Гейл выпустила руку Луизы, достала из-за ворота свитера с надписью «Joy!» нательный крест на цепочке и выставила его перед Папкиным.

— Взри на Крест Господень! — возопила она. — Назови свое имя, супостат!

Папкин расхохотался. А затем запрокинул голову и изрыгнул: «Какавеве!»

— Открой имя, нечистый! — громогласно потребовала тетя Гейл. — Или я заточу тебя в клетку с воинством ангельским — в клетку крошечную, в пятьсот тысяч раз меньше тебя, — и запечатаю ее Кровью Царя нашего, Иисуса Христа, Господа и Спасителя!

Папкин повернулся к Луизе и уставился ей прямо в глаза.

— Пошел однажды Папкин, — тоненько затянул он, — искать дружка, чтоб всласть с ним поиграть. Девочка-Воробушек зовется подружка, птичья девчонка, мастерица на все игры.

— Назови свое имя, повелеваю тебе! — перебила тетя Гейл.

— Прежде чем уйти ему в лес, — продолжал Папкин, не сводя маленьких глазок с Луизы, — его мамочка просила...

Сидящий на диване Марк без запнушки подхватил: «Папкин, послушай, не сходи с тропинки, сынок. В чаще лесной веселью не место».

Папкин повернул голову к Марку. На Марка было страшно смотреть.

— Если ты потеряешься, я буду плакать и плакать, — беспомощно промямлил Марк. — Я буду плакать так сильно, что, наверное, умру.

В наступившей тишине Марк прошептал: «Мама... Это мамина сказка. Я в детстве слышал ее миллион раз перед сном».

Марк сник. Зато Папкин словно стал еще ярче, сильнее и живее.

— Во имя Бога, открывай свое имя! — воззвала тетя Гейл.

— Папкин — вот мое имя! — пискнул он. — Счастье-радость — вот моя игра!

На кухне что-то звякнуло. Луиза вздрогнула, но тут же сообразила, что это просто посуда сдвинулась на сушилке. Краем глаза она уловила какое-то движение. Повернув голову, она не увидела ничего, кроме ряда неподвижных кукол с их мертвыми фарфоровыми лицами.

«Зачем мы сюда пришли? Вокруг одни куклы. Их больше, чем нас».

Ладонь Барб в ее руке стала совсем скользкой.

«Это территория Папкина. Это его друзья».

— Во имя Бога, назови свое имя! — отчеканила тетя Гейл. — Сатана? Люцифер?

— Нет, нет, нет, нет! — запел Папкин.

«Он смеется над нами. Ему кажется, это смешно».

На кухне с грохотом звякнула посуда, а следом в раковину со звоном упала вилка. Все подскочили. Барб еще сильнее сжала ладонь Луизы.

— Не смотреть! — крикнула тетя Гейл. — Это морока! Во имя Бога, назови свое имя! Вельзевул? Левиафан?

— Нет! Нет! Нет! Нет! — визгливо завопил Папкин.Сзади что-то с грохотом упало, и Луиза резко обернулась. На ковре ничком лежала маленькая кукла в матросском костюмчике.

— Не смотри! — рявкнула тётя Гейл, дёрнув её за руку и разворачивая обратно к центру круга.

На полке над телевизором завалилась набок кукла-младенец с дурацкой улыбкой.

— Властью Бога, назови своё имя! — закричала тётя Гейл Папкину. — Бельфегор? Молох? Андрас?

Папкин зашёлся хохотом.

Плюшевый мишка в очках и жилетке из кордуры слетел с полки и шлёпнулся на пол навзничь.

Папкин продолжал заливаться смехом.

Тук-тук-тук.

Со стен дождём посыпались другие куклы: они соскальзывали, валились друг на друга и с грохотом падали на пол. А затем куклопад так же внезапно прекратился. В наступившей тишине Поппи рванулась к тёте Гейл и ткнула Папкина прямо ей в лицо. Тётя Гейл отпрянула.

— Бу! — завопил Папкин.

По куклам пробежала судорожная дрожь, они словно сгрудились вокруг, цепляясь за стены. Луиза всем телом ощутила пробежавшую волну невидимой силы. В следующий миг куклы лавиной обрушились вниз — град из мягких тел. Все съёжились; Поппи пригнулась под осыпающимися игрушками, а остальные закрыли головы руками, пока плюшевые медведи с глухим стуком сыпались им на макушки.

Поппи повалилась на пол, заходясь смехом, судорожно прижимая Папкина к груди, дрыгая ногами и катаясь среди игрушек. Лицо тёти Гейл выбрилось до меловой белизны, нижняя челюсть затряслась.

— Нечистый демон... — пробормотала она.

Справа от Луизы началось движение: чей-то рукав задел её повисшую в воздухе руку. Барб подалась вперёд и опустилась на корточки рядом с Поппи.

— А это было очень весело! — улыбнулась она Папкину.

— Барб! — рявкнула тётя Гейл, но Барб выставила назад ладонь, призывая её к молчанию.

— Мне понравилась твоя игра, — сказала Барб. — Повторишь ещё разок?

Папкин будто задумался, а затем Поппи резко выпрямилась и отвесила Барб звонкую пощёчину. Звук выстрелом прозвенел в полумраке комнаты. Луиза отшатнулась и дёрнулась было встать, мысленно проклиная всё на свете.

Но замерла, когда Барб вдруг зашлась смехом.

— А ты у нас сильный мальчик, Папкин, да? — проворковала она.

Папкин гордо выпятил грудь. Барб перебралась поближе, удобнее усевшись на полу. Она протянула руку и пощекотала Папкина под подбородком. Тот аж застрекотал от удовольствия.

— Хочет ли этот смелый мальчик угощение? — спросила Барб.

Папкин азартно замахал ручонками.

— Угощенье! — заканючил он. — Угощенье!

Барб вытащила изо рта ком разжёванной жвачки — коричневой и блестящей от слюны. Она протянула его Папкину. Тот, весело повиливая, подался лицом вперёд, пока Барб не провела жвачкой по его губам. Папкин восторженно захлопал в ладоши. У Луизы к горлу подступила тошнота.

— А где же живёт наш смелый мальчик? — спросила Барб слащавым до приторности голосом.

— Тикиту-Вудс! — пропел Папкин.

— Бедненький, ты наверняка проголодался, пока на тебя кричала эта злая старая Гейл, — с улыбкой сказала Барб. — Но у меня есть кое-что получше.

Она потянулась назад и забрала с табуретки возле кресла хрустальную вазочку с «M&M’s». Бросила пару конфет в рот.

— Ммм! — замычала она, улыбаясь и активно жуя, так что коричневая кашица застряла у неё между зубами. Затем она зажала жёлтое драже между большим и указательным пальцами. — Хочет мой храбрый мальчик конфеточку?

Папкин нетерпеливо закивал и подался к Барб. Она приподняла его голову одной рукой и стала возить жёлтой конфеткой по его губам. Куклу снова затрясло от удовольствия.

— Ммм-ммм! — приговаривала Барб.

А потом — так плавно и незаметно, что Луиза осознала это, только когда всё уже произошло — Барб перетянула Папкина к себе. Поппи вместе с Папкиным покорно уселись на её массивных бедрах. Папкин тихонько напевал, причмокивая и вытирая губы о шоколад, пока Барб покачивала их из стороны в сторону.

Луизу подтошнивало.

«Поппи ненавидит шоколад, особенно "M&M’s". Это всё Папкин. Он полностью завладел ей. А сколько Поппи осталось во мне?»

— Ты ведь храбрый мальчик, правда? — прошептала Барб. — Но я уверена, тебе тоже бывает грустно.

Папкин на миг замер, а потом возобновил своё занятие, возя губами по конфетной глазури.

— Все грустят, — мягко продолжала Барб. — Даже мне бывает грустно. Отчего грустишь ты?

Папкин замешкался.

— Нэнси, — выдавил он.

Луиза подтянулась и выпрямила спину.

— Скучаешь по Нэнси? — спросила Барб.

— Она вернётся, — ответил Папкин. Он оторвался от драже, задумался на секунду и уверенно кивнул: — Мы скоро увидим Нэнси.

— Раз ты так скучаешь по Нэнси, — тихо спросила Барб, — зачем же ты с ней так зло шутил?

Папкин вскинул голову и уставился прямо на Барб.

— Нэнси первая начала! — заявил он.

— Но ты ведь сделал больно тем, кого она любила, — сказала Барб. — Ты причинил вред её мужу Эрику. Нэнси было очень страшно и больно, потому что она не понимала, за что ты так с ними.

— Нет! — пискнул Папкин и уткнулся в плечо Поппи, спрятав лицо в её спутанных волосах.

Барб уронила жёлтое драже на пол и достала из вазочки зелёное. Подняла перед его лицом.

— Зелёные — для самых особых гостей, — прошептала она.

На секунду всё замерло, затем Папкин медленно вытянул шею и снова принялся возить губами по зелёной конфетке.

— Почему Нэнси заслужила эти злые шутки, Папкин? — терпеливо спросила Барб.

— Нэнси заперла Папкина! — заладил Папкин. — Бросила Папкина в темноту. Папкин плакал и плакал, а злая Нэнси не пришла! Ей был важен только хромой!

«Мой отец», — с ужасом поняла Луиза.

— И что же Папкин сделал? — спросила Барб.

— Папкин заставил его уйти! — ответил Папкин. — Чтобы остались только Папкин и Нэнси. Только мы.

— Но Нэнси испугалась, когда ты так поступил, — продолжала Барб. — Она попыталась помочь хромому, они попали в аварию и погибли. Ты ведь не хотел причинять вред Нэнси?

— Нет! — завопил Папкин. Луизе показалось, что на этом разговор окончен, но кукла снова начала жадно возить губами по конфетке.

— Но ты ведь нападал и на других, — сказала Барб.

— Ну и что? — буркнул Папкин.

— Ты покалечил сына Нэнси, — настойчиво сказала Барб.

— А мне плевать! — тоненько пропел Папкин.

— Тебе всё равно, что ты причинял боль тем, кого любила Нэнси? — спросила Барб.

— Толстяк, — отозвался Папкин. Его голос стал густым и сонным, пока он с упоением прижимался губами к конфетке. — Толстяк сначала был как Папкин. Маленький. А потом вырос. Стал большим, а Папкин остался прежним. Папкин не вырос. Толстяк занял место Папкина! Вот Папкин и прогнал Толстяка!

— Сколько Папкину лет? — прошептала Барб.

— Пять, — сочным, совсем детским шелестом отозвался Папкин.

— И ты всегда был Папкином? — спросила Барб.

Папкин покачал головой.

— Как тебя звали раньше? — прошептала Барб.

Папкин оторвал губы от конфеты.

— Фредди, — произнёс он тихо, словно пробуя на вкус давным-давно забытое имя. А затем уже громче: — Фредди!

— О господи... — выдохнул Марк.

Барб метнула на него строгий взгляд.

— Наш дядя Фредди, — сдавленно и торопливо прошептал Марк. — Мамин брат. Ему было пять лет.

Барб предостерегающе вскинула руку, призывая его к тишине, и снова всецело обратилась к Папкину, но было уже поздно. Папкин сорвался с её колен, увлекая за собой Поппи. Голова девочки бессильно мотнулась набок, точно шея была перебита. Папкин стремительно двинулся по внутреннему краю круга: Поппи беспорядочно махала свободной рукой, шлёпая каждого сидевшего по ногам.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! — истерически визжал Папкин устами Поппи, пока та металась по кругу всё быстрее и быстрее. Луиза вырвала ладонь из хватки тёти Гейл и, когда Поппи снова подскочила к ней, сгребла её в охапку и притянула к себе.

Поппи отчаянно забилась; Папкин со всей силы съездил Луизе по лицу. Стул опрокинулся навзничь, с треском повалившись прямо на кукол. У Луизы перехватило дыхание, но она не разомкнула объятий. Она изо всех сил прижала Поппи к груди, уткнувшись лицом в её спутанные, грязные волосы.

— Всё хорошо, — зашептала она. — Всё хорошо, всё в порядке, тсс... всё хорошо...

— Это не демон, — услышала Луиза спокойный голос Барб, обращённый к тёте Гейл. — Это призрак.

В Поппи что-то надломилось. Она лежала, обессиленная, в объятиях Луизы и бормотала бессмыслицу, пока Папкин ритмично качал головой. Казалось, у неё выгорел весь запас сил, и теперь Луиза держала её, обмякшую и лихорадочную, а остальные говорили наперебой.

— Вы сказали, это демон! — возмутилась Барб. — Но это призрак, а с ними всё совсем иначе. Кто-то явно не сделал домашнее задание!

— Призраков не существует! — отрезала тётя Гейл. — Все они — лишь разные обличья Врага.

— Разве это имеет значение? — спросила Мерси.

— Это совершенно другой расклад, — отозвалась Барб. — Демонов по имени Фредди не бывает.

— Фредди Крюгер? — спросил Марк.

Луиза прижала Поппи ближе. У неё затекли ноги, но ей было всё равно.

— Ох, если бы нам противостоял всего лишь персонаж из кино! — воскликнула Барб. — Это был бы просто праздник какой-то, пикник на пляже с ящиком пива.

— Демоны умеют только лгать! — заявила тётя Гейл. — Души усопших пребывают на небесах!

Луиза почти не слушала их. Поппи нужно было, чтобы её держали. И Поппи давалась. В этом и заключалась её задача. Пусть болтают.

— И что с того, если это призрак? — спросила Констанс у Барб через голову матери.

— Это меняет решительно всё, — ответила Барб.

— Призраков не существует! — снова возразила тётя Гейл.

Луиза ещё крепче сжала Поппи, словно пытаясь удержать ускользающие крупицы личности дочери.

— Призрак остаётся, если у него есть незавершённые дела, — пояснила Барб.

— Это демон! Он морочит вам голову! — настаивала тётя Гейл.

Барб её проигнорировала.

— Что-то удерживает его в этом мире и не даёт уйти, — продолжала она.

— В Библии нет никаких призраков, — отрезала тётя Гейл. — «Человеку надлежит однажды умереть, а потом суд». Послание к Евреям, девять двадцать семь!

— Постойте, — вмешалась Мерси, пытаясь осмыслить сказанное. — То есть Фредди не может уйти? У него остались незавершённые дела? Он привязан к этому месту?

Луиза уже готова была гаркнуть на них, чтобы они заткнулись, перестали переливать из пустого в порожнее и хоть как-то помогли её дочери, как вдруг Констанс спросила:

— Мама, а как умер Фредди?

Нависла долгая пауза. Все ждали ответа Гейл.

— От столбняка. Наступил на гвоздь, — ответила она. — В Колумбии.

— И почему тогда он преследует нас, а не Колумбию? — спросила Констанс.

— Мне было четыре года, меня там вообще не было! — огрызнулась тётя Гейл. — Да и из старшего поколения там давно никто не живёт.

— Кроме тёти Хани, — вставил Марк.

— И она в больнице! — воскликнула тётя Гейл. — Нечего её сейчас тревожить!

Они снова заспорили, их гвалт заполнил трейлер. Но сквозь этот шум Луиза вдруг четко услышала голос матери:

«Твоя тётя Хани любит сочинять сказки».

Луизе тогда было четырнадцать. На Пасху они сидели с мамой в их «Вольво» у дома тёти Хани. Отец с Марком уехали в Чикаго к своим родственникам, так что они остались вдвоём. На кухне вспыхнула перепалка между тётей Гейл и тётей Хани, и после обеда обстановка стала невыносимой. Мама выдумала предлог уйти еще до того, как подали кофе.

— О чём они спорили? — спросила Луиза, как только они сели в машину.

— О Констанс, — ответила мама. — Тётя Хани всем расписывает, будто её отчислили из школы Уандо.

— Но она же перевелась в «Бишоп Ингленд» из-за дислексии, — возразила Луиза.

— Твоей тёте Хани кажется, что версия с отчислением звучит сочнее. Она выдумывает байки на ходу, если ей хочется, чтобы всё выглядело именно так.

— Но Гейл так разозлилась... — пробормотала Луиза.

— А ты как думаешь, почему тётя Гейл ударилась в религию? — спросила мама. — Она обрела единственную силу, способную противостоять её матери. Если уж тётя Хани что-то вбила себе в голову — всё, с места не сдвинешь. Она до сих пор не простила нам с отцом, что мы тайком расписались и лишили её пышной свадьбы. И поэтому всем врет, будто свадьба была, просто снимков никто не сделал. Она до сих пор уверена, что у нас живет собака, сколько бы я ни повторяла, что Паук — выдуманная кличка. Невероятное упрямство.

Луиза поднялась, стиснув Поппи в объятиях.

— Марк, — произнесла она. Разговоры утихли, все уставились на неё. — Мы едем к тёте Хани.

Все перевели взгляд на тётю Гейл, ожидая её реакции.

— Луиза, — произнесла тётя Гейл, — мама очень больна.

— Мне плевать, насколько она больна, — отрезала Луиза. — Она единственная, кто видел Фредди живым. Она расскажет мне всё до единого слова, и я спасу свою дочь. Марк, бери чёртовы ключи и марш в машину.

Марк и Луиза молча вышли из комнаты. Луиза вела Поппи за руку, а Папкин плелся сзади, глядя на Тётю Хани. Они застыли в коридоре, не зная, что сказать и куда дальше идти.

— Всю свою жизнь, — произнес Марк. — Всю жизнь она не могла не знать, что что-то не так. Она избегала разговоров о смерти и о Фредди, потому что понимала: концы с концами не сходятся. Даже если это был несчастный случай, ее наверняка грызла вина за то, что недосмотрела за братом. И она не обронила ни слова. Никто из них. Почти семьдесят лет она цеплялась за единственную вещь, оставшуюся от брата. Ты можешь себе такое представить?

Луиза не могла. Она думала об этих женщинах — Тёте Хани, бабушке, собственной матери, — которые принимали решения и шли до конца. В них была суровая непреклонность, и Луизе все больше казалось, что она унаследовала ту же черту. Непреклонность, о существовании которой она и не подозревала до рождения собственного ребенка.

— Нам нужно ехать к дому, — сказала Луиза.

— Зачем? — спросил Марк.

— Найти Фредди.

Они оба опустили взгляд на Папкина. Кукла воззрилась на них в ответ.

— Разве мы не должны вызвать полицию или вроде того? — спросил Марк, но в его голосе не звучала уверенность.

Луиза перехватила обмякшую, горячую, не проявляющую никаких чувств ручонку Поппи.

— Надо сделать это прямо сейчас, — сказала Луиза, — пока у Поппи еще хоть что-то осталось.

На мгновение показалось, что Марк станет спорить, но он лишь кивнул:

— Ладно.

Луиза стояла в тёмной столовой, освещённой лишь беспощадным белым светом её телефона. Ветер скрипел в оконных рамах, и Луиза понимала: они совершили ошибку. В доме было даже холоднее, чем на улице. Пахло старым прогорклым жиром и дохлыми мухами. Из глубины тёмного коридора на неё веяло чьим-то присутствием — там кто-то ждал.

Марк подошёл к ней, поднёс руку ко лбу и включил налобный фонарь. Из темноты тут же вынырнула ещё орава теней: они сдвинулись с мест и скользнули по стенам, едва он повернул голову.

— Его что, похоронили прямо в доме? — прошептал Марк, и даже этот шёпот прозвучал чересчур громко.

Луиза вспомнила: дом построили как раз в тот год, когда утонул Фредди. Разве под ним можно было что-то выкопать? Разве фундаментом служила не монолитная плита? Если Фредди похоронили здесь и залили сверху бетоном, им всем крышка.

— Теплее-е! — пропел из темноты коридора голос Папкина.

Голос звучал сипло — словно старик пытался пищать, изображая маленькую девочку. Луизе нужно было покончить с этим, пока от Поппи ещё хоть что-то осталось. Она заставила себя шагнуть дальше в глубину дома.

— Погоди, — проговорил Марк. За своей спиной она услышала треск открываемых кухонных шкафчиков.

— Сойдёт, — произнёс он, снова равняясь с ней. В руке он сжимал чугунную сковороду. Луиза скользнула по ней взглядом. — Всё лучше, чем ракетка для бадминтона.

Вместе они шагнули в прихожую. Из спален сквозило ледяным воздухом, будто там настежь открыли окна. Кожа Луизы покрылась мурашками, мороз въедался прямо в кровь.

— Да чтоб меня... — пробормотал Марк. Луиза повернулась к нему и замерла, взглянув на гостиную.

Куклы вернулись. Все до единой. Они снова залезли в кукольный шкаф: Генрих VIII со своими жёнами, альпийский мальчик Хуммеля, выводящий йодль, — каждый занял привычное место. Рождественский вертеп с белками водрузился наверх, немецкие куклы с застывшими фарфоровыми личиками выстроились на своей полке, клоуны уселись на спинку дивана, а Арлекин прижался к подлокотнику. Они простояли здесь всю жизнь, цепляясь за намоленные места, оставаясь ровно там, где их расставила мама. На свалку они не собирались.

— Хотел бы я сказать, что это самая дикая дичь в моей жизни, — прошептал Марк. — Но печёнкой чую: дальше будет только хуже.

Луиза опять повернулась к коридору и заставила себя сделать шаг в сторону спален.

— Теплее-е! — отозывалось эхо Папкина, казалось, звучавшее сразу со всех сторон.

Двери вдоль коридора были распахнуты настежь, обнажая непроглядную тьму. Марк заглянул в свою бывшую спальню, а Луиза подошла к маминой мастерской и толкнула дверь. Она ждала, что та упрётся в мягкую кукольную стену, но створка свободно распахнулась до упора, пока ручка не звякнула о стену. Луиза посветила внутрь фонариком телефона.

Мамина мастерская была пуста.

Швейная машинка у окна, рабочий стол посреди комнаты, упавшая башня из коробок, рассыпавшая по ковру мотки кукольной пряжи... Но ни единой куклы. Стены голые. Полки пусты. Марк встал рядом, и Луиза услышала, как он судорожно перевёл дыхание.

— Я же говорил, что идея хреновая, — прошептал он.

Они двинулись дальше по коридору, крутя головами и шаря лучами света по сторонам. Тени от этого вытягивались и скользили по поверхностям, а сами они старались не наступать на фотографии, вшитые в ковролин. Дойдя до конца коридора, они замерли между родительской спальней и приоткрытой дверью детской Луизы. Но не успели они решить, куда заглянуть первыми, как с другого конца коридора из-за их спин донёсся писк Папкина:

— Горячо!

Марк с Луизой обернулись, направив лучи назад, и увидели вдали, у самой столовой, Папкина. Его держала на руках Поппи: она качалась из стороны в сторону, обессиленная, горячечная, с накренившейся головой. Её забинтованная рука белела в лучах света.

— Фредди здесь? — спросила Луиза.

— Вы оставайтесь! — заявил Папкин через хриплое, влажное горло Поппи. — У толстяка только одна ручка, он Папкину не подходит. Но вы оставайтесь! Оставайтесь и ухаживайте за Папкиным, и будьте в Тикиту-Вудс навсегда-навсегда, и ничего не меняется, и всё остаётся как раньше, навеки и навеки!

— Где Фредди? — повторила Луиза.

— Не останетесь? — переспросил Папкин тоненьким, обиженным голоском.

— Не останемся, — ответила Луиза. — Фредди пора домой.

— Фредди дома! — вопил Папкин.

— Он хочет быть со своей семьёй, — сказала Луиза.

— Ну ладно, — сказал Папкин. — Игра окончена.

В тёмных комнатах по обе стороны коридора что-то шевельнулось, погнав перед собой волну воздуха. Луиза крутанулась к родительской спальне ровно в тот миг, когда дверь вылетела настежь и на неё цунами рухнула целая стена из кукол.

Кукольная лавина накрыла её с головой. Запевалой шёл Мистер Нельзя: его шарики для пинг-понга вместо глаз въелись в глаза Луизы, рот перекосило в немом вопле, и Луиза закричала сама, пятясь по ковру и налетая на Марка, который пытался отбиться от лавины, выплеснувшейся из её бывшей детской. Разинувшие рты куклы валились на них отовсюду.

Луиза увернулась, но Марка сбили с ног: куклы облепили его ноги, единственное запястье, вцепились в шею и волосы, повисли на культе, вырывая из пальцев сковороду. Луиза принялась сдёргивать их с брата и швырять прочь, но тряпичные твари въелись и в неё — обвивали её руки своими длинными верёвочными конечностями, цеплялись за рубашку. Луиза выронила телефон и лишь успела заметить, как луч света завертелся по ковролину, увязая в бушующем кукольном шторме.

Им нужно было прорваться в начало коридора. Нужно было добраться до Папкина. Луиза волокла Марка за собой, ощущая, как тряпичные лапы обвивают её лодыжки, обхватывают талию, виснут на спине. Она сделала пять шагов, но кукол было слишком много. Их окружили.

Она прижалась спиной к стене и стала срывать с себя кукол, швыряя их прочь. Выдрала пучок из волос Марка. Луч его налобного фонаря выхватывал из тьмы картины кошмара: безногие куклы ползли по ковру, точно войлочные слизни; другие раскачивались на дверных косяках или бросались на Луизу с разинутыми ртами и уставленными на неё стеклянными глазами. Дэнни — Дракон Воображения, трёхметровый монстр, скребся вниз головой по потолку, цепляясь за него поролоновыми когтями и расправив крылья. Две красно-белые полосатые карамельки, которые мама смастерила для Парада Санта-Клауса, выпрыгивали из бывшей спальни Марка, хлопая чёрными пастями при каждом скачке, а в конце коридора стояла Поппи с Папкиным на руках, смеясь и приплясывая.

Луиза втащила Марка в ванную и захлопнула дверь.

С той стороны с глухим стуком посыпались удары. Луиза впечаталась ладонями в дерево, удерживая дверь, пока куклы бешено наваливались на неё, заставляя раму трещать. Марк тоже прижал полотно плечом, но тут у самых пальцев ног Луизы что-то заскреблось. В свете налобного фонаря она увидела, как из щели под дверью лезут пушистые лапы и тонкие, словно спагетти, ручонки, пытаясь схватить её за лодыжки. Луиза отставила ноги подальше, продолжая всем весом давить на дверь.

— Что делать?! — закричала она, срываясь на вскрик; внутри у неё всё клокотало от паники. — Что нам делать?! Их там тьма!

Теперь куклы ударили синхронно, слаженно. При каждом таране Луиза ощущала, как дверь ходит ходуном в коробке. Они вот-вот прорвутся.

— Господи Иисусе... — прошептал Марк, и Луиза проследила за его ужаснувшимся взглядом в другой конец ванной.

Их собственные кукольные двойники — кукла Марка и кукла Луизы — стояли рядышком под окном, таращась на них пустыми ликами и мёртвыми глазами. Кукла-Луиза качнулась вбок, словно теряя равновесие, потом выпрямилась, качнулась в другой и... пошагала к ним по кафелю.

— Пресвятые угодники! — заорал Марк, когда в дверь за их спинами снова снаружи врезалась орава кукол.

Кукольный Марк тоже сделал шаг. Два огромных манекена заковыляли к ним на своих кукольных ногах, всё ближе и ближе. Вот они уже миновали раковину. Их движения выглядели искажёнными, противоестественными. Луизу тошнило от одного взгляда на них.

— Что делать-то?! — в панике заорал Марк. — Что нам делать?!

— Держи дверь! — рявкнула Луиза и решилась.

Не давая себе времени на сомнения, она рванулась вперёд, сгребла обеих кукол в охапку и швырнула в ванну. Те с глухим двойным стуком грохнулись на дно. Луиза с треском задвинула прочную пластиковую шторку душевой кабины и заблокировала её. За спиной Марка куклы снова таранили дверь ванной, и в этот раз в коробке что-то громко треснуло. Луиза едва успела подставить плечо, как последовал новый удар.

— Нам нужно найти Фредди, — выдохнула она.

— Как?! — вопил Марк. — Мы заперты в ванной! Мамины куклы жаждут нашей крови! В ванне сидят хреновы двойники! Нам конец!

В дверь снова врезались. То, что надтреснуло в раме в прошлый раз, разлетелось в щепки.

— У нас нет выбора! — отрезала Луиза. — Мы обязаны его найти!

— Да как ты его найдёшь?! — закричал Марк. — Снаружи же сплошной Тикиту-Вудс!

— Подумай головой! — потребовала Луиза.

Марк промолчал. Куклы продолжали с грохотом долбиться в дверь. На сей раз полотно подалось внутрь — всего на пару сантиметров, но этого хватало. Время вышло.

— Господи... — пробормотал Марк.

— Что?! — переспросила Луиза.

— Тикиту-Вудс, — проговорил Марк под очередной удар в дверь. — Я же был в Тикиту-Вудс, Лу-Лу... В Бостоне, когда превратился в Папкина!

Очередной таран. Луиза услышала, как отвалилась запорная планка дверного замка.

— Дерево Тик-Так, где спит Папкин... Помнишь? В Костяном Саду! Я видел его! Дерево Тик-Так — это кипарис. А Костяной Сад — бамбуковая роща. Папкин всегда сидит там в начале всех своих сказок. Там ему лучше всего думается!

Дверь снова содрогнулась от удара.

— Это кипарис на заднем дворе! — выпалил он. — Возле бамбука! Фредди там! Я жопой чувствую!

Луиза не терпела озарений Марка. Интуиция уже сделала его счастливым обладателем змеиной фермы.

— Поверь мне! — крикнул он под новый удар в дверь.

Из-за своей интуиции Марк спустил все сбережения на две экспедиции за сокровищами. Из-за интуиции вложился в липовую фабрику рождественских ёлок. Но эта же интуиция спасла его в Вустере. Она же заставила его ночевать в пикапе после «Пицца-Чайниз». И она же спасла жизнь Луизе.

— Как мы туда проберёмся? — спросила она.

— Лезь в окно, — сказал Марк. — Я удержу дверь.

Луиза помедлила. Снаружи снова грохнули по полотну. Дерево глубоко треснуло.

— Живей! — крикнул он.

Она отскочила от двери ровно в тот момент, когда в неё снова впечатался кукольный таран. На этот раз ноги Марка проскользнули по кафелю на пару сантиметров. В ванне куклы Марка и Луизы молотили крошечными кулачками по пластиковой шторке. Луиза метнулась к окну, рванула шторку и попыталась поднять раму.

— Заколочено! — крикнула она.

— Бей стекло! — рявкнул Марк.

Луиза метнула взгляд по сторонам: унитаз, раковина, дозатор мыла, полотенца, ёршик... Нужна тяжесть. Новый таран в дверь. Куклы в кабинке колотили по пластику изо всех сил. Луиза с треском отдёрнула шторку, помедлила долю секунды и сгребла собственную куклу-двойника. Веса в ней хватало.

— Прости меня! Прости! — пробормотала она и с размаху всадила куклу лицом в матовое стекло ванной.

Фигурка прошла сквозь стекло с удовлетворительным хрустальным звоном. Луиза сжала её извивающееся туловище покрепче и, используя куклу как таран, ударила ещё дважды, а затем обломками кукольного тела смахнула торчащие из рамы острые зубья.

С заднего двора ворвался морозный воздух. Луиза швырнула избитую куклу обратно в ванну и пересеклась взглядом с Марком.

— Беги! Быстро! — выдохнул он.

Сделав глубокий вдох, она вцепилась в покрытую стеклянной крошкой раму и перевалилась наружу, ухнув головой вниз и затормозив руками в грязи двора. Подтянула ноги и вскочила.

Луиза оглянулась на окно ванной. За воем ветра ничего не было слышно, но она успела увидеть, как Марка отбросило назад под очередным ударом кукольной орды. Луиза развернулась и побежала.

Холодный ветер, пахнущий дождем, с пронзительным свистом проносился по заднему двору, качая верхушки деревьев и бамбука. Кожа на руках Луизы горела от холода. Стеклянная пыль была повсюду. Черные тучи сомкнулись над луной. Она заставила себя шагнуть в темный проем гаража и нащупала на полках совковую лопату, сняв ее с гвоздя.

Схватив лопату, она выбежала наружу. Ветер над головой изменил направление и застучал по голым ветвям пекана. Вокруг клацал бамбук, словно кости. В дальнем углу бешено раскачивался и трепетал на ветру карликовый кипарис.

Луиза побежала к нему. В этом углу двора она не была больше двадцати лет, и здесь стояла сырость. Даже ветер не мог развеять запах мульчи и гниющих листьев. Земля казалась твердой, сучковатой, изрытой корнями. Луиза искала пятилетнего ребенка размером с Поппи и понятия не имела, с чего начать и как глубоко копать. Всё это казалось абсолютной случайностью. Шансов у неё не было. Ей с этим не справиться.

Оставалось довериться чутью. Как Марк.

Луиза закрыла глаза, сделала глубокий вдох, выдохнула, снова вдохнула и затаила дыхание. Воздух пах грязью и сыростью. Она прямо-таки ощущала вкус воды. Вдали, со стороны гавани, прогремел гром. Луиза выдохнула и сделала ещё один вдох.

Она представила свою бабушку, которую никогда не видела даже на фотографиях. Вот бабушка выходит на задний двор посреди ночи вслед за дедушкой, несущим жестяной дорожный сундук. Дедушка стоял позади жены, пока та замерла без движения, прямо как Луиза сейчас. А потом указала рукой.

«Здесь».

Луиза открыла глаза, прошла к месту чуть впереди и сбоку от дерева, замахнулась лопатой и вонзила лезвие в землю, выкорчевывая комок корней. Она вывернула ещё один большой ком. Вспышка молнии осветила неглубокую впадину, которую она успела выкопать. Луиза снова вонзила лопату в центр и принялась соскребать землю.

Вокруг слышался только ветер. Лучи света от прожекторов в соседнем дворе пробивались сквозь искаженный бамбук, но в остальном все тонуло во тьме. Позади неё, в доме, внезапный звон разбитого стекла прорезал шум ветра. Она не остановилась. Вывернула еще один тяжелый ком земли и отбросила его в сторону. Затем позади нее с грохотом взорвалась огромная волна стекла, и Луиза резко повернула голову.

Раздвижные стеклянные двери веранды вылетели наружу, мелкая стеклянная крошка посыпалась на бетонную плитку, металлическая рама прогнулась. Что-то темное с силой ударилось о землю и покатилось.

«Марк».

Он сел, дезориентированный, тряся головой от оглушения. Попытался встать, но его пятки лишь бесполезно разрывали землю. Луиза дёрнулась к нему, но тут же замерла: позади него, сквозь выбитую стеклянную дверь, тени стали отделяться от темноты внутри дома, и наружу вытиснулось что-то гигантское и тяжелое, отбросив в сторону провисшую алюминиевую раму.

Даже отсюда Луиза слышала, как его неуклюжие ноги волочат металлическую раму раздвижных дверей. Слышала тяжелые гулкие удары о землю. Существо споткнулось, высвобождаясь из обломков, по его спине осыпалось стекло, а затем оно окончательно вышло из темноты дома, и в голове Луизы забилась одна-единственная мысль:

«Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет».

Гигантская человекоподобная фигура, грузная и приземистая, сделала ещё шаг к Марку. У нее было квадратное, топорное туловище, грубые руки и ноги, а вместо головы — примитивный бугор. И вся она состояла из кукол. Все они. Все мамины куклы. Сотни кукол, прилипших друг к другу, руки сплетены с руками, ноги спутаны с ногами, тела переплетены с телами. Ветер трепал их шерсть, волосы, пряжу, заставляя их плясать на этой лоскутной массе. Их слепые, кричащие лица и пластиковые глаза глядели во все стороны, рты были широко разинуты — все они слились воедино в жуткую, бессмысленную массу.

«Донки Деутроном, Дэнни — Дракон Воображения, Пиццафейс, Мью-Мью, Джек-о-Джестер, Роджерс, Космическое Сияние, Мистер Нельзя, Прилипала-Задавака, Сестра Причудливая, Монти — Бродяга в яслях».

Оно повернуло к ней туловище, и Луизе показалось, что её мозг отключился. Лопата выпала из онемевших пальцев. Существо сделало шаг к ней, затем ещё один. Его тело раскачивалось из стороны в сторону, перевешиваясь при каждом шаге, кукольные тела растягивались и сжимались, как сухожилия, вся туша шла волнами при движении, а рты кукол размыкались и закрывались с каждым ударом ног о землю.

Позади него из разбитых стеклянных дверей веранды вышла Поппи, высоко подняв Папкина на вытянутой руке.

— Кака-ве-ве! — торжествующе закричал Папкин, дрыгая ногами в воздухе.

Кукольное существо повернулось к Папкину, и Папкин указал на Луизу. Оно снова развернулось к ней и шагнуло через двор. Луиза огляделась, но бежать было некуда. Ее яма оказалась слишком неглубокой. Существо продолжало наступать. Оно уже миновало то место, где корчился Марк.

Вся её жизнь свелась к этому мгновению. Луиза схватила лопату, снова вонзила её в яму и принялась торопливо выбрасывать землю, отбрасывая комы в сторону. Плечи горели, поясницу ломило. Когда она подняла взгляд, кукольный голем сократил расстояние наполовину. Луиза посмотрела в яму. Она едва стала глубже. Времени не было. Выбора не оставалось. Она повернулась к существу, сжав лопату обеими руками и выставив её перед собой, словно копье.

Оно сделало ещё два тяжелых шага вперед, и у Луизы исказилось восприятие пространства. Казалось, оно должно быть дальше, но туша уже высилась над ней и над Марком — не меньше семи футов в высоту. За грудиной у Луизы что-то треснуло и умерло. Сражаться с этим монстром было невозможно, но она все равно напрягла ноги и перехватила черенок поудобнее, потому что другого выхода у неё не было.

«Я буду драться с мамиными куклами, — подумала Луиза. — Четыре недели назад я была дизайнером детских товаров с ребенком на руках, а теперь буду биться с мамиными куклами лопатой и... о Господи, мама, папа, пожалуйста, помогите мне!»

Существо сделало еще шаг, и Луиза услышала на грани слуха голоса — умоляющие, вопящие, лепечущие от боли прямо у неё в голове. Гром прогремел еще ближе, но вопли в ушах звучали одновременно и ближе, и дальше грома, и тут она поняла: это куклы. Кричали куклы.

Она знала их имена, видела, как мама делала каждую из них, использовала некоторых для маминых кукольных спектаклей. Они так долго были счастливы, дарили тепло, уют и заботу, а теперь потеряли своего создателя, и горе исказило их, превратив в уродливого монстра. Луиза не хотела делать этого.

— Ты делаешь им больно! — крикнула Луиза Папкину, хотя ветер разрывал её слова. — Это неправильно! То, что ты делаешь, — неправильно!

Кукольное существо сделало еще шаг, и от криков в голове у Луизы пульсом закололо левую часть лица. Монстр оказался на расстоянии удара. Оно занесло руку — медленно и неуклюже. Луиза отскочила и ощутила порыв ветра, точно от промчавшегося автомобиля. Существо было слишком огромным, слишком тяжелым. Схвати оно её — и всё кончено.

«Я не хочу причинять им боль».

Она решила измотать его. Сделала шаг влево, кружа вокруг существа, уводя его подальше от Папкина, инстинктивно уводя от дочери — от того, что осталось от Поппи. Луиза рубанула лопатой по его ногам, но в ударе не было силы, лезвие лишь скользнуло по твердой массе, выбив Фабио-Пророка и Мисс Диззи-Беар, которые покатились по земле. Существо развернулось к ней. Луиза продолжала двигаться по кругу, размахивая лопатой перед его лицом, чтобы удержать на дистанции. Она изменила направление, и монстр повернулся следом, зажимая её в угол двора. Позади него Папкин плясал на вытянутой руке Поппи. Луиза поняла: нужно бить. Нужно его остановить. Или они, или она. Она присела у ног кукольного существа, замахнулась лопатой и со всей дури вложилась в удар.

Лезвие со свистом врезалось в правую ногу монстра, и тот перехватил лопату Джойнер. Кукольные руки поползли из туловища, словно лианы, обвили лезвие и сжали намертво. Затем существо обрушило сверху свою огромную правую руку. Луиза выпустила лопату и отскочила; черенок переломился пополам, и её единственное оружие рухнуло в грязь.

Из слепой зоны что-то вылетело и сшибло её с ног. Ощущение было такое, будто её переехал автомобиль. Слюна во рту стала густой и вязкой. Луизу закружило, и она упала на колени, упершись одной рукой в землю, чтобы не зарыться лицом в грязь. Краем глаза она увидела, как кукольный голем заносит руку для нового удара.

Кое-как поднявшись, она поняла, что монстр слишком близко. В следующий миг новый удар отбросил её в сторону, прямо в бамбук. Тело налилось свинцом. Зрение по краям затянуло темнотой. Луиза знала, что он рядом, и заставила себя откатиться. Нога существа с грохотом обрушилась на то место, где она только что лежала.

Луиза поднялась, цепляясь за стебли бамбука. Бежать. Надо бежать. Она быстрее этого монстра, но где он? Луиза не могла разглядеть его — и прежде чем успела сориентироваться, что-то с силой врезалось в неё справа. Ноги подогнулись, и Луиза повалилась наземь.

Она перевернулась на спину, попыталась встать, но руки и ноги больше не слушались. Она корчилась в грязи, пока куклы нависали над ней, заслоняя небо и заполняя все поле зрения. Луиза чувствовала, что Поппи совсем рядом — она танцевала, вытянув к небу руку с Папкиным, а тот выпевал свою песенку, заглушая вопли кукол в её голове:

— Папкин здесь! Папкин здесь!

Все смейтесь! Все ликуйте!

Не надо мыться! Долой правила!

Долой учителей! Долой школы!

Пора петь и плясать весь день,

Папкин здесь, чтобы играть, играть, ИГРАТЬ, ИГРАТЬ!

Крики кукол достигли оглушительного пика, мозг Луизы заполнил белый шум, а потом перед глазами остались только тянущиеся к ней руки кукольного голема и кукольная собака с разверстой пастью —

Монти — Бродяга в яслях —

свисавшая с его локтя; куклы нависали над ней, заслонив весь мир.

«...мне так жаль, Поппи».

Ночь прорезал один резкий, пронзительный свист. Существо замерло, переставая тянуться к ней. Луиза повернула голову и увидела, что Марк добрался до ствола пекана. Его зубы блеснули в темноте, и Луиза поняла, что он улыбается. Он снова поднес пальцы к губам и издал долгий, пронзительный свист. А затем Луиза услышала его клич:

— Сицилиец, ко мне, мальчик!

Какое-то время ничего не происходило. А потом что-то врезалось в голема сбоку, заставив его пошатнуться. Небо над Луизой обложили темные тучи. Гром гремел все ближе. Куклы в голове закричали еще громче, и Луиза с огромным трудом села.

Кукольный голем стоял ошеломленный, рудиментарный обрубок его головы раскачивался из стороны в сторону. Папкин изо всех сил извивался на конце руки Поппи, озираясь и будто ища что-то во дворе...

Что-то снова врезалось в голема и толкнуло его вперед. В следующий миг он лишился половины руки. Куклы посыпались на землю, извиваясь и вопя. Луиза услышала, как Марк перекрикивает ветер:

— Хороший мальчик!

И тут она увидела его.

— Паук!

Он набросился на голема, врезался в него, щёлкая зубами, рыча и рвя куклы с его тела. Все шесть его когтистых лап орудовали с безумной яростью: синий зверь мелькал перед глазами, карабкаясь по существу, взбираясь на плечи, съезжая по груди, сжимая челюстями его голову и разрывая кукол, швыряя их по всему двору, огибая ноги, карабкаясь по спине и скребя когтями по лицу.

Голем пошатнулся, куклы завизжали. Луиза увидела, как Поппи откинулась назад, словно у неё в голове что-то взорвалось, тяжело шлёпнулась на землю и замерла. Луизе нужно было помочь ей, подбежать к ней, но тут она увидела, как Папкин снова шевелится на вытянутой руке Поппи, и поняла, что должна сделать.

Собрать последние силы в измученных мышцах, заставить себя подняться на четвереньки и поползли обратно к яме. Лопаты больше не было. Луиза по локоть погрузила руки в землю и принялась выгребать грязь. Она скребла землю пальцами, сорвала ноготь. Пока Паук рвал голема на части, кукла за куклой, Луиза горсть за горстью выгребала грязь из могилы Фредди.

Первая холодная капля дождя упала на загривок, точно пуля, но Луиза слишком выбилась из сил, чтобы обращать внимание. Редкие капли застучали по земле вокруг, затем зашипели сквозь бамбук, дробью забили по мягкой кипарисовой хвое, и едва звук кричащих кукол стих в её черепе, хляби небесные разверзлись библейским потопом. Луиза сгибалась на мёртвом заднем дворе, дождь хлестал с неба, впиваясь в спину, точно копья, но она не могла перестать копать. Она почувствовала, что надвигается что-то огромное, запрокинула голову и посмотрела.

Сквозь ливень к ней мчался Паук, опустив голову и не сводя глаз с Луизы. Позади него виднелась развороченная куча кукол — они всё ещё извивались в жиже, пока та превращалась в грязь; некоторые пытались подняться на ножки и удрать, но валились без движения спустя пару шагов. За ними Луиза увидела Поппи: та сидела на земле, ссутулившись, не шевелясь под шипящим дождем.

Дыхание Паука клубилось паром на холоде. Когда он приблизился, шрамы у Луизы болезненно заныли. Он посмотрел на неё с любопытством, а затем его огромная пасть раскрылась, и длинный язык выскользнул, облизывая губы. Луиза опустила взгляд и увидела, что яма наполняется водой; руки казались заскорузлыми, холодными и бесполезными, как крюки. Яма недостаточно глубокая. Недостаточно глубокая!

Она посмотрела на Паука.

— Копай! — приказала она.

Он склонил голову набок и зарычал.

— Копай, Паук! — повторила Луиза.

На этот раз она подалась вперед, заставив себя погрузить руки в ледяную жижу и вычерпать две горсти грязи. Кожа на руках орала от боли.

— Копай! — приказала она и указала на яму. — Паук! Копай!

Он шагнул к ней. Луиза приготовилась зажмуриться, но Паук перестал рычать, опустил две огромные передние лапы в воду на дне ямы и принялся копать. К ним присоединилась вторая пара лап, и вскоре между его задними ногами фонтаном взметнулась веерная струя грязи и жижи — словно бензопила вошла в землю.

Летящая земля жгла лицо Луизы. Она отползла подальше и наблюдала, как Паук всеми шестью лапами прорывается вглубь земли под стеной застилающего всё дождя.

Звук летящей грязи изменился: она услышала, как когти скребут по чему-то пустотелому и твердому.

— Паук! Стой! — крикнула Луиза.

Он удивленно уставился на неё, увязнув в яме по самые плечи, и Луиза поползла к нему. На дне, полузарытый в грязь, лежал гладкий предмет. Луиза растянулась на животе и принялась отгребать от него грязь. Дождь захлестывал лицо, едва не топя её, пока она копала занемевшими, бессильными руками, пробираясь вдоль краев. Нащупав ручку, Луиза обхватила её обеими руками и со всей оставшейся силой поднялась: спина напряглась, позвоночник сжался, мышцы плеч затрещали. Грязь на миг удерживала предмет, но затем поддалась, и Луиза вытащила его из ямы.

Она бросила жестяной сундук подле ямы и рухнула на спину, замерев на мгновение и судорожно ловя воздух. Дождь лил как из ведра, хлеща по лицу и глазам, пропитывая одежду насквозь. Луиза перевернулась, кое-как поднялась на ноги, схватила сундук за ручку и потащила его к тусклому силуэту Поппи сквозь стену дождя.

Паук мерцал и истаивал в ливне за её спиной, наблюдая за ней. Какая-то далекая часть её сознания отметила Марка, прислонившегося к пекану, — ей показалось, что он следит за ней взглядом, но уверенности не было.

Она брела по грязи; дождь шипел, стекая ручьями и собираясь в лужи. В поле зрения появилась Поппи — Папкин всё ещё сидел у неё на руке, покоясь на коленях. Когда Луиза подошла ближе, Папкин слабо приподнял голову. Дождь уже начал растворять папье-маше его лица, делая его липким и обнажая слой за слоем. Он улыбнулся Луизе, и чёрная краска вокруг глаз потекла по щекам, словно тушь.

Луиза бросила сундук между ними и упала на колени. Нащупывала вслепую, пока не нашла одну защёлку и не открыла её, скрипящую от ржавчины и грязи. Затем вторую, третью, и наконец схватила крышку обеими руками и рывком распахнула.

Внутри лежало детское тельце, свёрнутое клубком. По большей части кости, но лоскуты кожи ещё прилипали к щекам и запястьям; несколько прядей светлых волос дождь тут же приклеил к приоткрытому рту. Маленькие ручки были бережно сложены под подбородком. Маленький мальчик в выцветших синих джинсах и — это пронзило Луизу прямо в сердце — красном свитере.

«Его мать не хотела, чтобы он мёрз».

— Это ты! — закричала Луиза сквозь дождь, обращаясь к Папкину. — Это ты, Фредди!

Папкин повернул лицо от тела маленького мальчика к Луизе, затем снова к ящику. Дождь хлестал по ним, словно дубинками. Чёрная краска капала с подбородка Папкина, его черты расплывались и исчезали.

— Тебе пора уходить, Папкин, — сказала Луиза. — Пора идти домой.

Папкин дрожал на конце руки Поппи — печальная, мокрая, облезающая тварь, глядящая на собственный труп.

— Папкин не уйдёт, — произнёс он. — Папкин останется и будет играть, и играть...

— Здесь никого нет, — сказала Луиза. — Все ушли.

— Папкин настоящий! Папкин живой! — закричал он.

— Нет, — ответила Луиза, слишком уставшая, чтобы объяснять дальше.

— Почему?! — завопил Папкин.

— Потому что когда твоё тело очень, очень сильно повреждается, оно перестаёт работать, и ты умираешь, а значит — уходишь навсегда. И это случилось с тобой.

— Нет... — заныл Папкин. — Нечестно...

— Нет, — согласилась Луиза. — Нечестно.

Разрушенное, плавящееся лицо Папкина повернулось к ней на конце руки Поппи.

— Почему? — спросил он снова, и это был детский голос — потерянный, не знающий дороги домой.

В этот момент Луиза вспомнила «Бархатного кролика» и поняла, почему всегда ненавидела эту сказку. Быть любимым не значило быть живым. Люди любят множество неодушевлённых вещей: плюшевых зверей, машины, кукол. Быть живым означало совсем другое.

— Потому что ты настоящий, Папкин, — сказала Луиза. — А ничто настоящее не может длиться вечно. Вот как узнаёшь, что ты настоящий: потому что однажды ты умрёшь.

Дождь обрушился на них троих, сидящих в грязи. Наконец Папкин заговорил голосом настолько тихим, что Луиза едва расслышала его сквозь шум ливня.

— Мне страшно, — сказал он.

Луиза с трудом перешагнула через сундук и холодную лужу, растёкшуюся вокруг них, села позади дочери, притянула её к себе на колени, а затем протянула руку к мокрому, разбухшему Папкину на конце её руки. Лицо его расплылось в неузнаваемую массу, но она всё ещё различала слабые очертания глазниц, рта, подбородка, курносого носа. И потому, что была матерью, Луиза ухватила его за рукав и стянула с руки дочери, а затем натянула на собственную — ведь нельзя позволить ребёнку, ни одному ребёнку, сталкиваться с таким в одиночку.

Папкин оказался холодным, мокрым и тяжёлым, мгновенно заморозив ей пальцы до льда. И тут она почувствовала, как его крошечное тело оживает; дождь исчез, мир качнулся вбок и закружился, и вот она уже лежит на спине, глядя вверх на ясное ночное небо, исчерченное розовыми светящимися облаками.

Лёгкий тёплый ветер шелестел листвой Тик-Так-Дерева над головой. Луиза села, посмотрела рядом с собой и увидела маленького мальчика, сидящего на траве Тикиту-Вудс. Он был в синих джинсах и красном свитере. На одной руке у него сидел Папкин.

— Где Нэнси? — спросил мальчик чистым детским голосом.

Луиза не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что всё это — галлюцинация, но чёткость и всепоглощающая реальность происходящего пугали. Это казалось не просто мороком обессилевшего разума, а целым миром, простиравшимся бесконечно во все стороны — иди куда угодно, конца и края не увидишь.

— Я хочу к Нэнси, — снова сказал мальчик.

Луиза не знала, что ответить, но взяли верх инстинкты. В памяти всплыли сказки, которые мама рассказывала ей много лет назад.

— Она на Краю Света, — сказала Луиза.

— Я тебе не верю, — ответил мальчик. — И Папкин тоже. У мира нет края.

— У всего есть конец, — сказала Луиза.

— Нет, не правда! — упрямился мальчик. — Скажи, Папкин?

— Верно-верно! — пискляво прочирикал кукольный Папкин.

— А ты сходи и проверь сам, — предложила Луиза.

Мальчик ненадолго задумался, а затем поднялся на ноги.

— Мы пойдём, — сказал он. — Пойдём, Папкин.

Они уже тронулись в путь, когда мальчик вдруг остановился и обернулся к Луизе.

— А вдруг я его не найду? — спросил он, и в его голосе проскользнула тревога.

— Найдёшь, — успокоила его Луиза. — Ты всегда находишь. А если не отыщешь, Девушка-Воробей приведёт тебя домой. Потому что ты всегда возвращаешься домой, Фредди. Ты и Папкин. Любое приключение заканчивается именно так: вы оба снова в безопасности, дома с мамой и папой. И твоей сестрой.

Фредди выпятил грудь.

— Я иду домой, — сказал он.

— Ты идёшь домой, — согласилась Луиза.

Он и Папкин снова отправились в путь, но Луиза не удержалась.

— Фредди! — окликнула она.

Он остановился и повернулся.

— Когда увидишь сестру, — сказала она, — передай ей от меня спасибо.

— За что? — спросил Фредди.

Луиза не знала. Слова не находились. Да и разве выразишь это вслух? Слишком много всего.

— За всё, — выговорила она наконец. — Передай, что я сказала спасибо за всё.

Фредди пожал плечами. Затем он развернулся, и они с Папкиным пошагали дальше через Костяной Сад — в поисках Края Света.

Затем Тикиту-Вудс исчезли, гравитация с силой швырнула её вниз, и Луиза снова очутилась в реальности — промокшая и пронятая холодом до костей. Вокруг отовсюду суетились люди с фонарями — сплошное месиво из дождевиков, сигнальных жилетов и плащей. Они обступили её, пока она сидела с дочерью на руках, сжимая в правой кисти мокрую массу из ткани и бумаги, растворяющуюся в кашу. Кто-то из людей наклонился к ней — это оказалась тётя Гейл.

— Луиза? — донёсся словно издалека её крик. — Луиза!

— Я вернула его домой, — сказала Луиза. — Я вернула Фредди домой.

Затем она упала навзничь, услышала громкий всплеск от своего падения, и весь мир погас.

Луиза выскользнула из больничной палаты Поппи ранним утром, около девяти. Ей было паршиво, но впереди ждала куча дел. Ей нужно было увидеть дом. Убедиться во всем своими глазами.

Когда она подъезжала к дому, мимо пронесся золотистый ретривер — он бежал по улице, держа в пасти что-то яркое и болтающееся. Луизе потребовалось время, чтобы понять: это одна из маминых кукол. Луиза медленно выбралась из машины и пошла через двор.

Полицейские уже уехали, но оставили после себя желтую ленту оцепления, привязанную к колоннам крыльца и обмотанную вокруг калитки. Луиза перелезла через забор, стараясь не задеть ленту, и посмотрела на разгром во дворе.

Мамины куклы валялись повсюду — изорванные в клочья разноцветные тряпки покрывали грязь от одного края двора до другого. Дождь окончательно их доконал. Полицейские и медики топтались по ним всю ночь, довершив разрушение. Одни куклы были втоптаны в грязь, другие разорваны на части, из них клочьями лез наполнитель. Самая большая куча лежала лицом вниз в нескольких шагах от ямы, которую выкопали они с Пауком. Полицейские разрыли ее еще сильнее, превратив в огромный котлован.

Все, что создала мама, все, чему она посвятила жизнь, все, что имело для нее значение, — всё было уничтожено. Куклы были маминой жизнью. Папкин был маминой жизнью. И теперь их не стало. Как и самой мамы. Луиза зарыдала.

Она плакала, потому что наконец осознала: время движется только вперед, как бы сильно мы ни хотели обратить его вспять.

«Нечестно», — услышала она протестующий писк Папкина внутри себя.

— Нет, — тихо прошептала Луиза, пока слезы текли по щекам. — Нечестно.

— Простите, — раздался резкий голос за её спиной.

Луиза медленно повернулась. Каждая косточка скрипела и стонала от боли, слезы застилали глаза. На той стороне забора стоял мужчина в жесткой куртке и спортивных штанах, протягивая руку. В ней болталась одна из изуродованных маминых кукол — Мяу-Мяу.

— Не хочу показаться грубым, — буркнул он, — но ваш мусор растащило по всему моему двору.

Луиза смутно узнала в нем одного из новых жильцов старого дома Митчеллов. Какое-то карьерное семейство: то ли финансисты из Уэстчестера, то ли айтишники из Залива. Она выдавила из себя улыбку сквозь слезы.

— Я сейчас всё уберу, — сказала она.

Луиза достала телефон, нашла номер в списке последних вызовов и нажала на него.

— Мистер Агуттер, — произнесла она. — Это Луиза Джойнер... Да... Да, знаю, что рано... Боюсь, наше знакомство началось не лучшим образом... Мы бы очень хотели, чтобы вы приехали как можно скорее... Это было бы замечательно. И еще кое-что: вы занимаетесь расчисткой участков?

Когда врачи разрешили забрать Поппи домой, Луиза спустилась к машине за спортивной сумкой. Она села на край больничной койки Поппи, держа сумку на коленях.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Поппи одновременно кашлянула и кивнула. Луиза приложила ладонь к ее лбу — так всегда делала мама, когда Луиза болела. Врачи сказали, что легкие Поппи чистые, прописали курс антибиотиков, и Луиза понятия не имела, что из произошедшего помнила дочка. Но возвращение домой было первым шагом.

— Ты рада? — спросила она.

— В Сан-Франциско? — переспросила Поппи.

— В Сан-Франциско, — подтвердила Луиза.

Она расстегнула сумку, достала Хеджи-Хогги и усадила его на кровать напротив Поппи. Затем вытащила Красного Кролика, Буффало Джонса и Дамбо, расставив их в ряд.

— Это мои друзья. Они были со мной, когда я была такого же возраста, как ты, — сказала она.

Поппи уставилась на них.

— Как их зовут? — спросила она, не поднимая глаз.

Луиза представила Поппи своих детских друзей.

Она нашла их в доме: они прятались в ее спальне, сбившись под кроватью. Луиза не помнила, видела ли их той ночью, да и не верила, что они способны причинить вред, — они выглядели такими напуганными и одинокими. Она отмыла их — духовную грязь счистила Барб, заверив, что беспокоиться не о чем, а физическую Луиза отмыла мылом «Си-Айленд».

— Теперь они твои друзья, — сказала Луиза. Поппи осторожно протянула руку, потянула Красного Кролика за ухо, прижала к животу и потянулась к Буффало Джонсу. — Но тебе придется о них заботиться. Они никогда не бывали в таких больших городах, как Сан-Франциско.

Когда Луиза была маленькой, мама любила ее безоглядно и безоговорочно. Луизе же это умение — любить кого-то просто так — далось не сразу. На этих мягких игрушках она впервые училась любить тех, кто не всегда может ответить взаимностью. На них она училась заботиться о ком-то, кто полностью от тебя зависит. Они были страховочными колесиками для ее сердца, и теперь настала очередь Поппи.

Теперь Поппи предстояло держать их в чистоте, окружать любовью и теплом, а однажды, возможно, передать своим детям, или крестникам, или детям лучшей подруги. А может, и нет. Может, она перерастет их раньше. Но как бы то ни было, Луиза свой долг выполнила. Теперь черед Поппи.