У Юрия Павловича Спегальского была замечательная внешность. При первой же встрече с ним запоминались исполненное достоинства лицо, живой взгляд и потом уже — большая окладистая борода, яркая нарядная рубашка, вышитая русским орнаментом и опоясанная шелковым поясом. Надевал он изредка и русские смазные сапоги. В облике Юрия Павловича были яркие, колоритные черты, которые непроизвольно заставляли обращать на него внимание. Недаром известный советский художник К. И. Рудаков, покоренный одухотворенным обликом Спегальского, одно время буквально ходил за ним по пятам — уговаривал позировать для своей картины о князе Александре Невском. Кто знает, прояви художник побольше настойчивости — и остались бы интереснейшие графические или живописные работы!

Может быть, многим, знавшим Юрия Павловича, его броская внешность порой даже мешала увидеть внутренние, глубинные пласты человеческой натуры. Возможно, Спегальский догадывался об этом и тонко пользовался таким обстоятельством: в это время он имел возможность спокойно рассмотреть и оценить собеседника.

Истинная притягательная сила Юрия Павловича заключалась, однако, не во внешнем облике, а совсем в другом — в живой, умной, по-настоящему народной речи, в таланте рассказчика, в доброте и рассудительности, в спокойствии и внутренней сосредоточенности духовно и физически сильного человека, в глубокой эрудированности историка древнерусской культуры.

Но были и другие, какие-то более тонкие и более мелодичные струны души Спегальского. Псков был для Юрия Павловича его прозрением, его любовью и огромной творческой радостью. Его отношение ко всему псковскому было отмечено печатью высокой поэзии и трогательной заботы: все, что вредило облику города и его памятникам, вызывало у него боль и протест. За сохранность архитектурного и культурного наследия в Пскове Ю. П. Спегальский боролся всю жизнь, боролся упорно и бескомпромиссно. Он сам обозначил цель своей жизни и всеми силами стремился осуществить ее, ибо видел в том долг ученого и гражданина.

Нам посчастливилось быть знакомыми с Ю. П. Спегальским с 1962 года, в пору его работы в Ленинградском отделении Института археологии АН СССР. К этому времени он прошел большой жизненный путь, на котором были не только успехи, но и разочарования. Впереди, однако, оставались надежды, осуществление которых представлялось ему вполне реальным. Порой казалось, что Спегальский одет в какую-то прочную легкую броню, он мог быть ироничен, мог подшутить над собой, над товарищами по работе. Но наступали минуты — и отчетливо становилось видно, как легко раним этот человек, как близко принимает он к сердцу судьбы псковской старины.

Уже более десяти лет как исследователя нет среди нас, но продолжают жить его статьи, книги. В дневниковых записях, в письмах Юрия Павловича по-новому раскрывается образ крупнейшего исследователя Пскова. Сейчас рукописи, чертежи, письма ученого бережно хранятся в архиве, а произведения художественного ремесла — в квартире-музее Ю. П. Спегальского в Пскове. В этом неоценимая заслуга вдовы ученого, Ольги Константиновны Аршакуни.

Проходят годы, и яснее необходимость осмыслить сделанное Ю. П. Спегальским, ибо все, чем он занимался, находится в самой тесной связи с тем, что делается сегодня в реставрации памятников и еще необходимо сделать. И в этом актуальное значение его научного наследия.

Среди исследователей псковского зодчества Юрий Павлович Спегальский был первым, кто глубоко раскрыл новые, ранее не замечавшиеся стороны народной зодческой мудрости, что явилось ценнейшим вкладом в изучение архитектурного наследия нашего парода. Ученый был тонким и благодарным истолкователем творческих методов псковских мастеров, он постоянно раскрывал и оберегал созданное ими на родной земле. В этом сказалась основная черта его исследовательской и общественной деятельности, высокая гражданственность.

Первые запомнившиеся впечатления детства — большой старинный дом с садом. Стол отца; на столе краски, карандаши, чертежные и рисовальные принадлежности. И все это можно брать в руки, можно рисовать красками, карандашами, трогать инструменты отца, мять в слабых детских руках теплую вязкую глину.

Память об отце... Позднее Юрий Павлович напишет в автобиографии: «Отец — Павел Константинович Спегальский, строительный рабочий, мастер-лепщик». Конечно, Павел Константинович был не просто строительным рабочим — он являлся высококвалифицированным мастером. Его ищущей творческой натуре не чужда была самостоятельная работа художника и проектировщика. Известно, что первоначальная лепка на здании нынешнего драматического театра имени А. С. Пушкина в Пскове выполнена Павлом Константиновичем Спегальским. Сохранился проект бани, выполненный им акварельными красками. Сам Юрий Павлович говорил, что ему известно не одно здание в Пскове, которое декорировал его отец.

Образ отца воплотил все самое светлое и доброе. Не очень ясные, отрывочные воспоминания об этом человеке позволяли тем не менее Ю. П. Спегальскому всю жизнь считать отца «самым лучшим из всех людей на свете». Детские воспоминания — полуявь и полусон, они, как сплетение солнечных лучей, продолжали на протяжении многих лет согревать и взрослого человека. Образ отца прочно слился в детской памяти с задорной работой каменщика. Даже испачканные известью фартуки и инструменты возбуждали у подростка воспоминания об отце. Не потому ли работа каменщика стала для Юрия Павловича, как он говорил, не только его «первым университетом, но и своего рода священнодействием на всю жизнь»?

Детство кончилось сразу — словно кто-то оборвал туго натянутую звучную струну: шел 1914 год. Павел Константинович Спегальский уехал на фронт. Тысячи мобилизованных псковичей скопились на железнодорожном вокзале, ожидая отправки эшелонов. На том самом вокзале, на котором три года спустя, в ночь со 2 на 3 марта 1917 года, Николай II подпишет акт об отречении от российского престола. Павел Константинович не вернулся в свой старинный дом в Пскове — он погиб.

Потом в доме поселился другой мужчина, и мальчику была уготована доля пасынка. Между отчимом и пасынком сложились трудные отношения. Возможно, в этом в какой-то мере виновата была и его мать. А может быть, обостренная память подростка с неумолимой жестокостью противопоставляла обыденности и размеренности жизненного бытия отчима-врача романтический образ отца-художника? Порой жизнь была просто невыносима. Возникали перебранки, отчим рвал акварельные и карандашные рисунки, сделанные подростком. Мать молчала... Единственным светлым пятном в жизни мальчика в этом большом, но уже опостылевшем доме оставалась бабушка — маленькая, сухонькая и легкая, как воздух, добрая старушка. Дело шло к конфликту. Сцена объяснения с отчимом была бурной, и подросток ушел из дома... Он унес с собой не только воспоминания об отце, но и его инструменты и рисунки. Эти вещи стали его «наследством».

В автобиографических записках Юрия Павловича это событие обозначено кратко, как в летописи: «Лето 1925 года — уход из дома. Самостоятельная жизнь, работа каменщиком». Спегальский поселяется, если можно так сказать, в руинах старинного каменного дома XVII века — «дома Печенко», убрав строительный мусор и отремонтировав одну из комнат.

Поражает зрелость 16-летнего юноши: он твердо знает, чего хочет (походить на отца), какого рода деятельность его влечет (строителя) и что он любит (Псков). Можно полагать, что именно в те ранние годы закладывались основные черты Спегальского как сильной и колоритной личности. Да, поражает, как среди жизненных передряг, материальных лишений и неустроенности бытия он научился быть скромным и возвышенным! Четко определен нравственный идеал. Для Юрия Павловича — это прежде всего человек труда. Вот они, псковские каменщики: крепкие, уверенные в себе; в рабочих фартуках, за опояски засунуты лопаточки-мастерки и кирочки — молоточки для отески камня. Такими видит их Ю. П. Спегальский, описывая живописное произведение кисти Л. К. Плахова «Портрет каменщика»: «Веселая улыбка на губах и в глазах, лицо спокойное, даже чуть-чуть насмешливое. В глазах какое-то сознание своего превосходства. Смышленость и ясность ума, бодрость и здоровье, общительность и добродушие, умение постоять за себя, смелость, прямота — все это так и написано на его лице». Работа каменщика приносила моральное удовлетворение, она же давала и средства к самостоятельной жизни. Из записей: «1927 г. — поступление в артель Колышкина; К. объясняет, как класть портал». Можно предполагать, что, работая в артели Василия Лаврентьевича Колышкина, Спегальский постигал свои первые «строительные университеты».

А рядом лежал величавый старинный Псков — город, который останется для Юрия Павловича на всю жизнь самым любимым на свете.

В 1925 году Спегальский впервые провел раскопки, в буквальном смысле этого слова, в «доме Печенко» и нашел много изразцов XVII века. Любовь к псковской старине все больше захватывает юношу. Уже в 1927 году при школе №1 второй ступени в Пскове действует организованный им ученический кружок краеведения, в котором Спегальский делает доклады по материальным памятникам Пскова. Один из докладов был взят для опубликования в сборнике Псковского общества краеведения — «Познай свой край» (выпуск 3). Первые шаги самостоятельной исследовательской работы произвели на юношу сильное впечатление. Выбранные из строительного мусора фрагменты старинных псковских печных изразцов казались «окнами» в давно ушедший мир.

Письма... Мы еще часто будем обращаться к письмам Юрия Павловича Спегальского, — письмам умным и страстным, порой печальным и нежным, а то и насмешливым, ибо в письмах раскрылись те стороны его личности, о которых трудно было догадаться.

15.01.1967 г. (из письма к Ю. И. Бродскому, другу детства): «Сегодня мне снился сон, очень-очень яркий, а самое главное такой, о каком я мечтал уже много лет, — приснилось, будто я забрался с какими-то еще мальчишками в заброшенное строение XVII века и в развороченной стене нашел набросанные внутрь стены, в кладку, как мусор для заполнения, изразцы XVII века и даже посуду. Там была даже расписная бутыль. Я с жадностью вынимал эти драгоценности, а в голове была только одна мысль — как бы не упустить чего, не забыть какого-либо рисунка, не оставить чего-либо, не забыть подмеченной связи между разными кусками. Утром я стал думать и пришел к заключению, что те дни лета 1925 года, когда я выкапывал обломки печи внизу «дома Печенко», и некоторые дни лета 1926 года, когда я охотился за такими обломками, клеил их и рисовал, — были счастливейшими днями моей жизни, и это, конечно, не просто потому, что мне было интересно это занятие, как какая-то игра. Очевидно, это занятие оказалось именно тем, что глубоко соответствовало всей моей натуре».

Ю. П. Спегальский самостоятельно пришел уже в те годы к мысли о необходимости углубленного натурного исследования памятников псковской старины. В том же письме он писал далее: «Все же перебирать старые рисунки и чертежи — это не то, что вынимать черепки на месте, искать их, исследовать здания в натуре, ощупывать древние стены, находя их остатки и детали утерянных частей. В рисунках уже не найдешь ничего неожиданного, такого, что повело бы мысль в совсем новую сторону, не найдешь чего-то совершенно нового, о чем не мог и подразумевать. А в натуре — всегда можно, и именно это придает особенный интерес и вкус работе настоящего исследователя. Исследование памятников можно уподобить чтению книги...»

Первые шаги самостоятельных исследований, опьяняющий «вкус» первых, пускай еще скромных результатов, первые страницы по существу никем не прочитанной «книги» о Пскове. И опять зрелое решение: уехать на учебу, не оставаться интересующимся любителем-краеведом, а овладеть основами архитектурной науки. В 1928 году Ю. П. Спегальский поступает на архитектурный факультет Академии художеств. Однако в 1929 году, в связи с реорганизацией академии и ликвидацией архитектурного факультета, Ю. П. Спегальский переводится в Ленинградский институт инженерно-коммунального строительства, который и оканчивает в 1936 году по специальности — проектирование жилых и общественных зданий. Ю. П. Спегальский мог бы окончить институт еще в 1933 году, однако болезнь и другие причины побудили его на время прервать учебу и вернуться в Псков. В Пскове — опять работа каменщика, осмотр старинных построек, мечты, впечатления... и, несомненно, планы.

1930-й год (из письма к Ю. И. Бродскому): «Я ничего не делаю. Летом не вставил стекла в своей комнате, не починил двери, теперь страдаю от своей дурости. В голове сумбур от наплыва псковских впечатлений. Целую тучу чувств навевает каждый раз Псков. Видно, я по гроб так и останусь псковским патриотом. После Ленинграда меня привел в умиление мягкий псковский ветерок и пушистый снег, покрывший все здоровым слоем. Никогда не представлял, с каким удовольствием можно лазать по снежным сугробам. Но самое ценное для меня — это псковские рынки и ярмарки! Большой псковский рынок, деревянная или конная ярмарка — это зрелище, которое для меня в тысячу раз сильнее лучшей картины Рериха. Общая картина замечательная. Детали попадаются тоже интересные. Расписная посуда, сундуки, попоны, кафтаны, рукавицы, пояски и прочее! Черт знает, какие стильные есть вещи, целый ходячий музей. Если бы изучить досконально хоть один большой псковский рынок, то материал остался бы незаменимым! А сколько этих рынков в году?!»

Спегальский ошеломлен этим настоящим «хороводом» народного творчества, глубины которого постепенно открывались ему во многом. Он запоминает узоры рукавиц и поясков («Зарисовал по памяти больше 25 узоров рукавиц»), сожалеет, что не может сфотографировать и части увиденного. Мечтает о том, что сделает росписи в «доме Печенко», в руинах которого живет: «Обдумываю фрески. Хочу отказаться от прежних тем композиций и наполнить весь наш сводчатый зал исключительно сценами хозяйничания Кудекушки и его компании в год его господства над Псковом.

Словом, роспись будет сделана по эскизам авторитетнейшего лица, таинственного маэстро, самого высокого знатока Пскова в прошлом, профессора псковских рукавиц, доктора расписных горшков и пр. и пр. Стиль фресок не должен расходиться с характером дома. Но сделать их «под древние фрески», в иконном стиле было бы не только смешно, но и позорно. Все-таки не способен же я на «реставрации» в духе «реставрации XIX века», в утвержденном русском стиле.

В композиции, рисунке, цвете, фигурах, их движениях и пропорциях, в типах лиц и архитектуре нужно найти и дать что-то существенное, характерное для Пскова. Найти существенно характерные черты крестьянства, так как Кудекушкина революция была в конце концов крестьянской.

Фрески должны сочетаться неразрывно с архитектурой всего здания и самого зала, в котором были написаны.

...Переезжай ко мне. Вставлю двойные рамы, двери закончу новые, и тогда будем населять Печенкины палаты зимой и летом... Будут к нам приезжать гости... Дивны дела твориться будут».

Какое прекрасное восприятие жизни молодым человеком в двадцать лет! Тут изложена по существу целая программа деятельности. Изложена с молодым задором и верой в то, что она будет выполнена. Несомненно, Юрий Павлович обладал ценнейшим врожденным качеством — необыкновенной остротой эмоционального восприятия, и эта острота не притупилась, не сточилась в нем на протяжении всей жизни — он так и не «привык» к Пскову! Этот необыкновенный город волновал, радовал, беспокоил его постоянно, наяву и во сне.

Через 35 лет, осенью 1965 года, он напишет тому же адресату: «Теперь уже о лени нет и речи — неделями, месяцами и годами (долгими ли?) приходится корпеть над тем, что надо сделать в жизни (и все равно — не успеешь!). Изразцы, печки, киоты, интерьеры псковских палат, книги о псковских каменщиках, о древнем русском жилище, виды древнего Пскова, картины его жизни — все это требует — сделай, сделай меня скорее, неужели ты так и уйдешь, не породив нас, не дав нам жизни? И я чувствую, что не сделать что-либо из этого — предательство с моей стороны, смертельное предательство по отношению к тому, что я люблю. И сижу. Но какой темп исполнения моих замыслов! Чтобы сделать все, нужны десятилетия!»

Да, как всегда по отношению к Пскову, Юрий Павлович оставался максималистом. Чтобы завершить все задуманное им, нужны были бы не десятилетия, а гораздо больший срок. Никто еще не знал и не мог предполагать тогда, что жить ученому (а значит, думать и писать о Пскове) оставалось немногим больше трех лет. Но мы опередили время — ведь шел только 1936 год.

С дипломом архитектора Ю. П. Спегальский поступает в Ленинграде на работу в инспекцию по охране памятников и приступает к деятельности, к которой по существу и готовил себя, — практической реставрации памятников старины в Пскове. Дело в том, что реставрационные работы в Пскове до войны проводила Ленинградская государственная инспекция охраны памятников — ГИОП.

Обстановка, методы и характер реставрационных работ в Пскове в то время разочаровали его. Опыта и знаний у реставраторов было недостаточно. Работа шла из рук вон плохо. Памятники русской старины для Ю. П. Спегальского всегда были священны. Мириться с тем, как велись реставрационные работы на Гремячей башне и в «доме Яковлева», он не хотел. Однако через год Спегальскому пришлось уйти: слишком ершистым и непокладистым он оказался для многих. Может быть, кто-нибудь другой на его месте уехал бы, махнул рукой — «лбом стену не прошибешь!».

Пожалуй, с этого периода и до конца жизни Спегальского непреклонно звучит нота высокой гражданственности в его позиции реставратора, ученого, художника. В 1939 году Ю. П. Спегальский обратился в Совет Народных Комиссаров с просьбой помочь ему снова стать псковским реставратором. В 1939—1940 годах он вновь руководит реставрационными работами — на этот раз по «дому Яковлева». Снова производственный конфликт. Местное начальство опять отстраняет его от руководства реставрационными работами.

Началась Великая Отечественная война, которая сразу переменила весь ход жизни. Личные заботы и неурядицы отошли далеко на задний план. Родные города и поля превращались в арену кровопролитных сражений. Враг стоял уже у ворот древнего Пскова.

Вернувшись в Ленинград, Ю. П. Спегальский в бригаде архитекторов отдает свои силы, умение и знания блокадному городу. Ведутся работы по обмеру и фиксации архитектурных памятников, не имевших ранее документации, уже поврежденных во время артиллерийских обстрелов и бомбежек, по обмеру тех деревянных памятников архитектуры, которые могут погибнуть во время пожаров или быть разобраны на дрова в тяжелое блокадное время.

Архитекторы разрабатывали проекты защиты и укрепления наиболее ценных скульптурных групп. Под руководством архитекторов Н. В. Баранова, М. В. Морозова и А. И. Наумова был разработан генеральный план маскировки Ленинграда. С. Н. Давыдову поручили руководить специальной бригадой, которая должна была маскировать высотные точки Ленинграда. В состав сформированной бригады верхолазов вошли альпинисты и архитекторы: О. Фирсова, М. Шестаков, Л. Земба, М. Бобров, Т. Визель, В. Захарова, Н. Милорадов и Ю. Спегальский. На огромной высоте ослабевшие люди стояли на шатких опорах — досках, подвешенных на веревках, и специально сшитыми из мешковины чехлами укрывали купол Николы Морского, шпиль главного здания Адмиралтейства, купол Инженерного замка, шпиль колокольни Иоанна Предтечи на Лиговке и главки на Петропавловском соборе.

Из воспоминаний архитектора В. И. Пилявского: «На территории Адмиралтейства за войну разорвалось более 70 бомб и снарядов. Группа из 15 «эксплуатационников» на ходу пыталась устранять повреждения: чинили крыши, закладывали трещины, замуровывали окна, меняли размороженные трубы. Здесь трудился молодой Дмитрий Алексеевич Соломин и выполнял каменные работы «понавыкший каменотесной хитростью» архитектор Юрий Павлович Спегальский. Юрий Павлович одновременно выполнял обязанности верхолаза: укрывал шпиль Адмиралтейства, участвовал в маскировке куполов Иоанна Предтечи на Лиговке и Михайловского замка». Эти воспоминания опубликованы в книге «Подвиг века» — так назывался сборник, выпущенный Лениздатом в 1969 году.

Темный, тревожный город. Первая блокадная зима. Уходят последние силы, все труднее принимать участие в верхолазных работах. Многие товарищи-верхолазы совсем ослабели... И вот Спегальский, облачившись в верхолазное снаряжение, один совершает опасный подъем на купол церкви Екатерины (на Васильевском острове) с целью устранить повреждения от прямого попадания вражеского снаряда. Метр, еще метр, отдых, еще метр... Не от высоты, а от недоедания кружится голова, ноги становятся ватными. Потом, выполнив там, наверху, работу, Юрий Павлович спустится вниз и, ослабев, упадет в снег и скажет сам себе: «Все... Верхолазные работы для меня — пока закончились».

Зима 1941/42 года — самая страшная. Спегальский от истощения почти не мог ходить... Но он чувствовал, что еще может рисовать! «Подробности прошлой жизни памятников, яркое представление о их былом виде, убранстве, о характере их использования, о людях, личные особенности которых отразились на их архитектуре, представления об обычаях и взглядах, выразившихся в характерных чертах отдельных памятников, — все, что дается исследованием в результате проникновения в изучаемый предмет, делает рассказ о нем (о Пскове. — Авт.) живым и увлекательным» — так напишет Юрий Павлович позднее. А тогда, в те страшные дни боренья между жизнью и смертью, родилась и была полностью осуществлена идея создания большой серии рисунков о Пскове XVII века. Так рождались рисунки художника Спегальского, о героическом поведении которого даже среди видавших виды ленинградских архитекторов ходили в то время легенды.

Псков. Довмонтов город. Рис. Ю. П. Спегальского.

В Доме архитектора на улице Герцена в дни блокады собирались оставшиеся в живых ленинградские ученые. Приходил сюда и Ю. П. Спегальский. Он рисовал. Красками писать было невозможно — в нетопленой комнате вода быстро превращалась в лед. Рисовать можно было только цветными карандашами. Было плохо видно — мигалка едва-едва освещала краешек стола. Замерзали руки, приходилось часто отогревать дыханием непослушные пальцы...

Под карандашом художника как будто оживал образ города-воина, бессчетное число раз принимавшего удары недругов и отвечавшего им всегда с мужественным достоинством. Но не сражения, не эпизоды военной истории Пскова увлекали воображение блокадного художника. Город в своей первозданной красоте раскрывается через памятники архитектуры. В рисунках нет ничего фантастического, полностью отсутствует исторический вымысел, но они менее всего похожи на рассудочные штудии архитектора-реставратора. В каждом из них проступает любовное отношение к родному городу и его истории, рисункам веришь и как документальному свидетельству историка-реставратора, и как художественному произведению.

Ю. П. Спегальский не занимался стилизацией под старину. В его рисунках есть особого рода реализм, порожденный точным знанием и страстным желанием вдохнуть жизнь в свои реконструкции прошлого. Сквозь легкий цветовой флер проступают зыбкие, но до странности похожие «на самих себя» уголки древнего Пскова, его храмы, купеческие палаты, грозные каменные стражи — башни и стены. В этом нет ничего мистического. Просто Ю. П. Спегальский счастливо соединял в себе дар историка и поэта, внимательного аналитика и вдохновенного художника.

Потом, после войны, мысли Ю. П. Спегальского о Пскове, о его роли в истории русской культуры приобретут отточенную законченность: «Псков является исключительным городом, как комплекс сохранившихся памятников русской архитектуры — и церковной, и крепостной, и гражданской — он не имеет себе равных. В изучении русской допетровской гражданской архитектуры градостроения Псков будет играть особую роль, так как он сохранил очень большое по сравнению с другими древними городами количество памятников гражданской архитектуры и до некоторой степени сохранил особенности и следы его старой планировки и композиции».

В большую серию рисунков Ю. П. Спегальского «По Пскову XVII века» вошли бытовые сценки, а также основные памятники древнепсковской каменной архитектуры. Патриот верил в победу советского народа, верил, что родной Псков будет скоро освобожден и его знания историка архитектуры, опыт и руки каменщика потребуются для восстановления крупнейшего центра русской национальной культуры.

Окончится война, и древний Псков придется возрождать. Каким быть городу? «Псков социалистический, а тем более будущий Псков коммунистического общества мыслится как город высокой культуры. Но высокая культура измеряется также и пониманием интересов науки, пониманием искусства и красоты, сознательным отношением к наследию прошлого. Таким образом, в условиях Пскова вопрос сохранения памятников, их включения в общую композицию, в систему городских улиц, их выявления, их реставрации, их содержания в порядке неизбежно является важным для жизни города». Эти слова Юрий Павлович произнесет позднее, в докладе, сделанном в январе 1953 года в Ленинградском отделении Союза советских архитекторов на тему «По вопросу о состоянии дела охраны и реставрации памятников архитектуры в г. Пскове» — на основании проведенного по поручению союза обследования.

Троицкий собор конца XV — начала XVI в. Рис. Ю. П. Спегальского.

Что знали тогда о разных путях сохранения памятников старины в черте города? Идея создания музеев под открытым небом впервые в Европе была высказана еще в конце XVIII столетия. В 1770 году швейцарский ученый Чарльз Бонстеттен предложил в Королевском парке Северной Зеландии наряду с этнографическим материалом выставлять и крестьянские жилые дома. В XIX — начале XX века появились историко-культурные и архитектурно-строительные этнографические музеи. Но как превратить Псков в такой «музей», в котором бы сохранилось максимальное количество памятников старины и они не мешали бы функционировать сложному организму современного города? Можно с уверенностью сказать, что общие контуры обширного и детального плана реставрации и музеефикации древних архитектурных памятников Пскова выкристаллизовались у Спегальского уже в 1943 году. «Думая о Пскове, о его восстановлении, которое должно было наступить после войны, думая об этом еще в 1941—1942 гг. и прикидывая всяческие вариации и возможности, я самостоятельно пришел не к идее, а, к так сказать, псковскому варианту идеи сохранения остатков старины в современном городе путем создания архитектурных заповедников».

Темный зимний вечер 1942 года. По переулку медленно, часто останавливаясь, идет человек. Адреса он уже не может вспомнить. Он идет только потому, что хочет жить и должен найти квартиру, где бывал раньше. Пройдены еще 100, еще 50 метров... Внутренний «компас» довел Ю. П. Спегальского до знакомой двери, но постучать сил уже не было. Его давнишний приятель, известный ленинградский архитектор В. М. Савков, и его супруга много лет спустя рассказывали, что открыли дверь, услышав на площадке какой-то шорох. Они втащили замерзающего Юрия Павловича в комнату, дали ему кипятку... Жизнь продолжалась.

Ю. П. Спегальский не стал ждать, пока его позовут работать в родной город. Еще в 1943 году он написал письмо академику И. Э. Грабарю с просьбой после освобождения Пскова направить его на восстановление псковских памятников. И вот в 1945 году Спегальский вновь в Пскове. Он отлично понимает и убеждает других, что успешное выполнение работ по восстановлению и необходимой реставрации памятников невозможно без прочной материально-технической базы, без специальной организации. Такой организацией, по мнению Юрия Павловича, должна быть проектно-реставрационная мастерская.

Постановлением Советского правительства от 1 ноября 1945 года Псков был включен в число 15 старейших русских городов, которые подлежали первоочередному восстановлению. Предстояло выполнить гигантский объем восстановительных работ. В 1946 году усилия ученого увенчались первым успехом — в Пскове была организована первая в его истории проектно-реставрационная мастерская, а ее руководителем стал Ю. П. Спегальский. Да, мастерская была создана, но не было кадров реставраторов, не было необходимых помещений и строительного оборудования, не хватало материалов, рабочей силы. На первых порах вместо 20 человек, необходимых для реставрационной мастерской, было выделено лишь двое. И какое трудное это было время! Люди в городе ютились в подвалах и землянках. Разрушены были практически все промышленные предприятия, все мосты через Великую и Пскову, все предприятия коммунального хозяйства. Юрий Павлович ходил буквально по дворам — он собрал из своих друзей группу каменщиков и плотников и организовал первую реставрационную бригаду рабочих-исполнителей.

Послевоенные годы работы Ю. П. Спегальского в Пскове были необычайно плодотворными: проведено тщательное натурное обследование памятников, созданы проекты для реставрации их первоначального вида. В эти годы огромная работа была сделана «впрок» — как для научных исследований, так и для практической реализации. Мысли по восстановлению Пскова, реставрации его памятников обрастали научной и технической документацией.

29 декабря 1945 года было принято постановление областного Совета депутатов трудящихся о проекте генеральной планировки Пскова. В «Основных положениях генплана города Пскова» (приложенных к постановлению) было сказано, что «город Псков восстанавливается как административно-политический, хозяйственно-культурный и промышленный центр Псковской области и как центр уникальных памятников древнерусского зодчества». В разделе «Строительное зонирование» особо указывалось, что надлежит «центральную часть города, в которой сосредоточено подавляющее количество памятников древнерусской архитектуры, рассматривать как зону особого режима застройки. Застройку или снос зданий в этой зоне производить только по согласованию с органами охраны памятников архитектуры. Микрорайоны города, застроенные зданиями, представляющими особую историко-художественную ценность, в границах, указанных в приложениях к настоящему пункту, считать особыми зонами с созданием в них соответствующего режима застройки и благоустройства. Воссоздать намеченные проектом исторические проезды и проходы, связывающие в единую систему расположенные здесь памятники архитектуры».

Итак, предложения по составлению проекта охранных зон, выдвинутые Ю. П. Спегальским, были включены в последний вариант проекта генплана, над которым работали ленинградские архитекторы во главе с Н. В. Барановым. Начинали получать практическое осуществление планы Ю. П. Спегальского, над которыми он так много думал в годы войны. Благодаря его проектам, установившим очень своевременно охранные зоны, были сохранены наиболее ценные фрагменты древней планировочной системы и целые комплексы памятников архитектуры. Памятники были выведены из задворков и включены в общую систему площадей и улиц города.

Но эти первые плоды дались нелегко.

Следует заметить, что первый вариант проекта генплана не учитывал сохранение древних градостроительных участков с их фрагментами планировки — улицами, площадями, с памятниками архитектуры. Ю. П. Спегальский горячо отстаивал свои убеждения: «Мы должны не только восстановить памятники Пскова... но и возродить красоту Пскова, чтобы он был именно Псковом, чтобы не померкла именно его красота, ему одному присущая... Можно ли восстанавливать Псков, создавать его новую архитектуру, не учитывая его замечательного прошлого? Это было бы непростительной ошибкой».

Ю. П. Спегальский предлагал тогда путь живой градостроительной связи новой планировки и новой застройки с сохранившимися остатками планировочной системы древнего Пскова, а потому настаивал на необходимости глубокого и всестороннего изучения проектировщиками — ленинградскими архитекторами — подлинного облика Пскова, прежде чем приступать к его перепланировке. Он призывал их провести научный анализ всех имеющихся материалов, относящихся к архитектуре Пскова: «Без выявления характерных черт города, выявления его памятников и включения их в композицию всего города невозможно решить планировку и застройку Пскова с наибольшим архитектурно-художественным эффектом».

И эту кропотливую работу по изучению исторических материалов, относящихся не только к развитию планировки, но и к тем изменениям, которым она подвергалась в XVIII веке, Ю. П. Спегальский провел сам. Работа над вторым вариантом проекта генплана проходила уже па основе использования научных материалов Ю. П. Спегальского и при его непосредственной консультации.

Предварительное исследование древних планов Пскова, их тщательное сопоставление и особый анализ плана 1778 года, который наглядно показал размеры ущерба древней планировки, изучение происходивших в течение столетий нивелировок рельефа — все это было принято во внимание Ю. П. Спегальским при определении охранных зон в его «псковском варианте». Проектом Спегальского охранных зон было положено в 1945 году начало научного подхода к реконструкции древнего города. В дальнейшем, в разработанном им детальном проекте планировки охранных зон, или архитектурных заповедников (1946—1947 гг.), были даны и первые формулировки строительных режимов зон охраны памятников и впервые разработаны охранные мероприятия.

Предложения Ю. П. Спегальского вошли в генплан 1945 года, но, как считал он сам, они составили лишь малую часть того, о чем он мечтал.

Работая над проектом детальной планировки архитектурных заповедников, Ю. П. Спегальский воплотил в нем глубокие теоретические основы дела охраны памятников и их реставрации. Это был довольно объемистый труд: «Пояснительная записка к проекту планировки архитектурных заповедников в г. Пскове. 1946—1947 гг.» Документ этот заслуживает особого внимания, ибо представляет собой уникальный проект сохранения и музеефикации памятников старины в функционирующем организме большого современного города. В «Пояснительной записке» Ю. П. Спегальский уточняет намеченные в схеме генплана воссоздаваемые древние площади и улицы, решает также вопросы планировки особых микрорайонов города и охранных зон у памятников и, что очень важно, связывает эти территории в единую логическую систему. «Интересы охраны и изучения памятников и интересы красоты города и сохранения его характера древнего русского города, требующие восстановления некоторых древних улиц и площадей и создания в городе архитектурных заповедников, не вступают в противоречие с утилитарными, санитарно-гигиеническими или экономическими интересами города в целом»,— писал ученый. По предложению автора на территории города устанавливались архитектурные и архитектурно-археологические заповедники трех групп.

К заповедникам первой группы относились «территории, сохранившие памятники архитектуры и археологии как над землей, так и под землей, не имеющие или почти не имеющие новой застройки и имеющие большое архитектурно-археологическое значение и интерес». К таким заповедникам были отнесены: Кремль, Довмонтов город, Гремячая гора и Волчьи Ямы, Пески и Городец.

К заповедникам второй группы отнесены участки застроенных территорий, на которых имеется сосредоточение памятников архитектуры: на Полонище, в Петровском конце, на Запсковье и Завеличье, а также охранные зоны у отдельно стоящих памятников архитектуры.

К заповедникам последней, третьей группы Ю. П. Спегальский отнес «все древние улицы, сохранившие конфигурации и рельеф и не имеющие (или почти не имеющие) древних зданий. Такие улицы сами по себе являются памятниками древней планировки Пскова и должны быть сохранены. Сохранить их можно только при условии особой их застройки». К таким улицам автор отнес бывшую Бармиху на Завеличье и другие. В «Пояснительной записке» определялись и размеры территории заповедников, и порядок их застройки. Большое внимание было уделено практическим мероприятиям: Ю. П. Спегальский подробно остановился на основных положениях и очередности восстановления памятников архитектуры на территории заповедников, дал детальную классификацию тем конкретным работам, которые необходимо было провести на том или ином памятнике (ремонт, консервация, реставрация) и краткую характеристику этим работам. «Пояснительная записка» была послана в Комитет по делам архитектуры при Совете Министров СССР. Составленный Юрием Павловичем документ был отдан на рецензирование профессору Д. П. Сухову и главному архитектору сектора фиксации и методики реставрации памятников архитектуры Академии архитектуры СССР П. Н. Максимову и получил положительный отзыв. П. Н. Максимов, в частности, писал: «Вообще полагаю, что в связи с объявлением архитектурными заповедниками ряда территорий в наших городах будет своевременным выработать твердое правило как застройки этих территорий, так и их режимов и содержания, что не менее важно, чем проекты их осуществления». 25 ноября 1947 года из Комитета по делам архитектуры при Совете Министров СССР пришел ответ на «Пояснительную записку»: «Главное управление охраны памятников, рассмотрев представленные эскизы планировки заповедников г. Пскова Ю. П. Спегальского, считает необходимым: 1. Всемерно форсировать работу по проектированию заповедника».

В 1947 году Ю. П. Спегальский приступил к практическому осуществлению своих проектов, предполагая начать с одного из центральных районов Пскова — Романовой горки (Романихи). Нелегкое это было время. Не хватало машин, жилья, стройматериалов. Люди жили в землянках, в руинах былых зданий. Это были объективные трудности, их нельзя было не учитывать. Но существовали и трудности субъективные. Нашлись люди, которые взяли на себя смелость обвинить Спегальского в том, что он не хочет восстановления и реконструкции города. В ряде газетных статей (и даже в одном романе!) выводился образ архитектора, который намеревался якобы отстраивать послевоенный Псков деревянными рублеными избами! В самом конце 1947 года Спегальский был вынужден уйти из Псковской реставрационной мастерской. Система заповедников оставалась пока что только на листах ватмана.

С 1948 года начинается новый период жизни ученого протяженностью в 10 лет. Он насыщен разными и очень важными событиями. Расставание с Псковом было невыносимо тяжелым. Необходима была энергичная разрядка, надо было сбросить тяжесть псковских впечатлений последних месяцев, загрузить себя новой работой.

Первое восхождение на высотный памятник архитектуры Ю. П. Спегальский совершил еще в детстве (шпиль колокольни собора Снетогорского монастыря). В послевоенные годы верхолазные работы Юрия Павловича хотя и носят эпизодический характер, но занимают довольно много времени. По заданию ГИОП (Государственная инспекция охраны памятников Ленинграда) ученый обследует и составляет научно-техническую документацию на высотные части памятников — обмеры с представлением чертежей (планов и разрезов). Например, так были выполнены разрезы купольной части (вертикальный и горизонтальный) церкви Ильи Пророка в Пороховых.

С 1948 года началась дружба Юрия Павловича Спегальского с Олегом Павловичем Тихоновым, выпускником факультета физической культуры Ленинградского педагогического института имени Герцена. Молодой спортсмен-альпинист возглавил верхолазов, работавших на архитектурных высотных памятниках Ленинграда. Это о них так начинала свою корреспонденцию журналистка Ю. Юношева в «Ленинградской правде» от 7 июля 1956 года: «Всякий, кто проходил в этот день по Исаакиевской площади, невольно останавливался, пораженный необычным зрелищем. На кресте главного купола огромного собора, на невероятной, головокружительной высоте работали два человека». Работа велась на высоте 102 метра. Верхолазам пришлось снять облицовку купола и очистить железные конструкции от ржавчины. Была проверена и прочность конструкции, ее годность к дальнейшей «службе». После того как снятая обшивка была выправлена и подновлена другими специалистами — медниками, ее поставили обратно — на свое место. Несомненно, работать на такой высоте было трудно. «Теперь это не так сложно, — говорит Юрий Павлович. — Там уже есть крепления для страховки, а к высоте мы давно привыкли и просто не замечаем ее. Трудным был первый подъем. Влезть на крест менее сложно, чем на шпиль. Но здесь встретилась одна непредвиденная трудность — выступающий на метр карниз верхнего малого купола. Раздвижная лестница, поставленная на перила верхней галереи, не доставала до него почти на человеческий рост. Нужно было откинуться назад, подпрыгнуть и, ухватившись за край карниза, подтянуться на него на вытянутых руках. Даже такой отличный спортсмен, как Олег, смог это сделать только с четвертой попытки».

При работах на Исаакиевском соборе были обследованы не только купол и крест, но и весь наружный и внутренний декор. Работа велась все лето. Собор пострадал во время войны и нуждался в «лечении». Реставрационные работы велись под общим руководством архитектора А. Л. Ротача.

С разных «архитектурных Монбланов» смотрел Юрий Павлович на Ленинград. Он совершал подъемы на Смольный собор и Александровскую колонну на Дворцовой площади, на Казанский и Исаакиевский соборы. Проводимые высотно-реставрационные работы тех лет, наиболее широкие по своему масштабу, были связаны с приведением города в порядок к славному юбилею — 250-летию со дня основания.

В феврале 1957 года, когда ленинградские улицы, площади и скверы были покрыты снегом, Ю. П. Спегальский и О. П. Тихонов пошли на «штурм» самой высокой точки Ленинграда в то время — шпиля Петропавловской крепости. Две трети этого восхождения верхолазы прошли по лестнице внутри шпиля. Затем через специальное окно вышли наружу. Далее к основанию «яблока» и кресту по гладкой поверхности шпиля вели только узкие железные скобы. Вот и флюгер-ангел, размах его крыльев около 4 метров. Внизу — весь Ленинград.

Ю. П. Спегальский в момент восхождения на шпиль Петропавловской крепости. Ленинград, 1957.

Первое восхождение началось и закончилось 21 февраля. Перед верхолазами стояла задача — обследовать всю поверхность шпиля и укрепленного на нем флюгера — ангела с крестом, определить объем реставрационных работ, подготовить техническую документацию для установки подвески лесов, с помощью которых специалисты будут проводить ремонт самых высоких частей Петропавловки. Научные реставрационные мастерские получили всю необходимую информацию для ремонта исторического сооружения. Оказалось, что позолота на шпиле пострадала, а балтийские ветры расшатали прочное основание креста. Ю. П. Спегальский блестяще справился со своей задачей — было составлено полное описание технического состояния конструкции шпиля и его частей, определена общая площадь позолоты. В мае начались реставрационные работы. Это стало возможным благодаря устройству подвесных лесов. На основании обмера Ю. П. Спегальского были изготовлены подвесные леса особой конструкции. Обмеры шпиля были почти филигранными — они обладали высочайшей степенью точности. Это имело практическое значение — изготовленные по чертежам подвесные леса монтировались на огромной высоте, под постоянным напором ветра. Установка таких лесов на высоте 122 метров была сопряжена с немалым риском: вместе с подвесными лесами увеличивалась не только ветровая нагрузка, но и парусность конструкции.

22 яруса крупных площадок лесов, обтянутых стальными сетками, стали удобными, а главное, надежными рабочими местами для специалистов-реставраторов. В работах принимал участие слесарь П. П. Буданов, также альпинист. Ветер... На огромной высоте не спасает меховой комбинезон, руки мерзнут, держать карандаш в руках очень трудно. За проделанную работу верхолазы и реставраторы были удостоены правительственных наград. Ю. П. Спегальский был награжден медалями «За трудовую доблесть» и «250 лет основания Ленинграда».

Верхолазные работы Ю. П. Спегальский совмещал с одним из самых любимых своих занятий — работой каменщика.

Из письма Ю. И. Бродскому (9 сентября 1952 г.): «Вот уже месяца два, как я вечерами работаю, а в последний месяц прямо с одной работы еду на другую без всякого перерыва и приезжаю домой только спать. В выходной также работаю весь день. Вечером работаю каменщиком — моя мечта осуществилась, я опять зарабатываю мастерком и кирочкой и очень доволен этим. Первое время руки разъело цементом и известкой, а теперь руки попривыкли и зажили».

В период 1947—1951 годов Ю. П. Спегальский закончил аспирантуру в Академии художеств, защитился и получил научную степень кандидата архитектуры.

Своей кандидатской диссертацией о псковских жилых каменных зданиях XVII века он как бы подвел черту определенному этапу научного исследования каменного зодчества древнего Пскова. Натурные наблюдения, накопленные с юношеских лет, тонкое понимание и знание жизни старинного Пскова позволили Юрию Павловичу написать глубокий и оригинальный научный труд (вышел в серии «Материалы и исследования по археологии СССР», вып. 119, 1963). Работа сразу же привлекла внимание широкого круга специалистов, ибо имела большое значение не только для истории псковского зодчества, но и для изучения древнерусской архитектуры в целом. Ю. П. Спегальский блестяще доказал наличие над сохранившимися каменными зданиями XVII века верхних деревянных собственно жилых этажей.

После защиты кандидатской диссертации Ю. П. Спегальский поступает работать в Ленинградский филиал Академии архитектуры. Тема его исследования — «Творческая направленность архитектуры Ленинграда в крупноблочном строительстве», но иногда она звучит и несколько шире — «Творческие итоги советской архитектуры Ленинграда послевоенной пятилетки». Вероятно, нужно откровенно сказать, что изучение современного зодчества увлекало его менее, чем исследование средневековой псковской архитектуры. Задача была нелегкая, но достаточно злободневная в то время, и Ю. П. Спегальский начинает кропотливо исследовать опыт крупноблочного домостроения в Ленинграде с довоенных лет. Начиная с анализа первых крупноблочных жилых домов в Ленинграде, построенных в 1931—1932 гг. (архитекторы Д. М. Трофимкин и Д. X. Альперович), исследователь критически, но объективно разбирает недостатки и достоинства жилых зданий Ленинграда послевоенного периода.

Ю. П. Спегальский за проектами реконструкции псковских жилых зданий XVII в. Ленинград, 1957.

Лучшим из них считался жилой дом по проспекту Стачек, №2 (архитекторы В. А. Каменский и Г. Л. Ашрапьян). Спегальский пришел к выводу, что «архитектурные элементы фасадов заимствованы из дворцовой архитектуры, сделанный подбор не удовлетворяет требованиям экономичности, прочности, долговечности соответственно климату, конструктивности. То же и для общего решения композиции фасадов, решения здания характерно слепое следование принципам композиции наиболее пышных дворцовых сооружений итальянского Ренессанса и невнимание к практическим требованиям жизни».

Какой же хотел видеть современную архитектуру Ленинграда Спегальский? Он дает ответ на поставленный вопрос: «...элементы и детали в архитектуре рассматриваемого направления почти все кроме эстетического назначения имеют и практический смысл, особенности их художественной обработки и выбор принтов и форм ее в архитектуре тесно связаны с учетом свойств материалов и способов выполнения, учитывают такие реальные практические факторы, как климатические свойства и т. д.»

Взять хотя бы такой пример: обработка деталей и форм орнаментальных украшений крупноблочных зданий, как правило, проектировалась без серьезного учета свойств материала, в частности бетона. Поэтому декор получался грубым, невыразительным.

И все эти годы, и постоянно — мысли о Пскове... Ю. П. Спегальского беспокоит, как обстоят дела с постановкой охраны памятников архитектуры, как проводятся в городе реставрационные работы. Уже упоминалось, что в январе 1953 года Юрий Павлович выступил в Ленинградском отделении Союза советских архитекторов с докладом «По вопросу о состоянии дела охраны и реставрации памятников архитектуры в г. Пскове». В докладе он изложил основные выводы из своего обследования дела охраны и реставрации псковских памятников архитектуры. Докладчик с болью констатировал, что город-памятник несет существенные потери. Во время реставрационных работ (!) была уничтожена уникальная подлинная кровля XVII века на Пароменской церкви, уничтожена без фиксации и исследования правая половина корпуса под колокольней церкви Михаила-архангела. Вызывали недоумение упрощенные, стандартные приемы реставрации, одинаково повторяющиеся для памятников как XVII, так и XIII столетий. Ю. П. Спегальский говорил в связи с этим, что «конкретные задачи реставрации требуют применения разнообразных приемов работ, различных способов отделки, различных методов инженерного укрепления зданий».

Судьба памятников псковского зодчества, вопросы их охраны и реставрации не перестают волновать ученого. Заканчивая свой доклад, Ю. П. Спегальский говорит: «Я бы был счастлив взять на себя создание в Пскове двух-трех «эталонов» реставрации памятников, потому что всю жизнь стремился к этому и до сих пор не получил возможности довести до конца хотя бы одну из начатых работ».

Сейчас можно только удивляться, как же так получилось, что на пути крупнейшего исследователя древнепсковского зодчества, на протяжении десятилетий стремившегося соединить результаты своих научных исследований и знание практической реставрации, вставали ведомственные или межведомственные барьеры.

По докладу Ю. П. Спегальского решено было создать общественную комиссию из ленинградских архитекторов, которая с письмом от центрального правления Союза архитекторов побывала в Пскове и на месте ознакомилась с состоянием памятников старины и постановкой дела их реставрации. Общественная комиссия выявила недостатки и внесла предложения для их устранения.

Палаты Трубинского (дворовый фасад). Реконструкция Ю. П. Спегальского.

В 1958—1959 годах Ю. П. Спегальский расписывает ряд завес, подписи к которым показывают, насколько неотступно владеет «псковская мелодия» его умом и сердцем...

«...А расписана сия завеса не по боярским наставлениям, а что душе любо, то и написано: солнце, и звезды, и облака, Псков град, и земля Псковская, и звери, и птицы, и мужики, и бабы простые псковские...»

«Помянем мужей пскович, мастеров делателей церковных, и палатных, и хоромных, и городовых, и воинов псковских, их же слава велика во всех странах есть и не предет никогда...»

Надписи на предметах прикладного искусства — картонках для шляп, столешнице, завесах — служили для Ю. П. Спегальского своеобразным способом выражения не только лично-эмоциональных, но и серьезных, можно сказать, программно-научных мыслей о псковской истории и архитектуре. Например, надпись на сундуке: «Сей ларь состроен во Псковском Спасо-Мирожском монастыре в лето 7451 (1943 год) и расписыван тогда же. а переписыван во городе во Ленинграде в лето 7463 (1955 год), а назначен ларь сей под рисунки и чертежи града Пскова, остатков зданий его старинных мирских и церковных и изделий гончарных и кузнечного и иного мастерства. В годы стародавние во Пскове земле всякие художества устрояли простые мужики, и творили они их по своему разуму, как следует по мастерству, а не по блажи боярской. Бояре, купцы и иные подобные им, кои своими руками те дела не делают и разумом своим в суть тех дел вникнуть не могут, судят о них несмысленно. Мастеры же стародавние, мужики простые, руками своими создающие, смыслом своим, в годы те боярству не преклонялися, и разума своего мужицкого держалися и художество творили по мудрости народной, от многих поколений мастеров-мужиков...»

Творения рук мастеров стародавних, простых мужиков псковских, которые «художество творили по мудрости народной», и призывал Ю. П. Спегальский охранять как можно бережнее. И это были не просто призывы, а долгая и упорная борьба за творческое отношение к культурному наследию.

23 апреля 1959 года Ю. П. Спегальский вновь выступил с докладом «О состоянии и реставрации памятников архитектуры в г. Пскове» в Союзе архитекторов. Он говорил: «В 1947 году был разработан и одобрен проект планировки особых зон, или, как их еще называли, архитектурных заповедников. Создание в Пскове архитектурных заповедников — в сущности единственный выход из положения, если считать нужным сохранять памятники древнепсковской архитектуры. В условиях современной жизни, современного строительства другого решения этого вопроса быть не может. Я не считаю разработанный в 1947 году проект идеальным и считаю, что над ним нужно было еще серьезно работать, корректировать в ходе осуществления. Но все же, если бы этот проект выполнялся, то Псков дал бы нам неплохой пример решения задачи сохранения памятников в условиях восстановления и развития города... Ни одного квадратного метра архитектурных заповедников в Пскове так и не сделано».

С 1959 года Юрий Павлович Спегальский начал работать в Ленинградском отделении Института археологии АН СССР, в группе славяно-финской археологии (в настоящее время — сектор Славяно-финской археологии).

Годы работы в Институте археологии, пожалуй, самые плодотворные в творческой жизни Ю. П. Спегальского. Благожелательная обстановка, размеренный ритм жизни дали Юрию Павловичу возможность завершить многое из того, что он задумал по псковской тематике.

Народное искусство позднесредневековой Руси богато и разнообразно, но, к сожалению, еще мало исследовано. Имеется лишь ряд работ, посвященных изучению декоративных плиток и изразцов послемонгольского периода. Между тем изучение изразцов позволяет выдвинуть их в число важнейших памятников прикладного искусства и народного мастерства.

Декоративное керамическое искусство не стояло на месте, а развивалось. Органическое сочетание богатых местных народных изобразительных традиций и общеевропейских достижений явилось его отличительной чертой. Вряд ли справедливо, как это делали некоторые, говорить о «бесплодной замкнутой феодальной культуре Московского государства вплоть до второй половины XVII в.». Нельзя согласиться с теми исследователями, которые слишком упрощенно трактовали вопрос о развитии русских средневековых изразцов, представляя его как процесс от «простого к сложному» — от орнаментальных изразцов к сюжетным. Перед исследователями еще стоит трудная, но интересная задача классификации и интерпретации изразцов.

Таким образом, берясь за реконструкцию псковских изразцовых печей, Ю. П. Спегальский решал не частные вопросы восстановления интерьера псковских палат, а по существу одну из ключевых проблем русской послемонгольской культуры. И опять не случайно, что древнейшие послемонгольские изразцы на Руси — псковские. К этому кругу памятников относятся плиты из керамических поясов псковской Георгиевской со Взвоза церкви (1494 г.), Никольского собора в городе Острове (1543 г.), а также надгробные керамические плиты из Псково-Печорского монастыря (одно надгробие датировано 1560 г.). Известны отдельные изразцы из псковских церквей: Георгиевской со Взвоза, Сереткинской Петра и Павла (1540 г.). К этому же кругу памятников можно отнести поливную плитку, найденную во время раскопок в культурном слое XV века древнего Пскова.

Ю. П. Спегальский изучает известные псковские изразцы, делает зарисовки изразцовых плиток из других музеев. Привлекают его внимание, например, оригинальные изразцы из Кирилло-Белозерского монастыря. Юрий Павлович всегда горячо обсуждал эти вопросы. А потом в конце разговора добавлял полушутя-полусерьезно: «А не махнуть ли во Псков или Вяжищи? Верхолазное снаряжение у меня сохранилось, поднимемся и порисуем изразцы».

Большое значение имел тот факт, что он стал работать в творчески сильном коллективе ленинградских ученых, который в те годы возглавлял один из крупнейших советских историков древнерусской культуры, доктор исторических наук, лауреат Государственной премии Михаил Константинович Каргер. Ю. П. Спегальский оказался в самой гуще научной жизни ленинградских археологов, историков древнерусской архитектуры и искусства.

Безусловно, архитектура Пскова, история его культуры в широком плане по-прежнему остается в центре внимания исследователя. В короткий срок Ю. П. Спегальский дорабатывает текст своей кандидатской диссертации для публикации, заново переделывает старые иллюстрации, готовит новые. Как мы уже говорили, в серии «Материалы и исследования по археологии СССР» это исследование в 1963 году издало издательство «Наука». Еще прежде, сразу после окончания войны, Ю. П. Спегальский подготовил рукопись книги «Псков», которая появилась в свет в 1946 году. В 1963 году в издательстве «Искусство» вышло новое издание «Пскова». Книга 1963 года ярко продемонстрировала творческий рост автора, его эволюцию как ученого. После появления этого капитального исследования стало ясно, что у нас в стране нет более крупного специалиста по истории псковской каменной архитектуры.

В те годы Ю. П. Спегальский много рисовал. Изразцовые псковские печи XVII века, их реконструкция и цветные рисунки становятся важной частью творческой деятельности ученого.

«...Рисовал печки, а это дело почти механическое — рисуй изразчики, обводи все тушью, потом раскрашивай. Теперь же мне надо рисовать интерьеры «дома Печенко», что для меня явилось делом намного более трудным, требовало определенной творческой настроенности и натренированности глаза, чувства и руки. Интерьеры я нарисовал», — писал он в конце 1966 года Ю. И. Бродскому. 

На наш взгляд, необходимо дать комментарий к некоторым характеристикам в письме Юрия Павловича. Выражение: рисование изразцовых печек — «дело почти механическое» — может убедить только тех, кто вообще не представляет себе структуру и фактуру псковских изразцовых многоцветных или «зеленых» поливных печей. Ведь от этих печей Ю. П. Спегальским в течение всей жизни были собраны лишь отдельные кусочки. Эти небольшие фрагменты печных изразцов и послужи ли для ученого достоверным источником для реконструкции нескольких десяткой печей. Им была определена «архитектура изразцовых печей Пскова XVII века» (это ведь были настоящие архитектурные сооружения!) и их варианты, выявлены основные композиции на изразцах, характер их сочетания. Упоминаемое в письме «механическое дело» — по существу труд, венчающий огромную исследовательскую работу.

Изразцовая орнаментальная печь XVII в. Реконструкция Ю. П. Спегальского.

Стремление связать рисунки одной из частей интерьера (печи) с осмыслением характера интерьера псковского жилого дома XVII века в целом привело исследователя к переходу от рисования печек к рисованию интерьеров. Чтобы более наглядно представить псковские печи в интерьере, как бы увидеть их в пространстве, Ю. П. Спегальский вырезает деревянные формы и из гипса отливает все необходимые типы печных изразцов — «зеркальные», «городки», «ножки». Раскрашивает их. Теперь псковская изразцовая печь XVII века, «собранная» им ранее только в графической реконструкции, стоит в натуральную величину, занимая солидную часть его комнаты в Ленинграде на улице Софьи Перовской. Добавим, что остальное пространство этой очень скромной по площади комнаты занимали сделанные и расписанные самим Юрием Павловичем стол и сундук; на окнах видим расписанные им занавески-шторы. Стремление окружить себя вещами, связанными с Псковом, его культурой и историей, — характерная черта Спегальского. Это не оригинальничанье (не так уж много людей бывало у него в доме и видело эти вещи), а внутренняя потребность, такая же необходимость, как и частые поездки в Псков. Порой радостные, порой огорчительные — когда он видел в чем-то нерадивое отношение к псковским памятникам. Радовался, когда что-то привозил из Пскова. «Привезли мы из Пскова грибов, брусники, меду и прочих съедобных вещей, а я там обулся и оделся. Теперь у меня псковские туфли, псковские ботинки, псковские свитера», — как мальчишка, хвастает он в письме к знакомым. Словно бы грибов, брусники и меду нельзя было приобрести в другом месте...

Работа в Институте археологии раздвинула хронологические и территориальные рамки творческих интересов Юрия Павловича. Он принимает участие в ряде археологических экспедиций: в 1959 году — в раскопках древнерусского городища XII—XIII веков на Волыни, погибшего во время нашествия Батыя, в исследовании памятников архитектуры Западной Украины. Однако научную тему, над которой Юрий Павлович начал работать в ЛОИА, — «Деревянные жилища Северо-Западной Руси IX—XIII вв.» можно выделить особо. В чем же виделась ее необычность?

Раскопки в крупнейших древних городских центрах Северо-Западной Руси — Старой Ладоге, Новгороде, а также в Торопце — велись в течение многих лет. Археологи накопили огромный материал, причем научную ценность представляли не только археологические коллекции — вещи из различных металлов, стекла, глины. Природные условия северного края, влажность и кислотность грунта и культурного слоя в этих древних городских центрах способствовали великолепной сохранности строительных остатков. Фрагменты жилых и хозяйственных построек, детали входов, полов, крыш — все это тщательно фиксировали археологи. Им приходилось «распутывать» — расчленять многие строительные горизонты в раскопе: удалось по глубине залегания сооружений и вещам, обнаруженным в них, датировать эти строительные горизонты. Однако только историк архитектуры мог, опираясь на обнаруженные археологами строительные остатки, вернуть из небытия давно разрушенные и погибшие сооружения. Нужно было особое чутье архитектора, который бы увидел за отдельными бревнами и настилами возвышавшиеся некогда комплексы построек, смог восстановить их облик, дать графическую реконструкцию усадеб — своеобразных составных «кубиков» древней городской застройки. Вот она, источниковедческая база исследования, — сотни остатков жилищ IX—XIII столетий, причем все они имеют разную сохранность.

Фрагмент изразцовой печи в «доме Печенко».

Здесь было над чем задуматься. Существовал уже известный путь (по отдельным городам остатки домостроительства являлись предметом исследования): описание комплексов, их предположительный словесный портрет, сравнение с теми материалами, которые известны, и, наконец, выводы. Однако Юрий Павлович упорно искал такой ключ к решению проблемы, который должен был стать и новым подходом. В мучительных поисках складывались основные методологические принципы исследования: характеристику древнего жилища необходимо давать по строго ограниченным хронологическим периодам; в основу характеристики жилищ в тот или иной период положить самый яркий, а главное — наиболее достоверный материал, наиболее полно сохранившиеся жилищно-хозяйственные комплексы.

Начиналась трудоемкая и кропотливая работа — просмотр сотен чертежей и фотографий, отбор наиболее достоверного материала и фиксирование всех тех деталей, которые могли пригодиться при графических реконструкциях.

Речь шла об истории развития жилой деревянной архитектуры на протяжении более чем трех столетий. Сама мысль о развитии того или иного историко-культурного явления представляется вполне закономерной, но в данном случае важно было выявить конкретные элементы динамики. В развитии памятника архитектуры эти элементы могли быть планировочные и конструктивные или их сочетание, а также функциональные. Чтобы осуществить такое исследование, нужно было переосмыслить сложившуюся методологию изучения древнерусского жилища. Необходимо было отказаться от «удобной» теории, что жилище — наиболее консервативный элемент материальной культуры народа, а раз так, то русское жилище домонгольской эпохи мало изменилось к XIX веку.

Существовала и другая опасность. Оказавшись в плену мнимой консервативности, археологи искали ближайшие аналоги древнерусским жилищам в богатейшем этнографическом материале — среди стоящих до сих пор дворовых крестьянских комплексов Русского Севера.

Ю. П. Спегальский блестяще освободился и из этого «плена». Уже первые доклады по разрабатываемой им теме о древнем жилище Северо-Западной Руси содержали посылки такой новизны, что вызывали недоумение у ученых. А удивить ведущих специалистов — докторов исторических наук М. К. Каргера, И. И. Ляпушкина, П. А. Раппопорта, члена-корреспондента АН СССР П. Н. Третьякова, надо сказать, было нелегко.

Разбирая причины коренных ошибок в изучении древнерусских жилищ, Ю. П. Спегальский писал: «Обыкновение основывать реконструкцию древних русских жилищ на весьма поздних образцах, представляемых этнографией, получило в наше время широкое распространение. Этот соблазнительный своей легкостью метод властно сковывает мысли исследователя. Уподобляя древние строения крестьянским постройкам XIX—XX вв., археологи отвлекаются от глубокого анализа памятников и всестороннего сопоставления первоисточников, которые становятся в этом случае лишь помехой для исследователя, наперед уже знающего, какие он сделает выводы».

Ю. П. Спегальский нашел свой метод: поиски среди археологического материала основных конструктивных элементов, функциональное объяснение всем элементам здания и конструктивным приемам, гипотетическая объемно-пространственная реконструкция жилищ и жилищно-хозяйственных комплексов. Результат — неожиданный, непредвиденный: в рубленые бревенчатые конструкции, которые нашли археологи, были внесены элементы, изменившие не только их внешний, но и внутренний облик. Яркая, оригинальная, а в ряде моментов и дискуссионная работа была закончена в 1968 году, но выхода в свет книги «Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв.» автору уже не суждено было дождаться.

Монография вышла в 1972 году. В кратком, но очень емком вступлении доктор исторических наук П. A. Раппопорт справедливо писал: «Выводы Ю. П. Спегальского, несомненно, очень интересны. Попытки осмыслить всю картину развития жилищ, понять смысл и назначение как отдельных помещений, так и целых комплексов привели в ряде случаев к таким неожиданным, но убедительным выводам, отбросить которые нельзя. Концепция Ю. П. Спегальского будит мысль, заставляет новыми глазами смотреть на многие известные факты. Даже если некоторые его соображения окажутся ошибочными и будут в дальнейшем опровергнуты другими исследователями, эта работа все равно принесет пользу науке, поскольку приведет к решению таких проблем, которые без работы Ю. П. Спегальского, может быть, еще долгие годы не были бы поставлены и, следовательно, не были бы решены».

Надо ли говорить, что даже в период интенсивной работы над этой книгой Юрий Павлович много сил и времени уделял своим псковским привязанностям. Здесь и новые рисунки изразцовых печей XVII столетия, и небольшие статьи об отдельных памятниках древнего Пскова, и работа над осуществлением обобщающего исследования о псковской каменной архитектуре. «Зодчество псковских каменщиков» — так должна была называться книга. Желание применить результаты своих многолетних научных исследований в области псковского зодчества на практике, воплотить в натуре свои творческие замыслы, неугасаемая в течение всей жизни любовь к Пскову — все это опять привело Спегальского в город его детства. В Ленинграде оставлены квартира, спокойная жизнь — он едет в родной Псков главным архитектором Псковских специализированных научно-производственных реставрационных мастерских.

Осень 1968 года. В Псков перевезены мебель, книги, рукописи, предметы прикладного искусства; уже в бывшей квартире Спегальского на улице Софьи Перовской в Ленинграде разобрана расписная изразцовая печь. Начинался новый период в жизни ученого, к сожалению, очень короткий. Никто не мог предположить, что приближается трагическая развязка... И думается, скажи ему, что так получится, — все равно Юрий Павлович не отказался бы от переезда в Псков: цельные и сильные духом люди не отказываются от дела, которому они посвятили всю свою жизнь.

Переезд был коротким. Еще в новой псковской квартире стояли неразобранные вещи, еще шли переговоры о необходимости скорейшей установки телефонного аппарата, а Ю. Д. Спегальский спешил закончить проект комплексной реставрации памятников архитектуры в Пскове.

Идея Ю. П. Спегальского о «псковском варианте» сохранения памятников архитектуры, которую ученый начал разрабатывать еще в тяжелые военные годы, а потом постоянно совершенствовал, детализировал и уточнял, в «Перспективном плане реставрации, восстановления и консервации памятников архитектуры города Пскова» 1969 года получила свое наиболее полное воплощение.

«Наилучшее решение этих задач может быть найдено только при учете всех возможностей реставрации и консервации памятников в масштабе всего города, при верной оценке перспектив использования их после реставрации, во вполне законченном и благоустроенном виде, и перспектив создания вокруг памятников обстановки, наиболее благоприятствующей выявлению их подлинных качеств», — писал Ю. П. Спегальский. В плане детально перечислены основные комплексы, дома, их характеристика. Тут же — предложение по общему решению реставрационных, восстановительных и консервационных работ, а также предложение по практическому использованию памятников.

Это исследование по существу подвело итог изысканиям Юрия Павловича Спегальского в области охраны, реставрации, восстановления и музеефикации памятников древней архитектуры в Пскове. Исследование оригинальное и в то же время добротное, оно служит и будет еще долго служить надежной основой для всех последующих разработок в этом направлении.

Последний псковский период жизни ученого очень короток — он насчитывает всего несколько месяцев. Юрия Павловича не стало в морозный январский день 1969 года.

Решением президиума Центрального совета Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры от 26 января 1973 года была утверждена комиссия по творческому наследию архитектора Ю. П. Спегальского. Председателем этой комиссии был выбран псковский писатель Л. И. Маляков, в состав ее вошли видные ленинградские ученые — академик Д. С. Лихачев, доктора исторических наук П. А. Раппопорт и А. Н. Кирпичников, секретарем была выбрана О. К. Аршакуни. Это она, самый близкий и дорогой человек для Юрия Павловича, любовно собрала рукописи и рисунки ученого, сдала их в архив. В 1979 году все материалы творческого наследия ученого и художника Ю. П. Спегальского, как «представляющие большую историческую, научную и художественную ценность, в целях учета, обеспечения сохранности... взяты управлением культуры Псковского облисполкома под государственную охрану». Некоторые из рукописей Ю. П. Спегальского были обнаружены в архиве ученого Ольгой Константиновной и уже изданы, другие подготавливаются ею к печати.

Они познакомились в тяжелую зиму 1941/42 года, когда истощенную от голода О. К. Аршакуни привезли в Дом архитектора. Свободных коек не было, и санитары замешкались — женщину положить было некуда... Тогда с одной из коек встал мужчина и предложил освободившееся место, а сам пошел в коридор, где просидел всю ночь. Тогда они еще не знали, что станут мужем и женой и будут страшно бояться друг за друга в трагичной череде блокадных дней.

Много шутейных и ласковых надписей на шляпных коробках, расписанных им, подарит Юрий Павлович «дорогой сударыне, моей голубушке Оленьке, для шляп ее прехитрых». Но есть одна, особая надпись, мимо которой вряд ли можно пройти спокойно. Она находится на большой шкатулке, расписанной Юрием Павловичем в 1968 году: «Не дано нам было самим взращивать древо нашей жизни, но все же взлелеяли мы один росток его — росток взаимной любви и верности».

Недуг подкосил Юрия Павловича внезапно. Он вышел из дому, а на столе остались бумаги, очки, незавершенная фраза рукописи.

Вот о чем писал он в тот последний свой январский день: «В настоящее время далекая псковская старина как бы приближается к нам. Труд археологов, исследователей архитектуры и искусствоведов возвращает нам и делает все более и более понятным многое из того, что, казалось, было уже бесследно утрачено и забыто. Псковским памятникам суждено теперь не разрушаться и не исчезать с лица земли, а возрождаться к жизни, с тем чтобы послужить еще многим людям. Это закономерно. Народ, взявший в свои руки власть, не может относиться безразлично к культурным ценностям, созданным в прошлом наиболее одаренными его представителями, сумевшими в условиях феодализма с удивительной полнотой выразить в своем творчестве взгляды народа на искусство и архитектуру, на отношение искусства и жизни, художественных форм и приемов архитектуры с ее технической и практической стороной, бытом и гигиеническими требованиями. Эти вопросы народ разрешал в...» (Далее текст обрывается.)

Города с большой и славной историей издавна почитались на Руси. О них уважительно упоминают летописцы, высоким слогом прославляют «стольно Киев-град», «великий Новый-город», «Москву белокаменную» многочисленные былины, песни, сказания. В народном сознании целые исторические эпохи связывались с городами, игравшими первостепенную роль в судьбе страны. Таковы Киев домонгольского времени, вольный Новгород — столица громадного по территории государства. Когда в конце XV века закатилась звезда независимого Новгорода, наступило время Москвы, собирательницы русских земель, объединившей их в невиданное по величине и силе государство. Присущий нашей древней литературе общерусский патриотизм легко и органично уживался с любовью к определенной местности, конкретному городу. Величественно широка картина Русской земли у автора XIII века:

«О светло светлая и красно украшенная земля Русская! Многими красотами ты нас дивишь: дивишь озерами многими, реками и источниками местночтимыми, горами крутыми, холмами высокими, дубравами частыми, полями чудными, зверьми различными и птицами бесчисленными, городами великими, селами чудными, садами монастырскими, храмами церковными и князьями грозными, боярами честными...»

«Города великие» — это не только Киев, Новгород и Москва, но и Смоленск, Полоцк, Рязань, Владимир, Ростов, Чернигов и другие. Не все они сохранили до наших дней прежнюю значимость, но по-прежнему высок их исторический престиж. К таким городам принадлежит и Псков.

Сохранилось несколько икон с изображением Пскова XVII века. Древние иконописцы, подобно автору приведенных выше строк, видят изображаемое с высоты птичьего полета, воспринимают город в целом и дают топографически верную картину. Это не мешает им рассмотреть и детали — крепостные стены и башни, небольшие церквушки и монастырские комплексы, главные улицы и их застройку. Эти изображения представляют собой замечательный материал для современного историка, для реконструкции давно исчезнувшего облика древнего города. Дело не только в деталях — важен своей цельностью сам образ города. Сквозь иконописную условность проступает реальный Псков, город-крепость, стены и башни которого надежно укрывали жителей и вызывали смешанное чувство страха и восхищения у врага. «Любуемся Псковом! Господи! Какой большой город! Точно Париж!.. Город обнесен стеной, за которой красуются церкви, как густой лес, все каменные», — записал в дневнике ксендз Пиотровский, наблюдавший осажденный Псков из лагеря Стефана Батория в 1581 году.

Нам кажется, что настоящий историк, человек, влюбленный в свое дело, Ю. П. Спегальский обладал в полной мере способностью увидеть и почувствовать прошлое, в данном случае облик древнего Пскова, в его трудно воспроизводимой цельности. Любовь к родному городу сделала его поэтом, а неукротимое стремление познать давно минувшее и, удержав самое прекрасное в нем, сделать достоянием нашего времени — историком. Ю. П. Спегальский понимал и познавал Псков умом ученого и чутьем поэта. Отсюда и происходит та достоверность, которой обладают каждая деталь древнепсковской старины и картина города в целом в его работах.

А представить Псков XI—XVII столетий, сделать мысленную реконструкцию города на разных этапах его средневековой истории чрезвычайно сложно. Перепланировка города в новое время, поздняя застройка, исчезновение многих древних ориентиров, серьезные искажения архитектурных памятников — все это ставит трудноразрешимые задачи перед историком. Нелегко приходилось Ю. П. Спегальскому... И не только на первых этапах работы.

Мы называем его историком, хотя, казалось бы, точнее именовать его по основному предмету, которым он занимался, — историком архитектуры. Возможно, именно так назвал бы себя и сам Спегальский. Действительно, его главной работой и, можно смело сказать, страстной привязанностью было древнепсковское зодчество. К тому же он был архитектором по образованию.

Однако быть историком древней архитектуры в чистом виде в наше время весьма сложно. Познание истории архитектуры невозможно без ряда смежных дисциплин. Современному исследователю средневекового зодчества приходится иметь дело с социально-политической историей, эстетикой, археологией, знать материал прикладного искусства, этнографии, литературы и т. д. Вот почему, не теряя из вида основной цели и главного предмета, исследователь архитектуры с неизбежностью становится историком весьма широкого профиля. Именно таким исследователем и был Спегальский.

Знание смежных исторических сфер не позволяет изучающему архитектуру уподобиться, говоря словами К. Пруткова, флюсу. Архитектура рассматривается ныне в многосложном историко-культурном контексте, как часть истории культуры и как исторический источник. Исследователь с помощью широкого круга источников не только объясняет архитектуру, но одновременно стремится использовать ее свидетельства для объяснения других сторон истории и культуры народа. Но для того чтобы архитектура «заговорила», требуется не только знание общих принципов ее функционирования и развития в определенной историко-культурной среде. Необходимо внимательнейшее изучение и доскональное знание архитектурно-строительного дела, начиная с обработки материала и приемов кладки до особенностей конструктивного и художественно-образного решения зданий в данный исторический период.

Для Ю. П. Спегальского как историка зодчества аксиомой было не только фундаментальное знание прошлого по показаниям письменных источников, но и внимательнейшее изучение памятников в натуре. Незаметные для обычного глаза особенности кладки, характер обработки камня, ставший видимым из-под обвалившейся штукатурки, остатки или следы уничтоженной конструкции — все эти и многие другие «мелочи» становились свидетельствами исключительной важности для понимания того или иного памятника.

В этих отношениях работа историка архитектуры наше время стала намного сложнее и интереснее, чем, скажем, во второй половине XIX века. Далеко не полное знание письменных источников, слабое представление об эволюции технических приемов и художественных решений средневековой архитектуры приводили к весьма поверхностным суждениям о том или ином памятнике, а зачастую и о ходе развития зодчества в целом.

Комплексный подход к памятнику, способность увидеть его в перекрестных лучах общеисторических и общеархитектурных принципов, с одной стороны, и технико-технологических, конструктивных и функциональных связей, с другой стороны, позволили Спегальскому нарисовать историю псковского зодчества в истинном, подлинно научном свете.

Для того чтобы дать объективную оценку псковского зодчества, раскрыть его особенности и вклад в развитие древнерусского зодчества, требовалась иная, нежели у предшественников Спегальского, последовательность изучения памятника архитектуры. Действительно, если обратиться к работам довоенных и дореволюционных историков псковского зодчества, например к трудам А. И. Некрасова, то можно убедиться в том, что ход исследовательской мысли начинался и завершался эстетической оценкой памятника. Псковская архитектура рассматривалась с точки зрения объемно-пространственного построения, анализировались пропорции, делались попытки охарактеризовать линейно-пластические и живописные особенности архитектурной формы. При таком подходе псковское зодчество описывалось в понятиях «примитивизм», «пластичность», «конкретность», «реализм», «живописные группы», «пластические единицы».

Формально-стилистический анализ, несмотря на отдельные верные оценки, не давал возможности правильно описать и оценить художественные особенности архитектуры древнего Пскова. Дело не в методе, который сам по себе не ставится под сомнение, а в его приложении к материалу, который еще не был должным образом для этого подготовлен. Для того чтобы дать верную эстетическую и формально-стилистическую оценку художественного строя памятника, необходима предварительная, скрупулезнейшая работа по выявлению первоначального облика здания, его древнейшего объемно-пространственного решения, конструктивных и функциональных особенностей. Иначе говоря, стилистический анализ в полной мере может быть эффективным лишь после досконального исследования памятника в натуре и выявления его первоначальных форм, после того как выделены различные позднейшие напластования и созданы предпосылки для реконструкции памятника на главных этапах его строительной истории.

Ю. П. Спегальский, приступив к изучению древнепсковского зодчества, прекрасно отдавал себе отчет в методических недостатках работ своих предшественников.

«В сущности понять и по достоинству оценить древнепсковскую архитектуру только и можно в том случае, если рассматривать ее как результат архитектурного творчества каменщиков. Только такая точка зрения позволяет обнаружить реальные корни архитектурных приемов, применявшихся псковскими зодчими, и установить последовательность развития этих приемов».[1]

Постигнуть живой процесс творчества старых мастеров, понять их строительный метод и, шире, — образ мыслей, отражавший «идеологию и психологию трудящихся масс», — вот невероятно сложная, но вместе с тем и неизбежная задача, без решения которой невозможно раскрыть черты национального своеобразия в архитектуре. Только на этой основе возможно и выявление местной псковской оригинальности в архитектуре. Построенные псковскими мастерами здания, по убеждению Спегальского, — не просто исторические реликвии, «это памятники творчества русского народа, творчества простых русских трудовых людей, сумевших не только глубоко освоить технику строительного дела, но развить, не утерять в водовороте жизни народные черты своего архитектурного таланта, оживить эту технику своим самобытным умом, внести в применение этой техники свое отношение к жизни, свой талант и мудрость».

Когда говорят и пишут об архитектуре Древней Руси, то очень часто употребляют термин «школа». Так, на страницах научных и популярных изданий фигурируют новгородская, владимиро-суздальская, полоцкая, смоленская, киево-черниговская, галицкая и другие школы. Совершенно очевидно, что этим понятием выражают представление о местных стилистических особенностях, которые, однажды зародившись, развиваются в неповторимое художественное целое. Безусловно, школа — не просто топографическое обозначение принадлежности определенной группы близких по времени памятников тому или иному городу или земле. В архитектурных особенностях кристаллизируется духовное своеобразие творческой личности зодчего, а через него и целого народа или его части. Социально-политическая сторона дела, характер общественных отношений, особенности времени, выразившиеся в стиле жизни и стиле мышления, — все это претворяется в ритмике архитектурных масс, пропорциональном строе, выразительности отдельной формы и образе целого. Отсюда и своеобразие школы, позволяющее безошибочно определять — вот это памятник новгородского зодчества XII века, а это постройка раннемосковская, восходящая к образцам владимиро-суздальским домонгольского времени, а в характере архитектурных масс и форм этой постройки угадываются древний Смоленск либо Гродно, Чернигов либо Псков...

Что такое псковская архитектурная школа? С каких времен ведет она свое начало? В чем особенности этого художественного явления?

Впрочем, сперва следовало бы ответить на гораздо более важный вопрос: а существовала ли псковская архитектурная школа? Того факта, что в Пскове строили каменные здания, строили издавна и хорошо, мало для того, чтобы признать за псковским строительством статус архитектурной школы. Надо с полной отчетливостью выявить ее художественные особенности, их устойчивую повторяемость, раскрыть истоки происхождения и ход дальнейшего развития. Такую задачу легко поставить, но значительно труднее решить. Памятники псковской архитектуры были хорошо известны не только любителям древности, но и исследователям зодчества еще в XIX веке. Напрасно было бы в их трудах искать описания архитектурных особенностей. По большей части они содержат лишь весьма краткие исторические сведения о строительстве. Общий уровень науки об архитектуре Древней Руси не позволял таким увлеченным любителям псковских древностей, как М. В. Толстой, А. С. Князев, И. И. Василев, Н. Ф. Окулич-Казарин, подняться до исследовательского уровня в узкоархитектурном смысле. Даже у такого крупного исследователя отечественной архитектуры, каким был В. В. Суслов, псковское зодчество рассматривается в рамках более общего целого — новгородско-псковской архитектуры. Такой подход к делу, казалось бы, предопределен логикой социально-исторического развития Северо-Запада в X—начале XVI века, близостью общественно-политического устройства двух крупнейших городов этого региона, тем обстоятельством, что Псков до середины XVI века находился в подчинении Новгорода, да и в дальнейшем историческая судьба обоих городов была очень похожей. Однако сходство общего характера (при всей его значимости) не способно обусловить то самое «чуть-чуть», которое только и придает неповторимость явлениям художественной жизни.

Тонкий знаток и замечательный исследователь древнерусского искусства И. Э. Грабарь ещё в 1910 году писал: «...чем больше углубляешься в изучение псковского искусства, тем больше проникаешься убеждением, что оно, при всем своем родстве с новгородским, обнаруживает совершенно определенные, одному ему присущие особенности, и если Псков немало получил от Новгорода, то и в свою очередь псковитяне многому поучили новгородцев».[2] И далее И. Э. Грабарь делал попытку выделить типичные черты псковской архитектуры, особенно подчеркивая значимость звонниц и крылец в облике древних псковских храмов.

Интересные наблюдения над особенностями псковского зодчества имеются в довоенных работах А. И. Некрасова и К. К. Романова. И все же в полной мере раскрыть специфику псковской архитектуры в довоенный период было практически невозможно из-за чрезвычайно слабой изученности памятников в натуре.

Ю. П. Спегальский, увлеченно занимавшийся архитектурой родного города с предвоенного времени, замечательно чутко уловил эту слабость в работах своих маститых предшественников. Надо было обратиться от письменных источников к самим памятникам, вернее, объединить свидетельства летописей с информацией, которую могли дать только сами постройки.

С поразительной энергией Спегальский начинает заниматься непосредственно архитектурными памятниками. Самостоятельно, без каких-либо указаний или заданий извне, движимый лишь неукротимым желанием понять запечатленную в камне древнюю историю своего города, он предпринимает многосложные обследования памятников, многие из которых в 1930—1940-е годы находились в запустении, искажались, использовались в вопиющем противоречии со своим изначальным назначением. Собирать и запечатлевать неумолимо исчезающие следы прошлого, отыскивать изразцы, обломки предметов старого быта, запечатлевать в памяти, рисунке на бумаге, карандашной записи в блокноте все то, что может пригодиться в будущем для воссоздания старины. Неважно, станет ли счастливым реставратором он сам или его удачливый последователь...

Спегальский сумел понять самое на первый взгляд простое и вместе с тем необыкновенно трудное в практике исследователя зодчества: для того чтобы глубоко почувствовать и по-настоящему понять искусство древних архитекторов, надо в деталях постичь ремесло этих мастеров, их технические приемы, логику и смысл каменосечного дела. Ведь, по словам поэта О. Мандельштама —

Спегальский знал эту истину не только умом ученого, но и проникновенным чувством Мастера. Радость твердой руки, которой поддается косный материал, безошибочный расчет, тот самый «хищный глазомер», о котором писал поэт, восторг созидателя — все эти чувства были ему, сыну каменщика, мастеру на все руки, хорошо знакомы. Они помогали расшифровать давно забытое — от технического приема древнепсковских зодчих до горячего чувства, одухотворявшего ремесло и делавшего его искусством архитектуры... В этом, наверное, и заключается один из творческих секретов Юрия Павловича, позволивший ему приблизиться к смыслу «давно минувших дней, преданий старины глубокой».

...20 мая 1474 года в Москве случилось крайне неприятное событие: рухнул Успенский собор, возводимый местными мастерами Кривцовым и Мышкиным. И хотя летописец утверждает, что в Москве в этот час приключился «трус», то есть землетрясение, причину строительной катастрофы следовало искать не в этом. Повелением Ивана III из Пскова были привезены опытные мастера-«каменосечцы», которым и было предложено провести своего рода экспертизу руин и ответить на вопрос, почему же произошел обвал.

Вызов мастеров из Пскова к строительству главного храма Москвы, последовавшее затем предложение возглавить столь неудачно начатое Кривцовым и Мышкиным предприятие не были случайными. В этом мы видим бесспорное свидетельство солидного авторитета псковских зодчих, пользовавшихся общерусской известностью как «навыкшие... тому делу каменосечной хитрости». Высокая строительная культура — вот причина, побудившая Ивана III обратиться к услугам псковичей. В чем же состояло техническое мастерство псковских строителей тех лет?

Ответ на этот вопрос ныне может быть дан в немалой мере благодаря Ю. П. Спегальскому, положившему начало изучению технических приемов псковских «каменосечцев».

Строительная техника изучалась и до Спегальского. Когда писали о псковском строительстве, то непременно указывали на особенности материала кладки, на сходство в этом отношении новгородского и псковского зодчества. Однако суждения носили весьма общий характер, и потому связь между технической и художественной сторонами дела выявлялась как-то неуверенно, а часто и вовсе исчезала из поля внимания историков архитектуры. Именно техническая сторона псковского зодчества привлекла самое пристальное внимание Спегальского. Это был исходный пункт его исследовательской деятельности.

Прежде всего Спегальский внимательнейшим образом изучает свойства того самого материала, из которого сложено подавляющее большинство псковских средневековых зданий, — известняковую плиту, разнообразные породы которой в изобилии имеются на Псковщине. Этот материал привлек внимание строителей и заказчиков из-за его дешевизны, доступности, простоты обработки. «Использование плиты, — пишет Спегальский, — давало следующие преимущества: а) подручность, доступность и дешевизну; б) возможность в короткий срок заготовить громадное количество вполне готового материала; в) быстроту возведения, несложность и легкость исполнения строительных работ, возможность применять ее в самых разнообразных случаях, в частности для орнамента зданий».

Подлинные мастера своего дела, псковичи, как показал Спегальский, прекрасно знали свойства различных известняковых пород, отличающихся «прочностью и податливостью инструменту (от чрезвычайно твердой до мягкой, почти как глина), цветом, характером излома, плотностью и такими важными свойствами, как сопротивляемость влияниям атмосферных воздействий, теплопроводность, способность впитывать влагу». В соответствии с определенными свойствами та или иная порода использовалась для фундаментов, наземных частей, орнаментации и т. д. «Каменосечная хитрость» древних строителей, как установил Спегальский, начиналась с ясного представления о материале кладки и его свойствах. Пренебрежение этим знанием в XIX— XX веках приводило к печальным последствиям как при возведении новых зданий, так и при реставрации старых.

Нередко приходится слышать восхищенные похвалы новгородским и псковским мастерам за постройки, кладка которых отличается особой пластичностью, отчего стена «играет» неровностями и кажется как бы вылепленной от руки. По сути дела, в таких случаях нашими современниками восхваляется не что иное, как технический дефект. Ибо что такое плохо отесанная плита и неровная стенная поверхность, как не свидетельство низкой строительной культуры? «Похвала» примитиву объясняется, на наш взгляд, эстетизацией современным сознанием, уставшим от унылой «правильности» и абсолютного геометризма архитектуры XX века, тех особенностей сохранившихся памятников древности, которые являют собой отклонение от современной нормы. Интереснее, на наш взгляд, другое. Трудами историков архитектуры и реставраторов, в том числе и Спегальского, установлено, что неправильности древнерусских построек, элементы примитива в трактовке формы, пресловутая пластичность и «лепка как бы от руки» — в большинстве случаев результат позднейших искажений здания, деформаций, воздействия атмосферных условий, выветривания камня и т. д. Таким образом, неправильности, радующие глаз современного зрителя, — не технический прием, рассчитанный на художественный эффект. Осознанное стремление древнего зодчего заключалось в создании здания по возможности правильного.

«Псковичи, — пишет Спегальский, — клали свои стены по отвесу и ватерпасу, по причалкам с соблюдением правильной перевязки и правильным заполнением середины стены... В большинстве случаев только подвалы остались в более или менее нетронутом виде, и по ним можно убедиться, что стены сложены точно, очертание их геометрически правильное, круглые в плане части сложены по воробе или малке. Примером такой безупречной кладки могут служить подцерковья церквей Василия на Горке, Климента в Пскове и др.»

Как обрабатывалась плита? Инструментами для обработки псковской известняковой плиты, по Спегальскому, являлись молоток весом 2,5 кг, для отвески больших плоскостей применялась кирка (3,5 кг), а для тески и околки небольших плиток — молоток (1,25 кг), кирочка для вырубки орнамента (0,1 кг), резак для мягкого камня, мастерок. «В древности тесали, направляя лезвие инструмента вкось, причем количество ударов было намного меньше (чем при современных способах тески. — Авт.). Это давало экономию сил и времени. При теске поверхность получалась сочная, с красивым рельефом».

Важным техническим компонентом при возведении постройки был раствор. С начала XIV века псковичи отказываются от так называемого цемяночного раствора (известковый раствор с примесью кирпичной крошки), широко применявшегося в древнерусском строительстве домонгольского времени. В XIV—XVII веках в Пскове использовали только известково-песчаный раствор, составленный весьма искусно и отличавшийся большой прочностью.

Для того чтобы предотвратить разрушение поверхности стены под воздействием воды, ветра, холода, ее обмазывали тонким слоем извести с примесью мелкого желтого песка. Обмазка ложилась на стену не совсем ровным слоем, но вместе с тем впечатления грубой отделки не создавалось. Желтоватый цвет — характерная черта облика псковских храмов. По наблюдениям Спегальского, штукатурка такого состава, использованная для отделки внутренних помещений, обладала особой способностью отражать и рассеивать лучи света, отчего интерьер делался светлее, чем при обычной штукатурке белого цвета.

Так внимательный глаз исследователя фиксировал малозаметные и вроде бы не имеющие прямого касательства к художественной стороне архитектуры детали. Это, конечно, не так. Накопление фактов технико-технологического характера раскрывало «кухню» строительного дела, позволяло со все большей определенностью выявлять именно псковский архитектурный почерк во всем — от техники обработки камня до художественного образа постройки. Постепенно становился все более ясным и облик псковской архитектурной школы.

В домонгольское время в Пскове строительство велось главным образом из дерева. Каменные здания были редкостью. В XI веке Псков вообще не знал каменного дела. Это и неудивительно. Даже в крупнейшем городе Северо-Западной Руси Новгороде был возведен лишь один каменный храм — Софийский собор (1045— 1050 гг.). Псков в домонгольский период находился на положении пригорода Новгорода и, надо думать, не располагал собственными кадрами строителей. Нет ничего удивительного, что и каменные здания, выстроенные в то время, несут совершенно определенный отпечаток новгородского мастерства. В. чем это проявляется?

Зависимость от Новгорода на первых этапах псковской истории проявляется том, что заказчиками крупнейших сооружений выступают новгородские иерархи — князь и архиепископ. Среди четырех каменных построек Пскова домонгольского периода две возведены на их средства (имеются в виду Троицкий собор и Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря).

Безусловных свидетельств о начале каменного строительства в Пскове не сохранилось. Троицкий собор — главный храм города — был построен до 1138 года, но эта летописная дата поставлена под сомнение таким авторитетным ученым, как Н. Н. Воронин. Собор Мирожского монастыря упоминается впервые под 1156 годом, но возведен раньше — между 1138 и 1156 годами. Иоанно-Предтеченский собор в Завеличье впервые упомянут в 1243 году, но по типологическим и стилистическим особенностям явно тяготеет к XII веку. Открытая раскопками В. Д. Белецкого церковь Дмитрия Солунского построена в 1143—1144 годах, но ее явно второстепенная роль в церковно-архитектурной системе древнего Пскова также не позволяет отнести ее к разряду культовых зданий первостепенного значения.

Ю. П. Спегальский появление первых каменных зданий в Пскове относил ко второй половине XII века и первым среди них называл храм Дмитрия Солунского, а следующим по времени — Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря. «А Троицкий собор?» — спросит читатель, привыкший главный храм города ставить во главе всех каменных зданий Пскова, тем более что он упомянут как уже существующий под 1138 годом.

Дело в том, что вслед за Н. Н. Ворониным Ю. П. Спегальский датировал постройку первого каменного храма во имя Троицы концом 80-х — началом 90-х годов XII века и связывал его формы с полоцко-смоленской архитектурой конца XII — начала XIII века. Так ли это было в действительности? Вопрос сложный, и единодушного ответа на него среди историков не существует. Некоторое сомнение вызывает тот факт, что, если следовать гипотезе Н. Н. Воронина, то приходится задуматься над такой необычной для Древней Руси ситуацией: первыми каменными зданиями Пскова оказываются постройки периферийного характера, в то время как главный храм города остается деревянным. Это не соответствует обычной практике древнерусского строительства. Главный храм города, по обыкновению, первым возводился в камне иди кирпиче.

Поэтому, быть может, следует довериться летописному известию о строительстве храма около 1138 года и считать его первым каменным сооружением Пскова. В этом случае его придется рассматривать в контексте новгородской архитектуры первой половины XII века, что вполне закономерно, ибо собственных кадров мастеров-каменщиков Псков, знавший лишь деревянные постройки, в этот период не имел.

Новгородское воздействие, а может быть и происхождение, легко различимо и в других постройках Пскова. Собор Мирожского монастыря возводился по заказу новгородского архиепископа Нифонта между 1138 и 1156 годами. Среди многочисленных псковских храмов более позднего времени он выделяется особой мужественностью пропорций и сановитостью. Небольшой, ладно скомпонованный, он с какой-то чисто новгородской уверенностью и непререкаемой силой дерзко стоит на крутом скальном берегу Великой. Западной пристройки и звонницы первоначально не существовало. Северо-западная и юго-западная части были пониженными, подобно небольшим боковым апсидам, сливающимся ныне с оградой XIX века. Таким образом, храм зримо являл в построении своих масс образ главного христианского символа — креста, над ним спокойно высился цилиндрический барабан, увенчанный не луковичной, как теперь, а шлемовидной главой. Аркатурный пояс по верху барабана — единственный декоративный элемент на фасадах — напоминает новгородские постройки XI—XII веков и первую среди них — храм Софии 1045—1050 гг. Храм сложен из чередующихся рядов плиты и плинфы на цемяночном растворе.

Вероятно, в это же время был построен и собор Иоанно-Предтеченского монастыря. Планом, объемно-пространственным решением здание напоминает новгородские постройки первой половины XII века (Никольский собор на Ярославовом дворище, Георгиевский собор Юрьева монастыря, и др.). Те же системы декора, техника кладки и в целом образ, несущий печать суровой одухотворенности. Правда, в отличие от новгородских построек собор меньше размерами, проще по объемно-пространственному построению (лестница в толще стены вместо башни) и скромнее по решению интерьера. Наверное, здесь также работали вызванные из Новгорода мастера, но материальные возможности заказчика были намного меньше, чем у новгородских князей и бояр. Отсюда и, так сказать, сокращенная редакция этого архитектурного типа, который в первой половине XII века был так популярен в Новгороде.

Четыре каменных здания древнего Пскова играли, несомненно, ведущую роль в ансамбле города; именно благодаря массовой деревянной застройке особенно эффектно смотрелись первые каменные храмы. «Они придавали — пишет Ю. П. Спегальский, — Пскову внешность христианского города, украшали его и в то же время противостояли ему... Сравнительная слабость феодальной верхушки и княжеской власти в Пскове сказалась и на характере его церковного строительства Псковские соборы XII века были несравненно беднее обширных и изукрашенных княжеских храмов южных земель Руси, убранных белокаменной резьбой, медью и позолотой владимиро-суздальских церквей, крупных ранних построек Великого Новгорода. Псков в то время не выработал еще даже своей школы архитектуры».[3]

Произошло это позже. Нельзя с полной уверенностью утверждать, что своеобразие псковской архитектуры обнаружилось уже в XIII или даже в начале XIV века. В этот период Псков разделил судьбу всей Русской земли. Татаро-монгольское нашествие не затронуло Пскова, но зато грозная опасность нависла с запада. Мощный удар, нанесенный в 1242 году дружиной Александра Невского, в состав которой входили и псковичи, приостановил агрессивные поползновения немецких рыцарей. Столь же победоносно во второй половине XIII века действовали и псковские полки под водительством князя Довмонта-Тимофея.

Время не благоприятствовало крупным строительным начинаниям. На первое место ставились интересы обороны от внешнего врага. Псковичи теперь особенно строго охраняли детинец. Его деревянную ограду заменили высокой каменной стеной. Это было первое каменное крепостное сооружение в Пскове.

Довмонт-Тимофей обнес каменными стенами и ту часть посада, которая примыкала к детинцу с юга. Так в системе обороны Пскова появились стены Довмонтова города. Под их защитой возводились гражданские и культовые здания. На этом поприще особенно отличался князь Довмонт. В 1268 году по его заказу здесь была построена в честь «небесного патрона» князя церковь Тимофея Газского, через год — храм во имя Георгия Победоносца, а в 1272 году — храм во имя Федора Стратилата. Как полагал Ю. П. Спегальский, «может быть, именно в их строительстве впервые выступили самостоятельно на поприще каменного церковного зодчества псковские мастера». Так ли это было в действительности, сказать трудно, но факт остается фактом: во второй половине XIII века, несмотря на трудные времена, в Пскове велось интенсивное строительство. Пожалуй, ни один русский город не мог в этом деле состязаться с Псковом.

С начала XIV века строительство в Пскове ведется все более и более интенсивно. В 1309 году «с приступа» (то есть со стороны, которая не была защищена естественными преградами) возводится новая каменная стена, строятся новые храмы и среди них церковь Михаила с Городца 1339 года — первый каменный храм на посаде. Из камня же сооружаются, как полагал Ю. П. Спегальский, и общественные здания уличанских и кончанских организаций — гридницы. По предположению исследователя, их стены были каменными, а перекрытия деревянными. Это вполне соответствует практике возведения зданий такого типа в более позднее время.

К сожалению, не сохранился в первоначальном виде Михайло-Архангельский храм. Небольшой одноглавый четырехстолпный храм с одной апсидой и позакомарным завершением фасадов открыл собой многочисленный ряд псковских посадских церквей. В нем легко различимы элементы домонгольского зодчества, восходящие к первым каменным храмам Руси, например позакомарное завершение фасадов и такие конструктивные детали, как повышенные по сравнению со сводами подпружные арки, вошедшие в повседневную практику древнерусского строительства на рубеже XII—XIII веков.

В середине 1930-х годов историки древнерусской архитектуры много спорили о происхождении повышенных подпружных арок в зодчестве XIV—XV веков. Этот спор лишь на первый взгляд мог показаться отвлеченным и касающимся только специалистов. На самом деле речь шла о происхождении конструктивного приема, во многом определившего облик каменных построек послемонгольского периода. Где зародился этот прием — в Москве или Пскове? Именно так ставился вопрос. Теперь его постановка потеряла первоначальную остроту. Доказано, что повышенные по отношению к сводам подпружные арки широко использовались мастерами домонгольского времени — Чернигова, Смоленска, Киева и других городов. Позже мимо этого приема не прошли и псковичи.

«Приобретенные к началу XIV века технические навыки и понимание работы сложных каменных конструкций, — писал Спегальский, — дали псковским мастерам возможность перенять из Южных земель Руси прием установки купола на ступенчатые своды. Сущность его заключается в том, что подпружные арки, несущие барабан купола, поднимались выше основных сводов храма и частью опирались на эти своды, передавая им некоторую долю нагрузки от купола».

Повышенные подпружные арки — характернейший конструктивный прием псковских зодчих. С завидным постоянством они пользуются им в XIV—XVI веках. Существенную роль сыграл этот прием в решении верха псковских храмов, о чем можно составить представление, например, по церкви Успения в Мелётове, первоначальный облик которой воссоздан реставраторами.

Ю. П. Спегальский справедливо подчеркивал особое значение для искусства Пскова того периода в его истории, когда произошло отделение города от Новгородской земли, а именно середины—второй половины XIV века. Развитие сельского хозяйства, ремесла и торговли обусловило важнейшую роль в общественной жизни города кончанских организаций, а также ремесленных объединений. Демократизм общественного устройства сильнейшим образом сказался на культуре и искусстве. Наряду с кончанскими строятся патрональные церкви ремесленных объединений, монастырские храмы. Постепенно в соответствии с вкусами демократических слоев города и материальными возможностями заказчиков вырабатываются псковский тип храма и основные принципы гражданского строительства. В это же время неповторимо своеобразной становится иконопись.

Крупнейшей постройкой второй половины XIV века был Троицкий собор. В 1362 году древнейшая постройка обрушилась, но на старых основаниях в 1365—1367 годах храм был восстановлен. Как полагал Спегальский, в новом Троицком соборе была «полностью повторена конструктивная система черниговского Пятницкого храма, то есть не только повышенные подпружные арки под барабаны, но и своды в четверть окружности над угловыми частями». В соответствии с этим предположением мы и видим Троицкий собор 1365—1367 годов на реконструкции. Перед нами основной объем храма с необыкновенно живописным верхом: позакомарные завершения центральных частей всех четырех фасадов слегка возвышаются над пониженными боковыми компартментами с плоским покрытием, барабан храма высоко приподнят над сводами благодаря постаменту в основании, обработанному с четырех сторон полуциркульными кокошниками. Ступенчатый характер композиции подчеркнут и пониженным притвором во всю ширину западного фасада.

Троицкому собору Ю. П. Спегальский отводил важнейшее место в становлении псковской школы зодчества, основные черты которой определились уже во второй половине XIV века. В городе в этот период существуют несколько строительных дружин, возводящих здания «с учетом возможно большей экономии средств и сил». Исследователь постоянно подчеркивал целесообразность как руководящий принцип деятельности древних зодчих: «Псковичи выработали поразительное умение придавать небольшим, простым и почти лишенным украшений постройкам высокие эстетические качества, иногда огромную художественную выразительность».

Троицкий собор был крупнейшим храмом города, и зодчие последующего времени строили с оглядкой на него. Подражали, впрочем, отдельным его деталям, но не целому, ибо заказчик, как правило, требовал строить проще и дешевле. Так к XV веку выработался тип постройки, в полной мере отвечающей вкусам и возможностям псковичей.

По подсчетам Ю. П. Спегальского в XV веке в Пскове было построено около 40 церквей в монастырях и более 20 кончанских и уличанских храмов. Но до нашего времени сохранились лишь церкви Василия на Горке (1413 г.), Козьмы и Демьяна с Примостья (1462 г.), Георгия со Взвоза (1494 г.), Варлаама на Званице (1465 г.) и Богоявления на Запсковье (1496 г.).

Что нового внес XV век в архитектуру? В каком направлении развивалось псковское зодчество? Прежде всего скажем о композиции.

В научной литературе довольно часто приходится читать о постепенном обрастании псковских храмов разного рода пристройками. Ю. П. Спегальский убедительно показал, что это не так: «Для псковской церковной архитектуры XV века характерны притворы, приделы, галереи и звонницы». Чрезвычайно важен для наших представлений о своеобразии псковского зодчества доказанный Ю. П. Спегальским факт, что все эти пристройки входили в первоначальный замысел зодчего. Тем самым снимался вопрос об их постепенном появлении в более позднее время. Все эти малые объемы следует воспринимать в единстве с главным храмом, считать их элементами первоначальной композиции. Именно многосложность композиции, в которой главному объему отведена роль объединяющего начала, отличает псковский храм от новгородского: «Сравнительно мелкие, ажурные и дробно расчлененные боковые части, свободно скомпонованные по отношению к продольной и поперечной осям четверика, переходили в выраставший из них кубический объем главного храма, который завершался полукружиями закомар и центральной главой».

Ни новгородское, ни раннемосковское зодчество такой ансамблевости, сложной ритмики и живописности в сочетании объемов не знали.

Во второй половине XV века особенности псковского зодчества выявились с полной определенностью. Ведущим типом культового здания стал четырехстолпный трехапсидный храм с одной главой, установленной на повышенных подпружных арках, и хорами с двумя палатками по сторонам соединившего их деревянного перехода. Примерами таких построек являются храм в селе Мелётово и церковь Козьмы и Демьяна с Примостья в Запсковье. Мелётовская церковь сохранилась хорошо и после реставрации, освободившей здание от позднейших искажений, существует ныне в первоначальном виде. Церковь Козьмы и Демьяна сильно пострадала от взрыва пороха, хранившегося в одном из ее приделов (это произошло в 1507 году). При восстановлении верхние части здания были решены по-новому. Но, как отмечает Ю. П. Спегальский, именно венчающие части церкви были особенно характерны для XV века.

Древнерусские зодчие исключительное внимание уделяли верху возводимого сооружения, будь то культовое или гражданское здание. Карниз как способ завершения стены не получил в русской архитектуре широкого распространения. Характер завершения храмов был непосредственно связан с конструкцией. Цилиндрические или полуцилиндрические своды оформлялись на фасадах зданий в виде полукружий или четвертей окружности, иначе говоря, в виде закомар. По сводам же укладывалась и кровля, благодаря чему формы верха довольно точно выражали конструкцию. Плавные линии закомар ритмически перекликались с округлыми очертаниями апсид, барабана и главы, придавали венчающим частям храма гармоничный, художественно цельный вид.

С середины XII века древнерусские зодчие, сохраняя принципиальное решение верха, значительно его усложняют. Одним из первых памятников в этом ряду стоит собор Евфросиньевского монастыря в Полоцке, построенный мастером Иоанном. Об этом храме, стоящем у начала целого направления в древнерусской архитектуре, подробно писал Ю. П. Спегальский в одной из своих статей.[4] Архитектура этого здания имеет прямое отношение и к псковскому зодчеству XV века, прежде всего к проблеме решения верха псковскими мастерами. Полоцкий мастер Иоанн создал оригинальную подкупольную конструкцию. Барабан храма поставлен на высокий постамент, грани которого оформлены в виде трехлопастных кокошников. Такой вынос барабана усиливал впечатление высотности и придавал храму башнеобразный характер. Некоторые исследователи в трехлопастном кокошнике видели чисто декоративную форму и связывали ее происхождение с переносом в каменную архитектуру формы трехлопастной деревянной бочки (Н. И. Брунов). Сугубо декоративный прием видел в этой форме и Н. Н. Воронин.

Ю. П. Спегальский подошел к этому вопросу совершенно иначе. Для него каменная архитектура — это прежде всего сфера самостоятельного творчества каменщиков. Конструкция, примененная в полоцком Спасском соборе, по его мнению, совершенно закономерна для каменного здания. Кокошники — это не просто декор. «Благодаря кокошникам давление от главы передается не только на четыре подкупольные столба, но и на боковые своды и на стены четверика... По конструктивному назначению кокошники можно уподобить контрфорсам, подпирающим с четырех сторон барабан». В дальнейшем, писал Ю. П. Спегальский, русские зодчие усовершенствовали этот прием установкой постамента, а вместе с ними и барабана на повышенные, по отношению к прилегающим сводам, подпружные арки. В законченном виде такое решение осуществлено в черниговской церкви Параскевы Пятницы рубежа XII— XIII веков. Закомары и кокошники этого храма имеют криволинейные кровли. Эти постройки, по предположению Спегальского, оказали серьезное влияние на формы псковского Троицкого собора 1365—1367 годов. Строители «применили в своей постройке ступенчатые своды, а весьма возможно, полностью повторили ту систему перекрытий, образец которой представлен Пятницким храмом.» Тем самым, по мнению Ю. П. Спегальского, снимается вопрос влиянии деревянного зодчества на формы завершения постройки 1365—1367 годов. «Нельзя не видеть поэтому в архитектурных формах псковского собора пример самостоятельного творчества каменщиков», — заключает свои рассуждения исследователь.

В теснейшей связи с особенностями конструктивного решения псковских храмов XIV—XV веков стоит и вопрос о форме их первоначального покрытия. Этот вопрос тем более важен, что современный облик построек этого времени не соответствует изначальному, в первую очередь это относится к венчающим частям.

Первоначальная свинцовая кровля Троицкого собора XIV века была уложена по сводам, то есть имела криволинейные очертания. В XV веке было найдено еще более целесообразное решение, которое не затрагивало конструктивной основы сооружения, а касалось лишь формы покрытия — внешнего выражения конструкции. Самым распространенным типом церковного здания, подчеркивает Ю. П. Спегальский, стал храм с шестнадцатискатным покрытием. Постамент под барабаном обрел форму восьмигранника, и над каждой из граней устраивалось покрытие на два ската, то есть и постамент стал шестнадцатискатным.

«К середине XV века, — писал Ю. П. Спегальский, — псковичи перестали делать кровлю храмов из листового свинца и перешли к покрытию железом. Железо укреплялось на деревянной основе, устраивавшейся в виде настоящей тесовой кровли, с досками в два слоя, располагавшимися в направлении уклона крыши. Прикреплялась эта дощатая кровля к брусьям, положенным в пазухи и на щелыгу. Для предохранения крыши от срывов ветром концы брусьев заделывали в кладку стен и щипцов. При такой конструкции кровли могли быть только с прямыми скатами. Железная кровля требовала более крутых скатов, чем свинцовая, и над углами постамента, там, где раньше была пологая криволинейная кровля, теперь устраивали двускатные пощипцовые кровельки, и постамент получил шестнадцатискатное покрытие». 

Так получил свое объяснение один из важнейших композиционных узлов псковского храма XV века — его верх. Сделано это очень убедительно, с учетом общерусского архитектурного развития и, что не менее важно, на основе изучения псковских памятников в натуре. Сложный многоскатный верх храмов XV века был, как стало очевидно после работ Ю. П. Спегальского, одной из отличительных особенностей псковской школы зодчества. Вряд ли можно переоценить это открытие для понимания путей развития псковского зодчества и для практики реставрационных работ.

Вернемся к церкви Успения в Мелётове и Козьмодемьянской с Запсковья. В их облике есть одна особенность, связанная с плоской формой шестнадцатискатной кровли. Боковые апсиды этих храмов имеют не закругленную, а прямоугольную форму. Соответственно и покрытие боковых апсид было плоским, что органично сочеталось с «изобилующим изломами и пересекающимися плоскостями» верхом.

В первой половине XV века в городе было возведено не менее двадцати каменных храмов. Все они, а также большинство построек второй половины века за исключением церквей Георгия со Взвоза (1494 г.), Богоявления с Запсковья (1496 г.) и Варлаама на Званице (1495 г.) не сохранились. Дошедшие до наших дней постройки подтверждают устойчивость основных композиционных, конструктивных и художественно-образных приемов псковского зодчества, сложившихся во второй половине XIV века и последовательно применявшихся в XV веке. Это не означает, что древнепсковское зодчество в XV веке являло собой картину полного единообразия. Дело обстояло как раз наоборот. Общие строительные приемы, удачно найденные и практикой проверенные конструктивные решения, продиктованные соображениями целесообразности планировочные и объемно-пространственные построения в каждой постройке варьировались, выступали в неожиданных сочетаниях. Благодаря этому каждая псковская церковь обладает только ей свойственным индивидуальным обликом. Заслуга Ю. П. Спегальского состоит и в том, что его архитектурные изыскания позволили зримо представить не только общие закономерности развития псковской школы зодчества, но и многообразную картину архитектурно-строительной жизни города на разных этапах его существования.

В XV веке в Пскове было построено много бесстолпных храмов. Этот тип культового здания был хорошо известен еще в домонгольское время. Псковским мастерам в, XIV—XV веках удалось разработать остроумную конструкцию перекрытия зданий такого типа. В ее основе лежит система опирающихся на стены арок, которые в свою очередь служат несущей конструкцией для поперечных арочек. Вариантов такого типа перекрытия существовало довольно много. Об этом можно судить по некоторым сохранившимся храмам (южный придел церкви Михаила с Городца, церковь Петра и Павла Середкина монастыря, северный придел церкви Василия на Горке, приделы церкви в селе Доможирке и др.).

Впоследствии этот конструктивный прием псковских мастеров получит признание и в других городах и землях. Сам факт перекрытия бесстолпных храмов комбинацией перекрещивающихся арок нередко служит основанием для распознания работы псковских мастеров за пределами родного города (например, такую постановку вопроса вызывают приделы церкви Преображения в селе Остров под Москвой).

В XIV—XV веках сложилась и система архитектурной орнаментации. Она также служит надежным опознавательным знаком работы псковских каменосечцев. Декорировка зданий своей простотой и скромностью подчеркивала лаконизм и практическую целесообразность храма. Ю. П. Спегальский подчеркивал типичность и поразительную устойчивость найденных в этот период приемов украшения фасадов. «Классический псковский орнаментальный пояс, состоящий из двух прямоугольных и между ними одного ряда треугольных впадин, складывался из небольших, совершенно не обработанных, а лишь обколотых до нужного размера плиток. Окончательная форма придавалась орнаменту обмазкой». Пояса из впадин украшали верхние части апсид и барабана. Декорировка барабана дополнялась рядом небольших кокошников и «бровками» над окнами, а апсида — «валиковыми разводами». Входные двери храмов подчеркивались наличниками из плит, поставленных на ребро. Фресковые изображения в нишках украшали фасады.

В XV веке получают распространение и двухпролетные звонницы, ставившиеся, как правило, над западной стеной притвора. Ни в одном из городов Руси звонницы не пользовались такой любовью среди заказчиков и строителей — только в Пскове мы встречаем их во множестве и разнообразии. Они, так же как и вышеназванные компоненты архитектурной композиции, являются принадлежностью псковской школы.

Ю. П. Спегальский подчеркивал, что легче всего о псковской церковной архитектуре судить по памятникам XVI века, поскольку они сохранились лучше всего. Это совершенно справедливое утверждение. Широкий размах строительства в XVI веке характерен не только для Пскова, но только на псковской земле памятники зодчества отличались таким неповторимым местным своеобразием. Его основы были заложены в XV веке.

Сопоставляя после проделанной Ю. П. Спегальским работы псковские памятники с раннемосковскими и новгородскими, ясно видишь, сколь различны эти архитектурные ветви, развившиеся из единого художественного корня — домонгольской архитектуры конца Х—начала XII столетия. Композиционная сложность псковских храмов, своеобразные конструктивные и орнаментальные приемы, оригинальное решение верха — все это позволяет с полной отчетливостью выделить псковскую ветвь в архитектуре XIV—XV веков и по достоинству оценить творчество мастеров каменного дела Пскова.

XVI век — время зрелости искусства Пскова. Утратив в 1510 году государственную самостоятельность, псковская земля сумела на протяжении всего XVI века сохранить самобытность культуры и искусства. Если Новгород с присоединением к Москве в 1478 году довольно быстро, то есть уже к середине XVI века, растерял самобытные черты, то Псков успешно противостоял культурной экспансии столицы и с завидной последовательностью, ориентируясь на собственную художественную традицию, развивал лучшие достижения прошлого. Так было в живописи, так было и в архитектуре.

Мы уже упоминали о том высоком авторитете, которым пользовались псковские зодчие в XV веке. В следующем столетии они еще более упрочили славу первоклассных строителей. Хорошо известна деятельность строительной артели Ивашки Ширяя и Постника Яковлева в Казани. Полагают, что строителем Покровского собора на Рву (собор Василия Блаженного) был псковский мастер Постник Яковлев. В этот же период (то есть в середине века) в Москву вызываются и псковские иконописцы Останя, Якушка, Яков, Михаила и Семён Высокий Глаголь. Написанные ими иконы отличались, как и постройки мастеров каменного дела, редким своеобразием, в котором не было ни грана провинциализма.

Как показывают факты, псковские художники всех специальностей не только шли в ногу со временем, но оказывали определяющее воздействие на художественную жизнь Руси. «Вклад псковичей в развитие общерусской архитектуры до сих пор еще не оценен по-настоящему, — писал Ю. П. Спегальский. — Многие постройки, созданные ими в Москве и иных городах, остались неотмеченными и неизвестными нам, некоторые даже из дошедших до нашего времени до сих пор не определены как создания псковских мастеров, а имена их творцов утеряны».

Что же нового принес XVI век в архитектуру самого Пскова? В трудах Ю. П. Спегальского мы находим мастерски нарисованную картину развития зодчества в этот период. Специальные работы посвящены отдельным памятникам — церквам Козьмы и Демьяна с Примостья, Богоявления с Запсковья, Николы со Усохи, Ильинскому храму в Торошине.

Основной тип культовых построек этого времени — одноглавый трехапсидный храм с барабаном на четырех опорах. При ступенчатых сводах, которые продолжали оставаться излюбленным приемом псковских мастеров, вместо шестнадцатискатного покрытия в практику строительного дела внедряется восьмискатное. Новый верх — одна из особенностей архитектуры XVI века. Ю. П. Спегальский на многочисленных примерах показал это очень убедительно.

Продолжали строиться и храмы с позакомарным покрытием, наряду с одноглавыми возводились пятиглавые церкви, а четырехстолпные постройки соседствовали с бесстолпными сооружениями и башнеобразными храмами-колокольнями. Разумеется, церковное строительство выступало на фоне интенсивного развития военно-оборонного и жилого строительства. Ю. П. Спегальский ставит изменения, происходившие в церковной архитектуре, в связь с размахом и масштабом городского строительства. Масштаб «жилых дворов с их хоромами настолько укрупнился, что формы верхов шестнадцатискатных храмов с постаментами, тоже покрывавшимися на шестнадцать скатов, стали слишком измельченными, недостаточно лаконичными. Они не могли уже сохранять господствующее положение в архитектурном пейзаже города того времени».

Важные изменения в зодчестве Пскова наметились еще в конце XV—начале XVI века. Ю. П. Спегальский первым из исследователей сумел доказать, что при восстановлении после взрыва 1507 года церкви Козьмы и Демьяна с Примостья зодчие отказались от повышенных подпружных арок, а шестнадцатискатное покрытие заменили восьмискатным. Новый тип покрытия был проще в техническом отношении и надежнее защищал от влаги наиболее уязвимые части сводов.[5] Восьмискатное завершение делало храм более компактным и цельным.

Новаторским произведением и важнейшей вехой в развитии псковской архитектуры стала церковь Богоявления с Запсковья,[6] построенная в 1469 году. Здесь восьмискатная форма крыши и старый псковский конструктивный прием — повышенные подпружные арки основного здания — применены одновременно. Такое сочетание станет устойчивой чертой псковской архитектуры XVI века. Храм Богоявления замечателен и еще в одном отношении: здесь впервые звонница выделена в самостоятельное здание, находящееся рядом с церковью.

Вполне закономерно, что при слабой изученности псковской архитектуры внимание Ю. П. Спегальского привлекли прежде всего памятники первостепенной значимости, занимавшие ключевые позиции в ансамбле города. Исследование таких построек позволяло затронуть узловые проблемы истории псковского зодчества, показать его в единстве поступательного движения и устойчивой повторяемости характерных черт. Серия статей Ю. П. Спегальского, посвященных самым известным постройкам Пскова, — это по сути дела тщательный поиск надежного ответа на вопрос, как, в каком направлении развивалось зодчество, каковы причины тех или иных изменений, в чем своеобразие художественного почерка мастеров псковской школы. Постоянное стремление к достоверности и надежности исследовательского результата, прямой и ясный взгляд на изучаемый предмет, умение отделять безусловно установленный факт от догадки, действительное от желаемого делают работы Ю. П. Спегальского этапными в изучении псковского зодчества. В них заключены и результаты, соответствующие современному уровню знания, и перспектива будущего изучения, потому что уровень точности и достоверности предлагаемых выводов фиксируется ученым с полной определенностью.

Очень важной для Ю. П. Спегальского была работа над реконструкцией церкви Николы со Усохи. Псковские летописи сообщают о постройке каменной церкви «на Всосе» или «у Вопоки» еще в 1371 году. «Усоха и Вопока (или Опока) пишет Ю. П. Спегальский — это, вероятнее всего, название одного и того же места».[7] В 1535 году храм был построен заново. В XVI—XVII веках он неоднократно страдал от пожаров, ремонтировался. Различным переделкам подвергался храм и в XVIII—XIX столетиях, а в 1941 году был сильно поврежден пожаром, во время которого оказались полностью уничтоженными все перекрытия, за исключением главного купола. Проект восстановления здания был составлен Ю. П. Спегальским и в 1945 году, после осмотра церкви, одобрен комиссией Главного управления по охране памятников (профессор Д. П. Сухов и архитектор П. Д. Барановский). Реставрацию здания было решено осуществлять в его первоначальном виде.

Такая установка стала возможной только после тщательной предварительной работы, которую провел автор проекта реставрации. В пояснительной записке к проекту находим исторические сведения о памятнике, его натурное обследование, данные о техническом состоянии, обоснование восстановления отдельных частей и композиции в целом, а также принципиальные установки, положенные в основу реставрации. Последние представляются особенно важными для понимания реставрационного метода Ю. П. Спегальского.

Неоднократно подчеркивалось, что ученый работал в сложных условиях послевоенного времени. Во всех сферах жизни, в том числе и в реставрационном деле, решались прежде всего задачи первостепенной важности, жизненно необходимые. Памятник архитектуры в городе, пережившем фашистскую оккупацию, надо было в первую очередь спасти от дальнейшего разрушения. С таким расчетом и велись работы в 1946 году. Полное исследование было не только затруднительным, но и невозможным. Это прекрасно понимал Ю. П. Спегальский, сумевший, однако, и в этих неблагоприятных обстоятельствах решить основные вопросы реставрации памятника. Среди выводов, которые легли в основу проекта реставрации, отметим следующие. Во-первых, композиция, которую имел храм до переделок XVII века, не являлась сложившейся постепенно в результате осложнения ее пристройками, а была полностью изначальна (в 1535 г.), задумана и выполнена такой, а если и имело место восстановление здания после разрушения его пожаром 1540 г., то это восстановление свелось только к повторению того, что было создано в 1535 г.»[8] Таким образом, почти все основные части первоначального здания дошли до нас. Что же касается переделок более позднего времени (XVII—XVIII вв.), то из-за плохой сохранности или бесследного исчезновения восстановить их полностью невозможно. В то же время первоначальный вид может быть установлен достаточно полно». И во-вторых, на основе всего сказанного делается вывод о том, что церковь Николы со Усохи дает возможность полного восстановления композиции 40-х годов XVI века.

Воссоздать первоначальный облик храма — не самоцель. Никола со Усохи — скорее, счастливый случай, чем правило. Сам исследователь рассматривал особенности его реставрации в широком теоретическом контексте. «Целью научной реставрации, — писал Ю. П. Спегальский, — является восстановление подлинных, имевших место в реальности композиций, а не создание реставратором небывалых своих собственных композиций». Памятнику следует возвратить его архитектурно-художественную ценность «в определенном историческом состоянии, и в том именно, в котором памятник имел наибольшую архитектурно-художественную ценность, что далеко не всегда совпадает с его первоначальным видом». Все это требует конкретного, особого подхода к каждому памятнику. Могут быть общие принципы, но не может быть жестких правил, предвосхищающих тот или иной «реставрационный случай». Когда читаешь работы Ю. П. Спегальского, то ясно видишь, что он был одним из первых историков архитектуры и практиков реставрации, которые разрабатывали и осуществляли на деле главный принцип современной реставрации, положенный в основу «Венецианской хартии» 1964 г., — «реставрация должна кончаться там, где начинается гипотеза».

Первоначальный проект, по Ю. П. Спегальскому, далеко не является окончательным, его нельзя превращать в догму. Комментируя составленный им проект восстановления церкви Николы, Ю. П. Спегальский писал о том, что будущие работы по его осуществлению обязательно должны сопровождаться «продолжением детального исследования здания». «В некоторых случаях эти исследования будут иметь решающее значение. Так, например, до раскопа основания часовни невозможно установить вид той первоначальной лестницы или крылечка, по которой поднимались в часовню. Окончательное и точное установление всех размеров плана южного притвора и крыльца церкви также невозможно без полного раскопа остатков этой части здания». Проект реставрации для Ю. П. Спегальского не только определенный итог в изучении памятника, но и направление дальнейшего исследования, в процессе которого и должна появиться та «желательная точность», о которой он писал в конце статьи о церкви Николы. И по смыслу, и по тону эта и другие его статьи менее всего претендуют на «разрешение» всех затронутых проблем. Искать ответы на многие из поставленных им вопросов — будущим исследователям. Мы же, его современники, признательны Ю. П. Спегальскому за возможность зримо представить псковскую средневековую архитектуру.

Как засвидетельствовал сам Ю. П. Спегальский, он давно присматривался к храму Василия на Горке.[9] Это едва ли не самый известный из сохранившихся памятников XV—XVI столетий. О нем упоминают почти все историки древнерусского зодчества, В дореволюционных и советских изданиях имеются его многочисленные воспроизведения. Действительно, нельзя не залюбоваться этой легкой и стройной постройкой, которая поставлена настолько удачно, что даже в сегодняшнем городе не теряется и продолжает играть роль композиционной доминанты в одной из центральных частей города.

Мы сказали, что храм Василия на Горке многократно фигурировал в трудах историков. Однако это не означает, что он был хорошо изучен. Скорее наоборот, общие и самые поверхностные суждения о нем кочевали из одного издания в другое. Чрезвычайно трудно было составить представление о его первоначальном облике.

Сомнения вызывала и датировка. Ведь впервые на этом месте храм был построен в XIV веке, заново возведен в 1413 году, неоднократно ремонтировался в XVII— XIX веках. Ю. П. Спегальскому, первому из историков архитектуры, удалось разобраться в строительной истории здания. Причем произошло это не сразу.

Предлагая в своих первых работах проект реконструкции здания, Ю. П. Спегальский предупреждал читателя о сложности историко-архитектурных проблем, связанных с церковью Василия, и подчеркивал, что «поэтому приходится делиться предварительными неполными и еще не проверенными соображениями». Спешить с объявлением датировки храма неверной было вообще не в правилах Ю. П. Спегальского, хотя она с давних пор не казалась ему убедительной. При сопоставлении церкви Василия с постройками середины XV века отчетливо проступали новые, присущие XVI веку черты. «Это прослеживалось и в технических приемах, более совершенных у Василия на Горке, и в общей компоновке и ее основных принципах, в частности в построении плана здания, в деталях, в системе декора».

Особое внимание ученого привлекли следы утраченных первоначальных частей храма. О них можно было составить представление в первые послевоенные годы, когда памятник находился в запущенном состоянии. С северной стороны обнаружились следы примыкания небольшой часовни-усыпальницы, похожей на ту, что сохранилась у южной апсиды церкви Николы со Усохи, датируемой, как известно, 1535 годом. На той же северной стороне зоркий глаз Ю. П. Спегальского нашел приметы верхнего яруса галереи, представлявшего собой открытую аркаду, что совершенно не свойственно архитектуре XV века. Остатки подобной галереи, отмечал Ю. П. Спегальский, известны лишь в церкви Ильи на Запсковье, постройке XVII века. Эти наблюдения укрепляли сомнение в общепризнанной датировке храма.

Последний довод был получен, если можно так сказать, в характерном для Ю. П. Спегальского стиле. Осмотрев своды церкви, он убедился, что первоначальное покрытие было приподнято над ними. Обычное для XIV—XV веков соотношение свода и кровли было совсем иным — крыша клалась по каменной конструкции, то есть по своду. «Устройство крыши Василия на Горке было характерно для XVI века и совершенно не отвечало основным принципам псковской архитектуры XIV— XV вв.». Так анализ прозаических деталей, не имеющих непосредственного отношения к художественному облику современного здания, привел ученого сперва к реконструкции первоначальной композиции, а затем и к уверенной передатировке здания. «Храм Василия на Горке — постройка середины XVI в.» — вывод, которым завершается последняя статья Ю. П. Спегальского.

В своих трудах о псковском зодчестве XVI века Ю. П. Спегальский показал присущее строительству той поры разнообразие, высокий технический уровень, мастерское владение всеми приемами архитектурного искусства. XVI век — это вершина в истории псковского зодчества.

Приемы декорировки фасадов, унаследованные от XV века, сделались более разнообразными благодаря использованию поливной керамики в украшении барабанов, кокошников и глав.

«В XVI веке псковские мастера-каменщики достигли поразительного умения в свободной асимметричной компоновке объемов. Их способность выявить и подчеркнуть величину храма каким-либо небольшим и к тому же необходимым в практических целях придатком к основному объему — сходом в подцерковье или часовней (как у Николы со Усохи) — поистине неподражаемы, как неподражаемы уменье создать и использовать разнообразнейшие и красивейшие сочетания света и теней, уменье заставить играть во всю силу самый незатейливый орнамент, самое простое по исполнению украшение. Эффект белых каменных объемов с их легкими прозрачными тенями дополнялся цветными пятнами фресок, блеском глав, покрытых поливной зеленой черепицей, и их золоченым завершением» — такой видел Ю. П. Спегальский архитектуру XVI века.

Нет необходимости останавливаться на всем том новом, что сумел раскрыть исследователь и в каждом памятнике, и в зодчестве XVI века в целом. Будет справедливо отметить, что ныне мы смотрим на псковскую архитектуру глазами Ю. П. Спегальского. Подмеченные им закономерности ее развития, особенности технических, конструктивных и декоративных приемов, яркие характеристики отдельных зданий и поразительное умение, видеть, точно анализировать свидетельства письменных источников, приводить их в содержательное соприкосновение с архитектурной «натурой», а в конечном итоге — воссоздавать исторически достоверный облик здания или целой архитектурной эпохи — все это позволяет видеть в Ю. П. Спегальском выдающегося исследователя древнерусского зодчества, труды которого еще долго будут определять наши представления о псковской архитектуре.

Каменное строительство на Руси началось, как известно, с конца X века, после того как князь Владимир Святославич принял христианство. Именно с этого времени появилась потребность в новых культовых сооружениях. Следуя византийской традиции, киевский князь строит первую каменную церковь во имя Успения Богоматери, или, как ее называли впоследствии, Десятинную. С 989 года, то есть с момента закладки Десятинной церкви, и ведет свою историю древнерусское каменное зодчество. Нет ничего удивительного в том, что первые каменные здания строили мастера, приглашенные на Русь из Византии. Ведь языческая Русь каменного строительства не знала. Не было своих мастеров каменного дела, не было и соответствующих строительных традиций. Обработка камня, изготовление кирпича и приготовление извести требовали не только больших затрат времени и энергии. Каменное строительство предполагает высокий уровень развития ремесла, материальной и духовной культуры в целом.

Непопулярность камня в языческие времена объяснялась еще и тем обстоятельством, что в распоряжении наших предков находился такой замечательный строительный материал, как дерево. Изобилие разнообразных пород (сосна, ель, дуб, лиственница, липа, клен, осина и т. д.), прочность, способность противостоять различным атмосферным воздействиям, простота обработки при помощи самых элементарных инструментов — все это и предопределило первенство дерева среди других строительных материалов. Из дерева строили все — от простого землепашца до боярина и князя, дерево прекрасно подходило и для жилых построек, и для хозяйственных. Не составляли исключения из этого правила и культовые сооружения. Арабские и западноевропейские путешественники, побывавшие в славянских землях, отмечают, что строительство повсеместно было деревянным.

После принятия христианства наряду со строительством каменных храмов началось и массовое возведение деревянных церквей. Разная традиция деревянного строительства позволяла возводить церкви с наименьшими затратами средств и очень быстро. Если каменный городской или монастырский собор в XI веке строился не менее 4-5 лет, то деревянный возводили несравнимо быстрее. Бывали случаи, когда церковь сооружали в один день. Разумеется, такие храмы уступали грандиозным каменным постройкам времени Владимира и Ярослава, зато они в полной мере отвечали материальным возможностям рядовых прихожан. Среди первых деревянных храмов Древней Руси были и небольшие клетские церквушки, близкие по типу обычной избе, были и такие великолепные сооружения, как тринадцатиглавый Софийский собор в Новгороде и Успенский собор в Ростове.

Если каменные храмы, особенно в домонгольское время, были редкостью, то деревянные возводились, в огромном числе уже в XI веке. По, свидетельству Дитмара Мерзебургского, в Киеве в начале XI века было около 400 церквей. Поскольку жилые, хозяйственные и оборонные сооружения Киева этой поры также были деревянными, то легко себе представить соотношение 3-4 каменных зданий, которые к началу XI века существовали в Киеве, и целого океана деревянных изб, хором, амбаров, церквей и часовен. Таким же было соотношение каменной и деревянной застройки и в других крупнейших городах Руси XI—XIII веков.

О том, как выглядели деревянные сооружения древнейшей поры, судить крайне сложно. В письменных источниках можно найти весьма краткие упоминания об отдельных постройках, но почти полностью отсутствуют хотя бы беглые их описания. Сохранившиеся памятники деревянной архитектуры относятся в подавляющем большинстве к XVI—XIX векам, причем и среди памятников названного хронологического диапазона преобладают позднейшие постройки. Речь идет именно о памятниках архитектуры, то есть о выдающихся по своим художественным достоинствам сооружениях, главным образом о постройках культового назначения. Рядовые постройки гражданской архитектуры того же периода сохранились намного хуже по сравнению с немногочисленными памятниками церковного назначения.

Единственный способ познакомиться с массовым светским строительством древнейшего времени — обратиться к результатам археологического изучения древних городов. Раскопки в Новгороде, Киеве, Ладоге, Пскове и других русских городах дают замечательный материал для суждения о деревянном строительстве не только христианской, но и языческой эпохи.

Исследователи XIX века, опираясь главным образом на этнографический материал, пришли к выводу о глубоком традиционализме деревянной архитектуры. Особенно много для изучения этого вопроса сделал И. Е. Забелин. Деревянная постройка, по мнению И. Е. Забелина, будь то изба или храм, мало изменилась с момента возникновения в древности. Поэтому о типе и формах построек, скажем, XI века можно судить по деревянным сооружениям XVIII—XIX веков. Они и давали исследователям основной материал для реконструкции построек древнейшей поры. Надо сказать, что в основе таких выводов лежит в целом верное наблюдение над ходом исторического развития деревянного зодчества. Однажды найденный тип здания, строительный прием конструктивное решение или форма декора в силу своей целесообразности, конструктивной простоты и надежности приобретали значение своего рода канона и надолго, а то и навсегда входили в арсенал мастеров-древоделов. Но вытекает ли из этого заключение о «почти незыблемой устойчивости сложившихся у нас типов деревянных церквей» и жилых построек?

Пожалуй, именно этот вопрос более всего занимал Ю. П. Спегальского, когда он приступил к разработке проблем, связанных с особенностями жилища Северо-Западной Руси IX—XIII веков. Показательно, что исследователь ставил перед собой проблему исключительной трудности — реконструировать объемно-пространственный облик исчезнувшей застройки, опираясь при этом на археологический материал Новгорода и Ладоги. Раскопки в Новгороде и Ладоге ведутся с давних пор, открытые здесь остатки многочисленных деревянных сооружений дают возможность составить представление не только об отдельных выдающихся сооружениях, но и о массовой застройке. Последнее особенно важно, поскольку массовая, можно сказать — типовая, застройка определяла облик не только Новгорода и Ладоги, но и любого другого древнерусского города. Выводы, полученные на материале этих двух городов, можно было бы с небольшими поправками на местное своеобразие и индивидуальность конкретной постройки распространить и на другие города.

Сложность поставленной Ю. П. Спегальским задачи усугублялась еще и тем обстоятельством, что он должен был выступить в роли истолкователя археологического материала, который получен, опубликован и объяснен другими исследователями. Это значит, что в ряде случаев ему приходилось пересматривать выводы первооткрывателей, базируясь на добытом ими материале, но оспаривая выдвинутую ими концепцию. Оказаться в такой позиции вряд ли рискнет рядовой исследователь, для которого легче «довериться» первому интерпретатору материала. Для Спегальского же превыше всего были интересы объективного знания, поэтому трудности разработок темы его не только не останавливали, но, скорее, даже вдохновляли, делали особенно настойчивым и внимательным в ходе исследования. Он прекрасно понимал, что время окончательных выводов еще не пришло, что археологический материал в недалеком будущем во много раз расширится, а это откроет для исследователей новую перспективу в деле изучения древнерусского жилища.

Суть не в подведении итогов, а в поисках и пробах «таких методов анализа и истолкования памятников, которые не сковывали бы исследователя и не уводили бы его в сторону от археологических остатков, а открывали бы все возможности для наиболее эффективного и глубокого использования этого нового источника познаний о жилищах Древней Руси, источника, еще мало освоенного, но имеющего неоценимое значение и большое будущее».

Итак, археологический материал, незначительные остатки деревянного здания, иногда рядового, иногда, по современной оценке, памятника строительного искусства. Ю. П. Спегальский ставит его на уровень исторического источника, подчеркивает исключительную трудность работы с ним, ибо далеко не всегда по сохранившимся остаткам можно реконструировать целое. Наиболее выразительным итогом изучения остатков сооружения, считает Спегальский, является графическая реконструкция первоначального здания. Но на пути выполнения этой задачи трудности чаще всего встают непреодолимые. Решая эту задачу, исследователи прошлого, и среди них в первую очередь И. Е. Забелин, восполняли недостающие данные материалом XVII—XVIII веков. Картина древнерусского «строительного художества» получалась весьма красочной, исключительно самобытной, но с точки зрения современного исследователя далеко не достоверной, несмотря на кажущуюся ясность и простоту. Спегальский отказался от малооправданного использования форм XVII века для реконструкции сооружений древнейшего времени. В этом отказе — исходный пункт его концепции. Он прежде всего стремится к историко-архитектурной достоверности. Для этого из многообразного архитектурно-археологического материала выбираются только те памятники, которые поддаются достоверной реконструкций. Когда ему приходилось сталкиваться с памятниками, не имеющими отчетливых следов первоначального облика в тех или иных частях, Спегальский исходил из того, что пропуски в исследовании «следует предпочесть обманчивой видимости полноты, при которой в работу будут внесены недостоверные выводы».[10]

Это вовсе не означает, что ученый отказывается от гипотезы как средства отыскания истины. Важно, по мнению ученого, другое: «Надо так излагать материал, чтобы было ясно, что в данных нами реконструкциях можно считать твердо установленным, а что предположительным».

Ю. П. Спегальский отдавал должное своим предшественникам. Особенно высоко он оценивал результаты работ И. Е. Забелина, но одновременно исследователь решительно подчеркивал свой собственный подход к материалу и неприемлемость старых методов. Позиция самого Ю. П. Спегальского основывается на следующих принципах. Прежде всего для него совершенно непригоден любой подход, который предполагает заранее принятую схему, или концепцию. Втискивать архитектурно-археологический материал в рамки предвзятой теории представляется ему едва ли не самым большим прегрешением перед научной истиной. Дело должно обстоять прямо противоположным образом: в полной мере доверия заслуживает только сам археологический материал; малейшее противоречие натурных данных формирующемуся обобщению ставит над последним знак вопроса. Такой подход ясно показывает, что, стремясь к предельной достоверности выводов, Ю. П. Спегальский на первый план выдвигает объективные научные данные факты архитектурно-археологического происхождения.

Однако, коль скоро археологические данные — всего лишь остатки первоначального целого, а задачей своей ученый ставил реконструкцию этого целого, то встает вопрос о принципах истолкования исходного материала. Ведь раскопками, как правило, устанавливается план исчезнувшего объемно-пространственного целого, но на одном основании можно возвести или реконструировать самые разнообразные наземные части. Из чего в данном случае исходил исследователь? Отвечая на этот вопрос, мы должны вспомнить, что Ю. П. Спегальский по образованию был архитектором и на подходе его к любой проблеме сказывалась логика зодчего, который ищет прежде всего функциональное и конструктивное обоснование для изучаемого материала. При работе с археологическим материалом его в первую очередь занимает вопрос о назначении той или иной части анализируемого здания, об особенностях конструктивного осуществления того или иного узла исходя из возможностей дерева.

Подобный подход дал чрезвычайно интересные результаты. Так, анализируя массовые жилища Ладоги X века, Ю. П. Спегальский весьма убедительно объяснил характерную особенность этих остатков. Дело в том, что венцы основного сруба ладожских построек были окружены дополнительным рядом бревен. Обычно эти «дополнения» к основному срубу истолковывались то как остатки завалинок, то как основания сеней. Причем такое объяснение совершенно отчетливо вытекало из представлений об однотипности деревянных построек в древности и в сравнительно позднее время.

Ю. П. Спегальский убедительно опроверг суждения своих предшественников о назначении этой части жилой постройки и предложил свою, неожиданную на первый взгляд, версию, согласно которой внешним ограждением ладожского дома были узкие галереи, утеплявшие дом и служившие для бытовых нужд. В работе ученого дается конструктивное обоснование галерей, устройства крыши, полов, воспроизводится декоративное решение фасадов. Галереи ладожских изб располагались, как показал Спегальский, с двух или с трех сторон, а иногда охватывали избу и с четырех сторон. Нередко изба соединялась переходом с холодной клетью.

Все эти наблюдения — прекрасный пример того, как, избавившись от стереотипов, исследователь восстанавливает картину подлинного историко-архитектурного прошлого. Ведь предлагавшиеся до него реконструкции объясняли данную особенность ладожских домов, основываясь на этнографическом материале и исходя из незыблемости типов и форм деревянного строительства.

У Ю. П. Спегальского был замечательный дар распознавать древний смысл того или иного архитектурного термина, по незначительным остаткам определять назначение отдельных помещений и, следуя строительной логике, реконструировать композицию, форму и конструкцию здания или его частей.

То большое внимание, которое уделялось Спегальским терминологии, кажется совершенно естественным и, более того, обязательным для ученого, приступающего к изучению того или иного явления. Однако так бывает далеко не всегда. Обратных примеров из практики работы дореволюционных и советских исследователей можно было бы привести великое множество.

Спегальский полагал, что от точности используемых терминов во многом зависит успех исследования, а неверная или приблизительная терминология ведет к ошибкам в истолковании материала и тем самым вводит в заблуждение читателя. При изучении древнерусской культуры, полагает ученый, можно использовать как подлинные древнерусские термины, так и современные, но совершенно необходимо, «чтобы они имели вполне определенное значение и чтобы это значение соответствовало тому, о чем идет речь. Некоторые из древнерусских архитектурных терминов существовали много веков и меняли свое значение. Применяя их, необходимо ясно сознавать и указывать к сведению других, какое из этих значений в данном случае принимается... Особенно опасно употребление древних слов, которые дошли до наших дней, применяются в повседневной жизни, но их значение уже далеко не соответствует древнерусскому».

Иллюстрируя далее высказанное положение, Спегальский показывает его актуальность на примере слов «сени» и «повалуша». Сопоставляя вышеупомянутые галереи X—XIII веков с сенями жилищ позднего времени, он очень убедительно показал, что в каком бы значении мы ни использовали термин «сени», в значении ли Х—XIII веков или в нашем современном смысле, название это не соответствует, то есть не подходит галереям и переходам при избах X—XIII веков. Этот термин в древности употреблялся при описании княжеских дворцов и соответствовал большому самостоятельному помещению. Нельзя отождествлять галереи и переходы X—XIII веков и с деревенскими сенями XVII—XX веков.

Так при внимательном отношении к археологическим остаткам, конструктивной и функциональной логике строительства и значению архитектурной терминологии удается раскрыть особенности деревянного строительства домонгольского времени и одновременно показать своеобразие, казалось бы, «изначальных» по типу и формам построек более позднего времени.

Реконструируя богатое посадское жилище Новгорода X—XIII веков, Ю. П. Спегальский опять-таки проявляет глубокое уважение к историко-архитектурному и археологическому факту. Реконструировать в данном случае означало истолковать в соответствии с функциональной и конструктивной логикой древнерусского строительства. Размышляя на эту тему, исследователь приходит, например, к заключению, что «во времена складывания на территории Руси богатого жилища первостепенной проблемой, которую решали его строители, было создание в этих жилищах такого места для отдыха и сна, которое давало бы возможность пользоваться им в любое время, вне зависимости от топки печи, где можно было бы отдыхать в более или менее ровном тепле...». И далее следует остроумное предположение об устройстве внутри дома (с наружной стороны отапливаемой избы) спального помещения, защищенного стеной от проникновения дыма и вместе с тем очень теплого, благодаря нагреву бревен, поскольку изба топилась «по-черному». Все это дает возможность реконструировать смежное с отапливаемой избой помещение как двухъярусный отсек с междуэтажной лестницей.

Исключительный интерес для воссоздания облика богатого жилища X—XIII веков представляют соображения Ю. П. Спегальского о том, как назывались в те далекие времена главные помещения дома. Ведь «знать подлинные древние названия помещений весьма важно для того, чтобы использовать сведения письменных источников, которые могут помочь более определенно понять предназначение этих помещений, отчетливее представить характер оборудования и убранства их, а также яснее увидеть ход дальнейшей эволюции богатого посадского жилища».

Особое внимание в этой связи уделено анализу слова «повалуша», встречающемуся еще в литературе XII века и дожившему до начала XIX века. Полемизируя с И. Е. Забелиным, В. И. Далем, Н. Н. Ворониным, Спегальский существенно уточнил смысл этого термина для XII века и пришел к выводу, что это не спальня и не башня, а «обширная и высокая камера с печью, к которой примыкал узкий отсек дома с тесными спальными каморами наверху...» Это обширное и высокое помещение предназначалось для дневного пребывания семьи и приема гостей. Оно было обязательной принадлежностью богатого посадского дома XII века. 

В дальнейшем повалуша поднимается на подкат, устраивается в отдельном срубе и оказывается в составе многосрубных хором, обретая башнеобразный облик к XVI—XVII векам. В XV веке повалуши встречаются уже в составе княжеских хором. Название это в позднее время проникло и в деревенский обиход для обозначения общего помещения в избе.

В книге Спегальского содержится множество интереснейших наблюдений, суждений и гипотез, связанных с реконструкцией как массового жилища древнейшей поры, так и домов богатых посадских людей. Подробно на материале новгородских раскопок проанализированы проблемы воссоздания внешнего и внутреннего облика боярских хором X—XIII веков, а также княжеского жилища.

Вероятно, не все гипотезы Ю. П. Спегальского получат подтверждение в дальнейшем. Такова участь всех гипотетических построений. Что-то оказывается соответствующим научной истине, что-то не подтверждается, но, возбуждая интерес к поставленной проблеме, способствует ее разрешению и тем самым помогает развитию науки. Работа Спегальского о жилище Северо-Западной Руси будит исследовательскую мысль, заставляет соглашаться или спорить, а это верный признак ее злободневности.

Интерес Ю. П. Спегальского к проблемам деревянного. строительства возник не сразу, но он не был случайным. Начав с изучения каменного зодчества Пскова, Спегальский с неизбежностью пришел к вопросам, связанным с массовым деревянным строительством. Дело в том, что каменная архитектура существовала не сама по себе и развивалась, не только подчиняясь логике каменного строительства. Каменщики и зодчие Древней Руси жили в городах и деревнях, облик которых определился деревянной застройкой. Приемы строительства, плановое и объемно-пространственное решение деревянных построек, особенности дерева как строительного материала — все это было прекрасно известно мастерам каменных дел. Нет ничего удивительного поэтому в строительстве каменных построек «на деревянное дело» (то есть по образцу деревянных) и деревянных построек «на каменное дело». Случаи такого строительства, по крайней мере, в XVI—XVII веках, хорошо известны.

Особенно остро вопрос о взаимоотношениях каменной и деревянной архитектуры встает при обращении истории к проблеме происхождения шатрового каменного храма на Руси. Как известно, первым зданием этого типа была церковь Вознесения в селе Коломенском под Москвой, построенная, как сообщает летописец, «на деревянное дело». Сложность вопроса заключается в том, влияла или не влияла деревянная архитектура на развитие каменной или наоборот. Проблема заключается в том, чтобы в каждом конкретном случае и по отношению к процессу развития древнерусского зодчества в целом проследить, как осуществлялось это взаимовлияние, каков принцип связи между исходным образцом, будь то каменная или деревянная постройка, здание в целом или отдельная деталь, и его претворением в другом материале и в рамках другой конструктивно-художественной системы.

Важный вклад в разработку этого вопроса внес Ю. П. Спегальский. Взаимоотношения каменного и деревянного зодчества рассматривается им в специальной статье, построенной таким образом, что в поле внимания исследователя оказываются самые важные памятники столпообразного и шатрового типов.

О происхождении и взаимовлияниях форм каменного и деревянного зодчества писали многие предшественники Ю. П. Спегальского. Среди них И. Е. Забелин, считавший деревянную архитектуру своего рода первоисточником форм для мастеров каменного дела. В советское время прямо противоположную позицию занимал Н. И. Брунов, отводивший ведущую роль каменной архитектуре, памятники которой, по его мнению, служили образцами для плотников — строителей шатровых храмов второй половины XVI и XVII веков. Главный вопрос, на который в конечном счете пытались ответить историки архитектуры, писавшие о взаимоотношениях каменного и деревянного зодчества, можно сформулировать так: возможно ли объяснить происхождение каменного шатрового храма особенностями развития только самого каменного зодчества, а если нет, то чем обязано каменное строительство деревянному?

Ю. П. Спегальский, отмечая сложный характер связи между архитектурными приемами и формами каменного и деревянного строительства, писал о взаимном, а не одностороннем влиянии.[11] Особое внимание он уделял, если можно так сказать, внутренним ресурсам каменного зодчества, изучению тех возможностей, которые были заложены в приемах каменной архитектуры. Не было ли предпосылок для возникновения шатрового храма в процессе предшествующего развития каменного зодчества?

В статье проанализированы древнерусские постройки XII — начала XVI века, которые, по мнению Ю. П Спегальского, содержали отдельные элементы, впоследствии сложившиеся в стройную систему каменного шатрового храма. Это собор Евфросиньева монастыря в Полоцке и псковские храмы с шестнадцатискатным покрытием и постаментом под барабаном. Отдельно рассмотрены первый памятник шатровой каменной архитектуры — церковь Вознесения в Коломенском и ее предшественники.

Главная мысль исследования заключается в том, что русские каменщики с древнейших времен стремились разрешить возникающие перед ними проблемы средствами прежде всего своего ремесла, то есть с помощью приемов, которые свойственны каменному строительству. Так, признавая трехлопастной кокошник под барабаном, примененный полоцким мастером Иоанном в Спасском соборе Евфросиньева монастыря, формой, которая могла возникнуть только в недрах каменного строительства, Спегальский раскрывает его конструктивную роль в системе перекрытия здания. В нем Спегальский видел средство перераспределения нагрузки с подкупольных столбов на боковые своды и стены «Изобрести его, — пишет он, — мог только зодчий-каменщик, обладавший большим опытом и точными представлениями о работе каменных конструкций. Применение этого приема указывало на то, что русские каменщики совершенствовали конструкции каменных купольных зданий».

Полоцкая постройка была первой в ряду многочисленных построек второй половины XII—начала XIII века, которые нередко именуются башнеобразными. Подчеркнутый вертикализм композиции роднит постройки этого типа с шатровыми храмами-монументами XVI века. Таким образом, истоки новых веяний в архитектуре XVI века есть основания связывать с творческими исканиями мастеров домонгольского времени.

В том же ряду рассматриваются и псковские храмы с шестнадцатискатным покрытием. Как объяснить происхождение этого чрезвычайно эффектного приема венчания храма, — приема, который лучше всего можно понять на примере хорошо сохранившейся церкви Успения в селе Мелётове?

И опять Спегальский убедительно показывает, что подобно трехлопастному кокошнику форма многоскатного покрытия обязана своим происхождением не деревянной архитектуре, а каменной. Псковские зодчие XIV— XV веков решали вполне определенные конструктивные задачи. Среди излюбленных приемов перекрытия здания у псковских мастеров на первом месте были повышенные подпружные арки с восьмиугольным постаментом под барабан. Именно следствием этого конструктивного приема и была форма венчающих частей под барабаном. Что касается щипцовых покрытий основного объема храма, то их появление опять же не результат предпочтения форм деревянного зодчества, а следствие приема, с помощью которого устраивалась кровля, крепившаяся к брусьям, положенным на шелыгу и в пазухи сводов.

Происхождение храмов типа Вознесенского в Коломенском Спегальский считает закономерным результатом развития каменного зодчества. Среди храмов, которые в той или иной мере могут рассматриваться как предшественники Вознесенского, он рассматривает церковь Иоанна Предтечи в Ивановском монастыре в Москве, Ильинскую церковь в селе Ильинском Малоярославецкого района Калужской области и церковь Благовещенского погоста Кольчугинского района Владимирской области. В них исследователь видит первые шаги на пути от бесстолпных типов к шатровым, а храм Вознесения — это своего рода итог, синтез тех приемов и форм, которые ранее уже существовали, но по отдельности.

Таким образом, не отрицая определенной роли деревянных прототипов для создания каменного шатра, Спегальский основной акцент делает все же на творческой деятельности мастеров-каменщиков. Именно они «на основе собственного опыта могли прийти к мысли о применении перекрытия в виде восьмигранного шатра». Нельзя не признать, что выдвинутые Спегальским положения позволяют с большей уверенностью, чем раньше, утверждать непосредственную связь между каменным зодчеством традиционного характера и шатровой архитектурой.

В годы блокады Ю. П. Спегальский продолжал работу над любимой историко-архитектурной темой. Снова и снова перед его внутренним взором возникал Псков, его величественные крепостные стены, уютные улочки, маленькие церквушки и каменные палаты. Запечатленное в камне прошлое притягивало воображение и особенно остро переживалось именно во время войны, когда город попал в беду, а сам исследователь псковских древностей оказался на грани между жизнью и смертью. О том, что Псков все время был предметом его размышлений, своего рода собеседником и другом, который помогал одолеть тяготы настоящего, свидетельствует псковский графический цикл, созданный Ю. П. Спегальским в это время.[12]

Перенестись воображением в древний Псков было очень легко и приятно. Мысленно он ходил по средневековому городу и старался смотреть на него глазами далеких предков. Шагал плавучим мостом через Великую напротив Власьевской башни, по-хозяйски оглядывал каменные стены и башни, грозно смотревшие темными бойницами на противоположный берег: оттуда, с западной стороны, чаще всего накатывалась волна вражеского нашествия. Высилась громада Крома; Троицкий собор своей богатырской шлемовидной главой зримо утверждал неприступность городской цитадели.

Поднимался к Старому торгу, шел в Довмонтов город и дивился его многочисленным постройкам, большим и малым. Вот Приказные палаты с крыльцом, словно выбежавшим навстречу, и с высокой тесовой кровлей. Рядом деревянные избы, часовни, храмы с множеством пристроек. Дальше маленькая церковь Кирилла над Греблей. В другом конце взгляд останавливал древнейший храм Дмитрия Солунского, построенный еще в 1144 году на новгородский лад.

Поганкины палаты (дворовый фасад). Реконструкция Ю. П. Спегальского.

А за пределами Довмонтова города оживали улочки старого Пскова, среди изб и хозяйственных построек великанами казались желтовато-белые храмы, окруженные притворами, галереями, крыльцами и приделами.

Запирает лавку дюжий купчина; молодой стрелец, вглядываясь в загородные дали, стоит на карауле у Нижних решеток; лихо орудуют топорами плотники, доносятся их соленые прибаутки, пахнет сосновой стружкой, сеном и еще — свежеиспеченным хлебом. Кругом все такое знакомое и такое захватывающе интересное, пронзительно родное и вместе с тем новое. Храм Василия твердо и горделиво возвышается на взгорке, чуть дальше и пониже — его собрат Никола со Усохи, а ближе к берегу — прекрасный храм Одигитрии.

Потомок древних псковских каменщиков проходит по своему Пскову, жадно всматривается в его живые черты, узнает, припоминает, ищет забытое и потерянное, спешит. Ведь надо еще побывать на Гремячей горе — поглядеть на город с этого высокого места, Поганкины палаты надо осмотреть, да и в Мирож успеть, где каменных зданий видимо-невидимо, а останется потом самая малость...

Да, много-много раз совершал такие многокрасочные путешествия в Псков Ю. П. Спегальский. До сего дня завораживают его рисунки, и не только достоверностью, но и той особой проникновенностью, которая дается одухотворенным любовью знанием.

Благодаря художнику древний Псков встал перед нами в своем первозданном средневековом облике. Город совсем не похож на современный. В первую очередь поражают не культовые постройки, а огромные купеческие палаты, особенно по сравнению с дошедшими до нашего времени. Палаты Поганкиных, Меншиковых, Трубинских выглядят совсем по-другому, чем сейчас. Речь идет, разумеется, не о внутренних помещениях, а о фасадах и, как говорят, объемной композиции: нижняя каменная часть всех палат несет одноэтажный, а то и многоэтажный верх. Как поразительно меняется от этого вид здания, его образ! Вместо замкнутого в себе, неприступного, похожего на крепость каменного блока перед нами многосложный, очень живописный комплекс с мощным каменным низом в качестве основания и легким деревянным верхом с балконами, гульбищами и светелками.

Надо ли считать эти «дополнения» действительной принадлежностью псковских зданий XVI—XVII веков или же перед нами плод фантазии художника?

Памятники гражданской архитектуры Пскова сохранились намного лучше, чем в других городах. Но свою подлинную ценность эти здания могут обрести только после того, как будет установлен их первоначальный вид.

Рано поставив перед собой именно эту цель, Ю. П. Спегальский в дальнейшем не пожалел сил для ее осуществления.

О светских постройках Древней Руси мы до сих пор знаем гораздо меньше, чем о культовых зданиях. Они гораздо реже упоминаются в летописях. Строить жилой дом из камня мог позволить себе только очень богатый человек. В древности к числу таких состоятельных заказчиков относились князь, митрополит или архиепископ, игумены самых крупных монастырей. Известно, что первые гражданские сооружения из камня были возведены в Киеве одновременно со строительством Десятинной церкви, то есть в конце X века. Это княжеские дворцы, выстроенные по заказу Владимира Святославича теми же мастерами, которые возводили Десятинную церковь. О них, так же как и о светских постройках в других городах — Чернигове, Переяславле-Южном, Смоленске, Полоцке, мы знаем по результатам археологических раскопок, иногда по скупым упоминаниям письменных источников.

Каменные жилые постройки возводились реже, чем деревянные, не только из-за дороговизны строительства, но и по соображениям гигиенического характера: жить в каменном доме считалось вредным для здоровья. Австрийский посол А. Мейерберг, проживавший в Москве в 60-е годы XVII века, писал: «Только несколько лет назад многие из них стали строить себе дома из кирпича либо из тщеславия, либо для того, чтобы безопаснее жить в них от очень частых пожаров. Со всем тем строят себе спальни из сосновых бревен, а для связи прошивают их мхом, говоря, что известка всегда имеет вредное свойство для здоровья, что и правда».

Расцвет древнерусского гражданского строительства приходится на XVII век. Из камня строят свои палаты высшие сановники государства и наиболее состоятельные купцы. Следует отметить, что одним из преимуществ каменного дома перед деревянным была огнестойкость. Это особенно было важно для купцов, ибо надклеточная часть здания нередко использовалась ими как хранилище товаров. Каменные кладовые, погреба и амбары строили и отдельно от жилого дома.

Много каменных зданий возводилось в Москве, где еще в 1471 году, как сообщает летопись, купец Тарокан заложил кирпичные палаты. Интенсивность каменного строительства резко возрастает в XVII веке.

Остатки каменного дома конца XIV века обнаружены при раскопках в Новгороде. О строительстве в Пскове каменных палат для архиепископа Макария сообщает Псковская летопись под 1535 годом. И все же жилые постройки из камня до XVII века насчитываются единицами. Это относится и к Пскову. По-настоящему массовым строительство гражданских зданий стало в XVII веке. Псков, как один из самых богатых городов Руси, дал замечательные образцы «палатного строения», причем в отличие от большинства других русских городов сохранил несколько десятков зданий XVI—XVII веков.[13] Правда, дошли они до наших дней в неузнаваемо искаженном виде. Глядя на некоторые из них, подчас бывает нелегко представить, как они выглядели в момент рождения. Практически все здания подвергались переделкам в XVIII—XIX веках, приспосабливались для хозяйственных нужд, разрушались.

Задача первостепенной важности, стоявшая перед историками псковского зодчества, заключалась в том, чтобы выявить первоначальный облик гражданских зданий.

Предшественниками Спегальского эта задача исследования не была решена. Среди первых историков гражданской архитектуры был И. Ф. Годовиков, занимавшийся описанием и обмерами псковских памятников.[14] Показательно, что, приняв облик древних зданий, сохранившихся к середине XIX века, за их первоначальный вид, И. Ф. Годовиков не без оснований полагал, что они малопригодны для жилья.

Ряд весьма ценных наблюдений над памятниками псковской гражданской архитектуры сделал А. А. Потапов.[15] Его исходная позиция заключалась в том, что по современному состоянию здания судить о его первоначальном виде нельзя. На повестку дня, таким образом, ставился вопрос о всестороннем исследовании памятников. Интересным и весьма плодотворным для дальнейших изысканий было предположение А. А. Потапова о существовании верхнего деревянного этажа в Поганкиных палатах.

К числу серьезных научных трудов о псковском гражданском зодчестве относится работа И. В. Рыльского,[16] вышедшая в 1915 году. В ней содержатся подробные обмеры некоторых известных построек XVII века — «Солодежни», первых и вторых палат Меншиковых, второго дома Сутоцкого, а также палат Трубинского.

Ю. П. Спегальский первым из советских исследователей архитектуры приступил к комплексному изучению гражданского зодчества Пскова. Правда, цели своего труда, посвященного каменным жилым домам Пскова XVII века, он сформулировал очень скромно: «Поколебать неправильнее представление о псковском гражданском зодчестве XVII века, установить хотя бы некоторые факты подлинной истории его и пробудить интерес к этому предмету». Однако результаты проведенных им в 1948—1951 годах исследований по своему значению вышли далеко за рамки первоначально поставленных задач.

Чтобы в полной мере оценить проделанную Ю. П. Спегальским работу, надо помнить о том, что велась она в исключительно трудных условиях первых послевоенных лет. Рассчитывать приходилось только на себя. Не могло, быть и речи о широких архитектурно-археологических исследованиях, столь необходимых для восстановления первоначального вида здания и его истории. Тем более поразительными оказались результаты изучения каменных палат, в которых зоркий взгляд исследователя по малозаметным следам исчезнувших частей и незначительным деталям внутреннего убранства восстанавливал целое. Но не только это помогало в работе. У Ю. П. Спегальского был собственный опыт работы «по каменному делу», он прекрасно знал и глубоко понимал внутреннюю логику древнего строительного искусства. Наконец, немалую роль играло и художественное воображение, без которого обнаруженные следы прошлого так и остались бы верно увиденными деталями, но не органичными частями убедительно воссозданного цельного архитектурного организма.

Первоочередной задачей для Ю. П. Спегальского было непосредственное изучение конкретного памятника. Только после досконального ознакомления с постройкой или ее остатками в полную силу активизировался остальной историко-архитектурный материал. Так рождались открытия, появлялись убедительные выводы и интереснейшие предположения. Заключительный этап работы — графическая реконструкция здания. Сам Ю. П. Спегальский так писал о своем методе: «По моему мнению, в изучении древнерусской архитектуры нужно особенно строго следить, чтобы выводы создавались лишь на основе глубокого, подробного, натурного исследования самого объекта. Такое исследование должно определять выводы и обобщения и диктоваться материалами исследования, а не зависеть от желания их автора. Существует опасность превратить работу в процесс подбора доказательств для подтверждения своих собственных мыслей. Такой негодный метод заманчив своей легкостью и тем опасен. Без натурного исследования памятников обеспечено неверное представление о них, невозможность распределить их в хронологической последовательности и представить путь развития этой архитектуры, неверная общая оценка, неверные выводы — все это ожидает исследователя, не обращающегося к натуре».

Однако за отдельной постройкой для Ю. П. Спегальского никогда не пропадал город как единое архитектурно-художественное целое. Для него «каждая деталь не только жила самостоятельной жизнью, но и входила своеобразной нотой, мелодией в общее звучание целого». Город служил фоном и масштабом для вновь возводимого здания, и древнепсковские мастера умели наилучшим образом найти место новому зданию в уже существующем ансамбле. Ю. П. Спегальский обладал даром не только понимать, но и глубоко чувствовать, видеть наяву средневековый Псков во взаимодействии каменных и деревянных зданий, массовой застройки и отдельных градостроительных доминант. Особенно замечательно его поразительное чутье к псковскому архитектурному своеобразию, умение понять тот или иной прием псковских строителей, уловить тесную взаимосвязь функциональных задач с художественным эффектом.

Размышляя об этом, Ю. П. Спегальский подчеркивал, что применявшиеся псковскими зодчими приемы «не являлись результатом подчинения архитектуры отвлеченным каноническим идеалам прекрасного, а полностью зависели от практических требований жизни и быта». Именно это убеждение заставляло исследователя с первых шагов творческой деятельности углубленно изучать все относящееся к «прозе» средневековой жизни. Семейный уклад, взаимоотношения в патриархальной семье, ритуал приема гостей, хранение имущества, средневековые представления о наилучших условиях работы и отдыха — все это принимается во внимание и не только красочно описывается, но и с необыкновенным мастерством, очень тонко связывается с планировкой и устройством интерьера. Совершенно справедливо Д. С. Лихачев назвал эту способность Ю. П. Спегальского «даром проникновения в жизнь Древней Руси».

Одним из самых знаменитых памятников псковского гражданского зодчества является «Солодежня». Однако при внимательном ознакомлении с этой двухэтажной постройкой, а также с исследованиями, в которых дается оценка здания, выясняется, что до недавнего времени представления о нем были совершенно превратными. В этом убеждает нас Ю. П. Спегальский, который при полном отсутствии письменных и графических источников на основе только внешнего осмотра здания сумел «прочитать» самые существенные страницы его строительной истории.

Прежде всего Ю. П. Спегальский решает вопрос о назначении постройки. Ведь она лишь в XIX веке была приспособлена под производство солода и именно тогда получила название «Солодежня». Внимательный осмотр и всесторонний анализ сохранившихся помещений привел Ю. П. Спегальского к выводу, что ни полуподвал нижнего этажа, ни плохо освещенный немногочисленными окнами второй этаж жилыми помещениями служить не могли. Значит, надо ставить вопрос о хозяйственном или производственном назначении этих помещений, а может быть, и всего здания в целом? Постановка первого вопроса оказывается совершенно обоснованной, и Ю. П. Спегальский отвечает на него однозначно: да, нижний этаж «Солодежни» и две палатки верхнего этажа служили складскими помещениями. Однако это еще не решает вопроса о назначении здания. Ведь в Поганкиных палатах нижние этажи тоже имели хозяйственное и производственное назначение, но существовали и верхние, предназначенные для жилья, на что указывают обнаруженные отпечатки деревянных венцов в верхней части их каменной кладки, а также гнезда от половых переводов деревянного этажа — его жилых покоев, находившихся над каменными этажами. Значит, и здесь, в «Солодежне», надо считаться с возможностью существования верхних этажей.

Ответ на этот вопрос могло дать только натурное обследование. Вот к каким результатам оно приводит исследователя: «В наружной, выходящей во двор стене сохранилась и хорошо видна со стороны теперешнего чердака нижняя часть дверного проема. С внешней стороны этот проем заделан и заштукатурен, но внутри откосы проема открыты и виден нижний закладной крюк для навешивания двери. Проем сохранился на высоту около 120 см. Об уничтоженном этаже говорят лестница, выходящая из сеней второго этажа наверх, и остатки окна, освещающего площадку лестницы». Следовательно, здание имело третий каменный этаж! Это кардинально меняет представление о здании. Далее Ю. П. Спегальский задается вопросом о планировке и назначении уничтоженного помещения. При осмотре чердака ему попадаются обломки печных изразцов, покрытых светло-зеленой поливой. Изразцы, несомненно, XVII века. Следует обоснованный вывод: верхний этаж отапливался.

Один за другим последовательно ставятся вопросы, касающиеся устройства, внешнего вида, назначения утраченной части здания. Лишь в итоге, когда получен бесспорный ответ, создается впечатление кажущейся легкости того пути, которым исследователь шел к решению той или иной проблемы. Но «очевидность» выводов — результат скрупулезного собирания материала, работающего на окончательный ответ, следствие убедительности представленных фактов, плод деятельного усилия ума, который напряженно искал истину.

Итак, что же представлял собою третий каменный этаж «Солодежни»? «Нижняя часть стены, идущей по обводу этого этажа, хорошо сохранилась, но никаких следов примыкания к ней внутренних поперечных стен нет. Считать, что этот этаж разделялся деревянными стенами, нет оснований, так как из изучения других памятников можно видеть, что в каменных зданиях деревянными переборками псковские строители до последней четверти XVII в. отгораживали лишь небольшие помещения подсобного назначения, а палаты всегда разделялись каменными стенами. Следовательно, весь этот этаж был занят одной большой палатой, которая напоминала палату со столбом в верхнем каменном этаже Поганкиных палат, но была еще обширнее». Таким образом, третий этаж «Солодежни» был занят одним огромным помещением — повалушей, предназначенной для приема гостей, их угощения и развлечения. Наличие в первоначальных палатах третьего каменного этажа — важное открытие исследователя. При этом следует отметить, что третий каменный этаж существовал и в палатах Подзноевых, Русиновых, первых и вторых палатах Меншиковых. Ю. П. Спегальский доказал это весьма убедительно. А если учесть, что третьи этажи в сохранившемся виде имеются и в других зданиях первой половины XVII века, то единичные факты с полной очевидностью образуют определенную закономерность, характеризующую псковское гражданское зодчество на первом этапе.

Вернемся к «Солодежне». Если в здании существовала повалуша, то оно было предназначено для жилья, а не только для хозяйственных нужд. Но где же располагались собственно жилые помещения? Так возникает вопрос чрезвычайной важности не только для выявления первоначального облика «Солодежни», но и для представления о псковской гражданской архитектуре в целом. Ответом на этот вопрос Ю. П. Спегальский серьезно продвинул вперед изучение древнерусского гражданского зодчества.

Гульбище — верхняя деревянная крытая галерея в палатах Трубинского. Реконструкция Ю. П. Спегальского.

Если на материале натурных данных «Солодежни» каких-либо сведений для ответа на вопрос о местонахождении жилых покоев получить уже невозможно, то другие памятники, сохранившиеся лучше, позволили Ю. П. Спегальскому сделать ряд важнейших наблюдений. Так, в первых палатах Меншиковых частично сохранился лестничный ход из третьего этажа наверх. Причем Ю. П. Спегальский показал, что кладка лестничного хода сделана с расчетом назначения примыкавшей к ней деревянной стены. Остатки таких же лестниц обнаружены и в других постройках. Ныне они никуда не ведут. А раньше, в XVII веке? Так появляется в распоряжении ученого один из весомых аргументов в пользу существования верхних жилых этажей.

Такого же типа лестницы обнаружены и в палатах Трубинского. Тот факт, что они вели в верхние деревянные горницы, Ю. П. Спегальский подтверждает наличием в верхнем каменном этаже специальных топливников — устройств, предназначенных для обогрева верхнего деревянного этажа. «Устройство указанных топливников таково, — пишет Ю. П. Спегальский, — что они могли обогревать только третий этаж. Они представляли собою весьма объемистые топки с подом, расположенным на уровне пола». Еще один довод в пользу деревянных этажей.

Жилые помещения находились, таким образом, над каменными этажами, которые служили для них основанием. Ю. П. Спегальский особо подчеркивал, что жилье располагалось именно над каменной частью, а не в виде пристроек по сторонам ее.

Детальное изучение каменных палат привело Ю. П. Спегальского к постановке чрезвычайно важного вопроса о назначении отдельных помещений. Со свойственной ему скрупулезностью исследователь изучил с этой точки зрения все дошедшие до нас псковские памятники и пришел к выводу, что даже в таком обширном здании, как Поганкины палаты, нет ни одного помещения, которое использовалось бы для жилья. В каменных этажах располагались кладовые, их использовали также для пребывания в дневное время, для увеселений, для приема гостей, но не в качестве жилых покоев.

Установив назначение помещений, находившихся в каменных палатах, Спегальский совершенно логично пришел к заключению, что собственно жилая часть располагалась в верхних деревянных этажах. Однако ни одно псковское каменное здание деревянных построек не сохранило. Как же быть?

И на сей раз интуиция ученого оказалась в союзе с логикой, здравым смыслом, умением наблюдать, строго отбирать и обобщать увиденное. Так, исследуя Поганкины палаты, Спегальский обратил внимание на устройство дверей и окон, которые из-за отсутствия деревянных колод не способны были предохранить помещения от холода. Заметил и такую странность: в каменных палатах Гурьева, например, имелось всего два отапливаемых помещения. Дальнейшие размышления привели к выводу о том, что в одном из этих помещений находилась столовая, а в другом — увеселительная палата.

Обнаружились и другие доказательства в пользу существования деревянных этажей. К ним относятся, прежде всего, отпечатки нижних венцов деревянных стен в кладке верхних частей каменного здания.

Нашлись также «археологические» подтверждения выдвинутой гипотезы. На одном из сводов Поганкиных палат были зафиксированы хорошо сохранившиеся напластования из земли, песка, строительного мусора и угля. Непрерывный горелый слой находился под мусором XIX—XX столетий и с очевидностью свидетельствовал о пожаре, который уничтожил вышележащий деревянный этаж. Так по крупицам копились данные о существовании деревянных надстроек в псковских каменных зданиях. Убеждала в этом и строительная практика других городов, засвидетельствованная письменными источниками. Деревянные этажи до 1635—1636 годов существовали в царских палатах Московского Кремля и в «царицыных хоромах» Саввино-Сторожевского монастыря. На каменных подклетах в 1685 году был построен деревянный дворец в Воробьевке, деревянными на каменных палатах были сооруженные по заказу Никона патриаршие кельи в Москве.

Итак, сочетание каменных палат с деревянными жилыми этажами было широко распространено на Руси и псковские зодчие работали в рамках общерусской строительной традиции.

Псковские гражданские здания возводились, таким образом, дружинами каменщиков и древоделов. Историческая судьба каменных и деревянных частей псковских палат оказалась далеко не одинаковой. Пусть в искаженном виде, но отдельные каменные сооружения дошли до наших дней. Деревянные же хоромы полностью погибли, не сохранились они и в памяти людской.

Тем более ценным является открытие, сделанное Ю. П. Спегальским. На наших глазах, пусть пока только в реконструкциях, преобразились каменные палаты Пскова, а вместе с тем по-другому рисуется воображению и образ древнего города.

Значение открытия Ю. П. Спегальского выходит за рамки псковской средневековой архитектуры, ибо в нем зафиксирован общерусский композиционный прием, более того — архитектурный принцип гражданского строительства.

На основе проведенных исследований Ю. П. Спегальский создал обоснованную периодизацию гражданского строительства в Пскове. Рассматривая XVII век как время расцвета палатного строительства, ученый показывает и его предысторию в XVI веке. В тот период каменные палаты возводились по заказу в основном богатых «гостей», то есть купцов. Именно потребностями этого социального слоя вызваны были к жизни каменные складские помещения, надежно хранившие купеческую собственность, в первую очередь товары, предназначенные для продажи. Вероятно, в связи с процветанием торгового дела, накоплением огромных капиталов и сосредоточением их в руках отдельных купеческих семейств возникли и новые представления о престиже жилого дома, его размерах и внешнем виде. Появилась потребность в обширных палатах, в которых среди множества разнообразных помещений первое место занимали приемные парадные покои.

Особенно много в XVI веке, по наблюдениям Спегальского, строили монастыри. Трапезные палаты и жилые здания сохранились лучше, чем частные дома XVI века.

Интересное наблюдение сделано Ю. П. Спегальским по поводу развития сводчатых перекрытий на рубеже XVI и XVII веков. В ранний период псковского гражданского строительства применялась система перекрытий цилиндрическими сводами на подпружных арках. При таком способе перекрытия внутреннее пространство оказывалось разделенным на отдельные части. Единого пространственного объема не получалось. К тому же цилиндрический свод не позволял перекрывать обширные помещения. Дело решительным образом изменилось с освоением псковскими мастерами сомкнутого (монастырского) свода, который позволял перекрывать огромные по площади помещения без применения столбов. Это конструктивное новшество во многом предопределило расцвет каменного жилого строительства в XVII веке.

Первый период развития жилой каменной архитектуры Пскова продолжался со второго десятилетия до 50-х—60-х годов XVII века. В это время были построены Поганкины палаты, первые и вторые палаты Меншиковых, дом Подзноева, «Солодежня», дом Русиновых и другие. Палаты этой поры отличались предельной простотой, даже суровостью. Они резко контрастировали с жилыми постройками посадского населения. В плане они чаще всего представляли прямоугольник; один или (реже) два каменных этажа использовались как складские помещения, например, в «Солодежне». Со стороны дворового фасада устраивалось крыльцо «на отлете», с лестницей вдоль фасада или же с двумя параллельными стене всходами. Последний прием использовался реже, чем два первых. Подробно рассмотрено Ю. П. Спегальским и внутреннее устройство каменных палат.

О времени постройки Поганкиных палат можно судить только по косвенным данным. Ю. П. Спегальский обосновал раннюю датировку — 1620-е—1630-е годы.

Раскопки крыльца Поганкиных палат (1982), подтвердившие реконструкцию Ю. П. Спегальского, выполненную в 1945 г.

Этот важный вывод был результатом анализа как письменных свидетельств, так и строительных особенностей самого здания. Датировка, предложенная Ю. П. Спегальским, нашла поддержку и у других исследователей.

Изучение палат привело Ю. П. Спегальского к выводу о том, что все его части построены в одно время. Такое заключение заставляет взглянуть на памятник совсем иными глазами, чем раньше, увидеть масштабность замысла и единство в его осуществлении.

Предметом исследования ученого были не только сохранившиеся, но и утраченные элементы архитектурной композиции. Так, осмотр и анализ фасадов позволили найти следы существования двух первоначальных крылец. Главное крыльцо примыкало к фасаду трехэтажной части палат. Ученый писал: «Из расположения проемов по сторонам примыкания нижней площадки к стене можно заключить, что всходов не было ни справа, ни слева, что всход располагался под прямым углом к наружной стене здания, то есть крыльцо было на отлете...» «Всход во второй этаж двухэтажной каменной части палат был с другого крыльца, которое находилось в южном углу двора».

Ю. П. Спегальский не имел возможности проверить этот вывод археологически. Такая возможность представилась в 1982 году. В процессе раскопок наблюдения, сделанные Ю. П. Спегальским еще в 1950-е годы, полностью подтвердились: остатки крыльца найдены в том месте, которое указано исследователем, подтвердилась и его реконструкция.

Ко второму периоду развития жилой каменной архитектуры (60—80-е годы) Спегальский относил палаты в Волчьих Ямах, третьи палаты Меншиковых, «дом Печенко», палаты Гурьева и ряд других. Жилые каменные здания строили в этот период не только представители купеческой верхушки, но и «гости» с более скромными доходами. Расширяется, таким образом, социальная база строительства. Усложняется ход развития гражданской архитектуры, ибо в рамках единого здания намечаются различные варианты постройки жилого дома.

«Развитие каменной жилой архитектуры шло не по одной, а по нескольким линиям, — утверждает исследователь. — Вероятно, эти разные линии появились вследствие деятельности нескольких дружин мастеров, применявших и развивавших каждая свои излюбленные приемы, а нередко создававших по особому заказу совсем необычные композиции. Однако существовали и устойчивые, общепринятые приемы композиции богатых жилых палат».

Ю. П. Спегальский отмечает характерное для этого времени изменение функций отдельных помещений. Так, складские помещения располагались теперь только в нижнем этаже. Гораздо чаще стали использоваться цилиндрические своды, отчетливо обозначилось стремление заказчиков и строителей удешевить строительство, увеличить полезную площадь и облегчить стены, которые делались более тонкими, чем раньше. Спегальский отмечает следы воздействия на архитектуру зданий, принадлежавших «верхам» общества, приемов, которые возникли в практике строительства, характерной для среднего слоя купечества.

Поганкины палаты: сохранившиеся следы сопряжения нижних венцов деревянных хором с каменными стенами и их реконструкция.

Заключительный период развития псковской гражданской архитектуры, по Спегальскому, — последняя четверть XVII века. Это время подлинного расцвета зодчества, когда творчество псковских каменщиков проявилось во всей своей полноте, своеобразии и блеске. Подробно раскрывает исследователь особенности важнейших памятников этого периода — палат Трубинского и Ямского, «дома Жуковой» и палат Постникова. Отмечается появление нового типа жилого каменного дома со встроенным крыльцом (палаты Фадея Гурьева), «появился еще один тип богатого жилого каменного здания, характерными признаками которого явилось деление как поперечными, так и продольными внутренними стенами, а вместе с тем и выступающее из объема палат крыльцо». Еще более разнообразной стала, таким образом, типология строительства, усложнились объемная композиция и декоративное убранство, стало заметным воздействие западной архитектуры.

Итоги исследований псковских гражданских построек XVII века ученый подвел в монографии, специально посвященной каменной жилой архитектуре Пскова. В ней не только решенные проблемы, но и перспектива будущих исследований. Вклад Ю. П. Спегальского в изучение древнепсковского зодчества трудно переоценить. Им установлено существование первоначальных каменных этажей в ряде построек XVII века и наличие ныне исчезнувших деревянных жилых этажей над каменными. Это открытие решительно изменило традиционные представления о псковском гражданском зодчестве. Впервые с такой полнотой и убедительностью были проанализированы все постройки XVII века, их плановые и объемно-пространственные особенности, конструкции, устройство и назначение внутренних помещений. Всесторонний анализ натурных данных, письменных и графических источников позволил исследователю дать графические реконструкции большинства сооружений XVII века с учетом утраченных частей. Обобщая полученные результаты, ученый впервые дал убедительную хронологию псковского гражданского зодчества, сгруппировал памятники по периодам, показал эволюцию гражданского зодчества в зависимости от социально-исторических обстоятельств. Ю. П. Спегальский дал образец глубокого монографического исследования жилой архитектуры Пскова, установил ее важнейшие особенности и наметил пути дальнейшего изучения.

Поганкины палаты: сохранившиеся следы сопряжения нижних венцов деревянных хором с каменными стенами с выпуском концов половых перекладов и их реконструкция.

Имена крупных историков культуры и искусства весьма часто оказываются в теснейшей связи с историей города, прошлое которого они изучали. Невозможно представить историю Москвы второй половины прошлого века без трудов И. Е. Забелина. Суздаль и Владимир в советское время получили замечательных исследователей и хранителей памятников древности в лице Н. Н. Воронина и А. Д. Варганова. Имя М. К. Каргера обязательно соотносится в нашем сознании с Киевом и Новгородом, где он работал как исследователь памятников зодчества.

Вся жизнь Ю. П. Спегальского (1909—1969 гг.) была связана с Псковом. Здесь он родился, провел детство и начал трудовой путь, рано приобщившись к основам столь любимого им «каменного дела» в качестве рабочего-строителя. В 1929 году он поступил на архитектурный факультет Ленинградского инженерно-строительного института, а после его окончания работал в отделе охраны памятников Леноблисполкома и в архитектурно-художественных мастерских. В годы Великой Отечественной войны Ю. П. Спегальский оставался в блокированном Ленинграде, участвовал в сложных мероприятиях по маскировке выдающихся памятников города.

Но даже в самое тяжелое время его не оставляла мысль о Пскове и о памятниках средневекового зодчества. Именно в блокадные годы создается цикл графических работ, посвященных древнему Пскову. Тема неожиданная и, казалось бы, далекая от суровой ленинградской действительности тех лет, но будущий историк, наверное, найдет связь между темой графической серии и обстоятельствами, в которых она создавалась.

Когда в 1947 году Ю. П. Спегальский поступил в аспирантуру при Институте имени И. Е. Репина, он был уже не только человеком, умудренным большим жизненным опытом, но и вполне сложившимся специалистом. Через четыре года он успешно защитил кандидатскую диссертацию о псковских каменных жилых зданиях. Впоследствии опубликованная, эта работа принесла ее автору заслуженное признание, оказав серьезнейшее влияние на современное представление об архитектуре Пскова XVII века. Важным вкладом в науку была убедительная аргументация в пользу существования верхних деревянных этажей на каменных палатах Пскова XVII века. Этот вывод прочно вошел в науку о древнепсковском зодчестве.

В последующие годы Ю. П. Спегальский, уже будучи сотрудником ЛОИА АН СССР, много и плодотворно занимался историко-архитектурными проблемами как средневекового Пскова, так и древнерусского искусства в целом. Углубленное изучение истории памятника по письменным источникам удачно сочетается в его трудах с тщательным обследованием здания в натуре. Отдельные работы его посвящены памятникам псковского зодчества времени расцвета — церквам Василия на Горке, Богоявления с Запсковья, Николы со Усохи, Козьмы и Демьяна с Примостья. Исследователя занимали самые разнообразные проблемы — особенности композиционного решения и датировка, реконструкция исчезнувших частей постройки и ее конструкция, характер завершения храма и первоначальный облик его фасадов, убранство внутренних помещений и эволюция псковского зодчества в целом. Такой всесторонний подход к изучению предмета позволил Ю. П. Спегальскому на новом, более высоком, нежели в 1920—1940-е годы, уровне представить развитие псковского зодчества с момента зарождения до начала XVIII века. Практически им впервые были проанализированы ход развития псковского зодчества и его обусловленность историко-социальными причинами, выявлены основные этапы развития, раскрыта их взаимосвязь и охарактеризованы особенности каждого из них. Понятие «псковская школа» после работ Ю. П. Спегальского наполнилось реальным историко-архитектурным содержанием.

У Ю. П. Спегальского было много общего с другими советскими исследователями в подходе к предмету, прежде всего историзм в истолковании как отдельного памятника, так и процесса развития архитектуры в целом. «Изучать реальные исторические условия творчества» — такова основная установка ученого. Нетрудно, однако, заметить, что у видных советских историков архитектуры имелись не только свои излюбленные темы, но и характерные приемы их разработки. Так, историко-художественный аспект архитектурного творчества тонко раскрывал И. Э. Грабарь, точные формально-стилистические оценки находим у А. И. Некрасова, М. К. Каргер особенно свободно чувствовал себя в архитектурно-археологической интерпретации, а Н. Н. Воронин замечательно умел обращаться с памятниками архитектуры как историческим источником.

Особенности научного почерка Ю. П. Спегальского в значительной мере объясняются тем, что свою трудовую деятельность он начал каменщиком, впоследствии получил диплом архитектора, а до того, как полностью отдаться работе историка зодчества, много занимался охраной и реставрацией памятников архитектуры. Неудивительно, что в его исследовательских приемах проявляются здравый смысл рабочего-каменщика, конструктивный стиль мышления архитектора и, наконец, практичность реставратора, твердо знающего, что одно эмоциональное любование постройкой делу помогает мало. Прежде чем оценить художественные достоинства здания, необходимо изучить его как инженерное сооружение и как объект материальной культуры. Именно такой подход пронизывает его книги, является их методологической основой.

Искусствоведческим оценкам и теоретическим построениям в его работах отведено скромное место. И не потому, что он отказывал им в обязательности или ставил под сомнение их серьезность. Просто он был глубоко убежден в том, что в изучении памятника архитектуры должна быть своя последовательность, которая предполагает художественную оценку как высшую ступень в ходе всестороннего анализа исторических условий строительства, профессиональных навыков мастеров, особенностей материала и приемов его обработки, конструктивных решений и функциональных задач. Только таким образом можно подготовить добротный материал для последующих обобщений и теоретических построений. Только так можно гарантировать достоверность выводов, «которые могут оказаться весьма полезными в деле создания современной теории архитектуры», — писал Ю. П. Спегальский. И это совершенно справедливо. Ведь памятники древнерусской архитектуры в подавляющем большинстве дошли до нас в искаженном виде. Печальный опыт теоретизирования на такой сомнительной основе хорошо известен.

Столь же строг и скрупулезен Ю. П. Спегальский и в практике реставрационного дела. И здесь его опыт представляет большой интерес. Как реставратор, он прекрасно понимал, что итогом его работы должна быть не холодная правильность воссоздаваемой постройки, а живая историко-художественная достоверность, которая вырастает на основе изучения материально-технической и конструктивной сторон памятника, но не исчерпывается ими. Поэтому, полагал Ю. П. Спегальский, важно «не замыкаться в материальных признаках» изучаемого памятника, но, учитывая любую мелочь, видеть и оценивать ее в самом широком историко-архитектурном контексте. «Реставрация — область деятельности, которая соприкасается равно тесно и с историей архитектуры, и с исследованием памятников, и со строительной техникой как прошлого, так и современной, и с технологией материалов, подчас со своеобразной архитектурной археологией, и с изобретательством в области технических средств сохранения памятников».

Давно уже стало ясно, что древнерусская архитектура — не только музейно-историческая ценность, но и благодатный материал для изучения в интересах современной строительной практики. «Никакой отдельный архитектор не способен на то, на что способен народ, творящий веками и обладающий тысячами талантов», — писал Ю. П. Спегальский в 1946 году и далее настойчиво призывал современных архитекторов учиться у мастеров прошлого, извлекая при этом не воображаемую, а подлинную, основанную на точном знании пользу. Этим пафосом пронизана вся профессиональная и общественная деятельность ученого. Этот призыв останавливает внимание и потому, что Ю. П. Спегальский нс был бездумным апологетом архитектуры прошлого, ясно представляя, что далеко не все в зодчестве прошлого может пригодиться нашему времени. В его книгах и статьях весьма злободневный вопрос, что брать из архитектурного наследия, чему и как учиться, звучит совсем не риторически, а ответ в каждом случае отличается конкретностью, и основан на глубоком знании предмета. «Мудрость и талантливость псковских зодчих заключались в том, что они умели именно наиболее целесообразные в утилитарном смысле, наиболее практические решения сделать вместе с тем одновременно и наиболее художественными». Это наблюдение кажется прямо адресованным современному зодчему, которому на иной стилевой и технической основе приходится решать весьма сходные задачи. И, далее развивая мысль, Спегальский писал: «Самого пристального внимания достойно великолепное умение псковских зодчих достигать очень больших художественных результатов, пользуясь немногими подручными и притом самыми простыми средствами. Употребляя наиболее дешевые материалы и затрачивая очень незначительные усилия на украшения, псковские строители достигали большой выразительности архитектуры, впечатления исключительной красоты ее». Изучать древнерусскую архитектуру — значит осуществлять отбор, состоящий в предпочтении не форм, а принципов, и не всех, а только тех, которые помогают решению актуальных задач современного строительства. С таким подходом совершенно несовместимо стилизаторство, то есть «поверхностное подражание внешней форме».

В 60-е годы Ю. П. Спегальский обращается к широкому кругу тем, связанных с изучением древнерусской гражданской архитектуры домонгольской поры. Его внимание привлекают вопросы возникновения и развития архитектурных форм и конструкций деревянного жилища Северо-Западной Руси. Итогом многолетних творческих усилий исследователя в этой области явилась монография «Жилище Северо-Западной Руси IX— XIII веков», увидевшая свет уже после кончины автора. В этой книге Ю. П. Спегальский иногда остро полемически, но всегда с живой и искренней заинтересованностью изложил свой оригинальный взгляд на историю древнерусского деревянного жилища, а также графически воссоздал его внешний и внутренний облик на разных этапах существования.

Ю. П. Спегальский за росписью шкафа. Ленинград, 1957.

В статье, посвященной взаимовлиянию каменного и деревянного зодчества, Ю. П. Спегальский дал интересную трактовку старой, но по-прежнему актуальной темы происхождения шатрового перекрытия. Убедительно, на большом фактическом материале в работе показана возможность объяснения этой формы исходя из практики каменного строительства, а не деревянного, как считали И. Е. Забелин и его многочисленные последователи.

Ю. П. Спегальский был разносторонне талантливым человеком. Уже упоминалось, что занятия историей архитектуры он удачно соединял с работой художника-графика. Его реконструкции псковских культовых и гражданских зданий обладают не только обоснованностью и документальной точностью проектного задания, но и собственной художественной ценностью, как произведения утонченного графического мастерства. Был у Юрия Павловича и еще один дар. Из-под его руки с равным блеском выходили глубокие научные работы и замечательные изразцы, изящно выполненный рисунок и тонко сделанная брошь, великолепное паникадило и расписной шкаф, завеса или столешница. Ученый и художник, он обладал способностью претворять неутолимую жажду созидания в прекрасные предметы прикладного искусства. Причем вдохновение он черпал в искусстве прошлого, словно продолжая традицию «изящных и хитрых» в своем деле мастеров Древней Руси. Но в созданных им вещах нет и малейшей доли холодного стилизаторства. Словно деятельный и жизнелюбивый потомок древнепсковских зодчих и иконописцев, гончаров и кузнецов оставил в них частицу живой красоты, увиденной сметливым глазом доброго ремесленника и духовными очами мудрого Мастера.

Ю. П. Спегальский ушел из жизни, полный творческих идей, широких замыслов, страстного желания работать. Составленный им в 1969 году как главным архитектором Псковских научно-производственных реставрационных мастерских перспективный план реставрации памятников Пскова продолжает оставаться актуальным и поныне. Демонстрируются выставки его произведений. Активной жизнью живут научные работы. А это значит, что в современной научной и художественной жизни участвуют и труды многогранного, духовно богатого человека — Юрия Павловича Спегальского.

ПРОЕКТНЫЕ И ГРАФИЧЕСКИЕ РАБОТЫ Ю. П. СПЕГАЛЬСКОГО

1936 г. Кинотеатр. Дипломный проект. Ленинградский институт коммунального строительства.

1939 г. Гремячая башня в Пскове. Проект реставрации. Научный архив Ленинградского отделения Института археологии АН СССР (ЛОИА АН СССР), ф. 78.

1940 г. Вторые палаты Меншиковых («дом Яковлева»). Проект реставрации. Научный архив ЛОИА АН СССР, ф. 78; Государственный архив Псковской области (ГАПО), ф. 1767, оп. 2, д. 41, 227; архив Псковской специальной научно-реставрационной производственной мастерской (ПСНРПМ), 3.3.10—1/3—44—16.

1943 г. Проект трехкомнатного дома для индивидуального строительства в сельской местности. ЛОИА, ф. 78. Конкурсный проект монумента в парке Победы в Ленинграде. Научный архив Спегальского (НАС), оп. 1, д. 9.

1944 г. Конкурсный проект художественного фарфора. Эскиз чайной чашки «Александр Невский». НАС, оп. 1, д. 9.

1945 г. Ц. Николы со Усохи. Проекты реконструкции, фиксирующие строительную историю памятника по этапам. ЛОИА, ф. 78. Ц. Одигитрии. Проекты реконструкции (памятник в 1685 г. и в 1866 г.). ЛОИА, ф. 78.

1946 г. Ц. Николы со Усохи. Проект реконструкции. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 98 и 99; ф. 1667, св. 2, д. 102.

1945—1947 гг. Проект планировки архитектурных заповедников в г. Пскове. ЛОИА, ф. 78. Положение об архитектурных заповедниках г. Пскова (пояснительная записка): план Пскова с нанесением на нем 215 памятников гражданской архитектуры XVI— XVII вв. с пояснениями. ЛОИА, ф. 78; ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 21.

1947 г. Ц. Богоявления с Запсковья. Проект реставрации. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 61, 63—67. Колокольня ц. Михаила-архангела и корпуса к ней. Проект реставрации. НАС, оп. 2, д. 10; ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 184. Жилые палаты второй половины XVII в. у Сокольей башни («дом ксендза»). Проект реставрации. ГАПО, ф. 1767, оп. 1, д. 189, 190; ЛОИА, ф. 78. Ц. Иоакима и Анны. Проект реставрации покрытия. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 63, 70,71. Технический проект реставрации покрытия ц. Богоявления с Запсковья. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 61. Обмерные чертежи купола и крыш храма Богоявления с Запсковья. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 70. Обмер креста Пароменской ц. Архив ПСНРПМ. Обмерные чертежи креста ц. Козьмы и Дамиана с Примостья. ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 90. Проекты консервации цц. Козьмы и Дамиана с Гремячей горы, Василия на Горке, собора Мирожского монастыря, Троицкого собора и др. НАС, оп. 1, д. 9. Конкурсный проект памятника Герою Советского Союза т. Харченко (соавтор). НАС, оп. 1, д. 9.

1948—1951 гг. Проекты реконструкций гражданских и церковных сооружений г. Пскова (32 проекта). ЛОИА, ф. 78. Научно-исследовательские материалы к проекту реставрации «дома Печенко». ЛОИА, ф. 78; архив ПСНРПМ, 3,3.11—14—3.45—3.

1952—1954 гг. Проект двухкомнатного жилого дома для сельской местности и проект жилого дома для Псковской области. Проект орнаментальных композиций, созданных на основе изучения приемов и принципов древнепсковских мастеров. Проект реконструкции храма в погосте Торошино. Проект реконструкции Ильинской ц. ЛОИА, ф. 78.

1955—1956 гг. Декор русских изразцовых печей XVII в. и псковские керамические киоты XVII в. Реконструкции. Государственный научно-исследовательский музей архитектуры (ГНИМА). Конкурсный проект монумента в честь 250-летия Кронштадта. НАС, оп. 1, д. 9. Псковская керамика XVI—XVIII вв. (ранние обмеры и рисунки печных изразцов и их обломков). ЛОИА, ф. 78. Обмерные чертежи к проектам реставрации и реконструкции памятников архитектуры Пскова (планы, фасады, разрезы и детали), в общем количестве более 400 листов. ЛОИА, ф. 78.

1968—1969 гг. Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв. Реконструкции. ЛОИА, ф. 78. Перспективный план реставрации, восстановления и консервации памятников архитектуры города Пскова с разработанными графическими схемами историко-архитектурных комплексов. Подлинник хранится в ЛОИА, ф. 78. Копии — в архиве ПСНРПМ и Псковской областной библиотеке (библиографический отдел).

ГРАФИКА, ЖИВОПИСЬ И ЭСКИЗЫ К ПРЕДМЕТАМ ДЕКОРАТИВНО-ПРИКЛАДНОГО ИСКУССТВА

1930 г. Эскизы узоров рукавиц (цветной карандаш). НАС, оп. 1, д. 9.

1941—1942 гг. Серия рисунков-реконструкций памятников архитектуры и отдельных фрагментов города Пскова, объединенная в одну тему «По Пскову XVII века» (карандаш цветной и черный). ЛОИА, ф. 78.

1943 г. Азбука в рисунках, посвященная древней архитектуре Пскова (цветной карандаш, тушь, акварель), 43 листа. ЛОИА, ф. 78.

1944 г. Эскизы к росписи обоев и к росписи сундука для хранения чертежей и рисунков. Эскизы керамических расписных изделий (акварель). НАС, оп. 1, д. 9.

1954—1955 г. Рисунки-реконструкции изразцов XVII в. Эскиз декоративной завесы (фрагмент). Фрагменты росписей к деревянным люстрам (паникадилам), выполненные карандашом с подцветкой. Эскизы художественных заставок (цветной карандаш). НАС, оп. 1, р. 2, д. 9.

1956—1957 гг. Автолитографированная серия рисунков-реконструкций «По Пскову XVII века». Отдельные наборы из серии находятся в Музее-заповедпике Пскова, в ГНИМА в Москве, в научно-исследовательском музее Академии художеств в Ленинграде, в ЛОИА и в НАС.

1958—1960 гг. Эскизы росписей к брошам (карандаш и перо). Эскизы «хороса» — подвесного светильника (карандаш). Эскизы пряничных досок (карандаш, перо). НАС, оп. 1. р. 2, д. 9.

1961—1963 гг. Эскизы к панно-коллаж «Дары природы родного края» (фрагмент, цветной карандаш). НАС, оп. 1, р. 1, д. 9.

Приложение 2

КАТАЛОГ ПРЕДМЕТОВ ДЕКОРАТИВНО-ПРИКЛАДНОГО ИСКУССТВА, СОЗДАННЫХ Ю. П. СПЕГАЛЬСКИМ

1954—1955 гг. 1. Печь изразцовая, цветная XVII в. — реконструкция, выполненная в натуральную величину. 2. Формы для пряников: а) большой круглый пряник. В центре — изображение барса. По кругу надпись, исполненная древнеславянской вязью: «Сия ковришка не велика да горазд дорога, строилась она многими трудами, творилась она руками и месилась кулаками, каталася она вальками. Жалуется за большие заслуги, удостаиваются ее великие други»; б) фигурные пряники: «Псковитянка с ведрами», «Пскович в праздничном кафтане», «На лошадке в санях по реке Великой», «Рыба с моря-океана», «Ах, как вкусен кисель», «Дед-лесовик». 3. «Коробьи» — картонки для шляп. Материал — папье-маше. Роспись выполнена темперой с лаковым покрытием. Надписи сделаны древнеславянской вязью: а) картонка большая. Надпись по верху: «Сия коробья устроена для Оленькиных шляп, а те шляпы ей для утешения. А не зеленые лужки, ни ручеечки, ни тенистыи рощи и зеленые сады с вишеньем, да с наливными яблочки, ни глубокие реки да синие озера, ни холмы, да ракитывые кустики, ни пляски, да хороводы, ни игры вольные, веселые, а токмо шляпки да тряпки — то все и утешенье бедным жонкам нашим»; б) картонка малая. Надпись: «Сия коробья шляпная построена в подарок государыне моей голубушке Оленьке, для шляп ее прехитрых. Носи, Оленька, шляпы, да не забывай, что не шляпки украшают жонку, а добрая улыбка».

1956 г. «Паникадило» — люстра деревянная, фигурная расписная с петухами. Роспись: на красном фоне золотистой охрой (темпера с лаковым покрытием).

1957 г. 1. «Паникадило» — люстра деревянная фигурная расписная. Роспись посвящена былинным героям и их женам. На белом фоне алыми и бледно-сиреневыми тонами (темпера с лаковым покрытием). Надпись по «яблоку»: «Сие паникадило состроено в лето 7463 (т. е. в 1957 г.). А будь и зело красен светильник, дает свет токмо очесам телесным, но не может светом духовным душу озарити и согрети. Светильник же, свет душевный дому дающий, есть добрая государыня, приветливая, ласковая. Паникадило телесное освещает едину храмину, а душевный светильник освещает дом весь и согревает во нощи и во дни живущих в нем и приходящих, аки солнце красно». Надпись на веретене: «Жены мужем — свет и тепло и радость душевная». 2. Шкаф расписной (темпера, лак). Тема росписи: красота человека. Надписи выполнены древнеславянской вязью: «Сия скрыня расписывана в лето 7463 (т. е. в 1957 г.). Лепота есть красные порты носити, но коли человек сам красен,а не лепа человека и златые порты не скрасят. А како быти лепу образом и нравом — то зри на сей скрыне в клеймах». Надпись под изображением на дверце наверху: «Красно человеку быти гостеприимну». На дверце внизу: «Мужу лепо быти храбру». На нижнем ящике: «Женом лепо имети: кротость голубиную», «повадку лебединую», «голосок соловьиный». На боковых сторонах — справа: «Велия краса здоровье и сила, телесом и власом нескудость». «Веселость». «Сердце доброе». Слева: «Любовь к трудам — краса всем». «К чадам любовь». «Чистота красоту вознесет на высоту».

1958 г. Завеса «опочиваленная». Роспись на холсте (масло), размер 3×1,90 м, состоит из двух половин. Надпись поверху — на левой стороне: «Сия завеса опочиваленная устроена, чтобы спать». На правой стороне: «Удобно было, чтобы сны за нею снились желанные». Внизу на левой стороне: «Государыне моей Ольге Константиновне грезилось бы солнышко ясное, золотые поля и дубравы тенистые Сиверские, птахи лесные, лазоревы небеса, снились бы кони борзые, да псы, да иные звери домашние». На правой стороне: «А мне бы снилося приволье былое, земля родная Псковская, Пскова-река, по камешкам журчащая, старинный дом, тихий наш старый сад, снились бы старые друзья, каменщики псковские да каменная работа».

1958 г. Декоративное панно (холст, масло), размер 4,70×3,24 м. Тема росписи — «Земля родная Псковская». Роспись выполнена на теплом коричневом фоне. В соцветье красок входят алые, сиреневые и ультрамариновые тона, мягко гармонируя с золотистой охрой. Центральная картина обрамлена богатой орнаментальной каймой. Надпись исполнена древнеславянской вязью и вкомпонована в орнамент каймы: «Устроена сия завеса в лето 7464 (т. е. 1958) для окон повалушинных от пыли пылючие, от вони вонючие, от дыму черного, от света нощного, от взору недоброго. А расписана сия завеса не по боярским наставлениям, а что душе любо, то и писано: солнце, и звезды, и облака, Псков-град, и земля Псковская, и звери, и птицы, и мужики, и бабы простые псковские. А завесу завешивай не завешивай, но того не забывай никогда, что от зла ею не завесишься, коли в сердце зло. А чтобы добрый живот в доме был, огради свою душу от всякой недоброты и сердце отврати от злобы, и не войдет в дом твой зло из заоконья».

1959 г. Завеса декоративная расписная (холст, масло), размер 1,85×1,27 м. Роспись выполнена на изумрудно-зеленом фоне алыми, голубыми, сиреневыми тонами и посвящена псковским каменщикам и воинам. Надпись по низу, верхняя строка: «Помянем Псковскую землю и град Псков, иже бе велик зело, преизобилен и преславен». Нижняя строка: «Помянем мужей пскович, мастеров делателей церковных и палатных и хоромных и городовых и воинов псковских, их же слава велика во всех странах есть и не предет никогда».

1959 г. «Паникадило» — люстра деревянная фигурная расписная (темпера с лаковым покрытием). Роспись выполнена на белом фоне сиреневыми, розовыми, золотисто-желтыми и лазоревыми тонами и посвящена праздникам великим годовым. Надпись по «яблоку»: «Сие паникадило состроено в лето 7465 (т. е. 1959 г.) в малую столовую палату, а на нем роспись праздникам великим годовым. Государыне моей пусть будет не токмо праздничной, но и всяк день счастливой».

1960 г. Три подзора. Роспись на алом, желтом и изумрудном фоне. (Масло.)

1963 г. «Хорос» — металлический подвесной светильник. Рисунок на металле выполнен техникой выколотки с гравировкой. Надпись наверху: «Лета ЗУОА (1963 г.) месяца декембрия ei (15)».

1964 г. 1. Столешница расписная (темпера с лаковым покрытием). Роспись посвящена древнерусским обычаям приема гостей. Надпись в центральном круге: «Сия столешница строена по указу государыни моей Ольги Константиновны в лето ЗХОВ (1964 г.)». По кольцу вокруг круга: «А писан устав, сиречь наказание, на вразумление всем... людям посадским, дом свой имеющим, как надлежит гостей примати. Аще же кто наказание сие забудет и не учнет по нему творити, то тому отступнику доброго живота не будет на сем свете и в будущем веце». Над первой картинкой (с каретой): «А коли добрые люди приходят, государь в воротах их встречает с домочадцы, под белые руки берут, по крыльцу провожают, просят заходить во столовую палату». В обрамлении картинки: «А первое ко гостем приветливое слово государь молвит у широких у ворот да на крыльце на нижнем рундуке, а на верхнем рундуке молитву все творят перед иконою, а в сенях во просторных все чады и домочадцы навстречу гостем выходят, а государь слово молвит ласковое». Над второй картинкой (со столом): «Во палате во столовой гостей сажают за широкие столы, угощают всякими ествы и пития, какие в доме водятся, в сосудах лучших, и просят гостей ясти и пити». В обрамлении картинки: «Здесь выходит ко гостем из покоев верхних государыня в лучшем платье и дочки и племянницы в лучших уборах, а у каждой блюдо самое богатое, а на блюде чарка, и подходят ко гостем и угощают; а гость чару выпьет и поцелует хозяйку, а хозяйка подарит гостю что пригоже: ширинку ли шитую али поясок, али еще что». Над третьей картинкой: «А которые гости от ествы притомятся, тех просят на гульбище али в сад, кому где любо». В обрамлении картинки: «А провели гости время на гульбище али в саду, и тогда просят их во столовую палату, а тамо прежнии питии и ествы убрати и уставити новыми питии и ествы, и скатерти браные и суды заново все переменити». Над четвертой картинкой: «А как станет гостем невмоготу ясти и пити, просят их во большую веселую палату разными потехи потешиться». В обрамлении картинки: «Гостем во веселой большой палате — пляски плясати, и плясунов зрети, и скоморохов зрети, и песни петь, и слушати, и варганников слушати, и гусельников, и бахарей слушати, и загадки разгадывать, и во всякие игры играти — и в куму, и в мышку, и в слепого козла, и в сижу-посижу». Над пятой картинкой: «А похощут гости позабавиться ристанием — велети запрягати коней борзые, катати гораздо, а потом просити во столовую палату, а уставить столы вновь». В обрамлении картинки: «А прежние пития и ествы убрати и поставити вина заморские, и меды, и заедки, и пироги, и короваи, и кисели, и ухи, и рыбу всякую, и пряники. А кто ясти и пити устанет, тех увеселяти, кому что любо. А кто когда похощет в баню, и тем истопляти баню, и расстелити на полке мяты, и поставити квасу, и положити веники, и звати гостей». Над шестой картинкой: «А придет время опочивати и давати гостем место вольготно и стелити мягко, а укрывати тепло». В обрамлении картинки: «А место гостем опочивати и в верхних горницах, и в сенницах, и на вышках, кто где захочет, и ставити к постели суды и с квасом и с соком. А который гость совсем упьется, того служкам велети относити в место пригоже и опочивати класти». 2. Декоративное панно-коллаж (аппликации на клею), названное художником: «Дары природы родного края». Общий фон панно — терракотовый. Обрамляющая картину широкая кайма решена в серо-черной тональности. Аппликация выполнена из светло-коричневого и темно-коричневого шелка. Размер панно 3,11× 1,06 м. Фрагменты: изображения совы, кота, собаки, павлина, пегаса.

1965—1967 гг. 1. Росписи на шкатулках (темпера с лаковым покрытием): а) шкатулка-пудреница. На черном фоне роспись алыми и голубыми красками. Надпись по кругу древнеславянской вязью: «Оленька, милая, помни всегда, что я предан тебе». «Сия пудреница расписана для Оленьки ко дню пятнадцатилетия нашей свадьбы»; б) шкатулка. Роспись коричневого и травянисто-зеленого тона на золотисто-желтом фоне. Надпись: «Верная любовь никогда не стареет»; в) шкатулка. На желтом охристом фоне роспись — изображение птицы в алом оперении; г) шкатулка. На белом фоне роспись в разбеленных лиловых и розовато-сиреневых тонах с изображением крылатой кентаврихи с короной на голове (роспись не закончена); д) шкатулка. На сильно разбеленном охристом фоне роспись темно-зелеными, красновато-коричневыми и разбеленными изумрудными и травянисто-зелеными тонами с изображением мужчины и женщины в обрамлении растительного орнамента. Надпись сделана древнеславянской вязью: «Не дано нам было самим взращивати древо нашей жизни, но взлелеяли мы один росток его, росток взаимной любви и верности». 2. Броши, созданные в ранние годы. Их росписи исполнены на металле и пластмассе с лаковым покрытием. Изображения разнообразные: 1) «Ярило-солнце», 2) «Пегас» 3) «Кот», 4) «Птица-Сирин», 5) «Кутик», 6) «Кентавриха», 7) «Петух», 8) «Всадник», 9) «Псков», 10) «Барс», 11) «Гребцы», 12) «Пегас» (на металле), 13) «Кентавриха» (на металле), 14) «Сказочный зверь».

1967 г. 1. «Паникадило» — люстра деревянная фигурная расписная (летящие птицы), названная художникам «Псковские кувекушки». 2. Декоративное панно (холст, масло), 4,90×3,24 м. Тема росписи — «Древний Псков». Общий фон — охра зеленоватая. Надпись: «Сия завеса сотворена в лето 7473 (т. е. 1967 г.), чтобы дать очам возрети хоть на не велик час на то, что сердцу любо... хоть единый раз, открыв окно, узрети за ним стародавний Псков, и мужей пскович, и жен-псковитянок, и избы, и палаты славного города...» 3. Резьба по дереву: а) сюжетное изображение на спинке стула и б) на календарной доске, в) полка деревянная с резными фигурными кронштейнами. 4. Декоративные металлические накладки, выполненные техникой выколотки с гравировкой.

Примечание. Все предметы декоративно-прикладного искусства хранятся в квартире Ю. П. Спегальского: Псков, Октябрьский пр., 14, кв. 74, — за исключением следующих его произведений:

1. Декоративное панно «Древний Псков». 2. «Паникадило» — «Псковские кувекушки» — Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А. В. Щусева: Москва, пр. Калинина, 5.

1. Декоративное панно-коллаж «Дары природы родного края». 2. Декоративное панно «Земля родная Псковская». 3. Декоративная завеса «Псковские каменщики и воины». 4. Броши (в количестве 8) — Государственный Псковский историко-художественный и архитектурный музей-заповедник: Псков, ул. Некрасова, 7.

 Приложение 3

ОПУБЛИКОВАННЫЕ РАБОТЫ Ю. П. СПЕГАЛЬСКОГО

1. О значении памятников древнепсковской архитектуры. — В сб. Псковского общества краеведения, №3, 1927.

2. Псков. Историко-художественный очерк. (Художественное оформление книги самого автора.) Искусство. Л.—М., 1946.

3. Памятники зодчества в Пскове. — В сб.: Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР, под ред. И. Э. Грабаря. Изд-во АН СССР, 1948.

4. Происхождение пониженных подпружных арок церкви Козьмы и Дамиана с Примостья. — Памятники культуры. Исследование и реставрация, вып. 2. Изд-во АН СССР, 1960.

5. Псковские керамические киоты. — Краткие сообщения Института археологии (КСИА), вып. 81. Изд-во АН СССР, 1960.

6. Реконструкция церкви Николы на Усохе в Пскове. — Памятники культуры. Исследование и реставрация, вып. 3. Изд-во АН СССР, 1961.

7. Здание кожевенного завода XVII века в Пскове. — КСИА, вып. 87. Изд-во АН СССР, 1962.

8. Церковь Богоявления с Запсковья. — Культура и искусство древней архитектуры Руси. Изд-во АН СССР, 1962.

9. Псковские каменные жилые здания XVII века. — МИА, №119, М.—Л. Изд-во АН СССР, 1963.

10. Псков — художественные памятники. Искусство, Л.—М., 1963.

11. Псковские часовни-усыпальницы. — КСИА, вып. 99. Изд-во АН СССР, Л.—М., 1964.

12. Вариант псковского храма XVI века (Церковь Ильи-пророка в бывшем погосте Торошино). — Древнерусское искусство. Изд-во АН СССР, М., 1968.

13. О некоторых приемах устройства отопительных печей XVII века в Пскове. — КСИА, вып. 113. Изд-во АН СССР, М., 1968.

14. Гражданская архитектура древнего Пскова. — История СССР, №1, 1969.

15. Церковь Василия на Горке в Пскове. — Советская археология, №2. Изд-во АН СССР, М., 1970.

16. К вопросу о взаимовлиянии деревянного и каменного зодчества Древней Руси. — Архитектурное наследство, №19, Стройиздат, М., 1972.

17. Псков — художественные памятники (второе издание). Лениздат, 1972.

18. Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв. Изд-во АН СССР, Л., 1972.

19. «Дом Печенко». Лениздат (Псковское отделение), 1973.

20. Железные кровли в архитектура древнего Пскова. — КСИА, №135. Изд-во АН СССР, 1973.

21. Сокровища древней архитектуры. — В сб.: Достопримечательности Псковской области. Лениздат, 1973.

22. Альбом рисунков Ю. П. Спегальского «По Пскову XVII века». Лениздат, 1974.

23. Каменное зодчество Пскова. Стройиздат, Л., 1976.

24. Сокровища древней архитектуры. — В сб.: Достопримечательности Псковской области (второе издание). Лениздат, 1977.

26. Псков. Архитектурно-художественные памятники XII—XVII веков (третье издание). Искусство, Л., 1978.

27. Сокровища древней архитектуры. — В сб.: Достопримечательности Псковской области (третье издание). Лениздат, 1981.

28. Система охранных зон, разработанная в проектах Ю. П. Спегальского в 1945 году, вошла в общий проект восстановления Пскова и была утверждена в схеме Генплана СНК СССР после Великой Отечественной войны.

Приложение 4

НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ РАБОТЫ Ю. П. СПЕГАЛЬСКОГО

1. Проект детальной планировки архитектурных заповедников в городе Пскове (1945—1947 гг.), уточняющий намеченные в схеме генплана воссоздаваемые древние улицы и площади, решающий их планировку, так же как и планировку особых микрорайонов города и охранных зон у памятников, и связывающий все эти территории в единую систему. Этим проектом с фундаментально разработанными к нему теоретическими положениями впервые была создана научная основа в подходе к реконструкции исторической градостроительной системы и определен правильный путь подлинно живой связи новой планировки и застройки с архитектурно-планировочными и строительными приемами древних зодчих (ГАПО, ф. 1767. оп. 2, д. 21; ЛОИА АН СССР, ф. 78).

2. Перспективный план реставрации, восстановления и консервации памятников архитектуры города Пскова (1968—1969) с графическими схемами архитектурных комплексов — документ, утверждающий основные положения первого проекта (1945—1947 гг.), развивающий и совершенствующий их и дающий правильную ориентацию на планомерную и целеустремленную практическую деятельность комплексной реставрации памятников. Распределение памятников по комплексам стало основой для последовательного восстановления и органического включения их в современный город. (ЛОИА АН СССР, ф. 78; архив ПСНРПМ 1,0—195 (1—3—34), Псковская областная библиотека, библиографический отдел).

3. Ряд проектов реставрации памятников церковного и гражданского зодчества, например цц. Николы со Усохи, Богоявления с Запсковья, колокольни ц. Михаила-архангела и корпусов к ней, «дома Яковлева», «дома ксендза», «дома Печенко» и др., с широко представленными к проектам и капитально разработанными комплектами реставрационных чертежей, с научно обоснованными теоретическими положениями, основательно подготовленными отчетами по исследованию и производству реставрационных работ по каждому объекту, сохраняющими свое актуальное значение для дальнейших реставрационных работ в Пскове (ГАПО, ф. 1767, оп. 1, д. 23, 35, 41, 227, 277; оп. 2, д. 63, 64, 65, 66, 67, 70, 71, 98, 99, 102, 184, 185, 189, 194).

4. Проекты реставрации и реконструкции, обмеры и зарисовки малых форм псковской архитектуры: псковские часовни-усыпальницы, каменные ворота, железные двери и ставни окоп и многое другое (ЛОИА АН СССР, ф. 78; НАС).

5. Проекты восстановления и обмеры высотных частей, завершающих церковные сооружения Пскова: крестов, куполов, крыш (ГАПО, ф. 1767, оп. 2, д. 63, 70, 90; архив ПСНРПМ).

6. Зодчество псковских каменщиков — создателей шатровой архитектуры в камне (1936—1938 гг.) (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

7. К вопросу о названии улиц в древнем Пскове (1945 г.) (ГАПО, ф. 903, оп. 1, д. 60).

8. О некоторых местных строительных материалах Псковщины (1946 г.) (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

9. Историко-архитектурный очерк «Старая Русса» (1945—1947 гг.) (ЛОИА, АН СССР, ф. 78).

10. Статьи по вопросам истории, теории и критики архитектуры Ленинграда (1952—1956 гг.) (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

11. Декор русских изразцовых печей XVII века (по находкам в Пскове) (1955—1957 гг.) (ГНИМА).

12. Проекты новых оригинальных образцов в каменной орнаментации современных зданий Пскова, созданных на основе анализа приемов построения древней псковской орнаментики (1967 г.) (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

13. Проекты современных жилых зданий для Псковской области (1967 г.) (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

14. Расписная декорация Новогрудской повалуши (1966 г.). (ЛОИА АН СССР, ф. 78).

15. Доклады и сообщения, посвященные вопросам охранно-реставрационного дела в городе Пскове. Тексты общественных выступлений на остронасущную тему «Как надо восстанавливать Псков» (1945—1946 гг.) при обсуждении проекта ленинградцев перепланировки древнего Пскова. Экспертные заключения, отзывы, рецензии, пояснительные записки, отчеты и предложения в целях улучшения дела охраны памятников в Пскове и многое другое (ЛОИА АН СССР, ф. 78; НАС).

Спегальский Ю. П. Каменное зодчество Пскова. Л., 1976. С. 6.

Грабарь И. Э. Архитектура Новгорода и Пскова // Грабарь И. О русской архитектуре. М., 1969. С. 131.

Спегальский Ю. П. Псков. Л.-М., 1963. С. 21.

Спегальский Ю. П. К вопросу о взаимовлиянии деревянного и каменного зодчества в Древней Руси // Архитектурное наследство. 1972. №19.

Спегальский Ю. П. Происхождение пониженных подпружных арок церкви Козьмы и Дамиана с Примостья // Памятники культуры. 1960. №2. С. 37.

Спегальский Ю. П. Церковь Богоявления с Запсковья // Культура и искусство Древней Руси. М., 1967. С. 115.

Спегальский Ю. П. Реконструкции церкви Николы на Усохе в Пскове // Памятники культуры. 1961. №3. С. 77.

Государственный архив Псковской области (ГАПО). Ф. 1767, оп. 2, д. 98 и 99. Цит. по рукописи, хранящейся в личном архиве Ю. П. Спегальского (хранитель О. К. Аршакуни).

Спегальский Ю. П. Церковь Василия на Горке в Пскове // Советская археология. 1970. №2. С. 254.

Спегальский Ю. П. Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв. Л., 1972. С. 16.

Спегальский Ю. П. К вопросу о взаимовлиянии деревянного и каменного зодчества в Древней Руси // Архитектурное наследство. 1972. №19. С. 67.

См.: По Пскову XVII века / составитель О. К. Аршакуни. Л.: Лениздат, 1974.

См.: Спегальский Ю. П. Псковские каменные жилые здания XVII века // Материалы и исследования по археологии СССР. 1963. №119. С. 5.

См.: Годовиков И. Ф. Описание и изображение древностей Псковской губернии. Вып. 1—3. Псков, 1880—1881.

См.: Потапов А. А. Очерк древней русской гражданской архитектуры. Вып. 1 // Древности. Т. 19.  М., 1902.

См.: Рыльский И. В. Гражданское зодчество в Пскове // Древности. Т. 7. М., 1915.