Минуло уже более 15 лет с того момента, когда возмущение нейролингвистическим враньем по поводу 100-летия Русско-японской войны усадило меня за письменный стол, чтобы выразить это возмущение на бумаге. Вначале это была статья в газете «Дуэль», где Юрий Игнатьевич Мухин просил сократить статью до размеров, пригодных для включения в один номер. Когда же я взмолился, что дальнейшее сокращение напрочь разрывает логику изложения, то он, затянувшись сигаретой, остро взглянул на меня и сказал: «Ну, что ж, если Вы такой писачий, то садитесь писать книгу, а я, так уж и быть, опубликую Вас с продолжением». Статья вышла в трех номерах «Дуэли» под названием «Забытое сражение» и была посвящена сражению 28 июля 2004 года между Порт-Артурской эскадрой и главными силами флота микадо под командой адмирала Того в Желтом море. После этого сражения Порт-Артурская эскадра окончательно зависла в гавани до самой своей бесславной гибели. Но при всем том я решительно не согласился с официальной точкой зрения, что это сражение было нашим поражением. Ведь сам главком флотом микадо адмирал Того заявил, что «русские выиграли сражение» и приказал вывести броненосные силы из боя, а наша эскадра не потеряла ни одного корабля!

Но обещания надо выполнять! И я сел писать обещанную книгу. Работа продолжалась больше года, за это время «бум» в общественном сознании поутих, но огромное количество материалов, которое мне пришлось переработать, устойчиво сформировало мысль о том, что эпопея Порт-Артура продолжается и сегодня. Поэтому я посвятил целую главу ситуации на Дальнем Востоке – уже на пороге не XX, а XXI века.

Книга не была издана в 2005 году. Пройдя долгий путь по различным редакциям, она почти везде встречала отзыв: «Да, очень интересно, мы Вам позвоним». Это обещание «позвонить» с поразительным постоянством не выполнялось. Не устарели ли сегодня те оценки, которые я делал в 2005-м?

Дорабатывая книгу (вот уже в 28-й раз), я убедился: «Нет!»

Завершив тогда разговор с читателем обсуждением визита Путина в Японию в ноябре 2005 года, я словно перенесся в год 2019-й, где на сегодня на повестке дня абсолютно те же вопросы, которые «торчали» и тогда. Давно ушел в отставку под шелест «пипифакса» тогдашний премьер Японии Дзюньитиро Коидзуми, Путин успел попрыгать из кресла президента в кресло премьер-министра и обратно, промелькнула вереница новых лиц в МИД Японии, только наш глава МИД С. Лавров продолжает сидеть в своем достаточно жестком, но привычном кресле. И вот фальшивые мелодии зазвучали с новой силой – на саммите АСЕАН в ноябре 2018 года Путин и теперешний премьер Японии Синдзо Абэ договорились об активизации переговоров по мирному договору на основе Декларации 1956 года.

Расчихались ли они от вонючей пыли, покрывшей этот многократно аннулированный документ? Похоже, что нет. Видимо, надели хорошие респираторы. Тем более, что премьер Абэ еще в 2016 году выдвинул свой пресловутый «план из восьми пунктов», где в который уж раз выпячивается «возвращение» Японии южнокурильских островов. Лица меняются, слова остаются. Как и раньше, интерес к Курилам проявляют и американцы, в марте 2018 г. договорившиеся с Россией совместно строить на Шикотане электростанции. Очередная подлость дядюшки Сэма, под патронажем которого и так находится вся внешняя политика Японии, чрезвычайно озаботила японское руководство, выразившее по этому поводу протест и заявившее устами главы МИД Таро Коно, что, помимо Москвы, только Токио имеет право осуществлять экономические проекты на Курилах, и вмешательство «третьих стран» недопустимо.

Это, пожалуй, вызвало гомерический хохот в Белом доме – их записали в «третьи страны»! И кто? Многократно «изнасилованная» ими же «японская гейша»? Ха-ха-ха!

В преддверии визита Абэ в Москву в январе 2019 года Государственная Дума РФ рассмотрела законопроект о принципах рассмотрения территориальных претензий Японии. Документ фактически наложил вето на подготовку правовых актов по отторжению Курил от России. В Интернете по этому поводу нашлось более 2 млн. откликов. И во всех – протесты по поводу торговли территориями России.

Сразу после пресловутого саммита АСЕАН последовало заявление Сахалинской областной Думы с решительным протестом против сдачи Курил, затем по стране с востока на запад прокатилась мощная волна протестных митингов, в том числе митинг 20 января в Москве накануне визита Абэ, собравший представителей всех политических течений. Резолюция митинга однозначно заключила: Россия велика, но лишней земли у нас нет. Курилы – русская земля!

Сразу после встречи Путина с Абэ 22 января состоялась встреча депутатов разных уровней с москвичами напротив посольства Японии в Грохольском переулке. Наиболее представительно выглядел депутатский корпус КПРФ. Выступили депутаты Госдумы Д. Парфенов и В. Рашкин, депутат Мосгордумы Н. Зубрилин, депутат муниципального Совета П. Тарасов. Получился настоящий митинг, собравший массу неравнодушных, защищающих честь и территориальную целостность России.

На совершенно законную акцию была пригнана чуть ли не дивизия полиции якобы для охраны мероприятия, но фактически для препятствования ему. Стена из автобусов и автозаков закрыла собрание от окон японского посольства. Затем стали монотонно гнусавить с призывами разойтись. Это не сработало. Тогда разошлись сами держиморды – стали хватать и паковать в автозаки участников акции.

Это в весьма выразительной форме продемонстрировало позицию официальных властей: ведь вся ползучая «японизация» Курил подпадает под статью УК РФ «Государственная измена». А соглашаться со своими собственными законами – ой, как не хочется! Вот и натравляют на людей тупых держиморд, бросая им кости «за преданность» и игнорируя то факт, что в виноватых оказались как раз бойцы за правое дело – те, кому дорога честь России. Но даже по самым провластным (читай: продажным) результатам опросов общественного мнения абсолютное большинство граждан России – против продажи Курил. А уж многократно униженные жители Дальнего Востока – и вообще почти на 100 % против любых компромиссов в территориальных притязаниях Японии. Клич «Курилы – русская земля!» мощно прозвучал по всей России.

Власти не могли не отреагировать на это. По итогам встречи 22 января последовал ряд успокаивающих заявлений, типа: «Никаких нарушений территориальной целостности России не будет!».

Но ведь после встречи Путина с Коидзуми в 2005 году звучало то же самое – буквально слово в слово! Посему: властям верить нельзя и успокаиваться тоже нельзя. Молоток над капсюлем дальневосточного детонатора продолжает висеть. Борьба за честь и достоинство страны продолжается.

И снова – вместо точки ставим многоточие…

2019 год

Столетие русско-японской войны вызвало настоящий взрыв в российском общественном сознании – во всяком случае, в той его части, которая еще не растеряла своих извилин и болеет душой за честь и славу Отчизны. События давно минувших дней, вроде бы уже получившие должную оценку историков, почти растаявшие в дымке времени и заслоненные куда более масштабными грозами ХХ века в виде революций и мировых войн, вдруг настолько сфокусировали на себе такое внимание, что впору представить, будто оборона Порт-Артура идет сегодня и от ее исхода зависит судьба России. Случайно ли это? Никоим образом.

Сегодня мы живем в условиях войны, которая неизмеримо страшнее русско-японской – войны информационной. Война против нас ведется на уничтожение. В этой войне одна из важнейших мишеней – это наша героическая история. Показывая наше прошлое в кривом зеркале, враг стремится забить нам в подсознание убежденность в нашей неизбывной ущербности, ничтожности и обреченности – а, значит, в неизбежном уходе России с исторической сцены.

Русско-японская война используется при этом как неоспоримое доказательство этой самой неизбывной российской ущербности – как же, ведь за всю войну не было выиграно ни одного сражения ни на суше, ни на море, и это при всем том, что стратегический перевес России над Японией изначально казался совершенно подавляющим. Эта парадоксальность мучительно переживается снова и снова каждым поколением.

Но в каждом поколении – свой тон переживаний. Сегодня это особый тон – мы обязаны дать достойный ответ вражьим информационным залпам. Знаменитая детская сказка о королевстве кривых зеркал на самом деле несет в себе взрослый и вполне современный смысл – сильнее оружия, чем правда, в информационной войне нет.

Сегодня получило широкое хождение словосочетание «манипуляция сознанием». Сплошь и рядом оно рассматривается как оболванивание с применением самых совершенных информационных технологий, целью которого является подталкивание к принятию запрограммированных решений, искренне выдаваемых за самостоятельные. Но! Само внедрение этого «нового» понятия есть информационная бомбардировка с целью ликвидации сознательного восприятия действительности. Запущен даже более витиеватый и совсем уж наукообразный термин – нейролингвистическое программирование.

Уф! Результаты – на каждом шагу.

Щуплые подростки обоего пола, изрыгая ненормативную лексику, по сравнению с которой Эллочка-людоедка – чистый Цицерон, сосут пиво «из горла» непременно в общественных местах и изображают при этом ненасытную жажду, хотя при наличии таковой оную бутылку можно выпить залпом, а не тянуть по капле, норовя забрызгать окружающих, и оставлять на самом видном месте недопитой. Попробуйте спросить: «Зачем вам это? Ведь пива-то совсем не хочется, к тому же холодно и пить неудобно!» Ответ запрограммирован: чтобы не дать себе засохнуть! Бессмыслица полная, но массовая.

Бабулька, еле переставляющая ноги, только что старательно рывшаяся в помойке, в день выборов вдруг молодеет лет на двадцать и с увлажнившимся от светлых устремлений челом рвется голосовать за Путина. Попробуйте спросить: «Чем он вас так очаровал?» Почтенная пенсионерка посмотрит с укором и даст ответ, который тоже запрограммирован: а за кого же еще голосовать? Совсем недавно бабульки и дедульки вот точно так же, с просветленным взором голосовали за Ельцина. Большинства из них уже нет в живых, но – бессмыслица полная и массовая.

Приведение примеров, как известно, не есть доказательство. Но оно может вполне служить опровержением. Опровержением хотя бы того, что вся наукообразная мерзость, призванная уничтожать в людях людей, то есть личности, и делать их одноклеточными, возникла как достижение сегодняшнего дня. Все это давно известно, господа, и разрабатывалось куда более серьезными людьми, чем сегодняшние «манипуляторы» и «нейролингвисты». Да, технические средства для этого сегодня используются помощнее, чем вчера. Но методы не несут в себе ничего нового.

Нет никакой «манипуляции сознанием». Нет никакого «нейролингвистического программирования». Есть буржуазная пропаганда, утверждающая насилие через обман .

Одним из наиболее эффективных способов воздействия на личность с целью ее уничтожения – ликвидация исторической памяти. Способ древний. Не случайно история всегда считалась самой субъективно-идеалистической областью человеческой умственной деятельности, пока не появился исторический материализм. Теперь его изо всех сил норовят затоптать, объявить устаревшим, изжившим себя, не оправдавшим надежд и т. п. И делается это с тем большим остервенением, чем более становится очевидным, что анализ исторического опыта именно с научных позиций (а это и значит – позиций исторического материализма) позволяет по-настоящему понять то, что происходит сегодня и дать научно обоснованный прогноз на завтра.

История делает человека гражданином – это об истории, изучаемой научно. История может уничтожить в человеке человека – это об истории, показываемой в кривом зеркале.

Вряд ли можно привести более яркий пример «кривозеркальной» истории, чем то, что преподносят «манипуляторы» в «Исторических хрониках» Сванидзе, «Русском выборе» Н. Михалкова и ряде подобных же «телепроектов». Возьмем одну из передач Сванидзе за отправную точку. Это, безусловно, всего лишь капля в море «нейролингвистики». Но в этой капле отражается весь подлый мир буржуйских «манипуляторов». Мерзкая физиономия г-на Сванидзе сама по себе не заслуживает обсуждения – слишком уж она тривиальна. Но она олицетворяет собой весь нынешний режим насилия через обман – вот это, увы, заслуживает обсуждения.

Итак, наш «историк» (а он и в самом деле имеет диплом доктора исторических наук – вот уж где «даром преподаватели время со мною тратили») желает нам поведать про предпосылки революции 1905 года. Само собой, слово «революция» применительно к событиям этого грозового для России года он что есть сил старается не упоминать. Что из этого получается – посмотрим.

Главная задача, решаемая в «проекте», обозванном «Исторические хроники» – это внедрение в массовое сознание и подсознание целого ряда исторических мифов, формирующих концептуальное представление о важнейших событиях, радикально отличное от того, которое сложилось за годы Советской власти. Поскольку этот «проект» рассчитан не просто на обывателя, жующего «тележвачку» вроде рекламы пива или все время вылезающего слогана «Единая Россия – сильная Россия» (вперемешку с ужастиками криминального и политико-террористического толка), но на потребителя информационных блюд более «изящного» вкуса, т. е. обывателя от интеллигенции (точнее, от «образованщины»), он предполагает некоторое шевеление извилинами. Само собой, означенное шевеление обязано быть запрограммированным. Поэтому «просто так» мифы не преподносятся. Для их доведения до «потребителя» применяется классический заведомо некорректный прием ведения полемики – ложный авторитет. Суть метода – в том, что нужные тезисы внушаются через посредство очень авторитетной личности – такой, чтобы преклонение перед мнением этой личности было «забито» в «потребителя» на уровне рефлексов. При словах, вкладываемых в уста такой личности, у «потребителя» отключается критическое осмысление сказанного (как у ребенка перед матерью или у первоклассника перед школьным учителем). Это может быть, например, человек, авторитет которого привычен в течение нескольких поколений (в той же рекламе пива лучшими друзьями пивовара Ивана Таранова являются Эйнштейн, Менделеев, Циолковский, Шаляпин и т. д. – с детства мы доверяем великим ученым, писателям, артистам как блестящим примерам для подражания, властителям умов и чувств). Но такой авторитет больше подходит именно для рекламы пива – все-таки взрослый человек склонен к высокой оценке профессиональных качеств исторического персонажа, проявлений практической сметки, находчивости, везения и т. п. Молва склонна приписывать таким людям заслуги, коих у них, может быть, и не было, но очень хочется, чтобы были.

Вот в качестве такого «великого профессионала» и «палочки-выручалочки» Сванидзе выбирает графа Витте. Почему именно Витте? Ведь можно было вполне успешно «выловить» кого-нибудь другого из царского окружения, кто оказал большое влияние на события в предреволюционной России? А вот тут-то и возникают те самые мифы, которые необходимо «внедрить».

Генеральная линия сегодняшней официальной пропаганды (хотя слово «пропаганда» официальные и неофициальные власти о-очень не любят, как до тонкостей проработанное в марксистской литературе) в отношении дореволюционной России выражается следующим набором заклинаний:

– Россия в начале XX века стремительно развивалась и скоро стала бы величайшей и богатейшей страной мира (вровень с Западом, а, может, и повыше), если бы не всякие революционные смутьяны.

– Все мы сегодня жили бы не хуже, чем живут «у них», потому что жили бы в богатой стране.

– Богатыми страны становятся потому, что в таких странах живет много богатых людей, которые могут хорошо платить тем, кто на них работает.

– В богатых странах даже нищие живут лучше (т. е. обеспеченнее) любого жителя совдепии, т. е. того общества, которое строили проклятые большевики, – так много благ вокруг богатых людей. Люби богачей и старайся все делать, как они велят.

– Мы бедны исключительно потому, что произошел октябрьский переворот (упаси боже называть это Великой Октябрьской революцией!). Из-за него мы потеряли наше богатство. То есть, проклятые большевики нас обокрали.

– Обкраденный, воспылай жалостью к себе и к несчастным своим обкраденным предкам, а заодно – воспылай ненавистью к ограбившему тебя охамевшему быдлу, которому не сумел указать его настоящее место слишком гуманный и добродушный царь.

– Рабочий! Твой прадед был жестоко обманут большевиками и пошел на баррикады. Если бы этого не произошло, ты сегодня зарабатывал бы, как американский рабочий.

– Интеллигент! Ты был бы сейчас дворянином со всеми соответствующими привилегиями, а совдепия смешала тебя с дерьмом.

– Во всем виноваты омерзительные «шариковы», то есть коммунисты, которые только и мечтают снова все у всех отнять и поделить. Не может поэтому быть более ненавистного слова, чем «коммунист».

– Лучше поздно, чем никогда! Сегодня мы, демократы, исправляем ошибки прошлого, отмеченного коммунистическими кошмарами. Во имя этой великой цели нам можно простить всё. То, что делалось большевиками и коммунистами, бесконечно более страшно и ужасно, чем любые нынешние реформы.

– Не повторяйте ошибки своих предков в 1917 г., не желавших терпеть и оттого по неразумию не давших вам стать такими же обеспеченными, как жители «нормальных стран».

Любое из этих заклинаний по отдельности может быть легко опровергнуто, если только вести полемику честно, т. е. соблюдать законы логики и использовать корректные приемы. Но в том-то и дело, что доблестные «нейролингвисты» и «манипуляторы» отлично это знают и ни за что в корректную полемику не полезут – у них нет никаких шансов ее выиграть. Они многократно могли уже в этом убедиться на протяжении всего двадцатого века. Однако в совокупности эта система заклинаний вместе с всевозможными вариациями рождает в голове обывателя устойчивое мировоззрение, целостную картину мира, от которой ему нет никаких видимых причин отказываться – при условии постоянного повторения этих заклинаний и постоянного подтверждения их правильности «независимыми экспертами» (именно для этого и создаются «проекты» вроде сванидзевских «хроник» или михалковского «выбора»). И Витте (вернее, сложившееся о нём представление) – отличный кумир, выражающий суть этих заклинаний.

Ну а то, что не все знают, кто такой Витте – так это не беда. Сейчас Сванидзе сообщит вам всё, что нужно и как нужно – и вы поймете, какой великий умница и профессионал, какой гений, какой замечательный человек граф Витте, образ и прообраз нынешних реформаторов. Как же такого гения не послушать, такого благообразного и интеллигентного, с бородой? И коль Витте делал всё то же, что и нынешние реформаторы – ужель нам снова наступать на те же грабли?

Ну, а тем временем, пока перепуганный обыватель вздрагивает от химер «ужасного прошлого», вот уже 15 лет терпит и ждет, когда же Россия станет «богатой страной», в которой всем будет хорошо жить (главное, чтобы стало как можно больше богатых людей, ну а если ты сам не разбогател, ты – жалкий неудачник и просто дурак), кое-кто в неописуемых масштабах разворовывает и распродает как наши природные богатства, так и все с таким трудом наработанное за те самые «проклятые годы совдепии». А чтобы власть ему не мешала это делать, он ее до поры до времени неплохо прикармливает.

Ситуация до безобразия похожа на то, что происходило сто лет назад, только значительно омерзительнее. Тогда-то все старания властей избежать революции через «маленькую победоносную войну» привели как раз к ускорению столь нежелательного для них процесса – война получилась совсем не победоносной и вовсе не маленькой, а революция как раз и вспыхнула, подхлестнутая этой несчастной для страны и позорной для царского режима войной. Возможности же «нейролингвистов» были существенно меньше, чем сегодня.

А сегодня для внедрения вышеуказанных мифов исключительно полезна раскрутка образа Витте и пропагандирование его взглядов как взглядов умнейшего, порядочнейшего и талантливейшего профессионала и суперфинансиста, а также привязка деятельности Витте к современным «реформам». Дальше – уже подготовленный, «образованец» сам сделает все необходимые выводы.

Отметим, что вопреки расхожим среди «образованщины» представлениям, роль Витте в российской истории была далеко не однозначна. Главное дело жизни Витте – финансовая реформа – было достаточно успешным. Но почему она оказалась необходимой? Чтобы прикрыть дыры, образовавшиеся из-за остальных его же деяний. Многие историки (совсем не «прокоммунистического» толка) употребляют в отношении Витте весьма нелицеприятные характеристики, самая мягкая из которых – «авантюрист».

Лихой «нейролингвист» и «дипломированный историк» Сванидзе в качестве непреложной истины использует мемуары Витте. Но – лишний раз приходится пожалеть его учителей, признавших его в свое время «достойным квалификации историка», как принято писать в отзывах и рецензиях на дипломные работы – любой историк знает, что мемуары – самый ненадежный источник информации, и никакие выводы не могут считаться доказанными, если мемуарные сведения не проверяются по другим источникам. Любые мемуары – вещь субъективная, в них автор непременно мажет грязью своих врагов и изображает себя в как можно более привлекательном виде. Тем более, если брать мемуары Витте – в них явно прослеживаются личные обиды и пристрастия. Здесь субъективизм – это не просто «кривое зеркало», но еще и с огромным увеличением. И вот это-то и выбрано фундаментом для «концепции», внедряемой в общественное сознание. Ай да «дипломированный историк»!

Итак, Сванидзе рассказывает о событиях 1905 года. Предварительно на экране мелькает множество фотографий под тревожную музыку и на кровавом фоне – рассмотреть ничего нельзя, но создается ощущение, что сейчас речь пойдет о чем- то очень тяжелом и страшном. Положительным контрастом с этим проходит кадр с самим Сванидзе. Он спокоен, неторопливо закрывает какую-то книгу (понимай – те самые мемуары Витте) и проникновенно смотрит в глаза зрителю: вот, мол, я весь перед вами. Я честен, ничего не скрываю… Вы должны мне верить (при этом он не забывает выставлять себя то в профиль, то издали, то слишком близко к объективу – это чтобы не слишком бросался в глаза факт его перекошенной от постоянного вранья физиономии. В этом плане он ушел значительно дальше булгаковской секретарши из «Мастера и Маргариты», которая врала существенно меньше, и поэтому у нее перекосило только глаза).

Вот Сванидзе у монумента на Красной Пресне.

Без тени сомнения, как об абсолютно очевидном, «ясном даже и ежу», он говорит, что первая русская революция (от слова «революция» его при этом аж передергивает) была следствием поражения в Русско-японской войне. Этим он уводит зрителя от осознания того факта, что на самом деле причину и следствие надо поменять местами – главными причинами революции вообще-то были невыносимые условия жизни большинства населения России и, соответственно, недальновидная, грабительская по отношению к своей стране и своему народу политика верхушки российской власти (почти как сейчас). Не революция была следствием войны, а война была затеяна для того, чтобы отвлечь народ от революции. Но Сванидзе упорно долбит об этом для того, чтобы привести зрителя к мысли, что причина социального взрыва может быть только внешнеполитической – поскольку на самом деле в империи большинству жилось хорошо и зажиточно, как учит «генеральная линия нейролингвистической пропаганды», – и, если бы не горсточка смутьянов и трагических неудач, ничего такого не было бы. Надо уводить зрителя от сомнений в базовых заклинаниях (смотри выше).

Заезженный тезис о внешних причинах революции стар, как мир. «Дипломированному историку», в частности, полезно бы вспомнить, что написано в «Гражданской войне во Франции» Маркса, где с невероятной силой показано, что не Парижская коммуна была следствием поражения Франции в войне с Пруссией, а сама война с Пруссией была затеяна Луи Бонапартом для того, чтобы «спасти империю», в которой внутренняя политика новоявленного Наполеона привела к невиданному обострению всех мыслимых и немыслимых противоречий.

Но разве примет «нейролингвист» Сванидзе корректные приемы ведения полемики, а именно: превращение ложного авторитета в истинный? Ни в коем случае. Что там Маркс! Вот Витте – это да.

Поэтому не будем обращаться к более чем убедительным аргументам, (по которым учили истории самого Сванидзе), доказывающим марксистско-ленинскую точку зрения на причины революции 1905 г., а обратимся к мемуарам, включающим дипломатические документы – воспоминаниям французского посла в России Мориса Бомпара.

По его словам, «внутренние беспорядки причиняли в это время серьезное беспокойство русскому правительству». Отражение ситуации на 1903 г.: «уже давно происходили студенческие волнения в университетах, а также в промышленных центрах. Одни носили сугубо политический характер, участники других предъявляли требования экономического порядка. Конечно, они не нравились правительству, но они его пока не волновали. Сильно разобщенные, они быстро заканчивались, тем более что не составляло особого труда подавить их энергичными мерами. Только при одном подавлении, по признанию самих властей, было 128 жертв. Но студенты и рабочие не мыслили по-разному, и первые выдавали последним, авансы, которые были услышаны. Это было хорошо видно в марте 1901, когда рабочие, по призыву студентов, сосредоточились в компактном блоке от десяти до двадцати тысяч демонстрантов и прошли по Невскому проспекту, в колонне, разделенной между двумя рядами любопытных, озадаченных этим зрелищем, на глазах у полиции, правда, не давая ей повода для вмешательства. Они хотели в этот день только произвести впечатление на власть своим количеством и своей дисциплиной».

Как видно, г-н Бомпар, будучи более чем далек от марксизма, не гнушался классовым анализом событий в России. Внимательно пронаблюдав за поведением рабочего класса и студенчества (завтрашней интеллигенции), он не мог не обратить взора на самый многочисленный класс России – крестьянство:

«…Но вот в 1903 крестьяне вступают в игру. Их претензии – общественный порядок; в основном, они требовали землю. Это движение, начавшееся еще в 1902, сурово подавлялось. Оно возрастало, и в 1903 грозило превратиться в крестьянскую войну («жакерию», как ее называл на свой, французский лад месье Бомпар. – Авт.). Правительство, наученное опытом, оценило эту угрозу, на этот раз репрессии должны были сочетаться с реформами».

По мнению г-на Бомпара, не без подстрекательства министра внутренних дел Плеве император опубликовал 12-го марта 1903 года манифест, обещавший крестьянам не землю, а улучшение их доли. Режим совместного пользования крестьянской землей, коллективизм крестьян были специально сохранены. Посол отмечал, что «это было странное положение дел, удовлетворение собственников, которое хорошо понималось. Однако, что их касается, то они сохранили свои владения в частной собственности. Тем не менее, сильно дорожили тем, что крестьянин не мог индивидуально стать собственником земли, и он был ограничен коллективизмом в аграрном секторе».

Напрасно посол предпринимал несколько попыток убедить некоторых из представителей властей в несоответствии этих двух способов пользования землей в одной и той же стране. «Кончайте с этим», – говорил я им, – «переходите к другой форме, если удерживаете ваши наделы. Вы опередите революционеров и разовьете у крестьянина вкус к тому, что имеете Вы сами, к частной собственности на землю».

Ему неизменно отвечали, что частная собственность у крестьян неизбежно и очень быстро приведет к неравенству между ними и создаст, таким образом, в России сельский пролетариат, который был одним из слоев западного общества. Тогда как в условиях «мира» («так называлась в России сельская коммуна» – примечание г-на Бомпара), сельский пролетариат не существовал; напротив, в крестьянской среде шли слухи о том, что его образование обострит социальную напряженность.

В своих воспоминаниях г-н Бомпар отмечает, что, таким образом, «мир» был сохранен. При этом, по его словам, «…император пытался устранить одно из его наиболее тягостных последствий: коллективную крестьянскую поруку при уплате налогов. Также было объявлено и о другой значительной реформе, послабления для крестьян выхода из своего общественного класса, т. е. освобождаться индивидуально от работы на земле, как в 1861 их освободили от службы своему сеньору».

Все эти реформы, среди которых мемуарист выделяет наиболее значимые, были только обещаны; они остались мертворожденными. В течение этого времени аграрные беспорядки все больше и больше продолжались; они особенно беспокоили власти, потому что войска разделяли популярные идеи и не могли быть верными, когда речь шла о действиях против крестьян. Так, например, в Туле в 1902 г. сержант отказался дать приказ своему подразделению стрелять в народ; полковник, сделавший вид, что всадит ему пулю в лоб, был убит своими собственными солдатами ударами штыков.

Отвлекаясь от забавной французской интерпретации отмены крепостного права (как видно, почтенный посол значительно прочнее торчал в средневековье, чем даже российский государь император), нельзя не отметить озабоченность правительства положением крестьян. Крестьянская община стремительно разлагалась. Этот процесс обуславливал бурный рост пролетариата – неизбежные явления, связанные с развитием капитализма. Но столь же неизбежными были нарастающие противоречия во всем обществе, которых царизм боялся и искал способы их устранения, не желая только соглашаться с самым простым и естественным способом – устранением самого себя.

Не менее серьезные беспорядки происходили и в промышленных центрах. Вот несколько выдержек из отчета, который посол представил своему министру иностранных дел Делькассе в августе 1903 года.

«Забастовки полыхают со всех сторон… На берегах Черного и Каспийского морей, на всем юге России и в Закавказье, они умножаются, и, прежде всего, становятся всеобщими. Чаще всего требования бастующих остаются неясными; они носят как политический, так и профессиональный характер, не уточняя ни один пункт; они свидетельствуют о состоянии недомогания народа, но не отвечают его чаяниям. В этих условиях забастовка…часто носит криминальный характер: в Сосновице, в мае 1902, инженер был убит рабочим, а в феврале 1903 мастер; в январе 1903 заводы бастовали в Лодзи и в Батуми; в Батуми, за последний месяц, около шестидесяти шахт охвачены забастовками… Те из представителей власти, кто использовал репрессии, не избавлялись от угрозы после нанесенного удара, так как месть их настигала; сначала это был губернатор Вильно, который был убит, в другой раз – губернатор Уфы, которого настигли пули;…верно, что репрессии в отношении университетов и рабочего движения всегда жестоки и нередко кровавы… Только за этот год власти прибегли к вооруженной силе в Ростове, в Златоусте (80 жертв), в Одессе (100 убитых), в Михайлово (40 жертв), в Тифлисе, в Баку и в Николаеве; в Киеве стреляли в бастовавших мужчин, женщин и детей, лежавших на путях и мешавших движению поездов»…

«Все классы общества», – писал Бомпар Делькассе – «находятся в возбужденном состоянии. Неделимость земли в сельских районах, которые еще недавно были гордостью русских экономистов, делали крестьян готовой добычей для агитаторов, численность которых росла, выдвигали ряд требований для общины, в противном случае сами силой захватывали дворянские поместья. Пролетариат, формирование которого началось несколько лет назад, сразу продемонстрировал свою революционность, и выдвинул свои требования, выраженные в наиболее жестокой форме. Учащиеся школ, выходцы, по большей части, из достаточно бедных кругов, являлись рассадником анархизма, и наиболее умеренные молодые люди, которые выходили из университетов, если не принимали непосредственного участия, то, по крайней мере, аплодировали покушениям террористам; торговцы, в которых все были готовы видеть третье сословие, состояли, за исключением нескольких очень почетных деятелей в больших городах России, из хищников – спекулянтов и нескольких добросовестных элементов; дворянство фрондировало, кипело и, однако, было лишено практической сметки; бюрократизм являлся одним из бедствий страны. Таково было положение дел в общественном устройстве».

Французский дипломат пытался объяснить эту ситуацию следующим образом: «…нынешние несчастья, казалось, происходили в силу того, что предстояло пройти еще долгий путь, чтобы определить свою судьбу; русский народ, казалось, хотел выбрать не то направление, в котором Петр Великий двигал руководящие классы».

Не правда ли, весьма красноречивое заявление, причем его нельзя истолковать как чисто пропагандистское. Будь Бомпар социал-демократом или хотя бы сочувствующим, можно было бы, зажмурившись, как это любят делать господа демократы нынешнего замеса, орать про «классовую зашоренность». Но Бомпар был до мозга костей правым политиком, искренне стремящимся избавить Россию от «беспорядков». Он-то ни в каком разрезе не был заинтересован в «придумывании революции», поскольку стоял на страже интересов французского капитала в России. Это его «собратья по классу» отдавали приказы о военном вторжении в революционную Россию, превратившуюся одним махом из союзника во врага. Это такие, как Бомпар, предъявляли ультимативные требования на Генуэзской конференции о выплате царских долгов и зажимали уши, слушая речь Чичерина о потерях России в результате интервенции, далеко превышающих все царские долги.

Но в своих мемуарах бывший французский посол не ограничивается классовым анализом революционного движения в России накануне русско-японской войны. Он достаточно обстоятельно анализирует деятельность полиции, которая к этому времени уже мастерски научилась внедрять своих агентов во все ветви революционного движения, и приходит к выводу, что, несмотря на беспрецедентную виртуозность работы ведомства Плеве, надежды на успех здесь быть не может, поскольку революционные идеи в России усваиваются еще с детства: «Те, кто по окончании обучения не могли найти применение полученным знаниям, которые они приобрели, и носителями которых они были, переоценивали свои возможности и охотно создавали революционные объединения или организовывали покушения…»

Оставим в стороне заявление Бомпара о том, что молодежь России «переоценивала свои возможности» в части применения полученных знаний. Скорее, сам г-н Бомпар недооценивал эти возможности. Во всяком случае, он мог в этом убедиться в 1917 г.

Но что обращает на себя внимание: дипломат подчеркивает, что он «имел возможность, в течение некоторого времени, просматривать публикации в газетах о количестве покушений со смертельным исходом, о которых печать была уполномочена сообщать, и жертвами которых становились чиновники любых рангов, от министров и губернаторов до подчиненных агентов». По его подсчетам их выходило в среднем до двадцати в месяц.

И это – только по публикациям в газетах! Причем даже нет смысла подчеркивать, что Бомпар читал только легальную прессу, до которой доходила далеко не вся фактическая информация.

Вот так «процветание», нечего сказать!

Да вся Россия просто клокотала от ненависти к царским порядкам. Волна классовой борьбы поднималась с такой силой, что власть буквально вырывалась из рук правительства.

Как видим, французские дипломатические представители в России пристальное внимание обращали и на внутреннее положение в Российской империи, которое беспокоило союзницу не менее военных неудач на полях Маньчжурии и на берегах Желтого моря. Но вот прошло сто лет – и нам что есть силы «впаривают» совсем другое. Однако – помните, господинчики, что у лжи ножки коротенькие, хотя Владимир Высоцкий и пел о том, как «грубая ложь чистокровную лошадь украла и ускакала на длинных и тонких ногах» – скакала-то она не на своих ногах, а на ворованных лошадиных!

Вернемся от Бомпара к Сванидзе (хотя это вызывает само по себе глубокую тоску. Правый реакционер Бомпар по сравнению с современными склизкими «нейролингвистами» кажется вполне почтенным человеком, и его мысли гораздо интереснее изучать, хотя это мысли классового врага).

Итак, наш «честный» историк, стараясь не демонстрировать перекошенную враньем физиономию, перечисляет заслуги Витте, среди коих едва ли не главная – удачный мир с Японией. В общем, такой замечательный министр – и миротворец ещё вдобавок… От фимиама прямо головка кругом!

Стоп. Что такого уж удачного было в мире с Японией?

Мы потеряли Квантунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, отдали японцам Южно-Маньчжурскую железную дорогу, южную половину Сахалина со всеми главными морскими портами, Курильские острова, признали Корею сферой влияния Японии. Вместе с потерей ЮМЖД и всех возможностей в Корее мы фактически утратили как сферу влияния и Маньчжурию, хотя за нами осталось формальное право пользования Китайско-Восточной железной дорогой, но под японским протекторатом. В качестве «удачи» остается только то, что нам удалось избежать унизительной контрибуции. Да и то, как потом оказалось, контрибуцию с нас все равно содрали, только по-другому назвали.

И это при всем том, что Япония обратилась к США с просьбой о посредничестве в заключении мира в момент своего наивысшего триумфа в войне – через три дня после Цусимы. Экономика Японии уже была на грани полного истощения. Кроме того, японцы нисколько не обольщались своими успехами. Россия к началу 1905 г. отмобилизовала, наконец, запланированные сухопутные силы и сосредоточила на границах Маньчжурии без малого миллионную армию. В перспективе продолжение войны ничего хорошего Японии не сулило, хотя Россия и осталась без флота – ведь для военных действий в Маньчжурии флот не требовался, а перебрасывать туда по морю японцам уже было нечего – все стратегические резервы были задействованы. Японский военный атташе в Париже вскоре после Портсмута откровенно признавался нашему А.А. Игнатьеву (тогда пока еще и.о. атташе): «Мы не ожидали такого затяжного характера войны. Еще меньше мы могли предвидеть, что, сохранив армию, вы сумеете довести ее численность к концу войны до миллиона людей!».

Поэтому «миротворец» Витте никаких особых выгод для России в Портсмуте не завоевал. Более того, в ходе переговоров явно просматривалась возможность сохранить за Россией весь Сахалин, но Витте с легкостью «клюнул» на приманку в виде отмены контрибуции в обмен на половину Сахалина, подсказанную японцам их американскими покровителями.

Кстати, в обширной литературе о русско-японской войне события на Сахалине летом 1905 г. отражены более чем скупо. Даже у внимательных читателей складывается впечатление, что дальше бросания якорей на рейдах главных портов Сахалина японцы не пошли. Поскольку переговоры о мире начались вскоре после Цусимы, а военные действия в Маньчжурии после Мукдена надолго прекратились (исключая небольшие стычки «местного значения»), можно подумать, что кровь Цусимы была последней кровью русских, пролитой в этой несчастной и позорной войне. Дескать, японцы, убоявшись огромной силы, нависающей над границами Маньчжурии, только и думали о том, как бы поскорей закончить войну и не дразнить дальше «русского медведя».

Как бы не так!

Японцы, действительно, весьма некомфортно чувствовали себя, разглядывая оперативные карты Маньчжурии и прилегающих к ней обширных пространств Китая, Кореи и русского Дальнего Востока. Стратегические резервы были исчерпаны, все дальнейшие возможности развития экспансии зависели от США и Англии, уже потерявших заинтересованность в укреплении позиций Японии на Тихом океане, золотой запас таял со все возрастающей скоростью. Но, ведя переговоры о мире, японцы изо всех сил стремились к максимально удобной позе на этих переговорах. А это значит, что чем больше земель они оккупируют к моменту подписания мирного договора, тем выгоднее для них будут условия. Но куда удобнее всего протянуть жадные лапы?

На материке развертывать новое наступление опасно – смотри выше. Того и гляди, миллионная группировка русских войск придет-таки в движение. На море вроде все уже сделано – от русского флота практически ничего не осталось. Но по земле броненосцы не ходят. Значит, надо высадить десант. Но куда? На материк – нельзя, уже высадили все, что можно, и убрать оттуда ничего тоже нельзя. Продвинуться по линии Курил на Камчатку – пробовали, но ничего не вышло – камчатское ополчение геройски сбросило весь десант в море. Обожглись самурайчики на Камчатке, как за полвека до этого англичане с французами. Кроме того, экспансия японцев на Камчатку очень прохладно встречалась американцами – главным «кредитным кошельком» Японии. Дядюшки из-за океана видели будущими хозяевами Камчатки вовсе не японцев, а самих себя, любимых.

Оставалось одно – рвануть на Сахалин. Японцы прекрасно знали, что на Сахалине, как и на Камчатке, нет регулярных русских войск. Сахалин был традиционным «краем света», куда российские подданные попадали вовсе не по своей воле. Однако, помня Камчатку, японцы высадили на Сахалин не батальон, а целую дивизию специально подготовленных головорезов. Головорезов в самом буквальном смысле слова, виртуозно владевших самурайскими мечами. Сахалин, по примеру Камчатки, выставил народное ополчение, вооружив всех, кто мог держать винтовку, даже бывших каторжников, превратившихся в ссыльнопоселенцев. Но самурайский «спецназ» был на сей раз неизмеримо сильнее батальона с острова Шумшу, уничтоженного мужественными камчадалами – казаками, охотниками, рыбаками, каюрами, опиравшимися на поддержку крестьян из прибрежных деревень. Озверелые пришельцы устроили на Сахалине жесточайший геноцид в самом страшном смысле этого слова. Русским офицерам, взявшимся командовать отрядами ополчения, с особым сладострастием рубили головы. Рядовых ополченцев кромсали на части штыками. Даже прикованных к тачкам безоружных каторжников рубили в капусту. Так что полагать, что русская кровь перестала литься после Цусимы – это наивнейшее и жесточайшее заблуждение! На Сахалине ее было пролито столько, что впору было покраснеть водам Тихого океана. Среди многих тысяч русских пленных, попавших в Японию, с Сахалина были единицы (всего 98 офицеров). Их к этому времени предпочитали не брать в плен – самураи экономили на хлопотах и открыто заявляли, что война истощила казну. Может быть, именно поэтому в исторической и прочей литературе очень мало подробностей о сахалинском лете 1905 г. Во-первых, нашим историкам совсем невмоготу было признавать и анализировать тот факт, что война уже переместилась на российскую территорию – ведь до этого самурайские кривые ноги топтали Китай и Корею. Во-вторых, просто почти не осталось уцелевших свидетелей этих событий. А японцам, по вполне понятным причинам, распространяться об этом было не с руки – ведь переговоры о мире-то велись! Велись в это самое время, летом 1905 года. И возглавлял их с российской стороны не кто иной, как Витте.

Итак, на переговорах в Портсмуте Витте показал себя вовсе не как искусный дипломат, умеющий отстоять интересы России даже там, где это кажется невозможным, а как средней руки циничный купец, для которого деньги заслоняют все остальное, даже реки крови, пролитой на Сахалине. Витте с ликованием рассматривал как свой успех эту самую отмену контрибуции и сохранение прав пользования КВЖД, поскольку КВЖД, как и ЮМЖД, была его детищем. Детищем, надо признать, уродливым, потому что ни та, ни другая железные дороги не остались в итоге российскими и принесли только гигантские убытки. Кстати, «добрые дяди» из Америки, обдурив Витте на половину Сахалина (за что он заработал в народе презрительный титул «граф Полу-Сахалинский»), «кинули» и японцев, отказав им в обещанном дополнительном кредите. А японцы постарались выкрутиться за наш счет. Ай да «миротворец»!

Само собой, о фактическом содержании Портсмутского мирного договора Сванидзе предпочитает не распространяться. Зато он с удовольствием расписывает, какое хорошее впечатление произвел Витте на американцев, как его везде принимали и т. п. Как же, разве можно сомневаться в гениальности нашего обожаемого кумира?

Однако, кроме демонстрации жалкой роли Витте на переговорах в Портсмуте, не вредно было бы сначала повнимательнее присмотреться к роли Витте в самой войне, т. е. его влиянии на дальневосточную политику России накануне войны. Сванидзе предпочитает об этом помалкивать. И очень даже понятно, почему – роль эта совершенно неприглядная и никак не создает вокруг Витте ореола гениальности. Это роль творца поражения.

Вообще-то дальневосточная политика России на рубеже XIX–XX веков освещена в очень многих источниках. Недостатка в информации здесь нет. Но, как и в вопросе о причинах и следствиях русско-японской войны, лучше всего обратиться к источнику, который невозможно заподозрить в симпатиях к Советской власти, потому что гарантирована непредвзятость в отношении к «вылепляемому» кумиру.

Слово белоэмигрантскому историку А. А. Керсновскому, автору книги «История Русской армии»:

«С 1895 года политика России на Дальнем Востоке резко меняет свой характер. Вместо разработки своих богатств, как то полагал Император Александр III, учреждая Сибирский путь, мы позарились на чужие, нам ненужные земли. Реализм сменился авантюризмом. В 1897 году Россия приобрела у Китая в аренду Порт-Артур, объект японских мечтаний, результатом чего явился взрыв ненависти к нам в Японии. Война с Россией там стала делом решенным – и сорок миллионов японцев стали к ней готовиться, как один человек. Каменистый и мелководный порт-артурский рейд решено было сделать нашей главной базой на Тихом океане, и там намечена была сооружением крепость. Став полновластным вершителем судеб России, Витте пошел еще дальше. Вместо того чтобы продолжать Сибирский путь вдоль Амура, как повелел в свое время Александр III, он повел его по китайской территории через Маньчжурию. Так возникла в 1898–1900 годах Восточно-Китайская железная дорога – грандиозное культурное русское дело на Дальнем Востоке, пробудившее к жизни огромный и богатый край. На протяжении жизни одного поколения население Маньчжурии с 3 миллионов увеличилось до 30. Из ничтожной рыбачьей деревушки Харбина в несколько месяцев возник большой город, в несколько лет – главный промышленный и населенный центр края. Русское золото полилось рекой, обогащая чужую страну. Русское население Приамурского края осталось без железной дороги; дорогу зато получили китайцы, а затем, увы, японцы. Столь необходимая для русского Дальнего Востока Амурская дорога была сооружена в 1908–1911 годах.

Все это строительство стоило огромных денег. Витте поступил просто. Располагая финансами по своему усмотрению, он добывал нужные средства путем урезывания кредитов Военному и Морскому ведомствам. Стоимость всей авантюры возлагалась с легким сердцем на армию и флот, которым еще пришлось платить за все своей кровью… На арендованном Ляодуне Витте решил устроить коммерческий порт – в явный ущерб Владивостоку. Искусственно был создан город Дальний, который наши офицеры не без основания стали называть Лишний. Витте смотрел на это, как на вопрос своего личного престижа и не жалел затрат. Деньги на сооружение этого удивительного города Витте достал из кредитов, отпущенных на укрепление Порт-Артура. Строитель Порт-Артурской крепости инженер-полковник Величко представил смету на сооружение верков, рассчитанных на 11-дюймовый калибр. Витте приказал сократить эту смету вдвое и ограничиться укреплениями, рассчитанными на 6-дюймовые снаряды. Освободившиеся таким образом миллионы он употребил на украшение Дальнего.

Артурские форты стояли недостроенными, но в Дальнем сооружалась монументальная лютеранская кирха на случай, если в открываемый порт станут заходить немецкие либо скандинавские корабли и их команда захочет помолиться. Артурская крепость осталась недостроенной, зато Дальний был оборудован по последнему слову техники и, только что законченный, преподнесен японцам, которые и мечтать не могли о лучшей базе для действий против России, в частности против Артура.

Дальний убил Порт-Артур. Вся эта авантюра стоила России десятков тысяч жизней, целого флота, 3 миллиардов бесцельных затрат, великодержавного престижа и тяжких внутренних потрясений. Главный ее виновник сумел извлечь выгоду для себя из самого банкротства своей политики, став «графом Портсмутским» и сумев придать законную форму внутреннему врагу учреждением Государственной думы… Убежденный германофил, Витте пользовался полной поддержкой Германии в дальневосточной своей политике, как нельзя больше отвечавшей германским интересам. Вильгельм II не жалел поощрений – памятен остался сигнал, поднятый на грот-стеньге «Гогенцоллерна» при расставании монархов в Бьоркских шхерах: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана».

Не будем слишком придираться к неточностям, допущенным Керсновским – по всей видимости, он многое писал просто по памяти, не располагая под рукой нужными документами. Эмиграция есть эмиграция.

Не Порт-Артур явился причиной, вызвавшей осатанелую подготовку Японии к войне против России, а более ранние события, связанные с японо-китайской войной 1894-95 гг. Порт-Артур был не главной болевой точкой среди противоречий на Дальнем Востоке, а лишь одной из многих, и был арендован не в 1897, а в 1898 г. Витте, кстати, не был сторонником аренды Порт-Артура, потому что его интересы были сосредоточены главным образом вокруг КВЖД и Русско-Китайского банка. Строительство этой магистрали началось не в 1898, а в 1897 г. и закончено не в 1900, а в 1901–1903 гг., причем в два этапа – 21 октября 1901 г. была завершена укладка рельсов одновременно на всем пути КВЖД и ЮМЖД (при этом пришлось восстанавливать почти 1000 км полотна КВЖД, разрушенного во время «боксерского» восстания 1900 г.), а 1 июля 1903 г. открылось регулярное движение – по КВЖД от Читы до Владивостока, а по ЮМЖД от Харбина до Порт-Артура. И еще надо внимательно посмотреть, кто был бóльшим германофилом – Витте или сам государь император.

Но в главном с Керсновским невозможно не согласиться – все это пошло, как мы знаем, псу под хвост.

Касательно строительства Порт-Артура и Дальнего (кстати, офицеры именовали Дальний не только «Лишний», но и «Вредный») можно добавить еще очень много убийственных для Витте подробностей. Но, не вдаваясь в длительные перечисления фактов головотяпства, заметим только: мало того, что запланированные укрепления Порт-Артура не были достроены, потому что деньги были переброшены на строительство Дальнего и ЮМЖД, но в ходе работ в Дальнем половина казенных денег была просто разворована.

Такой вот «финансовый гений». Одно слово – авантюрист.

Здесь настолько сильно просится аналогия с современными «реформаторами», что удержаться невозможно. Сегодняшние «финансовые гении» далеко «переплюнули» Витте в «несанкционированном использовании бюджетных средств» (так теперь предпочитают именовать то, что при Витте называлось казнокрадством). Строятся нарядные торговые центры, забиваемые яркими безделушками, создается красивая ежедневная вечерняя подсветка зданий, устраиваются шумные ярмарки с толчеей и иллюзией пониженных цен, проводятся помпезные празднования «дней города», «фестивалей пива», разные «презентации» с демонстрацией обжирающихся «хозяев жизни» («делай как я!»), т. е. предпринимаются немалые усилия для создания видимости «налаживания жизни». То бишь бросают людям косточку: видите, всё становится как обещано, «как у них»…

И это – вместо поддержания армии на должном уровне и ежегодного обслуживания энергосистем. «Сэкономили» (то есть украли) колоссальные средства, пустили один процент из них на развлечения и на барахлишко – вот, вроде бы проблем и нет. Те самые дебильные детишки, для которых главное – «не дать себе засохнуть», и бабульки, для которых главное – успеть проголосовать за того, на кого в ящике можно без конца любоваться («а за кого же еще?») – счастливы.

А теплотрассы аж с советских времён так необслуженные и стоят. И скоро число «техногенных катастроф» существенно превысит возможности коммунальных служб по их устранению, которые и сами неуклонно сокращаются. А что это означает? Это означает, что в случае морозов начнут гибнуть целые огромные районы. Притом даже самый ленивый студент (не говоря уже об умных школьниках) запросто может посчитать, что количество таких аварий должно нарастать лавинообразно по всей стране, и никакое МЧС дела не исправит.

А в армии отключают электроснабжение ракетных комплексов, стоящих (пока еще стоящих!) на боевом дежурстве. А на флоте гноят у причала стратегические атомные ракетоносцы и продают на металлолом лучшие в мире корабли. А на стратегических аэродромах пилят пополам лучшие в мире самолеты. А в космосе сгоняют с орбиты лучшую в мире орбитальную станцию и топят в море…

Куда там Сергею Юльевичу Витте, графу «Полу-Сахалинскому», до современных «финансовых гениев!». Сванидзе, силясь превознести его заслуги ради утверждения «дерьмомифов», подразумевает, что благодаря Витте он оправдает деяния сегодняшние. И сам не замечает, что чем больше он старается, тем виднее та самая разница, которую он молчаливо предполагает отсутствующей. Да при всем купеческом авантюризме Витте он смотрится настолько приличнее тех, кого «нейролингвисты» подсовывают сегодня, что «мифология»-то не строится! Ну – почти точно как укрепления в Порт-Артуре накануне Русско-японской войны.

Далее Сванидзе рассказывает о «высоком авторитете золотого рубля». Не будем повторять полуанекдотических историй того времени, пересказываемых Сванидзе с наслаждением старой сплетницы. Заметим действительно анекдотическую ситуацию, создаваемую незаметно для себя самим Сванидзе – в качестве экспертов при рассказе о реформе Витте выступают Кудрин и Гайдар.

Вообще-то трудно сказать, было ли таким уж однозначным благом введение золотого обеспечения рубля (а также прочие элементы финансовой реформы Витте) и не имело ли это каких-либо отдалённых последствий «похмельного» свойства для российской экономики на фоне временных улучшений (вроде оскудения золотого запаса и т. п.). Если пригласить в консультанты графа Алексея Павловича Игнатьева, члена Государственного совета с 1896 по 1906 г (до самой своей трагической гибели), то и эта реформа представляется бесспорным злом для России. Витте встретил в Игнатьеве настолько упорного противника, что с нескрываемым раздражением говорил: «Достаточно мне сказать да, чтобы Алексей Павлович сказал нет!» Во введении золотого рубля Игнатьев видел несоответствие коренным интересам земледельческой России, облегчение порабощения русской промышленности иностранным капиталом. Наш доблестный «нейролингвист» или не читал «Пятьдесят лет в строю», или же изволит прикидываться, что не читал.

Но, как бы там ни было, пока Сванидзе не записал графа А.П. Игнатьева в марксисты, отметим, что главное достижение тогдашней реформы, пусть кратковременное, все-таки видно: благодаря введению золотого обеспечения рубля наступила столь необходимая финансовая и экономическая стабилизация. Финансовые спекулянты лишились возможности играть на курсовой разнице рубля на внешнем и внутренних рынках. Выросли поступления в казну – в частности, за счёт винной монополии и сосредоточения в государственных руках железных дорог. Для того, чтобы это понять, не требуется особых заслуг на экономическом поприще. Может быть, «заслуженные эксперты» поведают нам нечто такое, о чем наши дилетантские мозги и не догадываются?

Но что это? «Заслуженные эксперты» от «демреформ» ни слова не говорят о сути реформ Витте! Они лишь лопочут что-то совершенно невнятное с употреблением ничего не означающих «макакавок» типа «респектабельности валюты» и «привлекательности для инвестиций». Казалось бы, следует просто плюнуть и пропустить их бред мимо ушей. Но! Ведь выбор-то «экспертов» вовсе не случаен. Оба занимали ключевые посты в правительстве, оба на разных стадиях «демшизных реформ» показали полную несостоятельность доктрины этих «реформ», но доктрина-то остается на вооружении существующего режима! И эти донельзя опротивевшие всем (даже «образованцам», для которых и предназначен весь «проект» «хронического идиотизма», или «исторических хроник») персонажи маразменного паноптикума олицетворяют собой незыблемость курса, который объявляется «безальтернативным». В качестве подтверждения лозунгов этого «курса» берется реформа Витте, без всяких оснований, просто «притянутая за уши».

Помните, с чем приходила к власти каждая из демшизоидных «команд»? Вот сейчас к нам рекой потекут инвестиции, и нам будет на что поднимать экономику «по правильному»! Только вот потерпите чуть-чуть, до «рыночного рая» осталось совсем немного. Ну, точно как в детской классике: Буратино сначала уговорили закопать монетки на Поле Чудес, произнести «Крэкс, фэкс, пэкс» и немного подождать. Что потом было, расскажет каждый дошкольник. Аналогия, точная просто до безобразия: «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь!» – песенка про «мудрого» Витте; создатели «проекта» – лиса Алиса и кот Базилио; «образованец», внимающий «проектантам» и сидящий над своими закопанными монетками вот уже тринадцатый год в ожидании чуда (инвестиций) – «богатенький» Буратино.

Если бы только у нашего «образованца» хватило мужества встряхнуться и трезво взглянуть, что за аналогию ему «впаривают» – между реформой, давшей стабильность и подъем, и «реформами», разрушившими экономику и породившими жуткий хаос! Тут нет ничего общего, даже само слово «реформа» – и то не годится, поскольку Витте при всем его авантюризме действительно был реформатором, т. е. инициатором улучшающих жизнь преобразований (даже пускай временных и опасных в перспективе) без изменения существующегообщественного строя, а лопочущие куклы, извлеченные в «проект» Сванидзе из корзины для использованной туалетной бумаги, – исполнители никаких не реформ, а мероприятий по реставрации самого омерзительного варианта капитализма – криминал-компрадорского, причем не только не с улучшением жизни, а с физическим уничтожением подавляющего большинства населения страны (мы с 1992 г теряем в среднем по миллиону в год, т. е. режим методично уничтожает каждый день по 3 000 человек. Каждые 2 дня – по Цусиме! Каждые 10 дней – по Порт-Артуру!)

Эдакое снилось ли Витте даже в самые черные его дни? Впрочем, как отмечается в статье Д. Никитича и Ф. Логинова, посвященной разбору «проекта» Сванидзе, «очень возможно, что Гайдар и Кудрин и вправду искренне не понимают, в чем отличие реформы Витте от их дел…

Говорят, что самый лучший способ вывести из строя осточертевший постоянной ночной работой соседский телевизор за стеной – это внушить дебильному сынку соседа, что он великий телемастер и должен починить папин телевизор, потому что у Гошиного папы телевизор работает лучше… Вот и поручили гайдарам «выправлять» экономику, а сванидзам и им подобным – «выправлять» историческое сознание масс. В результате имеем то, что имеем: «хронический идиотизм» (пардон, «исторические хроники»).

Обратим внимание еще на один тезис Керсновского: он подчеркивает, что средства на строительство КВЖД были взяты из военного бюджета, и тем самым Витте обескровил армию. Обескровил не только в переносном, но в буквальном смысле слова: за недостаточную и несвоевременную подготовку к войне нашим солдатам, матросам и офицерам пришлось расплачиваться своей кровью, огромными потерями.

Это перекликается с еще одним сюжетом Сванидзе, в котором вбрасывается очередной «мощный» антисоветский миф: он сообщает, что Витте знаменитый Транссиб построил всего за 10 лет – гораздо меньше, чем СССР ухлопал на БАМ. Этот миф, конечно же наш «нейролингвист» не первым пускает в ход. Сия «макакавка» очень давно и очень часто используется для того чтобы «наглядно доказать» в глазах обывателя-«образованца», насколько эффективнее «рыночная», т. е. капиталистическая экономика в сравнении с «командно-административной», т. е. социалистической – дескать, смотрите, в конце ХХ века неэффективные совки, вооружённые современными технологиями и машинами, провозились с более коротким БАМом дольше, чем за сто лет до этого капиталисты с грандиозным Транссибом с преимущественно ручным трудом. Вот, учитесь, как надо правильно делать.

Нет нужды подробно пересказывать все враки, содержащиеся в этой фразе. Это достаточно обстоятельно проделано в упомянутой выше статье Никитича и Логинова. Здесь же уместно акцентировать роль Витте в том, что было сделано накануне русско-японской войны. То, что КВЖД и ЮМЖД были построены за счет срыва сразу двух военных программ – сухопутной и военно-морской, – это экономическая политика Витте. То, что делалось в микромасштабе на Квантунском полуострове (строительство коммерческого порта Дальний в ущерб совершенно необходимому укреплению военно-морской базы Порт-Артур), просто повторяло аналогичную макроэкономическую политику того же «финансового гения». Но даже в чисто инженерном плане – мало того, что в КВЖД и ЮМЖД были вложены «несанкционированные бюджетные средства», – сами-то эти дороги не являлись тем Транссибом, который возникает в представлении нашего «образованца» как гигантской протяженности путь от Москвы до Тихоокеанского побережья!

Тот Транссиб, к которому апеллирует Сванидзе как детищу Витте, «давшего образец, как надо строить дорогу правильно», в противовес «совкам», как раз и не являлся ни в коем разе «правильно» построенной трассой! За 10 лет был построен не Транссиб, а то, что как раз послужило причиной всех конфликтных ситуаций и на много лет вперед – аж до 1945 года – совершенно расстроило все наши дальневосточные дела. «Тот» Транссиб (т. е. та дорога, строительство которой было начато в 1891 г. по указу Александра III) – вообще-то не имел отношения к Витте, поскольку высочайшее решение было принято еще в 1887 г, за три года до назначения Витте в министерство путей сообщения. Сванидзевский «гений» только приступил к исполнению принятого решения. Более того, с 1890 по 1892 г Витте состоял всего лишь начальником отдела в МПС, а возглавил министерство уже после начала работ. И пока был жив Александр, он, в общем неплохо, исполнял то, что полагалось.

Но сразу после смерти царя он начал носиться с проектом «спрямления» дороги через Маньчжурию, и в итоге, начиная от Читы, дорога пошла «не так» со всеми вытекающими отсюда известными нам последствиями. Вспоминая опять дебаты в Государственном совете, отметим яростные протесты А.П. Игнатьева и его немногочисленных сторонников против проведения дороги через Маньчжурию. Еще в 1896 г. Игнатьев решительно заявлял, что проведение жизненной для нас артерии по чужой территории может рано или поздно повлечь за собой конфликты. Что получилось из «блестящего» руководства Витте, можно видеть из знаменитых мемуаров генерала А.А. Игнатьева, сына А.П. Игнатьева – «Пятьдесят лет в строю»:

«…Стальная броня вагонов… была поставлена для предохранения пассажиров от обстрела хунхузами. Впрочем, в этом случае рекомендовалось ложиться на пол, так как броня доходила только до нижнего края оконных рам…

В Иркутске предстояла пересадка… Байкал разрывал нашу единственную коммуникационную линию – одноколейную железную дорогу, и японцы, конечно, учитывали этот пробел в нашей подготовке к войне. К вечеру мы снова очутились в поезде, но он уже не имел ничего общего с сибирским экспрессом. Мы сидели в грязном, нетопленном вагоне, забитом до отказа людьми всякого рода… В Харбине мы простились… с главной железнодорожной магистралью Москва-Владивосток. Отсюда, почти в перпендикулярном направлении, отходила ветка на Мукден – столицу Маньчжурии, дальше – на Ляоян и Порт-Артур…

Эта магистраль сыграла решающую роль во всей несчастной войне. Она была единственной артерией, которая не только пополняла нашу армию, но и питала ее…

Эту хрупкую одноколейную железнодорожную ниточку, вероятно, видели во сне все представители высшего командования, как русского, боявшегося от нее оторваться, так и японского, стремившегося ее перервать».

Заметим, что А.А. Игнатьев ехал на войну в феврале 1904 г., т. е. после того, как регулярное движение поездов по КВЖД и ЮМЖД уже было открыто. Ехал он в составе группы офицеров Генерального штаба, т. е. с максимально возможными удобствами, какие можно было себе тогда представить. И даже при этих условиях можно заключить, что более-менее «нормально» (в бронированных вагонах) можно было доехать только до Иркутска, т. е. пока дорога не уперлась в Байкал.

Т.е. тот Транссиб, что был задуман, на самом деле Витте испортил настолько, насколько мог, и после него еще аж 10 лет пришлось все исправлять. «Правильный» Транссиб должен был идти вдоль Амура и был достроен не в 1911 г., как пишет Керсновский, а только в 1914 г. (а если считать, что полноценной дорога может считаться только при наличии минимум двух путей, то в 1916 г). И строился он исключительно на государственные, т. е. бюджетные деньги, не говоря уже о том, что основной упор делался на использование труда каторжан. «Общее число ссыльнокаторжных в Приамурском крае к 1895 г. составляло свыше 11 тыс. человек. Были созданы стационарные лагеря, состоящие из бараков для каторжников, помещений для охраны, столовых, бань, наблюдательных вышек».

Здóрово, да? Прямо сплошные «либерально-рыночные» меры, как раз для того, чтобы г-ну Сванидзе можно было побрызгать ядовитыми слюнями и соплями по поводу «сталинского Гулага»!

«Дипломированный историк» Сванидзе обязан знать – именно как историк – что во время «либерального» строительства Транссиба в 90-е годы в народе получило хождение словечко «колесуха» – страшная игра слов, вызывающая ассоциацию с одним из самых жутких видов казни и означающая осуждение на каторжные работы по прокладке этой самой железнодорожной магистрали. Учитывая невыносимые условия, сюда сгоняли самых отпетых уголовников под самой суровой охраной. В самом начале работ, в 1891 г., с «колесухи» был совершен массовый побег, от которого пришла в ужас вся Восточная Сибирь и Дальний Восток. В действие был приведен чуть ли не весь Забайкальский военный округ, развернулась самая настоящая война с беглыми каторжниками. После этого охрана была усилена настолько, что – куда там рудники Нерчинска! «Бежать с колесухи» означало в преступном мире расписаться в том, что ты отпетый из отпетых. На такое решались только бессрочники, для которых не существовало никаких перспектив, кроме безымянной могилы вровень с землей поблизости от насыпи. И сложилась особая практика побегов – брать с собой молодого «салабона», который должен был служить «коровой», т. е. «живыми консервами». Разумеется, при подготовке побега ему об этом знать не полагалось.

Точь-в-точь – байки «нейролингвистов» о «серебряном веке» России на рубеже XIX–XX столетий и грядущем «рыночном рае» в «мировом сообществе», куда нас зовут господа дерьмократы устами Сванидзе, Никиты Михалкова и иже с ними.

Ну, и где же пресловутые «10 рыночных лет на Транссиб?» Только в жульнических «хрониках» г-на Сванидзе, да еще в «образованских» сплетнях. «Правильная» организация дела (т. е. по «виттевским» правилам) как раз и привела к тому, что вместо «дороги жизни» была построена «дорога смерти». Именно потому, что «гений» Витте рассуждал не как государственный деятель, а как заурядный купчишка с повадками местечкового еврея. А ездил ли сам Витте хоть разок по КВЖД и ЮМЖД? Что-то об этом в исторических документах особо не упоминается.

Прав был граф А.П. Игнатьев, прав на все 100 %! Интересно, как расценят наши «нейролингвисты» его заведомую «предвзятость» по отношению к Витте, ведь А.П. Игнатьев был еще бóльшим монархистом, чем сам царь, за что и погиб в результате акции, организованной царской охранкой.

Занятно, конечно, получается. Желая «убедительно» показать, что события 1905 г. имели причиной поражение России в войне с Японией, Сванидзе вольно или невольно вытаскивает на свет божий действительные причины этой войны, характеризующие как раз крайнюю гнилость царского режима, но изо всех сил старается показать, что они-то и есть процветание! Простое приведение фактов в логическую и историческую связь ставит все на свои места, но вот как раз этого и нельзя допустить нашим «нейролингвистам»!

Это особенно хорошо видно при упоминании о забастовке на Путиловском заводе.

Конечно же, причиной забастовки выставляется сдача Порт-Артура. Получается почти что лубочная картинка: пока Порт-Артур держался, рабочим было наплевать и на невыносимые условия труда, и на издевательские расчеты при выдаче зарплаты, и на 14-часовой рабочий день, и на жуткие жизненные условия в рабочих кварталах – как же, они обожали своих добрых и мудрых хозяев и вовсе не думали бастовать, а работали «за веру, царя и Отечество», отдавая все силы ради победы в войне. А вот как только сдали Порт-Артур, то сразу кинулись бастовать.

Г-ну Сванидзе, похоже, ни разу не пришлось ни посмотреть запись своих передач, ни хотя бы самому маленько прислушаться, что он изволит говорить.

Как он представляет себе связь между требованиями бастующих и сдачей крепости? Г-н Путилов-то при чем? Повторяя издевательский вопрос Никитича и Логинова, он что – по совместительству японский главнокомандующий? И требования рабочих могли заставить его отдать приказ японским войскам вернуть Порт-Артур русским?

Если уж г-ну Сванидзе так невыносимо желательно делать идиотами своих благодарных слушателей из числа «образованцев», то зачем же выставлять таковыми предков, причем как рабочих, так и капиталистов одновременно?

Сванидзе тут же переключается на то, что «вскоре бастовал уже весь Петербург»… Тоже, видать, исключительно ради выражения несогласия с занятием японцами Порт-Артура. У рабочих ну никаких других проблем, которые можно было бы решить забастовкой, не было… Впрочем, Сванидзе меньше чем через минуту сам себя и опровергает, перечисляя пункты требований рабочих в петиции царю, которую несли для вручения на высочайшее имя 9 января. Требование прекратить войну (нет, не «вернуть Порт Артур!») там только всего лишь одно из многих.

А вот Сванидзе рассказывает о Цусиме, показывая «эскадру Рожественского». На самом деле на заднем плане виднеются силуэты американских боевых кораблей первой трети ХХ века. Опять тупая и наглая липа, выдаваемая по принципу «пипл схавает» – лишь бы что-то показывать, неважно что.

Кстати, подобный прием один к одному повторяется и у Никиты Михалкова в его «Русском выборе», когда он точно таким же проникновенным голосом рассказывает о грустной судьбе русского Черноморского флота, ушедшего в 1920 году на французскую военно-морскую базу Бизерта. Повествуя о митинге на миноносце, он демонстрирует строй матросов на палубе под длиннющим стволом 12-дюймового орудия главного калибра. Подумаешь! Пипл все схавает – а самому «нейролингвисту» совсем даже не обязательно отличать миноносец от броненосца.

Потом Сванидзе, усиленно выставляя на первый план «честные» глаза и все так же маскируя перекошенную враньем физиономию, скорбно повествует о том, как не умеют воевать русские и какими умелыми и благородными оказались японцы. Вообще – сквозит явная мысль – не умеем мы воевать. Вот, смотрите, на параде у японского императора бывшие наши корабли – целая армада, вступившая в строй после подъема и ремонта (снова прием «пипл схавает» – показывается броненосец якобы «Хидзен», бывший «Ретвизан», и демонстрируется силуэт двухтрубного корабля, хотя «Ретвизан» во всех вариантах был трехтрубным. Кроме того, упоминать в контексте Цусимы корабли из Порт-Артурской эскадры – это тоже передергивание карт, причем настолько грубое, что даже стыдно за самого «нейролингвиста»). Ах, куда там нам против японцев! Взялись, неразумные, не за свое дело, и вот, конечно же, получили. И зачем вообще было огонь открывать против таких-то симпатичных, благородных, милых самурайчиков? Вот сдаться на милость победителя – это да, это хорошо! Вот и пленных не то, что не притесняли – а даже позволяли жениться на японках. Ну чего нам еще желать-то? – вопрошает Сванидзе.

Это высказывание наглядно демонстрирует шкалу ценностей самого г-на Сванидзе. Особенно если вспомнить о судьбе защитников Сахалина – единицы из чудом оставшихся в живых после геноцида «милых и благородных самурайчиков» русских офицеров все были с отрезанными вместе с обручальными кольцами пальцами. Уничтожив на Сахалине их жен и детей, «милые самурайчики» загнали искалеченных пленных в провинцию Нагато на попечение японских женщин – это, по-видимому, и имеет в виду Сванидзе, когда говорит о «позволении» русским пленным жениться на японках.

Странно, что он не пригласил в качестве эксперта именно в этом месте своего «проекта» Ирину Хакамаду. Впрочем, кто знает – может, и приглашал, да она не согласилась. Вдруг она подумала – а что, если ее папа случайно мог оказаться потомком «завоевателей» Сахалина? Ведь среди зрителей столь же случайно мог оказаться и потомок камчатских охотников, которые стреляли лучше любого современного снайпера!

Кстати, безапелляционно утверждается, будто Николай II называл японцев «жёлтыми макаками». Единственный источник этого – все те же мемуары Витте. В то же время ни одного документа, в котором царь бы их так называл, не найдено – несмотря на заверения Витте, что их в архивах полно. Похоже, Сванидзе перепутал документы времен русско-японской и Второй Мировой войны, где в адрес японцев предостаточно заявлений такого рода как со стороны противников (англичан и американцев), так и союзников (немцев).

Вот такой он, «объективный» источник сведений, – наш кумир, «гениальный» Витте.

Далее Сванидзе желает немного «подбодрить» удрученного потерей флота «пипла». Он идёт уверенной походной по пирсу Путиловских верфей (бедняга Путилов – и как его так угораздило подвернуться под руку нашему «нейролингвисту»?) и рассказывает, как «вот здесь Россия буквально за несколько лет выстроила взамен утерянного новый, ещё более мощный, флот». Съёмки на фоне ремонтирующегося корабля. Сванидзе подводит зрителя к «запрограммированному выводу», что вот тогда флот потеряли, но построили (даже ещё более мощный) – и сейчас тоже… Флот потеряли (правда без войны, зато благодаря «реформам», которые, как неожиданно для себя показывает сам Сванидзе, страшнее всяких войн и разгромов – потери флота за 1990–2004 годы составили ни много ни мало 30 Цусим!) – ну, новый построим. И даже ещё мощнее старого (советского).

Тут же он «упреждает» вопрос внимательного зрителя: а на какие шиши нынешняя «демократическая» Россия сможет построить «новый ВМФ»? Всё ведь разворовали да в оффшоры повывезли… Да, спрашивает Сванидзе, а на какие деньги это было сделано? И сам же на свой вопрос отвечает, объясняя «тонкости рыночной экономики»: а вот – во всём заслуга мудрого Витте. Так и мы – нам нужно только правильно голосовать и умного экономиста (Гайдара к примеру, Грефа какого-нибудь… Ну вот Фрадков – прямо душечка!) выбрать во власть. А уж там – и флот возродим, и вообще все будет! Главное – палочка-выручалочка под названием «рынок».

Ну разве важно при этом, что иностранные займы, на которые строился новый российский флот, привели к сумасшедшей зависимости экономики от иностранного капитала, которая и послужила непосредственным поводом для будущей иностранной военной интервенции и гражданской войны! Ни в Государственном совете, ни в Государственной Думе возразить-то уже было некому – А.П. Игнатьева убили руками эсеровского придурка.

И это при всем том, что определенные выводы из опыта русско-японской войны были нашими моряками и кораблестроителями все-таки сделаны – русские корабли Первой мировой были в основном отечественной постройки и по боевым качествам превосходили аналогичные единицы противника. В этом убедились немцы, которым пришлось полностью очистить акваторию Черного моря и по возможности не совать носа на Балтику. Те самые немцы, которые создали «патовую» ситуацию в Северном море, парализовав действия британского «Грэнд-флита» у самых берегов метрополии и наведя такой ужас на английское Адмиралтейство, который можно только сравнить с впечатлением от побед нашего адмирала Ушакова. Но высшее-то руководство осталось тем же! Только, правда, Витте был тут совсем уж ни при чем.

Но вот Сванидзе добрался, наконец, до своего любимого сюжета – о прибытии Витте на переговоры в Портсмут. Похоже, наш «нейролингвист» только здесь ведет себя искренне. Он не менторствует. Он, как ребёнок, готов хлопать в ладоши, рассказывая об «имидже» политика Витте. Он приходит в полный восторг, описывая восприятие Витте в Америке как «своего». Полный «апофегей», если использовать меткое словечко Ю. Полякова, сегодняшнего редактора «Литературной газеты».

Ах, как же он великолепно ведет себя «на публике», как же вкусно американскому «пиплу» «хавать», то, что ему преподносит Витте! Ах, посмотрите, как его встречают американские финансовые тузы! Смотрите, смотрите, как им очарованы японцы, они же заранее готовы принять все его условия! Как же великолепно, что именно Витте отправился подписывать мир с японцами, ведь лучшего представителя Россия и представить себе не могла! Какое счастье, что у сегодняшних дипломатов есть такой блестящий пример для подражания! Проклятые большевики только потому и замалчивали опыт Витте, что они ему в подметки не годились по части умения вести диалог с Западом!

Кстати, мемуары Витте переиздавались при Советской власти трижды. Это – по поводу «замалчивания опыта».

Что касается содержания Портсмутского мирного договора – уже отмечалось выше. Условия Портсмута фактически закрепляли де-юре крах всей дальневосточной политики России на рубеже веков. Витте поставил подпись, которая подвела черту и под его собственной деятельностью на двух министерских постах – министра путей сообщения и министра финансов. Финансовые тузы Америки (главным образом, сионистского толка) применили против Витте точно такой же прием, какой он сам незадолго до этого применял против китайских дипломатов при учреждении Русско-Китайского банка и подписании конвенции о Квантуне – ему дали взятку. Только эта взятка была оформлена очень «профессионально» – здесь-то действовали не местечковые евреи, а глобальные действительно суперфинансисты! Помните, как хлопал в ладоши Сванидзе, отмечая теплый прием Витте в «деловых кругах» Америки, где он был «своим в доску»? Настолько своим, что во время переговоров в Портсмуте Витте ухитрился еще и поиграть на бирже, заработав при этом небольшой гешефт в виде миллиончика долларов. Что вы, разве можно рассматривать это как взятку? Это просто «человек дела», «суперменеджер». Что там потеря Курил, половины Сахалина и т. п.? Ведь он же в итоге избавил Россию от контрибуции!

Ха! Избавил? Те же самые американские дельцы, которые якобы «продали» японцам половину Сахалина, «подмазав» Витте и «кинув» японцев с фигой с маслом вместо обещанного послевоенного кредита, тут же и надоумили японцев, как им не остаться внакладе. За «образцовое содержание русских пленных» (помните разливы г-на Сванидзе по поводу самурайского благородства в отношении к побежденным?) японцы содрали с нас ни много ни мало сто восемьдесят миллионов золотых рублей. Это, по мудрому совету американских «шефов», японцы ни в коем случае не именовали «контрибуцией». На эти деньги запросто можно было полностью переоборудовать и Порт-Артур, и Дальний по самому последнему слову техники, заодно построив несколько новейших кораблей и восстановив все разрушения на ЮМЖД. Что японцы и не замедлили сделать. А в западной историографии сохранились по этому поводу только сочувственные вяканья о «вероломстве» американцев (опять бедных японцев обидели!).

Так что американцы «кинули»-то вовсе не японцев. «Кинули» как раз нас, «кинули» по всем статьям через «блестящего», «гениального» политика, дипломата и финансиста Витте, который раскланивался с японцами и играл на бирже на свой «гешефт», в то время как тихоокеанская вода вокруг Сахалина кипела от русской крови.

И чтобы он не очень забывался на предмет того, кто у него настоящий хозяин, президент Теодор Рузвельт на прощание вручил ему письмецо для царя с протестами супротив русского антисемитизма. Конечно же, сопроводив напутственными словесами о том, что «если бы Витте родился американцем – обязательно стал бы президентом!».

В «интертрепации» г-на Сванидзе прощальный пинок Рузвельта выглядит как высшая похвала. Похвала «гениальному» Витте, похвала самому себе, любимому, такому «честному историку», такому «высокопрофессиональному» «нейролингвисту», сумевшему так хорошо показать аналогию между Витте и современными «реформаторами», «возвращающими» Россию на «правильный» путь.

Заодно и сделавшему пусть неуклюжий, но «книксен» перед современными представителями «несчастного, угнетенного» российского нацменьшинства, о котором вез царю письмецо в своем саквояже Сергей Юльевич Витте. Вроде условного знака: я, ребята, свой в доску! Так же, как Витте в Америке!

Эх-ма! Побольше бы таких «президентов» Америке – нам бы куда лучше жилось! Причем в настоящем, а не в «демшизовском» понимании этого слова. А заодно сплавить бы туда и всех «нейролингвистов» вроде г-на Сванидзе и иже с ним.

Самое оригинальное, что всю махровую «мифологию» Сванидзе, опирающуюся на «суперфигуру» Витте, решительно и бесповоротно опровергает не кто иной, как… сам Витте!

Вернувшись из Америки, Витте очень даже рассчитывал увидеть Россию успокоенной и возвратившейся к мирной жизни. Как же – война «за корейские дрова», как презрительно именовали русско-японскую войну в народе, наконец-то закончена, мир подписан, в графья произведен – вроде бы есть все основания для торжества. И что же он увидел?

Слово Сергею свет Юльевичу:

«…вернувшись из Америки… я застал Россию в полном волнении, причем революция из подполья начинала всюду вырываться наружу; правительство потеряло силу действия, все или бездействовали, или шли врознь, а авторитет действующего режима и его верховного носителя был совершенно затоптан. Смута увеличивалась не по дням, а по часам, революция все грознее и грознее выскакивала на улицу, она завлекала все классы населения. Весь высший класс был недоволен и ожесточен; вся молодежь, и не только университетская, но и высших классов средних учебных заведений, не признавала никаких авторитетов, кроме тех, которые проповедовали самые крайние революционные и антигосударственные теории; профессора в громадной части стали против правительства и действующего режима и авторитетно, не только для молодежи, но и для большинства взрослых, провозгласили: «Довольно, нужно все перевернуть»…чиновники, видя близко многие порядки в канцеляриях и систему протекций, развитую в царствование Николая II до гигантских размеров, стали против режима, которому служили; войско было взволновано всеми позорными неудачами войны и винило во всем совершенно основательно правительство, но, кроме того, с заключением мира явилось особое обстоятельство, внесшее большую смуту в войска, особенно оставшиеся в России: с заключением мира по закону нужно было отпустить всех, призванных на время войны, но так как в России войск оставалось очень мало, то их не отпускали, они начали волноваться, через это революционеры нашли легкий доступ в войска, в войсках начались вспышки непослушания, в некоторых случаях маленькие выступы в пользу революции с оружием в руках, поэтому многие думали, что на войска рассчитывать нельзя, и боялись возвращения армии с Востока…

Можно без всякого преувеличения сказать, что вся Россия пришла в смуту и что общий лозунг заключался в крике души: «Так дальше жить нельзя», другими словами, с существующим режимом нужно покончить. А для того, чтобы с ним покончить, явились борцы действия и мысли во всех без исключения классах населения, и не единичные, а исчисляемые многими тысячами…

Все объединились в ненависти к существующему режиму…Все более или менее сознательно, а кто и не сознательно, требовали перемен, встряски, искупления всех тех грехов, которые привели к безумнейшей, позорнейшей войне, ослабившей Россию на десятки лет… Войны никогда бы не было, если бы император не сделал все, чтобы она произошла…

Итак, к концу сентября 1905 г. революция уже совсем, если можно так выразиться, вошла в свои права – права захватные. Она произошла оттого, что правительство долгое время игнорировало потребности населения, а затем, когда увидело, что смута выходит из своих щелей наружу, вздумало усилить свой престиж и свою силу «маленькой победоносной войной» (выражение Плеве). Таким образом, правительство втянуло Россию в ужасную, самую большую, которую она когда-либо вела, войну. Война оказалась для России позорной во всех отношениях, и режим, под которым жила Россия, оказался совсем несостоятельным – гнилым…

Явился вопрос, что же делать?… Вопрос этот резко был поставлен заревом революционного пожара».

Ах, бедные, бедные г-ны Сванидзе и прочие «нейролингвисты», ну как же их подвел их кумир! После такого-то «блестящего» визита в Америку – и такое прямо-таки марксистское заключение о положении в России написать! А они-то так старались, так старались – и вот, на тебе.

А ведь целых сто лет с тех пор прошло. Что же теперь-то делать?

Выпрямлять нашу дорогу пора. Как выпрямляли Транссиб после Витте.

Русско-японская война на море была первым в истории крупномасштабным столкновением паровых броненосных флотов, в котором обе стороны проявили наивысшее напряжение сил. Ничего подобного до этого нигде не имело места. Японо-китайская война 1894–1895 гг. не идет с ней ни в какое сравнение – ни по размаху, ни по значению для последующего развития мировой военно-морской стратегии.

Россия к началу ХХ века по своему военно-морскому потенциалу уступала только Англии, но Англия со времен адмирала Нельсона, т. е. наполеоновских войн, не имела серьезных эскадренных боев вплоть до Первой мировой, да и там ее военно-морской кулак больше грозил противнику, чем действовал. Русско-японский конфликт был, с одной стороны, следствием империалистических экспансий, с другой – искусно «подогревался» иезуитской политикой ведущих стран Запада.

Англия с тех самых нельсоновских времен жила кошмарными грезами о появлении нового адмирала Ушакова. Практически на весь XIX век генеральной линией британской внешней политики стало максимальное ограничение российских военно-морских возможностей. Лорды британского Адмиралтейства слишком хорошо запомнили убийственный для них образ России Средиземноморской, когда эскадра Ушакова блестяще решила все свои задачи, а союзные силы под командованием Нельсона в это время не смогли ничего сделать. Распределение боевых операций – англичанам занять курортную Мальту, а русским – неприступную крепость Корфу – слишком очевидным образом напоминало пиратский рейд в духе приключений капитана Блада, когда партнеру предлагается заведомо нерешабельная задача с гарантией тяжелейших потерь, чтобы затем в случае успеха делить добычу пропорционально числу оставшихся в живых.

Мы помним, что герой Сабатини благоразумно отказался от вроде бы заманчивого предложения капитана Истерлинга отправиться вместе на поиски сокровищ легендарного Моргана. Но, во-первых, капитана Блада в действительности не существовало, а во-вторых, он был корсаром и мог принимать решения, ни на кого не оглядываясь. Ушаков же находился на государственной службе и представлял Россию перед лицом всего мира, так что отказаться от штурма Корфу никак не мог.

Что из этого вышло, мы знаем – крепость Корфу была взята, освобождены от французов Ионические острова, создана греческая Республика Семи Островов под российским протекторатом, а супер-адмирал Нельсон все мурыжился у берегов Мальты, над которой никак не желал подниматься британский флаг. Британские адмиралтейские лорды о-ох как тяжело переваривали этот позор!

Очень возможно, что мальтийский мотив послужил одним из главных стимулов к организации убийства Павла I, который, кроме проведения антибританского курса во внешней политике, еще и возглавлял Мальтийский орден. С приходом к власти англофила Александра I призрак России Средиземноморской из поля зрения Англии временно исчез.

Но вот вспыхнула Крымская война. В лице адмирала Нахимова возродились все былые ужасы для англичан – в Синопском бою были полностью уничтожены главные силы союзных турок, и только бестолковость российского высшего руководства, не принявшего предложения Нахимова о немедленном броске на Босфор, не позволила России снова выйти на просторы Средиземноморья. Англии пришлось приложить максимум как военных, так и дипломатических усилий, чтобы запереть нас в Крыму и не дать перебросить достаточно сил на защиту Севастополя. «Владычица морей» из кожи вон лезла, чтобы продемонстрировать свое могущество, но ни одного морского сражения, в котором английские адмиралы показали бы себя наследниками Нельсона, так и не произошло.

Блокада Кронштадта лишний раз подтвердила мудрость Петра Великого, который так мастерски расположил форты, что к Петербургу не могли пробраться не то что линейные корабли противника, но даже и мини-ялики, почему петербуржцы и устраивали массовые гуляния на Лисьем Носу, созерцая в ходе танцулек английский флот.

Но дело было не только в береговых батареях, прикрывавших подходы к Петербургу. Англичане и французы о них знали и выделили для военных действий против русского Балтийского флота ни много ни мало – более 60 боевых кораблей. Превосходство над русским Балтийским флотом было почти двукратным. Английский адмирал Непир, командовавший союзной эскадрой, рассчитывал одним ударом уничтожить русский флот и, пользуясь огромным перевесом в артиллерии (союзная эскадра насчитывала до 3450 орудий), разгромить береговые укрепления, после чего путь на Петербург будет открыт. Ситуация усугублялась еще и тем, что на стороне противника было не только количественное, но и качественное преимущество – корабли англо-французской эскадры были в основном винтовыми, а русские линейные силы – парусными. В решительном бою шансов на успех для нас не просматривалось. Выход был только в поиске неожиданных для врага тактических приемов. И они были найдены.

Корабли, стоящие в Ревеле, были предварительно перебазированы в Свеаборг – старинную русскую крепость на островах, прикрывавшую подходы к Гельсингфорсу. На побережье Финского залива и островах было спешно возведены новые укрепления, так что можно было координировать действия как на северном, так и на южном берегах залива (был построен телеграф и организовано круглосуточное дежурство конных постов; в шхеры был скрытно введены небольшие канонерские лодки, вооруженные каждая всего двумя орудиями, но зато крупнокалиберными). Но самое главное – то, чего противник никак не ожидал – впервые в военно-морской практике были использованы минные заграждения. Для защиты рейдов Свеаборга, Кронштадта и Ревеля было выставлено более тысячи подводных мин.

14 июня 1854 г. эскадра противника появилась в видимости Кронштадта. Передовой отряд, возглавляемый самим адмиралом, направился к Толбухину маяку. Флагманский корабль налетел на мину, и только недостаточный заряд (ведь это было первое в истории минное заграждение!) позволил кораблю Непира удержаться на плаву. Но эскадра немедленно повернула назад и отказалась от дальнейших попыток прорыва. Проведенная разведка показала, что все подходы надежно заминированы, а русские корабли стояли на рейде вне досягаемости вражеской артиллерии под защитой береговых батарей. В течение недели англо-французская эскадра стояла в видимости, усиленно совещаясь и запрашивая свои правительства о дальнейших действиях. Тогда-то и проводились веселые танцульки на Лисьем носу на фоне вражьих кораблей. Похоже, именно это привело Непира в крайнее раздражение – близок локоть, да не укусишь! – и он приказал сниматься с якорей и уходить восвояси.

Провал операции по захвату Кронштадта и Петербурга привел союзников в состояние остервенения, и они, стремясь хоть как-то скомпенсировать этот конфуз, предприняли нападение на Бомарзунд – недостроенные укрепления на Аландских островах. Непир писал Первому лорду Адмиралтейства – «под свой шпиц» – «Если мы не нападем на Аландские острова, то я не вижу, что же другое мы можем сделать».

Имея десятикратное превосходство в артиллерии и живой силе, противник высадил десант на Бомарзунд. Практически разрушенные укрепления были захвачены. Но что это дало с точки зрения тактического выигрыша? Ничего. Создать полноценную военную базу для своих кораблей для противника в ходе боевых действий не представлялось возможным – наверняка зимой придется выдерживать атаки сухопутных русских войск, а по этой части ни англичане, ни французы на успех не рассчитывали.

Союзные политиканы попытались устроить из захвата Бомарзунда стратегический выигрыш – посулили Аландские острова шведскому королю в качестве аванса за участие в войне против России. Но король был потомком не кого-нибудь, а маршала Бернадотта, который, усевшись на шведский трон, послал подальше самого Наполеона и отказался воевать с Россией. Сын оказался не глупее папы и поступил аналогичным образом, так что Луи-Наполеон сел в ту же самую лужу, что и его дядюшка. Поэтому кампания 1854 г. была завершена союзниками весьма «победно» – взорвали остатки укреплений на Бомарзунде, не оставили на Аландских островах никакого гарнизона и в начале октября убрались из акватории Балтийского моря.

Вот оценка всей кампании английской прессой: «…великолепный флот… не только не продвинул вперед войну, но возвратился, не одержав ни одной победы, без трофеев, с офицерами, упавшими духом и обманутыми в надежде приобрести славу, с моряками, недовольными тем, что они не были в деле и не приобрели никакой добычи».

Бле-е-стящий пример стратегии и тактики!

Заметим, между прочим, что «доблестные слуги Ее величества» прежде всего ставили перед собой чисто грабительские цели и были крайне раздосадованы даже не тем, что адмирал Непир показал себя совершенно бездарным флотоводцем и военачальником, а тем, что «вернулись без всякой добычи»! И что уж такого «великолепного» продемонстрировал англо-французский флот, кроме собственного позора?

Но наши военачальники не собирались впадать в эйфорию по части вражьего драпа. Все-таки, что ни говори, Аландские острова противнику захватить удалось. Это прежде всего означало, что наши укрепления слабы и нуждаются в серьезных улучшениях.

3 ноября царь издал распоряжение учредить специальный комитет для выработки мер по обороне Финского залива. Комитет, констатируя нехватку сил, постановил оборонять только наиболее важные пункты – Кронштадт, Свеаборг и Выборг. К весне были введены в строй еще 38 новых канонерок.

Уже в мае 1855 г. англо-французская эскадра снова появилась на рейде Кронштадта. Адмирала Непира сняли с командования, теперь его место занял адмирал Дондас. Союзный флот был усилен и насчитывал теперь около 100 кораблей. Но повторилась прошлогодняя история – опять передовой отряд, посланный в разведку, угодил на минное поле. Пути к Петербургу не было!

Противник решил устроить блокаду Кронштадта. Одновременно им было решено нанести удар по Свеаборгу и высадить десант в районе Выборга. Комитет-то, выходит, все рассчитал абсолютно верно! Враг сунулся именно туда, где его ждали.

Выборгский десант был расстрелян, от повторения попыток высадки отказались.

В Свеаборге дело было посерьезнее. Поскольку на рейде Свеаборга стояли значительные силы русского Балтийского флота (3-я дивизия), разгром наших кораблей и захват крепости должны были, по мнению союзного командования, восстановить престиж их флота.

В конце июля у Свеаборга появился англо-французский флот в составе 71 вымпела. На кораблях было более 1 000 пушек. Это более чем втрое превосходило наши силы – 300 пушек на кораблях и 52 полевых орудия для обороны крепости. Более того, орудия противника превосходили наши в дальнобойности, поэтому противник поставил корабли против крепости дугой, оба фланга которой упирались в острова. Чтобы вести обстрел безнаказанно, корабли противника не приближались к русским укреплениям более чем на 25–30 кабельтовых.

Бомбардировка Свеаборга продолжалась около 45 часов. Противник выпустил свыше 19 тыс. снарядов. Береговые батареи не отвечали, зато корабли, защищавшие главный вход на рейд, вели энергичный огонь (линейные корабли «Россия» и «Иезекиль», фрегат «Цесаревич»). Несмотря на значительные повреждения («Россия», например, простояла под непрерывным огнем 17 часов), ни один из наших кораблей не был потоплен, потому что моряки проявили исключительный героизм в борьбе за их живучесть. Наши потери составили 70 убитых и около 250 раненых, были разрушены практически все деревянные постройки, но укрепления и сами батареи получили только незначительные повреждения. Почти израсходовав боезапас, противник был озадачен: где результаты? Все русские корабли остались в строю, крепостные пушки огрызаются огнем, как и прежде, а многие орудия союзных кораблей от яростной пальбы вышли из строя. Бомбардировка прекратилась, никаких признаков намерения защитников Свеаборга выбрасывать белый флаг не просматривается, что делать дальше?

И доблестная союзная эскадра, простояв у Свеаборга еще два дня, ушла в море. Как видно, смена командующего не дала результата. Адмирал Дондас оказался нисколько не умнее адмирала Непира – тот хоть Бомарзунд захватил, а этот вообще кукиш с маслом получил. В общем, дундуки дундуками, и сплошной непёр стоит…

В Париже и Лондоне поначалу весть о бомбардировке Свеаборга вызвала ликование. Газеты вопили, что Свеаборга больше не существует. Позднее тон сообщений несколько изменился: «Великолепный и огромный флот…высланный при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом… Свеаборгские укрепления остались нетронутыми, а русские военные суда не уничтожены».

Итак, обе балтийские кампании англо-французского флота, кроме позора, ничего союзникам не принесли. Собрав огромные силы и совершив дальний поход через два моря, их эскадры дважды возвращались в свои гавани ни с чем. Что при этом говорили своим адмиралам королева Виктория и император Луи-Наполеон, документы не сохранили. Но очевидно, что перевод на русский язык их высказываний наверняка содержал бы многочисленные купюры.

Даже на Дальнем Востоке, где англо-французская эскадра под командованием адмирала Дэйвиса Прайса вроде бы не должна была встретить никаких осложнений на пути к Петропавловску-Камчатскому, – преимущество в силах подавляющее! – номер не прошел. Единственный фрегат «Аврора» и береговые батареи, состоявшие из пушек времен Степана Разина, оказались непреодолимым барьером для доблестных слуг британской короны, коим пришлось после нескольких неудачных попыток штурма снять осаду Петропавловска и убраться восвояси из Авачинской бухты.

Интересно, что «Аврора» была направлена на Дальний Восток больше с дипломатической, чем с военной, миссией – защищать суверенные права России в тихоокеанских водах и раскланиваться с японскими «добрыми соседями» («эра Мэйдзи» тогда еще не наступила, и с японцами пока что можно было о чем-то договариваться). Капитан-лейтенант Иван Изыльметьев повел свой 44-пушечный фрегат вокруг Южной Америки, обогнул мыс Горн и в апреле 1854 г. бросил якорь в порту Кальяо (Перу). Здесь уже торчали два фрегата англо-французской эскадры, которые недвусмысленно намеревались либо навязать Изыльметьеву неравный бой по выходе из гавани Кальяо, либо задержать «Аврору» в порту на неопределенное время «до выяснения обстановки», т. е. захватить. Изыльметьев, таким образом, попал в ситуацию, весьма сходную с той, в которой оказался крейсер «Варяг» полвека спустя.

Однако он вышел из положения с исключительным мастерством, полностью посрамив «наследников Нельсона». Спустив семь шлюпок, он под прикрытием густого тумана сумел ночью отбуксировать фрегат с внутреннего на внешний рейд (кто знает, может быть, Изыльметьев в детстве внимательно наблюдал, как черный кот на белом снегу подкрадывается к птичкам на расстояние прыжка), поднял паруса и ушел в море. Что произносили друг другу поутру бравые союзники, английский адмирал Прайс и французский адмирал Депуант, можно представить – фрегат взял да и растворился! А когда мощная эскадра адмирала Прайса из 6 кораблей вошла в августе 1854 г. в Авачинскую бухту, она встретила дружеский привет в виде залпов «Авроры». Провал всех планов высадки десанта привел адмирала Прайса в такое смятение, что он покончил с собой.

За оборону Петропавловска Изыльметьев был произведен в капитаны 2-го ранга и награжден «Георгием» 4-й степени. Но это не было окончанием смелых походов «Авроры». Война-то продолжалась! И в 1855 г. Изыльметьев и его команда снова отличились в бою с английской эскадрой в бухте Де-Кастри (Амурский залив). Опять наш Иван опозорил «наследников Нельсона», за что был произведен уже в капитаны 1-го ранга.

Так что, кроме занятия Севастополя (французскими силами), англичанам нечем было похвастаться. Но и здесь викторианские стратеги не могли гордиться даже чужими успехами. Как подметил наш писатель и историк Валентин Пикуль, Луи-Наполеон вызвал гомерический хохот в Петербурге и всех дипломатических салонах Европы, пожаловав маршала Пелисье титулом герцога Малахова. Где ему, болезному, было знать, что знаменитый курган под Севастополем стал именоваться Малаховым в память об основателе дешевого кабака, открытого у подножия кургана неким Ваней-забулдыгой, большим любителем возлияний на лоне природы!

Осенью 1855 г. русские войска покинули Севастополь, но во всей России тогда можно было схлопотать по физиономии, сказав, что Севастополь пал. «Севастополь не пал! – доходчиво объясняли утирающему кровавые сопли. – Он лишь нами оставлен!». И при этом, безусловно, подразумевалось, что возвращение исконно русских крымских земель – всего лишь вопрос времени.

Но – сопли соплями, а условия Парижской конвенции, определившей устройство послевоенной Европы, были для России позорно-унизительными. Александр II, заняв трон батюшки, не перенесшего крымского позора, первым делом поставил вопрос о коренном пересмотре внешней политики. При этом ему пришлось преодолевать истерики достопочтенной матушки, вдовствующей императрицы Александры Федоровны, кричавшей: «Как ты собираешься управлять страной дураков и воров без верных слуг отца – Клейнмихелей и Нессельроде!» Александр, как известно, дал исторический ответ, показавший, что на престол пришел все-таки русский царь, несмотря на отягощенную наследственность: «Батюшка был гений, потому мог себе позволить окружать трон остолопами. А я не гений – мне нужны умные люди…». И он передал внешнеполитический портфель своему тезке Александру Михайловичу Горчакову, сумевшему вернуть все потери Крымской войны без единого выстрела.

Прелюдией к этому явился знаменитый визит Тьера в Царское Село 24 сентября 1870 г. после катастрофы Седана и пленения прусскими войсками Луи-Наполеона. Одетый весь в черное (но не по случаю гибели многих тысяч французов под Седаном, а по причине кончины любимой тещи), Тьер с порога возопил: «Спасите Францию от поругания!». «Садитесь, – вежливо пригласил Горчаков. – Францию может спасти только Франция! Но ваши поражения опечалили всех в России, и мы с тревогой взираем на возрастание немецкой мощи». Тьер, несмотря на истерику, не забывал дипломатии: «Если Россия возглавит политику мира в Европе, властолюбию Берлина будет положен конец. А Франция обладает еще немалым источником сил и богатств, чтобы стать приятной союзницей Великой России…» При этом в речи Тьера явно прослушивалась прописная буква в слове «Великой». «Ах, – отвечал Горчаков, – если бы эти речи да слышать от Франции раньше…»

Горчаков тем самым напомнил прохиндею Тьеру о пушечных выстрелах перед Домом Инвалидов в Париже, возвещавших о подписании мира в Европе после Крымской войны. Луи-Наполеон тогда лопался от гордости, представляя себе, что он отомстил за своего великого дядюшку, прах которого покоился в том самом Доме Инвалидов.

Но конкретные условия мира были почти полностью продиктованы не Францией, а Англией. Аппетиты англичан простирались не только на черноморские военно-морские базы и верфи, но и на Кавказ и все побережье Черного моря вплоть до устья Кубани. Глава британской делегации лорд Кларедон выставил ключевым аргументом удержание русской армией турецкой крепости Карс: «Англия согласна воевать с Россией еще хоть сотню лет, но никогда не уступит русским обладание крепостью Карс!»

Граф Орлов, представлявший Россию, не поддался на провокацию – все прекрасно знали, что Карс вовсе не принадлежит Англии, и трагическая патетика Кларедона – не более чем пускание пыли в глаза для увода разговора в сторону от главных тем. «Насколько я Вас понял, – предельно вежливо обратился он к лорду, – турецкая крепость Карс крайне необходима Англии для безопасности британской короны?»

Возникла пауза, продемонстрировавшая несусветную глупость заявления Кларедона. Даже турецкий визирь Али-Паша – лицо самое что ни на есть заинтересованное – не нашел, что сказать. За него опять же высказался Кларедон: «Мы отлично сведущи в том, что Кавказ – это открытые ворота в Индию!»

Само собой – в огороде пышным цветом расцвела бузина, срочно сообщайте здоровье киевского дядьки! Орлов, почувствовав, что перехватил инициативу, пригвоздил Кларедона к стенке: «Зачем же Вы, милорд, обладая Индией, так хотите колотить стекла в русских окошках?»

Ловко задуманный британцем ход с розыгрышем вроде бы беспроигрышной карты Карса провалился. После этого наезды на Орлова по поводу всего кавказского побережья были отвергнуты даже главными британскими союзниками. Граф Валевский – министр иностранных дел Франции – был родным сыном Наполеона I. Но он никогда не забывал, что его матерью была Мария Валевская – полячка и российская подданная, недаром он с гордостью носил ее фамилию и титул. (А какой пленительный образ графини Валевской создала Беата Тышкевич в фильме «Марыся и Наполеон»!) И Кларедон обескураженно услышал реплику Валевского: «Не делите, милорд, то, что Вам не принадлежит…»

Несмотря на все старания Орлова, условия мира были оскорбительными для России. Побережье Кавказа отстоять удалось, даже остров Змеиный, позволяющий заткнуть устье Дуная, остался в наших руках. Но! – мы не имели права ни держать военный флот на Черном море, ни строить его. Путь в Средиземное море через Босфор и Дарданеллы был для нас наглухо закрыт.

Передавая Горчакову дела внешней политики, царь отчеркнул статью Парижского трактата: «Вот! Самый нетерпимый и оскорбительный пункт – нейтрализация Черного моря!» – «Да, – согласился Горчаков. – Европа схватила нас за глотку, и я почел бы за счастье дожить до того дня, когда Парижский трактат с его позорными статьями будет уничтожен». – «Вам и карты в руки!»

Без сомнения, Тьер все это вспомнил, слушая слова Горчакова: «Если бы раньше». Слова эти означали, что цена независимости Франции – это потеря Эльзаса и Лотарингии, но не только это. 19 октября 1870 года, в день годовщины окончания Царскосельского лицея, выпускником которого Горчаков был одновременно с Пушкиным, наш государственный канцлер выступил с циркуляром, объявлявшим всему миру: Россия отказывается от соблюдения статей Парижского трактата о нейтрализации Черного моря.

Первым на это истерически отреагировал, естественно, посол Ее Величества королевы Виктории: «Ваш циркуляр встречен в Лондоне с ужасом!» – «Чрезвычайно вам благодарен, милорд, – ответил Горчаков. – Вы дали мне возможность прослушать эрудированную лекцию по международному праву. Некоторые моменты на эту тему я даже освежил в памяти!»

Севастополь начал пробуждение ото сна. 15-летняя оккупация никоим образом не придала ему облика нерусского города. Дипломатия сделала свое дело. Теперь предстоял гигантский труд по возрождению Черноморского флота.

Но все это время не дремала военно-морская мысль на Балтике. Имея в виду непременную ликвидацию Парижского трактата, российские моряки и инженеры неустанно творили новый – броненосно-паровой – флот. Само слово «броненосец», обозначавшее принципиально новый класс кораблей, – слово русское. Визит в Англию броненосца «Петр Великий» в 1881 г. вызвал нечто вроде шока – подобных кораблей не было ни в одном флоте мира. Вплоть до русско-японской войны броненосцы во всех флотах строились именно по такому типу. После франко-прусской войны, итоги которой благодаря вмешательству России, были, мягко говоря, не совсем такими, как хотелось бы кайзеру Вильгельму I и канцлеру Бисмарку, Балтийский флот неоднократно служил весьма убедительным аргументом для выработки правильных политических решений.

Например, осенью 1872 г. состоялся визит в Берлин австрийского императора Франца-Иосифа. При подготовке этого визита никаких уведомлений о предстоящей встрече в Петербург не поступило. Царь, естественно, расценил это как попытку сговора в ущерб российским интересам, тем более, что напряженность между Россией и Австрией, вызванная статьями Парижского трактата, оставалась. Александр пригласил германского посла Рейсса на летние маневры Балтийского флота полюбоваться, как лихо наши броненосцы рушат целевые щиты.

Командовал броненосными силами адмирал Григорий Иванович Бутаков, имя которого, к сожалению, осталось почти в забвении у нынешних лихих военно-морских историков. А ведь именно Бутаков был «отцом» отечественного броненосно-парового флота, и именно он командовал отрядом броненосно-паровых фрегатов в Крымской войне, не дававших покоя противнику до последних дней обороны Севастополя. Как говорили некоторые участники обороны, пароходо-фрегаты Г.И. Бутакова, «не только научили нас своими подвигами при обороне Севастополя, как и чем должны и могут суда парового флота оказывать содействие военно-сухопутным силам при совместных их действиях, – но даже… доказали, что дух единения сухопутных и морских сил может совершать чудеса».

В самые опасные моменты неприятельского обстрела Бутаков упрашивал Нахимова перевести его на какую-нибудь батарею. Но Нахимов наотрез отказал: «Нельзя-с, – заявил он Бутакову. – Вас нужно сохранить для будущего флота».

Ах, Павел Степанович! Великий флотоводец умел смотреть сквозь время. Глядя на отважного молодого капитана 2-го ранга, он, только что приказавший затопить весь свой победоносный парусный флот, но сохранивший пароходо-фрегаты Бутакова, видел свою неминуемую гибель на бастионах Севастополя, но видел и завтрашний могучий броненосно-паровой флот, создаваемый вот такими молодыми моряками. Пройдет совсем немного лет, и адмирал Бутаков будет такими же глазами смотреть на молодого мичмана Степана Макарова.

В ужасные дни августовской бомбардировки и последнего штурма Бутаков со своими пароходами защищал с моря левый фланг русских укреплений. Он осуществил поразительный маневр: сумел так близко подойти к восточному берегу Килен-балки, что оказался неуязвимым для французской батареи, так как ядра этой батареи (как и следовало по его расчетам) перелетали через корабль поверх труб. Бутаков «первый подавал экипажу пример редкого хладнокровия и неустрашимости. Все приходили в восторг, глядя на него, спокойно распоряжавшегося, как будто около него не летали ядра, и не было вероятности быть убитым каждое мгновение».

До последнего дня обороны Севастополя Бутаков оставался на флагманском пароходо-фрегате «Владимир» и активно участвовал в отражении штурмов противника. В ночь на 31 августа 1855 г. Бутаков, по приказу адмирала Ф.М. Новосильского, снял команду со своих пароходо-фрегатов и затем затопил их.

С 1867 по 1877 г. Бутаков командовал эскадрой броненосных кораблей Балтийского флота, которую при нем стали называть «умственной лабораторией флота». С подачи Бутакова в мировой практике угнездилось не только русское слово «броненосец», но и «броненосный крейсер» и вообще «броненосный корабль».

В связи с постоянно натянутыми отношениями с Англией, чреватыми чуть ли не в любой момент превратиться в военный конфликт, была разработана концепция крейсерской войны на океанских коммуникациях. Ее основоположниками были адмиралы Г.И. Бутаков, А.А. Попов, Н.М. Чихачев. Затем она была развита их прямым учеником С.О. Макаровым. Тип броненосного крейсера, разработанный русскими кораблестроителями при непосредственном участии и под руководством этих флотоводцев, как и эскадренного броненосца, был взят за основу во всем мире.

Это (уже задним числом) признавали и спесивые британцы: «Русские были первыми, – писал Э. Рид, – кто решил проблему броненосного крейсера, в котором большая скорость могла сочетаться с эффективной защитой против орудий большинства мореходных судов, бывших тогда на плаву… Этот тип оказался столь успешным, что был воспроизведен и усовершенствован в большинстве флотов великих держав».

Но Г.И. Бутаков был не только новатором по стратегической и материально-технической части. Он придавал исключительное значение тактической подготовке командного состава. Вот строки из его приказа: «Каждый морской офицер должен быть лучшим матросом, лучшим боцманом своего судна, чтобы иметь нравственно право требовать от подчиненных своим примером всего того, что им приходится исполнять».

Нужно ли говорить, что эти слова полностью соответствовали представлениям о том, каким должен быть морской офицер, у мичмана Степана Макарова, служившего под командой Бутакова, но не просто соответствовали, а стали основой всего образа жизни!

«Принц, – между прочим сказал царь на ушко своему гостю, увлеченному созерцанием интересного зрелища, – разве в Берлине (залп!) не хотят видеть меня вместе (залп!) с австро-венгерским монархом? (залп!)»

Не правда ли, легко понять, почему посол после этого немедленно выдал предложение своему сюзерену о приглашении на встречу обоих Александров – и Романова, и Горчакова?

К этому времени в Германии уже был разработан план нападения на Россию – знаменитый план Мольтке о войне на два фронта. Решительные победы над Австрией и Францией непомерно разожгли аппетиты германского генштаба. Но Бисмарк подверг этот план уничтожающей критике: «О какой войне с Россией вы, Мольтке, беретесь рассуждать? Ведь в России нет объектов, захватив которые, вы могли бы торжествовать победу. Русского мало убить – его надо еще повалить. Допустим, вы дошли даже до Урала, а что дальше? Останется одно – повернуть домой. Но я не уверен, что вы сможете при этом донести до Берлина мешок со своими костями».

Не следует, конечно же, думать, что Отто фон Бисмарк был русофилом, хотя он и провел в России, пожалуй, лучшую пору своей жизни в качестве прусского посла. Нет, он не был ни русофилом, ни русофобом. Просто он был человеком выдающегося ума и настоящим политиком, не способным на авантюры. Поэтому он не считал возможным задираться с Россией, не обеспечив должного запаса прочности. Встреча в Берлине и была такого рода актом, в ходе которого Бисмарк пытался укрепить южные фронты: «Австрию мы загоним на Балканы, где она обязательно столкнется с сопротивлением России, желающей освободить братьев-славян… Так что, Мольтке, не волнуйтесь, я не бездельник, и у меня для всех в Европе найдется достаточно работы!».

Балтийский флот, как мы видим, позволил даже существенным образом повлиять на сугубо континентальные планы «железного канцлера». Но то, что Россия – это великая морская держава, никоим образом не забывалось ни нами, ни нашими союзниками, ни противниками. Александру III принадлежат развивающие мысль Петра Великого, но горькие слова о том, что у России есть только два настоящих союзника – это ее армия и флот, и что России надлежит либо быть великой державой, либо не быть вообще. Разве пресловутая «владычица морей» – Великобритания – омываема водами трех океанов? Никоим образом. Все ее имперские амбиции – это следствие самых что ни на есть пиратских захватов чужих земель с неописуемыми масштабами грабежей. А наши морские границы – это именно наши собственные границы, где на берегах живем мы сами, а не изнасилованные, униженные и ограбленные хозяева этих земель. Именно это никогда не давало покоя и до сих пор не дает спокойно спать западным «вершителям судеб мира», потому что в их схему мироустройства мы никак не вписываемся.

Сближение России и Франции продолжалось и после смерти Горчакова, и после отставки Бисмарка. Но если состязание двух мудрейших и дальновиднейших европейских политиков все-таки прежде всего касалось континентальных интересов, то в 90-е годы на первый план вышли морские проблемы.

Франция, избежавшая благодаря поддержке России расплющивания германским сапогом, создала огромную колониальную империю. Площадь заморских колоний Франции лишь немногим уступала английским. Прежде всего это относилось, конечно, к Африке. Посему торговые пути через Средиземноморье стали в самом буквальном смысле кровеносными сосудами колониальных империй. Событием особой важности стало открытие в 1869 г. Суэцкого канала, строительство которого велось по инициативе и на деньги французов. Англия не вложила в строительство ни пенса, рассматривая поначалу этот проект как исключительно вредный для своих имперских интересов. Опасная перемычка для кратчайших путей в Индию! Пусть тот, кому хочется, плавает вокруг Африки – а на этом пути все ключевые порты схвачены англичанами. Глава Форин Оффис Бенджамен Дизраэли с раздражением сообщил королеве Виктории: «Величайшая глупость нашего века свершилась – французы, как мы им ни мешали, докопали-таки эту Суэцкую канаву. Но мы поступили умно, не вложив в песок Египта ни единого пенса. Теперь надо закрыть канал с обеих сторон, а ключи от дверей пусть лежат у нас в кармане. Канал должен стать британским, и Англия, только она, станет собирать пошлину с кораблей под разными флагами!»

Британская беспардонность оказалась беспроигрышной – после войны с Пруссией Франция была зажата в тисках контрибуции, и англичане, предварительно обанкротив египетского хедива, в 1875 г. тайно получили от Ротшильдов 4 млн. фунтов стерлингов и скупили контрольный пакет акций Суэцкого канала. Ротшильд же, как мы помним, был активнейшим пособником улаживания финансовых проблем между Францией и Германией по поводу выплаты контрибуции, которую вначале немцы потребовали в размере 7 млрд. франков, но благодаря российскому посредничеству ее удалось уменьшить до 5 млрд. Вот где мерзавец, так мерзавец!

Но Ротшильд Ротшильдом, а после 1875 г. через Средиземное море шло 26 % английского импорта и 30 % экспорта. От безопасности средиземноморских путей в значительной степени зависели целостность и благополучие британской колониальной империи. Стоит ли полагать, что французы пришли в буйный восторг оттого, что англичане прибрали к рукам Суэцкий канал у них из-под носа? Франция в это время была второй после Англии морской державой и держала главные силы именно в Средиземном море. Хотя французы и ходили в английских союзниках, но англичане весьма пристально следили за их настроениями в подзорные трубы с баз на Кипре, Гибралтаре, Мальте и – после «прихватизации» Суэцкого канала – в Египте. После Крымской войны сильные британские эскадры постоянно торчали у входов в Босфор и Дарданеллы.

Но вот в октябре 1893 г. в Тулон – главную средиземноморскую базу французского флота – пришла с дружественным визитом русская эскадра с Балтики под командованием адмирала Ф.К. Авелана. Британские адмиралы, надо полагать, испытали достаточно бурные эмоции, прочитав названия наших кораблей: «Император Николай I» (флагман), «Адмирал Нахимов», «Память Азова»… Как будто вернулись могучие противники в Крымской войне и никакого Севастополя, оставленного русскими, и в помине не было! Да только Франция уже выглядела не как главная ударная сила против России, а совсем наоборот. Британское Адмиралтейство снова было близко к истерике. А это были еще цветочки! В декабре 1893 г. в Лондоне с ужасом узнали, что Франция и Россия подписали союзный договор, все статьи которого были строго секретными. После этого «средиземноморская проблема» превратилась для британских адмиралов и политиков в сущий кошмар.

Чтобы лучше понять, почему Лондон так переполошился от визита в Тулон русской эскадры, необходимо вспомнить, что аксиома английской (да и не только английской) военно-морской стратегии гласит: военный корабль должен быть там, где находится враг. Потенциальным врагом для британского Адмиралтейства является всякий корабль, на котором стоит хотя бы одна пушка и над которым развевается любой флаг, кроме английского. Средиземное море – наиболее вероятный театр возможного морского конфликта, поскольку через Средиземноморье пролегают важнейшие торговые пути и именно здесь сосредоточены главные силы флотов Франции и Италии.

Ну, положим, Италию надменные британцы не принимали всерьез как военно-морскую державу. Но французский флот очень даже заботил англичан, поскольку представлял весьма боеспособное соединение.

Вроде бы Франция с времен Наполеона I никогда не задиралась с Англией и была ее надежной союзницей. Но надо ли говорить, что англичане только тогда считали любой союз надежным, когда союзник был заведомо слабее их.

Сложив силы французов и русских, причем, добавив к арифметике еще и восторги французов, приветствовавших русскую эскадру так, как если бы этим визитом Россия сослужила Франции неоценимую службу, британское общественное мнение (читай: деловой истэблишмент) принялось изо всех сил давить на моряков и политиков с требованиями исправить положение на флоте Ее Величества. А уж когда к арифметике добавился совершенно секретный союзный договор, надо было принимать самые чрезвычайные меры.

Если бы знать господам из Форин Оффис и Адмиралтейства, что во франко-русском договоре от 23 декабря 1893 г. не было не то что ни одной статьи, задевающей интересы Англии, но и вообще ни одного слова ни о военно-морских проблемах, ни о франко-английских, ни о русско-английских отношениях! Даже «третьих стран» в договоре не упоминалось – весь он целиком был направлен против конкретного Тройственного союза (Германии, Италии и Австро-Венгрии).

Впрочем, зная стиль британской внешней политики, вполне можно допустить, что английские спецслужбы раздобыли экземплярчик франко-русского договора, и Форин Оффис прекрасно знал, что там написано, но предпочитал мутить воду с целью ловли нужной для себя рыбки.

Нет слов, двойная мораль всегда была в арсенале политики, но именно в викторианской Англии она была доведена до виртуозности. Более того, и мораль общественная – сиречь светская – тоже была настолько пронизана «двойными стандартами», что это было бы смешно, если не было бы серьезно.

Строгость светских нравов викторианской Англии вошла чуть ли не в пословицу – даже неосторожный жест на глазах «почтенной публики» мог окончательно и бесповоротно закрыть перед неуклюжим джентльменом и – тем более! – леди двери престижных салонов. Офицер флота Ее Величества, осмелившийся жениться на даме «не своего круга», должен был немедленно подавать в отставку – все равно ему была отрезана дорога наверх по лестнице чинов и должностей.

И при всем этом Лондон представлял собой такое сосредоточение домов с «красными фонарями», что, как отмечала «Таймс», при мужском населении Лондона менее миллиона каждый месяц два с лишним миллиона лондонцев были клиентами соответствующих заведений, т. е. в среднем каждый дееспособный мужчина посетил представительниц древнейшей профессии более двух раз. И это – те самые джентльмены, которые так дорожили своим светским престижем и смотрели на «весь остальной мир» не иначе как свысока!

Британские лорды выступили с решительными заявлениями. Так, сэр Томас Брасси, один из главных апологетов британской военно-морской доктрины, писал: «Визит русского флота привлек внимание прежде всего к соотношению сил на Средиземном море… Британский флот, в настоящее время дислоцированный в Средиземном море, существенно уступает объединенным эскадрам Франции и России».

Далее почтенный лорд настоятельно требовал увеличения военно-морского бюджета и ускорения работ по выполнению судостроительных программ.

Военно-морской теоретик адмирал Филипп Коломб был еще более категоричен: «Мы только что избавились от заблуждения, что «первый удар» будет нанесен непосредственно по нашим берегам; теперь мы осознали, что «идеальный первый удар», который Франция сможет нам нанести при большем или меньшем содействии России – это сокрушить наш ослабленный флот на Средиземном море». Сих джентльменов активно поддержали на страницах печати многие офицеры плавсостава.

К середине 90-х годов в Англии сформировались три подхода к решению «средиземноморской проблемы».

Брасси и Коломб представили «ла-маншскую» группу, считавшую, что наращивание флота в Средиземноморье вызовет ответные аналогичные меры со стороны Франции и России и в конечном счете не приведет к кардинальному изменению соотношения сил в пользу Англии. Поэтому следует укреплять флот не в Средиземном море, а в районе Ла-Манша, непосредственно у берегов Франции. С одной стороны, это будет давлением на союзника, внушающим ему почтение к Джону Булю, непрерывно дымящему трубами на горизонте, обозреваемом с родных берегов, с другой – внушением сознания того, что Ла-маншская эскадра в случае необходимости может прибыть в Гибралтар за 4 дня. Так что союзники Великобритании могут не обольщаться арифметикой, поскольку в мирное время она не имеет значения, а в случае военного конфликта флот метрополии в два счета превратится в средиземноморский.

С точки зрения другой группы, получившей в прессе прозвище «отзовисты», вообще не имело смысла цепляться за Средиземное море. Эта доктрина кажется парадоксальной для амбициозных британских политиков, но, тем не менее, она нашла многих сторонников, и даже тогдашний военно-морской министр Джордж Гошен разделял их взгляды.

Суть ее была обоснована авторитетным военно-морским историком Уильямом Клауэсом. Выступив со статьей, озаглавленной «Мельничный жернов на шее Англии», он заявлял, что в случае военного конфликта самым правильным решением будет полностью вывести флот из средиземноморских вод, наглухо запереть Гибралтарский пролив и Суэцкий канал и максимально обеспечить безопасность торговых путей вокруг мыса Доброй Надежды. В этом случае Средиземноморье должно стать ловушкой для противника, поскольку будут перерезаны все морские пути Франции.

Верх, однако, одержала третья точка зрения, поддержанная большинством лордов Адмиралтейства и офицеров плавсостава, именовавшаяся «Средиземноморской школой». Немалую роль в этом сыграло мнение адмиралов, командовавших в этот период Средиземноморским флотом – Д. Хорнби, Ф. Ричардса, Э. Сеймура и особенно Джона Фишера, которому было суждено в будущем произвести настоящую революцию в кораблестроении и всей военно-морской стратегии.

Эти джентльмены призывали превратить все средиземноморские порты, находящиеся под влиянием Англии, в военно-морские базы, держать в этом регионе флот, примерно вдвое превосходящий французский и тем самым обеспечивающий решительный стратегический перевес в случае любого конфликта. Вся деятельность англичан в Средиземноморье в этот период стала напоминать лихорадочную подготовку к войне.

Масла в огонь, раздуваемый джентльменами с Альбиона, подлил скандал, разразившийся в связи с катастрофой флагманского броненосца Средиземноморского флота Ее Величества «Виктория», унаследовавшего свое гордое имя от корабля адмирала Нельсона и одновременно являвшегося тезкой августейшей леди.

Эта катастрофа произошла незадолго до визита русской эскадры в Тулон, в июне 1893 г. Во время очередных учений командующий флотом вице-адмирал Джордж Трайон, державший свой флаг на «Виктории», решил отработать поворот двух кильватерных колонн навстречу друг другу. Это был рискованный маневр, поскольку дистанция между колоннами, шедшими параллельными курсами, была всего 6 кабельтовых, а диаметр циркуляции для броненосцев составлял не менее 4 кабельтовых. Почему адмирал приказал обеим колоннам совершить поворот на 16 румбов навстречу друг другу, не сбавляя хода, так и осталось загадкой.

Через несколько минут после начала поворота возглавлявший левую колонну броненосец «Кэмпердаун» врезался в правый борт уже развернувшейся «Виктории». Сильнейший корабль британского флота сразу начал оседать на нос и на виду у всей эскадры, при полном штиле, перевернулся и пошел ко дну. Все это произошло настолько быстро, что никаких мер ни команда флагмана, ни мателоты принять не успели. Злосчастный «Кэмпердаун», кроме изуродованного носового шпирона, существенных повреждений не получил, но тоже ничем не смог помочь своему флагману, за исключением экстренного спасения оказавшихся в воде, коих оказалось, увы, немного. Погибли 359 человек, включая командующего флотом.

Эта катастрофа вызвала международный резонанс – как-никак, сильнейший корабль «владычицы морей» за несколько минут затонул без всяких взрывов и выстрелов, причем он был с большой помпой введен в строй совсем незадолго до этого. Официальная версия обвинила во всем команду корабля – дескать, на нем не были задраены водонепроницаемые переборки. Дальнейшие обсуждения возможных версий решительно пресекались почтенными лордами Адмиралтейства и прочими официальными лицами.

Не правда ли, очень похоже на поведение официальных инстанций нашего ВМФ после гибели на стоянке у причала в Севастополе флагмана Черноморского флота линкора «Новороссийск» в 1955 г., а затем и после гибели в 2000 г. подлодки «Курск» – флагмана стратегического подводного флота России рубежа XX–XXI веков?

Правда, сто с лишним лет назад никто не пытался поднять «Викторию» (глубина явно превышала все разумные возможности подъема), но очевидно, что в случае вскрытия конструктивных недостатков корабля выяснилась бы порочность всей британской военно-морской стратегии. А этого надменным лордам, конечно, допустить было никак нельзя.

И вот в разгар дебатов в международной морской прессе на Средиземное море прибывает контр-адмирал Степан Осипович Макаров, сменивший Авелана на посту командующего Средиземноморской эскадрой. Он демонстрирует заинтересованным лицам (среди которых был и начальник штаба верховного командования Германии Альфред фон Тирпиц, отметивший этот эпизод в своих мемуарах) модель броненосца «Виктория», которая при задраенных переборках и проделанной в борту пробоине, аналогичной полученной в столкновении с «Кэмпердауном», точно так же, как и оригинал, переворачивается и идет ко дну.

Приходится ли удивляться лихорадке, охватившей все британское Адмиралтейство? Призрак России Средиземноморской воскрес теперь уже в облике Макарова. Средиземное море образца 1893–1896 гг. буквально кипело от постоянных маневров больших соединений британского флота, которые неустанно практиковал сменивший погибшего Трайона адмирал Эдуард Сеймур.

Однако для пущей уверенности в своей правоте джентльменам из Адмиралтейства необходимо было вообще исключить возможность столкновения с соединенными силами флотов Франции и России. Для этого они обратили свои взоры на Дальний Восток. Нет, они не собирались посылать туда свои мощные эскадры для создания нового театра военных действий против России. Как обычно, они принялись загребать жар чужими руками.

Продав несколько канонерок Китаю, они изобразили чрезвычайную озабоченность «ростом милитаристских настроений в правящих кругах империи Цин» перед лицом стремительно увеличивающей свои амбиции Японии. Япония, вступившая в империалистическую «эру Мэйдзи», старательно перенимала британский военно-морской опыт с прагматизмом, далеко превосходящим все западные мерки. Стоит ли говорить, что она приняла все меры к «уравновешиванию военно-морского потенциала» с Китаем, что как раз и было нужно англичанам – с одной стороны, выгодные кораблестроительные заказы, с другой – завязка тугого клубка противоречий, развязать который без войны будет нельзя. Повод к войне – это уже «дело техники».

Вот хроника событий 1894 г.:

5 июня. Корейское правительство обратилось к Китаю с просьбой прислать войска для подавления крестьянских выступлений.

9 июня. Отряды китайских войск численностью около 2500 человек начали высаживаться в корейских портах. Воспользовавшись этим, свои войска в Корею направила и Япония (посылка войск Китаем и Японией в Корею для подавления крестьянских восстаний была предусмотрена конвенцией 1885 г.), предъявив при этом ряд требований корейскому королю, выполнение которых означало установление контроля Японии над Кореей.

24 июня. Японские войска вошли в Сеул.

20 июля. Японский посланник вручил ультиматум корейскому правительству с требованием о немедленном выводе китайских войск.

23 июля. Военный переворот в Сеуле, совершенный при поддержке японских войск.

27 июля. Новое правительство обратилось к Японии с «просьбой» об изгнании из страны китайских войск.

25 июля. Четыре японских крейсера атаковали два китайских крейсера на рейде Асань. Крейсер «Нанива» потопил недалеко от порта Чемульпо зафрахтованный цинским правительством английский пароход «Каушинг» с 1300 китайскими солдатами, более тысячи из которых погибло.

29 июля. В районе Асаня (южнее Сеула) японцы разгромили китайский отряд, остатки которого отошли к Пхеньяну. Японская армия повела стремительное наступление на север Кореи.

1 августа. Япония официально объявила войну Китаю.

Заметим, что японцы нисколько не сковывали себя соблюдением норм международного права, в том числе и по отношению к своим наставникам – англичанам.

Во-первых, они развернули военные действия без объявления войны. Объявить войну они посчитали уместным только тогда, когда все тактические козыри оказались у них в руках.

Во-вторых, их нисколько не смутила английская принадлежность парохода «Каушинг», хотя командир крейсера «Нанива» капитан 1-го ранга Хейхачиро Того всем, чему он научился в области военно-морской премудрости, был обязан англичанам. Еще в 1871 г. он, юный кадет, отправился в Англию, в Темзский Навигационный колледж, и вернулся только в 1878 г. уже после кругосветного путешествия на английском паруснике «Уорчестер», прохождения курса математики в Кембридже (!), изучения судостроения в Гринвиче и артиллерийского дела в Портсмуте. Приверженность британским морским традициям нисколько не препятствовала Того служить интересам священного микадо с фанатической преданностью.

Пароход «Kаушинг» шел в залив Асань на абсолютно законных основаниях по просьбе корейского правительства и имел на борту двух китайских генералов, 1300 офицеров и солдат, 12 орудий и главного советника по военным делам у китайцев, германского артиллерийского офицера Ганекена. Командир «Нанивы» уверенно скомандовал провести минную атаку, хотя отлично видел над пароходом английский флаг.

Очень скоро, 17 сентября, Того Хейхачиро-сан получит уже настоящее боевое крещение – в сражении в устье реки Ялу в составе «летучей эскадры», потопившей китайский броненосец «Лай-Иен». Это сражение стало первым в истории эскадренным столкновением паровых броненосных кораблей, хотя масштабы его вряд ли тянут на «полновесный» эскадренный бой. Тем не менее, сражение очень внимательно изучалось военными моряками во всем мире, прежде всего в России. Петербургское Адмиралтейство уже задумалось над возможностью войны с Японией, поскольку японо-китайский конфликт имел место в непосредственной близости от российских границ и прямо затрагивал интересы российского финансово-промышленного капитала.

Именно это и составляло главную задачу британской дальневосточной стратегии. Чтобы втянуть Россию в кровавую кашу, можно было и закрыть глаза на потопление чересчур прилежным учеником своего же парохода со своим же экипажем. С особенным удовольствием потирали руки британские политиканы по той причине, что возмущенная нота Японии, высказанная Россией при поддержке Франции и Германии по поводу Симоносекского договора, показавшего гигантские амбиции победителей, оставляла Англию со всеми ее интересами в тени. Конечно, сама по себе нота вряд ли была способна вразумить японцев, действовавших под лозунгом «Весь мир под японской крышей» и уже топтавшихся на Курилах, Сахалине и в Приморье, но в Желтое море решительно вошли соединенные военно-морские силы России, Франции и Германии, против которых японцы не были в состоянии выставить убедительных аргументов.

Российскую эскадру привел на Дальний Восток Степан Осипович Макаров, и привел он ее не откуда-нибудь, а из Средиземного моря. Приказом по флоту от 19 ноября 1894 г. он был назначен командующим эскадрой Средиземного моря вместо Авелана, ушедшего в Главный морской штаб. Эскадра на тот момент состояла из флагманского броненосца «Николай I», крейсера «Владимир Мономах», канонерских лодок «Кубанец», «Гремящий», «Отважный», «Револь» и крейсера-яхты «Полярная Звезда».

Эскадра Макарова, кроме крейсера-яхты, оставленной в Пирее, пришла в Тихий океан 18 апреля 1895 г. для присоединения к эскадре вице-адмирала С.П. Тыртова, стоявшей в Нагасаки. Макаров поступил под начальство Тыртова сперва как младший флагман, а затем как начальник штаба эскадры. Тыртов настолько подпал под влияние могучей личности Макарова, что фактически передал ему командование всеми тихоокеанскими силами.

Макаров никоим образом не был новичком в тихоокеанских водах. Полезно вспомнить, за что Макаров был произведен в контр-адмиралы.

29 сентября 1885 г. капитан 1-го ранга Макаров был назначен командиром парусно-винтового корвета «Витязь», на котором совершил кругосветное плавание. 25 апреля 1887 г. «Витязь» пришел в Иокогаму, где присоединился к эскадре вице-адмирала В.П. Шмидта. В составе эскадры «Витязь» посетил различные порты Японии и затем прибыл во Владивосток.

После этого в 1887 г. Макарову было поручено в самостоятельном, вне эскадры, плавании осмотреть и описать различные малопосещаемые порты на островах Тихого океана; на протяжении шести месяцев «Витязь» посетил 30 портов, подробно исследовал характер океанических течений Куро-Сио и Ойя-Сио и доставил обстоятельные сведения, имевшие исключительное значение на случай крейсерской войны. Тогда еще Япония не рассматривалась как вероятный противник на море, все эти операции имели целью противостояние Англии. После плавания и заходов в японские порты корвет вышел в обратный путь в Средиземное море, заходя по дороге в Гонконг, Камранг, Сайгон, Сингапур, Коломбо, Аден, Суэц. 22 марта 1889 г. «Витязь» прибыл в Пирей, произвел текущий ремонт и через Мальту, Алжир, Гибралтар, Кадикс, Шербург, Копенгаген вернулся в Кронштадт.

Описание проведенных во время плавания гидрологических работ, составленное Макаровым под общим названием «Витязь» и Тихий океан», состояло из двух громадных томов, было отмечено несколькими престижными премиями и стало настольной книгой по океанографии во всем мире.

Показательно, что первый том этого фундаментального труда завершается вопросом автора: «Мешает ли работа по изучению моря содержанию военных кораблей в боевой готовности?». В качестве ответа на этот вопрос Макаров приводит несколько примеров, убедительно доказывающих, что не мешает, а помогает.

«Военный моряк – прежде всего моряк! Иначе он плохой военный» – этот лозунг Макарова сопровождал все лучшее в нашем военном флоте на протяжении всей последующей истории. После возвращения «Витязь» участвовал в регулярном смотре, показавшем блистательную боеготовность корабля. 13 марта 1890 г. Макаров был произведен в контр-адмиралы с формулировкой: «за отличия по службе».

Присутствие таких убедительных аргументов, как броненосные силы трех стран, в качестве «довеска» к ноте протеста, не могло не убедить японцев, что их имперские аппетиты следует умерить. Япония, скрипя зубами, отказалась от Ляодунского полуострова (не забыв, впрочем, выторговать дополнительную контрибуцию), но с 1896 г. стала форсированным порядком готовиться к войне с Россией, рассматривая ее как главного противника.

Вся контрибуция была вложена японцами в строительство новых военных кораблей (главным образом на английских верфях) и в развертывание небывалой дотоле сухопутной армии.

А что же Англия? В Лондоне сначала пребывали в эйфории по поводу ловко завязанного узла противоречий на Дальнем Востоке, в который втянулись не только Россия и Франция, но и Германия. Вроде бы «средиземноморская проблема» отменно разрешилась.

Но немедленно вслед за этим британские политиканы ощутили беспокойство по поводу возможного ущемления своих интересов уже в этом регионе. Такова уж природа империалистического гадючника – никакое мирное сосуществование невозможно, либо ты пожираешь кого-то, либо кто-то пожирает тебя.

Первой проявила «гадючью инициативу» Германия, под шумок умыкнувшая у Китая полуостров Шаньдун с важным стратегическим портом Циндао. Под предлогом мести за гибель двух немецких католических священников-миссионеров, убитых разбушевавшейся толпой (а еще мы помним, что торпеда, выпущенная в английский пароход по команде Того, отправила на дно не только китайских военных и английских моряков, но и немецкого военного советника) кайзеровская эскадра вошла 14 ноября 1897 года в бухту Цзяочжоу у полуострова Шаньдун. Высадившийся десант занял порт. 6 марта 1898 года этот порт вместе с 50-километровой полосой вокруг залива был «сдан в аренду» Германии на 99 лет. Кроме того, ей было позволено построить две железные дороги и эксплуатировать месторождения угля на полуострове. Не правда ли, мало не покажется!

Конечно же, эта акция была предпринята не без ведома России, которая заключила в 1896 г. два соглашения с Японией о Корее, благодаря которым Россия получила право держать в Корее войска, осуществлять контроль за армией и финансами Кореи и вести лесоразработки в долине реки Ялу.

Летом 1897 г., когда кайзер Вильгельм гостил в Петергофе, он испросил согласия России, располагавшей правом стоянки своих кораблей в Циндао, на занятие гавани Киао-Чао, нужной для стоянки немецких судов, и получил таковое. Дескать, черт бы с ними, с этими немцами, пусть себе лезут на Шаньдун. Исполнение немцами своего намерения было, мягко говоря, не очень похоже на то, что было согласовано с Россией, но в свете успехов 1896 г. это поначалу показалось второстепенным обстоятельством.

Но Россия сама встала перед проблемой базирования военных кораблей в тихоокеанских водах. До 1895 г. наши корабли могли на основании соглашения от 1855 г. (фрегат «Аврора» под командой Ивана Изыльметьева старался не зря! А фрегат «Диана» ценой собственной гибели от стихии все же обеспечил возможность адмиралу Путятину заключить-таки договор с японцами, вошедший в историю как Симодский трактат) заходить в любой японский порт. Особенно популярен был среди российских моряков Нагасаки, где вблизи порта возник целый анклавный поселок. Круглый год к их услугам были все удобства, вплоть до «временных жен» на период стоянки корабля в порту. В этом «анклаве» звучала почти исключительно русская речь.

Все бы хорошо – но только при условии, что пребывание наших кораблей не является средством давления на японские имперские амбиции. После 1895 г. ситуация в корне изменилась. Япония стала смотреть на Россию как на «врага № 1». Необходим был незамерзающий порт, независимый от Японии.

Перед глазами был пример Германии. Но если бы дело было только в германских поползновениях!

В ноябре 1897 г. от русского посланника в Китае А.И. Павлова стали поступать тревожные сведения об активизации действий английского флота. Одно из судов «владычицы морей» (канонерская лодка «Дафнэ») посетило Порт-Артур. В России возникло беспокойство по поводу того, что Англия намеревается по примеру Германии захватить Порт-Артур.

29 ноября 1897 г. новый начальник эскадры Тихого океана контр-адмирал Ф.В. Дубасов получил приказ на основании уже полученного разрешения китайского правительства направить отряд из трёх кораблей в Порт-Артур и не допустить возможного захвата его англичанами. Отряд кораблей под командой контр-адмирала М.А. Реунова в составе крейсеров «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Корнилов» и канонерской лодки «Отважный» 3 декабря 1897 г. бросил якорь на внешнем рейде крепости и остался там зимовать. Второй отряд в составе крейсера «Дмитрий Донской» и канонерских лодок «Сивуч» и «Гремящий», занял рейд города Талиенван (кит. Да-лянь-вань).

17 декабря 1897 г. два английских крейсера прибыли на внешний рейд Порт-Артура, но китайцы запретили им вход в гавань. Игнорируя запрет (как же, эти «желтые обезьяны» смеют что-то запрещать владычице морей!), английский флагман зашел на внутренний рейд, где стояли три русских военных корабля. Три часа (!) командир английского отряда играл на нервах русских моряков, затем покинул порт. 18 декабря 1897 г. английская эскадра бросила якорь в Чемульпо.

Дурной пример, как известно, заразителен. 26 января 1898 г. эскадра Тихого океана под флагом контр-адмирала Ф.В. Дубасова почти в полном составе собралась на рейде Порт-Артура. По приказу из Петербурга Дубасов имел задачу осмотреть Порт-Артур на предмет военно-морской базы и дать своё заключение. 2 марта Дубасов сообщил своё отрицательное мнение, аргументированное практическими неудобствами и стратегической непригодностью этой базы. Но отказ от Порт-Артура никак не входил в планы политического руководства России.

На двусторонних переговорах 1897–1898 г.г. о предоставлении Китаю денежного займа Россия выдвинула требование аренды южной части Ляодунского полуострова (Квантуна) и проведения железнодорожной ветки от трассы КВЖД (от Харбина до Порт-Артура). Китай, остро нуждавшийся в деньгах для выплаты контрибуции Японии, вначале не пошёл на столь невыгодную сделку.

Возникла очень своеобразная ситуация: с Китая уже вроде и так содрали дополнительную контрибуцию, отказавшись от Ляодуна, причем отстояла Ляодун для Китая Россия. Теперь же Россия, соглашаясь помочь выплатить ту самую контрибуцию, требует Ляодун себе. Вроде бы: «Я твою землицу у чертовых макак отбил, но ты, паря, губки не раскатывай. Отбил-то я землицу для себя!»

Китай обиделся и задумался – «Ну и благодетель на мою голову!» Тогда в борьбу за заем вступила Англия (джентльмены и тут своего не упустят!). 17 февраля 1898 г. Китай оформил заем у англо-германского Гонконг-Шанхайского банка, после чего внимание Англии к Порт-Артуру якобы ослабло. Британские «благодетели» (а вместе с ними и германские – ну, прямо супер-гадючник!) изо всех сил обостряли противоречия теперь уже между Россией и Китаем. И своего добились – 24 февраля 1898 г. на совещании у великого князя Алексея Александровича было принято окончательное решение об аренде Квантуна.

Китай однако, затягивал переговоры по уступке полуострова. В связи с этим в распоряжение контр-адмирала Дубасова был направлен десант для занятия Квантуна силой. Высадка десанта намечалась на 15 марта, но уже 11 марта А.И. Павлову удалось добиться уступки мирным путём.

15 марта в Пекине стороны подписали русско-китайскую конвенцию, согласно которой территория Квантунского полуострова с прилегающими островами передавалась России в аренду на 25 лет. Конвенция закрепляла за Россией приобретение портов Порт-Артур и Талиенван и давала право на строительство южной ветви КВЖД – Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) от Харбина к Порт-Артуру.

Само собой, у Японии на эту конвенцию разрешения спросить забыли, что вызвало в правящих кругах последней настоящий антироссийский взрыв. Для успокоения Японии с ней было подписано 28 апреля 1898 года новое соглашение по вопросу Кореи, по которому из Сеула отзывались русские финансовые и военные советники, а японский капитал получал возможность широкой промышленной и торговой экспансии.

Здесь-то и высунулась (опять!) Англия с ревностным «блюдением» своих шкурных интересов. Как же – у ослабевшего Китая умыкают один кусок за другим, а Великую Британию ни о чем не спрашивают! Не опоздать бы к дележке пирога. Якобы в качестве «ответного шага» на аренду Россией Порт-Артура британская эскадра заняла 3 апреля 1898 года покинутый японцами Вэй-Хай-Вэй, – это всего лишь немногим более 50 миль от Порт-Артура! – получив 1 июля право «аренды» (до момента окончания российской аренды Артура), а 9 июня добилась получения на 99 лет полуострова Цзюлун (район Гонконга). Почти одновременно, 10 апреля 1898 года, Франция взяла в «аренду» на 99 лет бухту Гуанчжоу на побережье провинции Гуандун.

Вскоре великие державы разделили значительную часть Китая на сферы влияния. Сфера Великобритании включала в себя долину реки Янцзы, а также оттяпанную у французов провинцию Гуандун (с Кантоном), российская – Маньчжурию, немецкая – провинцию Шаньдун, французская – провинцию Юньнань и остров Хайнань, японская – Корею и расположенную напротив Формозы (теперешнего Тайваня) провинцию Фуцзянь.

Правда, провинция Фуцзянь не могла считаться сферой влияния Японии в том же смысле, что и «сферы влияния» европейских стран (те хозяйничали на территории Китая почище, чем у себя дома), а японцы всего лишь заручились обязательством Китая не допускать в Фуцзянь никаких «третьих стран», чтобы не возникало «трамплина» для броска на Формозу. Так что указанная провинция скорее представляла собой «зону жизненных интересов» Японии. Но разве китайцам от этого было легче? Жадный самурайский рот деловито пережевывал Формозу и растил зубы для новых приобретений.

Вокруг Порт-Артура тоже усиленно шныряли английские корабли, но, обосновавшись в Вэй-Хай-Вэе, британцы «пришипились». Так сказать, возьми, убоже, что мне негоже – Порт-Артур в качестве военно-морской базы имел кучу принципиальных недостатков, в полной мере проявивших себя в будущей русско-японской войне. Достоинство одно – незамерзающий порт, единственный на Тихоокеанском побережье России.

Ситуация сложилась, конечно, весьма «пикантная», обозванная польским историком Юзефом Дискантом как «дальневосточный котел ведьм». Китай поделили между собой чуть ли не все «великие державы», оттяпав вроде бы «кровную» военную добычу у Японии. Наилучшие условия для содержания военных кораблей были, безусловно, в Вэй-Хай-Вэе, основной базе китайского флота во время войны 1894-95 гг. Весьма удобным гнездышком был «арендованный» Германией порт Циндао.

По сравнению с ними каменистый и мелководный Порт-Артур, не имевший дока для ремонта больших кораблей и допускавший выход броненосцев на внешний рейд только во время прилива, не представлял особой ценности как военно-морская база. К тому же внутренняя гавань Порт-Артура полностью простреливалась из орудий как с моря (перекидным огнем через Ляотешань), так и с суши, при установке пушек на окрестных высотах. Это отмечал в своем заключении контр-адмирал Дубасов, и это пришлось в будущем в полной мере испытать на себе нашим героическим защитникам Порт-Артура в 1904 г.

Итак, при разделе Китая под носом у Японии поживились все европейские хищники, оторвав себе жирные куски каждый. России при этом «досталось то, что осталось». Но почему-то в глазах «обиженной» Японии виноватой во всем оказалась Россия!

Надо ли говорить, что стравливать Японию с Россией было выгодно всем без исключения «великим державам»?

Ну, насчет Англии все вроде бы ясно.

Германии было выгодно прежде любой ценой убрать российский флот из атлантических вод, поскольку пангерманизм молодого кайзера Вильгельма II подразумевал, прежде всего, дальнейшее укрепление позиций Германии в Европе. Неминуемы были грядущие конфликты с Англией и Францией. Но Россия уже была союзником Франции, а с учетом англо-французских соглашений этот союз вполне мог стать тройственным, как впоследствии и произошло. Флот «Цур зее» (Флот Открытого моря), еще предстояло создать, но уже явился свой, германский гигант военно-морской мысли, вполне достойный сыграть на море для Германии роль, которую сыграл на суше Бисмарк – Альфред фон Тирпиц.

Тирпиц был ровесником нашего Степана Осиповича Макарова. В их биографиях много сходного – Тирпиц родился в семье скромного прусского чиновника, в 16 лет поступил на флот, в 1889–1890 гг. командовал кораблями в Средиземном море, затем руководил сначала штабом Балтийского флота, а с 1892 г. – штабом Верховного командования. К 1895 г. дослужился до чина контр-адмирала. Как и Макаров, он получил назначение на Дальний Восток, где в 1896 г. принял под командование соединение крейсеров. Между прочим, разработчиком операции по захвату Циндао был именно Тирпиц.

Тирпиц заслужил репутацию человека выдающегося ума и незаурядных инженерных способностей. Особенное значение он придавал развитию торпедных вооружений. При всем том он отличался мягкостью, любезностью и скромностью – то есть никак не напоминал типичного пруссака, который, по его же словам, «всегда выглядит так, словно только что проглотил шомпол своего ружья». Современных ему политических вождей (не называя имен, но явно подразумевая в первую очередь августейшего кайзера) он характеризовал так: «Неисправимые политические фантазеры; их всегда бросает из одной крайности в другую: они то боятся власти, то упиваются ею».

Проходя службу на Дальнем Востоке, в самой сердцевине «котла ведьм», Тирпиц неустанно бомбардировал Главный морской штаб докладными записками, в которых обосновывал необходимость для Германии иметь сильный военно-морской флот. «Если мы намерены выйти в мир и укрепить наши торговые позиции с помощью моря, – доказывал адмирал, – и не позаботимся одновременно о создании достаточно мощного флота, постройка наша будет весьма непрочной». Записки Тирпица стали предметом обсуждений на самом высоком уровне и были вполне созвучны с утверждениями самого кайзера («Трезубец Нептуна должен быть в наших руках!»), а также министра иностранных дел Бернгарда фон Бюлова («В наступающем веке Германия станет либо молотом, либо наковальней»).

К 1897 г. флот Германии по своему потенциалу значительно уступал и Англии, и Франции, и России. Читая записки Тирпица, кайзер преисполнился решимости изменить такое положение дел. Тирпиц был отозван с Дальнего Востока и назначен на должность статс-секретаря по военно-морским делам. Новый статс-секретарь принялся за работу с ошеломляющей энергией, и уже в декабре 1897 г. рейхстаг принял разработанную им программу модернизации ВМС. Эта программа предусматривала удвоение численности военного флота в течение не более семи лет. Принятая программа начала незамедлительно выполняться, но неутомимый Тирпиц уже разработал новый, еще более решительный, план, предусматривавший, кроме ускорения темпов ввода в строй новых кораблей, еще и создание мощной инфраструктуры в виде доков, новых гаваней и портов, увеличение сети учебных заведений для подготовки личного состава флота. И этот план был одобрен рейхстагом, хотя не без серьезных дебатов, в январе 1900 г.

Нельзя не отметить открытие в 1895 г. Кильского канала, сократившего путь из Балтийского в Северное море с 700 миль до 61 мили. Стратегическое значение Кильского канала было просто потрясающим – Германия фактически удвоила мощь своего флота, поскольку могла перебрасывать корабли из одного моря в другое за считанные часы. Надо ли говорить, что, несмотря на дальновидность Тирпица, постоянно заботившегося о достаточно высокой степени секретности принятых по его инициативе программ, кайзер и его окружение никак не могли удержаться от хвастовства успехами Германии в наращивании мощи ВМС.

Одно только торчало занозой в самом чувствительном месте у августейших германских особ – российский Балтийский флот. Наличие могучего флота России на Балтике все время заставляло германских стратегов думать о войне на два фронта не только на суше, но и на море – и даже Кильский канал не мог быть здесь палочкой-выручалочкой.

Как мы помним, Бисмарк решительно воспротивился планам Мольтке, предусматривавшим войну на два фронта. Тирпиц, будучи прямым учеником Бисмарка в политике, занимал весьма сходную позицию, всячески предостерегая против конфронтации с Россией.

Он с крайним неодобрением встретил охлаждение отношений между Россией и Германией из-за строительства железной дороги Берлин-Багдад в 1890 г., будучи уверен, что именно глупая политика кайзера привела к заключению франко-русского союза 1893 г. Несмотря на явно антигерманскую направленность этого союза, Тирпиц считал, что дружественный потенциал в отношениях между Россией и Германией ни в коем случае не исчерпан, и сближение между немцами и русскими – дело не только субъективной доброй воли, но и объективной необходимости.

Тирпиц в своих стратегических наметках пошел дальше Бисмарка, рассматривая возможность заключения военно-морского союза с Россией против Англии. В его планах фигурировала возможность прохода российских военных кораблей через Кильский канал для совместных действий против Англии в непосредственной близости от английского побережья. Подобных планов не строил никто со времен Непобедимой Армады! Соединенные силы Германии и России в соответствии с планами Тирпица могли превзойти английские не где-нибудь на краю света, а в водах самой метрополии. Куда там «средиземноморская проблема»! Перед флотом Ее Величества замаячила жуткая перспектива «проблемы Северного моря». Пророссийскую ориентацию Тирпиц сохранил на протяжении всей жизни.

Но! К счастью для англичан, германскую внешнюю политику направлял не Тирпиц, а кайзер. Вильгельм II мечтал поразить сначала свою обожаемую двоюродную бабушку королеву Викторию, а потом и своего любимого дядюшку короля Эдуарда в самое сердце, осуществляя не дальновидную политику Тирпица, а собственные пангерманистские фантазии. Поэтому генеральной линией военно-морской политики Германии в это время стало устранение российского флота с Балтики.

Дальневосточный «котел ведьм» был для кайзера как нельзя кстати. Всячески поддерживая российскую экспансию на Дальнем Востоке, Германия с восторгом отмечала как свой успех каждый русский корабль, появлявшийся в тихоокеанских водах. Наверно, в это время нельзя было найти более близких друзей и обожающих друг друга родственников, чем кайзер Вильгельм и его кузен Николай II.

Невероятно, но факт – проводя антианглийскую политику, Германия якобы старательно помогала России, но на самом деле изо всех сил толкала Россию в кровавую кашу, т. е. делала, в сущности, то же, что и Англия. Тут уж в полном смысле справедлива русская народная поговорка: избавь меня, боже, от таких друзей, а от врагов я как-нибудь и сам избавлюсь!

Франция – еще один «друг» и союзник, закрепленный договором от 1893 г. Уж здесь-то мы вроде бы должны были рассчитывать на подлинное «чувство локтя», ведь Франция была нам обязана, в сущности, сохранением своей государственной независимости. Но ведь Франция была не только нашим, но и английским союзником! В столкновениях имперских амбиций французы постоянно вынуждены были уступать англичанам – британцы только тогда помнили о договорных обязательствах, когда им необходимо было закрепить свою гегемонию.

Какую огромную свинью подложили англичане французам с Суэцким каналом, мы помним. Пришлось гордым галлам это проглотить. На Дальнем Востоке – в «котле ведьм» – они, как мы помним, бесцеремонно умыкнули у французов целую провинцию Гуанчжоу с важным портом Кантон. И это французы стерпели. Но если бы только это! Решая «средиземноморскую проблему», англичане не только «прихватизировали» Суэцкий канал и ловко переправили на Дальний Восток практически все военно-морские силы России, но и загнали французов так далеко вглубь Африки, что тем впору было спасаться где-нибудь на вершине Килиманджаро. Для этого англичане использовали события в Судане.

Борьба против империалистической экспансии в Судане шла с 1881 г., когда под религиозными лозунгами «борьбы с неверными», в качестве которых рассматривались прежде всего англичане, но также и «примкнувшие» к ним египтяне и турки, развернулось широкое движение за независимость, наивысшим успехом которого стало провозглашение в 1885 г. независимого феодально-теократического государства в Судане. Независимый Судан просуществовал 10 лет, после чего английский парламент принял решение о «возобновлении активной политики» в этом районе. «Активная политика», по британскому обыкновению, велась не от своего имени, а от имени Египта. Это значит, что в качестве «пушечного мяса» использовалась египетская армия, и расходы в основном оплачивались из египетского кармана. Общее руководство всеми военными операциями было возложено на генерала Герберта Китченера, формально «поступившего на службу» к египетскому правительству.

Китченер, избрав в качестве основной стратегии продвижение вверх по течению Нила и используя в полной мере все технические достижения, к сентябрю 1898 г. завершил завоевание Судана и вроде бы мог считать свою миссию оконченной.

Неожиданно было получено тревожное известие о появлении в 400 милях южнее Хартума неизвестных туземных формирований во главе с офицерами-европейцами. Китченер немедленно погрузился всеми наличными силами на приданные ему корабли «нильской флотилии» (4 канонерки и пароход, волочащие на буксирах десантные баржи), и отправился выяснять, кто это осмелился перейти ему дорогу.

19 сентября англичане увидели с борта канонерок французский флаг, развевающийся над фортом Фашода. Это были 120 африканцев и 8 французов под командованием капитана Жана Маршана, проделавших марш-бросок из Сенегала. Последовали переговоры между Маршаном и Китченером, которые довольно трудно назвать дипломатическими, поскольку они мало соответствовали правилам этикета. Предмет переговоров, был, разумеется, традиционным – англичане бесцеремонно потребовали убраться вон, а французы апеллировали к тому, что форт Фашода никоим образом не принадлежит британской империи, и они не видят никаких законных оснований для удовлетворения их требования.

Переговоры несколько затянулись, поскольку Китченер, несмотря на всю спесь, не решался так вот прямо открыть по французам огонь, – все ж таки союзники, зачем устраивать такой большой скандал, а французы рассчитывали на поддержку из Парижа. Кроме того, все-таки пушки были не только на английских канонерках, но и во французском форте.

Наконец, 11 декабря над фортом взвился египетский (читай – английский) флаг, хотя французы изо всех сил оттягивали свою эвакуацию. Куда денешься – добрые и ласковые союзнички во главе с крайне обходительным и деликатным джентльменом лордом Гербертом Китченером имели подавляющее превосходство в силах.

Этот инцидент вызвал настоящую бурю возмущения во Франции. Национальная гордость была глубоко уязвлена. Доколе?!! – этот крик повторялся во всех газетах и на площадях. Одно время казалось, что верховья Нила для французов значат больше, чем Эльзас и Лотарингия. Самые горячие головы требовали начать войну. Министр иностранных дел Французской республики Делькассе пытался заручиться поддержкой России и даже Германии, чтобы разрешить «фашодский кризис» дипломатическими мерами. Обе попытки успеха не имели. Но не потому, что задираться с Англией из-за какого-то форта Фашода никто не пожелал.

Министр иностранных дел России Н.М. Муравьев, не колеблясь, ответил, что «в данном случае, как и во всех вопросах, касающихся Египта, императорское правительство готово идти вместе с Францией и согласовывать свою позицию с французской».

Такая позиция России вполне соответствовала как ее союзническим обязательствам, так и собственным интересам в Египте, где она стремилась не допустить монопольного хозяйничанья Англии и не давать последней возможности закрыть по своему желанию Суэцкий канал. В октябре 1898 г., во время посещения Муравьевым Парижа, вопрос подвергся дальнейшему обсуждению. Президент Фор заявил ему, что Англия в Африке такой же враг Франции, каким она является для России на Дальнем Востоке, и «мы должны руководствоваться этим сознанием в нашей политике». После этого Муравьев ожидал, что Делькассе будет просить его о поддержке в переговорах с Англией. Однако такой просьбы не последовало. Французский министр оптимистически оценил ход переговоров с Лондоном и выразил надежду, что спор скоро разрешится полюбовно. Вследствие этого он не хотел бы ставить вопрос о Фашоде как проблему общеевропейского значения, требующего поддержки со стороны России, а предпочитал придать ему «чисто колониальный характер».

Как видно, встретив решительную поддержку России, французы забеспокоились, как бы в случае успеха в переговорах с Англией не пришлось чем-то делиться с русскими, например, допускать в долину Нила русские войска. И были за это сурово наказаны: англичане решительно отказались идти на какие бы то ни было уступки. Роберт Солсбери надменно заявил: «Мы претендуем на Судан по праву завоевания, потому что это самый простой и действенный метод». Решающими доводами Англии были Средиземноморский флот и армия Китченера.

Вот где сыграла свою роль «дальневосточная кухня» – англичане вполне могли позволить себе крайнюю степень хамства по отношению к союзнику, поскольку главные силы флотов Франции, России и Германии находились далеко – на Тихом океане. Под диктовку Солсбери 21 марта 1899 г. было заключено соглашение, полностью удалявшее французов из долины Нила. Франция отказалась от притязаний на Фашоду, а Китченеру было пожаловано пэрство.

А ведь позиция России не ограничивалась дипломатическими реверансами. Почти одновременно с Муравьевым в Париже находился с визитом военный министр А.Н. Куропаткин, который был принят президентом Фором, встречался с военным министром Шануаном и начальником Генерального штаба Ренуаром. Все эти деятели ставили перед ним вопрос о желательности уточнить и дополнить военную конвенцию 1893 г. Речь шла не только о Германии, но и, что вполне естественно в той обстановке, об Англии. Куропаткин проникся сознанием важности этой идеи и поддержал инициативу Делькассе о подтверждении и конкретизации условий союза. Военный министр России счел также необходимым ответить вооруженной демонстрацией на сосредоточение английских сил у берегов Китая и вызывающие британские действия в Африке. 24 ноября 1898 г. он представил царю доклад о мерах по приведению в состояние боевой готовности войск Туркестанского и Приамурского округов, Закаспийской области и Квантунского полуострова. Николай II «вполне одобрил» предлагаемые мероприятия, сочтя «некоторые видимые приготовления» совсем не бесполезными ввиду «дерзких» вооружений Англии. О предпринятых шагах Куропаткин сообщил не только Муравьеву, но и французскому атташе Мулену. Последний хотя и был доволен, но не преминул выразить мнение, что лучшим способом давления на Англию явилась бы постройка железной дороги Оренбург-Ташкент, которая соединила бы центр России с Закаспийской линией и позволила бы максимально быстро перебрасывать русские войска к границам Индии. Проект строительства такой дороги обсуждался самим российским правительством. Его осуществление упиралось в недостаток финансовых средств. Займы думали получить у заинтересованной Франции. Ходатайствуя об этом, царь обещал французскому послу Монтебелло держать вопрос о сооружении этой линии под своим личным контролем.

Итак, Россия была готова не только выполнять, но и перевыполнять свои союзнические обязательства перед Францией. А вот со стороны Франции выполнение обязательств выглядело примерно как «сначала ты меня повози, а потом я на тебе поезжу». Англичанам только этого и было надо.

Могла ли заплеванная своим «старшим партнером» с ног до головы Франция служить надежной опорой России в дальневосточных делах? Никоим образом. Французский «локоток» только и делал, что ускользал, когда надо было на него опереться, и толкал нас под ребра, когда был не нужен. Вот и получилось, что даже Германия с камнем за пазухой оказала нам на Дальнем Востоке больше фактической помощи, чем союзная Франция. Ай да союзничек!

Нельзя не отметить особую роль Соединенных Штатов, которые вроде бы не совались в «котел ведьм» – никакой «сферы влияния» в Китае они не получили. Но это только на первый взгляд.

Заокеанские «дядюшки» в конце XIX века были, во-первых, озабочены войной с Испанией (срочно Латинской Америке требовалось поменять главных боссов с «гочупинов» на «гринго»), во-вторых – усиленно «осваивались» на Гавайях и Филиппинах. К моменту раздела Китая они несколько опоздали, но – совсем чуть-чуть. Соваться в Китай с десантами и прочими атрибутами силы они на этот момент не посчитали нужным, зато перенесли все свои старания в экономическую плоскость.

Американский госсекретарь Джон Хэй во второй половине 1899 г. обратился ко всем великим державам с предложением: к товарам, экспортируемым на китайский рынок, должно быть одинаковое отношение независимо от того, в какой стране они были произведены. Кроме того, они не должны облагаться никакими дополнительными пошлинами. США получили согласие на такую «экономическую политику», получившую название «доктрины открытых дверей».

В дальнейшем США изо всех сил применяли подобные «доктрины» в разных странах, кроме, разумеется, своей собственной. Вообще, как известно, бандюгам очень нравятся открытые двери в чужих домах. Тем самым американцы получили возможность самого активного участия в политических событиях на Дальнем Востоке, не бряцая своим оружием. А зачем это делать, когда можно и так хапнуть желаемое?

Бизнес есть бизнес – и американские фирмы с удовольствием принимали заказы на строительство военных кораблей как для России, так и для Японии. Так, крейсера Соединенного флота Японии однотипные «Касаги» и «Читосе» были американской постройки. Фирма «Крамп и сыновья» построила для России броненосец «Ретвизан» и крейсер «Варяг», по своим боевым качествам являвшиеся на момент ввода в строй лучшими в мире в своем классе кораблями. Правда, фирма в ходе выполнения заказов крупно схалтурила – на «Варяге» были установлены некачественные подшипники и не испытанные как следует котлы новой системы, из-за чего он не мог развивать проектную скорость и неоднократно был вынужден вставать на ремонт. На «Ретвизане» водонепроницаемые переборки на поверку оказались очень даже проницаемыми, что в ходе боевых действий пришлось устранять подручными средствами без всяких Крампов с сыновьями. Что при этом говорили наши моряки и инженеры, лучше не передавать – цензура не пропустит.

Обстановка на Дальнем Востоке накалялась. Глядя на происходившее тогда непредвзято, можно прийти к напрашивающемуся выводу – русско-японскую войну усиленно готовили все «великомерзкие» державы, в полном соответствии с принципами империалистического «гадючника».

А поскольку по прошествии ста лет Россия снова угодила в тот же самый «гадючник», только куда более омерзительный, эхо той войны загремело с новой силой.

Политика «открытых дверей», предложенная американцами в отношении Китая и подхваченная всеми «великими державами», означала неограниченное проникновение в Китай иностранного капитала. Мутный поток всяких авантюристов с самыми различными миссиями хлынул в страну с древнейшими культурными традициями. Промышленники, католические и протестантские священники, врачи, инженеры, техники, военные наемники и прочая, прочая, прочая.

Ситуация несколько напомнила Америку времен великих географических открытий, только в эпоху империализма все происходило несравненно быстрее. В течение каких-нибудь месяцев стало ясно, что все закордонные «благодетели» озабочены главным образом грабежом и насаждением своего образа жизни. Ни культурные традиции Китая, ни его народные промыслы никого не волновали. Как будто 400-миллионный народ – это всего лишь «быдло», либо способное усваивать западные ценности (и тогда оно годится для использования в качестве дешевой рабсилы), либо нет – и тогда оно подлежит физическому устранению.

Может ли подобная «экспансия» не вызвать национально-освободительных движений?

В мае 1900 г. в Китае началось мощное крестьянское восстание. Инициатором восстания явилось тайное религиозное общество «Ихэцюань» («Кулак во имя справедливости и мира»), начавшее активные действия еще в 1899 г. Позже повстанческие отряды были переименованы в «Ихэтуани» («Отряды справедливости и согласия»). Так как в название общества входило слово «цюань» (кулак), иностранцы (с подачи прежде всего англичан) назвали восстание «боксёрским».

Даже в этом названии, под которым восстание осталось в европейской истории (и в том числе в учебниках и справочниках) просматривается тупая англо-саксонская спесь – заметить разницу между китайскими словами «цюань» и «туань» ученым джентльменам не под силу и, к тому же, они явно считают ниже своего достоинства разбираться в тонкостях чужого языка.

Основу «боксеров» составляли молодые крестьяне, действовавшие под лозунгами «борьбы со всем заморским». Эта борьба сводилась к изгнанию и уничтожению всего иностранного – религии, товаров, книг, прессы, техники, орудий производства и т. п. С особым вкусом разрушались железные дороги и железнодорожные составы, телеграфные линии, здания, построенные в европейском стиле. Все иностранцы подлежали физическому уничтожению.

Как видно, экспансия империализма встретила адекватную реакцию, хотя и обреченную на неудачу при тогдашнем соотношении технических возможностей. Восстание вспыхнуло прежде всего в провинции Шаньдун (похоже, немецкая пунктуальность еще меньше понравилась китайцам, чем англо-саксонская наглость и бесцеремонность). Отсюда оно быстро распространилось на Чжили, Шаньси и Маньчжурию. Центром восстания стал Тяньцзинь – крупный морской порт и промышленный город Северного Китая.

С одной стороны это было естественно – там, где наиболее сильно проявилось иностранное влияние, было больше всего недовольных. Но это же было и слабым местом восставших – на внешнем рейде порта Тяньцзиня (по-европейски – Таку) стояло не менее 20 иностранных военных кораблей.

Почти на всем пути от Тяньцзиня до Пекина повстанцы разрушили железнодорожное полотно, сожгли паровозы и вагоны, порушили все станционные постройки, уничтожили телеграфные и телефонные линии. 22 мая 1900 г. «боксёры» дошли до Пекина, по пути подвергая истреблению всех иностранных граждан и христиан-китайцев. В самом Пекине под лозунгом изгнания заморских дьяволов восставшие осадили районы проживания дипломатов (погибли послы Германии – фон Кеттелер и Японии – Сугияма).

В ответ на это в порту Таку из моряков стоявших там иностранных кораблей был сформирован сводный отряд под командованием английского вице-адмирала Эдуарда Сеймура. Как видно, Сеймуру надоели маневры в Средиземном море, и он решил пострелять на настоящей войне. Формируя свой отряд (915 англичан, 450 немцев, 358 французов, 312 русских, 112 американцев, 54 японца и даже 40 итальянцев и 25 австрийцев), он наверняка был преисполнен самодовольства – как же, под его командованием международные силы! А противник – первобытные варвары. Сеймур собрал на своем броненосце «Центурион» военный совет из флагманов и командиров всех иностранных эскадр. После долгих препирательств было решено высадить десант и идти на Пекин – выручать европейцев, оказавшихся на осадном положении.

Ну прямо-таки новоявленный римский префект Фуск, вторгающийся со своими легионами в пределы Дакии!

28 мая отряд Сеймура, представлявший собой из рук вон плохо организованное сборище, погрузился на поезд в Тяньцзине и отправился в сторону Пекина.

Как и следовало, на полпути путешествие прервалось – от станции Лонгфанг рельсы были разрушены. Сеймур попал в ситуацию, почти аналогичную античному Фуску – пути вперед не было, а со всех остальных сторон отряд был атакован ихэтуанями. И если бы только ими! Как выяснилось, ихэтуаней поддержала регулярная армия Китая под командованием Дун Фу-сяна. Положение отряда Сеймура стало походить на безнадежное, но новоявленный префект не забыл, что отряд все-таки состоит из моряков. Было принято решение достигнуть Пекина на лодках по Великому каналу. Как это бывает на войне, такой неожиданный ход почти принес успех – моряки уже находились в 22 километрах от Пекина, но силы были на исходе. Отряд понес значительные потери в людях, боеприпасы и продовольствие почти иссякли, маневренность предельно снизилась из-за множества раненых. Пришлось отказаться от штурма Пекина и фактически занять круговую оборону, рассчитывая на помощь из Тяньцзиня.

Но в тылу – в самом Тяньцзине – дело было тоже не из легких. Второй, весьма малочисленный, десант под командованием капитанов 3-го ранга Битти и Крэйдока (будущих героев Первой мировой), задачей которых было поддерживать хвост Сеймура, не мог рассчитывать на большее, нежели просто закрепиться в Тяньцзине.

Неожиданно на помощь Битти и Крэйдоку прибыло подкрепление из Порт-Артура в лице 2000 русских солдат с полевыми пушками под командой полковника Ширинского. Подкрепление оказалось как нельзя кстати, поскольку Тяньцзинь принялись штурмовать китайские войска в количестве около 15 000 человек, поддержанные целой ордой ихэтуаней. Общая численность китайских сил превышала 30 000 человек. Дело англо-русского отряда было бы совсем плохо – уж в уличных-то боях у себя дома китайцы чувствовали себя гораздо увереннее, чем непрошеные гости – но в дело вступили орудия кораблей.

После отбытия Сеймура старшим на рейде Таку стал русский адмирал Я. А. Гильтебрандт, и 3 июня созванное им на крейсере «Россия» совещание адмиралов приняло решение о штурме Таку. Непосредственное руководство операцией было возложено на командира канонерской лодки «Бобр» капитана I ранга К. Р. Добровольского.

4 июня канонерские лодки союзников-европейцев под общим командованием Добровольского подвергли ожесточенной бомбардировке форты Таку, и после артиллерийской дуэли экипажи канонерок высадили дополнительный десант.

Данная операция (обстрел фортов Таку) послужила причиной объявления Китаем 8 июня войны державам-интервентам. Во время ожесточенных боев китайцы потеряли более 3000 человек, союзники – 600 и русские – 168 человек, но все попытки завладеть Тяньцзинем со стороны регулярных китайских войск и ихэтуаней были отбиты.

Теперь можно было перевести дух и двинуться на помощь незадачливому «префекту» Сеймуру. Смешанный отряд из 2000 человек, командовать которым вызвался кэптен Битти, прорвался-таки 24 июня к отряду Сеймура и спас его от полного уничтожения. 26 июня измочаленные «легионеры» с двумя сотнями раненых вернулись в Тяньцзинь.

Так что судьба Сеймура оказалась все же счастливее судьбы римского префекта, потерявшего в битве против царя Децебала все свое войско и сложившего свою собственную голову.

К этому времени в Китай начали прибывать крупные подразделения морской пехоты и сухопутных войск союзных стран, общее командование которыми было возложено на генерал-фельдмаршала фон Вальдерзее. Но, не дожидаясь подхода основных союзных сил, из порта Таку на Пекин выступил международный 19-тысячный экспедиционный корпус под командованием командира 1-го Восточно-Сибирского стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Н.П. Линевича. К началу августа 1900 г. союзники штурмом овладели китайской столицей и освободили дипломатический квартал, защитники которого выдержали почти двухмесячную осаду и были близки к полному отчаянию.

Прибывший в уже занятый союзными войсками Пекин генерал-фельдмаршал фон Вальдерзее начал проводить энергичные карательные экспедиции против близлежащих уездов, которые находились в руках повстанцев. Бежавшая в Сиань вдовствующая китайская императрица-регентша Цы Си, издала указ, обвинявший «ихэтуаней» во всех бедах страны и призывавший государственных чиновников к беспощадной расправе над ними.

В общем, официальные власти Китая, увы, показали себя представителями древнейшей профессии – в начале восстания они вроде бы были заодно с ихэтуанями, а когда чаша весов склонилась на сторону интервентов – объявили себя заодно с «цивилизованными странами». Расплачиваться за все, конечно же, полагалось народу Китая.

Да, «боксерское» восстание – это первый пример выступления народа против сил международного империализма. Выступления стихийного, плохо подготовленного, быстро подавленного – но тем не менее отчетливо показавшего, что будущего у империализманет. Зашевелившийся гигант еще покажет свою мощь. Жалкой «империи Цин» оставалось существовать всего какой-то десяток лет.

А в России набирало силу революционное движение, которое чуть позже сметет и царизм, и капитализм. Международный империализм попытается устроить в 1918 г. в России то же, что он устроил в 1900 г. в Китае, но там номер не пройдет.

Подводя итоги начального, самого сложного для европейцев, периода «боксерского восстания», можно сделать любопытный вывод: решительный перелом в ходе событий в пользу союзных сил был практически полностью обеспечен русскими.

Первое: авантюрная операция Сеймура, без всяких сомнений, была бы полностью провалена, и из его «легиона» не вернулся бы назад ни один человек, если бы не своевременная помощь отряда русского полковника Ширинского и решительные действия корабельной артиллерии, руководимой русским капитаном Добровольским.

Знал бы полковник Ширинский, что он выручает из ахового положения будущего национального героя Великобритании, имя которого будет знать каждый английский школьник и памятник которому будет стоять на Трафальгарской площади рядом с легендарным Нельсоном!

Впрочем, тогда кэптен Битти и сам об этом не догадывался. Главной его заботой было выручить своего бестолкового начальника и заодно заработать повышение в чине. И того, и другого он успешно достиг, даже с превышением: его произвели сразу в капитаны 1-го ранга, что для флота Его Альбионского Величества было весьма редким случаем – ведь Битти еще не было и 30 лет.

Второе: если бы не решительные действия экспедиционного корпуса под командованием русского генерала Линевича, отважившегося на штурм Пекина, не дожидаясь главных сил фельдмаршала Вальдерзее, осажденная дипломатическая миссия вряд ли продержалась бы нужное время, и пришлось бы петь заупокойную не двум послам, японскому и германскому, а всему дипломатическому корпусу.

А теперь уместно задать вопрос: кого, собственно, так доблестно выручали ценой своих жизней русские солдаты и моряки? Прежде всего, англичан – своих врагов с незапамятных времен. Немцев – липовых «друзей» с камнем за пазухой. Французов – склизких союзничков, которые только и делали, что гадили нам в кашу. Американцев – эти господа никогда не понимали никаких отношений, кроме «кишечнополостных». Мало того – японцев – японцев! – которые уже четвертый год остервенело готовились к войне против нас, и все остальные перечисленные «товарищи» изо всех сил помогали им в этом. Ну, всякие там итальянцы и австрийцы не в счет – они-то попали в «котел» случайно, видимо, только из-за того, что в Пекине заторчали и их дипломаты. Но выручать их все равно пришлось русским.

Английские «союзники» во главе с адмиралом Сеймуром довольно-таки своеобразно выражали благодарность русским за спасение, в сущности, всего «мероприятия», что грозило новыми обострениями англо-русских отношений.

Так, в ходе карательных акций имело место убийство английскими матросами русских солдат, по ошибке принятых за ихэтуаней. Правда, принять русских за китайцев под силу было, вообще говоря, либо сумасшедшему, либо прохиндею (второе значительно вероятнее), но инцидент был исчерпан принесением официального извинения, что не помешало советской историографии поставить его на один уровень со знаменитым Гулльским инцидентом.

Несмотря на принесенные извинения, английская канонерка «Плауэр» нахально торчала с ноября 1900 г. (под предлогом борьбы с пиратами) в гавани островов Эллиот, в непосредственной близости от Порт-Артура и Дальнего. На заявленный Э. Сеймуру протест Е. И. Алексеева был получен издевательский ответ, что «Англии неизвестно содержание русско-китайского договора о разграничении Квантуна, а посему она не считает острова находящимися в русских территориальных водах».

И это – тот самый лорд Сеймур, которого столь самоотверженно выручали наши моряки и солдаты в его дурацкой операции!

А что же в это время творилось в русской «зоне влияния» – Маньчжурии? Ведь восстание ихэтуаней с быстротой молнии перекинулось и туда! Может быть, там было все наоборот, и те, кого мы так самозабвенно спасали от Тяньцзиня до Пекина, так же мужественно выручали нас?

9 июня 1900 г. войска Хэйлунцзянского «цзяньцзюня» (генерал-губернатора) Шоу Шаня напали на русские береговые посты у города Айгунь, затем в течении двух недель обстреливали через реку Амур город Благовещенск. Дело дошло до того, что войска Шоу Шаня переправились через Амур и атаковали Благовещенск. Ничего похожего на чью-то помощь в этот предельно критический для нас момент не просматривалось.

Навстречу китайцам выступили главным образом забайкальские казаки, которые в силу своего казачьего статуса не считались регулярной армией. Тем не менее, китайские войска были наголову разбиты и сброшены в реку.

13 июня российское правительство объявиломобилизацию 6 армейских корпусов и 4 июля временно ввело в Маньчжурию – в зону КВЖД – войска в количестве 30 000 человек. Ударный отряд из 450 казаков и конной батареи сперва разбил оборонявшихся китайцев на Малом Хингане, а затем в постоянных перестрелках за 3 недели прошёл 400 километров и 16 августа 1900 г. с налёта взял г. Цицикар. Армия и речной флот Шоу Шаня были разбиты наголову. Сам Шоу Шань, оказавшись в безвыходном положении, покончил с собой.

После подавления восстания была усилена охранная стража КВЖД. Нападения хунхузов-разбойников на посты охраны КВЖД (даже независимо от событий, связанных с «боксерским» восстанием) первоначально происходили очень часто. Абсолютно никакой помощи от «союзников» из «великих держав» при этом не было.

Итак, там, где помощь была нужна нам, вопрос об ее оказании даже не возникал! Вот уже где «ведьмин котел», так котел! Пришлось снова – в который раз – рассчитывать исключительно на собственные силы. Ну как тут не вспомнить покойного императора Александра III с его горьким заявлением, что у России могут быть только два союзника – ее собственные армия и флот.

Ну, а что же все-таки происходило в столичной провинции, преподнесенной русскими союзничкам «на блюдечке»?

Пекин, Тяньцзинь и другие важные пункты столичной провинции Чжили оказались оккупированными международным экспедиционным корпусом, численностью до 70 000 человек. Дальнейшее пребывание его там беспокоило российское правительство. В августе 1900 г. новый министр иностранных дел России граф В.Н. Ламздорф циркулярно уведомил союзные державы, что русские войска отзываются из Пекина и что они покинут Маньчжурию, как только там будет восстановлен прежний порядок, предложив при этом без промедления вывести все иностранные войска из Пекина.

Союзные державы отвергли российское предложение, и русские войска покинули китайскую столицу одни. Это, несомненно, доставило только положительные эмоции тем, кто там остался, поскольку уходить они вовсе и не собирались.

Вот только опять мучительный вопрос: зачем же наши парни клали свои головы за всю эту шваль?

27 октября 1900 г. через адмирала Е.И. Алексеева правительство России заключило «Местное соглашение» с «цзяньцзюнем» обширной Мукденской провинции Цзеном. Это соглашение ставило «цзяньцзюня» под русский протекторат. После этого Санкт-Петербург попытался подписать новое межгосударственное соглашение с Пекином о Маньчжурии. В свете только что происшедших событий проведение самостоятельной политики в отношении Китая со стороны России выглядело вполне естественным. Уж кто-кто, а Китай, как пострадавшая сторона, вполне мог понять мотивы России, тоже немало пострадавшей в маньчжурских делах. Подчеркнем еще раз: в борьбе против ихэтуаней и регулярных войск Китая, действовавших не только в Маньчжурии, но и совершавших вылазки на территорию России, никто никакой помощи нам не оказывал. Но и в китайских глазах, как чуть ранее в японских, Россия оказалась во всем виноватой.

Между прочим, восставшие почти полностью разрушили железнодорожное полотно КВЖД (из 1400 км осталось только 430 км), срубили телеграфные столбы, сожгли почти все станционные постройки. Общая сумма убытков составила 71 млн. руб. Людские потери не в счет.

Введенные в Маньчжурию войска (к сентябрю 1900 г. численность русских войск в Маньчжурии составила около 100 000 человек) практически не участвовали ни в подавлении восстания, ни в карательных операциях на манер деяний Вальдерзее. Они располагались в основном вдоль КВЖД.

После подавления «боксерского» восстания в 1901 г. вместо Охранной стражи был сформирован Особый Заамурский военный округ из войск специального корпуса Пограничной стражи. Штат округа состоял из 500 офицеров и 25 000 солдат всех родов войск (пехота, конница, артиллерия). В административном отношении округ делился на 4 бригады, несшие службу по охране станций и линии КВЖД. Ротам и конным сотням Заамурского округа «вменялось в обязанность освещать местность на 25 верст в стороны (зона непосредственной охраны) и вести разведку на 75 верст в стороны (сфера влияния)».

26 января 1901 г. Россия предложила Китаю проект соглашения о Маньчжурии, основными пунктами в котором являлись:

1) отказ Китая от предоставления концессий в Маньчжурии, Монголии и в пограничных с Россией провинциях Западного Китая; в этих областях Китай без согласия России не должен был предоставлять иностранцам никаких железорудных и горнорудных концессий;

2) согласие Китая на уплату убытков, причиненных России в ходе восстания, посредством предоставления новых концессий на постройку железной дороги от КВЖД к Пекину;

3) вывод китайских войск из Маньчжурии до полного окончания постройки КВЖД и ограничение их числа после этого срока по соглашению с Россией; смена любых местных властей в Маньчжурии по первому требованию русского правительства.

На этих условиях русское правительство согласилось бы вывести свои войска из Маньчжурии, и то только тогда, когда оно само признает, что там «водворилось спокойствие».

Переговоры с китайским канцлером Ли Хун-чжаном вёл директор Русско-Китайского банка Э.Э. Ухтомский. Ранее Ухтомский уже потерпел неудачу в переговорах с Ли Хун-чжаном о железнодорожных концессиях, что активизировало действия российских политиков на предмет аренды Ляодуна. Теперь он прилагал все старания, чтобы реабилитировать себя за прошлые неудачи.

Китайский канцлер, однако, вел двойную игру. С целью вызвать решительный протест против русских условий договора со стороны правительства западных стран он поставил их в известность о содержании секретных русско-китайских переговоров. Да не как-нибудь, а через публикацию проекта договора в лондонской газете «Таймс»!

1 марта 1901 г. в Пекине последовал совместный протест Японии, Англии, США, Италии, Австро-Венгрии и Германии против «Местного соглашения» России с мукденским губернатором и сепаратных переговоров с Китаем о Маньчжурии. Залаяла вся свора, которая только что прокатилась с максимальным удобством за счет России! А ведь касательно ухода из Пекина китайцы никакой «двойной игры» не вели! Так что миссия Ухтомского на этот раз потерпела еще более оглушительный провал, чем в 1897 г.

Русское правительство сделало попытку наладить отношения с Японией (как с лидером протеста), предложив японскому правительству договориться в отношении Кореи. Однако японцы отказались вести переговоры с Россией о Корее до тех пор, пока не будет восстановлено прежнее положение в Маньчжурии, то есть пока оттуда не уйдут русские войска.

24 марта 1901 г. китайское правительство, опираясь на давление международной дипломатии, заявило об отказе подписать проект Российского соглашения от 26 января 1901 г. Отказ последовал, несмотря на то, что русская сторона учла все возражения, сделанные китайцами в ходе переговоров, и внесла в первоначальный проект необходимые изменения. Переговоры между Россией и Китаем были прерваны.

Летом 1901 г. по инициативе китайской стороны российско-китайские переговоры были возобновлены. На этот раз от имени России переговоры вел министр финансов С.Ю. Витте, имевший более тесные контакты с китайским канцлером, чем его уполномоченный. На предложение Ли Хун-чжана решить вопрос об эвакуации войск из Маньчжурии Витте ответил 27 июля 1901 г. согласием вывести войска, если Китай даст Русско-Китайскому банку обязательство «не давать никому в Маньчжурии никаких железнодорожных и промышленных концессий, ранее не предложив их банку». Получив положительный ответ, царское правительство подготовило новый проект соглашения.

Было решено, что с Китаем будет заключено два соглашения: одно представителями министерства иностранных дел, другое представителями министерства финансов и Русско-китайского банка. 22 августа 1901 г. проект соглашения был представлен Китаю.

Он предусматривал:

– полную эвакуацию войск из Маньчжурии к лету 1903 г.;

– обязательство Китая обеспечить охрану КВЖД после ухода из Маньчжурии русских войск.

Однако китайское правительство, прежде чем подписать правительственный договор о выводе войск из Маньчжурии, должно было заключить с Русско-Китайским банком особое соглашение.

Витте – а это он был вдохновителем особого соглашения – уже готов был торжествовать победу, но… снова содержание российско-китайских переговоров стало известно правительствам западных государств. Как видно, линия китайской дипломатии шла существенно круче личных контактов – и Витте со всеми его купеческими приемами оказался бессилен!

Опять последовал решительный протест со стороны Японии, Англии и США (Тройственный союз на этот раз решил не подавать голоса). В новом проекте русско-китайского соглашения о Маньчжурии западные державы усмотрели нарушение принципа равных возможностей.

От ноты трех стран веяло явным издевательством. Российское министерство иностранных дел отклонило вмешательство третьих держав в отношения России с Китаем и отказалось вести с ними переговоры по данному вопросу.

В переводе с дипломатического языка, Китаю дали понять, что он – проститутка, а Англия, США и Япония – бандитская шайка, творящая беспредел и не соблюдающая даже воровских законов. Тогда китайское правительство отвергло и этот русский проект соглашения, в связи с чем переговоры затянулись, а со смертью Ли Хун-чжана в ноябре 1901 г. и совсем прекратились.

Конечно, можно снова и снова возмущаться беспринципностью китайского руководства, нарушавшего все писаные и неписаные правила дипломатической этики, метать громы и молнии по поводу подло-бандитской позиции Запада и Японии, выбранной в качестве главного оружия против России.

Но нельзя не задуматься: все-таки, почему китайцы, с которыми еще два года назад вполне можно было договариваться, вдруг стали такими ярыми «русофобами»? Ведь в позиции Запада и Японии за это время практически ничего не изменилось. Правда, произошло «боксерское» восстание. Но ведь оно не было антироссийским, а национально-освободительным, и его острие было направлено главным образом против Запада. Почему же официальный Китай принялся что есть силы искать защиты у Запада и Японии против России?

Безусловно, дать однозначный ответ здесь крайне трудно, да и вряд ли возможно. Но, учитывая то, что России пришлось заплатить самую большую цену за происходящее в «котле ведьм» (варили и размешивали все, а опрокинули мерзкое варево на нас), можно хотя бы попытаться проанализировать очевидное.

Активизация российской дальневосточной политики в связи с захватом немцами Шаньдуна и поползновениями англичан в сторону Ляодуна носила, увы, такой же империалистический характер, что и деяния западных «благодетелей».

Пожалуй, здесь целесообразно вспомнить даже не конвенцию 1898 г., а прежде контракт от июня 1895 г., когда Китай искал средства на выплату контрибуции Японии.

Само собой, свои услуги предложили банкиры Великобритании, Франции и Германии. Но это было бы препятствием для распространения российского влияния на Китай, и тогда вся активность России, проявленная в ноте Японии, пошла бы насмарку. Поэтому министр финансов России С.Ю. Витте предложил китайскому правительству заем на существенно более выгодных условиях, нежели просматривались в западных предложениях. В самом деле, «добрые дяди» английского, немецкого и французского замеса недвусмысленно ставили условие международного контроля над финансами Империи Цин.

Хоть казна империи на этот момент была пуста, государственный канцлер Ли Хун-чжан был все-таки человеком, дорожащим великими заслугами Китая перед мировой цивилизацией, и не горел восторгом при виде наглых жирных морд с Запада, стремящихся хозяйничать в кладовых его родной страны. Поэтому он охотно согласился подписать контракт с Витте, от которого подобных условий не выдвигалось. Однако этим проблема выплаты контрибуции еще не решалась, и канцлеру предстояла официальная поездка по странам Европы.

Здесь-то Витте и пошел с того козыря, который он держал «про запас», но имел в виду с самого начала. Турне Ли Хун-чжана по Европе должно было начаться с Франции.

Витте мобилизовал всю свою агентуру, вплоть до русского посланника в Пекине, стремясь убедить канцлера чуть-чуть изменить протокол поездки, а именно – начать ее с России. Это ему удалось, и в мае 1896 г. Ли Хун-чжан был исключительно тепло принят в Петербурге.

Переговоры начались на весьма доброжелательной ноте. Но довольно быстро Витте почувствовал, что его основной план – создание Русско-Китайского банка, наделенного широкими полномочиями, – натыкается на стену неуступчивости канцлера. Китаец оказался вовсе не прост – он увидел в полномочиях банка, по сути, тот же самый контроль за финансами Империи Цин, которого ему так хотелось избежать со стороны Запада. Напрасно Витте и К^о изо всех сил убеждали канцлера в том, что эти полномочия выгодны прежде всего Китаю, что банк будет проводить финансирование китайских властей, сбор и хранение налогов, получение концессий на всей территории Китая и т. п. – Ли Хун-чжан упирался чем дальше, тем больше, и переговоры грозили зайти в тупик.

Витте пришлось вспомнить свои купеческие замашки, и договор об учреждении Русско-Китайского банка был все же подписан, после того, как Ли Хун-чжану было обещано «вознаграждение» в размере 3 млн. рублей. «Непреклонный» канцлер на поверку оказался заурядным взяточником, готовым торговать государственными интересами!

Успех организации Русско-Китайского банка явно вскружил голову российским дельцам. Следствием этого успеха было изменение первоначальных планов строительства Транссиба – еще с 1894 г. Витте, бывший тогда управляющим Министерством путей сообщения, вынашивал идею спрямления пути к Тихоокеанскому побережью. Но это упиралось в политическую проблему – часть железной дороги так и просилась на территорию Маньчжурии. Сложившаяся в этот момент международная обстановка вполне благоприятствовала осуществлению планов Витте.

Купец рванул в политику – и вот Россия, с одной стороны, выступает в роли спасителя Китая, с другой, добивается разрешения на постройку КВЖД. Непосредственное строительство КВЖД по маршруту: Маньчжурия-Харбин-Пограничный началось 28 августа 1897 г.

Но экономия средств на спрямлении дороги в дальнейшем обернулась куда большими потерями в связи с проигрышем войны с Японией. Увы! Нельзя оставаться купцом, делая большую политику. Впрочем, проявилось это позже. А с 1896 по 1898 г вроде бы все развивалось приемлемым образом. На поверхности.

Но даже поверхностный взгляд на вещи вызывает вопрос: если Ли Хун-чжан так легко поддался на взятку со стороны Витте, то не повторит ли он то же самое и на Западе, только, разумеется, уже в ущерб российским интересам? Ведь с организацией Российско-Китайского банка дальневосточные проблемы еще вовсе не решались, а, напротив, создавались.

Так что непредвзятый анализ событий даже 1895-96 гг. допускает вполне логичное объяснение позиции Китая в 1901–1903 гг. Но ведь был еще и 1898 г., когда тем же Ли Хун-чжаном была подписана пресловутая русско-китайская конвенция об аренде Ляодуна.

Тревожное сообщение А.И. Павлова об активизации англичан в районе Порт-Артура заставило, как мы знаем, предельно активизироваться и дипломатов, и дельцов, и военных. Помня 1896 г., когда Витте ловко опередил всю Европу, англичане и японцы взяли в плотное кольцо китайскую императрицу-регентшу Цы Си, которая переехала из Пекина на загородную резиденцию вместе с малолетним сынком-императором, никого не принимала и ни на какие разговоры об уступках территорий не соглашалась.

С российской стороны царь не желал и слышать о возможных уступках англичанам и дал понять, что если не будет заключено соглашений относительно передачи Квантуна, то придется решать вопрос силой (а это попахивало войной с Англией).

В дело снова вмешался Витте. Что делать – дипломаты в тупике, военные только и умеют, что бряцать оружием, государь император упирается рогами, как целое стадо баранов – придется опять действовать купеческими методами.

Сергей Юльевич телеграфировал своему агенту Д.Д. Покотилову в Пекин, чтобы он срочно повидался с Ли Хун-чжаном и убедил его употребить все свое влияние на императрицу (вот еще чертова перечница, прости господи) на предмет одобрения продолжения переговоров с Россией о Квантунской области. Разумеется, не за просто так. В качестве средства убеждения Покотилову надлежало посулить канцлеру 500 000 руб.

Как видно, Витте оценил Квантун существенно ниже, чем Русско-Китайский банк!

Ли Хун-чжан согласился, но объяснил, что его собственного влияния на императрицу недостаточно. Требуется помощь еще одного сановника, Чан Ин-хуана. Витте почесал затылок и со вздохом дал указание Покотилову подмазать и этого достойного дипломата в размере 250 000 руб.

После того, как указанные «оргвопросы» были улажены, в дело снова вступили дипломаты и военные. Министр иностранных дел Муравьев выдал инструкции А.И. Павлову на предмет успокоения китайского правительства – русские пришли защищать Китай от немцев, и как только немцы уйдут – и русские уйдут. Поэтому русскую эскадру в Порт-Артуре поначалу встретили криками восторга и запретили вход на рейд англичанам.

Павлов свое дело сделал. Вот только проверить, врал Павлов или нет, можно было только после окончания срока «аренды» Шаньдуна немцами, т. е. через 99 лет. А тут уже вполне подходила аналогия между нашими доблестными дипломатами и легендарным Ходжой Насреддином, который смело взялся научить ханского осла говорить за 20 лет и без всяких колебаний положил в карман хороший аванс. «Как же так, Ходжа, – осторожно спросила жена. – А вдруг не получится?» – «Не может не получиться, потому что за 20 лет умрет либо осел, либо я, либо хан!».

И в самом деле, действительность весьма неспокойного XX века убедительнейшим образом доказала, что никакого риска в обещаниях Павлова китайцам не было. Но силового варианта занятия Россией Квантуна удалось таким образом избежать.

Одновременно под влиянием купленных Витте сановников императрица, совершенно сбитая с толку, дала согласие на подписание конвенции о Квантуне – Ли Хун-чжан и Чан Ин-хуан не поскупились на красочные описания угрожающего вида русских кораблей, готовых к высадке десанта. Дорога к конвенции о Квантуне была открыта!

Конвенция, как известно, была подписана в Пекине 15 марта 1898 г. С российской стороны под ней стояла подпись А.И. Павлова, с китайской – Ли Хун-чжана. С момента, когда Ли Хун-чжан подписал это соглашение, его авторитет стал стремительно падать. Его «товарищ по несчастью» Чан Ин-хуан во время «боксерского» восстания был сослан по неизвестным причинам в отдаленную от основных событий провинцию, заключен в тюрьму и там убит при невыясненных обстоятельствах. Третий сановник, участвовавший в разработке и подписании конвенции (он упоминается в тексте документа как ответственный за проведение железнодорожной ветки к Порт-Артуру), Сюй Цзин-чэн, в тот момент состоял послом Китая в Петербурге и Берлине. По возвращении в Китай он был публично казнен. Сам Ли Хун-чжан умер в ноябре 1901 г.

В общем, все, кто имел отношение к конвенции 1898 г. с китайской стороны, плохо кончили.

Но это – фактор субъективный. А объективных минусов конвенции было гораздо больше, чем плюсов. Нет необходимости все их подробно перечислять, главный – Китай из союзного государства превратился в практически враждебное. Доверие к России было подорвано. Причем подорвано настолько, что восстановить его так и не удалось. «Боксерское» восстание усугубило враждебность Китая к России, поскольку именно русскими, как уже подчеркивалось, был обеспечен решительный перелом в военных действиях, и, к тому же, русские войска оккупировали Маньжурию. Если после Ляодунской конвенции в Китае говорили: «Русский – машинка» (т. е. мошенник), то после «боксерского» восстания: «Русский – хунхуз».

На фоне этой враждебности был подписан 25 августа 1901 г. «Заключительный протокол» между Китаем и иностранными державами. На Китай со стороны союзных держав была наложена новая контрибуция в размере 450 млн. лянов (выплата была распределена на 39 лет с 4 % годовых), требования казнить руководителей восстания, уничтожить фортификации Таку, дать согласие на постой войск интервентов в 12-ти населённых пунктах по трассе Таку-Пекин, выделить экстерриториальный дипломатический район в Пекине, воздержаться на 2 года от закупок вооружения и военного снаряжения и поставить памятники убитым дипломатам.

Китай не захотел договариваться с Россией – и получил предельно хамский договор со всеми остальными. Не исключено, что этот «Заключительный протокол» и явился основной причиной, фатально укоротившей жизнь китайского канцлера, столь неблаговидно завершившего свою дипломатическую карьеру.

21 октября 1901 г. на всём протяжении КВЖД и ЮМЖД была завершена укладка рельсов, и дорога открылась для временной эксплуатации. В декабре 1901 г. русско-китайские переговоры были вновь возобновлены.

Но, во-первых, над Китаем уже висел пресловутый «Заключительный протокол». Во-вторых, позиция западных держав породила в Китае уверенность, что Россия вынуждена будет вывести войска из Маньчжурии и без стеснительных условий особого банковского соглашения. Поэтому 29 января 1902 г. китайское правительство сообщило представителю министерства финансов России, что вследствие категорических протестов со стороны других держав по поводу соглашения с Русско-Китайским банком оно вынуждено отказаться от дальнейших переговоров по этому предмету.

Так что со взяточником Ли Хун-чжаном все-таки удавалось о чем-то договариваться, хоть и со все бóльшим трудом, а без него стало еще хуже.

В конце ноября 1901 г. в Санкт-Петербург прибыл один из виднейших политических деятелей Японии, министр иностранных дел маркиз Х. Ито.

В исторической и прочей литературе нет единого мнения о цели этого визита, даже нет полной ясности: действовал ли Ито по своей инициативе или по заданию японского правительства?

Предложения Ито на первый взгляд были весьма приемлемыми. В переговорах с В. Н. Ламздорфом Ито выдвинул проект русско-японского соглашения, в котором Япония гарантировала независимость Кореи, обязалась не использовать ее территорию в стратегических целях, но взамен присваивала исключительное право оказывать Корее политическую, экономическую и военную помощь. Особо подчеркивалось «взаимное обязательство не прибегать на корейском побережье к каким-либо военным мероприятиям, кои могли бы подвергать опасности свободу прохода через Корейский пролив».

Ито добавил, что Япония согласна дать «священное обещание» никогда не укреплять портов Южной Кореи и не угрожать свободе плавания Корейским проливом, но за это Россия должна отказаться от планов устройства военно-морской базы в Корее.

Состоялась также встреча Ито и С.Ю. Витте. Вопрос о Корее, само собой, обсуждался и здесь. С. Ю. Витте попытался затронуть проблему незамерзающего русского порта на юге Кореи, не подчеркивая его назначения – дескать, речь идет не о военной базе, а о коммерческом порте.

В ответ всю дипломатическую витиеватость Ито как ветром сдуло: «Если речь идет о Мозампо, то Япония категорически не согласна, ибо этот порт – Гибралтар Корейского пролива. Потерять его – значит потерять всю Корею!».

Одно это, безусловно, означало, что, во-первых, Ито явился вовсе не как частное лицо и, во-вторых, вовсе не для заключения нового соглашения, учитывающего интересы России на Дальнем Востоке. Он «зондировал почву» на предмет уязвимости позиций России и подготовки договора с Англией.

Министр иностранных дел России В. Н. Ламздорф подготовил ответный проект соглашения, в основном принимавший требования Ито. Поскольку японский дипломат сделал основной упор на Корее, Ламздорф попытался выговорить ответные обязательства Японии не препятствовать свободе действий России в Маньчжурии. Проблема незамерзающего порта на юге Кореи (а, следовательно, и контроля за Корейским проливом) выпала из поля зрения. Кроме того, исчез из проекта вопрос о возможности присутствия японских войск в Корее. В силу этого возникли возражения против проекта у военного министра А.Н. Куропаткина и управляющего Морским министерством П.П. Тыртова.

Первый потребовал добавить в проект требование о недопущении в Корею японских войск, а второй вообще не поддержал идею заключения договора с японцами о Корее, считая, что Ито явился вовсе не договариваться, а просто шпионить. Тыртов прямо заявил, что без устройства русского порта на юге Кореи вообще никакого соглашения заключать не следует. Отзыв Тыртова был поддержан великим князем Алексеем Александровичем.

Вернувшись в Японию, Ито дал несколько интервью прессе, в которых не поскупился на красочные описания агрессивности российских планов. Откровенная наглость японских предложений, разумеется, не упоминалась. Тем самым проявилась еще одна сторона «дипломатии» Ито: новый всплеск антироссийских истерик в японском и западном «истэблишменте», т. е. полномасштабное применение информационного оружия.

А цель, ради которой устраивалась миссия Ито, не замедлила обнаружиться: 17 января 1902 г. Япония и Англия подписали союзный договор.

Стороны признавали право друг друга вмешиваться в дела Кореи и Китая и обязывались соблюдать нейтралитет, если одна из них будет с кем-либо в состоянии войны из-за Кореи или Китая. В случае войны одного из союзников с несколькими державами другая сторона должна была выступить на помощь с вооружёнными силами.

Япония получала сильного союзника и кредитора. Это было почти открытым заявлением о военной конфронтации с Россией.

Требовались срочные меры. Но какие? Кроме «склизкого союзника» в лице Франции, никто не просматривался в качестве противовеса. Свеженькие события, связанные с «боксерским» восстанием, это лишний раз подтвердили. Но – на безрыбье и рак рыба! – 3 марта 1902 г. Россия и Франция в ответ на англо-японский договор подписали совместную русско-французскую декларацию. Она не обязывала Париж оказать военную помощь России в случае войны с Японией.

Оба соглашения были секретными, но обстановка на Дальнем Востоке уже была настолько накаленной, что все секреты были секретами Полишинеля.

Япония пыталась обратиться к Франции за разъяснениями касательно ее позиции в случае военного конфликта с Россией, но получила столь туманный ответ, что до самого открытия военных действий не могла понять: все-таки, может вступить Франция в войну на стороне России или нет? Ай да союзничек!

В условиях резко враждебного отношения США, Англии и Японии к русско-китайским переговорам и усиления классовой борьбы в стране царское правительство вынуждено было пойти на значительные уступки в маньчжурском вопросе.

Поскольку китайское правительство категорическим образом заявило об отказе подписать банковское соглашение, Россия исключила из рассмотрения особое соглашение между Китаем и Русско-Китайским банком. В переговорах с Китаем русская сторона теперь касалась лишь вопросов, непосредственно связанных с эвакуацией своих войск из Маньчжурии. В новом проекте соглашения были учтены все поправки китайцев.

26 марта 1902 г. в Пекине подписано русско-китайское соглашение по маньчжурскому вопросу, по которому Россия обязывалась вывести свои войска из Маньчжурии в течение 18 месяцев в три этапа, кроме линии КВЖД. О монополиях и банковском соглашении в договоре не упоминалось.

Но – раз дали слабину, схватят за горло.

В конце лета 1902 г. японское правительство предложило российской стороне в обмен на признание протектората Японии над Кореей признание за Россией в Маньчжурии только права на охрану русских железных дорог. Это откровенно хамское предложение в Санкт-Петербурге сочли «неудовлетворительным».

24 сентября 1902 г. Россия выполнила в назначенный срок первый этап вывода войск, очистив западную часть Южной Маньчжурии от Шанхайгауня до р. Ляохэ.

Одновременно для достижения стратегического равновесия с соединёнными флотами Германии и Швеции в Балтийском море, а также Австро-Венгрии и Турции в Чёрном море, российское Морское министерство разработало новую 20-летнюю программу, общей стоимостью 1,5 млрд. рублей. Однако из-за дороговизны программу признали невыполнимой.

Япония же в конце этого года практически полностью выполнила свою вторую кораблестроительную программу (с опережением почти на два года). Помощь Англии ощущалась весьма явственно!

Отчетливо обозначился перевес Японии над Россией прежде всего в крейсерах и миноносцах, а гигантские морские коммуникации никак не позволяли России оперативно перебросить военно-морские силы в Желтое и Японское моря.

Ситуация усугублялась еще и тем, что общий тройной перевес России по броненосцам вообще не мог быть реализован – возрожденный Черноморский флот был по-прежнему заперт проклятыми Босфором и Дарданеллами, а переброска сил с Балтики растягивалась на долгие месяцы.

В январе 1903 г. в Санкт-Петербурге состоялось еще одно Особое совещание под председательством В.Н. Ламздорфа с участием С.Ю. Витте, А.Н. Куропаткина, П.П. Тыртова и трех русских посланников – в Китае, Японии и Корее. А.Н. Куропаткин потребовал задержать эвакуацию из Маньчжурии к договорному сроку. Он предлагал ограничиться эвакуацией из одной только Мукденской провинции, а эвакуацию из провинций Гиринской и Хэйлунцзянской обусловить согласием Китая на сохранение там известного количества русских войск.

Предложение А.Н. Куропаткина было принято. Намеревались предпринять третью попытку добиться соглашения с Китаем о Маньчжурии, предъявив ему требования о «гарантиях». Было решено, что к установленному соглашением от 26 марта 1902 г. сроку от присутствия русских войск будет освобождена только одна Мукденская провинция. Эвакуация войск из Гиринской провинции должна была осуществляться по мере выполнения Китаем русской ноты (третьей) от 24 марта 1903 г. В ней содержались требования о неотчуждении ни под каким видом – уступки, аренды, концессии и прочее – территории в тех регионах, откуда были эвакуированы войска; о непредоставлении иностранной торговле новых пунктов в Маньчжурии и о недопущении в них иностранных консулов без согласия на то России; о недопущении иностранцев в администрацию Маньчжурии.

Третья попытка достигнуть соглашения с Китаем о Маньчжурии также не увенчалась успехом. Как это было уже в 1901 и 1902 гг., в переговоры опять вмешались Англия, США и Япония, заявившие Санкт-Петербургу решительный протест.

Полное впечатление, что никакой дипломатической тайны переговоров в отношении России демонстративно не соблюдалось!

Ну, то, что Китай вел себя как девица легкого поведения, не так уж и удивительно. Все-таки он был стороной обиженной. Другое дело – нашел, у кого защиты искать – у японцев, американцев и англичан, только что несусветно ограбивших и унизивших его так, как ни при каких условиях соглашения о Маньчжурии со стороны России быть не могло. Но ведь утечка информации вполне могла быть и из российского МИДа, равно как и из военных ведомств. Увы, как показали дальнейшие события, усатых, бородатых и бесполых девиц легкого поведения было предостаточно и здесь.

Китайское правительство, усиленно «подтыриваемое» бандитской троицей, заявило России, что оно будет обсуждать любые вопросы о Маньчжурии лишь после эвакуации русских войск.

Неудача всех попыток путём двусторонних переговоров с Китаем добиться урегулирования вопроса о Манчьжурии, вызвала разброд в правящих кругах России.

На дальневосточную политику царского правительства решающее влияние стала оказывать придворная группа во главе со статс-секретарем А.М. Безобразовым. Она представляла интересы наиболее реакционных кругов в правительстве. В эту группу входили такие влиятельные при дворе лица, как министр внутренних дел В.К. Плеве, адмирал Е.И. Алексеев, великий князь Александр Михайлович, граф И.И. Воронцов-Дашков, бывший министр двора и один из учредителей черносотенной «Священной дружины» В.М. Вонлярлярский, владелец двух бумагопрядилен в Петербурге помещик М.В. Родзянко, А.М. Абаза – племянник известного политического деятеля А.А. Абазы.

Все они стремились создать в Корее и Маньчжурии свои промышленные предприятия в противовес руководимым С.Ю. Витте предприятиям Русско-Китайского банка. Группировка А.М. Безобразова стояла за военное обострение с Японией. Она убеждала Николая II не выводить русские войска из Маньчжурии и продолжать проникновение в Корею.

Группе А.М. Безобразова противостояла группировка, возглавляемая С.Ю. Витте. В значительной части она представляла интересы капиталистических слоёв и банков, стремившихся расширить и укрепить свои позиции в Восточной Азии. Стержнем дальневосточной программы С.Ю. Витте было утверждение России в Маньчжурии. На удержании Северной Маньчжурии настаивал также военный министр А.Н. Куропаткин, мотивируя это интересами обеспечения обороны Приморья. Примыкавший к группировке министр иностранных дел В.Н. Ламздорф занимал наиболее умеренную позицию в дальневосточных делах. Он стремился достичь соглашения с Японией и предлагал ограничить русские интересы на Дальнем Востоке пределами Маньчжурии. Группировка С.Ю. Витте надеялась добиться своих целей в Маньчжурии, не доводя дело до войны с Японией. В крайнем случае, ее члены хотели оттянуть войну, чтобы лучше к ней подготовиться.

26 марта 1903 г. вышел второй срок для вывода русских войск из Маньчжурии (с выводом войск из остальной части Мукденской провинции с городами Мукденом и Инкоу). Россия, уже было, начав перевозку войск и очистив Мукден, вдруг приостановила все действия по распоряжению начальника Квантунской области адмирала Е.И. Алексеева. В это же время на Дальний Восток с первой поездкой выехал А.М. Безобразов. Российские войска снова заняли Мукден. Эти и другие действия вызвали протесты в Китае и новый взлет антироссийской пропаганды в Японии.

Тут уж получалось: что бы русские ни сделали, все плохо.

7 мая 1903 г. на совещании министров Николай II сообщил о новом курсе политики на Дальнем Востоке.

Министрам было разъяснено, что сам по себе договор от 26 марта 1902 г. означает «открытые двери» в Маньчжурии, а при «открытых дверях» иностранцы «скоро убьют те зародыши русской торговли и промышленности, которые появились в Маньчжурии». КВЖД и Русско-Китайский банк будут служить иностранным интересам, а деятельность их будет ограничена конкуренцией Шанхай-гуаньской железной дороги, уже находящейся в руках англичан, и отделений иностранных банков, которые, вероятно, будут открыты в Инкоу (кит. Ньючжуань) и Дальнем.

Если не отказываться от решения не допустить проникновения в Маньчжурию иностранного влияния в каком бы то ни было виде и точного исполнения договора от 26 марта, то необходимо в «минимальный срок и не останавливаясь перед нужными расходами, поставить нашу боевую готовность на Дальнем Востоке в полное равновесие с нашими политико-экономическими задачами, дав очевидное для всех доказательство решимости отстоять наше право на исключительное влияние в Маньчжурии».

Этим самым царь дал понять, что Россия вообще не собирается уходить из Маньчжурии и готова отстаивать свои интересы силой оружия.

Как ни удивительно, в ответ на это тон японских заявлений смягчился. 10 июня 1903 г. в Токио под председательством императора Муцухито состоялось совещание по вопросу принятия принципов и целей, которые нужно будет преследовать в переговорах с Россией. Результаты этого совещания 15 июля 1903 г. были телеграфированы японскому посланнику в Санкт-Петербурге – Синичиро Курино. В предстоящих переговорах российской стороне предполагалось объяснить, что «…правительство Японии желает удалить из отношений двух Империй любую причину недоразумения в будущем» по вопросам Дальнего Востока, «где ихинтересы встречаются, с целью определить соответствующие и специальные интересы в тех областях».

Тем временем 1 июля 1903 г. началось регулярное движение по всей магистрали КВЖД и ЮМЖД. В России была открыта новая железнодорожная линия Москва-Тихоокеанское побережье, кратчайший путь из Европы в Азию. Всего на линии было построено 92 станции и 9 туннелей.

Вообще недоделок на дороге к моменту начала эксплуатации было еще много, всего на сумму в 57 млн. руб. Тем не менее это было завершение грандиозного для того времени по размаху и срокам исполнения железнодорожного предприятия.

Затраты на строительство КВЖД и ЮМЖД за 1897–1903 гг. составили более 375 млн. руб. золотом.

30 июля 1903 г. Николай II создал отдельное наместничество на Дальнем Востоке со штаб-квартирой в Порт-Артуре, назначив на должность наместника вице-адмирала Е.И. Алексеева. Его задачей было объединить под своим руководством работу всех ведомств на Дальнем Востоке, и ему дано было право дипломатических сношений от имени царя. А.М. Безобразов ещё в мае был назначен на должность статс-секретаря «Особого комитета по делам Дальнего Востока» и теперь фактически определял направление российской дальневосточной политики.

Министр финансов С.Ю. Витте 6 августа 1903 г. был удалён с поста министра финансов и переведён на пост Председателя Комитета Министров (вроде бы он получил повышение, но фактически он потерял власть, перестав играть какую-либо существенную роль в правительстве).

Между тем отношения России с Японией стремительно ухудшались.

С целью более ясно представить себе дальнейшие действия русской дипломатии на Дальнем Востоке Токио открыло с переговоры с Россией по китайско-корейскому вопросу, направив 30 июля 1903 г. в Санкт-Петербург проект соглашения, заведомо неприемлемый для России.

Помимо признания преобладающего влияния и фактического протектората Японии в Корее, японцы требовали от России согласия на продолжение корейской железной дороги от Сеула до Южной Маньчжурии и соединения её с ЮМЖД и с железной дорогой Инкоу-Шанхайгуань-Таку, а также соблюдения условия: «…войска, высылаемые для подавлениябеспорядков (из Японии в Корею и из России в Маньчжурию. – Авт.) не должны превышать необходимой для этого численности и выводиться немедленно после выполнения своей задачи».

С каждым месяцем сомнения в возможности выполнить договор 26 марта 1902 г. с Китаем всё увеличивались. Тогда дипломатия «триумвирата» (С.Ю. Витте, В.Н. Ламздорф и А.Н. Куропаткин) 1 августа 1903 г. приняла решение «не придерживаться буквального смысла договора 26 марта», и при эвакуации в дальнейшем не выводить войска из Маньчжурии, а только уводить их в полосу отчуждения КВЖД (это теперь они и называли эвакуацией), продолжать занятие Хунчуня (у самой корейской границы!) и обещать Китаю эвакуацию непридорожных пунктов «в течение годичного срока».

Все это обуславливалось бы следующими обязательствами со стороны Китая: 1) не уступать иностранцам возвращаемых территорий; 2) допустить военные русские посты по Сунгари и Амуру; 3) то же на тракте Цицикар-Благовещенск; 4) исключить Маньчжурию из ведения иностранцев и 5) оградить торговые интересы КВЖД.

Проект предложения был снова направлен китайской стороне и снова отвергнут. 20 сентября 1903 г. переговоры с Китаем о гарантиях и эвакуации были прерваны окончательно.

В тот же день (20 сентября 1903 г). в российском ответе на японскую ноту русская сторона признавала японский протекторат над Кореей с такой оговоркой: «территория Кореи не должна использоваться для «стратегических целей и для строительства фортификаций, угрожающих судоходству в Корейском проливе». Россия требовала создания нейтральной зоны к северу от 39-й параллели и решительного заявления со стороны Японии о том, что «Маньчжурия находится за пределами японских интересов».

26 сентября 1903 г. истёк последний срок эвакуации российских войск из Маньчжурии, но для закрепления своей позиции российское правительство решило не уходить с занятых пунктов и более того, выслало в Корейский порт Чемульпо (совр. Инчхон) бронепалубный крейсер 2 ранга «Боярин» и канонерскую лодку «Гиляк» якобы для охраны Российского посольства в Сеуле.

На всём протяжении ЮМЖД (от Харбина до Порт-Артура) продолжали строиться склады и казармы для железнодорожной охраны. Для охраны КВЖД и ЮМЖД был сформирован целый армейский корпус, подчинённый Министерству финансов. Российские войска, пользуясь практически полным отсутствием в этих областях (Хэйлуцзянская, Гиринская и Мукденская провинции) регулярных правительственных китайских войск, полностью взяли на себя управление дорогами и реками в этих местностях. К этому времени численность российских войск в самой Маньчжурии составила 30 000 человек, плюс 24 000 человек охранной стражи КВЖД.

17 октября 1903 г. Япония в очередной ответной ноте на русские предложения выдвинула еще более жёсткие требования, чем в первоначальном проекте соглашения. В новом проекте были оставлены все пункты, касавшиеся Маньчжурии. Стороны расходились главным образом по трем вопросам: о включении в проект договора статей о Маньчжурии, о неиспользовании территории Корейского полуострова в стратегических целях, о нейтральной зоне.

28 ноября 1903 г. в своем ответе русская сторона пошла на дальнейшие уступки в корейском вопросе, но продолжала отстаивать свои позиции относительно Маньчжурии.

10 декабря 1903 г. Япония в ультимативной форме направила России новые ответные предложения относительно Южной Маньчжурии, отклонив и договорённость о нейтральной полосе. Нота подкреплялась открытым бряцанием оружия.

В декабре 1903 г. адмирал Е.И. Алексеев запросил у царя разрешения объявить мобилизацию на территории Дальнего Востока и в сибирских губерниях, ввести военное положение в Маньчжурии, Владивостоке и Порт-Артуре и выдвинуть часть войск прикрытия на рубеж реки Ялу.

Кабинетом же министров Японии было принято решение: «…несмотря на продолжающиеся дипломатические переговоры, действовать так, как будто их результат представляется несомненным». С 15 декабря на Японских островах началось планомерное сосредоточение транспортов и скрытая мобилизация.

Теперь счет времени пошел на дни.

16 декабря 1903 г. в Царском Селе под председательством Николая II было созвано Особое совещание с участием: военного министра А.Н. Куропаткина, министра иностранных дел В.Н. Ламсдорфа и управляющего делами Особого комитета Дальнего Востока А.М. Безобразова. На нем был выработан третий проект соглашения с Японией о Корее и Маньчжурии.

24 декабря 1903 г. российские предложения были вручены Японии. Царское правительство пошло на новые уступки. Оно согласилось ввести в соглашение вопрос о Маньчжурии, который был полностью исключен в предыдущем проекте.

25 декабря1903 г. военный министр генерал-адъютант А.Н. Куропаткин сообщил наместнику на Дальнем Востоке адмиралу Е.И. Алексееву о разрешении провести намеченные мероприятия, за исключением выдвижения русских войск на реку Ялу.

Однако через несколько дней последовало новое распоряжение, отменявшее распоряжение на мобилизацию и введение военного положения. Николай II и его министры опять-таки опасались, что такие действия могут ускорить войну с Японией.

29 декабря 1903 г. наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев предписал (приказ № 224) начать кампанию практически всей эскадре.

30 декабря 1903 г. в Японии на очередном Императорском собрании все были «вынуждены согласиться» с тем, что дальнейшие переговоры с Россией полностью безнадёжны.

31 декабря 1903 г. Япония ответила России в ультимативной ноте: японцы твердо заявили о намерении захватить не только Корею, но и Маньчжурию, которую царизм не успел закрепить за собой.

Масла в огонь подлил американский президент Теодор Рузвельт, официально заявивший, что в предстоящей войне США будут придерживаться благоприятного для Японии нейтралитета, а военный министр США Уильям Говард Тафт обещал дать Японии кредит.

Царское правительство, оказавшись перед непосредственной угрозой войны, решило пойти на новые уступки Японии с целью отсрочить войну, к которой Россия не была подготовлена. В.Н. Ламздорф предложил отказаться от нейтральной зоны в Корее. Что касается Маньчжурии, то в этом вопросе он надеялся достигнуть компромисса с Японией при содействии Франции. Другие министры и Николай II, полагая, что «время – лучший союзник России», считали возможным не противодействовать даже полной оккупации Кореи японскими войсками.

4 января 1904 г. адмирал Е.И. Алексеев вновь обратился к государю за разрешением занять хотя бы небольшими заградительными отрядами некоторые пограничные с Кореей пункты.

7 января 1904 г. последовал приказ готовиться к переводу на военное положение крепостей Порт-Артур и Владивосток. Одновременно разрабатываются инструкции по охране кораблей эскадры Тихого океана на внешнем рейде Порт-Артура. Русские миноносцы впервые выходят в Жёлтое море для несения дозорной службы.

9 января 1904 г. из Санкт-Петербурга пришло разрешение на выдвижение войск к границе Кореи. Воинские части, подготовленные для этого, стали готовиться к выдвижению на рубеж пограничной реки Ялу.

15 января 1904 г. Николай II телеграфировал адмиралу Е.И. Алексееву: «Можно допустить японскую оккупацию Кореи до гор, составляющих водораздел бассейнов рек Ялу и Тумынь». До 20 января были выведены из резерва все корабли Флота Тихого океана и Сибирской флотилии. Принимались меры по охране рейда, последние корабли перекрашивались в боевой оливково-зелёный цвет, грузились все виды боевого снаряжения и боезапас.

20 января 1904 г. на борту эскадренного броненосца «Петропавловск» состоялось совещание под председательством адмирала Е.И. Алексеева. Обсудив последние разведывательные сводки, пришедшие из Токио, Шанхая и Чифу, участники совещания сошлись во мнении о неизбежности войны и о необходимости упреждающим ударом сорвать планы противника.

Адмирал Е.И. Алексеев послал телеграмму военному министру: «Непрекращающиеся приготовления Японии достигли опасного предела. Полагаю необходимым немедленно объявить мобилизацию и не допускать высадки японцев в Корее. Приказал эскадре выйти на внешний рейд, дабы немедленно, по получении вашего ответа, атаковать неприятеля».

Но ответ, посланный 26 января: «Если японцы начнут военные действия, не допускать высадки на западном берегу Кореи, севернее 38-ой параллели. Высадку в южной Корее и в Чемульпо допускать. Продвижение японских войск в Северную Корею не считать за начало войны…», пришёл уже после начала войны.

Не ожидая ответа на запрос, адмирал Алексеев приказал совершить выход всей эскадры.

Днем 20 января с «Петропавловска» для всей эскадры (общий буквенный позывной «03») был сделан сигнал: «Приготовиться к походу, взять провизии на 3 суток, завтра в 8 утра иметь 10 уз хода». К 8 час. вечера прекратили сообщение с берегом. В дежурство по эскадре вступил транспорт «Ангара», боевое освещение на ночь обеспечивали «Паллада» и «Ретвизан». Ночью до утра съемки с якоря в море находилась канонерская лодка «Гиляк».

Ранним утром 21 января в 5.00 последовательно снялись с якорей и ушли в море крейсера «Аскольд», «Диана» и «Баян».

В 7.30 с «Петропавловска» было приказано приготовиться к съемке с якорей, а в 8 час. последовал сигнал: «Сняться с якоря всем вдруг». Уже через 5 минут эскадра дала ход. На рейде остались проводивший испытания машин броненосец «Севастополь» и 7 контрминоносцев, а также охранявшие рейд канонерская лодка «Гиляк» и транспорт «Ангара».

Броненосцы шли в строе двух кильватерных колонн (расстояние 3 каб.): в правой «Петропавловск», «Полтава», «Цесаревич», в левой «Пересвет», «Ретвизан», «Победа». Крейсера шли впереди, образуя цепь с расстоянием 10 миль между кораблями и ближайшим к эскадре «Баяном». «Боярин» и «Новик» держались при эскадре, на расстоянии 6 миль от нее шли 10 контрминоносцев, составлявших два отряда. «Амур» и «Енисей» для поддержания радиосвязи с Порт-Артуром следовали за эскадрой в расстоянии 10 и 30 миль. В 16.00 головной «Аскольд» уже находился в видимости Шантунгского маяка.

Корабли подходили к пределу дальности радиосвязи из Порт-Артура, а ответа из Санкт-Петербурга все еще не было. В этих обстоятельствах Алексеев решает вернуть эскадру назад.

22 января в 5.00 эскадра стала на якорь в Талиенванской бухте, а в 8.00 на борту «Петропавловска» состоялось совещание старших штурманов со всех кораблей эскадры, на котором обсуждались меры по оптимизации сигналов при совместном плавании. Эскадра простояла в Талиенване до 11.00, затем по сигналу с «Петропавловска» снялась с якоря и перешла на внешний рейд Порт-Артура.

За день до этого, 21 января 1904 г. Россия, чтобы не давать повода для войны, отослала проект нового соглашения с Японией в двух экземплярах: телеграфом в Токио непосредственно и через Порт-Артур (через наместника), поставив об этом в известность на следующий день Р.Р. Розена в Токио и японского посла С. Курино в Санкт-Петербурге.

Россия соглашалась признать особые права Японии на Корею и соблюдать её соглашения с Китаем относительно Маньчжурии, а также отказалась от требования создать нейтральную полосу и не противодействовать соединению ЮМЖД с корейской железной дорогой. Однако Россия решительно отказалась исключить Корею из сферы своих интересов и по-прежнему требовала демилитаризации Кореи.

22 января 1904 г. в Токио от японского консула в Чифу пришло известие об уходе русской эскадры из Порт-Артура «в неизвестном направлении».

В Японии было созвано чрезвычайное совещание Императорского совета председательством императора Муцухито, на котором было принято решение безотлагательно начать военные действия против России, поскольку «русская эскадра, свободная в своих действиях», могла расстроить все планы и расчеты японского правительства.

В торговом порту Нагасаки японцами были захвачены 3 китобойных русских судна и стоявший на ремонте пароход КВЖД «Маньчжурия».

23 января 1904 г. министр иностранных дел Японии Ю. Комура вечером послал (не дожидаясь русского ответа на ноту от 31 декабря) японскому посланнику в Санкт-Петербурге С. Курино телеграмму следующего содержания: «Японское правительство решило окончить ведущиеся переговоры и принять такое независимое действие, какое признаёт необходимым для защиты своего угрожаемого положения и для охраны своих прав и интересов». Далее было приказано уведомить министра иностранных дел России графа В.Н. Ламздорфа о «разрыве дипломатических отношений» и затем выехать из России с персоналом миссии и консульства, через Берлин в столицу Швеции Стокгольм.

Под предлогом неполучения ответа на свои требования (от 31 декабря) на состоявшейся 24 января 1904 г. в 7 часов (14 часов по японскому времени) встрече Ю. Комура заявил барону Р.Р. Розену (российскому посланнику в Токио), что «…японское правительство вынуждено прекратить дипломатические сношения с Россией».

24 января 1904 г. в 16 часов (23 часа по японскому времени) С. Курино посетил в Санкт-Петербурге графа В.Н. Ламздорфа и передал ему официальную ноту своего правительства о прекращении переговоров и разрыве отношений. Циркулярной телеграммой графа В.Н. Ламздорфа российский посланник в Токио барон Р.Р. Розен вместе с миссией незамедлительно отзывался из Токио.

25 января 1904 г. телеграфное ведомство в Нагасаки, задержав (Порт-Артурская станция международного кабеля с Японией не могла отправить депеши, потому, что Нагасаки не отвечал на её запросы) почти на сутки ответ Российского правительства (первая телеграмма отправленная в Порт-Артур 21 января и вечером 23-го переданная в Токио, а также вторая телеграмма, отправленная 22 января В.Н. Ламздорфом непосредственно в Токио) на японскую ноту от 31 декабря, вручило его Российскому посланнику в Токио барону Р.Р. Розену. Но время уже было упущено.

26 января 1904 г. в 11.30 в Зимнем дворце состоялось еще одно Особое совещание под председательством Николая II, по вопросу «…начинать лиРоссии войну первой или продолжить уступки Японии». На совещании присутствовали: генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, министр иностранных дел граф В.Н. Ламздорф, управляющий морским министерством Ф.К. Авелан, военный министр А.Н. Куропаткин и в качестве делопроизводителя контр-адмирал А.М. Абаза. Выслушав различные доводы противоположных сторон, император принял решение «не начинатьсамим».

Как видно, Николай II, как и ранее, стремился принять компромиссное решение – и уступок больше не делать, и войну не начинать, поскольку мы к ней еще не готовы. Но – авось обойдется, ну не посмеют же «эти япошки» на нас напасть!

До ночной атаки японских миноносцев на нашу артурскую эскадру и слащаво-хамского ультиматума адмирала Уриу с борта крейсера «Нанива» командиру «Варяга» В.Ф. Рудневу оставались считанные часы…

Прежде, чем вслушиваться в залпы главного калибра кораблей и страшные взрывы мин, нельзя не задуматься: как же так получилось, что героический и легендарный в своей непобедимости российский военный флот оказался бессильным в столкновении с флотом скороспелого агрессора – Японии – и надолго списал Россию со счетов как мировой военно-морской авторитет?

Среди причин, вызвавших почти непрерывную цепь неудач российского флота, особое место принадлежит причинам, связанным с человеческим фактором – людьми, которые сражались на море «за веру, царя и Отечество».

Военно-морские силы России в конце XІX-начале XX века представляли собой своеобразное «государство в государстве», т. е. гораздо более самостоятельную и автономную, чем теперь, организацию, объединяющую (почти без преувеличения) избранных людей из всех сословий. Образно говоря, моряки сами строили или заказывали корабли, принимали их и готовили к боевым действиям, сами потом на этих кораблях шли в бой, сражались, гибли, уничтожали корабли после боя, а иногда – и без боя (как, например, наши черноморские знаменитые адмиралы во время Крымской войны). Потом сами свои корабли ремонтировали, поднимали, расследовали обстоятельства событий, судили, оправдывались, искали пути к устранению недостатков, намечали пути возрождения и обновления флота. И сами друг друга награждали и наказывали, хотя здесь последнее слово оставалось за государем императором. Традиции военно-морского флота, заложенные еще при Петре Великом, сохранялись почти 200 лет. Некоторый отход от них наметился после Крымской войны, хотя и во время этой, несчастной для России, войны, наш флот не потерпел ни одного поражения в непосредственных столкновениях с врагом. Но уже тот факт, что главные силы Черноморского флота пришлось затопить, не принимая боя с подавляюще превосходящим противником, породил новые тенденции. На флот пришли пар, броня и нарезные орудия, сделавшие паруса, тараны и абордаж достоянием прошлого. Новая техника властно требовала и новых людей.

К началу XX в. личный состав российского флота включал строевых чинов корабельной службы: нижних чинов и кондукторов, флотских обер- и штаб-офицеров, адмиралов. Кроме лиц этих категорий, на кораблях служили судовые инженер-механики (носители специальных званий, а не чинов, но морских мундиров), медики, священники (только на кораблях 1 ранга), гражданские чиновники-содержатели различного имущества. Все они находились на положении офицеров.

На положении строевых чинов находились и гардемарины Морского кадетского корпуса, и воспитанники Морского инженерного училища во время практических плаваний на кораблях, но они не принимали присяги и на войну с японцами не посылались. Исключение составляли немногочисленные юнкера флота (дублировали офицеров), очень редкие волонтеры и офицеры других родов службы.

На берегу служили многочисленные офицеры по Адмиралтейству, инженер-механики и корабельные инженеры, медики и прочие классные чиновники. Под управлением военных состояла целая армия вольнонаемных мастеровых казенных заводов и верфей. Среди корабельных нестроевых нижних чинов были писари и музыканты. Допускалось принимать на корабли также штатских капельмейстеров и рестораторов. В походах на госпитальных судах участвовали также женщины – сестры милосердия и жены офицеров. Так что западный принцип – «женщина на корабле – к несчастью» – в русском военном флоте не работал. Иные самоотверженные дамы даже сопровождали своих мужей в плаваниях, перемещаясь параллельно эскадрам на коммерческих судах регулярных линий и посещали корабли в портах. Русско-японская война дала свои примеры героизма русских женщин, но это – предмет отдельного исследования.

Важнейшей особенностью семи лет, предшествовавших русско-японской войне, было значительное увеличение количества личного состава, вызванное массовой постройкой новых боевых кораблей. Уже в 1897 г. ежегодный план набора нижних чинов превысил 10 тыс. человек, в 1899 г. было призвано 14040, а в 1904 г. – 15642 новобранца. Общая численность нижних чинов в 1900–1903 гг. увеличилась с 48,7 тыс. до 61,4 тыс. человек (второе место в мире после британского флота). Набор призывников во флот с 1898 г. стал осуществляться во всех губерниях России (кроме «окраин»), а не только в приморских, как ранее. Для морской службы в первую очередь отбирались люди, знакомые с техникой, в том числе промышленные рабочие. В 1899 г. грамотные призывники составили около половины пополнения Балтийского флота. К 1905 г. среди нижних чинов насчитывалось около 50 % призванных из крестьян и около 30 % – из рабочих.

Рост грамотности и сознательности матросов настоятельно требовал изменения методов воспитания и совершенствования системы стимулирования служебной активности. Однако офицерский корпус и судовые священники оказались совершенно к этому не готовыми. В основном придерживались традиционных установок, основанных на незыблемости веры и заведомом превосходстве барина над крестьянином. Между тем некоторые матросы не без влияния революционных идей в своем политическом развитии оставили позади не только служителей церкви, но и большинство офицеров. Объективными поводами для недовольства матросов российского флота были также низкий уровень жалования, исполнение вестовыми обязанностей денщиков при офицерах, различные ограничения прав, которые можно было расценивать как унижающие человеческое достоинство. Для командного состава флота, привыкшего смотреть на «нижние чины» как на некую безликую массу, предъявление матросами не только «экономических», но и политических требований на пороге и во время революционных событий 1905–1907 гг. явилось полной неожиданностью.

В 1900–1901 гг. учебные отряды на Балтике и на Черном море были расширены и преобразованы в самостоятельные части, выведенные из состава флотских дивизий. Во главе отрядов поставили постоянных начальников в чинах контр-адмиралов.

Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота готовил артиллерийских офицеров и квартирмейстеров, а для Балтики и Сибирской флотилии – также комендоров и гальванеров. Он объединял Артиллерийский офицерский класс, Артиллерийскую школу для нижних чинов и судовые команды приписанных к отряду трех старых броненосцев, крейсера «Минин», минного крейсера «Воевода» и канонерской лодки «Гроза». Штат переменного состава Артиллерийской школы довели до 920 учеников старшего класса и до 1000 вновь поступивших из новобранцев. Учебно-минный отряд Балтийского флота, объединивший Минный офицерский класс, Класс минных механиков, Минную школу для нижних чинов и судовые команды 8 кораблей различных классов, готовил для всего флота минных офицеров и механиков, минных и минно-машинных квартирмейстеров, а для Балтики и Сибирской флотилии – еще минеров и минных машинистов. Штатом Минной школы предусматривалось обучение 675 учеников старшего класса и 650 человек нового набора. С 1900 г. Учебно-минный отряд готовил также минеров, обученных радиотелеграфированию.

В летних кампаниях все учебные отряды дополнялись броненосцами, крейсерами и миноносцами из боевого состава. Ученики отдельных школ – машинных, строевых квартирмейстеров и других – практиковались в основном на устаревших кораблях. Появление новейшего специализированного учебного судна «Океан», лучшего для практики машинистов и кочегаров, открывало перспективы наиболее рационального подхода к подготовке специалистов. Однако эта перспектива в отношении артиллеристов и минеров была отчасти реализована только после войны.

Возраставшие потребности эскадры Тихого океана вызвали появление новых учебных подразделений. Так, в декабре 1899 г. во Владивостоке была создана постоянная Школа строевых квартирмейстеров с 6-месячным зимним курсом обучения. В 1903 г. по ходатайству контр-адмирала В.К. Витгефта крейсер 1 ранга «Дмитрий Донской» отправили на Дальний Восток в качестве учебно-артиллерийского корабля.

Достаточно высокий уровень развития системы подготовки нижних чинов позволил в военное время успешно обучить многочисленных новобранцев и направить их на корабли. Дополнительные потребности покрывались призывом 6,6 тыс. запасных матросов и унтер-офицеров, которые на кораблях 2-й эскадры Тихого океана составили от 15 до 23 % общей численности нижних чинов. Так что многочисленные заявления военно-морских историков о том, что «против монолитно-спаянных» экипажей Того действовали неумелые новобранцы, совершенно не соответствуют действительности и должны быть отнесены к той же «нейролингвистике», о которой мы уже говорили во введении.

Опасности войны не вызвали возрастания дезертирства, что свидетельствует о достаточно высоком моральном духе рядового состава флота. Немногочисленными «нетчиками», как и до войны, оказывались матросы «дурного поведения», зачастую из разряда штрафных, т. е. бывших под судом. Даже в исключительно тяжелом и длительном походе 2-й Тихоокеанской эскадры на театр военных действий «нетчиков» были единицы. Так, по свидетельству обер-аудитора этой эскадры В.Э. Добровольского, среди нижних чинов (почти 16 тыс. человек!) был зафиксирован всего один побег – с крейсера «Адмирал Нахимов» в Малаккском проливе. Беглец был подобран иностранным судном и вернулся на эскадру.

Случаи рукоприкладства офицеров по отношению к матросам не были правилом, хотя и имели место.

В боях нижние чины, как правило, сражались храбро и самоотверженно. Многие раненые оставались в строю. Даже в безнадежных условиях люди до конца оставались на боевых постах, выполняя завет русского флота: «Погибаю, но не сдаюсь!». Эта традиция, ставшая «визитной карточкой» русских моряков, воспроизводилась снова и снова. Она не была прописана открытым текстом в Морском уставе, но выполнялась как нечто само собой разумеющееся.

Качество специальной подготовки (профессионализм) матросов и унтер-офицеров в начале XX в. было достаточно высоким. Достижение его обеспечивалось экстенсивным путем – за счет увеличения сроков обучения. Неоправданно много времени тратилось на теоретический курс и строевую подготовку. В практическом обучении комендоров не применялись береговые тренажеры, зато во время практического плавания стремились к освоению всех систем артиллерийского вооружения, количество которых из года в год возрастало. Так, в кампании 1900 г. ученики-комендоры старшего класса проходили 21 урок стрельбы из различных орудий, имевшихся на кораблях учебно-артиллерийского отряда, в том числе из новейших патронных, а также из совершенно устаревших образца 1867 г.

Нижние чины сверхсрочной службы и кондукторы появились в российском флоте в 90-х гг. XIX в. по примеру некоторых западноевропейских флотов. Число сверхсрочников (оставшихся на службе свыше 7 лет) из-за ничтожного жалования и одинакового положения с чинами «срочной» службы было ничтожным. Мало было и чинов сравнительно привилегированной категории – кондукторов и старших боцманов флота, которые имели свои «кают-компании», особые каюты на кораблях и носили форму одежды наподобие офицерской. Комплектование кораблей кондукторами и старшими боцманами затруднялось отсутствием специальной системы их подготовки при достаточно сложном экзамене и малыми размерами жалования. Жалование кондуктора на берегу составляло 45–55 руб. в месяц – т. е. столько, сколько мог заработать квалифицированный мастеровой, не стесненный к тому же строгими требованиями военной службы.

В боях кондукторы и старшие боцманы, по существу будучи избранными из лучших нижних чинов, вели себя храбро, руководили устранением повреждений, иногда заменяли офицеров. Об этом свидетельствуют их почетные места в списках награжденных. Так, из очень немногих моряков, получивших за Порт-Артур 1-ю степень Знака отличия Военного ордена, были старший боцман Лукьян Полынкин («Баян»), кондукторы Павел Попов («Севастополь») и Андрей Черных («Новик»).

События войны показали, что при обеспечении грамотного управления и личной примерности офицеров нижние чины флота были вполне на уровне требований, предъявляемых боевой обстановкой.

Так в чем же было дело?

Вопрос был поставлен ребром уже в марте 1905 г. Развязка драмы еще не наступила. 2-я Тихоокеанская эскадра упорно шла вперед, навстречу своей гибели. Царь и «чины из-под шпица» строили – все еще строили! – планы разгрома Японии, хотя позади уже был потерянный Порт-Артур вместе с 1-й Тихоокеанской эскадрой, Ляоян и Мукден. Многие участники обороны Порт-Артура и боя в Желтом море вернулись в Россию. Управляющий Морским министерством адмирал Ф.К. Авелан обратился с секретным письмом к Главному командиру Кронштадтского порта А.А. Бирилеву. Старая лиса Авелан очень хорошо почувствовал запах жареного и дискомфорт своего кресла.

Исключительно озабоченный тем, что «об обороне Порт-Артура имеется крайне мало документов», Авелан просил Бирилева обязать всех офицеров, имевших «отдельное командование», представить описание событий, непосредственными участниками которых они являлись. Заметим, что ни Авелан, ни Бирилев «непосредственными участниками» событий на Дальнем Востоке не являлись, но посылка 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр навстречу неминуемому разгрому была их прямым делом.

Лицемерно изображая высшую объективность, Авелан писал: «Было бы желательно особенно подробно изложить все морские события с указанием возможных причин и следствий, а также выводов, которые могли бы служить к наилучшему освещению специальных вопросов, дабы всецело воспользоваться уроками текущей войны. Критика действий других лиц, по вполне понятным причинам, не может быть допущена в этих описаниях». Причины, вполне понятные Авелану, были очевидны и для Бирилева. На кого же еще спихивать ответственность за потерю Порт-Артура, как не на самих участников обороны крепости?

И это при всем том, что Порт-Артур держался с фантастическим упорством, будучи отрезан с суши и заблокирован с моря, до декабря 1904 г., хотя японцы приглашали на торжественный прием по случаю взятия крепости всех военных атташе еще аж на 16 марта того же года.

Бирилев, не менее хитрая лиса, чем Авелан, издал приказ, обязующий всех офицеров, вернувшихся с Дальнего Востока, представить описания в месячный срок. Однако ответов от офицеров было получено крайне мало. Большинство участников событий находилось в плену, а те, кто этой участи избежал, отнюдь не горели желанием сыпать соль на раны. Слишком велики были моральные и материальные потери, слишком остры переживания, и к тому же влезать в прокрустово ложе установленных Авеланом ограничений было крайне унизительно. Спихнуть ответственность на боевых офицеров господам «шпицевикам» не удалось!

После окончания войны началась коренная реорганизация высших органов военно-морского управления, и Авелан был отправлен в отставку. А ведь он вполне заслужил место на скамье подсудимых рядом со Стесселем, Рожественским, Небогатовым и другими «провинившимися», поскольку виноват был не меньше, если не больше них. Бирилев же ухитрился не только избежать ответственности за Порт-Артур и Цусиму, но даже получить повышение – после реорганизации он стал первым морским министром (до войны такой должности не было). Однако и после войны стремление разобраться в причинах столь тяжелых поражений не исчезло. Назначались все новые комиссии, призываемые дать объективную и беспристрастную оценку с выводами на будущее.

Вновь созданный Морской Генеральный штаб возглавил уже не «паркетный» (меткое определение «чинов из-под шпица», данное С.О. Макаровым), а настоящий моряк – Л.А. Брусилов, шагнувший в кабинет начальника МГШ с мостика крейсера «Громобой» – самого мощного из российских броненосных крейсеров, с честью прошедшего всю войну и вернувшегося в Либаву под Андреевским флагом и при полном вооружении. Тон его обращения к офицерам – ветеранам войны – был уже разительно отличным от лицемерно-витиеватых посланий Авелана и Бирилева. Он не приказывал, а просил участников войны предоставить любые материалы МГШ во временное пользование «ввиду чрезвычайной важности всякого такого материала для описания минувших военных действий». Брусилов просил также принять во внимание, «…что только возможно-точное и искреннее изложение фактической и идейной стороны войны поможет правильной критической оценке событий, даст возможность сделать из них ряд беспристрастных и научных выводов и тем извлечь пользу для русского флота из его последнего столкновения на море».

Одновременно Брусилов обратился ко всем губернаторам с просьбой бесплатно опубликовать его воззвание в местных официальных и частных газетах. Кроме того, были отпечатаны персональные обращения МГШ к ветеранам войны с просьбами о присылке исторических материалов. Всего с июля 1907 г. по январь 1908 г. было отправлено 144 письма капитанам 1-го и 2-го рангов и 464 – лейтенантам и мичманам.

Теперь уже реакция адресатов была иной. В течение года материалы прислали 76 человек, половина из которых были порт-артурцами. Эти материалы легли в основу официальных многотомных трудов по истории русско-японской войны на море и хранятся в Российском государственном архиве ВМФ (фонд 763). Особый интерес представляют записки старшего артиллерийского офицера броненосцев «Севастополь» и «Пересвет» лейтенанта В.Н. Черкасова и командира броненосца «Севастополь» капитана 1-го ранга Н.О. Эссена (впоследствии адмирала, командующего Балтийским флотом в годы Первой мировой).

Последнее заключение официальной Исторической комиссии было опубликовано в 1917 г., уже после победы Февральской революции. Правда, сама Комиссия, возглавляемая адмиралом И.М. Диковым (сменившим Бирилева в 1907 г. на посту морского министра), дала свое заключение значительно раньше, в 1912 г., а в 1917 г. оно было рассекречено. Самого адмирала Дикова к тому времени уже не было в живых.

Попробуем разобраться в выводах авторитетной Исторической Комиссии.

Обобщая все известные материалы, Комиссия указала прежде всего на неблагоприятную стратегическую обстановку, сложившуюся к началу войны (разъединение сил между двумя базами, значительно удаленными друг от друга и плохо взаимодействующими; плохом оборудовании Порт-Артура как базы для больших кораблей – отсутствие дока для броненосцев, невозможность выхода их в море во время отлива; плохом сообщении Порт-Артура с Главной квартирой действующей армии – очень может быть, что телеграммы Главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке адмирала Е.И. Алексеева достигали штаба адмирала Того едва ли не раньше, чем командующего артурской эскадрой).

Такое решительное осуждение стратегической обстановки, данное весьма авторитетными людьми, все же не может не вызывать вопросов.

Да, отсутствие броненосных крейсеров в Порт-Артуре очень сильно ощущалось. Единственный броненосный крейсер эскадры – «Баян» – служил затычкой ко всем бочкам и явно не справлялся с возложенными на него задачами. Как легкий крейсер он был недостаточно быстроходным, а как броненосный – не обладал достаточной огневой мощью (только два восьмидюймовых орудия). Последнее явилось основной причиной, по которой он не был переведен во Владивосток накануне войны вместе с «Россией», «Громобоем» и «Рюриком».

Но Владивостокские крейсера не стояли на приколе, они действовали весьма активно и нагнали дикую панику на всю Японию, заставив противника отказаться от перевозок грузов через акваторию Японского моря и постоянно держать в Корейском проливе мощную эскадру адмирала Камимуры.

А что такое отказ от морских перевозок для островного государства, комментировать излишне. Поднимая в Цусимском сражении сигнал «Судьба империи зависит от этого боя», адмирал Того не просто повторял лозунг адмирала Нельсона. Он очень точно, может быть, сам того не желая, выразил состояние экономики Японии, находящейся на грани обвала. Во многом этому способствовали смелые рейды Владивостокской эскадры, в ходе которых были уничтожены 18 и захвачены 5 транспортных судов противника, причем до самого сражения 28 июля адмирал Камимура никак не мог настигнуть наши крейсера. Владивостокская эскадра в японском деловом мире и общественном мнении получила прозвище «эскадры-невидимки», а адмирал Камимура за неуклюжее командование своей армадой подвергся столь решительному осуждению, что стал жертвой своеобразной «карательной акции» – взбешенные дельцы сожгли его дом в Токио.

Так что безусловным стратегическим минусом раздвоение дальневосточных баз и образование Владивостокской эскадры крейсеров считать, вообще говоря, нельзя.

Плохое оборудование Порт-Артура как базы для больших кораблей сомнению, конечно, не подлежит. Однако легко видеть, что ремонт поврежденных кораблей велся ударными темпами с использованием спроектированных на месте деревянных кессонов, так что они возвращались в строй раньше, чем поврежденные японские корабли, хотя у противника с базами было все в образцовом порядке (целых три, и все близко друг от друга и от района военных действий).

Так, после боя 28 июля наши броненосцы были отремонтированы в течение месяца, хотя имели многочисленные серьезные повреждения, а японские не появлялись на горизонте чуть ли не до конца осады Порт-Артура, где основные боевые действия были перенесены на сушу. Блестящая российская инженерная мысль компенсировала ранее сделанные недоработки и явные прохиндейства, вроде казнокрадства и нецелевого использования выделенных средств.

Вот с сообщением действительно было дело плохо. Но ведь это прямая глупость руководства, в первую очередь «чинов из-под шпица» и самого наместника Е.И. Алексеева.

Далее Комиссия сетует на неустойчивость планов морских операций, с одной стороны, требовавших от флота активных действий, с другой – постоянной поддержки сухопутных сил, заключавшейся в систематическом снятии с кораблей орудий и людей. Это опять солидный камень в огород прежде всего Е.И. Алексеева, который постоянно командовал «в раздрай».

Комиссия отмечает недостаточность боевой подготовки эскадры. Но этот недостаток также следует отнести прежде всего на счет Е.И. Алексеева и вице-адмирала О.В. Старка, командовавшего Артурской эскадрой до 24 февраля, когда его сменил на этом посту С.О. Макаров. За месяц с небольшим, до гибели Макарова 31 марта на броненосце «Петропавловск», боевая подготовка совершенно преобразилась.

Японская блокада стала чисто символической – наша эскадра так энергично выходила на внешний рейд, что броненосные суда противника спешили исчезнуть с горизонта. Боевой дух офицеров и матросов, обожавших своего командующего, возрастал с каждым днем, и уверенность в решительной победе стала нормой настроения всего личного состава кораблей. Так что заявление Комиссии о том, что пробел в боевой подготовке «не мог быть пополнен с началом войны», нельзя признать бесспорным. Вот талантливых адмиралов на тот момент явно недоставало, это как раз бесспорно. Комиссия в следующем пункте своего резюме именно об этом и говорит, правда, в довольно смягченном виде, как об «отсутствии самостоятельности» у адмиралов. Правда, это «отсутствие самостоятельности» интерпретируется как «установившийся обычай командовать эскадрами с берега», что и было презрительно охарактеризовано Макаровым – «паркетные моряки». Видите ли, Старк не счел возможным принять меры к приведению эскадры в должную боеготовность без разрешения Алексеева.

Во многих источниках обыгрывается версия о «дне Марии» – торжественной вечеринке в честь именин супруги адмирала Старка с 26 на 27 января 1904 г., на которой присутствовал весь командный состав эскадры вместе с самим наместником. Отсутствие командования якобы явилось главной причиной нанесения японцами внезапного удара по нашей эскадре, стоявшей на внешнем рейде Порт-Артура без паров, противоминных сетей и без надлежащего дозорного охранения.

Эта версия опровергается еще большим числом историков русско-японской войны, ссылающихся на воспоминания офицеров флота – никакой вечеринки не было, а отсутствие большинства командиров кораблей на эскадре объясняется экстренным военным советом, собранным Старком на флагманском броненосце «Петропавловск» вечером 26 января в связи с разрывом дипломатических отношений с Японией и только что прошедшим совещанием в ставке Николая II. Якобы Старк планировал утренний выход в море, но – вот незадача! – японцы его опередили, начав боевые действия без объявления войны.

Как бы там ни было, «день Марии» обошелся дороговато – повреждения лучших броненосцев и крейсера «Паллада» пришлось устранять почти до лета. В первые дни войны были потеряны также «Варяг» и «Кореец» в Чемульпо, минный заградитель «Енисей» и крейсер 2-го ранга «Боярин» в Талиенванской бухте. Получилось так, что все дальнейшие действия нам пришлось вести как борцу «в партере». Даже успех постановки мин 1 мая минным заградителем «Амур», в результате которой в этот и на следующий день пошли ко дну два японских броненосца и крейсер (а ведь неплохо отметили наши моряки день международной солидарности трудящихся!), не мог быть развит. У нас в тот момент можно было вывести в море только два броненосца, один из которых был устаревшим («Полтава»). К тому же руководство эскадрой было возложено на контр-адмирала Витгефта, который не имел никакого опыта руководства соединениями кораблей и сам откровенно заявлял: «Я не флотоводец». Тем не менее Алексеев назначил командовать эскадрой (пускай временно) именно его, хотя на такой сверхответственный пост был крайне необходим совсем другой человек. Но такого человека в поле зрения не было.

Сам Алексеев тоже был «паркетным моряком», контр-адмирал князь П.П. Ухтомский явно не тянул на роль выше «младшего флагмана», а больше никого в Артуре назначить было нельзя. Увы! Второго Степана Осиповича Макарова не нашлось. Вице-адмирал Н.И. Скрыдлов, назначенный на место Макарова, не смог добраться до осажденного Порт-Артура, а из Владивостока настоящего командования артурской эскадрой вести было невозможно.

Что же такое произошло в нашем флоте, из-за чего оказалось некому командовать?

Для этого снова придется вернуться к довоенному времени.

Офицеры и адмиралы российского флота в начале XX в. в подавляющем большинстве являлись воспитанниками привилегированного учебного заведения – Морского кадетского корпуса (в 1867–1891 гг. именовался Морским училищем). Судовые инженеры-механики готовились в более демократичном Николаевском морском инженерном училище (до 1898 г. – Морское техническое училище). Перспективы развития флота в 1898 г. вызвали увеличение штата Морского кадетского корпуса до 600 воспитанников. Кроме того, было разрешено ежегодно принимать по 50 человек в младший специальный класс из других военных и гражданских учебных заведений – в основном из реальных училищ и гимназий. Ежегодный выпуск с 52 человек (1898 г.) увеличился до 128 (1904 г.) – т. е. более чем в два раза. Всего в 1898–1905 гг. Морской кадетский корпус выпустил во флот 794 мичмана. Такой количественный рост, однако, не сопровождался соответствующим улучшением обучения и воспитания. Директора корпуса в 1896–1901 гг. контр-адмирала А.Х. Кригера воспитанники видели только на парадах или в театре, заботы его ограничивались некоторым улучшением материальной базы. Между тем естественный процесс развития техники приводил к перегрузке учебных программ специальными дисциплинами, а военно-морской подготовке гардемаринов уделялось явно недостаточное внимание. Так, курс морской тактики, изданный для Морского корпуса в 1898 г. лейтенантом Н.Л. Кладо, даже не был вынесен на выпускные экзамены. Дисциплина вообще оставляла желать лучшего, а осенью 1898 г. двое воспитанников покончили самоубийством. После А.Х. Кригера несколько месяцев в 1901–1902 гг. Морской корпус возглавлял контр-адмирал A.M. Доможиров, командир крейсера «Россия» и участник войны в Китае, имевший репутацию одного из выдающихся офицеров флота. Скоропостижная смерть помешала ему провести намеченные преобразования. Сменивший A.M. Доможирова контр-адмирал Г.П. Чухнин (1902–1904 гг.) все свое внимание сосредоточил на дисциплине, лучшим средством укрепления которой он считал различные наказания. Противоположностью педантичному Г.П. Чухнину был контр-адмирал Н.А. Римский-Корсаков (1904–1906 гг.), известный заботливостью и сердечным отношением к воспитанникам. Им обоим не суждено было приблизить подготовку флотских офицеров к реальным потребностям войны на море. И это при наличии сильного состава преподавателей, в числе которых были такие офицеры, как А.Н. Крылов, В.М. Сухомель, А.П. Шершов, Н.О. Эссен, Н.Л. Кладо и другие.

Важным событием в жизни Морского корпуса стало празднование его 200-летнего юбилея, состоявшееся в январе 1901 г. с участием императора, генерал-адмирала и о. Иоанна Кронштадтского. Корпус получил новое знамя и особый нагрудный знак. В параде участвовал взвод кадет, одетых в исторические формы одежды. Памятник основателю Навигацкой школы Петру Великому торжественно открыли в Столовом зале, где состоялся бал с участием 6000 гостей. Многочисленные питомцы старейшего учебного заведения страны и гардемарины, принимавшие участие в торжествах, всего через три года оказались в водовороте трагических событий, стоивших жизни десяткам морских офицеров. Война, в свою очередь, вызвала патриотический порыв молодежи: в 1905 г. на 40 вакансий младшего специального класса было подано 300 заявлений. Из ста человек, прекрасно выдержавших экзамены, особым распоряжением в корпус зачислили семьдесят.

В сентябре 1898 г. 100-летний юбилей отмечало и Морское техническое училище императора Николая I, которое в этом месяце было переименовано в Морское инженерное училище с сохранением «императорской принадлежности». Старшим на сравнительно скромных торжествах в Кронштадте оказался вице-адмирал П.П. Тыртов. Штат училища был доведен до 240 воспитанников и впервые предусматривал должности ротных командиров. Училище испытывало постоянные трудности с набором, так как лучшие выпускники – реалисты и гимназисты – предпочитали гражданские учебные заведения. Сказывалась известная неопределенность служебного положения инженеров-механиков и кораблестроителей во Флоте. Ежегодный выпуск специалистов в 1900–1905 гг. вырос с 28 до 42 человек. Новый начальник училища (с 1900 г.) – генерал-майор А.И. Пароменский, ранее бывший инспектором классов, приложил много усилий к пополнению материальной базы и реальному улучшению обучения и воспитания. Особое внимание он уделял становлению немногочисленных преподавателей, среди которых выделялись кораблестроитель Г.Ф. Шлезингер, инженеры-механики А.И. Погодин, К.М. Келпш и Г.Н. Пио-Ульский.

С 1900 г. было повышено береговое денежное содержание офицерского состава флота. По новому положению мичман на берегу на Балтийском и Черноморском флотах получал от 76 до 106 рублей в месяц (в заграничном плавании – от 129 до 144), старший инженер-механик на большом корабле – 183 рубля в месяц (310), командир корабля 1 ранга – 317 (685) и вице-адмирал, командующий эскадрой – 600 (1527).

Увеличение выпусков Морского кадетского корпуса и Морского инженерного училища оказалось недостаточным для искоренения возраставшего некомплекта флотских офицеров и инженеров-механиков. Штаты офицеров строевого состава и инженеров-механиков флота, утвержденные в декабре 1903 г., предусматривали 22 вице-адмирала, 35 контр-адмиралов, 451 штаб-офицеров, 1677 обер-офицеров (в т. ч. 777 мичманов), 11 флагманских инженеров-механиков, 140 старших инженер-механиков и 377 помощников старших и младших инженеров-механиков. Для заполнения штатов не хватало сотен обер-офицеров и младших инженеров-механиков. Так, к лету 1904 г. в списках флота состояли всего 1229 лейтенантов и мичманов – около 74 % штатной численности. Не лучше обстояло дело и с инженерами-механиками. К началу войны проблему некомплекта не удалось разрешить даже на эскадре Тихого океана: в январе 1904 г. на кораблях 1 ранга недоставало по 4–5 строевых офицеров на каждом.

Таким образом, сохранение сословной обособленности Морского корпуса и неопределенное положение Морского инженерного училища не позволили привести выпуск офицеров и инженеров-механиков в соответствие с потребностями растущего флота. В военное время для укомплектования кораблей были призваны прапорщики запаса по морской и механической частям, которые на броненосцах 2-й эскадры Тихого океана составили до 14 % всех офицеров и инженеров-механиков. В незначительной степени флот пополнился также мичманами, произведенными из юнкеров флота, и инженерами-механиками – выпускниками гражданских высших технических учебных заведений. В Минном офицерском классе с 1900 г. стал изучаться радиотелеграф – именно минным офицерам было доверено заведование корабельными станциями беспроволочного телеграфирования. Вопросы же тактики применения оружия оставались второстепенными как в программах всех офицерских классов, так и в Николаевской морской академии. Артиллерийский офицерский класс из-за перегрузки Учебно-артиллерийского отряда стрельбами учеников-комендоров и недостатка штатных офицеров не обеспечивал практической подготовки слушателей к управлению стрельбой. Курс военно-морских наук, созданный в 1895 г. в Николаевской морской академии, ежегодно выпускал до 14 офицеров, однако не давал никаких преимуществ по службе (как в Академии Генерального штаба) и не служил необходимой ступенью образования для занятия высших командных или штабных должностей. Большинство адмиралов и командиров относились к самому курсу и его выпускникам довольно скептически. Правда, под влиянием великого князя Александра Михайловича в Николаевской морской академии прочное место заняла ежегодная военно-морская игра. К сожалению, результаты проведенных игр почти не находили отражения в практике строительства и подготовки флота.

В начале XX в. лица с академическим образованием составляли до 6 % офицерского корпуса флота. Большинство «академиков» – гидрографы (штурмана), кораблестроители, инженеры-механики – получили чисто научно-техническую подготовку, весьма далекую от непосредственного военного дела. Сухопутная Михайловская артиллерийская академия также не учитывала специфики флота. Пренебрежение военной стороной морского дела являлось характерной чертой офицерского образования и привело к трагическим последствиям в ходе войны с Японией.

Недостатки в подготовке офицерского состава флота усугублялись, а в значительной степени и являлись следствием сложившейся к началу XX в. системой прохождения службы. Последняя определялась «Положением о морском цензе» (1885 г.) и несколькими частными положениями 1886 и 1891 гг.

«Цензовая» система была создана по инициативе управлявшего Морским министерством в 1882–1888 гг. адмирала И.А. Шестакова, героя русско-турецкой войны 1877-78 гг. Шестаков совершенно справедливо возмущался существовавшим до 1885 г. избытком штаб-офицеров, которые зачастую управляли портовыми буксирами, и наличием в списках адмиралов, никогда не командовавших боевыми кораблями 1 ранга. Положение 1885 г. родилось в результате тщательной проработки вопроса специальной комиссией вице-адмирала П.А. Перелешина, героя еще Крымской войны.

В основу новой системы Шестаков положил принципы штатной дисциплины и строгого отделения строевой корабельной службы, офицеры которой становились полноценными специалистами минного, артиллерийского и штурманского дела, от береговой и инженерно-технической. Обязательными условиями для обычного (по линии) производства флотского офицера или инженера-механика в следующий чин (звание) стало не только «удостоение начальства» (представление), но и выполнение им морского ценза – определенного количества месяцев плавания. Производство осуществлялось только при назначении на соответствующую чину свободную вакансию (должность). Например, мичман (X класс Табеля о рангах) мог стать лейтенантом (IX класс) только после 40 месяцев плавания (в том числе и в Морском корпусе). Чин капитана 1 ранга (VI класс) присваивался только после 12 месяцев плавания старшим офицером на судах 1–2 ранга и 12 месяцев – командиром судна 2 ранга. Для производства в капитаны 2 ранга (VII класс) лейтенант должен был иметь не менее 98 месяцев плавания, в том числе 58 месяцев – в чине лейтенанта. Даже для производства в контр-адмиралы (IV класс), что предусматривалось только «за отличие» (т. е. по особому выбору), требовался четырехлетний стаж командования судном 1 ранга, включавший 4 месяца внутреннего или 8 месяцев заграничного плавания.

Для большинства чинов (званий) устанавливался предельный возраст, по достижении которого офицер (инженер-механик) увольнялся в отставку. Он составлял от 47 лет (лейтенант) до 60 лет (контр-адмирал). Мичман (младший инженер-механик) подлежал увольнению после пребывания 10 лет в чине. Для получения полного оклада пенсии обер-офицеру полагалось отслужить не менее 30 лет, штаб-офицеру и адмиралу – 35 лет. Высший чин петровского табеля о рангах – генерал-адмирал (I класс) – еще известными указами Екатерины II, Павла I и Николая I был фактически превращен в «звание» для лиц императорской фамилии, назначаемых для управления флотом. Действующим высшим чином оставался чин адмирала (II класс), который присваивался только по усмотрению императора. Для адмиралов не устанавливалось ни штатного состава, ни предельного возраста, что означало пожизненную службу, а на практике – пожизненное пребывание в списках флота на какой-либо почетной должности, часто – в «синекуре». Для получения адмиральского чина, кроме прочих заслуг, надо было обладать таким важным качеством, как долголетие. Хотя этот чин и мог быть присвоен на четырех действующих должностях (управляющий министерством, начальник ГМШ, главные командиры Черноморского флота и Кронштадтского порта), но обычно стать адмиралом успевал только управляющий министерством и некоторые вице-адмиралы при назначении их в Государственный или Адмиралтейств-советы или при увольнении в отставку.

Список из 12 адмиралов российского флота (не считая генерал-адмирала и германского императора Вильгельма II) в 1904 г. возглавлял почтенный 73-летний Н.М. Чихачев. Ни он, ни другие адмиралы, кроме Е.И. Алексеева (2-й по списку), не занимали командных должностей, т. е. не играли заметной роли в управлении флотом. В списке из 25 вице-адмиралов пятым был С.О. Макаров, самый молодой по возрасту и самый старший в чине из тех, кто находился на командных постах. Возраст вице-адмиралов (III класс) колебался от 55 лет до 71 года (предельный по положению – 65 лет). Во время войны оказалось, что из их числа вовсе не просто избрать кандидатов на должности командующих флотами или эскадрами.

Война выявила и трудности с назначением младших флагманов, хотя в списках состояли 35 контр-адмиралов (IV класс) в возрасте от 51 года до 57 лет. Естественными преемниками флагманов в военное время были старшие штаб-офицеры, командиры кораблей 1 ранга, флотских экипажей и начальники отрядов. К этой категории относились 99 капитанов 1 ранга (в возрасте от 44 до 54 лет). Старшими офицерами крупных кораблей, командирами судов 2 ранга и эскадренных миноносцев были 300 капитанов 2 ранга (39–46 лет). Последних недоставало до штатной численности 49 человек, поэтому некоторые из указанных должностей исполняли старшие из лейтенантов, часть которых получала штаб-офицерские оклады (по чину капитан-лейтенанта, упраздненного в 1885 г.). Возраст таких лейтенантов лежал в пределах от 34 до 40 лет. Они же были старшими флаг-офицерами и флагманскими специалистами в штабах начальников эскадр.

Такова была краткая количественная характеристика состава флагманов, командиров и следующих за ними флотских офицеров, игравших главные или важные подчиненные роли в руководстве боевыми действиями и в подготовке к ним отдельных кораблей и флота в целом. Казалось, что применение цензовой системы позволяло обеспечить должную избирательность для высших назначений и получить высококачественный в целом состав командиров и флагманов. Однако в реальной жизни российского флота все сложилось иначе, так как прогрессивные в целом положения 1885–1891 гг. получили совершенно искаженную практику применения.

Новая система вскоре после ее введения свелась к поочередному отбыванию офицерами морского ценза, после чего многие из них просто ожидали вакансий для производства в следующий чин. «На деле вышло так, – писал впоследствии современник действия цензовой системы В.И. Семенов – что начальство оказывалось обязанным дать офицеру следующее назначение, раз только минимум требований был им выполнен». В результате на ответственные командные должности зачастую назначались недостаточно подготовленные, но «отбывшие ценз» офицеры. Командиры кораблей, отрядов и начальники эскадр регулярно сменялись, освобождая дорогу другим для отбывания морского ценза. Последнее служило и главным основанием для частой смены обер-офицеров, переходивших с корабля на корабль, находящийся в кампании или в заграничном плавании. Необходимость таких перемещений усугублялась и известным некомплектом офицеров, вызванным на рубеже XIX–XX вв. быстрым ростом корабельного состава флота.

В основе причин таких отрицательных явлений лежали как глубинные особенности российской действительности того времени, так и действия высших органов политического и военно-морского руководства, а также внешние обстоятельства.

Во-первых, само по себе применение цензовых правил осуществлялось на определенном социальном уровне, затрагивая интересы российского дворянства. Флотские офицеры были особой кастой в составе этого дворянства и, неся службу царю и Отечеству, считали себя вправе требовать положенного им по закону продвижения в чинах, связанного с ростом жалования и другими привилегиями. Напомним, что в 1896 г. производство в офицеры из нижних чинов, весьма редкое и ранее, было отменено, а Морской кадетский корпус был практически закрыт для детей «простолюдинов».

Во-вторых, морская служба, трудная и опасная во все времена, требовала определенных стимулов и отличий. Тем более что в те времена по закону офицер мог выйти в отставку и вернуться в строй по личной просьбе («домашним обстоятельствам»).

В-третьих, лица императорской фамилии, стоявшие во главе страны и флота, сами имели привилегии по рождению, в подчиненных они ценили прежде всего личную преданность и ставили превыше всего показную сторону военной (и военно-морской) службы.

В-четвертых, со времен императора Александра I в службе российского морского офицера было узаконено преобладание «берегового элемента». Это преобладание обеспечивалось подразделением всего личного состава флота на флотские экипажи – береговые части, аналогичные стрелковому батальону. Каждый такой экипаж во время кампании, как правило, укомплектовывал командами один корабль 1 ранга, один – 2 ранга и несколько мелких судов. На Балтике и на Черном море флотский офицер обычно из 12 месяцев в году только 4 проводил в плавании, а остальные 8 служил на берегу, обучая своих матросов строевым приемам. Наконец, длительное мирное время исключало внеочередные производства в чины «за отличия в делах против неприятеля». Ветераны и герои войны 1877–1978 гг. в лучшем случае уже были заслуженными адмиралами (Макаров, Скрыдлов, Дубасов, Шестаков, Нилов и др.), а в худшем – ушли из жизни или флота. Опыт же войны в Китае (1900–1901 гг.) носил ограниченный характер, а отдельные подвиги и награды офицеров не меняли общей картины. На первый план выдвигались такие качества, как хорошая выправка, умение поставить строевое обучение и личная преданность начальству.

Изучение послужных списков офицерского состава показывает, что до капитана 1 ранга, т. е. до командира большого корабля, мог дослужиться каждый выпускник Морского корпуса. Условиями были желание служить и плавать, элементарные навыки в организации береговой и корабельной службы, понятие о безопасности кораблевождения и известная осторожность, а также здоровье, так как в те времена количество конкурентов сокращалось ранними смертями от болезней. Конечно, при этом надо было «выплавать ценз» и желательно иметь определенную поддержку родственников или начальства. Несомненными достоинствами российских морских офицеров были верность долгу и присяге, сравнительно высокий уровень образования, в том числе и специальной подготовки. Знания и служебное рвение ценились начальством, но в мирное время если и влияли на продвижение по служебной лестнице, то в пределах своего выпуска из Морского кадетского корпуса. Корпоративность и товарищеские отношения, характерные для офицеров российского флота, имели и положительное значение. Соблюдение кодекса чести и стремление отличиться в целом высоко ставились в офицерской среде, так же, как и личная храбрость.

Надо признать, что присвоение казенных денег (растрата) и использование служебного положения офицерами и адмиралами не были особо редкими явлениями. Наиболее серьезные случаи заканчивались судом или отставкой с погашением долга и иногда приводили к самоубийству виновника, пытавшегося таким образом смыть с себя позорное пятно.

Русско-японская война богата примерами личной и коллективной храбрости офицеров, которые в своем большинстве показывали подчиненным примеры доблести и готовности умереть за Отечество. Гораздо хуже обстояло дело с умением командовать кораблями в боевой обстановке и добиваться победы в столкновениях с противником на море. Мирное цензовое прохождение службы вело и к формализму в боевой подготовке, что впоследствии было названо В.И. Семеновым (автор известной «Расплаты») «отбыванием номеров» различных учений.

Сам Семенов, правда, ничем выдающимся себя на войне не отметил, но зато написал несколько книг, чем и прославился. Судьба оказалась милостивой к Семенову, который, будучи старшим офицером крейсера «Диана», после сражения 28 июля попал в Сайгон, где корабль был разоружен до конца войны, а Семенов полулегально (чтобы не давать клятв о неучастии в боевых действиях до конца войны) вернулся в Петербург. Затем он состоял при штабе Рожественского, участвовал в походе 2-й эскадры и Цусимском сражении и в числе немногих штаб-офицеров был спасен с гибнущего флагманского броненосца «Суворов» вместе с раненым командующим. Благополучно попал в плен и был освобожден из оного после окончания войны. Так что Семенов, ничем героическим не отличившись, присутствовал при всех основных событиях русско-японской войны на море и смог написать целое собрание сочинений как участник.

Формальная отработка боевых упражнений без тактического фона и сложного маневрирования, которое цензовые командиры справедливо полагали опасным, приводила к тому, что командиры кораблей, начиная с эскадренных миноносцев, не имели правильного понятия о действительности оружия и способах его применения.

На флоте преобладал тип «миролюбивого» командира, терявшегося в боевой обстановке и мало способного не только к активным действиям, но и беспомощного в простом маневрировании. Это показали первые же дни войны на море.

Один из лучших до войны командиров эскадры Тихого океана капитан 2 ранга В.А. Степанов (минный заградитель «Енисей») повел корабль задним ходом к своему же минному заграждению, где тот и подорвался. Сознавая свою вину, Степанов отказался покинуть гибнущий корабль и разделил его судьбу.

Капитан 2 ранга В.Ф. Сарычев (Георгиевский кавалер за бой при Таку в 1900 г.), наоборот, поспешно покинул вместе с командой крейсер «Боярин», оставшийся на плаву после подрыва на мине, и убыл на миноносце в Порт-Артур, даже не убедившись в уничтожении корабля. То же самое сделал и командир миноносца «Сторожевой» капитан 2 ранга А.П. Киткин, дважды безуспешно стрелявший по неподвижному «Боярину» минами Уайтхэда. Рядом был другой миноносец, но Киткин, будучи старшим, не использовал его, чтобы подорвать крейсер, и оба миноносца ушли в Артур, а «Боярин» сначала сдрейфовал на вторую мину, а потом его выбросило на камни.

Между прочим, крейсер «Боярин», будучи однотипным с крейсером «Новик» и уступавший ему всего 2 узла хода за счет более надежного бронирования, относился к лучшим в мире легким крейсерам класса ближних разведчиков, и в условиях огромного превосходства противника по крейсерам и миноносцам его потеря носила катастрофический характер для артурской эскадры. Как мог командир «Боярина», уже имеющий боевой опыт и награды, так повести себя? Внятному объяснению это не поддается.

Впрочем, и другие командиры словно забывали, что их корабли вооружены пушками и минными аппаратами. Так было на дежурных миноносцах «Расторопный» и «Бесстрашный», посланных в дозор для охраны эскадры в роковую ночь нападения японцев. Командир первого из них капитан 2 ранга Сакс позднее в следственной комиссии показал, что у него мины в аппаратах не были приведены в боевое положение, а командир «Бесстрашного» капитан 2 ранга Циммерман не помнил, готовились ли минные аппараты к выстрелу. Вот так боевые командиры!

В ночь на 29 января на входе в Порт-Артур «Стерегущий» лейтенанта Кузьмина-Караваева 2-го не смог разойтись с «Боевым» капитана 2-го ранга Елисеева. В результате столкновения на последнем миноносце залило водой машину через пробоину в правом борту, и он вышел из строя для аварийного ремонта. «Стерегущий» же погнул форштевень и потерял ход, что в дальнейшем сыграло роковую роль. В этом случае никакого противника рядом не было.

Когда же появились японцы, то получалось еще хуже. Командир «Внушительного» лейтенант Подушкин 12 февраля 1904 г. вблизи Порт-Артура был застигнут крейсерами адмирала С. Дева. Вместо прорыва в гавань он направил свой миноносец на берег в Голубиной бухте, где тот и был расстрелян противником.

Известно, что вице-адмирал Макаров, прибыв в Порт-Артур и разобравшись в обстановке, был крайне недоволен большинством командиров крупных кораблей и миноносцев. После столкновения двух броненосцев он сместил командира «Севастополя» капитана 1 ранга Н.К. Чернышева и назначил на его место командира «Новика» Н.О. Эссена, бывшего 121-м (!) в списке капитанов 2-го ранга. Макаров же собирался назначить капитана 2 ранга М.П. Васильева на «Цесаревич» и капитана 2 ранга Н.А. Кроуна на «Пересвет». Эти офицеры, хотя и были старше Эссена по времени производства, все же «переходили дорогу» более «достойным» кандидатам. По поводу назначения командира «Цесаревича» между адмиралами Макаровым и Алексеевым возник конфликт, который, однако, не успел разрешиться. И Васильев, и Кроун погибли вместе с Макаровым на «Петропавловске».

Командующий флотом планировал и замены командиров миноносцев, из которых он заметно выделял только лейтенанта В.И. Лепко и капитана 2-го ранга М.Ф. Шульца, назначенного вскоре вместо Эссена на «Новик». Макаров успел назначить шесть новых командиров: капитана 2-го ранга Ф.В. Римского-Корсакова («Беспощадный»), лейтенантов Н.Н. Азарьева («Бурный»), А.С. Максимова («Бесшумный»), Лукина («Сторожевой»), М.К. Бахирева («Смелый») и Тыркова 2-го («Разящий»). Он также поставил во главе 2-го отряда миноносцев капитана 2-го ранга М.В. Бубнова, минный транспорт «Амур» поручил капитану 2-го ранга Ф.Н. Иванову, миролюбивого Киткина 1-го списал на разоруженный старый крейсер «Разбойник» и перевел на берег ряд других цензовых командиров.

Назначенного из Петербурга командиром «Страшного» лейтенанта К.К. Юрасовского Макаров знал по лихим учебным атакам еще в кампании 1898 г. на Балтике, когда тот на своем миноносце ночью врезался в броненосец «Адмирал Ушаков». Но именно Юрасовский (28 марта он стал капитаном 2 ранга) своими действиями осложнил обстановку, которая привела к гибели «Петропавловска». В ночь на 31 марта 1904 г. командир «Страшного» отстал от своего отряда и пристроился к японцам, которых ошибочно принял за своих. Позднее говорили, что капитан Юрасовский страдал слабостью зрения. Этот довод выглядит смехотворно, поскольку в распознавании обнаруженных в видимости кораблей всегда принимают участие сигнальщики и рулевые – матросы, отличающиеся особо острым зрением. Либо Юрасовский не пожелал спросить своего сигнальщика, что за отряд кораблей перед ними, либо не поверил тому, что сказал «нижний чин». Тем более, что к этому времени вся эскадра уже прекрасно знала, что японцы любят маскировать свои миноносцы под наши с помощью фальшивых труб.

Так или иначе, утром 31 марта «Страшный» геройски погиб в неравном бою вместе со своим командиром, а поспешивший ему на выручку командующий флотом чуть позже попал на выставленное японцами минное заграждение. На «Петропавловске» в числе 600 с лишним погибших моряков были и лучшие флагманские специалисты нашего флота – артиллерист капитан 2-го ранга А.К. Мякишев и минер – капитан 2-го ранга К.Ф. Шульц, (брат командира «Новика» М.Ф. Шульца), которых Макаров ценил очень высоко.

Гибель Макарова произвела деморализующее впечатление на большинство флагманов и офицеров флота Тихого океана. Минобоязнь и стремление остаться в осажденной вскоре японцами крепости стали преобладающими «тактическими приемами» артурских командиров. На совещаниях флагманов и капитанов у контр-адмирала В.К. Витгефта в мае-июне все командиры больших кораблей, кроме Н.О. Эссена, почти единогласно высказывались против выхода в море и сражения с японским флотом, чем озадачивали даже самого адмирала, также считавшего невозможной победу над японцами в морском сражении.

Известно, что один в поле не воин. Справедливости же ради надо сказать, что сторонниками выхода в море были и назначенный Витгефтом начальником своего штаба контр-адмирал Н.А. Матусевич (произведен по ходатайству Макарова), и флагманский штурманский офицер лейтенант Н.Н. Азарьев, не успевший принять задержавшийся в ремонте миноносец «Бурный». Последнего сам Витгефт очень ценил. Однако степень реального влияния Матусевича и Азарьева (погиб на «Цесаревиче» 28 июля 1904 г.) на управление была невелика, так как они постоянно находились при «временно командующем» эскадрой.

Старшинство командиров распределялось следующим образом: Э.Н. Щенснович («Ретвизан»), В.М. Зацаренный («Победа»), В.А. Бойсман («Пересвет»), B.C. Сарнавский («Паллада»), И.П. Успенский («Полтава»), Р.Н. Вирен («Баян»), Н.М. Иванов («Цесаревич»), К.А. Грамматчиков («Аскольд»), Н.О. Эссен («Севастополь») и капитан 2-го ранга А.А. Ливен (назначен Витгефтом на «Диану»). Таким образом, Эссен, ставший капитаном 1-го ранга только 7 июня 1904 г., занимал почетное девятое место в списке возможных преемников командующего, не считая адмиралов П.П. Ухтомского и Н.К. Рейценштейна. Учитывая настроения последних, близкие к настроениям восьми старших капитанов, и изоляцию Артура от России, уже в июне 1904 г. можно было предвидеть: эскадра обречена на пассивность и не застрахована от бесславной гибели в гавани.

Неважно в целом обстояло дело и с командирами миноносцев, которые часто сменялись по разным причинам (на «Решительном» за полгода сменились пятеро). Ни один из миноносцев, после героически погибшего «Стерегущего», отправившего в своем последнем бою на дно вражеский миноносец, за все время войны так и не удосужился поразить миной боевой корабль противника. Относительный успех выхода миноносцев в море 25–26 февраля (отряд миноносцев под командой Н.А. Матусевича, вышедший на поиск «Стерегущего» и «Решительного», тоже вступил в бой, в ходе которого был потоплен японский миноносец – минной атакой) был первым и последним успехом. Миноносные силы, как и броненосные, постепенно таяли без нанесения вреда неприятелю.

В мае при ночном поиске на камнях погиб «Внимательный», шедший во главе отряда под брейд-вымпелом капитана 2-го ранга Елисеева. Вскоре выяснилось, что брошенный корабль даже не смогли как следует уничтожить.

«Вот и делай дела с такими начальниками – записал в дневнике адмирал Витгефт – а он считался из лучших еще». Эта запись, кстати, весьма красноречиво характеризует Витгефта как командующего эскадрой – вместо того, чтобы немедленно сместить негодного командира, который не заслуживал командовать не то что отрядом миноносцев, но даже и одним миноносцем, он не предпринимает ничего, зато размазывает сопли на страницах своего дневника. Такая «мягкость» командующего оказалась фатальной и для него самого – Елисеев продолжал командовать отрядом миноносцев и в сражении 28 июля, где решительная атака миноносцев могла обеспечить победу, но Витгефт, видимо, помня майский инцидент и свою унылую запись в дневнике, не отдал ему никакого приказа.

Ко времени капитуляции крепости в составе эскадры уцелело всего шесть миноносцев. Во главе отряда был поставлен лейтенант М.К. Бахирев, в будущем известный балтийский флагман Первой мировой войны. Бахирев, бывший при Макарове одним из самых молодых командиров, возглавил успешный прорыв миноносцев в нейтральные порты. Кстати, этот прорыв был осуществлен вопреки приказу тогдашнего командующего эскадрой Р.Н. Вирена о затоплении всех кораблей.

Конечно, Порт-Артурская кампания навсегда останется в памяти и примерами выдающейся храбрости морских офицеров, многие из которых сложили головы в тяжелых боях на берегу, бросаясь в контратаки во главе своих матросов. Но на море инициатива отдельных молодых офицеров практически не увенчалась успехом, хотя лейтенанты Рощаковский и Лепко, мичмана Рейнгартен и Дмитриев смело рисковали жизнью в ночных поисках на примитивных катерах. Лейтенант М.С. Рощаковский, занимающий особое место в истории нашего флота, назвал свой катер «Авось», что отчасти характеризовало не только сам маленький кораблик, но и всю подготовку России к войне. В первом же походе «Авось» погиб на камнях.

Адмирал Витгефт поручил лейтенанту не совсем исправный миноносец «Решительный» и послал его на прорыв из крепости в Чифу с важным донесением – сообщением о выходе эскадры 28 июля из Порт-Артура и попытке прорыва с боем во Владивосток. Рощаковский выполнил задание и, действуя в полном соответствии с правилами интернирования, разоружил «Решительный» вплоть до сдачи стрелкового оружия. Надеясь на лояльность нейтральных китайцев, он обратился с просьбой предоставить возможность ремонта корабля. Командир рассчитывал после ремонта прорваться в Сайгон, откуда дорога на родину была значительно «ровнее», чем из Чифу, поскольку Аннам (Вьетнам) был территорией, подвластной Франции.

Увы! Китайские власти в лице дацуна (губернатора) и адмирала Цао, командующего китайской эскадрой, и слушать не захотели ни о каком ремонте. Когда Рощаковский попытался заявить адмиралу Цао, что при входе в Чифу он салютовал не Японии, а Китаю, то услышал, что Цао имеет указание адмирала Того разоружать все русские корабли, оказавшиеся на рейде Чифу. Наш офицер выразил недоумение: кто, собственно, старший на китайском рейде: Цао или Того?

Цао угостил Рощаковского чашечкой чая, изобразил умильную улыбочку и затем заявил: «На ваш миноносец я сразу же посылаю китайских матросов с карабинами». В самом деле, практически одновременно с Рощаковским на «Решительном» оказались несколько десятков вооруженных матросов Цао, занявших рубки и переходы, вставших около люков в машины и кубрики. Вместе с этой демонстрацией Рощаковский получил записку от русского консула, сообщающую о безрезультатности переговоров с дацуном – как видно, и этот канал был полностью «схвачен» японцами. Слушая от китайских матросов ломаную русскую речь в духе «Россики чики-чики бум! Капитана чики-чики, у-у-у! Сабак помирай!», Рощаковский ясно понял, что китайцев на борту «Решительного» скоро сменят японцы.

Акция была обставлена предельно по-хамски: в три часа ночи китайцы дружно погрузились в шлюпки и с исключительной быстротой покинули корабль. В предрассветном сумраке обозначились подкрадывающиеся с моря два японских истребителя, за которыми скользила тень крейсера.

Рощаковский, наблюдая с мостика за их действиями, сказал стоявшему рядом мичману Петрову: «Явились… господа положения!».

Петров – кавалер ордена святой Анны с надписью «За храбрость» – несмотря на молодость, уже неоднократно проявлял удивительную рассудительность: война делает юношей мужчинами с поразительной быстротой. Он элегантным жестом открыл портсигар и ответил: «Кажется, повторяется история с «Варягом».

Рощаковский, искоса взглянув на юного товарища, согласился: «Ситуация схожа, тем более, что Чифу и Чемульпо – порты нейтральные. Но между нашим «Решительным» и «Варягом» все-таки имеется разница: нам не приходится рассчитывать на чью-либо помощь, как Рудневу, и мы безоружны».

«И все-таки…» – начал было Петров и замолчал, наблюдая, как от бортов японских кораблей отваливают шлюпки, похожие на ежей от торчащих во все стороны штыков.

За него договорил Рощаковский: «И все-таки мы будем драться!»

Рощаковский распорядился немедленно готовить миноносец к взрыву. Минер Волович козырнул: «Есть!».

Матросы спешно вооружались подручными средствами: гаечные ключи, вымбовки, свайки – все подряд. Кочегар Звирбулис даже достал из малярки банку с краской: «Как плесну в рожу – вовек не отмоются, чертовы япошки!»

Рощаковский дал команду Воловичу взрывать корабль, судя по обстановке на палубе. Петров хотел немедленно поднять спущенный уже было русский флаг, но Рощаковский – нет, не приказал, а попросил! – не нарушать пока что условий интернирования.

Командующий десантом японцев офицер Тарасима уверенно ступил на палубу и на хорошем русском языке заявил, что моряки флота священного микадо явились на русский корабль ради переговоров.

Рощаковский ответил, оправдывая название своего корабля:

«Какие могут быть между нами переговоры? Все должные формальности нами выполнены, и я не приму никаких претензий от вас в условиях нейтрального порта и города!»

Тарасима улыбнулся и предложил сдать корабль, а из-за его спины выступил унтер-офицер с полотнищем японского флага в руках. Увидев это, Петров развернул Андреевский стяг.

«Мы не сдаемся» – отвечал Рощаковский.

Тарасима продолжал ласково улыбаться.

«Уважая тишину и спокойствие жителей нейтрального города, я имею счастье предложить вам в этом случае сейчас же выйти в море и сразиться с нами в рыцарском бою».

Мерзавец был отлично осведомлен и о разоружении «Решительного», и о настроениях китайских властей!

Рощаковский оглядел своих матросов. Все вокруг него были преисполнены решимости умереть, но не сдаваться.

«Хорошо!» – согласился он. – «Мы готовы принять бой. Но прежде укажите адмиралу Цао, чтобы на время сражения он вернул нам замки от пушек, минные ударники и личное оружие моего экипажа».

Улыбка на лице Тарасимы стала шире, чем сама физиономия.

«Простите, но мы не властны вмешиваться во внутренние дела Китая».

Рощаковский понял, что все возможные слова исчерпаны. На борт «Решительного» уже вовсю лезли японские матросы, тут же пуская в ход приклады. Петров был сбит с ног и затоптан, потому что не выпускал из рук флага.

Рощаковский крикнул – наверно, было слышно даже на берегу: – «Ребята! Делай, как я!»

Кулак Рощаковского врезался в ненавистную улыбочку Тарасимы. Японец повис на леерах, но успел все же вцепиться мертвой хваткой в китель Рощаковского. Оба вывалились за борт и оказались в японской шлюпке. Рощаковский подмял Тарасиму под себя и попытался схватить за горло. Забыв про джиу-джитсу, тот вцепился в руку Рощаковского зубами. Зубы у него были острые – не хуже, чем у собаки. К тому же в шлюпке у него было предостаточно помощников, и Рощаковского выбросили далеко за борт. Рощаковский вынырнул и поплыл к борту своего корабля, но по нему открыли огонь. К счастью, японцы стреляли плохо – только одна из пуль достигла цели, лейтенант был ранен в бедро. Он попытался спастись у китайских джонок, но китайцы принялись добивать его бамбуковыми палками, силясь попасть по голове. Пришлось изо всех оставшихся сил уворачиваться еще и от китайцев, и путь оставался только к берегу. Рощаковский, плывя в сторону набережной, старался разглядеть, что происходит на борту «Решительного». А там шла отчаянная драка – матросы оправдывали название корабля не хуже своего командира. В рукопашной схватке стрелять очень уж неудобно – большой риск попасть в своих или в самого себя, – поэтому подручные средства оказались весьма кстати. Японцам крепко досталось – почти весь десант оказался в лежачем положении, и поднять японский флаг никак не удавалось. Но наши-то знали, что корабль вот-вот взлетит на воздух, и, всласть измордовав японцев, матросы попрыгали за борт. По ним тоже пошла беспорядочная стрельба, и тоже не шибко меткая – после ознакомления с русскими кулаками у японцев прицел не был таким уж верным, по меньшей мере, половина глаз смотрела не туда. Все же Рощаковский был снова ранен, опять в ногу, и сильно ослабел от потери крови и от боли. С невероятным трудом, поддерживаемый матросами, он добрался до мелкого места и, уже теряя сознание, услышал два взрыва. Волович выполнил приказ ценой своей жизни, но – вот ведь незадача! – слишком добротно был построен «Решительный», и ко дну он идти не пожелал, только машина была полностью выведена из строя. Японцы утащили наш корабль на буксире. При взрыве погибло пятнадцать японцев, а у нас, кроме Рощаковского и до полусмерти избитого Петрова, были ранены еще четверо матросов. Все они попали в китайский госпиталь, а Звирбулиса японцы утащили в плен – как видно, он не одну рожу хорошо залепил ядовитым суриком. Японцы тут же официально заявили, что якобы «Решительный» не был разоружен, а «зверская банда русских первой напала на благородных японцев». Однако русский консул не подкачал, и 30 июля была заявлена нота Пекину, в которой все вещи были названы своими именами. Китайцам пришлось официально признать факт разбойничьего нападения на интернированный миноносец, а раненый Рощаковский дал интервью корреспонденту парижской газеты «Матэн», благодаря которому история «Решительного» стала известна всему миру.

Между прочим, это заставило политиков существенно пересмотреть вопрос о праве воюющих судов в нейтральных портах, что в самом ближайшем будущем сильно повлияло на судьбу многих наших моряков, укрывшихся в нейтральных портах после сражения 28 июля. Так что мужество Рощаковского и его экипажа получило достойный резонанс. Сам лейтенант, правда, нисколько не стремился преувеличивать свои заслуги: «Я только лишь дал по морде! Все остальное сделали матросы!»

Любопытно, что вместе с похвалами мужеству наших моряков в иностранной прессе российские щелкоперы высказывались в существенно ином тоне. Язвительный публицист Португалов после войны написал, что этот случай напоминает «расправу грубого мужика с рыхлой бабой». Действительно, констатировал Португалов, боевой опыт показал, что на театре военных действий торжествует право сильного.

Как видно, «дерьмократически» настроенных журналистов хватало и сто лет назад. Так и хочется через столетие задать г-ну Португалову вопрос: интересно, а какое еще право может торжествовать на войне? А заодно и предложить ему оказаться рядышком с лейтенантом Рощаковским на мостике «Решительного» и посмотреть, как он поведет себя при виде врывающихся на безоружный корабль с безоружным экипажем вооруженных до зубов японцев. Мы не располагаем портретом г-на Португалова, но по стилю писанины он вполне заслуживает пения в два голоса с г-ном Сванидзе. Очень возможно, что и физиономия у достойного сванидзевского предшественника тоже была перекошена от вранья.

Что касается миноносца «Решительный», то он сам отомстил за себя. Переименованный японцами в «Акацуки» (а свой, японский, миноносец с таким именем пошел ко дну, налетев на мину в Талиенванской бухте), корабль в составе 1-го отряда истребителей Соединенного флота участвовал в Цусимском сражении. Но, как это очень часто бывает на море, ни чужой флаг, ни чужая команда не заставили наш миноносец забыть, кто он есть. Во время ночной минной атаки новоиспеченный «Акацуки» случился на пути миноносца «№ 69», который сильно ударил его в кормовую часть, свернул себе форштевень и вскоре пошел ко дну под крики «банзай» покинувшей его команды. «Акацуки»-«Решительный» с двумя затопленными отсеками остался на плаву.

Кто знает, может быть, сам миноносец запомнил тот исторический выход в море вместе со «Стерегущим», когда из-за погнутого носа «Стерегущий» отстал от мателота и был вынужден принять бой в одиночку против пяти миноносцев и двух крейсеров. Действия тогдашнего командира «Решительного» Боссэ были оправданы С.О. Макаровым, но, похоже, сам корабль не простил себе брошенного собрата, тем более, что, уходя от японцев, «Решительный» в бою не успел причинить им заметного вреда, а «Стерегущий» потопил один из миноносцев и сильно повредил два других («Акебоно» и «Усугомо»). Теперь же, проданный в рабство, наш корабль все-таки поддержал своего погибшего товарища.

Кстати, с чего бы это японцы орали «банзай», когда их миноносец отправился на дно? Вроде бы сей вопль аналогичен нашему «ура», то есть выражает радость и торжество. Что такого радостного и торжественного в позорном потоплении своего собственного корабля, причем в ситуации, явно показывающей, что японские миноносцы были построены значительно хуже наших (при столкновении обычно идет ко дну корабль, получивший удар в борт, а не снесший себе нос), непонятно. Так или иначе, наш «Решительный» все-таки выполнил свой боевой долг, пускай под чужим флагом и лишенный своего имени.

Его бывший командир – лейтенант Михаил Сергеевич Рощаковский – в это время находился неподалеку. В бою 14 мая 1905 г. он, стоя с биноклем на крыше носовой 10-дюймовой башни броненосца «Адмирал Сенявин» и словно не замечая свистевших вокруг осколков, управлял огнем своих двух орудий по японским кораблям. Дело в том, что лейтенант вернулся в Россию и снова напросился на войну, согласившись на скромную должность вахтенного начальника на броненосце отдельного отряда адмирала Небогатова. С этим же адмиралом Рощаковский попал и в плен к японцам. Позднее на суде в Санкт-Петербурге прокурор отметил, что лейтенант в бою вел себя храбро, а в печальной памяти день 15 мая протестовал против сдачи корабля неприятелю…

Из 42 224 российских моряков, принимавших участие в войне 1904–1905 гг., 7 934 человека погибли и 6 705 получили ранения. Среди погибших только в морских боях насчитывалось 284 офицера; 428 офицеров и 13984 нижних чина оказались в японском плену.

Несомненно, что одной из важнейших причин больших потерь и самих поражений в боевых столкновениях на море была слабая военная подготовка и тактическая пассивность командного состава российского флота. Английский историк Вильсон по поводу Цусимы позднее вполне справедливо заметил: «У русских не было недостатка в храбрости, они держались до конца, но не проявили инициативы и предприимчивости».

Естественно, что выработка и проявление последних качеств зависели в первую очередь от высшего руководства флотом, которое также нуждается хотя бы в краткой характеристике.

«Лицам, обнаружившим умение справляться с серьезными трудностями профессии, часто сопряженными даже со смертельной опасностью, и выдерживать ответственность, сохраняя притом неизменное самообладание, следует отдавать предпочтение перед лицами, заявившими себя только со стороны усердия, хотя бы они и отличались своими научными познаниями, но если при этом ничего не известно об их способности выдерживать профессиональную ответственность, а вместе с тем и об их способности командовать в военное время», – такие запоздалые истины начал печатать официальный орган флота «Морской сборник» в 1905 г.

Служба российских офицеров на флоте в предвоенный период действительно превратилась в бюрократическую заботу о своевременном чинопроизводстве. Уровень подготовки офицерского звена не возрастал. Некогда было – ведь все спешили отбыть плавательный ценз (задумано было хорошо, да выполнено негодно).

Неуклонно возраставший из года в год недостаток в офицерах в 1904 г. закончился досрочным «царским выпуском» гардемаринов, сразу после начала войны. Также освободившиеся должности на кораблях вследствие «небоевых» потерь командного звена, из числа неспособных в военное время выполнить долг перед отечеством, на флоте заполнили офицерами запаса и переодеванием (а как еще назвать этот процесс?) в морскую форму специалистов, не имеющих военного образования.

В Цусимском бою погибло шесть инженеров, окончивших курс в Московском Императорском Техническом Училище (тогда еще не носившем имени Николая Эрнестовича Баумана) и работавших во флоте в качестве механиков. Правда, инженеры-механики бауманского «замеса» работали на кораблях так, что японцы после Цусимы поражались: корабли после невероятных, несовместимых с жизнью судна повреждений продолжали не только держаться на воде, но и сопротивляться.

Флагманский броненосец «Князь Суворов», весь полыхая сплошным пожаром и потеряв строй, еще держался более двух часов, не подпуская к себе японские корабли. На исходе четвертого часа боя, после нескольких эскадренных маневров, он снова попал под сосредоточенный огонь, уже не имея возможности отвечать главным калибром. Он лишился труб, мачт и большинства палубных надстроек, почти вся артиллерия вышла из строя, остались только две шестидюймовки и несколько трехдюймовок – из более чем семидесяти орудий! Пожар охватил с новой силой корабль, похожий теперь на груду металлолома, непонятно как держащегося на воде.

Японцы бросили на «Суворова» дивизион эсминцев, чтобы добить его торпедными атаками. Но, как писал А.С. Новиков-Прибой, раненый лев еще нашел в себе достаточно сил, чтобы отогнать шакалов, раньше времени покусившихся на пиршество. Управляясь только машинами (рулевое управление вышло из строя), он сумел развернуться навстречу противнику правым бортом, где еще было чем стрелять. А противник отлично понимал: в миноносец достаточно попасть одним шестидюймовым снарядом, чтобы он немедленно отправился на дно. Японцы, остервенело скаля зубы, отпрянули от искалеченного корабля и на какое-то время оставили его в покое – он двигался настолько малым ходом, что уйти никуда не мог. Броненосец, тем не менее, продолжал идти – механики восстанавливали работу машин и боеспособность пушек даже в неописуемом аду. Верхняя палуба осела настолько, что придавила батарейную – по ней теперь нельзя было пройти, можно было только проползти. Кочегары угорели от дыма и пороховых газов, затянутых вниз вентиляцией, поминутно теряли сознание и отливали друг друга водой, почти неспособной кого-либо освежить. Броневые плиты на бортах разошлись, во многих местах появились течи. Героическая команда все же сумела остановить поступление воды, выровнять крен и потушить часть пожаров. Броненосец, забытый товарищами по эскадре, продолжал держаться на плаву.

Через пять часов после открытия огня к нему снова попытались приблизиться японские миноносцы. Орудия «Суворова» уже давно молчали, машины не работали, японцы были уверены, что никого живых на корабле не осталось – он все еще горел. Но попытка выйти на удобную позицию для пуска торпед встретила вспышки выстрелов единственной уцелевшей трехдюймовки из кормовой части каземата – около нее оставался последний из живых офицеров броненосца прапорщик Курсель. Как поэтично, но с кровоточащим сердцем написал Новиков-Прибой, «умирающий зверь издал последнее рыканье». Ошеломленные японцы обогнули то, что осталось от «Суворова», и зашли в атаку с другого борта. Здесь уже встретить их было нечем, и после нескольких попаданий торпед измученный броненосец тяжело вздохнул, перевернулся и пошел ко дну.

Кроме снятых задолго до этого с борта гибнущего броненосца вместе с раненым Рожественским офицеров его штаба и нескольких матросов, успевших попрыгать на палубу миноносца «Буйный» с риском либо поломать ноги, либо промахнуться и упасть в воду (это само по себе было геройской акцией миноносца, уже переполненного спасенными моряками с погибшего броненосца «Ослябя» и сумевшего пристать к борту «Суворова» под обстрелом главного калибра японцев), с флагманского корабля Цусимской эскадры никто не спасся. Среди погибших были и механики, чья героическая борьба за живучесть корабля заслуживает не меньшего восхищения, чем беспримерное мужество таких, как прапорщик Курсель.

В середине XIX века, переживая печальные итоги Крымской войны, «флотская общественность» вела серьезную дискуссию о том, что «разделение офицеров на флотских и штурманских имеет большие неудобства и производит вредные последствия». Новые взгляды сводились к тому, что «морские офицеры должны быть равны между собой и составлять одно общество… Существование отдельного сословия штурманов, которое, несмотря на важную и трудную свою обязанность, считается гораздо ниже флотских офицеров, имеет последствием, что весьма многие флотские офицеры пренебрегают искусством кораблевождения и в отсутствие штурмана не умели бы вести корабль. Сверх того, в одной кают-компании, на одном корабле, офицеры, все лица военные, носящие эполеты, составляют разные сословия, высшее и низшее, что и несправедливо относительно низших и вредно вообще для службы…»

Их оппоненты приводили свои резоны: «Штурманская служба составляет такую специальность, которой должны заниматься исключительно лица, посвятившие себя ей, и что если назначать к должности штурмана по очереди морских офицеров, то эта должность будет исполняться дурно и число крушений наших судов увеличится…»

Если сторонники первого мнения хотели чисто «парусного» воплощения в жизнь их решения – назначением на должности офицеров по устоявшемуся принципу, где будет вакансия, – следует признать, что даже такого движения вперед по устранению различий между офицерами и повышению уровня их военно-морской подготовки, не произошло. Все осталось по-прежнему.

Деление офицеров «на чинов собственно флота и чинов специальных корпусов» (флотских штурманов, морской артиллерии, корабельных инженеров, инженеров морской строительной части, инженер-механиков) привело к тому, что выпускник единственной в России кузницы профессиональных офицеров – Морского корпуса – был лишен специальных, то есть инженерных, знаний. Система подготовки офицеров не была нацелена на дальнейшее освоение (системное или индивидуальное) новой техники. Сложилась порочная практика: не начавшись толком, учеба в таком «живом» деле, как военное, прекращалась после производства в офицеры. Организация дальнейшего прохождения службы не учитывала профессиональный рост. Сами выпускники Морского корпуса признавали свою слабую общеобразовательную подготовку:

«При обилии описательного материала и поверхностном изучении, поневоле практикуемом в настоящее время, происходит то, что офицеры, встречаясь впоследствии с новейшими техническими усовершенствованиями, привыкают не изучать их, а только оглядывать, и когда приходится обращаться с ними, то выходит очень скверно или совсем ничего не выходит. Самое важное, чтобы гардемарины знали, как надо изучать. Если спросить морских офицеров, в чем они ощущали пробелы своего теоретического образования, то большинство заявит о своей слабости в математике и полном невежестве в черчении…»

Весьма типичной в этом отношении является судьба старшего офицера крейсера «Светлана» Алексея Александровича Зурова, двоюродного брата автора книги «50 лет в строю» генерала А.А. Игнатьев

Зуров был любимцем всей аристократической семьи Игнатьевых. А ведь он не был среди них единственным моряком, и, учитывая потомственные заслуги Игнатьевых на государственной службе, военной и гражданской, заслужить такой авторитет в семье можно было действительно чем-то выдающимся.

А.А. Игнатьев пишет о нем:

«Зуров был прирожденный моряк. Нам даже казалось, что сама форма его пахла смоленым тросом и морским ветром. Загар, полученный в летнюю морскую кампанию, не сходил и зимой с его сухого скуластого лица. Говорил он короткими фразами, авторитетно, и от всей его по-морскому выправленной фигуры веяло здоровьем и силой воли. Он так отличался от своих братьев, затянутых в раззолоченные пажеские мундиры или студенческие сюртуки со шпагами!

Несмотря на блестящее окончание Морского корпуса, …Зуров сознавал, однако, недостаточность своей подготовки, и всю жизнь или плавал, или учился: окончил Морскую академию и еще какие-то специальные курсы. Как большинство флотских офицеров, он относился с некоторым пренебрежением к гвардейскому экипажу, который в мирное время обслуживал императорские яхты и придворные катера. Однако судьба подсмеялась над Зуровым – уже в чине капитана 2-го ранга он неожиданно для себя был назначен адъютантом при самом генерал-адмирале. Он и эту должность исполнял со свойственной ему добросовестностью, но из дворца великого князя Зуров уже ясно видел все тяжкие пороки нашего флота».

Зуров с иронией, скрывавшей душевную боль, рассказывал о знаменитом свидании русского и германского императоров в Киле в 1902 г., где сначала Николай опоздал на целые сутки из-за того, что его яхта «Штандарт» набрала песку при проходе через датские проливы, а затем, уже при прощании, случился грандиозный позор: лучший в мире в своем классе дальних разведчиков крейсер «Варяг», только что введенный в строй и специально выбранный для эскорта императорской яхты, не смог тронуться с места из-за аварии в машине. Пришлось кайзеру поднимать сигнал: «Всем крейсерам догнать «Штандарт» и конвоировать русского императора!». Так что на обратном пути в Кронштадт царя сопровождал не любимый им гордый красавец «Варяг», а германские крейсера. А «Варягу» пришлось остаться в Киле и ремонтироваться.

«Да, грустно! – закончил Зуров свой рассказ, – тяжело нам показываться иностранцам».

Узнав о гибели в Цусимском сражении Зурова и еще двоих своих двоюродных братьев, Дмитрия Игнатьева и Сергея Огарева – всех моряков семьи Игнатьевых, – автор «Пятидесяти лет в строю», только что сам прошедший через все маньчжурские сражения русско-японской войны, побывавший в госпитале, чудом оставшийся в живых и видевший тысячи смертей, был потрясен до глубины души. Он никак не мог представить, что его любимого брата нет: «Как живой встал он передо мной при известии о гибели «Светланы», на которой он состоял старшим офицером».

А ведь Алексей Алексеевич еще не знал подробностей гибели Зурова, которые поведал нам А.С. Новиков-Прибой. Интересно, что портрет Зурова, написанный Игнатьевым, вроде бы не должен был быть похож на тот, который встает со страниц «Цусимы». Все-таки Игнатьев и Новиков-Прибой – люди, предельно далеко стоявшие друг от друга на социальной лестнице. «Нижний чин», баталер Новиков, переведенный на броненосец «Орел» с учебной калоши, крейсера «Минин», специально для того, чтобы не вернуться назад, поскольку он состоял в неблагонадежных и находился под особым надзором – почти что обязан был изобразить Зурова как представителя класса ненавистных эксплуататоров. Тем более, что Зуров служил не где-нибудь, а на яхте великого князя, само присутствие которой на дальневосточном театре военных действий было позором для российского флота. Конечно, самого генерал-адмирала там и близко не было. Так что позор-то был двойной – гвардейский экипаж «Светланы», привыкший к парадам, а не к сражениям, обрекался на верную гибель, а изображалось это как подвиг во имя чести русского флота. Как же, его высочество отдает ради победы самое сокровенное – свою личную яхту!

Но, читая «Цусиму», мы видим вышедший из-под пера Новикова портрет несомненного героя. Он смотрится гораздо ярче, чем полный братского восхищения и любви образ, выписанный Игнатьевым. Как видно, неблагонадежный баталер, посланный на Дальний Восток умирать и отлично это понимавший, был настоящим моряком и умел видеть настоящего моряка даже на великокняжеской яхте и сквозь забор из аристократических титулов!

«Светлана», состоявшая в отряде крейсеров под командой контр-адмирала Энквиста, была «кораблем не по назначению». Те, кто строил ее во Франции по заказу великого князя, никоим образом не предназначали ее для сражений. «Светлана», выделявшаяся красотой линий и роскошью внутренних помещений, числилась крейсером 1-го ранга, но ни бронированием, ни вооружением никакому крейсерскому рангу не соответствовала. Для видимости на ней были установлены шесть шестидюймовых орудий, из которых за шесть лет плавания почти не стреляли (разве что салютуя во время парадов и торжественных встреч коронованных и родственных им особ). С началом войны ее довооружили еще четырьмя трехдюймовками и четырьмя 47-миллиметровками, но существенного изменения в боеспособность это не внесло.

Экипаж «Светланы», несмотря на военное время, продолжал действовать в духе «яхтинских» традиций, предписывавших тратить основные усилия на наведение чистоты и порядка, а не на повышение боеготовности. Зуров, как старший офицер, следил за порядком на корабле с такой тщательностью, что любой матрос, даже свободный от вахты, всегда «вставал во фронт» при его появлении. Нет, Зуров никоим образом не допускал рукоприкладства и издевательств над «нижними чинами», но его стремление к порядку доходило до фанатизма и постоянно сопровождалось различными наказаниями. Заметив какое-либо нарушение, он немедленно записывал фамилию провинившегося на своих безукоризненно чистых, накрахмаленных манжетах и затем, вызывая к себе, раздавал каждому положенное: «Ты, чертова перечница, встанешь под ружье на два часа! А ты, чертова перечница, отправишься в карцер на пять суток!». «Чертова перечница» являлась у него универсальной характеристикой всех провинившихся матросов. Матросы считали Зурова большой занудой, но уважали за бесконечную любовь к морю и за то, что требовательность к другим сочеталась у него с еще большей требовательностью к себе. Уважение к старшему офицеру укреплялось еще и тем, что команда знала о нежелании Зурова служить в гвардейском экипаже, поскольку он считал, как и большинство строевых офицеров, что придворная служба не дает возможности стать настоящим моряком. И это при всем том, что, будучи потомственным аристократом и сыном генерала, он имел все шансы на самую блистательную придворную карьеру. Впрочем, почти все офицеры «Светланы» тоже были представителями аристократических фамилий (князь Шеин, граф Толстой, князь Вырубов и т. п.).

Во время боя 14 мая 1905 г. «Светлана» получила несколько повреждений, самым серьезным из которых была огромная пробоина ниже ватерлинии в носовой части, из-за чего корабль принял около четырехсот тонн воды и получил сильный дифферент на нос. Завести пластырь в условиях постоянной угрозы минных атак в ночных условиях не представлялось возможным. Положение усугублялось тем, что ради комфорта для обитателей великокняжеских апартаментов и кают-компании все четыре динамо-машины были отнесены как раз в носовую часть и установлены в одном отсеке. Затопленные из-за пробоины помещения оставили корабль без освещения. Чудом спасся прапорщик Свербеев – тоже представитель знатного рода. Его, почти захлебнувшегося, за шиворот выволок по трапу матрос Смирнов. Едва отдышавшись, Свербеев с невероятным трудом проговорил:

– Спасибо за спасение, голубчик. Останусь жив, половину имения тебе откажу.

Увы! Этому обещанию не суждено было сбыться…

Кое-как укрепленные деревянными брусьями переборки остановили доступ воды внутрь корабля, но при сотрясениях из-за новых попаданий снарядов противника и даже залпов собственных орудий переборки могли не выдержать. Ход корабля из-за повреждений упал настолько, что «Светлана» не смогла участвовать в прорыве крейсерского отряда на юг вместе с «Олегом», «Авророй» и «Жемчугом» и осталась одна. Никаких приказаний относительно дальнейших действий командир «Светланы» Шеин ни от кого не получил, и в ночной темноте корабль продолжал в одиночку идти курсом «норд-ост 23⁰» в направлении на Владивосток. Темнота защитила крейсер от минных атак, но с рассветом в видимости возникли два неприятельских крейсера – «Отава» и «Нийтака». Израненная, потерявшая ход «Светлана» не могла избежать нового боя с противником.

Командир оставил Зурова на мостике командовать вместо себя и спустился в кают-компанию, чтобы провести военный совет. Ни один из офицеров не предложил сдаться, хотя все прекрасно понимали: принять бой – значит погибнуть. Каждый из японских крейсеров в одиночку был сильнее «Светланы», к тому же снарядов оставалось не более, чем на двадцать минут боя. Тем не менее решение было принято единогласно: сражаться до последнего снаряда, затем открыть кингстоны и затопить корабль, ни в коем случае не спуская флага.

Командир поднялся на мостик и сообщил Зурову о принятом решении, на что Зуров почти с радостью заявил:

– На «Светлане» другого решения и быть не могло!

Оба офицера отлично понимали: наступает последний день их жизни. Видя мужество старшего офицера, командир тоже почувствовал прилив сил, хотя за всю ночь не сомкнул глаз. Он обратился к Зурову уже не как командир, а как друг:

– Алексей Есандрыч, что-то Вас долго не было видно? А я здесь ужасно расстроился. Из одной трубы вырвалось пламя и посыпались такие искры, что нас могли бы из Токио заметить. Где это Вас так окатило? – только сейчас Шеин заметил, что Зуров стоит на мостике мокрый насквозь.

– Очень затянулся водяной аврал, Сергей Павлович! Матросы работали замечательно. Даже наш священник, отец Федор, и тот от начала до конца выстоял на брандспойте. Жилую палубу, слава богу, осушили. Матросы на радостях песню завели, чертовы перечницы, пришлось их приструнить. – И Зуров продемонстрировал Шеину свои исписанные манжеты.

– Не слишком ли строго, Есандрыч?

– Нельзя сейчас распускаться, вон японцы дымят. Дойдем до Владивостока, уж там напоются и напляшутся всласть…

Командир и старший офицер одновременно замолчали. Шеин отлично уловил в словах Зурова вовсе не недовольство матросским легкомыслием, а восхищение бесхитростным выполнением матросами непосильной работы перед лицом неминуемой гибели.

Шеин приказал держать курс ближе к корейскому берегу – на мелководье было больше шансов спасти команду при затоплении корабля. Японцы поняли этот маневр и на полном ходу пошли на пересечку курса «Светланы», чтобы отрезать ее от желанного берега. Видя бедственное положение крейсера, противник не спешил открывать огонь, уверенный, что «Светлана» спустит флаг. Поэтому первый выстрел прозвучал с нашего юта.

Обычным правилом русского флота было пребывание во время боя старшего офицера где угодно, только не на мостике – он обязан был вовремя узнавать обо всех повреждениях, докладывать о них на мостик и принимать самые неотложные меры по их устранению. Не так было на «Светлане» – Зуров был во всем «правой рукой» Шеина, но не потому, что командир не умел командовать, боялся принимать решения или плохо знал корабельные системы и механизмы. Просто когда рядом был Зуров, командир был совершенно уверен в том, что любое его приказание будет выполнено наилучшим образом – Зуров не только отличался исключительной требовательностью, но и настолько хорошо разбирался во всем корабельном хозяйстве, что мог подменить и старшего артиллерийского офицера, и минера, и даже врача.

Из-за крена и дифферента комендоры «Светланы» минут пятнадцать не могли пристреляться. Противник все это время не открывал огня, видимо, надеясь на сдачу корабля. Похоже, что оба японских крейсера, принадлежавших к отряду адмирала Уриу, забыли и «Варяг», и «Рюрик», и «Новик». Кроме того, японцы прекрасно знали, что «Светлана» – это великокняжеская яхта, и захват ее был предметом особой самурайской гордости. Но на борту «Светланы» не было ни одного человека, помышляющего о сдаче! Наш крейсер продолжал стрельбу и добился накрытия головного крейсера японцев «Отава». После этого японцы также открыли огонь. Уже первые залпы противника дали накрытие. «Светлана» часто меняла курс, сбивая противнику прицел. Поначалу ей удавалось избегать попаданий. Но японцы имели преимущество в ходе, и по мере сближения израненная «Светлана» стала получать новые и новые удары.

Меткий выстрел нашего орудия пришелся в самую середину корпуса «Отавы».

– Получай без сдачи! – крикнул комендор Мякотников, видя взрыв и огромное облако черного дыма, окутавшее вражеский крейсер.

Но сдача все-таки последовала – почти одновременно два снаряда разорвались в районе командирской каюты и ниже ватерлинии. Новая пробоина вызвала целый водопад, заставивший всех, кто был в состоянии, броситься ее заделывать.

Аврал снова возглавил Зуров. Пробоину забивали чем могли – койками, попавшими под руку деревянными чурками, мешками с углем. Одновременно два матроса повисли на концах с наружной стороны борта и заводили пластырь. Все это происходило под бешеным обстрелом, и все работавшие осыпались градом осколков и окуривались ядовитым «шимозным» дымом. Но пробоина была заделана, и поток воды внутрь корабля прекратился.

Перевести дух не удалось – еще один снаряд вывел из строя левую машину. Ход «Светланы» еще более замедлился. Но никто не проявлял слабости, каждый делал все, что мог, для спасения корабля, несмотря на увеличивающиеся потери.

Снаряды подходили к концу. Шеин снова обратился к Зурову:

– Алексей Есандрыч, пока мы еще живы, распорядитесь насчет секретных документов. С грузом их за борт. Легче нам будет умирать.

Зуров бросился выполнять распоряжение. В этот момент что-то случилось с корабельным гудком – видимо, осколок повредил клапан, и морские просторы огласил поразительной силы рев. Казалось, что «Светлана» кричит от боли и отчаяния и взывает о помощи. Кто-то из механиков сумел разобщить паропровод, идущий на гудок, и рев прекратился. Но как раз в этот момент кончились снаряды. Мякотников еще некоторое время продолжал стрельбу холостыми зарядами, но и их хватило ненадолго. Орудия «Светланы» замолчали окончательно. Мякотников, убитый горем, махнул рукой и ушел с верхней палубы.

Новый снаряд вывел из строя и вторую машину. «Светлана» превратилась в неподвижную мишень. Хотя японцы прекрасно видели, что наш корабль больше не отвечает и лег в дрейф, «Отава» продолжал огонь с каким-то особым ожесточением. Второй крейсер – «Нийтака» – погнался за уходящим миноносцем «Быстрый».

Шеин обратился к Зурову:

– Алексей Есандрыч, сколько у нас шлюпок уцелело?

– К сожалению, Сергей Павлович, остался невредим только гребной катер.

– Распорядитесь, чтобы его немедленно спустили на воду для спасения раненых! Поручите это лейтенанту Толстому.

– Есть!

Лейтенант Толстой (граф!), получив распоряжение Зурова, с группой матросов поспешил к рострам, где стоял катер. Но только начали спуск, как прямым попаданием снаряда катер разнесло вдребезги, а Толстой был убит на месте.

Кингстоны были уже открыты, и крейсер быстро оседал в воду. Все это видели, но никто не покидал своих мест по боевому расписанию. Паники на корабле не было!

Зуров получил команду Шеина: «Спасать людей!». Он энергично руководил разбором коек, спасательных поясов и кругов. В первую очередь этими средствами обеспечивали раненых, которых дружно выносили наверх. Ни один человек, ни матрос, ни офицер, не схватил спассредство для себя, пока не убедились, что у всех раненых они есть. И только после этого командир подал команду: «Спасаться по способности!»

После этой команды его власть над кораблем закончилась. Из всех нижних помещений корабля стали выбегать люди и выискивать удобную возможность для прыжка за борт. Только два человека никуда не торопились – командир и старший офицер.

– А как же Вы, Сергей Павлович? – обратился Зуров к командиру.

– Я остаюсь здесь, – ответил Шеин.

– Я тоже, – и Зуров отправился в свой последний обход крейсера. Забота о корабле не покидала его и сейчас, хотя «Светлане» оставалось жить считанные минуты. Казалось, он считает своей главной обязанностью отправить корабль на дно в полном порядке. Последние минуты жизни Зурова с потрясающей силой описал Алексей Силыч Новиков-Прибой, поэтому дадим слово ему:

«Палуба пустела. На ней, выискивая спасательные средства, метались последние фигуры в матросской форме. Они уже не обращали внимания на человека с адъютантскими аксельбантами и в заломленной на затылок фуражке. Зато он следил за всеми. Увидев, что комендор Фомов обвязывает вокруг себя матрац слишком низко, он бросился к нему и закричал:

– Что ты делаешь, чертова перечница? Разве так нужно пользоваться матрацем? Смотри за борт – некоторые уже вверх ногами плавают!

Зуров отхватил конец от фала и прикрепил им матрац на груди комендора.

– Ну, с богом, – сказал Зуров, показывая за борт.

Фомов прыгнул в море. Зуров спустился на батарейную палубу и заглянул в лазарет. Заметив там человека в белом халате, он строго спросил:

– А Вы почему не спасаетесь?

К нему повернулось знакомое лицо с крупным носом, с густыми и всклокоченными темно-русыми волосами. Это был старший судовой врач Карпов. Он ответил:

– Только что унесли последних раненых. Я сейчас…

Взрыв заглушил его речь. Вокруг все затрещало, и обломки лазарета завалили растерзанное тело старшего офицера. Пробиваясь сквозь дым, судовой врач убежал наверх».

А теперь снова дадим слово генералу А.А. Игнатьеву.

«Ровно через год после страшной цусимской драмы меня остановил в Париже какой-то штатский господин с бородкой, оказавшийся капитаном 1-го ранга Ширинским-Шихматовым. Я был мало знаком с ним, но он взволнованно просил меня зайти в ближайшее кафе.

Здесь он рассказал:

– Ведь вы двоюродный брат Зурова и, наверно, его любили. А у меня, его большого друга, сохранилось о нем вот какое тяжелое воспоминание: после гибели нашего корабля я очутился в холодной воде, держась за какой-то деревянный обломок. И вот вижу, на мостике «Светланы», отражающей последнюю атаку миноносцев, стоит Зуров и, сняв фуражку, машет ею нам в знак последнего привета. Солнце блестело на его лысой голове. Я почувствовал, что он одобряет нас за то, что мы не спустили Андреевского флага. Это было последним видением в моей первой жизни.

– Почему в первой? – спросил я.

– А потому, что перед потерей сознания я считал себя погибшим, а Зурова живым. Но меня вытащили японцы, а Лыски не стало, – закончил Шихматов».

Можно снова и снова приводить примеры исключительного мужества русских матросов и офицеров, проявленного в самых безнадежных ситуациях. Нет, русские моряки не забыли ни Ушакова, ни Лазарева, ни Нахимова! А вот система подготовки флота в целом, отражавшая крайнюю нелепость всей царской государственной машины, обрекала их на гибель с тем большей вероятностью, чем больше подвигов они совершали во славу Отечества. И это проявлялось тем явственнее, чем выше они стояли на флотской ранговой лестнице.

Не может быть сомнений в том, что адмиралы, участвовавшие в боевых действиях, были далеко не худшими представителями высшего офицерства. Результаты учебы в Морском корпусе это наглядно подтверждают.

Н.И. Скрыдлов закончил alma mater в 1862 г. 26-м. (Новенькие погоны в том году надели 61 человек.) О.В. Старк завершил обучение в корпусе в 1864 г. девятым из 35. П.А. Безобразов тогда был 23-м. В.К. Витгефт стоял в списке выпускников 1868 г. третьим (из 47 человек). П.П. Ухтомский в выпуске 1867 г., состоявшем из 20 человек, занимал четвертое место. Н.К. Рейценштейн был 17-м, а К.П. Иессен третьим среди 48 «молодых специалистов» 1874 г. Об их заслугах мы еще поговорим.

На фоне упадка в общем плане офицеры постепенно деградировали и в управлении кораблями. Цивилизация, как процесс разделения труда, имеет и обратную сторону: человек все меньше зависит от умения что-то сделать сам, он как бы «специализируется» на уменьшенное число «ручных операций». Для человека, постоянно ориентированного на прогресс, это является стимулом к активизации интеллекта. Для карьериста, озабоченного только поиском наиболее удобного места для сидения, – напротив, влечет за собой ограничение умственной деятельности.

На паруснике любой вахтенный начальник обязан был управлять маневрами корабля самостоятельно – от этого зависела жизнь десятков людей. В противном случае офицер обязан был уйти – срабатывал естественный отбор. Командирам кораблей старших офицеров не навязывали – они их подбирали себе лично, естественно, для «каторжной» работы.

На паровом корабле, не столь зависимом от морской стихии, офицеры не обучались управлению большими кораблями в то время, когда они на них плавали, и единственная практика, которую они имели по части обучения, состояла в том, что они иногда присутствовали при управлении командирами своего корабля. Но ведь опыта, подобного парусному, ни у кого не было и быть не могло – если управлять парусниками люди учились многие тысячелетия, то необходимость освоения управления паровым броненосным флотом возникла на протяжении одного поколения моряков! Когда «грянул гром», времени на учебу не было.

Многое, если не все, зависит от командиров кораблей. Поставленные морским уставом в исключительное положение, они фактически не руководили боевой подготовкой. Способствовало, конечно, этому и деление экипажа по вахтенному признаку. В командиры судов выдвигали всех лиц, раз только они стояли в очереди. Негодность для этой цели некоторых сознавали даже начальники эскадр, но сделать ничего не могли, раз таковой режим существовал на флоте. Для штаб-офицеров не существовало аттестаций, и только по приказанию государя императора, чуть ли не за два года до войны, стали составлять аттестационные листы на адмиралов, командиров и старших офицеров (в штаб-офицерском чине), но за этот короткий срок нельзя было ничего сделать.

Сложившийся порядок чинопроизводства, пресловутый плавательный ценз, привел к тому, что на флоте были не командиры кораблей (в полном смысле этого термина), а гастролеры. Усугублено такое положение дел было принципом строгого соблюдения старшинства при назначении на должность. Наши флотоводцы следовали привычным порядкам, и на боевую организацию эскадры исключительное влияние оказывал возраст командиров.

Эффективную систему назначения на должность начальников на конкурсной основе учредил еще Петр I. Официально ее никто не отменял. Но к началу русско-японской войны закон конкурсного замещения вакансий давно уже не действовал: флотская бюрократия его негласно упразднила. Морской корпус в Санкт-Петербурге являлся не только единственным, но и привилегированным учебным заведением, куда вход был для «черной кости» из народа закрыт.

Интересно составить небольшой перечень высших руководителей флота, имевших непосредственное отношение к русско-японской войне.

Его августейший папа, император Александр III, скончался, не успев присвоить сыну генеральского чина. Николай II сохранил чин полковника, соответствующего флотскому капитану 1-го ранга. Являясь на корабли, он носил соответствующий мундир, что, естественно, не влияло на его действительное «служебное положение» и могло восприниматься как забавный маскарад, если бы не влекло за собой печальных последствий для страны. Он лично назначал высших руководителей флота, начальников его эскадр и командиров кораблей, производил в адмиральские чины, а также утверждал представления о производствах и отчасти перемещениях офицеров. Знал лично в лицо и по фамилиям многих офицеров, особенно флотских. Считал сильный флот необходимым для России и не жалел на него средств.

Однако вопросы направленности строительства флота, его сосредоточения и боеготовности в первое десятилетие своего правления Николай II «отдал на откуп», мягко говоря, не всегда компетентным помощникам, главным среди которых был его дядя – генерал-адмирал. На важнейших особых совещаниях, решавших судьбу флота и империи, зачастую отмалчивался, скрывая свою державную волю. Не любил самостоятельных людей с мнениями, отличными от его собственного, но далеко не всегда это обнаруживал. Попадал под моральное влияние германского императора Вильгельма II, своей матери и старших родственников (дяди императора). Не сумел согласовать политику и стратегию России накануне войны. Последней отнюдь не желал, справедливо считая ее «бедствием для России», но не верил в возможность военного выступления «маленькой Японии» против его огромной державы. Но события не преминули показать, что масштабам и значимости огромной державы прежде всего не соответствует его собственная персона, с чем он не желал соглашаться вплоть до 1917 года. Несет личную моральную ответственность за допущение внезапного нападения японцев на наш флот в Порт-Артуре и в Чемульпо. Любил парадную сторону военно-морской службы, не очень вникая при этом в суть дела. Тратил большие средства на личные морские походы и на содержание больших быстроходных яхт для своей семьи. Позволял подобное и своим родственникам (естественно, за счет казны), не мстил за неудачи и был милостив к верноподданным, особенно благородного происхождения. Как, однако, хорошо получается – быть милостивым государем за казенный счет! Как Верховный Главнокомандующий, больше других в ответе за то, что наш военно-морской флот, по горькому признанию офицеров, прошедших японскую войну и тяжело переживавших горечь поражения, был превращен из могучей военной силы в красивую игрушку для парадов и развлечений царской семьи.

Был назначен для военно-морской карьеры еще своим дедом – императором Николаем I, стал мичманом в 7-летнем возрасте (чин ему присвоил отец – император Александр II), получил домашнее воспитание и военно-морское образование под руководством адмирала К.Н. Посьета. С 10-летнего возраста участвовал в морских походах, в возрасте 23 лет стал во главе Гвардейского экипажа, а в неполных 25 лет – командиром фрегата «Светлана». В 1868 г. пережил крушение фрегата «Александр Невский» в проливе Скагеррак. За руководство действиями моряков против турок на Дунае в 1877 г. был награжден боевым орденом Св. Георгия 4-й степени. С 1880 г. – генерал-адъютант, с 1881 г. – член Государственного совета. Таким образом, Алексей Александрович «сделал» быструю карьеру, недоступную совершенно любому другому офицеру-дворянину. В июле 1881 г. своим братом, императором Александром III, был назначен главным начальником флота и Морского ведомства, в мае 1883 г. «возведен в звание» генерал-адмирала, а 1 января 1888 г. (38 лет!) получил чин адмирала. Непосредственно участвовал в разработке 20-летней судостроительной программы (1881 г.), определившей «лицо» русского флота, вступившего в войну с японцами.

Отличался красивой, представительной внешностью. Будучи холостяком, подолгу жил в Париже, а в семье Романовых имел репутацию гурмана, большого любителя охоты и красивых женщин. Делами флота занимался «по мере необходимости», зачастую попадая под влияние своих более энергичных и знающих помощников. Однако последние были надежно защищены от критики широкой спиной генерал-адмирала, дяди самого императора, и пользовались этим. Бывал вспыльчив, но быстро «остывал» и не был мстителен. Использовал в качестве личной яхты единственный в 1898–1904 гг. на Балтике новый крейсер «Светлана». Постоянно благоволил к Гвардейскому экипажу, считая себя «отцом-командиром» (в 1904 г. Гвардейским экипажем комплектовался новейший броненосец – «Император Александр III», а «Светлана» комплектовалась 5-м флотским Его Императорского Высочества генерал-адмирала Алексея Александровича экипажем). Несет личную ответственность за низкую боеготовность и невыгодное распределение сил флота к началу войны с японцами.

Накануне войны вел переговоры с Аргентиной по поводу покупки двух броненосных крейсеров новейшей итальянской постройки (типа «Гарибальди»), оснащенных дальнобойными восьмидюймовыми орудиями и способных вести эскадренный бой наравне с броненосцами. Умудрился совершенно расстроить эти переговоры, в результате чего покупка кораблей не состоялась, а крейсера (действовавшие в дальнейшем под именами «Ниссин» и «Касуга») были немедленно закуплены японцами при активном посредничестве англичан и нарушили примерное равновесие броненосных сил на Дальнем Востоке в пользу Японии.

Во время войны проявил несостоятельность, а иногда и безалаберность в решении вопросов по кругу обязанностей. Его роль в 1904–1905 гг. в основном свелась к простому утверждению поспешных и недостаточно обоснованных решений. В частности, в январе-феврале 1904 г. Алексей Александрович под влиянием мнений А.А. Вирениуса, Ф.К. Авелана и З.П. Рожественского отказался от немедленного движения на Дальний Восток подкреплений, а летом 1904 г. – под давлением министра иностранных дел и З.П. Рожественского – от крейсерской войны против Японии, доктрина которой в течение длительного времени разрабатывалась лучшими флотскими руководителями, в том числе С.О. Макаровым.

После Цусимской катастрофы Николай II был вынужден «уволить» Алексея Александровича от «управления флотом и Морским ведомством». В высочайшем рескрипте от 4 июня 1905 г. это снятие с должности было завуалировано личной просьбой, «искренней благодарностью», сохранением чинов и званий. Фальшивый тон рескрипта был вскоре пародирован в ходившем по Петербургу остром сатирическом рескрипте («самиздат») на имя балерины Е.Л. Баллета, которая «в продолжение 14 лет несла на себе всю тяжесть генерал-адмиральского тела возлюбленного дяди Нашего». В этой пародии содержался и намек на то, что туалеты и бриллианты своей подруги генерал-адмирал не стеснялся оплачивать из «отпускавшихся на флот средств». Но официальная и просто открытая печать по вполне понятным причинам воздерживалась от любой критики «дяди Нашего», который скоропостижно скончался в Париже в 1908 г.

Опытный моряк, который начал карьеру еще во время Крымской войны 1853–1856 гг., блестяще окончил Морской кадетский корпус в 1854 г., участвовал в боевых действиях против англичан в Финском заливе. В дальнейшем командовал многими кораблями, участвовал в дальних походах, проведении научных исследований в Тихом океане, в январе 1886 г. назначен помощником начальника Главного морского штаба и в том же году произведен в контр-адмиралы. В 1891–1893 гг. командовал эскадрой Тихого океана. С 1896 г. до скоропостижной кончины 4 марта 1903 г. возглавлял Морское министерство. Умер почти за год до начала войны с Японией, но своей деятельностью на посту управляющего министерством заложил те принципы строительства и дислокации флота, которые роковым образом сказались в ходе боевых действий.

Один из опытнейших моряков, определявших военно-морскую стратегию России накануне войны с Японией. Окончил Морской кадетский корпус в 1855 г., в звании гардемарина совершил длительное заграничное плавание, после чего получил звание мичмана (1857 г.). В дальнейшем вся его служба проходила на Балтике. В 1878–1890 гг. командовал многими кораблями, в том числе фрегатом «Светлана», который передал великому князю Алексею Александровичу, служившему непродолжительное время под его командованием.

Пользовался (видимо по этой самой причине) особым расположением царской семьи, обеспечившей ему быстрое дальнейшее продвижение. В 1891-93 г. занимал должность начальника штаба Кронштадтского порта, активно занимался подготовкой кадров для быстро растущего флота. В 1893–1894 гг. – начальник эскадры Средиземного моря, сыгравшей большую роль в русско-французском сближении. В 1894 г. передал командование эскадрой С.О. Макарову и был отозван в Петербург. В 1895-96 г. – помощник начальника Главного морского штаба, затем командующий отрядом новых кораблей Балтийского моря, проходящих испытания перед вводом в строй. В 1896–1903 гг. – начальник Главного морского штаба.

В 1903 г. передал управление Главным морским штабом З.П. Рожественскому и был назначен Управляющим Морским министерством. Имел солидную, представительную внешность, пользовался покровительством генерал-адмирала и императора, поддерживал С.О. Макарова, с которым его связывали дружеские отношения.

На высших должностях, однако, не проявил должных компетентности и самостоятельности, действуя в рамках ранее утвержденных, иногда коллегиальных решений. Испытывал влияние более энергичных и волевых флагманов (В.П. Верховской, С.О. Макаров, З.П. Рожественский). Во время войны фактически оказался в тени и обнаружил неспособность положительно влиять на действия флота. После Цусимы уволен в отставку.

В обществе считался внебрачным сыном наследника престола Александра Николаевича – впоследствии императора Александра II, следовательно, братом генерал-адмирала и дядей Николая II. Воспитанник Морского кадетского корпуса, который окончил в 1863 г., участвовал в кругосветном плавании на корвете «Варяг» (сразу после окончания кадетского корпуса), произведен в мичманы в 1865 г. В 1869–1877 гг. участвовал во многих дальних плаваниях, получил несколько чинов «за отличие». В 1878 г. назначен командиром крейсера «Африка», совершившим под его командой в 1880-83 гг. кругосветное плавание. С 1886 г. командовал новым крейсером «Адмирал Корнилов», на котором также совершил ряд дальних плаваний. Непродолжительное время (1891-92 гг.) был военно-морским агентом во Франции.

С производством в контр-адмиралы в 1892 г. стал помощником начальника Главного морского штаба. В 1895–1897 гг. – начальник эскадры Тихого океана. В 1898 г. командовал Практической эскадрой Черного моря. С 1899 г. в должности главного начальника и командующего войсками Квантунской области и Морскими силами Тихого океана (с 1903 г. – наместник, а с 1904 г. – главнокомандующий).

Фактически являлся «первым лицом» во всех событиях на Дальнем Востоке. Лично руководил действиями армии и флота в военном конфликте с Китаем 1900–1901 гг. Его заслуги в этой войне, в частности, были отмечены золотой саблей, украшенной бриллиантами, с надписью «Таку, Тянь-Цзинь, Пекин 1900 г.». Отличался волевым характером, всемерно заботился о престиже России. С недоверием относился к германской морской политике и внимательно следил за военными приготовлениями Японии.

Образ жизни и манеры поведения Е.И. Алексеева на Дальнем Востоке напоминали европейский двор средней руки. С подчиненными держался высокомерно, мог вспылить и накричать (многие командиры его боялись), а иногда и припомнить «проступки» против его особы. Старался избавиться от «слишком самостоятельных» и нес моральную ответственность за назначение накануне войны начальником эскадры бесцветного О.В. Старка, во всем послушного его воле. В то же время был против учреждения наместничества и еще до войны просил о назначении полномочных командующих армией и флотом на Дальнем Востоке.

Реально оценивал угрозу внезапного нападения японцев и был сторонником упреждающего удара, но при этом оказался ограниченным в средствах и полномочиях, а потом и дезориентированным Петербургом (Николай II, генерал-адмирал, министр иностранных дел). Во время войны проявил стремление вмешиваться в распоряжения ближайших подчиненных и на этой почве конфликтовал с проявлявшими собственную инициативу генералом А.Н. Куропаткиным и вице-адмиралом С.О. Макаровым. Однако он же и поддерживал все достаточно обоснованные планы и предложения последних, правда, всегда с опозданием. Некоторое время после гибели С.О, Макарова лично командовал флотом, правда, в море не выходил, ожидая окончания исправления поврежденных броненосцев.

Отъезд Е.И. Алексеева из Порт-Артура, по мнению очевидцев, напоминал бегство. Однако следует признать, что, как главнокомандующий, он поступил мудро, не желая оставаться без связи в осажденной крепости. В дальнейшем настойчиво требовал от А.Н. Куропаткина и контр-адмирала В.К. Витгефта, которому вверил судьбу флота в Порт-Артуре, активных действий против японцев. Оба командующих, к сожалению, не оказались на высоте положения и упустили представлявшиеся им возможности.

После наступившего кризиса в войне (сдача Порт-Артура, поражение под Мукденом) выехал в Петербург. Был отмечен в числе очень немногих участников войны орденом Св. Георгия 3-й степени, хотя это награждение крайне трудно признать соответствующим каким-либо успехам. В 1905 г. назначен членом Государственного совета. Известно, что Николай II очень высоко ценил Е.И. Алексеева даже после окончания войны, хотя адмирал стал объектом критики в печати, а в советской историографии был объявлен одним из главных виновников поражения.

Выдающийся флагман рубежа XIX–XX столетий, подобно французскому адмиралу Фурнье, германскому Тирпицу, английскому Фишеру и японским Ито и Того. Имел мировую известность и признание.

Воспитанник Морского училища в Николаевске-на-Амуре и адмиралов А.А. Попова, И.А. Ендогурова, П.В. Казакевича, Ф.С. Керна и Г.И. Бутакова, герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., благодаря своим личным заслугам и достоинствам сделал необычайно быструю карьеру и обогнал по службе не только ровесников, но и значительно более старших офицеров, многие из которых были у него в подчинении. С 1876 г. самостоятельно командовал кораблями, с 1894 г. эскадрами. Единственный из наших флагманов, который стремился проводить боевую подготовку, исходя из возможных условий действительного боя и свойств техники и оружия. Считал необходимым базировать практику плаваний и учений флота на прочной теоретической основе, создал ряд оригинальных научных трудов в области тактики, наиболее важным из которых были «Рассуждения по вопросам морской тактики» (1897).

Имел значительный флагманский опыт: младшим флагманом Практической эскадры Балтийского моря (1894) и Соединенных эскадр (факт-флота) в Тихом океане (1895), начальником эскадры Средиземного моря (1894–1895), начальником Практической эскадры Балтийского флота – в 1896 и 1898 гг. Однако в силу сложившейся практики цензового прохождения службы не смог создать передовой школы морской и тактической выучки. Поэтому понятие «ученик Макарова» является несколько условным, хотя адмирал лично знал в деле многих офицеров флота, а некоторых действительно воспитал сам и ставил очень высоко (К.Ф. Шульц, М.П. Васильев).

С.О. Макаров имел широкие научные интересы и добился результатов мирового уровня в океанологии, исследованиях непотопляемости, полярных льдов и т. п. Обладал энергичным, «беспокойным» характером, иногда бывал вспыльчив, но практически никогда не наказывал подчиненных, сам стремясь исправить их ошибки. Пользовался редкостной любовью подчиненных от адмиралов до матросов (благодаря заботе о них, справедливости и личному примеру), авторитетом и доверием у старших начальников. С редким упорством и смелостью отстаивал собственное мнение и никогда не пользовался служебным положением для личной выгоды, не говоря уже о присвоении казенных денег. В личных расходах был весьма скромен и даже скуповат.

В 1899–1904 гг. занимал пост главного командира Кронштадтского порта (старший из адмиралов на Балтике, фактически командующий Балтийским флотом). Будучи назначенным с началом войны командующим флотом Тихого океана, начал решительную борьбу с болезнями мирного времени и смело поставил боевое обучение на передовую основу. Однако не успел реализовать своих замыслов и безвременно погиб.

Учитывая совершенно особую роль С.О. Макарова во всей военно-морской истории и в русско-японской войне в частности, в дальнейшем ему будет посвящено существенно более пристальное внимание.

Воспитанник Морского кадетского корпуса (1862), герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где проявил исключительное мужество при атаках турецких кораблей, командуя минным катером с шестовыми минами. За первую в истории дневную минную атаку 8 июня 1877 г. лейтенант Н.И. Скрыдлов был удостоен ордена Св. Георгия 3-й степени. Командовал кораблями с 1875 г., отрядами судов с 1893 г., когда был назначен младшим флагманом Балтийского флота с производством в чин контр-адмирала. Возглавлял отдельный отряд кораблей Балтийского флота, совершивший поход в германский порт Киль в связи с торжественным открытием Кильского канала в 1895 г. Был флагманом русской эскадры на грандиозных торжествах в честь 60-летия правления британской королевы Виктории в 1897 г. В 1898-99 гг. командовал Средиземноморским отрядом судов Балтийского флота. В 1900–1902 гг. – начальник эскадры Тихого океана, на которой добился достаточно высокого уровня боеготовности для мирного времени. С 1903 г. – главный командир Черноморского флота и портов Черного моря, после гибели С.О. Макарова назначен командующим флотом Тихого океана. Был инициатором конкретных мер по срочному снаряжению подкреплений на Балтике (его предложения были почти полностью реализованы в посылке 2-й эскадры флота Тихого океана). Однако в Порт-Артур попасть не успел по причине ликвидации железнодорожного сообщения с Порт-Артуром. Командовал флотом с берега во Владивостоке. Сам в море не ходил, хотя пытался активизировать операции Владивостокского отряда и скоординировать движение Балтийских эскадр и действия кораблей на Дальнем Востоке. После падения Порт-Артура был отозван в Петербург. После окончания войны инспектировал возвратившиеся с Дальнего Востока на Балтику корабли. В 1909 г. уволен в отставку с присвоением чина адмирала.

Закончил Морской кадетский корпус в 1864 г., служил в Балтийском флоте. Командовал кораблями с 1880 г. (броненосный фрегат «Адмирал Лазарев»). С 1897 г. командовал Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота, с 1900 – командующий Отдельным отрядом судов Средиземного моря. В 1903 г. назначен командующим силами обороны побережья Балтийского моря, в 1904 г. сменил С.О. Макарова в связи с отъездом последнего на Дальний Восток (по отношению к Макарову был известным недоброжелателем и завистником) в Кронштадте, вскоре был назначен на новую должность главного командира Балтийского флота. Занимался снаряжением 2-й эскадры флота Тихого океана, осенью 1904 г. выступил инициатором посылки вслед З.П. Рожественскому отряда Н.И. Небогатова.

Отличался большим честолюбием и увлекался коллекционированием иностранных орденов, коими был награжден даже в большем количестве, чем российскими. В мае 1905 г., будучи назначен командующим флотом Тихого океана, приехал во Владивосток принимать командование, но после Цусимы был отозван обратно и назначен первым морским министром (1905–1907 гг.). Проявил на этом посту большую заботу о назначении пенсий семьям погибших в войну офицеров. Уволен в отставку в 1907 г. с присвоением чина адмирала.

Воспитанник Морского кадетского корпуса (1864), командовал кораблями с 1874 г., долго служил на Дальнем Востоке. Ничем отличительным себя не проявил. Был известен в основном тем, что при стоянке в портах никогда не ночевал на своем корабле, а, оставив за себя старшего офицера, отправлялся на берег к сопровождавшей его жене.

В октябре 1902 г. по выбору Е.И. Алексеева с должности командира порта Артур был назначен командующим эскадрой Тихого океана. Полностью следовал указаниям наместника, который с берега инструктировал О.В. Старка даже в начале боя эскадры с противником. Есть сведения, что рапортом предлагал Е.И. Алексееву принять меры защиты от внезапного нападения японцев, еще до 27 января, но получил отказ. После внезапного нападения японцев был морально подавлен, считая, что Алексеев специально назначил его командовать эскадрой, чтобы свалить на него все провалы в подготовке к войне.

С прибытием С.О. Макарова немедленно уехал в Санкт-Петербург и вскоре был уволен в отставку. Не любил носить знаки различия отставного адмирала, работал в промышленности, скончался в эмиграции, в Финляндии.

Воспитанник Морского кадетского корпуса, одноклассник О.В. Старка, командовал кораблями с 1885 г., с 1898 г. занимал должности начальника штаба Кронштадтского порта и младшего флагмана на Балтике и на Черном море. В 1904 г. (19 апреля) был назначен командующим 1-й эскадрой флота Тихого океана, но в Порт-Артур не попал, а прибыл во Владивосток вместе с Н.И. Скрыдловым. Фактически оказался не у дел, но был распоряжением Скрыдлова назначен командующим Владивостокским отрядом крейсеров после аварии крейсера «Богатырь» и отстранения от командования К.П. Иессена в мае 1904 г.

Возглавил рискованный и удачный поход крейсеров в Корейский пролив в мае-июне 1904 г., сумев пустить на дно под носом у эскадры броненосных крейсеров адмирала Камимуры сразу три транспорта противника – «Идзумо-Мару», «Хитаци-Мару» и «Садо-Мару», перевозившие на материк целых два полка солдат и батарею 11-дюймовых осадных орудий со всей вспомогательной техникой, вплоть до железной дороги. При этом легкие крейсера противника все время вертелись в видимости, не приближаясь на дистанцию выстрела наших восьмидюймовок, и усиленно призывали на помощь Камимуру, который в это время пребывал в Желтом море, поддерживая Того.

По возвращении из июньского крейсерства (названного позже «1-м Цусимским походом» Владивостокских крейсеров) отряд под командованием Безобразова захватил (у самых берегов Японии!) еще и английский углевоз «Аллантон» с семью тысячами тонн первоклассного кардифа, который в качестве приза был приведен во Владивосток. Авральный рейд Камимуры, на всех парах примчавшегося из Желтого моря, ничего не дал – согласно донесениям, он пытался перехватить наши крейсера у берегов Кореи, но никак не предполагал, что их надо искать у берегов Японии! Исчертив зигзагами весь Корейский пролив, Камимура так и не смог обнаружить наши крейсера, курс которых неоднократно пересекался с курсом его эскадры.

После этого похода, в котором Безобразов продемонстрировал блестящие флотоводческие качества, за нашей Владивостокской эскадрой уверенно утвердилось прозвище «эскадры-невидимки», под которым она и вошла в военно-морскую историю. Вся Япония талдычила о «крейсерах-невидимках» и потешалась над своим адмиралом. После этого похода транспортные перевозки японцев через Японское море были полностью прекращены.

Скрыдлов и Безобразов практически сразу после возвращения крейсеров предприняли новый выход к Цусиме, рассчитывая на то, что Камимура не будет ждать их так скоро и имея в виду, что эскадра Витгефта вот-вот предпримет прорыв из Порт-Артура. Но Камимура на этот раз сумел обнаружить наши крейсера, как только они прошли Цусимский пролив. Однако отрезать им путь отхода он не смог – наши крейсера безукоризненно четко выполнили поворот на 16 румбов, перестроились в строй пеленга и развили скорость 18 узлов, ведя меткий огонь из кормовых орудий. Камимура не смог их догнать, а брошенные на перехват 11 миноносцев, атаковавшие наши корабли сразу с двух бортов, встретили такой плотный заградительный огонь, что ни одна торпеда не попала в цель. А ведь миноносцы были новейшие, германской постройки, и атаковали по всем правилам, выпустив не менее 20 торпед.

Когда наши моряки перевели дух – вроде как пронесло! – они вдруг снова увидели остервенелые вспышки выстрелов на горизонте далеко за кормой, но стрельба велась не по ним. Это Камимура гвоздил по собственным миноносцам, приняв их за наши.

Но поход на этом еще не закончился. Как и в прошлом походе, на обратном пути крейсера захватили английский сухогруз «Челтенхэм» с грузами для строительства железной дороги, что опять чрезвычайно затормозило вражеские операции на материке.

Два Цусимских похода Владивостокских крейсеров убедительно доказали, что, во-первых, крейсерская война может успешно решать не только тактические, но и стратегические задачи, а во-вторых, наши адмиралы вполне могут превосходить противника в искусстве флотовождения. Вице-адмирал Безобразов показал себя в них с самой лучшей стороны. Именно после этих походов разъяренные дельцы сожгли дом адмирала Камимуры в Токио, а сам адмирал едва не сделал себе харакири.

Осенью 1904 г. Безобразов отозван на Балтику. С декабря того же года был назначен исполняющим обязанности начальника Главного морского штаба. В последние годы жизни П.А. Безобразов страдал от тяжелой болезни, от которой он и скончался 17 июня 1906 г. Очень возможно, что причиной болезни стало депрессивное состояние адмирала, вызванное гибелью российского флота.

Закончил Морское училище (1868) и Михайловскую артиллерийскую академию (1873). Герой русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где отличился в бою вооруженного парохода «Веста» против турецкого броненосца «Фетхи-Буленд». Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (1878).

В дальнейшем командовал болгарским флотом, создаваемом после войны при активной российской помощи. С 1879 г. продолжил службу в российском флоте, совершил ряд дальних плаваний. Командовал кораблями с 1890 г., был военно-морским агентом в Англии (1892–1894), с 1894 по 1898 г. командовал кораблями 1-го ранга – крейсером «Владимир Мономах» и броненосцем «Первенец».

С 1899 по 1902 г. возглавлял Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота. В этот период (в летние кампании) Учебно-артиллерийский отряд представлял собой наиболее многочисленное соединение на Балтике, и З.П. Рожественский имел возможность создать на нем своеобразную школу, из которой вышли его ближайшие помощники в эпопее 1904–1905 гг. (Д.Г. Фелькерзам, Н.И. Небогатов, В.И. Филипповский, Ф.А. Берсенев), а также некоторые командиры кораблей будущей 2-й эскадры (Б.А. Фитингоф, В.Н. Миклуха-Маклай, Н.Г. Лишин).

Отличался волевым и упрямым характером, бывал вспыльчив, зачастую груб с командирами. Не стеснялся высказывать свое мнение командованию, скептически относился к способностям и личным качествам большинства адмиралов и офицеров флота. В боевой подготовке придерживался строго формальных принципов, умел показать парадную сторону выучки своего отряда, в руководстве – сторонник приказного стиля, но не злоупотреблял количеством и строгостью взысканий.

Неплохо разбирался в технических вопросах, особенно в артиллерии. После впечатляющих маневров 1902 г., где меткость стрельб, проведенных под руководством Рожественского, поразила даже кайзера Вильгельма, был отмечен царем, зачислен в свою свиту и в марте 1903 г. назначен исполняющим должность начальника Главного морского штаба. Однако при этом не смог (или не успел) организовать должной подготовки флота к войне. В начале войны растерялся, собирался сам на театр военных действий, но в то же время явно промедлил с подкреплениями.

Поставленный во главе 2-й эскадры флота Тихого океана (апрель 1904 г.), проявил энергию и известные организаторские способности. На знаменитом совещании высшего военного руководства, проведенном сразу после неудачной попытки прорыва 1-й эскадры Тихого океана из Порт-Артура и проходившем в присутствии Николая II, убежденно настаивал на скорейшем отправлении 2-й эскадры на Дальний Восток с целью разгрома японцев. Уже после выхода эскадры из Либавы в октябре 1904 г. был произведен в вице-адмиралы, утвержден в должности начальника Главного морского штаба и назначен генерал-адъютантом. В семимесячном походе заболел и, очевидно, осознал непосильность поставленной задачи, особенно после длительной стоянки на Мадагаскаре и получения известия о сдаче Порт-Артура.

В области управления создал систему, основанную на жесткой централизации и подавлении всякой инициативы подчиненных. Все вопросы «тянул сам», но в тактическом отношении оказался несостоятельным. Даже те возможности, которые предоставлялись для прорыва хотя бы части эскадры во Владивосток, не смог использовать. В сражении проявил пассивность, полностью предоставив инициативу противнику. В результате разгром, учиненный эскадре японцами, превысил все мыслимые пределы. Сам командующий фактически вообще не командовал эскадрой, за исключением первых 15 минут боя. Получив несколько ранений, был снят с борта гибнущего броненосца «Князь Суворов» миноносцем «Буйный», затем перенесен на миноносец «Бедовый», который на следующий день сдался в плен вместе со всем экипажем и адмиральским штабом.

Вернулся из японского плена в мае 1906 г. и тут же уволен в отставку «согласно прошению по болезни, от ран и контузии происходящей». Однако возмущение против бездарного руководства эскадрой как во флотских кругах, так и в широкой общественности, получившее особый резонанс в свете событий революции 1905 года, было столь сильным, что отставка не избавила адмирала от ответственности. Летом того же 1906 г. Рожественскому пришлось предстать перед специальным судом, несмотря на высочайшее покровительство. Суд оправдал Рожественского, тем не менее это не избавило адмирала от массового осуждения «де факто».

После выхода в отставку он прожил немногим более трех лет, постоянно находясь под прессом общественного мнения. В новогоднюю ночь с 1909 на 1910 г. скоропостижно скончался.

Воспитанник Морского училища, одноклассник З.П. Рожественского, специалист в области минного дела и военно-морской администрации. Командовал кораблями с 1885 г., отрядами – никогда. С 1899 г. – начальник Морского отдела штаба Е.И. Алексеева. Являлся автором оперативного плана Тихоокеанского флота накануне войны с Японией. При всех недостатках этого плана предположения В.К. Витгефта о разделении японских сил полностью оправдались на деле, но ему же, совершенно неожиданно для него самого, пришлось реализовывать положения плана на практике в сложной обстановке.

В конце апреля 1904 г. В.К. Витгефт был фактически поставлен Е.И. Алексеевым в Порт-Артуре во главе флота, но к этому времени он был морально подавлен неудачами, особенно катастрофой 31 марта, и не чувствовал себя флотоводцем, способным поправить положение, Избрал стиль руководства в виде совещаний флагманов и капитанов, где решение формировалось большинством голосов. Для сравнения: С.О. Макаров проводил разборы, давая высказаться каждому, но подводил итоги сам и лично ставил задачи; З.П. Рожественский собирал командиров редко и только для того, чтобы дать указания, или давал последние в письменных приказах или циркулярах; Витгефт же фактически избегал всяких руководящих указаний и давал их только при категорических приказах свыше. Критически относился к качествам большинства подчиненных, но взысканиями не злоупотреблял, хотя был скуп на награды.

Несмотря на возникавшие возможности успешных действий (крайняя уязвимость японского десанта во время высадки в Бицзыво, который можно было полностью разгромить бомбардировкой с моря; потопление сразу двух вражеских броненосцев на минном заграждении 2 мая и возможность решительной атаки ослабленной японской эскадры во время паники, возникшей на японских кораблях в этот момент), В.К. Витгефт постоянно проявлял крайнюю пассивность и тем самым создавал японцам благоприятные условия для отрезания Порт-Артура с суши и полной блокады с моря. Считал безнадежной борьбу с японцами на море и ставил судьбу флота в зависимость от судьбы крепости, хотя стратегическое значение Порт-Артура было главным образом связано именно с тем, что он являлся базой флота. Явно пренебрег боеготовностью флота, позволив свезти с кораблей много орудий.

Дважды выходил с флотом в море, но только по требованию Е.И. Алексеева, при встречах с противником проявил совершенно неоправданную тактическую пассивность, которая может рассматриваться как основная причина его собственной гибели. Пусть вполне достойной моряка – на мостике своего флагманского корабля 28 июля 1904 г. – но никоим образом не искупающей утраченных возможностей.

Учитывая исключительное значение сражения 28 июля 1904 г. между артурской эскадрой и главными силами японского флота под командованием адмирала Того, этому событию, как и роли адмирала Макарова, будет уделено особое внимание.

Самый младший из адмиралов – участников войны, воспитанник Морского училища, которое закончил в 1877 г. Произведен в мичманы в 1878 г. Успешно прошел обучение в Минном офицерском классе (1884 г.) и на Курсе военно-морских наук при Николаевской морской академии (1899 г.).

Был одним из крупнейших специалистов в области минного дела, которое преподавал брату Николая II – великому князю Георгию Александровичу – с 1891 по 1894 г. Командовал кораблями с 1896 г., с 1902 по август 1904 г. – командир крейсера 1 ранга «Баян». Привел этот корабль на Дальний Восток в образцовом состоянии, отличился в боях под Порт-Артуром 27 января и 31 марта 1904 г., став георгиевским кавалером. В августе 1904 г., в обход многих более старших по службе, был избран на замену П.П. Ухтомскому и поставлен во главе остатков флота в Порт-Артуре.

Грамотный моряк, Р.Н. Вирен, однако, оказался под тяжелым впечатлением военных неудач и избрал пассивный образ действий, ничем не улучшивший положение дел по сравнению с командованием Витгефта и Ухтомского. Все старания Вирен употребил на укрепление обороны Порт-Артура с суши, полностью поставив корабли «на прикол». Несет личную моральную ответственность за то, что японцам удалось захватить в пригодном для восстановления состоянии наши броненосцы и крейсера в Порт-Артуре. В руководстве отличался требовательностью, строгим следованием букве закона и педантизмом, который доходил до мелких унизительных придирок к подчиненным. В условиях Порт-Артура такой метод руководства нельзя не признать гибельным. Тем не менее Вирен за заслуги в обороне Порт-Артура был произведен в контр-адмиралы, награжден золотым оружием с надписью «За храбрость» и орденом Св. Георгия 4-й степени. Несмотря на то, что после возвращения из плена флотская карьера Вирена складывалась вполне благополучно (с 1909 г. возглавил Кронштадтский порт и стал военным губернатором Кронштадта), судьба обошлась с ним достаточно жестоко – он был убит восставшими матросами во время Февральской революции 1917 г.

Воспитанник Морского училища (окончил в 1874 г.). Окончил офицерские классы – минный (1881 г.) и артиллерийский (1884 г.). С 1890 г. командовал кораблями (черноморский миноносец «Адлер»). Совершил ряд дальних плаваний в период службы на крейсере «Адмирал Корнилов», военном пароходе «Нева» и крейсере «Азия» в период 1891–1897 гг. В 1898 г назначен командиром нового океанского крейсера «Громобой», на котором совершил переход на Дальний Восток и командовал до 1902 г. Накануне войны (1 января 1904 г.) произведен в контр-адмиралы, с началом войны назначен младшим флагманом эскадры флота Тихого океана в Порт-Артуре.

По прибытии С.О. Макарова назначен 25 февраля 1904 г. начальником Владивостокского отряда крейсеров вместо Н.К. Рейценштейна, показавшего себя во время бомбардировки Владивостока эскадрой Камимуры далеко не с лучшей стороны. Отличался независимым характером, порой бывал самоуверенным до упрямства. В разное время конфликтовал с непосредственным начальством (С.О. Макаровым, Н.И. Скрыдловым, А.А. Бирилевым). Возглавил несколько успешных походов отряда крейсеров, следуя принципам крейсерской войны, сформулированным в наставлении Макарова при его назначении.

В течение апреля-мая 1904 г. Иессен провел ряд учебных выходов и два успешных боевых, в ходе которых были уничтожены три транспорта с углем и военным снаряжением, в том числе «Кинсю-Мару», перевозивший на материк целый полк солдат, и 600 человек были взяты в плен. Умелое использование погодных условий (весенние туманы), перехват стратегической инициативы, заставивший Того и Камимуру существенно поменять свои планы, большие потери японского флота в начале мая (8 затонувших и 2 вышедших из строя корабля) привели к некоторой «расслабленности» Иессена как флотоводца, где и проявилась его излишняя самоуверенность. Впрочем, может быть, это лучше назвать не самоуверенностью, а нетерпением – интуиция моряка подсказывала Иессену, что еще немного, и наш перевес может быть сделан решающим. В самом деле: группировка японских войск на материке отрезана, флот в расстройстве, несколько сильных ударов – и противник разгромлен. Если бы так мыслил не только Иессен!

2 мая во время разведывательного выхода туман, который до тех пор был верным союзником Иессена, превратился во врага – в Амурском заливе, ведя в условиях почти нулевой видимости крейсер «Богатырь» с недопустимо большой для такого тумана скоростью, контр-адмирал посадил корабль на камни. Хотя в подобных ситуациях отвечает командир корабля, в данном случае Иессен взял всю вину на себя, и командир «Богатыря» капитан 1 ранга А.Ф. Стемман не был подвергнут никакому взысканию.

Новоприбывший командующий флотом Н.И. Скрыдлов немедленно отстранил Иессена от командования отрядом, назначив на его место Безобразова. «Богатырь» же, с невероятным трудом снятый с камней, простоял в доке на ремонте до конца войны. Это явилось весьма существенной потерей для малочисленного Владивостокского отряда, тем более, что бронепалубный «Богатырь», совсем недавно введенный в строй, был самым быстроходным и совершенным из всех четырех крейсеров и наиболее подходил для крейсерской войны. Он принадлежал к классу дальних разведчиков, превосходил по артиллерийской мощи однотипные с ним «Варяг» и «Аскольд» и почти не уступал им в скорости.

После удачных походов крейсеров под командой Безобразова в июне 1904 г. в Цусимский пролив был разработан план океанского похода с выходом к восточному побережью Японии. Разногласия между Скрыдловым и Алексеевым, с одной стороны, и Скрыдловым и Безобразовым, с другой стороны, привели к тому, что Скрыдлов отстранил Безобразова и назначил командовать отрядом в этом походе вновь Иессена, несмотря на отношения, далекие от дружеских.

Иессен, стремясь реабилитироваться за аварию «Богатыря», организовал подготовку к походу на самом высоком уровне, вплоть до того, что сам выход кораблей был осуществлен образцово – факт похода и его цель оставались неизвестными до самого выхода из бухты даже старшим офицерам. Крейсера появились у входа в Сангарский пролив настолько неожиданно для японцев, что успешно воспользовались японскими маяками. Попавшийся навстречу отряд японских миноносцев шарахнулся в сторону, едва не налетев на камни у своих родных берегов. Главная опасность – береговые батареи крепости Хакодате, простреливавшие весь коридор пролива фланкирующим огнем – и та была успешно преодолена. Дело в том, что все крупнокалиберные орудия метрополии японцы переправили на материк для поддержки армий Квантуна и Маньчжурии, а такого наглого рейда, какой осуществили наши крейсера – непосредственно в сердце Японии – никто не ожидал. Вот они, преимущества крейсерской войны! Быстрота и натиск – и враг в тупике.

Крейсера полным ходом прошли мимо молчащих фортов Хакодате и вырвались на простор Тихого океана. Япония, и так издававшая истошные вопли после цусимских походов, просто забилась в истерике: транспорты с грузами прекратили рейсы к западному побережью, вся надежда на восточное, и вот проклятые крейсера-невидимки появились и здесь! Радисты крейсеров перехватывали одну за другой панические депеши, из которых следовало, что японцы пребывают в полном расстройстве и не представляют себе, ни что собираются делать наши крейсера, ни что им самим делать с нашими крейсерами.

Если бы можно было собрать вместе все потопленные и захваченные в этом походе суда, то получился бы очень внушительный караван. Но дело было не только в количестве ликвидированных судов.

Наши крейсера вышли в район Токио! Политическое значение этого похода превысило все ожидания. Кроме всего прочего, была захвачена дипломатическая почта – совершенно секретная переписка между Лондоном и Токио. Только израсходование запаса угля заставило наши крейсера приостановить дальнейшие операции.

Возвращение назад представляло не менее серьезную проблему, чем прорыв в Тихий океан. И здесь риск оказался оправданным – Камимура совершенно логично предположил, что, раз пройдя Сангарским проливом мимо фортов Хакодате, русские не осмелятся идти тем же путем. Ведь только сумасшедший мог посчитать, что береговые батареи опять будут молчать. И эскадра Камимуры рассеялась вдоль побережья Японии, в расчете на то, что лучше всего ловить наши крейсера вблизи Владивостока – уж туда-то они должны прийти! В результате как раз «сумасшедший» вариант – возвращаться тем же Сангарским проливом – оказался единственно правильным.

Иессену снова помог его не самый верный, но все-таки друг – туман. Форты Хакодате опять молчали, миноносцы рыскали в отдалении, старые калоши – броненосцы береговой обороны – торчали на рейде Хакодате, не открывая огня. Крейсера проскользнули в устье Сангарского пролива подобно призракам. Все моряки напряженно вглядывались в туман, ожидая встретить на выходе из пролива эскадру Камимуры. Следом, как почетный эскорт, бурлили вражеские миноносцы. Они не открывали огня, не пытались выйти в минные атаки – это тоже упорно наводило на мысль, что Камимура «на стрёме». Но вот пролив кончился. Крейсера по команде Иессена все разом погасили огни и выполнили резкий поворот на курс «Владивосток». Камимуры не было! Миноносцы, прозевав в тумане поворот, проскочили мимо и продолжали гнаться за теперь уже исчезнувшими крейсерами, еще раз в самом буквальном смысле подтвердившими свою репутацию «невидимок». Можно только представить, что за радиограммы летели с бортов миноносцев в Японию и в адреса Того и Камимуры (да и обратно).

В Тихоокеанском походе крейсера под командой Иессена прошли за 12 суток более 3 тысяч миль. Такого крейсерства, причем под самым носом у обезумевшего от ярости противника, военно-морская история еще не знала. Даже англичане, обычно не замечающие ничьих морских достижений, были вынуждены сквозь зубы признать высокие мореходные качества кораблей и высочайшее искусство русских моряков.

Внимательнее всех опыт наших крейсеров изучал адмирал Тирпиц, который в это время – может быть, он один! – по-настоящему оценил грандиозность замыслов адмирала Макарова касательно возможностей крейсерской войны. Макарова уже не было, но его идеи воплощали, как могли, Иессен и Безобразов. Высокомерные британцы и осатаневшие японцы еще не знали, какие масштабы может принять крейсерская война, если она принимается в качестве основной стратегии. Две мировые войны были еще впереди…

Возвращение во Владивосток после Тихоокеанского похода поставило командование Владивостокского отряда перед необходимостью основательного ремонта крейсеров. Все-таки три подряд таких серьезных похода – это не увеселительная прогулка. На календаре было 17 июля – до генерального выхода эскадры под командой Витгефта из Порт-Артура оставалось всего 10 дней.

Камимура получил категорическое указание Того – ни в коем случае не допустить прорыва владивостокских крейсеров через Корейский пролив на помощь Витгефту. Для этого он не только освобождался от каких-либо задач в Желтом море, но и получал в свое распоряжение подкрепление – отряд адмирала Уриу.

Напряжение возрастало с каждым днем. Скрыдлов, ожидая в любой момент распоряжения Алексеева о выходе, приказал свернуть ремонт крейсеров. Знаменитая телеграмма Алексеева: «Эскадра вышла в море, сражается с неприятелем, высылайте крейсеры в Корейский пролив» – стала для Иессена, с одной стороны, сигналом к главному сражению жизни, с другой – обозначила конец крейсерской войны.

Сражение 1 августа 1904 г. между отрядом Иессена и эскадрой Камимуры, незаслуженно попавшее в тень трагедии Цусимы и плохо освещенное историками, следует разобрать гораздо подробнее, чем в краткой справке, поэтому сосредоточим на нем внимание ниже. Роль контр-адмирала Иессена в этом сражении оценивается достаточно разноречиво – от самых превосходных характеристик, типа того, что он диктовал Камимуре свои условия боя, до разгромных – бросил погибающий «Рюрик» и трусливо удрал. И те, и другие оценки нельзя считать справедливыми. Потери в сражении превысили 1200 человек – это значительно больше, чем потеряла вся эскадра Витгефта в бою 28 июля. Но ведь то было генеральное сражение главных сил, а здесь – встреча двух отрядов крейсеров, три против семи. Однако там после боя эскадра перестала существовать как организованная сила, а здесь, несмотря на потерю «Рюрика», отряд вернулся во Владивосток в порядке, максимально возможном для такого состояния кораблей.

Отдавая рапорт Скрыдлову о проведенном сражении, Иессен заявил: «Я буду требовать военного суда над собой!». Скрыдлов ответил: «По законам войны на море, к сожалению, всегда очень жестоким, Вы поступили правильно! Кто осмелится обвинить Вас в чем-либо? Когда погибал «Стерегущий», кавторанг Боссэ тоже отвел свой «Решительный», дабы избавить флот от лишних жертв. Покойный адмирал Макаров не осудил его».

Надо отдать должное справедливости Скрыдлова – при всей неприязни к Иессену с его излишней самостоятельностью он правильно понимал суть дела. При ужасающих потерях и тяжелейших повреждениях кораблей отряд под его командой остался отрядом, а не превратился в отдельные корабли. И для спасения «Рюрика» Иессен сделал все, что мог, даже больше – самые большие потери в людях и самые серьезные повреждения «Россия» и «Громобой» получили именно тогда, когда пытались спасти «Рюрик».

Официальная и флотская печать полностью оправдали действия Иессена. Но все равно после боя 1 августа для него настали куда более трудные времена, чем после аварии «Богатыря». Именно тогда он занялся серьезным анализом недостатков нашей подготовки к войне и причин, по которым ничтожная Япония побеждает могучую Россию. И это при всем том, что сам Иессен никак не мог считаться побежденным флотоводцем.

Слушая донесения участников боя и вернувшихся из плена моряков, он пришел к выводу, что наши фугасные и бронебойные снаряды совершенно недействительны по сравнению с японскими. Качество механизмов наведения орудий ниже всяких допустимых пределов – в бою 1 августа более половины наших вышедших из строя орудий не были повреждены японскими снарядами, а просто обрушивались при попытке придать им максимальный угол вертикальной наводки. Крошились зубья шестерен! Проведенные Иессеном показательные испытания на Русском острове убедительно все это продемонстрировали.

27 октября 1904 г. Приказом по Морскому ведомству Иессен был назначен командующим 1-й эскадрой флота Тихого океана. Это назначение фактически ничего не прибавило к его полномочиям – командовать из Владивостока тем, что оставалось еще в Порт-Артуре, было в принципе невозможно. Но сам Порт-Артур еще продолжал держаться. После же сдачи крепости 20 декабря 1904 г. Владивостокский отряд крейсеров был переименован в Отряд крейсеров в Тихом океане. Кроме «России» и «Громобоя» («Громобой» уже было отремонтировался к началу октября, но чуть ли не в первом выходе сел на камни в заливе Посьет) и приданных им вспомогательных судов, военно-морских сил у России в этом районе больше не осталось. Должность командующего флотом Тихого океана была упразднена ввиду отсутствия флота, Скрыдлов отозван в Петербург.

Командующим всем, что осталось, назначался К.П. Иессен. Непобежденный адмирал продолжал пить горькую чашу унижения великой военно-морской державы. Ремонт крейсеров, наконец, завершился, хотя возможности мастерских Владивостока были крайне ограничены. Особенно трудным оказался ремонт поврежденных орудий (а это были практически все восьми- и шестидюймовые орудия). Помня заветы Макарова, Иессен не прекращал учебно-боевой подготовки, хотя не очень понимал, к чему, собственно, он готовит личный состав кораблей. Единственное указание, полученное им из Петербурга, гласило: прекратить все крейсерские операции, сохранить крейсера до прихода эскадры Рожественского.

К середине февраля 1905 г. ремонт «России» и «Громобоя» был закончен. Крейсера увеличили боеспособность (вместо 16 шестидюймовых орудий на них теперь стояло по 22, а восьмидюймовые орудия главного калибра были усовершенствованы с точки зрения увеличения горизонтальных и вертикальных углов обстрела – теперь можно было спокойно расстреливать противника на предельных дальностях и с любого пеленга), оснащены оптическими дальномерами Барра и Струда, провели испытательные стрельбы. Был близок к завершению ремонт «Богатыря».

Определенное оживление в жизнь отряда внесло ожидание скорого прихода 2-й эскадры Рожественского. Иессен постоянно ожидал распоряжения на выход навстречу Рожественскому, тем более, что крейсера после ремонта были оснащены новыми радиостанциями фирмы «Телефункен», способными держать устойчивую двустороннюю связь на расстоянии до 100 миль, а работать на прием (из Владивостока) – до 300 миль.

Казалось столь естественным, что командование идущей впервые в бой с японцами русской эскадры из Балтийского моря должно было быть заинтересованным в подкреплении ее двумя исправными боевыми броненосными крейсерами, тем более, что в составе эскадры был всего один броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», и его боеспособность не могла идти ни в какое сравнение с «Россией» и «Громобоем». Вспомним, как был обеспокоен адмирал Того своевременным прибытием к началу военных действий «Ниссина» и «Касуги» – они существенно перетягивали в пользу японцев соотношение броненосных сил. Теперь «Россия» и «Громобой» готовы были сыграть ту же роль, только наоборот – у Рожественского было 12 броненосных кораблей, из которых пусть 5 были устаревшими, но в огневой линии вполне могли действовать против броненосных крейсеров (Того имел также 12 броненосных кораблей, но из них 8 броненосных крейсеров и только 4 броненосца).

Присутствие двух мощных океанских крейсеров, перевооруженных и оснащенных новыми дальномерами и великолепными радиостанциями, но – самое главное! – имевших бесценный боевой опыт и сильнейшее психологическое воздействие на противника, безусловно, дало бы Рожественскому решительный перевес в броненосных силах. С «Россией» и «Громобоем» в огневой линии нерешабельная задача прорыва во Владивосток становилась вполне решабельной, как 28 июля 1904 г. для Витгефта. Но – это при условии, что эскадру вел бы соответствующий адмирал. Поменять бы местами Рожественского и Иессена в апреле 1905 г.! Однако эскадра подходила все ближе и ближе к театру военных действий, но никаких приказаний с вызовом владивостокских крейсеров не поступало. Иессена снова охватило опасное нетерпение, которое уже подвело его в прошлом году.

Иессен испросил разрешение главнокомандующего генерала Куропаткина на кратковременный выход в море к берегам Японии. Вообще-то это можно было рассматривать как нарушение приказа о сохранении крейсеров в полной исправности до прихода Рожественского, но, похоже, что Рожественский просто забыл о владивостокских крейсерах, как и Витгефт в Порт-Артуре. Разрешение Куропаткина было получено, и 25 апреля «Россия» и «Громобой» вышли в свое последнее крейсерство. Оно было коротким – всего 3 дня. Крейсера уничтожили по дороге 4 японские шхуны, браконьерствовавшие у наших берегов, и благополучно вернулись в порт.

Затем Иессен вышел в море 11 мая на крейсере «Громобой» (своем родном корабле, которым он когда-то так хорошо командовал!) для испытания новой радиостанции. Похоже, как и год назад, у него не выдержали нервы – месяц май явно был для Карла Петровича несчастливым.

В 23 милях от Владивостока справа по курсу была обнаружена плавающая мина. Крейсер застопорил машины, потом дал задний ход, чтобы спустить шлюпку и расстрелять мину. В этот момент он наскочил на вторую мину, разорвавшуюся под кочегаркой левого борта. Такое легкомыслие (если не сказать – халатность) привело к тому, что всего за 3 дня до Цусимы один из двух боеспособных крейсеров отряда снова выбыл надолго из строя, а отряд как таковой перестал существовать. «Громобой» был введен в док лишь в первых числах июля (ждал, пока не закончили исправлений «Богатыря») и стоял в нем до середины сентября 1905 г.

За этот нелепый подрыв лучшего крейсера Иессен был наказан – в июне отряд крейсеров Тихого океана был подчинен командующему Отдельным отрядом судов охраны вод Уссурийского залива и по совместительству командиру Владивостокского порта контр-адмиралу Н.Р. Греве. Боевого моряка подчинили моряку паркетному, к тому же отстраненному в свое время Макаровым от аналогичной должности – командования Артурским портом! Иессену таким унизительным подчинением явно намекнули на подачу рапорта об отставке. Тем не менее Иессен оставался на своем посту до конца войны, и даже после нее – именно он был уполномочен подписывать перемирие с японцами на море. Эта встреча описана в знаменитой книге адмирала В.Е. Егорьева «Операции владивостокских крейсеров»:

«5 (18) сентября 1905 г., уже после того, как в Портсмуте был подписан мирный договор между Россией и Японией, в открытом море близ залива Корнилова (Расин в Северной Корее) стояли с застопоренными машинами русские крейсеры «Россия» и «Богатырь», миноносцы «Бравый» и «Грозный». Вблизи от них покачивались на легкой зыби японские крейсеры «Ивате» и «Нийтака» и миноносцы «Оборо» и «Акебоно».

Совещание японского и русского адмиралов о разграничительной линии на море и других деталях перехода от военного положения к мирному происходило на крейсере «Россия». После подписания протокола о перемирии Иессен на катере отправился с ответным визитом к японскому адмиралу на «Ивате». Визит продолжался около 20 минут. Стоявший в это время на катере у трапа японского крейсера русский офицер имел возможность рассмотреть борт корабля. Он обнаружил, что между казематами кормовых 152-мм орудий и трапом оказалось 7 заделанных пробоин и одна вмятина. Четыре пробоины, по-видимому, были от 152-мм снарядов, одна от 75-мм и две от 254 или 305-мм. Позади трапа – еще одна четырехугольная заплата от 203-мм или более крупного снаряда. Так как она была заделана тщательно, «впритык», ее сначала было трудно различить. Трудно сказать, какие из обнаруженных на «Ивате» заплат принадлежали итогам боя 1 августа, а какие из них были результатом Цусимского боя, в котором этот крейсер, судя по позднейшим данным, получил 17 попаданий».

Эх! Если бы русские снаряды рвались так, как японские, пресловутый «Ивате» отправился бы на дно еще в 1904 г., а вместе с ним и парочка других крейсеров Камимуры вместе с самим адмиралом – и тогда, быть может, все пошло вовсе не так, как шло. Это на таком-то огрызке борта – и столько попаданий!

11 ноября 1905 г. К.П. Иессен вывел Владивостокский отряд крейсеров в последний поход. «Россия», «Громобой» и «Богатырь» прощались с Тихим океаном, а их командующий – с самой героической порой своей жизни. Непобежденный адмирал уходил с Дальнего Востока на Балтику.

26 марта 1906 г. отряд прибыл в Либаву. Инспектор флота Н.И. Скрыдлов учинил строжайший смотр возвратившимся крейсерам, и приказом по Морскому министерству контр-адмиралу Иессену был объявлен выговор за плохое состояние вверенных ему кораблей. Соединение было немедленно расформировано, корабли были включены в состав Балтийского флота и поставлены на ремонт, а сам Иессен фактически отстранен от дел. Осенью 1908 г. был уволен в отставку. Скончался в 1918 г. в Петрограде.

Воспитанник Морского училища (выпуск 1874 г.), специалист в области минного дела, один из первых выпускников Минного офицерского класса (1877 г.) Командовал кораблями с 1889 г. (миноносцем «Нарва», канонерской лодкой и транспортом «Европа»). В 1899–1904 гг. – командир крейсера 1 ранга «Аскольд», который привел на Дальний Восток. Незадолго до начала войны с Японией назначен командовать Владивостокским отрядом крейсеров, но в феврале 1904 г. был отозван в Порт-Артур С.О. Макаровым.

В Порт-Артуре Н.К. Рейценштейн стал командующим (под брейд-вымпелом) отрядом крейсеров и заслужил высокую оценку командующего флотом за энергию и распорядительность в организации обороны рейда. Незадолго до сражения в Желтом море был произведен в контр-адмиралы. В начале сражения 28 июля 1904 г., имея флаг на крейсере 1 ранга «Аскольд», действовал пассивно, лишь уклоняясь от огня японцев. В критический момент сражения, при попытке японцев окружить дезорганизованную российскую эскадру, с крейсерами «Аскольд» и «Новик» с боем прорвался через боевой порядок японских крейсерских отрядов. Привел «Аскольд» в Шанхай, где поврежденный крейсер был интернирован и простоял до конца войны.

Первым из российских флагманов провел большую работу по обобщению боевого опыта (с привлечением офицеров-участников боевых действий), результаты ее были изложены в специальном рапорте от 1 сентября 1904 г. Впоследствии аргументированно отстаивал правильность своего решения на прорыв быстроходных крейсеров во время сражения. Однако самостоятельные действия «Аскольда», «Новика» и других кораблей объективно привели к распылению и ослаблению главных сил флота Тихого океана и получили отрицательную оценку Исторической комиссии.

Следует заметить, что все подобные «прорывы» и «отрывы» наших быстроходных крейсеров в 1904–1905 гг. (отряды Н.К. Рейценштейна и О.А. Энквиста, «Диана», «Новик», «Изумруд»), скорее напоминали поспешное отступление с боем и в лучшем случае достигли лишь сохранения самих кораблей на будущее (после войны). Поэтому действия Н.К. Рейценштейна в сражении в Желтом море вряд ли выходят из общего ряда событий, свидетельствовавших о кризисе российского военно-морского командования.

После войны Николай Карлович командовал Учебно-артиллерийским отрядом на Балтике (1907–1909), а потом состоял членом Адмиралтейств-совета, возглавив несколько особых комитетов. В 1913 г. он был произведен в адмиралы и скончался в 1916 г., вскоре после увольнения в отставку.

Воспитанник Морского училища (1869), командовал кораблями с 1888 г., в том числе кораблями 1 ранга – с 1896 г. В 1899–1901 гг. служил под началом З.П. Рожественского в Учебно-артиллерийском отряде, в 1903 г. был назначен начальником Учебного отряда Черноморского флота, которым самостоятельно командовал в двух морских кампаниях. В 1905 г. всего за 83 дня с кораблями своего Отдельного отряда совершил 12000-мильный переход из Либавы к берегам Индокитая, обеспечив рандеву со 2-й эскадрой флота Тихого океана. Отличался хорошим знанием морского дела, выдержанным, спокойным характером и самостоятельностью.

В бою 14 мая 1905 г. проявил личную храбрость, но не решился принять на себя командование эскадрой до окончания дневного боя, что отчасти оправдывалось незнанием действительного положения дел с преемственностью руководства и судеб старших флагманов. 15 мая 1905 г. после некоторых колебаний сдал противнику остатки эскадры – 4 броненосца, окруженные японским флотом. Приказом императора от 22 августа 1905 г. Небогатов и командиры трех броненосцев, получивших незначительные повреждения до сдачи, были лишены чинов и уволены от службы. Вернувшись из японского плена в Россию, бывший контр-адмирал заявил: «Перед моими глазами стояли 2000 семейств крестьян-матросов… Решил пожертвовать своим именем, собою, но спасти 2000 человеческих жизней… было очевидно, что мы погибли, что флот разгромлен и дальнейшие жертвы бесцельны». Действительно, многие матросы со сдавшихся кораблей искренне благодарили своего начальника за спасение, одобрили его поведение 15 мая и судовые священники. Сам Небогатов высоко отзывался о поведении в походе и бою своих офицеров и нижних чинов, которые сделали «все, что в силах».

Однако сдача остатков эскадры, несомненно, нанесла ущерб чести Андреевского флага, что и было отмечено военно-морским судом, состоявшимся в Кронштадте в ноябре-декабре 1906 г. Суд признал виновниками позора самого Небогатова, командиров кораблей – капитанов 1 ранга В.В. Смирнова, С.И. Григорьева и Н.Г. Лишина, флаг-капитана штаба капитана 2 ранга В.А. Кросса и старших офицеров броненосцев «Император Николай I», «Генерал-адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин». Временно командовавший броненосцем «Орел», тяжело поврежденным в бою 14 мая 1905 г., капитан 2 ранга К.Л. Шведе был оправдан.

Небогатова и трех командиров суд приговорил к смертной казни, которую Николай II заменил десятилетним заключением в крепости. На суде Небогатов держался достойно, признавая свою единоличную ответственность за сдачу отряда. Досрочно освобожденный из крепости, бывший адмирал ушел в частную жизнь, испытывая тяжесть моральной ответственности и крайне полярное отношение современников.

Последние годы жизни провел в безвестности. Скончался в Москве в 1934 г, хотя точно дата и обстоятельства его смерти не установлены (по другим данным, он умер в 1922 г.).

Воспитанник Морского училища, однокашник Н.И. Небогатова. Специалист в области минного оружия. Имел большой опыт плаваний и стаж командования кораблями. В 1903 г., будучи помощником начальника ГМШ (З.П. Рожественского), получил задание привести на Дальний Восток Отдельный отряд судов из Средиземного моря. Задержанный неисправностями некоторых кораблей и нелепыми распоряжениями из Санкт-Петербурга, Вирениус с оставшейся у него частью отряда успел дойти только до Джибути, где его застало начало войны. Не веривший ранее в возможность военного выступления японцев, Андрей Андреевич был совершенно ошарашен первым японским успехом и предложил вернуть отряд на Балтику, опасаясь его уничтожения противником. Его предложение было утверждено руководством Морского ведомства (Рожественский, Авелан) и Николаем II вопреки настойчивым просьбам адмиралов Алексеева и Макарова. Таким образом, флот Тихого океана лишился возможности получить значительное усиление (броненосец «Ослябя», крейсера 1 ранга «Аврора» и «Дмитрий Донской», 7 эскадренных миноносцев) в первые же месяцы войны. Вирениус на «Ослябе» вернулся на Балтику и после вступления Рожественского в командование 2-й эскадрой начал временно исполнять должность начальника ГМШ. Здесь он в основном решал текущие вопросы, мало влиявшие на ход войны, хотя на совещаниях иногда высказывал здравые мысли по вопросам сосредоточения флота на театре военных действий. В 1908 г. уволен в отставку.

Воспитанник Морского училища, которое блестяще окончил первым по списку в 1867 г., специалист в области минного дела и артиллерии. Командовал судами с 1888 г., в том числе в 1895–1899 гг. – эскадренным броненосцем «Император Николай I» в дальних плаваниях. В 1902–1904 гг. был начальником Учебно-артиллерийского отряда. Пользовался уважением подчиненных и начальства за знания и опытность в морских делах, хотя З.П. Рожественский считал его при всем этом недостаточно «твердым» начальником. Самостоятельно и успешно привел часть 2-й эскадры из Танжера к берегам Мадагаскара. В походе тяжело заболел и скончался незадолго до Цусимского сражения.

Воспитанник Морского училища, одноклассник Д.Г. Фелькерзама. Командовал кораблями с 1889 г., в 1896 г. сменил З.П. Рожественского в должности командира крейсера 1 ранга «Владимир Мономах». В 1901–1903 гг. был начальником штаба Кронштадтского порта – у С.О. Макарова, с которым был знаком и дружен с юношеских – гардемаринских лет. Несмотря на опытность и располагающие душевные качества, все начальники Павла Петровича на Дальнем Востоке, включая и Макарова, считали его неспособным к командованию и в той или иной форме ставили вопрос о его замене.

Младший флагман артурской эскадры, волей обстоятельств попавший в командующие после гибели Витгефта, он вообще был на флоте фигурой случайной. Оказавшись под началом С.О. Макарова, он в душе относился к своему начальнику как к «удачливому выскочке из простонародья», командовавшему им, князем, по недоразумению. Что же касается его заслуг перед флотом, то они более чем явственно прозвучали в прибаутке Макарова, цитировавшего легендарного М.П. Лазарева: «Вот этот сундук в моей каюте сделал три кругосветных путешествия, да так сундуком и остался».

В сражении в Желтом море Ухтомский принял командование эскадрой и привел большую ее часть в Порт-Артур, где вскоре был отстранен от должности адмиралом Е.И. Алексеевым, крайне недовольным исходом сражения. Обнаруженные им после сражения пассивность и «нежелание бросить вызов японцам в открытом море» были характерны и для многих других флагманов и старших командиров флота.

Уволен со службы по болезни в 1906 году. Скончался от болезни сердца в своем имении в Тульской губернии.

Воспитанник Морского училища, одноклассник Н.И. Небогатова. Командовал кораблями с 1891 по 1899 гг., после чего в море не выходил до своего назначения на 2-ю эскадру. В 1902–1904 гг. занимал береговую и отчасти даже «мирную» должность командира Николаевского порта и градоначальника г. Николаева. Возможность «отбыть ценз» младшего флагмана получил благодаря своему родству с адмиралом Ф.К. Авеланом (кузеном). По мнению капитана 1 ранга Л.Ф. Добротворского, Оскар Адольфович «…имел большое влечение к крейсерам, хотя… не решил бы ни одной разведывательной задачи и не прочел ни «Призового права», ни инструкции об осмотре судов».

Прозванный подчиненными «Плантатором», контр-адмирал Энквист почти никак не проявил себя в качестве флагмана. После боя 14 мая, отказываясь от продолжения прорыва во Владивосток и следования движению главных сил эскадры, увел на юг три быстроходных крейсера, которые отступили в Манилу (ВМБ ВМС США) и разоружились.

В показаниях следственной комиссии он мотивировал свое решение незнанием назначенного курса NO 23° и предположением о том, что эскадра отступает на юг, а также ссылался на мнения командира флагманского крейсера (Добротворского) и флагманского штурмана (капитана 2 ранга С.Р. де-Ливрона) о непригодности «Олега» к новой встрече с противником.

По возвращении в Россию Энквист пребывал в постоянной депрессии, граничащей с умственным расстройством. Практически сразу (1906 г.) вышел в отставку без повышения звания, вел затворнический образ жизни, даже не присутствовал на похоронах жены.

Судьба О.А. Энквиста, как и З.П. Рожественского, Н.И. Небогатова, Д.Г. Фелькерзама, Н.К. Рейценштейна, П.П. Ухтомского, О.А. Старка, да и всех вышеперечисленных адмиралов, весьма явственно отображает кризис высшего командования ВМФ России на рубеже XIX–XX веков.

Контр-адмиралы М.П. Молас, М.Ф. Лощинский, Н.А. Матусевич, Н.Р. Греве и И.К. Григорович во время войны находились на «вторых ролях».

Михаил Павлович Молас (1852–1904), начальник штаба у С.О. Макарова, пользовался репутацией «удивительно светлой личности». Правда, прибыв в Порт-Артур в начале войны в качестве младшего флагмана, он далеко не сразу разобрался в обстановке и своими приказаниями двинул «Боярин» в район минных заграждений, а «Амур» посылал в море без должной защиты. Погиб 31 марта 1904 г. на «Петропавловске».

Николай Александрович Матусевич 1-й (1852–1912) стал контр-адмиралом уже во время войны. Командовал отрядом миноносцев в ночном бою 26 февраля 1904 г. у Порт-Артура, где был ранен. Став начальником штаба у В.К. Витгефта, проявил себя сторонником выхода флота из крепости. В сражении 28 июля 1904 г. на «Цесаревиче» снова был ранен, потерял сознание, когда же пришел в себя, распорядился продолжать прорыв, а потом направил поврежденный корабль в Циндао. После интернирования в Циндао по высочайшему разрешению кайзера отправлен в Европу на лечение под честное слово о неучастии в боевых действиях до конца войны. После возвращения в строй в 1905 г. назначен временно командующим Практической эскадрой Черноморского флота. В 1907 г. назначен младшим флагманом Балтийского флота. В 1908 г. назначен командиром Владивостокского порта и начальником Морских сил Тихого океана. В 1909 г. уволен в отставку с присвоением звания вице-адмирала.

Михаил Федорович Лощинский (1849–1917), младший флагман 1-й Тихоокеанской эскадры, всю войну заведовал судами прибрежной обороны в Порт-Артуре, а после – достаточно подробно описал их действия в иллюстрированной книге «Русско-японская война». В.К. Витгефт во время своего командования эскадрой неоднократно отмечал нераспорядительность Лощинского, в том числе в организации тральных работ на рейде.

Командир Владивостокского порта, контр-адмирал Николай Романович Греве в 1900 г. привел на Дальний Восток «Петропавловск» (был его командиром), в начале войны был по ходатайству С.О. Макарова удален от командования портом Артур. Энергичный Макаров нашел в портовой организации много непорядка и медлительности. Адмирал Алексеев назначил Греве командиром Владивостокского порта, где тот и оставался до конца войны, имея над собой более старших начальников – адмиралов Скрыдлова и Безобразова. Точных сведений о деятельности Н.Р. Греве после 1907 г. не сохранилось.

На должность командира Порт-Артурского порта (фактически – главной базы флота) Макаров выдвинул командира «Цесаревича» капитана 1 ранга Ивана Константиновича Григоровича (1853–1930), произведенного в контр-адмиралы .

Григорович руководил портом до капитуляции Артура. После войны злые языки некоторых публицистов утверждали, что он «всю осаду просидел в блиндаже» и по этому поводу окрестили его «пещерным адмиралом». Это не помешало Ивану Константиновичу стать морским министром (1911 г.) и руководить министерством до отречения последнего императора.

Попробуем задаться вопросом: почему днем отечественного военно-морского флота считается 28 июля? В календаре объяснений этому не приводится и, кроме того, в последние годы дата праздника вообще плавает, поскольку отмечается в последнее воскресенье июля.

Позволим себе дать следующее объяснение этой даты: 28 июля 1904 г. состоялось единственное генеральное сражение Порт-Артурской эскадры с главными силами Соединенного императорского флота Японии под непосредственным командованием адмирала Того. В наших исторических справочниках оно обычно именуется как «бой в Желтом море», в японских «сражение при Шантунге», причем 28 июля – это дата по старому стилю, а по новому она должна превратиться в 10 августа. Но ведь и многие другие события тоже «отъехали» по датам, а в народной памяти они остались как «кровавое воскресенье», Февральская (а не «мартовская»), Октябрьская (а не «ноябрьская») революции и т. п.

Почему же следует выделить из всех событий русско-японской войны именно бой в Желтом море 28 июля 1904 г.? По целому ряду причин.

Все, что происходило в 1904–1905 гг. на Дальнем Востоке, послужило могучим стимулом к развитию мировой военно-морской мысли и дало толчок к беспрецедентной гонке военно-морских вооружений, продолжавшейся до Первой мировой. А бой в Желтом море был как раз вершиной Порт-Артурской эпопеи.

То, что мировая историография гораздо больше внимания уделила Цусимскому сражению, нежели бою в Желтом море, никак нельзя признать справедливым. И дело даже не в том, что нам очень уж больно снова и снова переживать гибель пяти с лишним тысяч наших моряков 14–15 мая 1905 г., а в том, что к моменту Цусимского сражения на стороне японцев было подавляющее преимущество, которое никак не желали признавать ни царское правительство, ни «чины из-под шпица» (т. е. шпиля Адмиралтейства). Но Цусима – это отдельный вопрос, который в драме русско-японской войны послужил развязкой. А кульминацией был именно бой в Желтом море, который очень даже мог изменить ход всей войны – после него Россия вполне была в состоянии завладеть стратегической инициативой. Этого, к сожалению, не произошло. Почему?

Частично мы уже попытались ответить на этот вопрос в предыдущих главах. Кризис высшего командования, а, значит, кризис всего государственного устройства России – вот основная причина. Но все же, снова и снова анализируя события 1904 г., успокоиться невозможно.

Возвращаясь к решениям Исторической комиссии адмирала И.М. Дикова, видим, что в них бой 28 июля однозначно оценен как сражение огромного значения, решившее борьбу за обладание морем в пользу Японии. При всем том, называя бой 28 июля «неудачным», Комиссия не расценила его как поражение.

Мы уже проследили, насколько серьезными оказались проблемы «человеческого фактора». Но кадровые проблемы в командовании не исчерпывали отмеченных Комиссией «черных дыр».

Качество боевых принадлежностей, не позволяющее при одинаковых тактико-технических данных кораблей вести бой с японцами на равных – вот причина, заставлявшая наш флот постоянно находиться «в партере». Наши тактические установки предписывали вести бой на дистанциях не далее 30–40 кабельтовых, где бронебойное действие наших снарядов проявлялось наилучшим образом. Пробивая броню, они разрывались внутри корабля. Задумано-то прекрасно, и после испытаний 90-х годов наши моряки были уверены, что располагают лучшей артиллерией мира. Эту уверенность разделял и адмирал Макаров, автор основной идеи бронебойности. Однако после испытаний предстояло внедрение в производство и постановка на вооружение, а это уже зависело не столько от автора, сколько от исполнителей. И вот тут-то в полной мере проявлялись все прелести бюрократической системы. Вместо оснащения всех бронебойных снарядов «макаровскими колпаками» и соответственно запальными трубками с малыми временами срабатывания (системы Барановского), что позволило бы вооружить корабли тонкостенными снарядами огромной поражающей силы, были поставлены на производство толстостенные снаряды с уменьшенным зарядом и трубками системы Бринка с большими временами срабатывания, эффективные только для 12-дюймовых орудий при пробивании толстой брони. В результате вместо безусловного превосходства нашей артиллерии мы оказались перед лицом превосходства противника.

Уже бой «Варяга» и «Корейца» показал, что разрушения и степень поражения людей, причиняемые вражескими снарядами, значительно превосходят наши. Конечно, подробно исследовать их действие на корабли возможности не было – «Варяг» и «Кореец» отправились на дно, а главной заботой Руднева и Беляева было сохранить жизнь оставшихся в живых людей. Но даже в этом случае – при внимательном рассмотрении характера ранений у наших моряков, помещенных в госпитали, – можно было констатировать огромное количество осколков при разрывах японских снарядов. При разрыве шестидюймового японского снаряда образовывалось порядка двух тысяч осколков, а нашего – не более двухсот.

Использование фугасных снарядов, начиненных пироксилином, было недостаточно эффективным, поскольку вес заряда у наших толстостенных снарядов был втрое меньше, чем у тонкостенных японских. А если учесть, что японские снаряды были начинены не пироксилином, а «шимозой» (пикриновая кислота), взрывной эквивалент которой в 2 раза выше, чем у пироксилина, то одно японское попадание в наш корабль при учете втрое большей скорострельности японских орудий соответствовало 18 (!) попаданиям наших фугасных снарядов того же калибра. Да, бронебойное действие японских снарядов было ниже, чем наших, но это с лихвой компенсировалось силой разрыва.

К тому же на наших кораблях не было оптических прицелов, и управление огнем велось из единственной дальномерной рубки. В случае попадания в дальномерную рубку, как это произошло на «Варяге» в самом начале боя, определение дистанции для стрельбы становилось предметом исключительно искусства комендоров. А как его совершенствовать, если эскадра все время стоит на приколе? Только уповая на талант и русский «авось».

Правда, забегая вперед, можно заключить, что и таланта, и вдохновения у наших комендоров хватало. А вот у адмиралов умения командовать и – главное! – уверенности в возможности победы было совершенно недостаточно. Ни Витгефт, ни Ухтомский, ни произведенный в контр-адмиралы в июле 1904 г. Рейценштейн, а за ним и Вирен – не допускали мысли о том, что противника можно победить в бою. И это – уже имея опыт героических боев «Варяга», «Стерегущего», «Страшного», имея блестящий успех умелой постановки мин, на которых подорвались и пошли ко дну 5 японских кораблей – везде в этих эпизодах превосходящим силам противника наносился серьезнейший урон!

Специальным пунктом Комиссия Дикова решительно осуждает Витгефта, отмечая его несамостоятельность и неподготовленность. Но можно ли осуждать его за неподготовленность, если ему никогда не приходилось командовать соединениями кораблей? Попробуйте заставить идти по канату человека, который делает это первый раз в жизни и затем, когда он разобьется, осудите его за «неподготовленность». Кто будет более виноват в несчастном исходе – он или вы, заставивший его лезть на канат, отлично зная, что он не канатоходец? Что же до «несамостоятельности», то Витгефт выполнял категорический приказ Алексеева, своего непосредственного начальника – прорываться со всеми силами во Владивосток, по возможности избегая боя. Приказ, между прочим, был невыполним – эскадра состояла из разнородных кораблей, из 6 броненосцев два («Севастополь» и «Полтава») были тихоходными и даже при самых благоприятных условиях не могли развивать более 14 узлов. Прорваться во Владивосток, избегая боя, таким образом, было невозможно – противник имел заведомое преимущество в скорости хода, располагая в огневой линии четырьмя новейшими броненосцами и, как минимум, четырьмя броненосными крейсерами, два из которых – «Ниссин» и «Касуга» – были вооружены дальнобойными орудиями главного калибра и могли вести бой наравне с броненосцами. И это – если считать, что эскадра Камимуры сторожит в Корейском проливе владивостокские крейсера и в главной огневой линии не участвует. Кроме того, эскадренные миноносцы имеют запас хода, которого может хватить до Владивостока только при экономической скорости, а это значит, что, навязав бой, японцы вынудят наши миноносцы расходовать лишний уголь, и до цели они заведомо не дойдут.

Итак, Витгефт выполнял нереальный приказ, не допуская при этом и мысли о возможности победы в бою. Он, тем самым, влез на канат, не умея по нему ходить и не будучи исполнен того исключительного, стрессового подъема, который может обеспечить успех и при отсутствии умения. Но канатоходец распоряжается только своей жизнью. А флотоводец – жизнями всех, кем он командует.

В ночь на 28 июля корабли эскадры, назначенные для прорыва, были готовы к выходу. Это были броненосцы «Цесаревич» (флагман), «Ретвизан», «Победа», «Пересвет» (корабль младшего флагмана Ухтомского), «Севастополь» и «Полтава»; крейсера «Аскольд» (под флагом командующего всеми крейсерами контр-адмирала Рейценштейна), «Паллада», «Диана» и «Новик»; эсминцы «Выносливый», «Бесшумный», «Властный», «Грозовой», «Бойкий», «Бурный», «Беспощадный» и «Бесстрашный». Их сопровождало госпитальное судно «Монголия». Подорванный на мине «Баян» оставался в доке. Уходившие корабли были укомплектованы личным составом и топливом, но имели недостаток орудий, общим счетом – 88. И это еще не самое главное.

С 31 марта – дня гибели Макарова – эскадра ни разу не выходила в море в полном составе, если не считать попытки 10 июня, когда под влиянием заявления Алексеева о слабости японских сил эскадра вытягивалась на внешний рейд до 17.00, дожидаясь результатов работы тралящего каравана. Обнаружив, что за это время противник сосредоточил для встречи нашей эскадры превосходящие силы, Витгефт не счел возможным осуществлять прорыв и вернулся в Порт-Артур. Дело ограничилось отражением ночных атак неприятельских миноносцев, которых пришлось выдержать ни много ни мало – 10 (!).

Выход этот, тем не менее, оказался весьма полезным, хотя и продемонстрировал полную дезинформированность высшего начальства (Алексеева) о состоянии сил противника. Дело в том, что личный состав эскадры почувствовал, что можно действовать согласованно, и в этой согласованности – залог успеха. Несмотря на огромную активность вражеских миноносцев, ни одна из их атак не дала результата. К несчастью, на минном заграждении подорвался «Севастополь», поэтому повторный выход пришлось отложить до окончания его ремонта. Однако и здесь безнадежности не просматривалось – ремонт «Севастополя» с помощью кессона занял всего полтора месяца, тогда как ремонт «Цесаревича» и «Ретвизана» после 27 января продолжался 4 месяца, а «Победы», подорвавшейся в день гибели Макарова, – 2 месяца.

Сообщая Алексееву о результатах выхода 10 июня, Витгефт высказался вполне определенно: «Буду далее действовать сообразно обстоятельствам, так как, очевидно, выждать, как это ни прискорбно, вновь благоприятного момента и успеха разбить японский флот до прихода из России эскадры я не считаю возможным надеяться…».

«Действовать по обстоятельствам» в интерпретации Витгефта означало нечто диаметрально противоположное действиям по обстоятельствам погибшего Макарова. По Витгефту, надлежало ждать прихода 2-й эскадры, полностью уступая инициативу противнику.

Конечно, можно представлять себе мощную армаду из двух эскадр, которая образуется после прихода Рожественского с Балтики. Но Витгефт не мог не знать, что 2-я эскадра еще не выходила в поход, а идти ей предстояло через три океана, и этот поход не мог продлиться менее полугода. В состоянии ли продержаться Порт-Артур столько времени? Конечно, все намеченные японцами сроки взятия крепости уже прошли, и героизм защитников стал нормой поведения, но всему есть предел.

Алексеев наверняка был информирован о состоянии дел у Рожественского лучше Витгефта и знал, что раньше осени 2-я эскадра не выйдет. Следовательно, рассчитывать на ее помощь обороне Порт-Артура нельзя. Поэтому, ознакомившись с донесением Витгефта, Алексеев обругал его за пассивность: «…я не нахожу достаточных оснований, по которым вместо исполнения моих указаний – выйти в море и атаковать неприятеля, Вы приняли решение возвратиться на рейд».

Наместника, как видно, привело в крайнее раздражение сообщение Витгефта о появлении на горизонте превосходных сил противника, радикально расходящееся с его ориентирами, гласящими, что японский флот сильно ослаблен, ремонтируется в доках и не сможет оказать сопротивления прорыву. Ничего себе – ослаблен! Наши моряки насчитали на горизонте ни много ни мало – 51 вымпел. Особенно подавляющим было преимущество японцев по крейсерам и миноносцам.

То ли наместник пребывал во власти детских иллюзий, согласно которым японцы держали фиктивную блокаду, маскируя под броненосцы свои торговые суда, то ли не желал видеть очевидного – нанести решительное поражение противнику, обладающему подавляющим преимуществом в огневой мощи и минно-торпедном вооружении, невозможно. Тут уж получается картина, как в русской народной прибаутке: «Вань, я медведя поймал!» – «Так веди же его сюда!» – «Да он меня не пускает!».

Конечно, исход сражения решает не только арифметика.

По мудрому рассуждению В.Н. Черкасова, «…бой можно приравнять к шахматной игре. Кто выиграет партию? Тот, кто удачнее расположит свои фигуры, кто лучше сумеет воспользоваться свойством каждой из них. Оригинально то, что даже все принципы морской тактики целиком входят в шахматную игру:

1) сосредоточение больших сил против части неприятельских – желая взять у противника какую-нибудь фигуру, вы направляете на нее большое количество фигур, и только тогда можете рассчитывать на выгодную мену…;

2) взаимная поддержка – когда какой-нибудь фигуре угрожает опасность, вы не торопитесь убрать ее с выгодно занятого ею положения, а спешите подкрепить ее новой фигурой. Несколько пешек, поставленных по диагонали, составляют сильную позицию, а одна – ничего не значит;

3) действие своей сильной стороной и прикрытие слабой -вся игра проводится на том, что вы своими сильными фигурами наступаете на неприятеля, короля же своего, явно более слабого, вы стараетесь загородить пешками и фигурами…;

4) внезапность – когда вы, ведя атаку на один фланг, ставите фигуру так, чтобы, если противник не заметит, взять у него фигуру с другого фланга, или удачным ходом коня угрожаете одновременно нескольким незащищенным фигурам…

Это еще только главные принципы, которыми пользуются слабые игроки-любители, но у игроков-профессионалов есть еще другие правила, о которых мы имеем только поверхностное понятие. Эти правила заключаются в особо заученных ходах, при которых противник если не сделает совершенно определенного ответного хода, хотя пока ему ничего не угрожает, он теряет фигуру, а иногда – и партию. Когда ход отпарирован, то план не удался, и противники выбирают новый, тоже заранее изученный, план атаки и парировки и сражаются так до первой ошибки, стараясь применением принципа внезапности сбить друг друга.

Точно так же в морской тактике есть целая серия таких ходов, когда вы ставите противника в невыгодные для него условия, и, конечно, каждому ходу есть своя парировка. Как игроков-профессионалов очень мало, и их имена известны всему миру, так и людей, хорошо изучивших морскую тактику, тоже очень мало. Их и должно быть гораздо меньше, потому что игра в шахматы доступна всякому, ведение же морского боя талантливыми людьми весьма редко; каждому игроку предоставляется думать перед каждым ходом сколько ему будет угодно, а в морском бою картины быстро сменяются одна за другой, поэтому адмирал должен иметь верный глаз и быструю сообразительность и решимость. Двинуть фигуру с одного поля на другое рукой во много раз легче, чем, сидя на одном корабле, приказать другому переменить свое место.

Из этого всего видно, что бой может удачно вести только хорошо сплоченная эскадра, много практиковавшаяся, легко управляемая адмиралом, а личный состав и, главным образом, адмирал должен до боя хорошенько изучить принципы и правила морского боя и уметь применить их на деле.

Поэтому я думаю, что ни у кого язык не повернется укорить адмирала Витгефта, что когда ему, хорошему помощнику по управлению канцелярией наместника, приказали вести эскадру во Владивосток, избегая боя, он, выйдя из Артура, взял курс прямо на Шантунг с тем, чтобы оттуда повернуть прямо во Владивосток. Нельзя же человеку, знающему только ходы коня и офицера, приказать закончить неудачно начатую партию в шахматы, когда она уже расстроена; эскадра была ослаблена выбытием «Петропавловска» и «Баяна» и лишена половины артиллерии, которая была свезена на берег, рейд заминирован, корабли повреждены и прочее…»

К этому рассуждению старшего артиллерийского офицера «Пересвета» трудно добавить что-либо существенное, почему и взята столь длинная его цитата. Можно разве что представить себе ситуацию за доской, когда расстроенную партию пытается привести в порядок гроссмейстер – С.О. Макаров, и тогда противник – тоже гроссмейстер, но рангом пониже, Х. Того, – сразу понимает, что произошла переоценка ценностей. А вот когда то же самое – пусть даже изо всех сил – старается сделать игрок-любитель, то гроссмейстер, сидящий напротив, только усмехается его стараниям.

Однако усмешка может дорого обойтись и гроссмейстеру, потому что, как подчеркнул Черкасов, – непосредственный и активный участник событий – двинуть фигуру с одного поля на другое, сидя в удобном кресле, много легче, чем, стоя на мостике флагманского корабля под огнем главного калибра противника, приказать другому кораблю совершить тот или иной маневр.

Обмен телеграммами между Витгефтом и Алексеевым после 10 июня продолжался на все повышающихся тонах. 17 июля наместник получил сообщение о состоявшемся 4 июля совещании флагманов и командиров эскадры. Подавляющее большинство высказалось против немедленного выхода, апеллируя к недостаточной боеготовности кораблей и эскадры в целом.

Один только Н.О. Эссен – командир «Севастополя» – выступил за выход и прорыв с боем, несмотря на то, что именно его броненосец пострадал во время выхода 10 июня. Недаром, видно, Эссен сразу же по приезде Макарова стал любимцем «дедушки», как ласково называли Степана Осиповича матросы, и адмиральский флаг в бытность Макарова чаще всего трепетал на гафеле самого быстроходного в мире крейсера «Новик», которым тогда командовал Эссен. Зоркий глаз Макарова разглядел в молодом капитане 2-го ранга родственную душу – лихой моряк, потенциальный флотоводец, инженер и ученый, всегда готовый предложить что-то новое для усиления боеспособности флота – все акценты в точности как у самого Степана Осиповича.

Не лишним было бы напомнить, что «Севастополь» первое время после назначения Витгефта был флагманским кораблем, но разногласия между Витгефтом и Эссеном, который был горячим сторонником тактики Макарова – предельно активной обороны с постоянными выходами в море, предлагая японцам все новые тактические заготовки, что совершенно расходилось с пассивно-выжидательной позицией Витгефта – привели к тому, что по окончании ремонта «Цесаревича» Витгефт немедленно перенес свой флаг туда. Суть этих разногласий ни в коем случае не носила личного характера. Это лучше всего выразил сам Эссен в своих воспоминаниях, написанных им по упомянутой выше просьбе начальника ГМШ Брусилова:

«22-го апреля было получено известие о высадке японцев к северу от Дальнего близ Бицзыво… Было ясно, что железная дорога будет ими занята в весьма непродолжительном времени и сообщение наше с материком отрезано, так как наших войск на месте высадки и вблизи ее почти не было, если конечно не считать незначительных отрядов, несших наблюдательную службу и принужденных, конечно, отступить. Наместник по получении этого известия решил тотчас же выехать в Мукден со всем своим штабом. Отъезд его был решен очень быстро, и уже в полдень 22 апреля он ехал по железной дороге из Артура. Начальником эскадры был оставлен бывший начальник штаба наместника контр-адмирал Витгефт. Перед отъездом наместник призвал меня и сказал, что просит меня взять на себя должность флаг-капитана адмирала Витгефта.

Это предложение было для меня как снег на голову. Не считая себя подготовленным для несения штабных обязанностей, я старался отклонить от себя это назначение, но наместник настаивал и прибавил: «Я выбрал Вас, зная Вас как смелого, решительного офицера – такой нужен адмиралу Витгефту, и я Вас прошу именем государя императора принять на себя этуобязанность». (И это после того, как Макарову пришлось выдержать истерики Алексеева по поводу «несанкционированного» назначения Эссена командиром «Севастополя» и отстоять свое мнение только через угрозу подачи рапорта об освобождении от должности командующего флотом! – Авт.)

Я возразил, что, зная адмирала Витгефта, думаю, что мы с ним не сойдемся во взглядах и потому опасаюсь, что я не буду в состоянии принести пользу делу; но после слов наместника я все же не нашел возможным отказываться от назначения, хотя новая должность предвещала мне в будущем много хлопот и неприятностей. Теперь уже покойный адмирал Вильгельм Карлович Витгефт был честнейшим и благонамереннейшим человеком, неутомимый работник, но к сожалению работа его всегда была бестолковой и всегда все его распоряжения вели ко всякого рода недоразумениям и даже несчастиям. Прослужив уже много лет во флоте, адмирал Витгефт не был вовсе моряком, а тем более военным человеком. В детстве, как он сам рассказывал, отец предназначал его к миссионерской деятельности и, пожалуй, к этому он был бы более способен, чем к морской службе, так как ему нельзя было отказать в обладании даром слова и пером. В морскую службу Витгефт попал как бы по недоразумению, и все прохождение им службы было каким-то сплошным недоразумением.

Состоя уже несколько лет начальником штаба у адмирала Алексеева… контр-адмирал Витгефт пользовался большим доверием адмирала Алексеева благодаря своему трудолюбию и неутомимости (но тот же адмирал Алексеев постоянно с ним спорил и сердился за его взгляды и суждения, а Витгефт был упрям и несговорчив – и эти-то два качества, я думаю, и были главною причиною его влияния на наместника)…

(Снова невозможно удержаться от комментария – каков поп, таков и приход! – Авт.)

Среди личного состава флота адмирал Витгефт не пользовался симпатией. Напротив, к нему относились с недоверием и даже враждебно. Все знали, что только благодаря упрямству и недомыслию Витгефта не были своевременно предупреждены и отозваны наши стационеры в Корее и Шанхае, и мы с началом войны таким образом потеряли «Варяг» и «Кореец» и лишились участия в войне «Манджура» (стационер в Шанхае), а также потеряли транспорт с боевыми и другими запасами, шедший в Артур перед началом войны и забранный японским крейсером. Витгефт, упорно отрицая возможность объявления войны, ничего не сделал, чтобы своевременно отозвать стационеров и предупредить транспорт о политическом положении дел. (Между прочим, командир «Маньчжура» Н.А. Кроун – мы сохранили название канонерки в интерпретации Н.О. Эссена – тоже был учеником С.О. Макарова и одним их самых энергичных и способных командиров флота Тихого океана. Макаров взял его к себе штаб-офицером и планировал назначить его командиром одного из броненосцев, но не успел. 31 марта Кроун погиб вместе с Макаровым на броненосце «Петропавловск»).

И вот такой-то адмирал должен был отдавать приказы Эссену! А над ним-то кто – государев наместник и сам государь в придачу! Уф-ф… Бедная Россия!

Прозвучавшие на совещании резонные вопросы на предмет ремонта броненосца Эссена нисколько не смутили – освоенная кессонная методика позволяла утверждать, что «Севастополь» будет в строю через две, максимум через три недели.

Эссен настолько активно «влезал» во все корабельное хозяйство, что вместе с заделкой пробоины от мины на «Севастополе» ударными темпами шел ремонт машин. К 25 июля «Севастополь» не только избавился от пробоины, но и мог развивать полный ход, чего не было с самого начала войны – плановый ремонт машин к 27 января не был закончен, и броненосец ходил только на одной из двух машин. Теперь же он мог «выжать» свои 14 узлов.

Вот что только угнетало – не действовало одно из двух 12-дюймовых орудий в носовой башне, отремонтировать которое в условиях Порт-Артура не представлялось возможным. Вышел из строя механизм вертикальной наводки, конструкция его была уникальна, и даже просьба переслать из Кронштадта по железной дороге аналогичный механизм от броненосца «Сисой Великий» была обречена на неудачу – с мая месяца Порт-Артур был отрезан, и ни один поезд больше не пришел. Так и пролежало несчастное орудие на деревянной стелюге всю кампанию вплоть до затопления броненосца в декабре 1904 г.

Кстати, забегая вперед, «Севастополь» был единственным из артурских броненосцев, затопленным своими руками и на глубоком месте, – в бухте Белого Волка – так что японцы не смогли его поднять и включить в состав своего флота, как это произошло с «Ретвизаном», «Пересветом», «Победой» и «Полтавой». Николай Оттович, непосредственно командуя затоплением корабля, который успел горячо полюбить, несмотря на свою страсть к быстроходным судам, покинул его борт последним, за считанные минуты до того, как броненосец перевернулся и пошел ко дну, демонстрируя огненно-красное днище, словно поднятый флаг.

Ни один из броненосцев 1-й Тихоокеанской эскадры не получил столько повреждений, сколько «Севастополь», но тем не менее его упорно возвращали в строй, и ему не суждено было погибнуть от вражеских мин и снарядов. Даже в последние дни своей жизни броненосец – единственный оставшийся на плаву – еще продолжал сражаться, подавляя вражеские осадные батареи. И это несмотря на то, что сам он, неуклюже маневрируя в тесной бухте, представлял для этих самых батарей великолепную мишень.

Но это все было позже. Лев оставался львом до последнего дыхания, но перед 28 июля он еще был полон сил, если не считать одного недостающего клыка.

Решительность Эссена произвела все-таки эффект – его поддержали Н.А. Матусевич и любимец Витгефта флаг-офицер лейтенант Н.Н. Азарьев. Но все равно большинство командиров и флагманов высказалось против выхода.

Получив 17 июля сообщение Витгефта, Алексеев в тот же день переадресовал это сообщение царю. При этом он добавил пояснение своего несогласия с решением совещания. 19 июля Николай ответил: «Вполне разделяю Ваше мнение о важности скорейшего выхода эскадры из Артура и прорыва во Владивосток. Выбор времени исполнения предоставлен Вашему усмотрению как главнокомандующего».

Царь, как видим, по сути дела уклонился от принятия решения, очень ловко спихнув ответственность за все на самого Алексеева. Алексеев же истолковал депешу царя как одобрение его точки зрения.

25 июля Витгефт получил последнюю телеграмму от Алексеева, в которой приказ о выходе был дан в самой категорической форме: «Вновь подтверждаю…к неуклонному исполнению вывести эскадру из Порт-Артура…невыход эскадры в море вопреки высочайшей воле и моим приказаниям и гибель ее в гавани лягут тяжелой ответственностью перед законом, лягут неизгладимым пятном на Андреевский флаг и честь родного флота. Настоящую телеграмму сделать известной всем адмиралам и командирам».

«Паркетные моряки» умели давить на самые святые чувства моряков настоящих! Особенно патетически можно восклицать о чести родного флота именно тогда, когда самому не надо стоять на мостике под летящими в тебя 20-пудовыми снарядами с «шимозой».

Впрочем, вряд ли категоричность тона Алексеева произвела такое уж радикальное действие на Витгефта – это было уже не впервые. Но одновременно с категорическим приказом наместника, 25 июля, заговорили осадные орудия японцев, которые были установлены теперь так близко, что накрывали и город, и порт, и акваторию, где стояли корабли. Находиться в гавани теперь стало едва ли не более опасно, чем в открытом море.

26 июля Витгефт объявил всем командирам последнюю телеграмму Алексеева и издал приказ о выходе эскадры на 6 часов утра 28 июля. Непосредственных указаний, как вести бой при встрече с противником, он не дал, ограничившись общими словами о соблюдении инструкций Макарова.

Взгляды же самого Витгефта на возможность прорыва прозвучали в его выступлении на совещании 4 июля: «Кто может, тот и прорвется; никого не ждать, даже не спасать, не задерживаясь из-за этого; в случае невозможности продолжать путь, выкидываться на берег и по возможности спасать команды, а судно топить и взрывать; если же не представится возможности продолжать путь, а представится возможным дойти до нейтрального порта, то заходить в нейтральный порт, даже если бы пришлось разоружиться, но никоим образом в Артур не возвращаться, и только совершенно подбитый под Порт-Артуром корабль, безусловно не могущий следовать далее, волей-неволей возвращается в Артур».

Ничего себе – выполнение инструкций Макарова! Витгефт превращает эскадру в отдельные корабли еще до выхода в море! Комментарии тут вряд ли уместны.

Но, как бы то ни было, приказ о выходе эскадры был разослан на корабли в тот же день, 26 июля.

«Известие о предстоящем выходе в море вызвало… вздох облегчения, – записал в своем дневнике старший офицер крейсера «Диана» капитан 2 ранга В.И. Семенов. – Необходимость этого выхода была до такой степени очевидна, массы были так проникнуты этим сознанием, что упорство “начальства” порождало среди наиболее горячих голов самые ужасные подозрения… Иногда казалось… что вот-вот по эскадре пронесется зловещий крик: – “Измена! Начальство нас продало!..”».

Можно ли не согласиться со старшим офицером «Дианы»? Несмотря на длительное унижение стоянием под обстрелом японцев и бесконечной починкой кораблей, возможности для которой все сокращались, не имея никаких шансов достойно ответить своими двенадцатидюймовками, все команды просто горели желанием выйти в море и разобраться с японцами как следует. И вот такой-то личный состав Алексеев с Витгефтом считали небоеспособным! Принимать бой против японцев в открытом море, выходит, нельзя. А терять корабли, стоя на рейде, значит, можно. Конечно, крик «Измена! Начальство нас продало!» – это главным образом эмоции, но для военного моряка, как и для всякого военного (да и вообще всякого, кому понятны слова о настоящих мужчинах) нет ничего более невыносимого, чем погибать, имея возможность достойно ответить и не используя этой возможности.

Кстати, повреждения, полученные «Цесаревичем» и «Ретвизаном» при обстреле 25 и 27 июля, были ликвидированы самым ударным образом – к утру оба корабля были готовы к бою. Правда, рубка «Цесаревича» так и осталась плохо защищенной, что сыграло роковую роль в сражении, а команда «Ретвизана» аврально работала всю ночь – при обстреле 27 июля броненосец получил 5 попаданий, в том числе подводную пробоину на восьмифутовой глубине, заставившую корабль сильно накрениться.

Поскольку водонепроницаемость переборок после ремонта была уже вполне обеспечена (не то, что после Крампа с сыновьями), дальше носового отсека вода не пошла. Для ликвидации крена был затоплен отсек с другого борта, в результате чего броненосец успел набрать не менее 500 тонн воды. Командир «Ретвизана» Щенснович был при обстреле ранен в голову, но, посчитав ранение легким, перевязался без обращения в лазарет и отправился с докладом к Витгефту на «Цесаревич».

Выслушав доклад, Витгефт решил, что если за ночь не удастся подкрепить переборку со стороны отделения, соседнего с наполненным водой от взрыва, то броненосцу оставаться в Артуре, а если «Ретвизан» будет следовать с эскадрой, то надлежало сообщить, какой ход Щенснович считает безопасным для корабля. Адмирал прибавил, что будет держать эскадренный ход по «Ретвизану» и, если переборки начнут сдавать, то действовать по усмотрению – возвращаться самостоятельно в Артур или воспользоваться для спасения команды кораблём Красного Креста «Монголия», который будет следовать с эскадрой.

Ударная работа продолжалась всю ночь – переборку удалось надежно подкрепить, но столь же успешно заделать пробоину не удалось – пришлось так и оставить 500 тонн балласта в отсеках. Броненосец, тем не менее, вышел в море наравне со всеми и даже не потерял хода. Вот что значит достойное командование кораблем!

Главный аргумент, которым руководствовался Щенснович – это необходимость участия в бою могучих орудий «Ретвизана», без которых эскадра значительно утратит огневую мощь. Все остальное – и опасность, что переборки не выдержат, и ранение – имеет только вспомогательное значение.

Диспозиция японцев к 28 июля была следующей: главный броненосный отряд под командованием самого Того находился в районе острова Роунд вблизи Порт-Артура (броненосцы «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Сикисима»); крейсера «Якумо», «Касаги», «Такасаго» и «Читосе» – южнее Ляотешаня; броненосный крейсер «Асама» и бронепалубные крейсера «Акаси», «Сума» и «Акицусима» – у Энкаунтер-Рока; крейсера «Хасидате» и «Мацусима» – в бухте Сикау в непосредственной близости от Порт-Артура; новейшие и сильнейшие броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга» вместе со старой калошей броненосцем «Чин-Иен» фланировали в дозоре, контролируя выход с рейда. Кроме того, 13 отрядов миноносцев общей численностью до 50 вымпелов постоянно вертелись между Порт-Артуром и Дальним.

Все эти силы могли быть сосредоточены в считанные часы; адмирал Камимура, как и полагалось, сторожил со своей эскадрой Корейский пролив, имея приказ не допустить в Желтое море Владивостокские крейсера.

По всей видимости, выход 28 июля был так же хорошо известен Того, как и предыдущий 10 июня, поскольку диспозиция японцев была исключительно благоприятной для встречи и уничтожения нашей эскадры. «Гроссмейстер» Того вооружился кучей домашних заготовок и предвкушал расправу с игроком-любителем.

Однако, между прочим, «гроссмейстер» не учел, что его паучья сеть может порваться. 15 двенадцатидюймовок «Цесаревича», «Ретвизана», «Севастополя» и «Полтавы» и 8 десятидюймовок «Победы» и «Пересвета» – это не муха, а крупный шмель. Правда, по вспомогательной артиллерии у японцев большой перевес. Очень, конечно, нужен был бы «Баян», оставшийся в Артуре. Но! При всех достоинствах броненосных крейсеров (несопоставимая с броненосцами скорость хода, та же дальнобойность у «Ниссина» и «Касуги»), они обладают недостаточной для эскадренного боя бронезащитой – плата за скорость хода. Поэтому при работе в огневой линии наравне с броненосцами они являются слабым местом. Миноносцы же в ходе эскадренного боя можно не принимать в расчет – они опасны только в условиях плохой видимости и тогда, когда броненосцы уже сильно пострадали.

Итак, перевес у японцев хотя и заметный, особенно в средней артиллерии, но даже с чисто арифметической точки зрения ситуацию безнадежной назвать нельзя. Единственно, что необходимо – это настоящее командование эскадрой, умение использовать возникающие тактические преимущества и соблюдать общую стратегию боя. Как раз этого у Витгефта и нет, поскольку он вышел в море, будучи заранее уверенным в поражении. Ничем не лучше и его дублер – младший флагман князь Ухтомский. Он вообще был бы очень рад, если бы корабли ходили только задним ходом, уклоняясь от боя.

И вот такие-то адмиралы решали судьбу России! А ведь на кораблях – прекрасные команды, готовые к бою и проверенные в деле.

С восходом солнца наши корабли начали выходить на рейд и занимать свои места по диспозиции. На этот раз траление рейда было проведено значительно быстрее, чем 10 июня, и уже в 8.45 эскадра вышла в море, следуя за тралящим караваном в кильватерной колонне. Головным шел «Цесаревич» под флагом Витгефта.

Оставляя Порт-Артур, Витгефт телеграфировал Алексееву: «Согласно предписанию выхожу с эскадрою прорываться во Владивосток. Лично и собрание флагманов и командиров, принимая во внимание все местные условия, были против выхода, не ожидая успеха прорыва и ускоряя сдачу Артура, о чем доносил неоднократно».

Витгефт лишний раз напоминал Алексееву о том, что его приказ невыполним. Ай да флотоводец! Лучше бы он сообщил о своих планах прорыва – тогда можно было бы скоординировать его действия с Владивостокскими крейсерами! Ну разве не прав был Эссен насчет крайней бестолковости адмирала?

В 10.30 был отпущен тралящий караван. Эскадра легла на курс зюйд-ост 52^{0 –} на Шантунг. Видимость была идеальной, погода словно благоприятствовала японцам для скорейшего обнаружения нашей эскадры. Впрочем, «гроссмейстеру» Того и не требовалось ее искать – дозорные крейсера уже сообщили ему все, что нужно, и поспешили присоединиться к главному броненосному отряду. И противник не замедлил появиться – в 11.30 главные силы японцев под флагом адмирала Того возникли на видимости (130 кабельтовых) с северо-востока.

Расчет Алексеева на возможность прорыва, избегая боя, был в корне неверен. Но прорыв с боем был вполне возможен, несмотря на все «домашние заготовки» Того. В главной огневой линии Того шли 4 броненосца и два сильнейших броненосных крейсера – «Ниссин» и «Касуга». Разбросанность японских сил, в соответствии с «паутиной», привела к тому, что на нашей стороне оказался перевес в главном калибре – «гроссмейстер» угодил на грань обмана самого себя. Так что Эссен и здесь был прав!

Японская эскадра шла на пересечку курса нашей. Тактический план Того явно обозначал намерение охвата головы противника, пользуясь преимуществом в скорости (изначально скорость нашей эскадры была 8 узлов, японской – не менее 15). На момент открытия огня (12.20) наряду с главными силами японцев, пересекавшими наш курс на расстоянии около 75 кабельтовых, еще 4 крейсера (броненосные «Якумо» и «Асама» и 2 бронепалубных) шли параллельным с нашим курсом на расстоянии также около 75 кабельтовых; 3 крейсера находились к северу на расстоянии 80–85 кабельтовых; наконец, к северо-востоку на расстоянии около 100 кабельтовых появились еще 3 крейсера.

«Паутина» Того, тем самым, оставляла только путь обратно на Порт-Артур, где наши корабли караулили 4 отряда миноносцев и осадные орудия генерала Ноги, уже пристрелявшиеся к гавани. Первая «гроссмейстерская заготовка» явно подсказывала Витгефту повернуть обратно, как и 10 июня, и угодить под полный разгром.

Но в эту ловушку наш флагман на сей раз не пожелал попадать. На открытие огня японцами наши корабли принялись дружно отвечать, и одновременно эскадра увеличила ход до 13 узлов. При этом Витгефт приказал изменить курс влево на 4 румба. «Гроссмейстеру» пришлось признать, что и вторая домашняя заготовка не сработала – эскадры оказались на контркурсах, охват головы не удался.

Определенный «дебютный перевес» Того все же получил – в результате поворота условия стрельбы для русских кораблей ухудшились, японцы просматривались под острым углом и против солнца. Однако сам по себе бой на контркурсах был более выгоден нам, чем японцам – в этом случае преимущество в главном калибре ставило в критические условия броненосные крейсера, попадающие последовательно под удары наших двенадцатидюймовок. Кроме того, японцы, будучи прилежными учениками англичан, не осваивали приемов боя на контркурсах, а наши, несмотря на все недостатки в боевой подготовке, умели вести встречный бой – уроки адмирала Макарова не пропали даром!

Поэтому Того применил третью «домашнюю заготовку» – пока наши броненосцы не успели пристреляться – пустил поперек курса нашей эскадры отряд миноносцев, набросавших плавающих мин. Эта заготовка Того сработала, хотя и не полностью – подорвать ни один из наших кораблей не удалось, но пришлось несколько раз менять курс, обходя мины. В результате сосредоточить огонь на слабейших вражеских кораблях оказалось невозможно, поскольку наши корабли при маневрировании несколько раз перекрывали друг другу сектор обстрела.

Преимущество в скорости у японцев хоть и уменьшилось, но осталось. В результате при прохождении на контркурсах под огонь попали не японские, а наши крейсера, получившие несколько попаданий. Особенно досталось флагману крейсерского отряда «Аскольду», на котором находился командующий крейсерами новоиспеченный контр-адмирал Н.К. Рейценштейн. 12-дюймовый снаряд сбил на «Аскольде» одну из пяти труб. Впрочем, ни артиллерия, ни машины при этом не пострадали. Командир «Аскольда» К.А. Грамматчиков приказал выбросить за борт обломки разбитой трубы, и крейсера по приказу с «Цесаревича» ушли на левый траверз броненосцев, туда же переместились и все 8 миноносцев.

Пока что «гроссмейстер» своими домашними заготовками ничего существенного не добился. Даже фактор солнца использовать не удалось, а попадания в крейсера не уменьшили их боеспособности – все они благополучно вышли из-под обстрела. Более того, обстрел крейсерского отряда броненосцами нельзя расценить иначе, как злорадную насмешку над неопытным игроком – дескать, вот я сейчас над тобой малость поиздеваюсь. Но Витгефт на этой стадии боя показал себя вовсе не таким уж дилетантом – он не попался ни в одну из ловушек и, более того, вынудил противника ошибиться – после прохождения на контркурсах и обстрела крейсеров Того вдруг обнаружил, что… наша эскадра прорвалась! Стрелять-то японцам уже не в кого, а прямо по курсу нашей эскадры – открытое море без всякой «паутины». К тому же японский флагман получил несколько весьма чувствительных попаданий – на встречных курсах наши стреляли лучше японцев, несмотря на всю пресловутую выучку тоговских комендоров.

«Гроссмейстер» явно почувствовал себя обескураженным.

В 13.25 стрельба прекратилась, и Витгефт лег на прежний курс. Запоздалая попытка Того охватить хотя бы хвост, а не голову, нашей эскадры, тоже не удалась – Витгефт дал команду прибавить ход до 14 узлов. Теперь путь во Владивосток был открыт.

Все бы прекрасно – и «гроссмейстер» посрамлен, и наш адмирал оказался значительно умнее, чем ему самому казалось. Увы! Концевой броненосец – «Полтава» – стал отставать, поскольку из-за неисправностей машин он не мог держать скорость 14 узлов. Этим, естественно, воспользовались японцы. Отряд крейсеров, шедший параллельным курсом с нашей эскадрой («Якумо», «Асама» и два легких крейсера), набросился на отставшую «Полтаву». Хоть калибр их орудий и уступал 12-дюймовкам «Полтавы», все же четверо на одного – это много.

Пришлось остальным броненосцам сбавить ход и поддержать «Полтаву», в результате чего противник отвернул и прекратил огонь. После этого ни один отряд из тех, которые плели «паутину», не имел намерений подходить к нашей эскадре ближе, чем на 70 кабельтовых, а с такого расстояния их крейсера не могли нанести вреда нашим броненосцам.

Первая фаза боя на этом закончилась. Можно было подвести некоторые предварительные итоги.

Все противоборствующие корабли остались в строю. Наиболее сильные повреждения получили флагманы – «Цесаревич» и «Микаса», а также концевые – «Полтава» и броненосный крейсер «Ниссин». Повреждения «Ниссина» (а он вел дуэль в основном с «Пересветом») оказались настолько серьезными, что Того спешно включил в главную огневую линию еще один броненосный крейсер – «Якумо», выведя его из состава 3-го боевого отряда. Бой на контркурсах все-таки принес свои плоды, несмотря на «гроссмейстерские» домашние заготовки.

Витгефту удалось по сути выиграть эту фазу боя, поскольку прорыв в открытое море состоялся. Если бы наша эскадра имела хотя бы равный с японцами ход, то можно было бы окончательно вырваться из «паутины». В этом случае желанный план выхода в Японское море и соединения с Владивостокскими крейсерами был бы реализован, потому что эскадра адмирала Камимуры из 7 крейсеров вряд ли бы решилась принять бой против броненосцев, пусть и получивших повреждения в предыдущем бою.

Невыполнимый приказ начинал выполняться! Но – увы! – у японцев было преимущество в ходе.

Главный броненосный отряд Того, выполнив поворот и идя параллельным с нашей эскадрой курсом, медленно, но верно нагонял нас, находясь сзади и справа. Остальные отряды японцев можно было в этот момент не принимать во внимание. «Гроссмейстер» стремился теперь, перейдя из дебютной стадии в миттельшпильную, не просто настигнуть противника, а навязать бой «со всеми удобствами», т. е. заставить наши корабли на параллельных курсах стрелять против солнца. В таком бою преимущество было у японцев – за счет большей скорости хода они могли осуществить охват головы нашей колонны, а если мы опять будем поворачивать, то собьемся с курса.

Необходимо было срочно искать встречный план, чтобы опровергнуть эту, теперь уже очевидную, тактическую заготовку.

Около 15.00 Витгефт запросил у командиров кораблей сведения о повреждениях. Ответы были благоприятными – существенных повреждений и потерь в вооружении не отмечалось. Поскольку намерение Того снова навязать бой сомнений не вызывало, Витгефт со своим штабом провел совещание на предмет выбора тактики боя.

Большинство штаб-офицеров высказало предложение перестроиться в строй фронта и уходить именно таким строем. В этом случае противник не сможет воспользоваться преимуществом в скорости хода, а преимущество в главном калибре, причем существенное, будет у нас. Такая тактика, кроме всего прочего, даст свободу маневра крейсерам и миноносцам, которые в случае боя на параллельных курсах будут не у дел. Перестроение во фронт заставит перестраиваться и японцев, поскольку угроза охвата головы колонны в этом случае нависнет уже над ними.

Вот то самое встречное решение, которое опять посрамит «гроссмейстера» Того!

Безусловно, если бы Витгефт был уверен в управляемости эскадры, он согласился бы с этим предложением. Пускай он не допускал возможности победить в бою (а такая возможность в этот момент явно просматривалась), но возможность увести эскадру в полном порядке вопреки всем заготовкам Того была для него крайне привлекательной.

По всей видимости, опять сыграла решающую роль убежденность Витгефта в том, что «он не флотоводец». Опасаясь, что при имеющемся уровне управляемости эскадры (а, собственно, чем он был так уж плох – никаких тактических просчетов пока что не было сделано!), уязвимость наших кораблей при перестроении во фронт возрастет, он принял решение: уходить, насколько это позволит фактор времени, прежним порядком, и принять по возможности более кратковременный бой, рассчитывая на наступление темноты. В этом, конечно, был свой резон, – первая фаза боя показала, что японцы уязвимы, что они выходят из боя после нескольких удачных попаданий, и, следовательно, под покровом темноты уйти от них будет легче. Тем более что практика отражения минных атак у нас уже более чем достаточная, и вполне можно закладываться на то, что все наши корабли сумеют справиться с налетами «морских ос».

Чистый горизонт прямо по курсу манил Витгефта, создавая у него надежду на выполнение казавшегося совершенно невыполнимым приказа. И он принял решение не на уровне хотя бы мастера (пускай не гроссмейстера), каким было бы перестроение во фронт, а на уровне дворового шахматиста, не способного рассуждать глубже, чем «если он меня съест, я его съем». Здесь-то и проявилась разница в уровнях тактического мышления флотоводца Того и «паркетного моряка» Витгефта.

Но даже и это еще не обрекало нас на поражение. Пока главные силы Того с воловьим упорством нагоняли нашу эскадру и заходили со стороны солнца (а оно уже стало переваливаться на западную сторону неба), в распоряжении Витгефта появился еще один тактический ход, который и без строя фронта мог обеспечить нам возможность оторваться от противника. Это – атака миноносцев.

Снова аналогия с шахматной партией: одна пешка – ничто, но пешки, стоящие фалангой или расположенные по диагонали – сила. Атака миноносцев «из-под солнца», представляющая собой набросанные на курсе противника плавающие мины либо – в случае выбора удачного угла атаки – пуск торпед, даже в случае успешного уклонения противника от мин или торпед непременно замедлила бы ход вражеской эскадры и дала бы нам столь необходимый выигрыш времени. Тем более что Того уже применил совсем недавно именно такую атаку против нас, а теперь ему очень полезно было бы отведать кушанье своего собственного приготовления. Да, против восьми наших миноносцев японцы имели более чем двойной перевес – их миноносцы все время вертелись вокруг, но, как и в линейных силах, у них просматривалась сильная разбросанность, и фактор неожиданности и стремительности атаки, безусловно, можно и нужно было использовать. Однако, похоже, Витгефту это и в голову не пришло, а штаб-офицеры, обиженные неприятием их предложения насчет строя фронта, не стали более высовываться.

Перед началом новой фазы боя Витгефт передал семафором по линии: вести огонь по головному кораблю противника, а с заходом солнца следить за «Цесаревичем». И все! Это было последним распоряжением командующего эскадрой, после этого бой шел вроде как сам по себе. Как действовать, если с «Цесаревичем» что-то случится? Что делать, если в результате маневрирования головной корабль противника выйдет из сектора обстрела? Эти и другие вопросы, требующие наработанных тактических заготовок для своего решения, не были даже поставлены. А практика сражения поставила их сама!

В 16.45, на момент открытия огня, эскадры сблизились на расстояние 45 кабельтовых. Само по себе это расстояние показательно: японцы тянули с открыванием огня, хотя имели более совершенные дальномерные устройства. Наши тоже не стреляли, поскольку стремились выиграть еще хоть какое-то время. Почему же японцы не открывали огня со своей любимой дистанции 70–80 кабельтовых? Ведь в первой фазе боя они стреляли именно так.

По всей видимости, мы встретились еще с одной тактической заготовкой Того. Он уже почувствовал, что маневрирование под огнем при стрельбе с дальних дистанций ведет к постепенному сближению, а в этом случае возрастает эффективность наших бронебойных снарядов. Японским «шимозным» снарядам все равно, с какой дистанции их выпускают, но на меньших расстояниях процент попаданий выше. Наши же снаряды при стрельбе с малых расстояний в случае попадания мимо броневого пояса могут пробить оба борта навылет и не разорваться (у них запальные трубки работают с замедлением). Да, конечно, со стороны Того это был риск (на каждом снаряде вовсе не написано, успеет он взорваться еще до вылета наружу, или не успеет), но риск оправданный.

Вот – опять проявляется разница между гроссмейстерским подходом к партии и подходом дворового шахматиста. Риск перестроения во фронт был гораздо меньше, но Витгефт на него не пошел. Риск подставить себя под сосредоточенный огонь всей эскадры граничил с безрассудством, но Того на него пошел.

Первым из наших кораблей открыла огонь концевая «Полтава», затем, по мере того, как японская эскадра обгоняла нашу, последовательно вступали в бой остальные корабли. При этом «гроссмейстер» Того просчитался – «Микасе», прошедшей сквозь строй всей нашей эскадры, весьма крепко досталось. В момент открытия огня «Микаса» сама попала в положение «охвата головы» – по ней могли стрелять все шесть наших броненосцев. И они не преминули приложить все старания. Именно в этой фазе боя японский флагман получил наибольшие повреждения. Но он продолжал вести эскадру за собой, несмотря на то, что на корабле Того вышла из строя почти вся артиллерия и большинство верхней команды, включая командира.

Японские корабли, как и наши, сосредоточили огонь на флагмане, но эффективными попадания в «Цесаревич» стали только после того, как японцы вырвались вперед. Снова Того попытался охватить голову нашей эскадры, что было теперь не просто тактической заготовкой, а жизненной необходимостью – огонь «Микасы» настолько ослабел, что вся надежда была на орудия остальных кораблей.

Витгефт приказал, как и в первой фазе боя, повернуть на два румба влево и увеличить ход до 15 узлов. Такая скорость была не под силу не только «Полтаве», но и «Севастополю», они стали отставать, и ход – в который уже раз! – пришлось снова уменьшить.

Но полного охвата Того сделать все равно не смог – «гроссмейстер» почувствовал, что его силы на исходе. Просто обе эскадры изменили курс. Все же солнечный фактор Того частично использовал, но теперь уже и силуэты японских кораблей неплохо смотрелись на фоне клонящегося к закату солнца.

Бой достиг кульминации. Обе огневые линии напрягали все силы, несмотря на то, что с выходом орудий из строя огонь постепенно слабел. Теперь уже огонь сосредотачивался не только на флагманах, но и на остальных кораблях, попадавших в сектор обстрела.

Примерно через полчаса после открытия огня 12-дюймовый снаряд противника угодил в середину фок-мачты «Цесаревича». Находившийся на нижнем мостике Витгефт был разорван на куски, погибли также несколько офицеров его штаба и матросов. Штаб командующего как таковой перестал существовать.

Но это еще не было потерей управления. Эскадру повел оставшийся в строю командир «Цесаревича» капитан 1-го ранга Н.М. Иванов. Еще полчаса ожесточенной артиллерийской дуэли, в течение которых эскадры сблизились на совсем уж ничтожное расстояние – до 20 кабельтовых. Командир «Цесаревича» в течение этих критических получаса умышленно не подавал сигнала о гибели командующего, чтобы в разгаре боя не вызвать растерянности.

Именно в этот период наибольшего сближения наши моряки смогли визуально рассмотреть результаты работы своих комендоров. «Микаса» практически не стрелял, «Асахи» горел, «Фудзи» почти не управлял действиями своей артиллерии – похоже, был разбит дальномерный пост, «Сикисима» мучительно рыскал на курсе и больше был озабочен восстановлением рулевого управления, чем стрельбой по противнику, броненосные крейсера усиленно заделывали пробоины.

Но вот в 17.45 еще один 12-дюймовый снаряд противника разорвался в непосредственной близости от боевой рубки «Цесаревича». Мы помним, что рубка флагмана пострадала от попадания 25 июля и практически не защищала от осколков тех, кто в ней находился. Поэтому все офицеры, находившиеся в рубке, были выведены из строя. Взрыв также вывел из строя все приборы управления огнем и повредил рулевой привод. Броненосец начал описывать циркуляцию. Сигнала о выходе из строя подать было некому. Строй эскадры нарушился.

Этому предшествовал диалог в рубке флагмана японцев, приведенный в знаменитой книге А.Н. Степанова «Порт-Артур»:

«Адмирал оторвался от бинокля и взглянул в сторону русских. Склонявшееся к западу солнце хорошо освещало эскадру. Несмотря на разрушения и пожары, она продолжала двигаться прежним курсом и не снижала интенсивности своего огня.

Того в задумчивости отправился обратно в рубку…

В рубке он кивком головы подозвал к себе капитана второго ранга Изиду, заменившего раненого начальника штаба. Офицер тотчас подошел и почтительно вытянулся в ожидании приказаний. Адмирал мгновение помолчал. В его голове вихрем проносился целый рой мыслей. Тяжелое положение японской эскадры было очевидно. Встал вопрос о выходе из боя, но отступление обозначало провал основного плана войны – не допустить соединения Артурской и Владивостокской эскадр. С другой стороны, продолжение боя грозило такими повреждениями, после которых броненосный отряд может надолго выйти из строя, и русские приобретут хотя бы временное превосходство на море. Правда, у острова Цусима находится еще эскадра броненосных крейсеров адмирала Камимуры, а в Корейских шхерах скрывается три десятка миноносцев. Но зато к русским могут подойти на помощь Владивостокские крейсера.

Осторожность все же взяла верх.

– Поднять сигнал: «Я имею передать приказ», – обратился адмирал к Изиде.

– Готово, – через минуту доложил офицер.

– Эскадре отходить в Сасебо, – раздельно проговорил Того.

Изида с удивлением и испугом посмотрел на своего адмирала.

– Разве ваше превосходительство считает, что русские выиграли бой? – робко спросил он.

– Да.

Офицер широко раскрыл свои чуть раскосые черные глаза, затем взглянул в сторону неприятельской эскадры и радостно воскликнул:

– Флагманский корабль русских вышел из строя!»

Быть может, именно такого разговора в рубке «Микасы» и не было. Допустим, что писатель допустил авторский вымысел, болея душой за русских моряков и представляя сверхдраматическую ситуацию вокруг выхода из строя нашего флагмана. Однако признание Того в фактическом проигрыше сражения зафиксировано не только в книге «Порт-Артур», но и иностранными наблюдателями – французским адмиралом Эмилем Оливье и британским военно-морским атташе капитаном 1 ранга Уильямом Пэкинхемом, непосредственным участником всех боевых выходов Того.

Темпераментный Оливье, явно симпатизировавший русским, отметил, что Того был потрясен решимостью русской эскадры, которая надвигалась на него, «…готовая погибнуть, чтобы спасти судьбувойны и честь России. Того дает приказ к отступлению!».

Допустим, что и француз, помнивший о союзе России и Франции, хотя и подорванном декларацией Франции о нейтралитете, тоже был пристрастен.

Но уж англичанина-то если и можно заподозрить в каком-то пристрастии, то уж никак не к русским, а именно к японцам. И что же?

Несмотря на все свое британское высокомерие, Пэкинхем (впоследствии адмирал, герой Первой мировой) пишет в воспоминаниях: «Того увидел, что перед невероятным упорством русской эскадры, которая решила во что бы то ни стало пробиться (во Владивосток), ему придется отступить…»

То, что японские корабли были повреждены сильнее наших и понесли бóльшие потери – никакой не авторский вымысел, а исторически достоверные сведения, которые можно прочитать где угодно. И – это независимо от пресловутых разрывных японских снарядов, начиненных «шимозой», вызывавшей страшные разрушения при попадании во что угодно, даже в трап или кучу сложенных коек.

Вывод: наши комендоры Артурской эскадры стреляли лучше японских, вышколенность которых стала «притчей во языцех» у военно-морских историков. Между прочим, количество выпущенных японцами в бою 28 июля снарядов превосходит даже Цусимское сражение 14 мая 1905 г. (более 5 000). Ни один наш корабль при этом не был потоплен!

Что же произошло после выхода из строя нашего флагмана?

Командир «Ретвизана» капитан 1-го ранга Щенснович, чтобы помочь эскадре восстановить боевой порядок, повернул на неприятеля с намерением таранить один из его кораблей. Вот как пишет об этом сам Щенснович:

«Один из следующих больших дымов, показавшийся на «Цесаревиче», вследствие разрыва на нём неприятельского снаряда, сопровождался полным поворотом «Цесаревича». Из этого поворота вполне ясно было видно намерение адмирала изменить курс, я последовал за адмиралом. Мой задний мателот «Победа», следуя в кильватер, тоже повернул. «Цесаревич», не останавливая циркуляции, продолжал ворочаться, шёл на пересечение нашей колонне. Когда я увидел, что «Пересвет» (корабль младшего флагмана контр-адмирала князя Ухтомского) сильно подбитый, без стеньг и без адмиральского флага, изменяет свой курс и поворачивает за «Победой», решил, что творится что-то неладное.

Следовало избрать какое-либо решение. Образовывалось скопление и, сознавая, что неприятельский снаряд, попавший в эту кучу, будет зловреден для кого-либо из нас, я громко произнёс: «Я в куче не буду, лево на борт» – и, не изменяя хода, лёг на курс SO 45. Следовал на сближение с неприятелем под углом 15 градусов к его курсу (SO 60). Казалось, что наша эскадра как бы остановилась на месте. «Ретвизан» удалялся от эскадры всё с той же скоростью 13 узлов. Ни один корабль эскадры не последовал за ним, и весь огонь неприятеля был сосредоточен на нашем броненосце.

Через некоторое время я заметил, что как будто нос «Ретвизана» опускается, что было причиной сильной прибыли воды в корабль. «Ретвизан» следовал против зыби и с каждым размахом килевой качки он принимал воду в лазаретное отделение. Отделение стало наполняться водой, почему задраили дверь переборки.

Решил использовать «Ретвизан» таранным ударом. Из всех орудий броненосца правого борта оставалось действующих только два 12-дюймовых в кормовой башне, два 6-дюймовых орудия и пять 75-мм пушек. Прочие были повреждены, частью от своих выстрелов. Как только эта идея созрела, объявил громко: «Иду таранить».

На сколько именно градусов положить руль, не успел произнести, как я был контужен горячим осколком снаряда, попавшим мне в живот. Осколок этот застрял в платье и был вынут при помощи лейтенанта Развозова, стоявшего тут же в боевой рубке, рядом со мной. Боль от контузии не дала мне возможности соображать, а потому, не рассчитывая на свои силы по управлению кораблём, я послал ординарца за старшим офицером. Прошёл довольно долгий промежуток времени, старшего офицера не было, и, не будучи в силах отдавать себе полный отчёт в действиях, повернул корабль обратно к эскадре. Неприятель повернул влево, остановил ход. Когда я подошёл к эскадре, то неприятель уже не стрелял».

Щенснович, явно будучи более сильным моряком, чем литератором, не упомянул о важнейшем моменте своего маневра – когда до противника осталось не более 17 кабельтовых, на «Микасе» поднялся черный столб дыма и окутал всю переднюю часть. Снаряд «Ретвизана» явно угодил в боезапас.

Замысел не удалось осуществить до конца, но маневр «Ретвизана» дал возможность командирам других русских кораблей выровнять строй. Однако у них не хватило решимости последовать за «Ретвизаном» и поддержать его атаку, тем более, что «Ретвизан» не поднял никакого сигнала.

Вот оно – командование эскадрой по-витгефтовски, а не по-макаровски. Героический рывок Щенсновича мог решительно укрепить Того в его решении немедленно выйти из боя. Все наши броненосцы не потеряли хода и сохранили главный калибр. Более того, если бы маневр «Ретвизана» был поддержан хотя бы одним из наших броненосцев – а «Пересвет», «Победа» или «Севастополь» вполне могли это сделать – то вражеский флагман почти наверняка пошел бы ко дну – ведь он уже не мог отвечать. Если молчит главный калибр, а активный борт вспомогательной артиллерии тоже не стреляет, то атака, подобная маневру «Ретвизана», смертельна. Тем более, что, отворачивая от неуправляемого «Цесаревича», «Пересвет» и «Севастополь» повернули в сторону противника. А так – не имея указаний с «Цесаревича», наши корабли не предприняли ничего, и японцы лихорадочно сосредоточили огонь всей артиллерии на «Ретвизане», который оказался ближе к японцам, чем к своим.

Щенсновичу пришлось отвернуть, чтобы самому не пойти ко дну, потому что японцы, поначалу давая сплошные перелеты, быстро пристрелялись и нанесли несколько серьезных повреждений в носовой части броненосца. А ведь «Ретвизан» накануне получил серьезную пробоину именно в носовой части, которая была за ночь заделана кое-как. Вода снова хлынула внутрь корабля, и продолжать атаку в одиночку уже не было возможности. «Ретвизан» отвернул назад. Реальнейшая возможность решительно изменить ход боя в нашу пользу была упущена.

Пока «Ретвизан» пытался таранить «Микасу», на мостике «Цесаревича» очнулся раненый артиллерийский офицер лейтенант Ненюков. В рубке, кроме убитых, никого не было. Ненюков встал к штурвалу, который оказался неисправным; попытка передать управление через центральный пост на нижний штурвал не привела ни к чему, – из центрального поста не отвечали. В это время в рубку пришел лейтенант Пилкин, которому Ненюков и сдал командование. Так как машинный телеграф не действовал, то Пилкину стоило больших усилий перевести управление в центральный пост. Вскоре командование принял раненый старший офицер корабля капитан 2-го ранга Шумов. Он приказал поднять сигнал по эскадре, что адмирал передает командование младшему флагману контр-адмиралу Ухтомскому.

Еще один «паркетный моряк», которого даже не смогли заставить вести себя похоже на настоящего! Что касается командования Ухтомского, то он как флагман повел себя куда хуже Витгефта и, кроме сигнала «следовать за мной» никаких мер по вступлению в командование эскадрой не принял. Сигнал же этот, поднятый на крыле верхнего мостика (на броненосце «Пересвет» в результате попаданий вражеских снарядов не было ни мачт, ни рей), почти никто не заметил.

В кильватер «Пересвету» встала одна «Победа», да и то потому, что «Пересвет» обошел ее с нужной стороны, где сигнал можно было видеть. Таким образом, хоть формально командование и было передано, но его никто не принял. Эскадра перестала существовать как организованная сила.

И это – в условиях, когда японские броненосцы уже не в состоянии вести бой, когда одним хорошим залпом можно отправить на дно вражеский флагман! Именно сейчас совершенно необходима была решительная атака, поскольку у противника почти не осталось сил продолжать бой.

Помните, что отметил Щенснович – когда «Ретвизан» вернулся к эскадре, японцы уже прекратили огонь! Ведь при всех повреждениях ни один из наших броненосцев не потерял боеспособности, как, например, все тот же «Микаса», не был на грани потопления, не понес невосполнимых потерь в людях.

То, что происходило дальше, очень похоже на Цусимское сражение, только не с таким печальным исходом. Несмотря на все заключения всех комиссий, развал эскадры после маневра «Ретвизана» остается самой большой загадкой боя 28 июля, а если учесть, что этот бой был кульминацией всей войны, то, значит, и всей кампании.

Наиболее вероятным объяснением этого может служить только сверхбездарное командование, настолько нарушившее взаимосвязь кораблей, что каждый стал полагаться исключительно на себя. А, как известно, применение принципа «спасайся, кто может» приводит чаще всего к тому, что спастись вообще никто не может. Выходит, выступление Витгефта на совещании 4 июля все восприняли в самом буквальном смысле. Результат: проиграли выигранное сражение, а с ним – и всю войну.

Апостериорные умники садо-мазохистского толка склонны поносить адмирала Того – он, дескать, не воспользовался развалом русской эскадры и не сумел пустить все наши броненосцы ко дну, как это впоследствии было сделано в Цусимском сражении.

Хочется снова призвать не выставлять Того дураком – все-таки мы имели дело с гроссмейстером. Того просто не мог ничего использовать. Если обратиться к последнему пункту резюме комиссии Дикова, то читаем: «Рассеяние эскадры на обратном пути ее из боя в Порт-Артур, окончательно решившее вопрос о владении морем не в нашу пользу, не вызывалось обстоятельствами».

Обстоятельства же были таковы, что главные силы Того вышли из боя и исчезли в северо-восточном направлении. Главный броненосный отряд японцев настолько сильно пострадал, что основной задачей Того стало стремление дотащить корабли до базы в Сасебо и не допустить, чтобы кто-нибудь из них отправился на дно. Кроме того, выпустив около 5000 снарядов, японские броненосцы почти израсходовали боезапас. Но при этом надлежащий приказ был отдан – японские миноносцы устремились в погоню за русской эскадрой.

Не правда ли, очень похоже на ситуацию, которая была несколько часов назад – наша эскадра уходила курсом на Корейский пролив, японцы ее нагоняли и навязывали бой. Но не хотели раньше времени идти на сближение, потому что мешало солнце. Витгефт вполне мог бросить в атаку миноносцы, но не сделал этого. Теперь уходят битые японцы, и опять солнце за нас – оно уже клонится к закату, и с запада атака миноносцев на них может быть очень и очень успешной. Ну, допустим, что не все миноносцы могут развить максимальную скорость. Но все равно – если шарахнуть по Того залпом хотя бы из десятка торпед, то хромая «Микаса» не сможет увернуться. У нее же ни одна башня не стреляет, ход черепаший и – главное – против солнца атак не отразишь. Того все это наверняка продумал и, уводя главные силы, бросил в атаку миноносцы – совершил упреждающий маневр.

Темнота еще не наступила – в это время года (конец июля) светлого времени еще оставалось не менее часа. Несмотря на то, что наши броненосцы были повреждены меньше японских и вполне могли пустить ко дну все японские миноносцы, японцы все же атакуют.

А где же наши миноносцы? Можно без труда настигнуть еле ползущие броненосцы Того и устроить им вполне веселую жизнь. Нет, и в действиях миноносцев нет никакой организации. Один миноносец в эскадренном бою – нуль, приманка для малокалиберных пушек. Восемь миноносцев, которые могут дать торпедный залп, – это возможность пустить на дно любой из вражьих броненосцев. Тем более, что наши миноносцы в бою практически не участвовали, а, значит, сохранили и мины, и всю маневренность. Где же они были, наши миноносцы с такими гордыми именами – «Выносливый», «Бесшумный», «Властный», «Грозовой», «Бойкий», «Бурный», «Беспощадный» и «Бесстрашный»? Они, как и броненосцы, расползлись по одному и действовали по принципу «спасайся, кто может», хотя сам Того в это время усиленно спасался именно от них. Нашей эскадры уже не существовало, хотя ни один корабль не был потоплен. Это ли не парадокс, вызванный сверхбездарным командованием?

А что происходило в это время в других местах сражения?

Отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Рейценштейна стремился, как мог, сохранять организованные действия и даже отдавать команды броненосцам, поскольку со стороны «Пересвета», на котором находился Ухтомский, никаких команд не поступало.

Рейценштейн, как следующий по старшинству после Ухтомского, фактически принял на себя командование эскадрой и поднял на мачте «Аскольда» сигнал: «Иду на прорыв, следуйте за мной!» «Новик» пристроился в кильватер «Аскольду», за ним потянулись «Диана» и «Паллада», но у них не было такого хода, каким шли «Аскольд» и «Новик». А замедлять ход было смерти подобно – японские крейсера, коих было не меньше десятка, окружали наши крейсера со всех сторон, а за ними виднелись десятка три миноносцев. Сгущалась темнота – наступало время для массированных минных атак.

Командир «Аскольда» Грамматчиков решил развить самый полный ход, чтобы за счет бурунов обезопасить крейсер от минных атак, и взял курс на юг. Успеть за ним смог только «Новик»; «Диана» и «Паллада» безнадежно отстали и присоединились к броненосцам, повернувшим обратно в Порт-Артур – все же крупный калибр мог защитить их от атак вражеских крейсеров. Крейсерский отряд распался, как распалась вся эскадра.

Наперерез «Аскольду» и «Новику» рванули ни много ни мало – 7 крейсеров, причем три из них – «Асама», «Якумо» и «Ниссин» – имели вооружение, пригодное для боя на уровне броненосцев («Якумо», как мы помним, только что вышел из боя главных сил).

«Аскольд» в 18.50 решительно вступил в бой против «Асамы», которая вырвалась вперед и на какое-то время оказалась с «Аскольдом» один на один. Все та же «Асама», которая, надо думать, еще не забыла, как хорошо ей досталось от «Варяга»! А ведь «Аскольд» был однотипным с «Варягом» крейсером, похожим на него как брат-близнец. Кто знает, может быть, командир «Асамы» Ясиро усиленно протирал глаза – уж не призрак ли «Варяга» перед ним? Сходство «Аскольда» с «Варягом» было тем более сильным, что «Аскольд», как мы знаем, потерял одну трубу. А с призраками, как известно, на море шутки плохи.

«Аскольд» открыл такой огонь, что на «Асаме» сразу вышла из строя носовая восьмидюймовая башня, вспыхнули сразу несколько пожаров, превратились в решето трубы, из-за чего «Асама» потеряла ход; в довершение всего залп аскольдовских шестидюймовок вывел из строя и кормовую восьмидюймовую башню. Японский крейсер заполыхал от носа до кормы, практически прекратил огонь и поспешно ударился в бега, сколько было хода – и это броненосная махина почти в 10 тысяч тонн водоизмещения, не выдержав атаки легкого бронепалубного «Аскольда» в 6200 тонн!

Громовое «Ура!» с «Аскольда» и «Новика» заглушило даже грохот орудий.

Скромная запись в судовом журнале «Аскольда» гласит: «японский крейсер увеличил ход и стал удаляться». Ничего похожего на хвастливые реляции японцев, у которых всегда скрываются свои потери и промахи (даже через много лет)!

Нет, «Асаме» решительно не везло с самого начала и до самого конца войны. Это при семидесяти-то орудиях и при помощи шести крейсеров так опозориться! Как Ясиро-сан, командир «Асамы», тут же не сделал себе харакири, непонятно. После встречи с «Аскольдом» «Асаме» пришлось ремонтироваться аж до самой Цусимы. Получается, что, хотя силу «Асамы» отмечали все аналитики (особенно английские, ведь крейсер-то был британской постройки), как во время войны, так и после, доказать эту силу она так ни разу и не смогла.

Кроме «Асамы», по «Аскольду» сосредоточили огонь два броненосных крейсера, вышедшие из боя главных сил – «Якумо» и «Ниссин». Вместе с ними старались накрыть «Аскольд» и все крейсера 5-го и 6-го отрядов. Сухие строчки донесений описывают такую ситуацию все тем же: «корабль взят в два огня», т. е. наш крейсер отвечал, ведя бой на оба борта. Но в данном случае ничего похожего на «два огня» не было, потому что «Аскольд» стрелял из всех орудий, в том числе с носа и кормы. Он попал во все двадцать два огня! Десятки снарядов падали вокруг крейсера, вздымая высокие столбы воды и обдавая его градом осколков.

Как же ему удалось уцелеть в этом аду? Объяснение только одно – сочетание высокой скорости, маневренности и меткости ответного огня. «Аскольд» более чем убедительно подтверждал репутацию лучшего крейсера артурской эскадры!

Время от времени корпус его вздрагивал от попаданий – чудес все-таки не бывает, хотя героизм делает их почти возможными. Сотрясение при этом было так велико, что у манометров отскакивали стрелки, лопались электрические лампочки. В боевую рубку поступали доклады о пробоинах – поступает вода в левую кормовую машинную кладовую и в правую угольную яму второй кочегарки. Внизу шла самоотверженная борьба с водой, а наверху комендоры развили максимальный темп стрельбы. Ни на одних испытаниях такой скорострельности «Аскольд» не показывал!

То там, то здесь вспыхивали пожары. Комендорам приходилось бросаться тушить их, но темп стрельбы от этого не падал – кто-нибудь непременно оказывался у орудий и продолжал огонь.

Все чаще на верхнюю палубу требовались санитары с носилками. Раненых с большим трудом спускали в перевязочные пункты под броневой палубой в помещении подводных минных аппаратов. В условиях страшной жары и тесноты врачи Чернышев и Гладкий делали все возможное, чтобы облегчить страдания людей.

В самый критический момент, когда «Якумо» преграждал путь и несколько японских крейсеров сосредоточили огонь на «Аскольде», машины корабля дали 132 оборота, то есть больше, чем на приемных испытаниях. Механики тоже были героями!

Броненосный крейсер «Якумо» был ближе других и представлял собой наибольшую опасность. Рейценштейн приказал держать курс прямо на него, имея в виду возможность проведения минной атаки. Минные аппараты были заряжены еще с утра, но стрелять минами не пришлось. На «Якумо» вспыхнул пожар, и тот, подобно битой «Асаме», поспешил ретироваться. «Аскольд» и «Новик» пронеслись буквально за его кормой.

Поврежденный «Якумо» отстал, «Ниссин» – тоже, но оставались еще легкие крейсера, которые, видя погром тяжелых «утюгов», бросились врассыпную. Замешкался один «Сума», бывший, как мы помним, обидчиком нашего героического «Стерегущего».

Возмездие не замедлило свершиться – от огня «Аскольда» «Сума» тоже, как и «Асама» с «Якумо», заполыхал сплошным костром и, даже не пытаясь отстреливаться, кинулся прятаться за другие корабли. Дескать, вперед, ребята, смелее в бой, я встану грудью за твоей спиной.

Но и после этого путь еще не был свободен – «из-за спины» крейсеров вылетели четыре миноносца и ринулись в атаку на «Аскольд» и «Новик».

Миноносцы шли справа, с носовых курсовых углов. Расстояние до них стремительно сокращалось, и Рейценштейн не сразу понял, что хочет делать Грамматчиков – никаких противоминных маневров он не предпринимал, а скомандовал в машину: «Прибавить оборотов!», хотя крейсер и так шел полным ходом. Более того, он не только не пытался уклоняться от мин, но, наоборот, переложил руль на курс навстречу миноносцам.

«Что вы хотите делать?» – спросил ошеломленный Рейценштейн. «Таранить!» – бросил Грамматчиков.

Четыре выпущенных торпеды прошли мимо. Японцы не сразу поняли, что происходит, а когда поняли, было поздно – полным ходом крейсер врезался в головной миноносец, японец разломился пополам, выпустил облако пара из котла и исчез с поверхности моря. Не давая опомниться, «Аскольд» почти в упор, прямой наводкой, дал залп по второму миноносцу, отчего японцу снесло весь нос, он сразу же зарылся в воду, мелькнул бешено крутящимися винтами и тоже исчез.

В вахтенном журнале в 19.00 записано: «Потопили неприятельский миноносец, продолжая усиленный огонь по крейсерам, бывшим по носу и на левом крамболе».

Наступавшая темнота не позволяла с полной определенностью утверждать, сколько миноносцев потоплено, поэтому и здесь, как и про броненосные крейсера, написано скромно, тем более, что более серьезные противники – крейсера – никуда не делись, бой продолжался.

Японцы же ни словом не упомянули о потопленных миноносцах, почему современные горе-аналитики и пишут: «Впоследствии выяснилось, что японские миноносцы потерь не имели». «Выяснилось» – это значит, что сами японцы об этом не написали.

А собственно, почему мы должны верить японцам, а не вахтенному журналу «Аскольда», тем более, что факты японского вранья торчат из каждой строчки пресловутого официального «Описания действий на море в эру Мэйдзи»?

Повторяется информ-маразм вокруг боя «Варяга» – Доценки и Широкорады, а за ними и вся куча юных «аналитиков», высовывающихся на форумы в Интернете, изображают Руднева и всю команду «Варяга» эдакими недоумками, не умевшими вести бой. И все потому, что японцы написали все в том же многотомном собрании вранья, что их корабли не имели повреждений. То, что после боя при Чемульпо сразу три крейсера – «Асама», «Нанива» и «Чиода» – отправились на ремонт, конечно, не в счет. Потопленный миноносец тоже не в счет. Это все не комендоры «Варяга» и «Корейца» старались, это крейсера сами повредились – один на кита налетел, в другом башню почему-то заклинило, третий убегался, бедняга, с рейда и обратно, а миноносец, болезный, сам по себе взял да и затонул. А японцы этого даже и не заметили и продолжали числить все восемь миноносцев в строю!

И это считается серьезными исследованиями русско-японской войны!

Но вернемся к 28 июля. В 19.40 в вахтенном журнале «Аскольда» появилась запись: «Прорвались сквозь неприятельские крейсера».

Перестрелка еще продолжалась до 20.20, затем огонь прекратился – сгущавшиеся сумерки мешали наводить орудия. Японские крейсера один за другим исчезали из видимости – все они не могли тягаться в скорости с «Новиком» и «Аскольдом». Но все же для такого крейсера, как «Новик», даже одно попадание – смерти подобно. «Новик» стал постепенно отставать, получив две пробоины ниже ватерлинии и повреждения всех трех труб. Ход корабля уменьшился до 16–17 узлов. В 1.30 контакт «Новика» с «Аскольдом» был потерян.

«Аскольд», не потеряв ни узла из своих 20, ушел на юг. На рассвете 29 июля выяснилось, что три японских крейсера («Акаси», «Идзуми», «Акицусима») продолжают преследовать «Аскольд», но, не выдержав единоборства с машинами русского крейсера, они через пару часов скрылись за горизонтом.

Наконец-то у аскольдовцев появилась возможность осмотреться и подсчитать потери.

Оказалось, что при прорыве потери в людях и полученные повреждения более серьезны, чем предполагалось ночью. В бою было убито и ранено 59 человек (больше половины верхней команды), из 12 орудий главного калибра вести огонь могли только пять. Все приборы управления огнем вышли из строя. Корабль получил четыре подводных пробоины, через которые поступала вода – к утру «Аскольд» набрал ее около 100 т. Печальную картину представляли собой трубы крейсера, изяществом которых он так выделялся из других кораблей. 1-я, самая тонкая, была перебита 12-дюймовым снарядом еще в дневном бою, так что ее остатки держались непонятно на чем. 2-я, 3-я, 4-я трубы во многих местах были пробиты крупными осколками и превратились в форменное решето. 5-я труба стала короче на треть. Самое поразительное, что при всех этих повреждениях крейсер продолжал держать хороший ход – не менее 15 узлов.

Нисколько не умаляя подвига моряков «Варяга» и «Корейца», хочется задать вопрос: а что, разве прорыв «Аскольда», в котором ему пришлось выдержать бой с несравненно более сильным противником, был менее героическим?

Приняв доклады о состоянии корабля, Рейценштейн убедился, что «Аскольд» не сможет с боем прорываться через Корейский пролив. Опасно было и просто плавание в свежую погоду в океане. Поэтому было принято решение зайти в Шанхай, исправить наиболее существенные повреждения, пополнить запасы и затем попытаться прорваться во Владивосток вокруг Японии.

В полдень 30 июля 1904 года «Аскольд» стал на якорь в устье реки Вузунг. Через несколько дней Рейценштейн получил приказ из Петербурга разоружить корабль.

Собственно говоря, выбора не было: ремонт еще только близился к завершению, а у Шанхая уже появилась эскадра контр-адмирала Уриу в составе броненосного крейсера «Токива», двух бронепалубных крейсеров и двух миноносцев.

(Между прочим, «Токива» остался единственным из броненосных кораблей Того, способным в этот момент к решительным действиям; остальные заторчали на ремонте после боев 28 июля и 1 августа. В японском талмуде и об этом – ни слова, будто все повреждения исправлялись сами собой и мгновенно).

11 августа «Аскольд» и пришедший вскоре за ним миноносец «Грозовой» спустили флаги. Лучший крейсер 1 ранга артурской эскадры прекратил свое участие в войне против японцев.

Вернемся, однако, к 28 июля.

«Новик», потеряв контакт с «Аскольдом», остался один. Темнота выручила его, и от вражеских крейсеров он оторвался, но, несмотря на все усилия, прежней скорости восстановить не смог.

Пробоины к утру удалось заделать, но корабль потерял свое главное боевое качество – быстроходность.

Сказалось постоянное пребывание в боевой готовности – с самого начала войны не было ни одного профилактического ремонта. «Новик» участвовал в боевых выходах почти ежедневно, сопровождая миноносцы, канонерки, минные транспорты. Постоянно проходя через минные поля, «Новик» прослыл счастливым кораблем. Но счастье-то приходит, как водится, к тем, кто не боится идти ему навстречу. Вспоминаем Суворова: «Раз счастье, два счастье – помилуй бог, надобно и умение!». Японские миноносцы, пытавшиеся поначалу охотиться за «Новиком», потом при появлении его в видимости бросались врассыпную – в искусстве маневрирования, скорости хода и калибре орудий наш крейсер существенно их превосходил. Во время одного из выходов от «Новика» ретировались ни много ни мало 17 (!) вражеских миноносцев. От одного-единственного нашего легчайшего крейсера!

Но 28 июля счастье от «Новика» отвернулось. Форсаж машин при прорыве «надорвал дыхание», к тому же в пылу сражения была повреждена цистерна с пресной водой для питания котлов. Пришлось пользоваться забортной водой, из-за чего в котлах стало резко падать давление.

Еще одна бессонная ночь в дрейфе. Лихорадочная работа по починке машины. Все, от командира Шульца до каждого матроса, понимали, что главное – это скорость хода. К утру 30 июля машину починили, хотя это казалось невозможным, и корабль пришел в Циндао.

Там же уже стоял сильно поврежденный «Цесаревич» – единственный из наших броненосцев, который-таки прорвался из Порт-Артура. На броненосце не было ни командира, ни старшего офицера, ни контр-адмирала Матусевича, которых свезли в госпиталь – все были в прошедшем бою тяжело ранены и контужены. Шульц так и не смог ни с кем посоветоваться, как быть дальше. Он принял решение – идти во Владивосток вокруг Японии, не выбирая кратчайшего пути, т. е. ни в коем случае не соваться в Корейский пролив.

Путь вокруг Японии занял около недели. За это время команда, почти без всяких указаний со стороны командира, приводила корабль в порядок. Залатали дыры в трубах, заделали полученные в бою пробоины, привели в полную боевую готовность все вооружение. «Новик» засверкал, как на параде.

Как же любили свой корабль моряки – словно и не было страшной опасности принять бой в одиночку против заведомо превосходных сил противника! Только беспокоило состояние машин – сказалось засорение всей системы при засосе забортной воды. Корабль катастрофически замедлил ход и расходовал почти вдвое больше угля, чем по норме.

Механик умолял Шульца приткнуться где-нибудь на ночь, чтобы застопорить машины и постараться провести необходимую профилактику. Командир не согласился – где притыкаться-то, берега везде японские! Он предложил сбавить ход до 10 узлов, идти на двух машинах, а третью в это время ремонтировать.

«Новик», пусть и смешным для себя десятиузловым ходом, продолжал упорно идти на север. Перерасход угля держал за горло.

Несмотря на то, что Японию уже обогнули, цель пока что ближе не стала – необходимо проникнуть через проливы Курильских островов, а там везде японцы. Шульц решил зайти на Сахалин, чтобы заправиться углем.

Старший офицер Казимир Порембский возражал: к Сахалину идти слишком опасно, лучше, воспользовавшись туманом, который здесь не в диковинку, проскользнуть Сангарским проливом между Хонсю и Хоккайдо и взять курс прямо на Владивосток. Похоже, Порембский лучше Шульца изучил итоги походов владивостокских крейсеров!

Шульц не согласился. Пожалуй, это решение оказалось роковым. Во-первых, по дороге попался английский пароход «Кельтик», который очень даже мог сообщить о встрече японцам (позже выяснилось, что он именно так и сделал – и почему только Шульц пожалел на него торпеду?), во-вторых, крейсер заметили с маяка на острове Кунашир и здесь уж точно сообщили о его появлении по телеграфу в Японию. Шульц и здесь не внял предложению Порембского расстрелять маяк в упор – дескать, некогда пристреливаться, да и все равно успеют сообщить. Надежда проскочить незамеченными пропала.

В довершение напастей в Корсакове оказалось ничего не готово к приему крейсера, пришлось устраивать погрузку подручными средствами, вплоть до перетаскивания угля ведрами (даже корзин, и тех не нашлось!). Время – драгоценное время – и тут было потеряно, погрузка угля не закончена, а радиотелеграфист доложил, что в эфире слышны переговоры нескольких судов – к Сахалину приближались вражеские корабли.

На горизонте показался первый японец.

«На «Нийтаку» похож» – доложил старший сигнальщик. «Нам он не страшен, через полчаса будет под водой!» – с чего бы это Шульц стал так самоуверен, может быть, просто отвык от японцев за десять дней плавания? Японец приблизился, и оказалось, что это вовсе не потрепанная в боях «Нийтака», а однотипная с ней новенькая «Цусима», бывшая во всеоружии. Тем не менее «Новик» решительно пошел в бой, выдав машинам последний 20-узловый форсаж и несмотря на подавляющее преимущество врага в артиллерии – не только в количестве пушек, но и в калибре. «Цусима» имела шестидюймовки, а «Новик» – только 120-миллиметровки. Вес бортового залпа «Цусимы» превышал залп «Новика» почти в 3 раза (210 кг против 88 кг). К тому же нельзя забывать про «шимозность» японских снарядов и «болванкообразность» наших!

Однако моряки чудо-корабля, прослывшего за долгую оборону Порт-Артура «везучим», привыкшего не бояться ни мин, ни крупнокалиберных снарядов, шли в этот свой последний бой как на праздник. Жаль, не было с ними ни Эссена, ни Макарова, как в тот памятный выход на помощь «Стерегущему», где «Новик» с «Баяном» оказались против всей армады Того. Но очень возможно, что и Николай Оттович, и Степан Осипович одобрили бы беззаветное мужество команды «Новика» – любимца всей эскадры.

Бой был скоротечным – за 45 минут «Новик» получил 10 попаданий и множество повреждений, в том числе три подводные пробоины. Но в пылу боя вся команда стремилась не латать свои дыры, а нанести как можно больший урон противнику. Наверно, за всю войну комендоры «Новика» никогда не стреляли с таким азартом.

Когда «Новик» развернулся на контркурсах с «Цусимой», оказалось, что и противник в весьма плачевном виде – все три трубы исковерканы, фок-мачта снесена, управления практически нет, крейсер мучительно рыскает на курсе. Японцы прекратили стрельбу и пустились наутек. «Новик» продолжал огонь, причем комендоры сами упрашивали старшего артиллерийского офицера А.П. Штера: «Ваш-бродь, дозвольте еще разок по японцу садануть, в самого ихнего командира попадем!».

Удачный выстрел вдогонку пришелся в самую середину корпуса «Цусимы», громыхнул сильный взрыв и рухнула труба. Японский крейсер получил заметный крен на левый борт.

«Ур-р-а-а!» – разнеслось по нашему крейсеру, и прекратившаяся было стрельба разгорелась с новой силой. Японцы поспешили развернуться к «Новику» кормой и прибавили ходу.

«Полный вперед!» – скомандовал Шульц, уже представляя, как он пустит «Цусиму» на дно.

Но! Крейсер отказался, как всегда ранее бывало, прыгнуть вперед. Последний форсаж окончательно сбил когда-то неуемное дыхание. Пар сел в котлах, холодильники стали резко перегреваться, и догнать проклятую «Цусиму» не было никакой возможности.

Пришлось взять курс обратно на Корсаков. Порембский быстро осмотрел повреждения и пришел на мостик с докладом: три подводные пробоины, затоплено рулевое отделение, корма села на три с лишним фута, вода продолжает прибывать, затоплена кают-компания и офицерские каюты. Половина котлов бездействует.

Выслушав доклад Порембского, Шульц заявил: «Ввиду тяжелых повреждений я решил взорвать крейсер».

Порембский изумился: «Как? Впереди у нас целая ночь! За это время мы справимся с главнейшими повреждениями!».

Шульц указал на горизонт: «Видите прожектора? Нас ищут! Возможности исправлять повреждения нет! Свозить команду на берег!».

Радиотелеграфист доложил: «Слышу переговоры по крайней мере двух кораблей!».

Это битая «Цусима» усиленно призывала на помощь. Утирая сопли, она жаловалась «Читосе». Оба крейсера, как потом самодовольно описали японцы в своих реляциях, были посланы Камимурой на перехват «Новика» по сообщению с «Кельтика», подтвержденному с кунаширского маяка. Благородство Шульца (хотя его скорее следовало бы обозвать бестолковостью) вылезло боком. Пусти «Новик» на дно проклятый «Кельтик» и преврати маяк в груду развалин – и адмирал Кикимора нипочем не успел бы его перехватить.

Перспектива боя с «Читосе» совсем ничего не сулила – вооруженный уже не шестидюймовками, как «Цусима», а восьмидюймовками, он мог расстреливать потерявший ход «Новик» с дальней дистанции, не опасаясь получить ни одного попадания в ответ. Однако Порембский-то имел в виду, что второму кораблю японцев еще надо, во-первых, подойти, во-вторых, обнаружить «Новик» в темноте. Поэтому он и пытался возражать своему командиру. Но – приказ есть приказ!

«Шлюпки на воду!» – скомандовал Шульц.

Матросы угрюмо сгрудились на палубе. Из толпы вышел боцман Кащенко. «Ваш-бродь, дозвольте мне умереть на «Новике». Я с самого спуска на воду служу на нем!»

В толпе матросов поднялись крики: «В бой! Лучше умереть, чем топить наш «Новик»! Долой командира! Небось Эссен никогда бы этого не подумал!»

На мостике произошло замешательство.

Вода продолжала прибывать. Шульц фактически передал командование Порембскому, который приказал спускать все уцелевшие шлюпки на воду. Взрывать корабль не понадобилось – он сам неуклонно погружался. Хотя прожекторов на горизонте больше не показывалось, заделать пробоины уже не было никакой возможности – потеря времени и здесь оказалась роковой. К полуночи команда вся ушла на берег, а самый быстроходный и самый изящный в мире крейсер затонул на глубине не более 10 метров, оставшись над водой своими трубами, мачтой, шлюпбалками и полубаком.

А все-таки – тысячу раз прав был Степан Осипович Макаров, говоря, что сражения выигрываются людьми, а не кораблями! Только утром подошел второй японский крейсер – «Читосе» – и открыл огонь по остову «Новика», выступающему из воды. При этом японцы не решились подойти ближе, чем на 40–45 кабельтовых, и расстреливали то, что осталось от «Новика», как неподвижную мишень, в течение часа. Кровавые сопли «Цусимы» сильно напугали ее более мощного подельника! Хотя даже и слепому было видно, что ни одного выстрела в ответ не последовало и никаких признаков жизни на нашем корабле нет, «доблестный» «Читосе» так и не решился еще приблизиться, а перенес после этого огонь на сушу, подвергнув бомбардировке Корсаковский пост и сам город. Были разрушены церковь и несколько домов. После этой «достойной акции» около полудня «Читосе» удалился. По пути к нему присоединилась, все так же кособоча и вихляясь, битая «Цусима», и оба крейсера направились в сторону Сангарского пролива.

А «Новик», даже погибший, продолжал службу – его 120-миллиметровки были позднее свезены на берег и стреляли по японскому десанту летом 1905 года, что совершенно ошарашило японцев. Ведь они вроде бы точно знали, что Сахалин к обороне не готов.

Вернувшиеся в Порт-Артур посчитали, что все, кого они недосчитались, погибли (а недоставало «Цесаревича», «Аскольда», «Дианы», «Новика» и пяти миноносцев – «Бурный», «Бесстрашный», «Беспощадный», «Бесшумный» и «Грозовой».) На самом деле потерей явился только «Новик», да и тот затонул вследствие повреждений, полученных вовсе не в бою 28 июля, а в дуэли с «Цусимой» 7 августа.

Комиссия Дикова отрицательно оценила действия Рейценштейна и Грамматчикова: «Относительно мнения контр-адмирала Рейценштейна о необходимости прорвать линию неприятельских судов и, увлекши за собою погоню, очистить путь для броненосцев, Комиссия полагает, что легкий бронепалубный крейсер «Аскольд» не должен был пробивать путь для броненосцев, которые, если бы это нашел нужным командующий эскадрой, могли гораздо успешнее сами проложить себе путь через линию неприятельских крейсеров. Совершив же прорыв только для себя и для крейсера «Новик», «Аскольд» вместе с тем получил настолько серьезные повреждения, что сам уже не был в состоянии воспользоваться прорывом и дойти до Владивостока, а принужден был зайти для исправлений в Шанхай, где затем был разоружен. Таким образом, результатом прорыва явилось разоружение крейсера в нейтральном порту».

Действия командира крейсера «Новик» М.Ф. Шульца не нашли специального отражения в решениях Комиссии.

Похоже, Комиссия так и не пришла к определенному выводу – то ли наградить его за отвагу в бою против сильнейшего противника, то ли наказать за легкомыслие и потерю корабля. Минусом против Шульца смотрится его явное пренебрежение к людям в отношениях с командой (а на «Новике» был редкостно сплоченный и обожающий свой корабль экипаж), плюсом – то, что после затопления корабля никто из команды не только не погиб, но и не попал в плен к японцам. В общем, на Шульца, по всей видимости, просто махнули рукой.

Сам Шульц, впрочем, рукой на себя вовсе не махал – во Владивостоке он вошел в состав адмиральского совета, пользовался доверием Скрыдлова, Безобразова и Иессена, впоследствии дослужился до контр-адмирала и командовал Сибирской флотилией.

Но чудо-корабль, каким был крейсер «Новик», остался в памяти навсегда. Добравшиеся до Владивостока моряки с «Новика» гордились своей службой на нем не меньше, чем моряки легендарного «Варяга». Кстати, японцы после войны и его подняли, отремонтировали и включили в состав своего флота в качестве учебного судна. Но – это был уже совсем не тот корабль.

А гордое имя «Новик» унаследовал позднее лучший в мире эскадренный миноносец, по типу которого были построены более 30 кораблей, с честью прошедших две мировые войны.

Особенную славу завоевали они на Северном флоте во время Великой Отечественной, в составе полярных конвоев. Независимо от названия корабля, моряки ласково называли все эти эсминцы «новиками», хотя на море была уже другая эпоха и другая война. А как они несли службу, лучше всего пояснил более опытный американский моряк другому, идущему в свой первый рейс вокруг Скандинавии (в несколько вольной интерпретации В. Пикуля):

«Хриплый Дик, уже прошедший однажды с караваном до России, был настроен, не в пример другим, весьма оптимистично:

– Русские очень внимательно несут службу. Как только их эсминцы зажмут нас в свой ордер, ты можешь играть на банджо сколько тебе влезет… Немцы уже не проскочат!

– У них здесь разве большой флот? – спросил Брэнгвин.

– Да нет…флот как раз маленький.

– Как же они умудряются проводить нас без потерь?

Хриплый Дик сплюнул на ветер, чтобы плевок отнесло за борт, и поддернул спадающие штаны.

– А черт их там разберет, этих русских, – сказал он, почесав спину о пиллерс. – Я и сам не знаю, как они это делают. Но у них, поверь мне, это здорово получается…»

Так что славное имя, которое наш самый быстроходный в мире крейсер получил сообразно названию бухты близ Владивостока и которое благодаря его геройской службе в русско-японской войне стало в нашем флоте легендарным, размножилось и еще больше прославилось на весь мир. Родоначальник знаменитой серии эсминцев, детище великого кораблестроителя А.Н. Крылова, совершил под своим первым именем – «Новик» – ряд подвигов в Первой мировой, затем, уже будучи в составе советского Балтийского флота под именем «Яков Свердлов», геройски погиб в Великую Отечественную.

Это произошло во время Таллинского перехода 1941 г. Эсминец, следуя в охранении главных сил, принял на себя плавающую мину, которую несло на флагманский корабль – крейсер «Киров». Вот как описал этот эпизод командир корабля А.М. Спиридонов:

«В 20 ч. 30 мин. «Киров» затралил правым параваном мину, но ее стало заносить к борту. Катастрофу удалось предотвратить, крейсер застопорил ход, трос паравана быстро обрубили…в 20 ч 36 мин сзади мостика «Якова Свердлова» поднялся огромный столб пламени, пара и дыма. Все стоящие на мостике были сбиты с ног, часть вылетела за борт. Я упал лицом на телеграф, поставив последний на «Стоп», и на мгновение потерял сознание… Придя в себя и оглянувшись на корму, я увидел, что последняя оторвалась от носа (взрыв пришелся в районе первого торпедного аппарата). Нос корабля быстро погружался в воду. Корма переворачивалась и также поднималась вверх. Через 3–4 мин то, что раньше называлось мостиком, пошло к воде; я скомандовал оставшейся на носу команде (10–15 человек) идти в воду, что и было выполнено».

«Матросы, старшины и офицеры мужественно держали себя в воде, – вспоминал вахтенный офицер Н.К. Гордымов. – Глубинные бомбы, погружавшиеся в воду (предварительно подготовленные для атаки подводной лодки), начали взрываться, оказывая сильнейший гидравлический удар на людей… В живых осталось немного… Оказал нам помощь «морской охотник» и доставил в Кронштадт».

Так закончил свою долгую боевую жизнь достойный наследник славы чудо-крейсера эскадренный миноносец «Новик».

Кто знает – может быть, при этом его командир А.М. Спиридонов и вспоминал последний бой своего «крестного отца» – крейсера «Новик»?

Для подведения итогов сражения 28 июля все же потребуется немного арифметики. Именно для того, чтобы стало ясно: фактические итоги вовсе из нее не следовали.

В бою с японцами 28 июля моряки эскадры нанесли противнику весьма чувствительные потери в людях и повредили многие из его кораблей, которые пострадали значительно больше русских. «Микаса» понес вдвое большие потери в людях, чем «Цесаревич»: на японском броненосце было 32 убитых и 82 раненых; на русском флагманском броненосце потери составили 54 человека, из них убитыми 12. Во время боя на «Микасе» наблюдалось несколько пожаров. В первом бою он получил попадание в спардек двумя тяжелыми снарядами, осколками была насквозь пронизана грот-мачта, убито 12 человек и пять ранено. Во втором бою в него попало несколько снарядов, один из которых, разорвавшись у кормовой башни, разбил 12-дюймовое орудие и ранил 18 человек. Другими снарядами на переднем мостике броненосца было убито семь человек и ранено 16. К концу сражения обе 12-дюймовые башни корабля не стреляли и не поворачивались, огонь вела только одна 6-дюймовая пушка. Вражеский флагман имел настолько жалкий вид и так долго (до самой сдачи Порт-Артура) не появлялся в видимости, что по нашему флоту распространился слух: «Микаса» вообще потоплен. Во всяком случае, когда в Цусимском сражении его опять увидели во главе эскадры, то были изумлены: «Микаса»? Так ведь он же потоплен!»

Тяжело пострадал не только «Микаса», но и другие неприятельские корабли. Крупнокалиберный снаряд, попавший в броненосец «Асахи», пробил его борт под ватерлинией около кормы и произвел сильные повреждения внутри корабля; осколками были убиты старший артиллерийский офицер и несколько матросов. В броненосный крейсер «Касуга» попало три крупных снаряда, причинивших много разрушений. Сильно пострадал броненосный крейсер «Ниссин», который вел дуэль в основном с «Пересветом» – на корабле было 16 убитых и 31 раненый. Броненосец «Чин-иен» получил попадание двумя снарядами, хотя в бою главных сил не участвовал. На крейсере «Якумо» было убито 22 человека; один из снарядов проник внутрь корабля и, разорвавшись там, произвел большие разрушения. Общие потери в людях, обозначенные японцами, составили 259 человек.

Подчеркнем, что перечисленные сведения о потерях и повреждениях броненосных сил Того взяты из японских источников, где степень вранья в сторону уменьшения очень велика.

Отсюда следует, что применение бронебойных, а не фугасных, снарядов может и должно быть более эффективным при меткой стрельбе. Если бы наши снаряды были начинены не пироксилином, а той же «шимозой», пусть в таком же количестве, как пироксилин, то и «Микаса», и «Асахи», и «Якумо» (да и «Касуга», пожалуй) были бы потоплены. А если бы они были еще и оснащены «макаровскими колпаками»?

Эх, госпожа история, не терпящая сослагательного наклонения и идущая на поводу у дураков и жуликов…

Японские миноносцы тоже значительно пострадали. По японским данным, «в истребитель «Асагири» попало два крупнокалиберных снаряда; был подбит истребитель «Мурасаме»; миноносцы «№ 46» и «№ 40» были повреждены: первый в результате столкновения, второй – от попадания снаряда. Миноносец «№ 38» потерял управление и ход от попадания в него торпеды».

Потери японских миноносцев явно представляются заниженными. Только «Аскольд» и «Новик» не повредили, а потопили минимум 2 миноносца; от попадания торпеды миноносец не в состоянии удержаться на воде, разве что торпеда не взорвется – но об этом речь как будто не идет.

Между прочим, ни в одном из российских источников не сообщается о торпедных атаках с нашей стороны в ходе боя 28 июля. Кто же всадил тогда торпеду в японский миноносец, да еще так, что он остался на плаву? Уж не сами ли японцы?

Кроме того, при отражении ночных атак были потоплены несколько японских миноносцев – но ни об одном из них японцы не вспоминают. Вражьего вранья, в общем, хватает, даже с большим избытком.

Японский офицер лейтенант Сакура, участник сражения, впоследствии писал в газете «Кайгун-Дзошши»: «В этом генеральном бою, если можно так назвать его, наши суда пострадаливесьма серьезно: не было ни одного, которое не имело бы пробоины, а следствием их – и крена».

Но это – сведения неофициальные. Кто знает, может быть, Сакура-сан поплатился за свою болтливость.

Русские корабли и особенно броненосцы тоже имели серьезные повреждения. На «Цесаревиче», как и на «Микасе», вышли из строя обе башни главного калибра, все шлюпки на корабле были разбиты, перебита фок-мачта, в корпусе броненосца оказалось много пробоин и т. д. Броненосец «Ретвизан» во время боя получил 21 попадание, на нем были выведены из строя 14 орудий и большинство прожекторов. Броненосец «Победа» имел несколько пробоин, причем одну ниже ватерлинии, на корабле временно выходили из строя три 6-дюймовых, одно 10-дюймовое и много мелкокалиберных орудий. Особенно сильно пострадала артиллерия броненосца «Пересвет»: была выведена из строя 10-дюймовая башня (уже после боя, в результате отчаянной ночной атаки японского миноносца, который проскользнул прямо под бортом «Пересвета» и выстрелил в упор из трехдюймовки, заклинив в итоге кормовую башню главного калибра), повреждено несколько 6-дюймовых и девять 75-миллиметровых орудий правого борта. В подробном отчете о результатах боя В.Н. Черкасов перечисляет 38 пробоин как в надводной, так и в подводной частях корабля. Пострадали в разной степени и другие русские корабли. Но все это были исправимые повреждения.

Потери артиллерии на русских броненосцах по существу были незначительными, особенно главных калибров. Из 23 орудий главного калибра (12 и 10 дюймов) вышло окончательно из строя к концу боя всего четыре, т. е. 17 %, а из 66 6-дюймовых вышло из строя 11, или тоже 17 %.

Если принять во внимание, что на кораблях не ощущалось недостатка в снарядах, корабли оставались на плаву и не потеряли хода, потери в людском составе были относительно невелики (потери убитыми составили 66 человек), то следует сделать вывод, что русская броненосная эскадра могла с успехом продолжать сражение с неприятелем, материальные и людские потери которого были более существенны.

Значит, материальное состояние кораблей и их вооружение не были причиной неудачного окончания боя. Этой причиной явилось отсутствие настоящего командующего и дезорганизация на эскадре, происшедшая после гибели Витгефта, особенно усилившаяся в результате аварии на броненосце «Цесаревич».

«В бою 28 июля 2 часа адмиралу Витгефту судьба давала в руки победу, но он упорно лез во Владивосток, тщательно избегая боя… вместо победы дал родине «нерешительное дело», – так пишет участник сражения, капитан 2 ранга С.И. Лутонин.

Младший флагман контр-адмирал Ухтомский, как и Витгефт, не верил в благополучный исход прорыва во Владивосток и, оказавшись в роли командующего эскадрой, не смог взять в свои руки управление ею и продолжить протекавший до этого более или менее благоприятно для русских бой.

Несоответствие наших адмиралов посту командующего эскадрой становится особенно досадным, если внимательно разобрать ошибки японских сил. У «гроссмейстера» Того их в этом бою было достаточно. Мы уже отмечали их по ходу дела. Для подведения итога целесообразно их перечислить:

1. Крайняя непоследовательность действий в начальной фазе сражения (от «заманю» до «не пущу»), стойкий схематизм боевого маневрирования (стремление сделать все, «как в учебнике», т. е. либо охват головы или хвоста противника, либо хрестоматийный бой на параллельных курсах).

2. Неумение удержать выгодную позицию (начало боя показало более высокую дальнобойность японских орудий, кроме того, за Того был «солнечный фактор». Ни то, ни другое Того сохранить не смог – сблизился на дистанцию действительного огня наших орудий, принял бой на контркурсах и «свалился» за корму нашей эскадре).

3. Потеря огневого контакта с русской эскадрой в середине боя (это для «гроссмейстера», вознамерившегося учинить нам полный разгром, совершенно недопустимо, тем более, что у японцев было значительное преимущество в эскадренном ходе).

4. Долгое время принятия очередного решения (свидетельство того, что «гроссмейстер» имел недостаточно «домашних заготовок» и плохо думал «за доской»).

5. Несогласованность действий броненосного отряда и крейсеров (особенно в бою на контркурсах, когда 2 японских отряда оказались на одной стороне русской эскадры), а также главных сил и миноносцев. Имея в распоряжении почти 50 миноносцев, ничего не сделать их силами – это надо уметь!

6. Растерянность на завершающей стадии сражения – выход из боя броненосных сил, плохое ведение боя крейсерами (это при троекратном-то превосходстве крейсерских сил!), потеря огневого и визуального контакта как с нашими кораблями, так и между собой (можно, конечно, все свалить на темноту и на неисправности, но, зная привычки японского командования и близость баз к театру военных действий, можно с уверенностью сказать, что неисправных кораблей Того в море не выводил).

А в пресловутом официальном «описании военных действий в эру Мэйдзи» так и пестрит: «Сума» потерял ход, потому и попал под огонь «Аскольда» – а не наоборот ли?; у «Читосе» потек холодильник, поэтому он прекратил преследование миноносцев – видно, командир этого крейсера Такаги-сан только и умел, что расстреливать мишени; «Акицусима» из-за неисправности в машине отстал от своего отряда и вообще ни в чем не участвовал; «Ицукусима» всю ночь устранял неисправность в машине и справился с этим только к утру, и т. д.

Ну разве это не вранье? Тем более, что почти рядом, после перечисления «досадных неисправностей», пишется: «Сума», погнавшись за «Аскольдом» и «Новиком» и… не уступая в скорости, не мог догнать и повернул обратно».

Что ни слово, то вранье: только что «Сума» вроде потерял ход, и вдруг он, оказывается, «не уступал в скорости «Аскольду» и «Новику», хотя наши крейсера шли с разной скоростью, почему «Новик» и отстал. Так что кому из них «Сума» не уступал в скорости, понять совершенно невозможно. А вероятнее всего, «Сума» просто никого и не думал преследовать, а просто затерялся в темноте. А потом его командир Цучия-сан расписал свои несуществующие подвиги командованию, которое с удовольствием зафиксировало эту галиматью.

7. Особо стоит отметить – даже не прикрытую японцами никакими «объективными» трудностями – безрезультатность ночных минных атак на двигающиеся к Порт-Артуру и в южном направлении разрозненные русские корабли. Статистика действий такова: истребители миноносцев атаковали 21 раз и выпустили 23 торпеды, миноносцы произвели 27 атак и 26 торпедных выстрелов; попаданий – ни одного (впрочем, одно было – в свой миноносец). Продемонстрирована была и неподготовленность минных сил к ночным действиям: очень уж легко корабли терялись в ночи (а ведь уже более полугода шла война – не умышленно ли они «терялись в ночи», после 10 июня?).

В общем, несмотря на тщательную подготовку и значительный численный перевес, особенно в крейсерах и миноносцах, Соединенный флот микадо продемонстрировал явственную тактическую несостоятельность.

«Гроссмейстеру» крепко набили морду. Эх, если бы у нас за доской сидел хотя бы мастер!

Недаром командир «Решительного» лейтенант Рощаковский, характеризуя японских «противоколлег», отмечал «невысокие качества нашего неприятеля, которые мы на миноносцах часто наблюдаем». Действия Рощаковского уже описывались выше, так что он знал, что говорил. А его «Решительный» – тем более.

По возвращении эскадры в Порт-Артур на совещании флагманов и командиров кораблей было признано, что новая попытка выхода во Владивосток невозможна, – она приведет к гибели оставшихся кораблей без ущерба неприятелю; что флот должен пассивно обороняться, ведя по осаждавшему крепость противнику артиллерийский огонь с броненосцев. Корабельную артиллерию мелкого и среднего калибра с боезапасом и обслуживавшим ее личным составом было решено снять и передать на сухопутный фронт. Легкие силы предполагалось использовать для постановки мин в районах движения японского флота и для несения разведывательной службы.

6 августа Ухтомский доложил адмиралу Алексееву телеграммой, что он по просьбе сухопутного командования передает с эскадры на берег часть артиллерии, а так как корабли выйти в море не могут, личный состав их будет использован для обороны крепости, исключая людей, необходимых для действия корабельной артиллерии крупного калибра. В половине августа были свезены на берег и установлены на позициях силами моряков одно 6-дюймовое и десять 3-дюймовых орудий, снабженных снарядами и обеспеченных артиллеристами. С этих пор началось систематическое разоружение эскадры и превращение броненосцев в канонерки.

Сплошная жалкая тоска! Даже в столь урезанном виде – без ушедших кораблей – эскадра все еще была грозной силой. Ведь пять броненосцев были еще в строю! А отремонтированный «Баян» был сильнее «Дианы» и «Паллады» вместе взятых. Главная огневая линия и без «Цесаревича» выглядела мощно – 11 двенадцатидюймовок, 8 десятидюймовок и 2 восьмидюймовки «Баяна». Чем он, собственно, хуже «Асамы», если означенная «Асама» исправно торчала в доке как после встречи с «Варягом», так и после диалога с «Аскольдом», хотя ни «Аскольд», ни «Варяг» восьмидюймовок не имели? Вот «Аскольда» и «Новика» не хватало фатально, да и с миноносцами совсем плохо дело. Но тем не менее через месяц все повреждения, вызванные сражением 28 июля, были исправлены. Эскадра все еще могла сражаться.

Эскадра – да. Но не жалкие адмиралы! В конце концов наши корабли были все (кроме «Севастополя») позорно потоплены прямо на рейде, на глазах у страдающих моряков, без всякой возможности дать ответ своим главным калибром. Мало того – потопленные на мелком месте, они вскоре были подняты японцами и включены в состав своего флота! Это ли не самая страшная для кораблей судьба?

Ну почему Эссен 28 июля не поддержал Щенсновича в его смелом маневре? Ведь один удачный залп мог отправить чертову «Микасу» на дно вместе с Того, и все тогда прошло бы по-другому. Но – увы! – история сослагательного наклонения не терпит.

Бой в Желтом море 28 июля 1904 г. между порт-артурской эскадрой и Соединенным флотом Японии имел решающее влияние на исход всей войны. Японцы окончательно завладели Желтым и Японским морями и получили возможность без всяких помех и потерь пополнять и снабжать свои армии, действовавшие под Порт-Артуром и в Маньчжурии, резервами, оружием, боеприпасами и прочими материалами, необходимыми для ведения войны.

А ведь могло бы быть и по-другому.

Но для этого России нужен был другой общественный строй.

Если бы только Максимилиан Федорович Шульц, командир крейсера «Новик» – единственного из кораблей артурской эскадры, продолжавшего прорываться во Владивосток, – мог знать, что рано утром 1 августа Владивостокские крейсера вышли навстречу и связали боем эскадру Камимуры, так что Корейский-то пролив проницаем! Он вряд ли бы отправился в океанский поход вокруг Японии, давший возможность японцам в конце концов его перехватить. Вот он, информационный голод – Скрыдлов не смог получить ничего внятного о выходе Витгефта, кроме дурацкой депеши Алексеева: «Эскадра вышла в море, сражается с противником», пришедшей с опозданием и без всякого указания места и времени сражения. «Россия», «Громобой» и «Рюрик» самым авральным образом рванули в направлении Корейского пролива, рассчитывая на «авось» – а вдруг они встретят там Витгефта? Крейсера приняли бой против втрое превосходящего противника, поджидавшего их всю войну; но даже этот бой, несмотря на всю его героическую нелепость, при наличии знания о нем у Шульца мог бы спасти хотя бы чудо-корабль «Новик». Увы! Шульц ничего не знал и полагался только на себя.

Характерная цепочка дыр в управлении: Алексеев не знал о выходе Витгефта, Скрыдлов не получил своевременного приказа Алексеева, Иессен не получил внятного приказа от Скрыдлова, к тому же Скрыдлов не смог вернуть крейсера, получив депешу от Алексеева о провале прорыва Витгефта, Шульц не знал о возможности проскользнуть через Корейский пролив и попытался превратить свой корабль из ближнего разведчика в океанский крейсер. Все действия, предпринятые по причине полного разбаланса управления, потребовали героических усилий – артурская эскадра геройски сражалась против Того, но перестала существовать как организованная сила; «Новик» геройски сражался против «Цусимы», но погиб; владивостокский отряд сражался против Камимуры и Уриу с таким ожесточением, что сражение 1 августа вполне заслуживало названия «Первого боя при Цусиме», причем его результаты были куда менее радостными для японцев, чем «той» Цусимы, описанной всеми военно-морскими историками вслед за Новиковым-Прибоем; но! – в итоге боя японцы перестали бояться нашей «эскадры-невидимки».

Этот бой освещен в литературе еще хуже, чем незаслуженно отодвинутое на второй план по отношению к Цусиме сражение 28 июля. Единственной классической работой о бое 1 августа 1904 г. является книга советского адмирала, участника того известного похода, в ту пору мичмана В.Е. Егорьева «Операции Владивостокских крейсеров в русско-японскую войну 1904–1905 гг.».

Всеволод Евгеньевич Егорьев был сыном геройски погибшего в Цусимском сражении командира легендарного крейсера «Аврора» капитана 1 ранга Евгения Романовича Егорьева, так что героизм у него в крови. Его рассказ, пусть порой суховатый и больше напоминающий оперативные сводки, стоит гораздо больше иных подробных исследований.

В краткой справке об адмиралах – участниках русско-японской войны – мы уже отмечали, что никто из сослуживцев не ставил под сомнение целесообразность действий контр-адмирала К.П. Иессена. Начальник Владивостокского отряда крейсеров был за этот бой назначен в царскую свиту, командир крейсера «Громобой» капитан 1 ранга Н.Д. Дабич стал флигель-адъютантом. Оба вместе с командиром крейсера «Россия» капитаном 1 ранга А.Н. Андреевым были награждены орденами Св. Георгия 4-й степени. Правда, на их дальнейшей судьбе это почти никак не отразилось, но тогда, сразу после боя, их героизм был отмечен достойно.

Влияние «временного фактора» неумолимо: отдаленность событий делает все менее и менее понятными мотивы, которыми руководствовался начальник отряда, принимая то или иное решение. Особенно бросаются в глаза два факта, характеризующие этот бой: гибель крейсера «Рюрик», оставленного товарищами по отряду, и огромные потери в личном составе, более чем вдвое превышающие потери 28 июля.

Так правы ли были современники адмирала Иессена, назвавшие его героем?

Мы берем на себя ответственность за утверждение: да, они были правы. И дело вовсе не в царских милостях и не в орденах. Мнение В.Е. Егорьева, вынесенное из огня самого сражения, и подтвержденное его более чем пятидесятилетним опытом флотской службы, может быть самым убедительным аргументом.

Сразу оговоримся: напрасный поход Владивостокских крейсеров к Корейскому проливу, закончившийся боем 1 августа, явился прямым результатом телеграфной перебранки между контр-адмиралом В.К. Витгефтом и адмиралом Е.И. Алексеевым о роли и задачах порт-артурской эскадры. В итоге такого «обмена мнениями» Алексеев не имел никаких сведений о намерениях Витгефта. Соответственно заблаговременного извещения командования флотом о дне выхода эскадры и маршруте перехода во Владивосток, чтобы согласовать по месту и времени действия порт-артурских кораблей и владивостокских крейсеров, Алексеев не получил. Пресловутая телеграмма, отправленная Витгефтом при выходе из Артура, содержала бабье шлепанье губами насчет выхода согласно предписанию, но ничего конкретного, кроме «сам дурак и царь твой тоже» она не содержала. Витгефт отправлялся в море не побеждать, а умирать.

Но, как бы ни оценивать деятельность Алексеева, он все-таки занимал пост главнокомандующего, и мог и должен был отдавать приказы на основании конкретной информации. А что он мог приказать без информации? Вот и появилась дурацкая телеграмма № 2665.

Заметим, что еще в конце июня Алексеев, в разгар перепалки после первого выхода Витгефта 10 июня, был вынужден известить Н.И. Скрыдлова о том, что «артурская эскадра в ближайшие дни, по-видимому, не выйдет», а 1 июля телеграфно рекомендовал вывести крейсера к восточным берегам Японии для борьбы с активизировавшимся в этом районе судоходством противника (после цусимских походов Безобразова перевозки грузов через восточное побережье резко возросли ввиду прекращения перевозок через западное побережье). Так возник план Тихоокеанского похода Владивостокских крейсеров.

Как мы знаем, успех этого боевого похода в военном и политическом отношении превзошел все предыдущие успехи.

Но чудес не бывает. Крейсера после трех серьезнейших походов настоятельно требовали ремонта, на который и были поставлены немедленно по возвращении.

Утром 29 июля, после того как миноносец «Решительный» с депешами из Порт-Артура благополучно достиг Чифу, и офицер связи смог воспользоваться услугами местного телеграфа, Алексеев узнал, что контр-адмирал В.К. Витгефт решился-таки на прорыв во Владивосток.

Инструкция командующего флотом вице-адмирала Н.И. Скрыдлова, объясняющая задачи экстренного выхода кораблей, была получена начальником отряда контр-адмиралом К.П. Иессеном в 2 часа ночи 30 июля.

План действий был сформулирован так:

«1). Весьма экстренной и секретной телеграммой № 2665 от 29 июля, отправленной из Мукдена в 8 часов утра (по петербургскому времени), Наместник сообщил мне следующее: «Эскадра вышла в море, сражается с неприятелем. Вышлите крейсеры в Корейский пролив».

2). Неизвестность намерений адмирала Витгефта, то есть прорываться ли во Владивосток или возвратиться после боя в Порт-Артур, а равно и неизвестность времени выхода эскадры из Порт-Артура делают затруднительным определить, может ли вообще и если может, то в какое время произойти встреча вверенного Вам отряда с эскадрой адмирала Витгефта.

3). Цель посылки вверенного Вам отряда состоит в следовании на соединение и на помощь эскадре адмирала Витгефта, по присоединении к которой имеете поступить под его команду.

4). Момент отправления телеграммы 8 часов утра петербургского времени (соответствует 2 часам дня местного владивостокского времени) показывает, что если бы адмирал Витгефт и вышел во Владивосток в момент отправления телеграммы, а не ранее, он пройдет Корейский пролив на север ранее, чем вверенный Вам отряд подойдет к проливу с севера, почему встреча Ваша при таких условиях может произойти только к северу от Корейского пролива.

Более вероятно, что адмирал Витгефт вышел значительно ранее отправления телеграммы, почему, если он направился во Владивосток, то находится в Японском море и на пути к названному порту. Отсутствие адмирала Витгефта на названном пути должно служить указанием, что или адмирал Витгефт вовсе не вышел или направился по неизвестному, необычному пути.

(Адмирал Скрыдлов почему-то вовсе не допускал третьего варианта, действительно имевшего место – Витгефт вышел и направился именно по «известному» пути, но не смог дойти до Корейского пролива, поскольку указанный путь был хорошо известен также и адмиралу Того. – Авт.)

5). Исполняя положенное в основание возложенного на Вас поручения требование идти навстречу адмиралу Витгефту и не имея основания встретиться с ним к югу от Корейского пролива, Вы в случае, если не встретите адмирала Витгефта до параллели Фузана, далее к югу идти не должны.

(А как насчет встречи не с Витгефтом, а с противником, который тоже имеет свое мнение касательно того, что «должен» и «не должен» делать адмирал Иессен? – Авт.)

6). К параллели Фузана следует подойти рано утром и крейсировать на этой параллели на пути судов, идущих на север до 3–4 часов пополудни, после чего полным 15-17-узловым ходом возвращаться во Владивосток.

(Как будто Скрыдлову и вовсе неведомо, что армада Камимуры всю войну караулит Владивостокские крейсера именно в том районе, где он рекомендует крейсировать – Авт.)

7). Если около Фузана усмотрите эскадру адмирала Камимуры, то, не вступая с ней в бой, должны отвлекать ее на север в погоне за собою.

(А если Камимура объявится с севера, что вполне возможно, то куда его завлекать? – Авт.)

8). В случае, если за неприятелем обнаружится преимущество в ходе, предоставляется выбросить за борт часть топлива и пресной воды.

(Это очень похоже на способ снятия с мели броненосца в 13 000 тонн водоизмещения путем перебегания команды с носа на корму и обратно, как рекомендовал делать адмирал Бирилев с севшим на мель броненосцем «Орел». Может быть, адмирал Скрыдлов и был когда-то настоящим моряком, но к моменту вступления в командование тихоокеанской эскадрой он явно превратился в моряка «паркетного» – Авт.)

9). Никакими посторонними задачами, кроме чисто военных, Вы не должны отвлекаться.

(Интересно бы узнать мнение японцев на этот счет – на какие это еще задачи можно «отвлекаться» во время войны и в районе самых активных военных действий – Авт.)

10). Основные взгляды и требования мои известны из моих предшествующих инструкций Вам и адмиралу Безобразову.

(Иессену как раз они известны лучше некуда – Скрыдлов просто сначала отстранил его от командования, а потом послал в тихоокеанский поход, риск которого настолько превышал все допустимые пределы, что Скрыдлов как мог упирался против посылки крейсеров перед Алексеевым, а Безобразов – перед Скрыдловым. А Иессену упираться уже было никак нельзя – вести крейсера, кроме него, было некому. Даже на пике успехов кризис высшего командования просматривался совершенно явственно! – Авт.).

11). В случаях, не предусмотренных этой инструкцией, имеете поступить наилучшим образом на основании Вашей обширной морской практики.

(Пожалуй, этот пункт приказа наиболее понятен и приемлем для адмирала Иессена, как флотоводца настоящего, а не «паркетного» – Авт.)».

Документ приведен полностью не случайно (он обычно пересказывается скороговоркой). Сведения в той части приказа (первые 4 пункта), за содержание которых целиком и полностью отвечает руководство флотом и выше (т. е. Скрыдлов и Алексеев), крайне обтекаемы, не соответствуют сложности и важности боевой задачи. Зато конкретные указания (пункты с 5 по 10) настолько явно показывают «паркетность» адмирала Скрыдлова, что становится страшно за всех исполнителей приказа – отряд просто суют к черту в зубы, да еще и предлагают принять наиболее удобную для пережевывания позу. Только последний, 11-й пункт приказа, в котором Иессену предоставляется относительная свобода действий, и может быть принят к исполнению. Что, кстати, Иессен и сделал.

Раньше Владивостокский отряд занимался самостоятельным крейсерством хотя и в оживленных, но не настолько хорошо защищенных от набегов районах. А направлять корабли в самый опасный участок, заведомо находящийся под контролем превосходящих сил неприятеля, с развитой системой наблюдения и оповещения – это уже не риск, а прямое самоубийство.

По возвращении в базу из июльского похода наши крейсера, как мы знаем, встали на ремонт и приступили к приемке угля.

«Громобой» занялся починкой рулевого привода и находился в суточной готовности к выходу в море. «Рюрик», с разобранными холодильниками, был в 12-часовой готовности. В котельном отделении «России» был неисправен клинкет, и четыре из 32 котлов крейсера были под угрозой выхода из строя.

Получив приказание, экипажи кораблей начали форсированные работы по приготовлению к походу. Ремонт был свернут, и в экстренный поход крейсера вышли, не будучи исправными. Перечисленные неисправности проявились во время боя и стоили жизни сотням наших моряков. Но если бы только это!

В отличие от русских вице-адмирал Камимура узнал о происходящем между порт-артурской эскадрой и силами адмирала Того бое 28 июля в тот же день около 17 часов. Приказав всем кораблям своего 4-го боевого отряда под командой Уриу срочно пополнять запасы угля и приготовиться к выходу, он ожидал, когда ему поставят задачу. На следующий день около 9 часов утра вице-адмирал Камимура принял по радио от командующего Соединенным флотом адмирала Того сообщение о результате боя 28 июля и распоряжение выйти в море. Через 2 часа (!) его 2-й боевой отряд покинул базу Озаки-ван на острове Цусима.

В это время новые радиотелеграммы о том, что русские крейсера «Аскольд», «Диана», «Новик» и несколько порт-артурских миноносцев движутся на юг, в сторону Владивостока, заставили Камимуру несколько скорректировать планы: его отряд взял на себя наблюдение за северной частью Корейского пролива по линии N-S.

Основной целью действий японцев было, естественно, уничтожение обнаруженных русских кораблей.

Преимущества неприятеля не ограничивались только тем, что японский адмирал мог располагать бóльшим числом кораблей. Качественное превосходство четырех броненосных крейсеров тоже играло далеко не последнюю роль. Главные силы – «Идзумо», «Ивате», «Токива», «Адзума» – были не только быстроходнее, лучше бронированы, но и отвечали требованиям к эскадренному бою. У японских кораблей расположение орудий главного калибра было башенным, у наших – палубно-казематным. Следовательно, в бою на параллельных курсах – излюбленной тактике японцев – неприятель заведомо исключал участие в бою 50 % наших орудий. Знал об этом Иессен? Безусловно. Следовательно, в какой-то мере уравнять шансы в дуэли главных калибров можно было только за счет умелых и неожиданных для противника маневров, сбивая противнику пристрелку и меняя свои сектора обстрела.

Дальность стрельбы орудий тоже была не в пользу русской артиллерии. Превосходство это наблюдалось не только у башенных 8-дюймовых орудий, имеющих бόльшие, чем палубные установки, углы возвышения. Такое же различие в характеристиках было и у 6-дюймовых орудий.

«При расстоянии в начале боя более 50 кабельтовых, – пишет в рапорте адмирал Иессен, – у наших 6-дюймовых орудий все время получались недолеты, между тем как японские 6-дюймовые снаряды все время попадали и давали даже перелеты».

Подобно Порт-Артурской эскадре, Владивостокские крейсера не имели оптических прицелов и горизонтально-базисных дальномеров Барра и Струда. Примитивные дальномеры Люжоля не могли дать на больших дистанциях достаточно точного измерения расстояний.

Так что на стороне японцев был и количественный, и качественный подавляющий перевес. Гораздо больший, чем у Того над Витгефтом. Вся надежда могла возлагаться только на умелую тактику, т. е. на «гроссмейстерские качества» адмирала Иессена.

Крейсера «Россия» (флаг контр-адмирала К.П. Иессена), «Громобой» и «Рюрик» снялись с якоря в 5 часов утра 30 июля.

Вскоре после того, как Владивостокский отряд покинул базу, командование флотом узнало о безуспешности прорыва 1-й эскадры и сделало попытку возвратить крейсера. Этот эпизод красочно описал В. Пикуль в своем романе «Крейсера»:

«Скрыдлов бомбой вырвался из кабинета, потрясая очередной телеграммой наместника:

– Все меняется! Витгефт убит, наша эскадра разорена… Крейсера надо вернуть, иначе… Срочно высылайте вдогонку им миноносец! Самый быстрый! Пусть не жалеет угля и машин. Пусть догонит, пусть вернет. Крейсера там уже не нужны!

Номерной миноносец сорвался с рейда и стремглав вырвался в открытое море. Молодой командир в кожаной тужурке пригнулся на мостике, как жокей в седле, крича по трубам в машину:

– Ну, ребята… выжимай! Сколько можете…

Словно острый нож, миноносец вонзился в тяжелые волны – пошел, пошел, пошел распарывать их, резать, кромсать, как плугом. Свистящая пена летела через головы людей, корпус от напряжения сочился «слезой», но об этом никто не думал. Главное – догнать, остановить, вернуть… Больше суток длилась чудовищная гонка, наконец, где-то очень далеко горизонт украсило выхлопами дымовых труб. Но «лошадиные силы» машин иссякли, и командир красными от соли глазами, чуть не плача, смотрел, как растворяются дымы русских крейсеров, уходящих все дальше и дальше – в неизбежное, в роковое…

С большим трудом он вернул миноносец во Владивосток. Его шатало от усталости, рука с трудом вскинулась к фуражке:

– Крейсера ушли… я видел только их дымы!

Скрыдлов, отвратясь от карт, обратился к иконе:

– Господи, простишь ли? Вечная им память…»

Скромные возможности радиотелеграфов системы Дюкретэ, установленных на крейсерах, приводили к тому, что отряд практически сразу после выхода в открытое море терял связь с берегом. Наши корабли могли держать двухстороннюю связь на расстоянии не более 30 миль. На миноносцах же радиотелеграфные аппараты вообще не устанавливались. В будущем, ожидая прихода эскадры Рожественского, Иессен придаст радиосвязи, как и оптическим дальномерам, первостепенное значение. Но сейчас они шли прямо в ловушку Камимуры, надеясь, что встретят Витгефта, хотя ни Витгефта, ни его эскадры уже не было.

В 9 часов 30 минут 30 июля личный состав отряда узнал о цели выхода в море, сохранявшейся до этого в тайне.

«Проложив курс, считавшийся наиболее вероятным для перехода во Владивосток эскадры Витгефта, отряд направился ей навстречу… следуя в течение светлого времени… в строе фронта с промежутками между кораблями в 20 кабельтовых…»

Читая эти сухие строчки, тем не менее словно находишься на палубе одного из наших крейсеров. Молодой мичман Всеволод Егорьев, как и все его товарищи – а всего их было 2347 человек – напряженно вглядывались в морскую дымку, страстно желая увидеть силуэты артурских «утюгов» – пусть не в полном, быть может, составе, но прорвавшихся. На ночь крейсеры перестроились в кильватерную колонну, а с рассветом следующего дня опять пошли строем фронта, увеличив интервалы сначала до 30, а затем до 50 кабельтовых.

Считаясь с возможной встречей тумана, Иессен с «России» по радио дает следующие указания остальным двум крейсерам:

«В случае тумана немедленно вступить в кильватер «России», которая неизменно сохранит свой курс и ход, и показывать свои позывные свистками. В случае разлучения идти до параллели Фузана, затем повернуть обратно во Владивосток, куда идти 15-узловым ходом…»

Вечером того же дня отряд снова перестроился в кильватерную колонну, лег на курс S и уменьшил ход до семи узлов.

Японские силы в это время в Корейском проливе состояли из 2-го боевого отряда – броненосные крейсера «Идзумо» (флаг вице-адмирала Камимуры), «Адзума», «Токива», «Ивате» (флаг младшего флагмана контр-адмирала Мису), авизо «Чихайя»; 4-го боевого отряда – крейсера 2 класса «Нанива» (флаг контр-адмирала Уриу), «Такачихо», «Нийтака», «Цусима»; 7 отрядов миноносцев общей численностью 25 единиц. Итак, Иессена караулила армада из 8 крейсеров, не считая авизо «Чихайя», под командой трех адмиралов, сопровождаемая целой флотилией «морских ос».

Задачи, выполняемые в районе кораблями японского флота: 2-й боевой отряд осуществлял поисковую операцию по обнаружению прорвавшихся порт-артурских кораблей на севере и северо-востоке от о-ва Цусима; 4-й боевой отряд нес сторожевую службу в проливе; крейсеру «Нийтака» Камимурой было приказано находиться у южной оконечности о-ва Цусима. Флагман 4-го отряда крейсер «Нанива» с вечера 31 июля осматривал район моря в северной части пролива. Крейсера «Такачихо» и «Цусима» находились в пределах Восточного прохода Корейского пролива; миноносцы в ночь на 1 августа занимали сторожевые посты в разных точках Корейского пролива. Часть японских миноносцев должна была с рассветом следующего дня присоединиться ко 2-му отряду к северу от острова Цусима; авизо «Чихайя» был в северной части Восточного прохода.

Ранним утром 1 августа 2-й боевой отряд, двигаясь курсом 213° (3/4), обнаружил на южных румбах Владивостокские крейсера. Выслушав доклад, Камимура распорядился не идти некоторое время на сближение, давая нашим крейсерам возможность зайти в ловушку как можно дальше. Крейсера Камимуры увеличили ход, отрезая Иессену возможные пути отхода.

Наши корабли незадолго до обнаружения их японцами в 4 часа 30 минут повернули на курс 270°. Скорость была прежняя – 7 узлов.

Следует отметить благоприятные для японской стороны факторы:

– внезапность встречи;

– расположение отряда Камимуры между Владивостоком и кораблями Иессена, не позволяющее последним уклониться от нежелательного боя и начать отход к своей базе по кратчайшему пути; опознавание японцами русского отряда сразу как противника (других кораблей такого водоизмещения быть в районе просто не могло);

– хорошая летняя погода, начало боя ранним утром (полному завершению боя не могли помешать ни сумерки, ни короткий световой день);

– японцы с самого начала оказались на насолнечной стороне;

– ограниченное для маневра водное пространство: корабли находились между японскими и корейскими берегами (до северной оконечности о-ва Цусима – 36 миль, до корейского порта Фузан – 42 мили);

– подавляющее превосходство в силах;

– близость своих баз, возможность вызвать подкрепление (до миноносцев включительно).

Анализируя эти факторы, впору впасть в прострацию – шансов на спасение практически никаких! Адмирал Скрыдлов уже пропел нашим крейсерам «вечную память», и у него были весьма веские основания не сомневаться в своей правоте.

Но! Вел наши крейсера не «паркетный», а настоящий адмирал, и две с лишним тысячи моряков знали свое дело.

Выслушав доклад каперанга Андреева, опустившего бинокль: «Головной – «Идзумо» (а перед этим в утренней мгле еще некоторое время наши моряки все старались распознать в неясных силуэтах, возникших на северных румбах, родные артурские корабли), Иессен перекрестился и провозгласил: «Аллярм!».

В.Е. Егорьев цитирует рапорт К.П. Иессена: «Первоначально я намеревался, в случае возможности, лечь на NOst и прорваться в Японское море… однако неприятель, заметив мое намерение и имея первое время преимущество в ходе, стал сближаться с нами, почему я курс склонил к осту и продолжал идти на этом румбе…».

Аргументация адмирала между, прочим, нетривиальна, как и поражает сложностью вся схема маневрирования кораблей во время боя.

Никак невозможно идти в сторону появившегося противника – неравенство сил очевидно. На юг двигаться тоже нельзя – там находятся неприятельские базы, и все способное стрелять выйдет навстречу. Естественным выбором, не требующим долгих расчетов, могут стать восточное и юго-восточное направления: там никого нет.

Но есть еще курс и на северо-восток. А маневр контркурсом более предпочтителен, потому что в случае удачи сразу может решить все проблемы – кратчайшая дорога на Владивосток свободна. Не вредно также принять в расчет и то, что японцы не умеют вести бой на контркурсах – если уж учитывать британское влияние на всю их стратегию и тактику.

Но, кроме всего прочего, нельзя забывать, что К.П. Иессен должен был быть очень аккуратным в своих решениях, чтобы его, в случае каких-либо «инициатив» с неудачным исходом, не обвинили в неисполнении инструкции командующего, пункт седьмой которой обязывал не вступать в бой, а увлечь неприятеля на север. «Адмиральский синдром», сковывающий инициативу моряков настоящих и заставляющий их слушаться моряков «паркетных», давил и на него.

Конечно, в Порт-Артуре он проявлялся в куда более жутком виде, но разве от этого легче? Иессену непозволительно было при виде неприятеля «забыть», что наши крейсера вышли в море для встречи порт-артурцев и «расчистки» им дороги. Он-то ведь ничего не знал о судьбе артурской эскадры, а еще и о том, что его уже «отпели».

Успех предпринятого русским адмиралом маневра целиком зависел от скорости мышления его основного «оппонента»: если Камимура затянет оценку ситуации и выработку мер противодействия, то японские крейсера за время поворота наших крейсеров уйдут на запад, освободив Владивостокскому отряду дорогу. Для осмысления новых условий японскому командующему мало заметить начало и сторону поворота, нужно еще и определить, куда хотят уйти русские корабли, чтобы начать что-то предпринимать.

Попытка поворота на NОst не удалась – неприятель оказался на высоте и не задержался с ответом. Поняв, что путь на северо-восток отрезан, контр-адмирал К.П. Иессен должен был избрать новую линию уклонения – курс Ost.

Наш адмирал не бросился сломя голову прочь. Он по порядку «перебирает» варианты: курс – чистый Ost – остается не только предельно близким к норду, но и позволяет уводить неприятеля от Корейского пролива. Немаловажно и то, что японцы находятся в секторах стрельбы всех крейсеров.

Указанными маневрами кораблей К.П. Иессен руководил вполне уверенно, как бы демонстрируя, что ситуация находится под его контролем. Адмирал учитывал также, что «Рюрику» тяжело поспевать за более новыми и быстроходными «Россией» и «Громобоем». Поэтому полный ход отряд развивал постепенно. Через 10 минут после поворота скорость была доведена до 15, а вскоре и до 17,5 узла.

Неизвестно, узнал ли Иессен, что полного хода нет и, возможно, не будет, и устроил ли мгновенный «адмиральский разбор» подчиненным. В рапорте об этом ничего нет, и у Егорьева тоже. То, что крейсер «Россия» имел возможность и без части работающих механизмов (проклятый клинкет!) дать близкую к предельной для отряда скорость (18 узлов, как у «Рюрика»), можно смело утверждать. В «низах» корабля отлично представляли, что вопрос стоит о жизни и смерти, поэтому разумно «нагрузить» действующие котлы и сверх допустимых норм. Даже рискуя, профессионал остается профессионалом.

Японцы, когда сообщают о прорвавшемся через неприятельскую линию «Аскольде», отмечают: хотя на корабле были повреждены дымовые трубы и котел, «крейсер все-таки без труда дал20-узловую скорость и ушел».

Японцы безбожно лукавят: 20-узловая скорость далась «Аскольду» совсем не «без труда», а как раз напротив – героическим трудом механиков и кочегаров. И повреждения труб – это не просто «повреждения», а полное отсутствие одной из них и серьезное повреждение другой. Так что пятитрубный «Аскольд», вступая в бой против «Асамы», «Якумо» и «Сумы», был весьма похож на четырехтрубный «Варяг», а на подходе к Шанхаю он больше смахивал на трехтрубные «Диану» или «Аврору». Как известно, проектная скорость «Аскольда» была 24 узла. Этих самых четырех узлов он и не мог развить. Но он же не удирал, как заяц – он прорывался с боем, оставив весьма заметный след в виде выведенных из строя «Асамы» и «Якумо», полыхающей «Сумы» и двух потопленных миноносцев. Как говорится, если он это наделал с испугу, то все бы так пугались!

События теперь начали быстро наслаиваться друг на друга. Прежде всего, стали давать о себе знать результаты стрельбы японцев. В 5 час. 23 мин. в кормовую трубу «России» попал и разорвался 8-дюймовый снаряд. Тяга машин упала, скорость корабля резко уменьшилась. Два других крейсера нашего отряда вынуждены были, чтобы избежать столкновения, выйти из строя: «Громобой» положил руль влево, «Рюрик» – вправо. «Громобой» вскоре сумел занять свое место.

Как назло, прямо по курсу появился еще один японский крейсер. Им был идущий контркурсом «Нанива» с контр-адмиралом Уриу на борту. Пока единственным ориентиром для Уриу были дымы из труб сражающихся кораблей. С уменьшением дистанции на «Наниве» опознали левую (относительно себя) группу как русский отряд и повернули вправо, чтобы соединиться со своим 2-м отрядом.

План действий начальнику Владивостокского отряда пришлось срочно «в виду неприятеля» пересматривать. В 5 часов 36 минут наши крейсера отвернули на 20° вправо, почти исчерпав тем самым «запас» возможных курсов. Выбор нового направления в 110° Иессен позже объяснил необходимостью отогнать «Наниву» левой носовой 203-мм пушкой флагманского крейсера, а для этого надо было ввести японский крейсер в угол ее обстрела.

У начальника отряда не было ни желания зависеть от намерений новой цели, ни времени для долгого наблюдения за ней, чтобы определять, в каком точно секторе стрельбы окажется «Нанива» по завершении уклонения. Головной корабль Камимуры «Идзумо» к моменту обнаружения русскими крейсера «Нанива» находился на левом траверзе «России». После поворота он остался под огнем левого кормового 8-дюймового орудия, сектор стрельбы которого «увеличен» поворотом на те же 20°. Вроде бы возможность накрыть «Наниву» – более, чем благоприятная.

Но у нашего адмирала есть более важные проблемы: вместо отрыва от японских кораблей реально вырисовывается бой с превосходящим противником, «Рюрик» идет вне строя, неприятеля ему закрывает «Громобой», нужной скорости у «России» пока нет, и стремящиеся выйти в голову русской колонны корабли Камимуры проходят уже по левому борту. Доклады с боевых постов неутешительные, потому что к этому времени левый борт русских крейсеров уже изрядно пострадал; некоторые орудия этого борта сами вышли из строя вследствие поломок механизмов вертикальной наводки. В 5 час. 38 мин. на «России» принят семафор с «Громобоя»: «Командир ранен».

А бой продолжался всего-то чуть больше получаса!

То есть обстановка настолько обострена, что специально «заниматься» крейсером «Нанива» не нужно. Тем не менее своевременность и «артиллерийская» правильность решения, принятого Иессеном, сразу дали о себе знать: было замечено попадание в крейсер «Нанива». Поворот вправо на 20° сразу поставил «Наниву» в критическое положение!

Уже через 2 минуты после нового изменения курса «Россией» крейсер «Нанива» делает резкий поворот на 16 румбов и стремительно пытается перейти на правый борт русского отряда, уступая дорогу своим кораблям. Контр-адмирал Уриу сумел быстро разобраться в обстановке.

Разберешься, когда тебя накроют восьмидюймовкой!

Таким образом, поворот вправо на 20° – пример тактического мастерства К.П. Иессена. Пристрелявшись по «Наниве», можно было еще несколькими попаданиями если не потопить эту калошу, то полностью вывести ее из строя. Но русский адмирал не стал доводить задуманное до логического завершения. И тому были серьезные причины, связанные с крейсером «Рюрик».

С 5 час. 23 мин. – с момента уменьшения «Россией» хода – «Рюрик» шел вне общего строя. Тем самым огневая мощь отряда была ослаблена. Помимо всего, необходимость в новом повороте отряда давно назрела: японцы явно пристрелялись, а их снаряды обнаружили большое фугасное действие. Неприятель проходил по левому борту «России», а «Рюрик» «нажимал» на наш флагман справа. Сигналы с головного корабля: в 5 час. 45 мин. «меньше ход», а в 5 час. 55 мин. «вступить в строй» ни к чему не привели: третий крейсер отряда продолжал идти правее «Громобоя». Замыкающему кораблю, считая скорость «России» равной 15 узлам, нужно было уменьшить скорость до 13 или 12 узлов соответственно, чтобы в указанное время отвернуть всего лишь на 20° влево и оказаться позади «Громобоя» в двух или трех кабельтовых. «Рюрик» же не смог выполнить команду флагмана в течение целых 37 (!!) минут.

Такую неслыханную неисполнительность в бою можно объяснить только тем, что на главном командном пункте корабля создалась чрезвычайная ситуация вследствие получения в начале сражения командиром крейсера и старшим офицером смертельных ран.

Вступивший в управление «Рюриком» старший артиллерийский офицер К.П. Иванов-13-й не успел или не имел возможности полностью разобраться в обстановке. Новый командир, не получив никаких указаний от погибших предшественников, мог подумать, что его корабль и должен находится на правом фланге, а отряд перестраивается в строй пеленга, как было в июне, когда наши крейсера таким образом успешно выдержали бой на отходе с тем же противником.

Наш адмирал принял решение: в 6 часов отряд начал последовательный поворот вправо. Иессен предложил противнику бой на контркурсах.

Бой на контркурсах имеет свои особенности. Во время выполнения поворота уязвимость отряда возрастает. При сближении нужно вначале вести огонь по головному кораблю неприятеля. Затем, по мере прохождения вражеского отряда вдоль нашей линии, огонь последовательно переносят на второй корабль в строю и т. д. Поэтому по первому кораблю неприятельской колонны (стреляющего в это время по «России») должны вести огонь наши крейсера, которые еще не легли на новый курс. Учитывая траверзное расположение крейсера «Идзумо», наш флагман должен стрелять по концевым японским кораблям.

Повернуть раньше на контркурс Иессену не позволяла уверенность в возможности прорыва курсом 90°: японские корабли увеличивали ход не одновременно, в результате чего головной «Идзумо» оторвался от остальных крейсеров на 8-10 кабельтовых.

Начальник нашего отряда не собирался быть организатором собственного расстрела, и последовательное изменение крейсерами курса вправо – единственно правильное решение. Чтобы получить и меньше повреждений, адмирал предпочел подставить противнику корму, хотя она и менее защищена (в сравнении с носовой частью). Учитывая вероятность столкновения с третьим крейсером отряда, на «России» не стали класть руль на борт, и поворот вышел с большим радиусом.

На «Рюрике» оценили опасность по-своему: крейсер уменьшил ход до малого, затем даже застопорил машины. В это время неподвижный корабль и получил тяжелое повреждение рулевого привода, приведшего к полной потере управляемости и выходу из общего строя.

Начало следования курсом NW завершает первую фазу боя. Японские историки отмечают следующие эпизоды этой части боя, выгодные Камимуре: «…отставание «Рюрика» в самом начале…было использовано ими для сосредоточения по нему огня, что создало трудное для русских крейсеров положение»; «…момент, когда после половины 6-го часа утра русские крейсеры несколько уклонились вправо, что позволило крейсерам Камимуры поражать их в течение нескольких минут «анфиладным» (продольным) огнем».

Эта часть боя стала самой тяжелой для русских кораблей и характеризуется неоднократно повторяющимися попытками двух крейсеров Владивостокского отряда защитить потерявший управление «Рюрик». В том не было сомнений и у японцев, которые не упустили такую благоприятную для себя возможность получить «вещественные» доказательства своего численного превосходства над русскими кораблями.

Каждая сторона представила свое видение тех событий. Отличий очень много. Полностью воссоздать картину событий чрезвычайно сложно. Для этого нужны вахтенные журналы, документы штурманов, эксплуатационные журналы главных машин, артиллерийские формуляры кораблей. Невозможно уточнить и боевое маневрирование: точность показаний приборов сомнительна.

В.Е. Егорьев привел в своей книге все точки зрения. Но, рассматривая японское «объяснение», он особенно отмечает, что слишком много в версии подозрительного. Причем в существенных моментах. Например, хвастливый пересказ реляции вице-адмирала Камимуры о бое 1 августа, напечатанный в сентябре 1904 г., гласит, что неприятель сумел выполнить охват головы нашего отряда целых три раза (учитывая, что для подготовки и выполнения каждого маневра требуется определенное время, получается, что японцы только и занимались утром 1 августа тем, что выполняли один «охват» за другим).

Радость вице-адмирала Камимуры неподдельна: «…Позиция японцев в виде «палочки над Т» была решительно невыгодна для противника, так как поэтому только крейсер «Россия», будучи головным, мог стрелять, остальные два были закрыты его корпусом и стрелять не могли, тогда как все наши корабли могли сосредоточить свой огонь на ближайшем из неприятельских…».

Японцы с подачи адмирала Того в своих описаниях обожают носиться с пресловутой «палочкой над Т» и не замечают, как сами себя выставляют в невыгодном свете. Ведь охват – это тактический прием в морском сражении для достижения преимущества в сосредоточении артиллерийского огня по одной части неприятельского флота. Итоги боя определяются не количеством выполненных одной стороной охватов, а результатами такого действия. Можно один раз обогнуть голову или конец колонны и успеть причинить гибельные повреждения ближайшему неприятельскому кораблю. А японцам, получается, трех раз было мало!

Как говорится: чем хвастаемся, Камимура-сан? Одна эта реляция подтверждает прозвище, прилепленное Камимуре нашими моряками: адмирал Кикимора. Без всякого «сан».

В.Е. Егорьев ссылается также на отзыв немецкого историка Меурера о пристрастности и грубых грехах против истины, в которых он обвиняет японское официальное описание. В пристрастности этого аналитика обвинить трудно, так же, как усомниться в справедливости заявления британского военно-морского атташе Пэкинхема относительно намерений Того 28 июля.

Что нужно было делать обоим начальникам отрядов? Активной стороной являлись русские крейсера, т. е. им принадлежала инициатива во всех маневрах. Пока наши крейсера были в состоянии оказывать сопротивление (двигаться, постоянно меняя направление, стрелять), каждой перемене их курса должно было соответствовать аналогичное действие японцев. Причем для наших крейсеров невыгоден бой на небольших дистанциях – скажется решительное преобладание японцев в артиллерии. Эффективность собственного огня не столь важна (орудий на всех врагов все равно «не хватит»). Более существенно самим не получать повреждений. Это возможно лишь за счет маневрирования.

Для «России» и «Громобоя» поворот вправо прошел вполне удачно; крейсера сумели лечь на курс NW. Угол поворота был, как и в первый раз, опять большим (205°), да еще и с увеличенным радиусом циркуляции. Японский отряд вынужден был все это время следить за нашим, перемещаясь на восток, чтобы только после определения нового направления движения лечь на параллельный курс.

Тактическое мышление японцев явно уступало нашему: как Того, так и Камимура все время то стремились навязать бой на параллельных курсах, то состроить дурацкую «палочку над Т». После поворота наш адмирал оценил ситуацию как благоприятную для себя: путь был свободен, дистанция до противника увеличилась, а его ход был уже меньше нашего. У Иессена даже появилась уверенность, что прорыв стал возможен. Ситуация, похожая на 28 июля! Похожая вплоть до следующей стадии – один корабль оказался не в состоянии держать эскадренный ход.

Вскоре с «России» заметили, что «Рюрик» отстал, и неприятель сосредоточил по нему огонь. Какое решение надо принять Иессену, чтобы дать возможность «Рюрику» исправить повреждения, и, быть может, самостоятельно достичь Владивостока?

Единственный выход – каким-то образом отвлечь неприятеля, увести за собой, заставив поверить, что «Россия» и «Громобой» тоже могут стать добычей. И крейсера повернули назад. Курс Иессен выбрал таким, чтобы пройти между поврежденным кораблем и вражеским отрядом, принимая своими бортами удары, направленные в описывающий одну циркуляцию за другой «Рюрик».

Вот – это уже совсем не такое решение, какое принял Витгефт. Там для поддержки отставшей «Полтавы» вся эскадра замедлила ход и тем самым отдала инициативу маневров противнику. Здесь – совсем наоборот. Маневры отряда резко усложнились, заставляя противника разгадывать одну загадку за другой. Иессен действовал по-макаровски!

В целом намерения русского адмирала полностью оправдались, за исключением одного момента. В 7 часов утра, для тушения большого пожара под полубаком, «России» пришлось отвернуть вправо и пойти некоторое время по ветру. В это время флагман с «Громобоем» и описали вокруг «Рюрика» циркуляцию, позволив тем самым неприятелю вести огонь по всем трем крейсерам.

Вот какие данные приводит В.Е. Егорьев в своей книге об этом эпизоде: «…Видя, что «Рюрик» не поворачивает, мы возвращаемся к нему, проходя между ним и неприятелем и принимая на себя все ему предназначавшиеся снаряды, проходя в расстоянии 30 кабельтовых от неприятеля…»

В начале 8-го часа у Иессена создалось впечатление, что «Рюрик» «стал понемногу справляться с рулем, так как лучше удерживался на румбе, почему ему подняли сначала сигнал «Идти полным ходом», а затем «Владивосток».

Японцы об этой фазе боя пишут, что «Россия» и «Громобой» заслоняли своими корпусами неподвижный «Рюрик». Эта точка зрения пересказывается и во многих отечественных источниках, причем ссылаются на вышеуказанную цитату из В.Е. Егорьева. Но ведь ничего подобного из его слов не следует!

Не нужно быть сверхзнатоком теории и практики артиллерийского дела, чтобы поставить под сомнение навязываемую японцами точку зрения.

Редкая в реальности ситуация, когда стреляют по одному кораблю, а попадают в другой, возможна только при нахождении случайной цели в эллипсе рассеивания снаряда, летящего в первый корабль. При ведении огня на 40–50 кабельтовых для калибра 8 дюймов максимальные отклонения снаряда по дальности не превысят одного кабельтова, а боковые – 0,4 кабельтова. А так как, по законам рассеивания, падения снарядов группируются на площади неравномерно – гуще к центру и реже к краям, – находящийся на дистанциях, равных максимальным отклонениям по дальности и боковому отклонению, корабль мало рискует получить в борт снаряд от противника, стреляющего по его мателоту.

Точные значения величин отклонений снарядов для крейсеров отряда Камимуры вряд ли могут быть точно определены. Но в материалах войны зафиксированы наблюдения многих участников боев, не доверять которым нет оснований.

Вот, например, оценка артиллерийского офицера 1-й Тихоокеанской эскадры лейтенанта К.Ф. Кетлинского, который сумел 28 июля оценить профессиональную подготовку противника. Когда дистанция между главными силами, сближающимися контркурсами, была более 70 кабельтовых, то японские 12-дюймовые снаряды «не отклонялись в дальности более трех-четырех кабельтовых, что уже само по себе означает великолепную стрельбу на таком расстоянии».

Так как рассеивание снарядов «крейсерского» калибра еще меньше, то можно уверенно считать эту цифру за максимально возможное значение, причем с большим запасом (при стрельбе на 70 кабельтовых). А у Егорьева указана точная цифра: расстояние от неприятеля 30 кабельтовых. Представить себе, что «Россия» и «Громобой» подходили к «Рюрику» ближе, чем на 3 кабельтова и могли длительное время, не останавливаясь, закрывать его своими корпусами, невозможно.

При внимательном прочтении японского труда читаем: «Россия» и «Громобой» четыре раза (!!) возвращались к «Рюрику» и добились своего. Они сумели увлечь за собой четыре японских крейсера.

Вот в чем главный смысл маневрирования, предложенного Иессеном! Корабли отряда не «закрывали» собой «Рюрика», а уводили от него вражеские крейсера, чтобы дать ему возможность наладить управление и починить машины. И это им почти удалось – вся эскадра Камимуры перенесла огонь на «Россию» и «Громобой» и рванула за ними.

Но тут-то и вылез преподобный Сотокичи Уриу, который, как видно, только и умел, что палить по малоподвижной и не отвечающей цели.

Третья фаза боя – движение Владивостокского отряда на север и гибель «Рюрика» – была не менее ожесточенной. План Иессена – увести броненосные крейсера Камимуры от «Рюрика» и тем самым дать ему возможность исправить повреждения и дойти до Владивостока – почти осуществился.

«Рюрик» отрепетовал сигналы «Идти полным ходом во Владивосток» и стал понемногу управляться. Все четыре крейсера Камимуры уцепились за «Россию» и «Громобой» и устремились за ними. Около «Рюрика» остались только «Нанива» и «Такачихо». Это были крейсера 2-го класса, в нормальных условиях опасности для «Рюрика» не представлявшие. Одно попадание восьмидюймового снаряда в любой из них могло привести к «летальному исходу» – вспомним, как вертанула на 16 румбов «Нанива» после попадания с «России» и как задрейфовал «Ивате» после попадания с «Рюрика», сделавшего из его кормы пирог-расстегай.

Но – увы! – разве можно было условия, в которых находился теперь «Рюрик», назвать «нормальными»? Хотя он и стал понемногу маневрировать, но отстреливаться от наседавших «Нанивы» и «Такачихо» он мог только из нескольких уцелевших шестидюймовок, замолкавших одна за другой. Из сектора обстрела остающихся орудий вражеские крейсера могли легко выйти.

Японцы начали забрасывать «Рюрик» снарядами подобно мишени. Это уже мало походило на бой, скорее, это был расстрел. Попытка «Рюрика» таранить ближайший крейсер не удалась, минная атака из единственного уцелевшего аппарата также, к сожалению, оказалась безрезультатной. Тем не менее бой продолжался еще ни много ни мало – два с половиной часа! «Рюрик», в который уже раз оставшись без управления, выписывал одну циркуляцию за другой, пока работали машины. «Нанива» и «Такачихо» вертелись вокруг и вели огонь пусть и не очень прицельный, но в режиме максимальной скорострельности. Однако, пока хоть одна пушка могла стрелять, «Рюрик» сопротивлялся, и на гафеле его реял Андреевский флаг.

Тем временем «Россия» и «Громобой» удалялись от места боя «Рюрика» с крейсерами Уриу. Продвигаясь на север, Иессен понимал, что впереди находится корейский берег. Поэтому небольшими доворотами в сторону неприятеля наши крейсера пытались «нажимать» на крейсера Камимуры, чтобы вынудить их также изменить курс вправо. Одно время это удавалось: японцы не стремились сблизиться и сохраняли дистанцию, перемещаясь в том же направлении. Снова Камимура повел себя как «дворовый» шахматист – обладая решительным преимуществом в бою на дальней дистанции, он был озабочен только сохранением этого преимущества и рассчитывал расстрелять наши крейсера безнаказанно.

Не тут-то было! Полтора часа ожесточенной перестрелки не вывели ни один из наших кораблей из строя, несмотря на потери и повреждения. Лишь в последние полчаса боя неприятель стал «проявлять твердость» в данном вопросе. Здесь уже Иессен повел себя «чутко» – тут же возвратился на последний курс. Инициативу Камимуре опять не удалось перехватить!

На этом галсе было заметно, что большинство орудий на японских крейсерах также молчало. Более-менее боеспособность сохранил крейсер «Токива». Вместо наших крейсеров, как с минуты на минуту ожидал того Камимура, в 9 час. 20 мин. вышел из строя крейсер «Адзума», правда, ненадолго. Устранив неисправность, он пошел в общем строю третьим номером.

Для этого крейсер «Ивате» принял правее и пропустил «Адзума». Сам «Ивате» тоже смотрелся весьма неубедительно – он до этого получил попадание с «Рюрика», в результате которого взлетел на воздух боезапас кормовой башни и застопорилась машина. Но, к чести для неприятеля, «Ивате» сумел запустить машину и снова занял место в строю. Тем не менее, столь эффектных попаданий в корабль противника у нас не было больше ни разу за всю войну.

«Россия» и «Громобой» могли отстреливаться от противника от силы из половины орудий. Нет, причиной этому были не попадания японских снарядов. На дальних дистанциях боя при попытках придать орудиям максимальный угол возвышения ломались зубья шестерен в подъемных механизмах. Пушки обрушивались и становились беспомощными. Вместе с ними беспомощными становились и комендоры. С этим пришлось столкнуться неожиданно – ведь до этого нашим крейсерам не приходилось вести бой на предельных дистанциях. Люди задирали стволы пушек с помощью талей, подставляли свои спины, вскакивали на казенные части и при этом проклинали последними словами Артиллерийское управление: «Што там, в Питере-то раньше думали? Или им дистанция боя в ширину улицы снилась?»

После возвращения в строй крейсера «Адзума», когда Камимура перестал отворачивать, казалось, что участь «России» и «Громобоя» решена – неприятель открыл остервенелый огонь из всех орудий, не корректируя прицелов, и вокруг наших кораблей вода прямо-таки закипела. Но в 9.50 вдруг стрельба резко прекратилась. «Идзумо» с заметным креном лег в разворот на 16 румбов, все остальные японские крейсера повторили поворот и наступила какая-то почти неправдоподобная тишина.

Послав вдогонку несколько 8-дюймовых снарядов (хоть морда в крови, а наша берет!), русские крейсера застопорили машины.

Поле боя осталось за «Россией» и «Громобоем»!

В японских реляциях этот шаг Камимуры объясняется почти полным израсходованием боезапаса и надеждой на то, что остатков такового хватит только на добивание «Рюрика». Перепевы израсходования боезапаса у японцев звучат не только в их реляциях, но и в западных исторических материалах.

В.Е. Егорьев более осторожен в своих комментариях. Наш адмирал допускает возможность принятия Камимурой решения о прекращении преследования «России» и «Громобоя» именно по такой причине, но не высказывает решительного согласия с этой точкой зрения. Не менее убедительна и другая причина возвращения эскадры Камимуры – японский флагман «Идзумо» из-за полученных повреждений сильно потерял ход, боеспособность в должной мере сохранил только «Токива», на «Адзума» и «Ивате» также необходимо было заняться ликвидацией повреждений. Камимура практически перестал управлять своими кораблями. Главной заботой для него стало благополучно вытащить из боя свой флагман, получивший более 30 попаданий.

А «Рюрик» все это время продолжал сопротивляться. «Нанива» и «Такачихо» ослабили огонь, стрельба их стала менее точной. Последняя пушка из кормового каземата все еще изредка плевалась огнем. Но после 9.00 к Уриу подошли на помощь остальные крейсера его отряда – «Цусима» и «Нийтака». В 9.53 шестидюймовка «Рюрика» сделала последний выстрел – кончились снаряды. Крейсер лег в дрейф – окончательно отказали машины. На горизонте показались дымы возвращающейся эскадры Камимуры.

Раненый лейтенант К.П. Иванов-13-й приказал открыть кингстоны. Геройский корабль, исчерпав все силы и средства для защиты, около 10.30 пошел ко дну. Японцы, вместо призового восшествия на корабль противника, смогли только лицезреть уходящий под воду гордо поднятый Андреевский флаг. Как и против «Варяга», Уриу не снискал для себя ничего почетного. Обозленные тем, что «Рюрик» не спускал флага, японцы некоторое время еще продолжали огонь, хотя прекрасно видели, что корабль уже затонул, а море кишит от наших моряков, попрыгавших за борт.

В пресловутых официальных японских реляциях об этом – само собой! – ничего нет. Зато очень много места уделено описанию действий своих кораблей по спасению моряков с «Рюрика» – складывается впечатление, что они вроде бы только этим и были озабочены.

А что же «Россия» и «Громобой»? Наши корабли застопорили ход, экипажи приступили к уточнению потерь и повреждений. «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать»…

Наиболее значительные разрушения по корпусу требовали безотлагательных ремонтных работ. «Не будь такой исключительно тихой погоды… эти пробоины безусловно могли быть гибельными» – так отмечено у Егорьева. В целом «Россия» получила 30–35 попаданий снарядов калибра 203 и 152 миллиметра. «Громобой» – приблизительно столько же или немного меньше.

Потери в людях были исключительно велики. На «России» и «Громобое» было убито и ранено 459 человек, из них 17 офицеров. Если добавить сюда весь экипаж «Рюрика», о судьбе которого в тот момент ничего не могли знать, то цифра потерь ужасала – 1271 человек. Из вышедших в море ранним утром 30 июля 2347 человек назад возвращались меньше половины. И еще надо было суметь дойти до Владивостока – крейсера вполне могли повторить судьбу подорвавшегося на наших минах 2 мая японского броненосца «Ясима», который затонул из-за поднявшегося шторма – бог Нептун-то был за нас! Он и сейчас был за нас – погода стояла жаркая и безветренная, поэтому страшные рваные пробоины в бортах от японских «шимозных» снарядов не захлестывало волнами.

Иессена заставили задуматься более серьезные людские потери крейсера «Громобой», вроде бы лучше бронированного и получившего меньше попаданий, чем «Россия». Это лишний раз подтвердило правоту наставлений адмирала Макарова (увы, оба сражения – и 28 июля, и 1 августа – прошли без него!), перекликавшихся с установками еще Петра Великого о том, что в бою не следует держаться параграфов Морского устава, «аки слепой плетня».

80 % всех потерь составили расчеты орудий на верхней палубе, боевом марсе, мостиках, полубаке. На «Громобое» люди, занявшие свои места согласно боевому расписанию, оставались там даже тогда, когда их орудия из-за больших дистанций не могли принять непосредственного участия в бою. Убитых и раненых на таких открытых участках заменяли новые и новые пополнения. В этом случае виден формальный подход к боевому расписанию, обуславливающему обязательное нахождение личного состава на постах. Вот на «России» расчеты нестреляющих орудий были спрятаны за броней.

Нет слов, оба командира – и Андреев, и Дабич – вели себя как настоящие герои. Но Андреев в этом кромешном аду успел подумать еще и о сохранении жизней матросов, а Дабич – нет. Поэтому, с точки зрения Иессена, Андреев заслужил более высокой оценки в прошедшем бою. Эту же точку зрения разделил и Егорьев. Но не царь и «чины из-под шпица»!

Благосклонность к нам Нептуна обернулась жестокостью – чрезмерная смертность раненых по окончании боя была связана с тем, что на крейсерах отсутствовал некоторое время лед, так как были серьезно повреждены в бою холодильники. Неисправность на второй день удалось устранить героическими усилиями машинных команд.

Такие большие людские и материальные потери никоим образом не были связаны с тем, что профессиональная подготовка русских артиллеристов оказалась хуже, чем у врага. Бой Владивостокского отряда – наглядный пример плохого технического состояния флота.

Во-первых, уже упоминавшаяся слабость механизмов вертикального наведения орудий. На «Рюрике» только треть переставших стрелять пушек была подбита неприятельским огнем, а 2/3 были выведены из строя вследствие самоповреждений подъемного механизма. Процент этот был еще выше на крейсере «Россия». Исторический журнал крейсера «Россия» – готовый акт технического состояния отечественной артиллерии. В документе говорится, как «…команда орудия с бездействующими уже подъемными механизмами приспосабливала вместо него тали или поднимала казенную часть пушки собственными спинами, как отдельные люди вскакивали на казенную часть, чтобы придать орудию угол возвышения». Русская смекалка действовала и в самых безвыходных положениях. Даже при неисправных механизмах враг свое получал – все крейсера Камимуры, кроме «Токивы», отправились в Сасебо на ремонт, где простояли всю осень.

Но чего это стоило нашим морякам – ведь за все приходилось платить большой кровью!

Во-вторых, во время боя артиллеристы столкнулись с таким явлением, как разнобой орудий, главной причиной которого явилось комплектование боезапаса зарядами различных партий. Так, на крейсере «Россия», указал в рапорте Иессен, находились в боекомплекте заряды даже 1895 (!) года изготовления. За истекшие годы физико-химический состав пороха изменился. Поэтому при стрельбе некоторые снаряды при правильных установках прицелов на орудиях давали отклонения от трех до пяти кабельтовых.

В-третьих, особо удручающим был факт, что отечественные заряды по фугасному действию уступали японским. Об этом также сообщил Егорьев в своей мужественной и суровой летописи:

«На Владивостокском отряде осознание негодности русских снарядов произошло не сразу. Потребовалось несколько месяцев, прежде чем этот тяжелый вывод был сделан… Наивная вера в то, что русская морская артиллерия не хуже, а может быть, и лучше японской, имела распространение среди плавающего офицерского состава флота… Первый сигнал о негодности русских снарядов привез первый отпущенный еще в ходе войны возвратившийся во Владивосток человек из состава экипажа «Рюрика», который рассказал о пробоинах от неразорвавшихся русских снарядов…».

Этим человеком был корабельный священник Алексей Конечников, отпущенный как «некомбатант». Хоть он и был духовным лицом, которому не подобало сообразно его сущности вмешиваться в дела светские, но он показал себя настоящим патриотом и, как и его товарищи-моряки, проявил недюжинный героизм, сумев доставить сведения о повреждениях японских кораблей и недостатках наших снарядов сначала во Владивосток Иессену, а потом в Петербург, в Артиллерийское управление. Диалог между Конечниковым и инспектором морской и корабельной артиллерии Бринком в весьма выразительной форме передал В. Пикуль:

«Бринк…очень вежливо спросил:

– Чем могу быть полезен, сударь?

– Видите ли, я с крейсера «Рюрик»…

– Так.

– Который геройски погиб…

– Так.

– В бою первого августа возникли серьезные претензии к боевым качествам нашей артиллерии.

– Так.

– Меня, как некомбатанта, японцы депортировали, а офицеры «Рюрика» просили известить Вас…

– Так.

– О том, что наша артиллерия оказалась барахлом…

– Что-о-о?»

Бринк, само собой, поначалу совершенно вышел из себя, возмущенный таким заявлением совершенно некомпетентного, на его ученый взгляд, человека, еще и попа вдобавок. Но когда Конечников выложил перед ним записки пленных офицеров, которые он, неоднократно рискуя жизнью, сумел вывезти из Японии, то почтенный чиновник глубоко задумался. Как и в недалеком будущем адмирал Авелан, он явственно почувствовал дискомфорт своего кресла. Вряд ли он принял всерьез горячие слова Конечникова о кровной озабоченности пленных моряков тем, чтобы в русской артиллерии впредь не возникало просчетов, которые можно назвать трагическими, хотя бы ради будущего флота. Он, конечно же, подумал о том, что очень скоро о плохом качестве наших снарядов заговорят куда более компетентные люди, чем корабельный поп, и решил, что лучше всего ему будет донести сей вопрос до самого верха самому, и как можно быстрей.

Вопрос, действительно, был доведен до сведения самого царя, и очень быстро. Но – никаких последствий доклад военного министра Сахарова не вызвал. Не мог вызвать – ведь эскадра Рожественского, вооруженная еще более негодными снарядами, уже была на пути в Тихий океан! И самым правильным решением вопроса было бы вернуть ее назад. Но это являлось бы решением, равносильным признанию порочности всей дальневосточной политики, а с ней – и всего царского государственного устройства. Великовата получалась цена измятых бумажек, доставленных корабельным попом из японского плена! Отца Алексея в награду за героизм отправили в бессрочную ссылку, а корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, вооруженные неразрывающимися снарядами (точнее – стальными болванками), продолжали долгий путь навстречу гибели.

Что же касается контр-адмирала Иессена, то сведения о недоброкачественности снарядов побудили его сначала обсудить этот вопрос с артиллеристами отряда, а затем и провести силами экипажей «России» и «Громобоя» «натурные» испытания на Русском острове. Возможно, в этих испытаниях участвовал и мичман Егорьев, потому что он полностью согласился с тем, что «акт о произведенных опытах Иессен назвал прямо обвинительным и развертывающим ужасающую картину причин последовательных наших неудач и поражений на море в продолжение всей этой войны».

Опытная стрельба по старым судовым котлам, коечным сеткам и цистерне показала, что находившиеся на вооружении фугасные снаряды с донными трубками Бринка и снаряженные пироксилином пробивали преграды насквозь и взрывались лишь при ударе о землю (в испытаниях на Русском острове – метрах в 30 за целью, то есть на расстоянии, превышающем ширину корабля).

Сведения, доставленные из японского плена, подтверждались полностью! Трубки Бринка проектировались для бронебойных снарядов и давали слишком большую задержку разрыва. Глубина воронок в мягкой глинистой почве не превышала 40–50 см. Количество осколков было слишком мало, а сами они имели большие размеры. Японские снаряды аналогичного калибра имели значительно более чувствительные трубки и содержали значительно больше взрывчатого вещества (шимозы), имевшего гораздо больший взрывной эквивалент, чем пироксилин.

Комментарии, как говорится, излишни.

Одновременно были испытаны снаряды, снаряженные мелинитом (весьма близким по составу к японской «шимозе») и новыми трубками системы Барановского. Результат оказался совершенно иным – взрывы происходили в 0,5–1 м от первого соприкосновения с препятствием, использовавшийся для опытов старый котел был исковеркан первым же попаданием. Так что акт, составленный Иессеном, был совершенно убийственным для тех, кто решал судьбу флота, а с ним – и России.

Этим актом Иессен уже предрешил свою отставку.

Кого он в нем обвинял? Безусловно, прежде всего – царизм. Потом – всю морскую «паркетную» элиту. Своего непосредственного начальника Н.И. Скрыдлова, который, безусловно, читая этот акт, не раз пожалел о том, что представил Иессена к награде и ко двору.

Но – пока шла война, заменить Иессена на посту командующего последним боеспособным соединением кораблей Тихого океана было некем.

Справедливости ради, следует отметить, что под давлением генерала Н.П. Линевича, назначенного главнокомандующим сухопутными и морскими силами после Куропаткина, председатель Морского технического комитета вице-адмирал Ф.В. Дубасов телеграммой от 9 июля 1905 г. разрешил переснаряжение боезапаса крейсеров с пироксилина на мелинит и переход на трубки Барановского. Более того – уже были проведены успешные испытания снарядов, начиненных аммоналом и тротилом. Что там поганая «шимоза»! Это предвосхищало боеприпасы не только грядущей Первой мировой, но и Второй, т. е. русская артиллерийская мысль обогнала всех по меньшей мере на четверть века!

Но кому это было нужно летом 1905 г. – после Цусимы-то!

Однако и качество снарядов не исчерпывало недостатков нашей материальной части. Неудачная конструкция козырьков боевых рубок, направляющих рикошетирующие осколки внутрь кораблей, привела к тому, что, находясь под «защитой» брони, на «Громобое» были ранены старший офицер и дважды командир корабля. Там же получил смертельные раны старший минный офицер крейсера. На «России» этот же недостаток стал причиной ранения старшего штурмана, а старший офицер Берлинский, стоя рядом с командиром, был убит наповал. Андреев приказал не уносить его, а накрыть Андреевским флагом и оставить на мостике. Символичное решение! Впоследствии старший офицер «России» оказался единственным из погибших 1 августа, похороненным на берегу. Остальных, по старинной флотской традиции, приняло море.

Стоит еще упомянуть и об отмеченной Егорьевым недостаточно продуманной проектантами системе защиты жизненно важных механизмов крейсеров. В целом броня кораблей выдержала многочасовое испытание снарядами противника. Единственное серьезное поражение брони имел крейсер «Громобой», в верхний угол одной из броневых плит которого (гарвеированная броня 152-мм) с расстояния около 40 кабельтовых попал 203-мм снаряд. Произведя в плите несколько радиальных трещин, снаряд вдавил кромку плиты внутрь на 20 см (против стыка плит не было шпангоута).

Броню, выходит, наши кораблестроители делали на совесть, хотя и по английской технологии, не в пример японцам (пленные офицеры с «Рюрика» отмечали в бортах всех крейсеров Камимуры аккуратные круглые дырки, по которым можно было безошибочно определять, какого калибра снаряд пробил броню. У японцев были даже специально заготовлены запасы деревянных круглых пробок соответствующего диаметра, чтобы немедленно затыкать пробоины).

Однако резкое уменьшение скорости крейсера «Россия» имеет прямое отношение к несовершенству системы бронирования. Броня-то была хороша. Но конструкция предусматривала защиту только главной машины корабля. Стоило японскому снаряду разворотить дымовую трубу, – и крейсер с исправной механической установкой почти лишился хода: огромные размеры труб явились следствием отсутствия налаженных приспособлений для искусственной тяги. Впрочем, это отмечалось еще до войны – «забор» из огромных труб представлял собой великолепную мишень.

В целом бой 1 августа обнаружил настолько значительные конструктивные недостатки наших крейсеров, что после войны крейсера такого типа (крупные океанские боевые единицы, способные на одной заправке пересечь Тихий океан) перестали строить. Но все это было потом.

Кто же все-таки победил в бою 1 августа?

В.Е. Егорьев все-таки употребляет слово «поражение», адресуя его контр-адмиралу К.П. Иессену. Но автор «Операций Владивостокских крейсеров…» не объявляет триумфатором и вице-адмирала Камимуру. Японцы же, хотя и выдержали описание боя без употребления в свой адрес превосходных степеней прилагательных, считают, что они «разгромили» Владивостокский отряд.

Однако можно ли безусловно согласиться с этим?

О хвастовстве вице-адмирала Камимуры, документально не подтвержденном даже самими японскими историками, уже говорилось. Кикимора он и есть.

А вот поведение Иессена после боя, что очень важно, совершенно невозможно назвать «синдромом неудачливого флотоводца». Начальник отряда собрал экипаж крейсера «Россия» и благодарил за мужество и отвагу, которые позволили с честью выйти из тяжелого непрерывного 5-часового боя с сильнейшим противником. Вечером, после похорон, проверили боевое расписание, произведя замену убитых. Таким образом, корабли возвращались во Владивосток хотя и без «Рюрика», но организованной силой. Поэтому справедливый упрек в адрес командования, обозначенный в решениях Комиссии Дикова, что «…в гаванях Порт-Артура погибли только корпуса кораблей, эскадра же погибла 28-го июля в бою у Шантунга», здесь неприемлем.

Ответ на итоговый вопрос нельзя искать в скрупулезном подсчете убитых и раненых, количестве попаданий, перечислении выведенной из строя техники и уничтоженных кораблей. Это все – цена боя. Безусловно, опыт участия в войне достался русскому флоту дорого. Гибель одного крейсера из трех – потеря невосполнимая и несвоевременная. Бой 1 августа типичен для всей войны хотя бы потому, что все усилия руководителя отряда – несомненно, талантливого флотоводца – тратились больше не на противодействие противнику, а на компенсацию технических недостатков кораблей и бестолковости распоряжений высшего командования. Повторилось то же положение дел, что и в Порт-Артуре, но все-таки Иессену повезло несколько больше, чем Макарову.

Факт, что Иессен взял верх над Камимурой, станет бесспорным, если вновь обратиться к задачам, поставленным перед адмиралами.

Каждая сторона преследовала свои цели, действия крейсеров являлись частью планов высших чинов.

Владивостокский отряд должен был обеспечить прорыв 1-й эскадры через Корейский пролив.

Вице-адмирал Камимура должен был воспрепятствовать кораблям артурской эскадры пройти Корейским проливом. Кроме того, он собирался ни в коем случае не пропустить Владивостокский отряд на север, как можно заключить из перехваченного перед боем радио. Учитывая те исключительно благоприятные условия, в которых находились японцы, огромное преобладание в силах и близость своих баз, исход встречи должен быть одним – уничтожение всех трех русских крейсеров. Эти задачи были поставлены перед Камимурой адмиралом Того, их отлично понимал и сам Камимура, и наше командование – еще раз вспомним Скрыдлова с его «вечной памятью».

Что говорится в справочниках?

«Победа – боевой успех, нанесение поражение войскам противника, достижение целей, поставленных на бой, операцию, войну в целом…»;

«Поражение – … недостижение поставленных целей в бою (операции) с крупными потерями в личном составе, оружии, боевой технике, резким снижением боеспособности сил (войск) и отходом (отступлением) их из района боевых действий».

Итак, везде на первом месте стоит достижение в бою поставленных целей.

С первым заданием японский адмирал не справился полностью: пролив был не просто открыт для прохода порт-артурских кораблей, а оставлен вообще без присмотра. Хотя в качестве подвижных постов наблюдения можно было использовать хотя бы несколько миноносцев. Однако 25 (!) миноносцев шастали туда-сюда без всякого смысла.

Ну где же был в это время наш «Новик»?

Второй цели вице-адмирал Камимура тоже не добился: обнаруженные русские крейсера ушли как раз в северном направлении.

Третья часть задачи выполнена на одну треть – «Рюрик» погиб.

В целом угрозу своему судоходству в районе японцы не устранили, а перенесли на время ремонта «России» и «Громобоя».

Итак, можно ли рассматривать результат действий японской стороны как победу? Никоим образом. Ни достижения поставленных целей, ни полного разгрома противника Камимура не добился.

Тактические просчеты Камимуры:

– Пассивность маневрирования: Камимура подлаживался под маневрирование нашего отряда, не делая никаких попыток противопоставить тактике русского адмирала свои волю и знания. Японский командующий так и не дождался нужных ему результатов стрельбы и растерял имевшиеся изначально преимущества. Единственным примененным им тактическим приемом было не упустить занятого насолнечного положения и во-время определить новый курс русских, чтобы начинать свой поворот. Постепенно перемещаясь все восточнее и восточнее, он тем самым освободил контр-адмиралу К.П. Иессену северное направление.

Допустим, что японская версия верна – на крейсерах Камимуры было мало угля и недостаточен боезапас. Тогда Камимуре следовало, особенно в заключительной фазе боя, выбирать не параллельные, а сходящиеся курсы – идти на пересечение линии движения русского отряда, обострять ход боя не частой стрельбой уцелевших орудий, а активным маневрированием. Уменьшая дистанцию, его корабли получили бы тем самым хорошую возможность использовать всю артиллерию. Камимуре нужно было обеспечить возможно большее число попаданий, позволяющее надеяться на то, что боеспособность русских крейсеров будет исчерпана ранее, чем закончится свой боезапас.

– Неграмотное использование боевых ресурсов: кроме снарядов, у неприятеля были и торпеды, которые были полностью «привезены» обратно в базу. «Рюрик» – и тот сумел один раз произвести минную атаку. А у японцев минные аппараты остались ни разу не разряженными как у 8 крейсеров (даже 9, если добавить еще и авизо «Чихайя»), так и у 25 миноносцев.

– Не организовал противник и погоню за «Россией» и «Громобоем», хотя кораблей в распоряжении вице-адмирала Камимуры имелось вполне достаточно. Одних только миноносцев у него было больше, чем во всем нашем флоте Тихого океана.

Итак, Камимура, по сути дела, полностью потерял управление своими силами. Само по себе такое положение является высшим позором для командира и, между прочим, сообразно всем уставам, является основанием для предания его суду. Вся тактика японского адмирала «закончилась» после выхода крейсера «Рюрик» из строя: желание добиться хоть каких-то «материальных» доказательств превосходства в силах превалировало над всеми другими соображениями. Возвращаясь к аналогии с шахматной партией, Камимура показал себя типичным «дворовым шахматистом», не способным мыслить дальше, чем «если он меня съест, я его съем».

Если рассмотреть действия его младших флагманов, то за грубую ошибку надо признать поворот «Нанивы» вправо, после опознавания им обнаруженных прямо по курсу кораблей как Владивостокского отряда. Только благоприятное стечение обстоятельств позволило японцам избежать крупных осложнений при изменении направления движения крейсером «Россия» на румб 110°. Как мы помним, Иессен был вынужден начать последовательный поворот вправо из-за повреждений «Рюрика» и потери им управляемости, связанных с гибелью командира, старшего офицера и старшего минера Зенилова. А ведь к этому моменту «Россия» уже пристрелялась по улепетывающей «Наниве» и вполне могла полностью вывести ее из строя, если не потопить – старая бронепалубная калоша «Нанива» не могла держать попаданий восьмидюймовых снарядов. Уриу и повернул-то столь лихорадочно (через 2 минуты после изменения курса «Россией»!) именно потому, что очень уж хорошо это понимал. А может, вдруг вспомнил, как лихо полыхала его «Нанива» в бою 27 января после накрытия залпом «Варяга» и тоже лихорадочно выходила из-под огня, надеясь на «Асаму»: «я встану грудью за твоей спиной!».

Если флагман 4-го отряда действительно шел «на соединение с эскадрой», как пишут японцы в своем пресловутом официальном описании, чтобы получить от Камимуры дальнейшие инструкции или даже стать пятым в колонне броненосных крейсеров, – тогда тем более Уриу продемонстрировал свою тактическую безграмотность (да и Камимуры тоже). Во-первых, идти получать в бою указания от вышестоящего начальника – «чем заниматься» – говорит о том, что возможные совместные действия между японскими адмиралами не были обговорены заранее. Во-вторых, увеличение численности 2-го отряда на одну единицу, учитывая скромные артиллерийские возможности «Нанивы», не привело бы к заметному повышению огневой мощи соединения, а сделало бы ее слабым местом в огневой линии. К тому же одним адмиралом у японцев сразу становилось меньше: начальник 4-го отряда превращается в общей линии кораблей Камимуры в рядового подчиненного. Похоже, сам Уриу эту роль рассматривал для себя как самую подходящую.

Тактическую неумелость японских адмиралов скрасила только гибель «Рюрика». Хотя в складывающейся обстановке и трудно принять другое решение, но крейсера «Нанива» и «Такачихо» «нашли» свое место в бою – добили тяжело поврежденный корабль.

Пожалуй, из всех японских адмиралов наиболее грамотно действовал контр-адмирал Мису. Во-первых, «Ивате» сумел достойно выйти из затруднительного положения после взрыва боезапаса кормовой башни и выхода из строя. Затем, при выходе из строя крейсера «Адзума», после устранения повреждений на последнем, «Ивате», на котором находился Мису, пропустил его вперед – для того, чтобы в случае поворота отряда «все вдруг» во главе стоял младший флагман.

С нашей стороны решающие ошибки были сделаны командованием флота. Это, прежде всего, неумение оперативно анализировать ход боевых действий. Регулярную гибель русских кораблей нельзя связать только с численным превосходством флота противника. «Победы одерживаются людьми, а не кораблями» – это заповедь военно-морского дела, сформулированная С.О. Макаровым, но известная задолго до него. Вспоминая выдающиеся победы русского флота – Гангут, Чесма, Керчь, Гаджибей, Калиакрия, Наварин, Синоп – легко видеть, что все они достигались при численном превосходстве противника. Но кадровый состав нашего флота был на высочайшем уровне, и тактические решения были для противника неожиданными.

Увы, теперь все было по-другому. Централизующей работы у высшего звена не было и при сложившихся привычках управлять быть не могло. Дефекты оружия и технических средств только удостоверяют непреложность другого правила, что в ратном труде нет мелочей, нет места условной подготовке к большой или малой войне.

Один из командиров кораблей эскадры адмирала З.П. Рожественского получил письмо: «Надо надеяться, что хотя бы в техническом отношении Вы будете обставлены лучше нас, что у орудий есть телескопические прицелы, что поставлены дальномеры Барра и Струда, что орудия не будут выводиться из строя из-за поломок подъемных механизмов… Надо надеяться, что уроки, нам данные, будут приняты во внимание у Вас и что от Вас недостатков, обнаруженных у нас, не скроют».

И далее: «Более всего меня беспокоит, что я не знаю, послал ли кто-нибудь из официальных лиц прямо на Вашу эскадру, а не через Технический комитет те выводы, которые мы добыли собственными боками».

Эти выдержки из писем пленных русских офицеров, чудом попавших на эскадру Рожественского, перекликаются с записками, доставленными в Петербург иеромонахом Алексеем Конечниковым и тоже приводятся в летописи Егорьева.

Результаты боя 1 августа 1904 г. в своем роде парадоксальны. России он ничего не дал в практическом плане: огромные усилия экипажей «России», «Громобоя» и «Рюрика» были потрачены впустую, потому что ни один корабль Порт-Артурской эскадры Корейским проливом не прошел. В этом плане цель, поставленная Иессену, достигнута не была. Именно это обстоятельство позволило японскому адмиралу, уступившему по всем показателям начальнику Владивостокского отряда, помалкивать о своем главном предназначении, выдавая материальные и людские потери на русских крейсерах как ключевой результат боя. Но разве это заслуга Камимуры и тем более его победа? Никоим образом.

А что же К.П. Иессен? Наш адмирал спас корабли от уничтожения и выполнил казавшуюся самому Скрыдлову невыполнимой инструкцию командующего флотом: на переходе не бросился в погоню за японской шхуной (пункт 10-й), подошел в установленное время к назначенному месту (пункт 6-й), увел за собой японские крейсера на север (пункт 7-й). А то, что ни один корабль артурской эскадры не прошел Корейским проливом – это ли невыполнение приказа и можно ли это назвать поражением?

В результате действий Владивостокского отряда проход через Корейский пролив был свободен весь день 1 августа.

Для кого свободен?

Этот вопрос надо задавать не контр-адмиралу К.П. Иессену. Утром 1 августа он и не смел думать о напрасных жертвах. Он выполнял приказ. И как! Первое Цусимское сражение заставило поменять планы не только Камимуру и его младших флагманов. 3-й боевой отряд контр-адмирала Дева, узнав о появлении в проливе русских крейсеров, вынужден был, ожидая дальнейших приказаний адмирала Того, приостановить поисковую операцию вблизи порта Киао-Чао (Циндао) , куда зашли несколько кораблей порт-артурской эскадры. Таким образом, то, что «Новик» сумел беспрепятственно выйти из Циндао на просторы океана, – тоже заслуга Владивостокского отряда. Более того, следом за ним вполне могли дать полный ход в направлении Корейского пролива на протяжении целого дня броненосец «Цесаревич» и миноносцы. Если бы знали…

Да, «Цесаревич» был сильно поврежден. Но ведь и все броненосцы Того стали на ремонт. Поперек дороги ему могли сунуться только крейсера. Но не в японских правилах было лезть под заведомо больший калибр, чем есть у тебя самого. Так что и со своими 13 узлами «Цесаревич» мог 1 августа дойти до Владивостока.

А ведь отсутствие погони за «Аскольдом» и «Дианой», которая умудрилась дойти аж до Сайгона (вдвое дальше, чем до Владивостока!) – это тоже следствие того, что адмирал Того и его подчиненные сосредоточили все свое внимание на Владивостокском отряде.

Вот что значит – настоящий, а не «паркетный» моряк во главе боевого соединения. Из-за «первой Цусимы» «встал на уши» весь Соединенный флот микадо!

Само собой, выполнить поставленную задачу начальник должен с минимально возможными материальными и людскими потерями. Но в том, что отряд возвратился во Владивосток без крейсера «Рюрик», можно ли обвинить контр-адмирала Иессена?

А кто виноват в том, что поход был в целом напрасным? А снаряды, которые или не долетают до противника, или не причиняют ему существенного вреда при разрыве? А материальная часть, не выдерживающая боевые нагрузки? А неприспособленность к эскадренному бою наших крейсеров? А конструкции главных механических установок крейсеров, которые не позволяют им слаженно маневрировать при совместном плавании?

По поводу инструкции, данной Иессену Скрыдловым, мы уже высказывали замечания. Но то было при ее получении, перед выходом. А после возвращения можно снова к ней вернуться и рассмотреть подробнее.

Во-первых, в пункте 6-м неверно определена цель выхода отряда, не учтено возможное развитие событий и его выполнение способствовало безвыходности положения, в которое попали крейсера. Ведь лейтмотив инструкции соответствует идее встречи кораблей с заранее известными условиями (время выхода из Порт-Артура, скорости и курсы движения, сигналы опознавания). Но этой информацией во Владивостоке не обладали! Следовательно, нужно было предусмотреть поиск 1-й эскадры на вероятном маршруте ее движения. В инструкции об этом ничего нет. Но фактически контр-адмирал К.П. Иессен этот поиск осуществлял: крейсера шли в развернутом строю фронта, а дистанция между ними позволяла поддерживать надежную зрительную связь.

Никаких предварительных расчетов в штабе Н.И. Скрыдлова не делали, а ориентировочное определение времени начала движения 1-й эскадры во Владивосток произведено с ошибкой (позже, чем было в действительности). Отряду следовало выйти на несколько часов позже, лучше подготовившись. В светлое время суток крейсера К.П. Иессена прошли бы по предполагаемому маршруту движения 1-й эскадры, чтобы не разминуться с ней ночью, а ближе к вечеру подходить к самому опасному району – Корейскому проливу. Тогда наступившие сумерки помогли бы уйти от преследования и поврежденным кораблям. Помогли бы – если бы хоть какая-нибудь информация дошла до Владивостока своевременно и точно.

Во-вторых, пункт 8-й инструкции, требующий в случае погони удаления топлива и воды, выглядит просто анекдотично. Но – приказ есть приказ! Когда крейсера легли на курс, ведущий к проливу, Иессен организовал сбор сведений о реальных возможностях кораблей в этом отношении. Ответ с крейсера «Рюрик», что там могут избавляться от 20 тонн воды и 10 тонн угля в час, явно не удовлетворил контр-адмирала, и было приказано «изыскать всякие средства для ускорения этой работы, в случае нужды».

Но что это значит? Лишних людей на крейсере, особенно во время боя, нет. «Изыскивать средства» означает отвлекать кого-то от боевого расписания. Ради чего? Ради мизерного количества удаляемых грузов забирать орудийную прислугу или вытаскивать людей из машинного отделения? Наверняка Иессен, отдавая приказ об «изыскании средств», умышленно не конкретизировал его, рассчитывая на то же, на что рассчитывал за сто лет до него легендарный Нельсон, получая невыполнимый приказ и прикладывая при этом подзорную трубу к выбитому глазу: «Ничего не вижу!»

Настоящий флотоводец виден во всех действиях Иессена.

Ни одной минуты не было потрачено им впустую ранним утром 1 августа. Внезапная встреча с японскими крейсерами не застала адмирала врасплох. Он находился на переднем мостике «России». Флагман не стал ждать, пока можно будет уверенно произвести опознавание обнаруженных кораблей. Отряд сразу изменил курс. Одновременно была сыграна боевая тревога.

К.П. Иессен не просто выполнял инструкцию, а проявил в течение всего боя исключительное тактическое мастерство. Учитывая непростые условия сражения, К.П. Иессен не только верно понял тактику, которой нужно держаться, но и сумел осуществить ее на деле. Наш адмирал свободно и своевременно переходил с одного варианта боя к другому.

Начальнику отряда необходима была информация и он ее добывал всеми доступными способами: личными наблюдениями, запрашивая корабли об обстановке. Такой интенсивной сигнализации в бою не было на русских кораблях в течение всей войны: флагман передал 8 семафоров, принял – 3. Корабли также взаимно информировали друг друга о своих скоростях хода (шарами на мачтах). Одно из перехваченных нашими кораблями японских радиосообщений было весьма ценным: в нем говорилось, что в южном направлении лучше не уходить – оно заблокировано неприятелем. Выбранное движение на север завершилось не только реальным прорывом во Владивосток, но и не позволило вызванному вице-адмиралом Камимурой подкреплению дойти до сражающихся крейсеров.

Единовременная циркуляция вокруг сильно поврежденного «Рюрика», конечно, способствовала концентрации огня японцев. Но и это было вызвано экстраординарным обстоятельством – сильным пожаром под полубаком «России». Хотя ветер в тот день и считался слабым, но именно в этот момент он был почти встречным и усложнил положение тем, что вырывающиеся языки пламени достигали ходового мостика и проникали в боевую рубку: в ней стало почти невозможно находиться. При таких условиях нельзя вести полноценное наблюдение за противником. Поворот вправо был необходим, чтобы продолжать руководить отрядом.

Оставление «Россией» и «Громобоем» лишившегося способности активно маневрировать «Рюрика», кроме приведенных выше тактических соображений, и после 2,5-часовой защиты было единственно возможным актом сохранения отряда в чисто военном смысле: К.П. Иессен обязан был думать не об одном «Рюрике», но и о других своих кораблях, о «Владивостокском фланге» театра военных действий. Безусловно, контр-адмирал знал взгляд С.О. Макарова на сей счет:

«Может случиться, что у какого-нибудь корабля в бою испортится машина и он выйдет из строя, а следующий за ним, руководствуясь принципом взаимной поддержки без сигнала адмирала, выйдет из строя и останется при поврежденном корабле. Такое действие будет безусловно неправильно, и перед боем адмиралу надобно будет растолковать кому следует, что принцип взаимной поддержки нужно понимать в смысле дружного боя, а не помощи одного корабля другому, которая должна быть поставлена на второстепенный план. Дело же первостепенной важности – разбитие неприятеля».

Иессен и здесь сумел, с одной стороны, соблюсти принципы Макарова – и в этом смысле показать себя его достойным последователем, – с другой, дать «Рюрику» целых 2,5 часа (!!) на поиск возможностей исправления повреждений. Это вам не «изыскание возможностей избавляться от топлива и воды»!

«Рюрика» не бросали, а уводили от него неприятеля, отметив предварительно, что он приобрел относительную подвижность и отвечает на сигналы. Бо льшего сделать в той обстановке было нельзя!

Однако потрясение, которое испытал экипаж крейсера «Рюрик», осознав, что «Россия» и «Громобой» уходят, является одним из самых трагичных эпизодов боя. И об этом тоже нельзя забывать. Не менее сильные страсти бушевали и на «России».

«Характерно, что последний отход русских крейсеров от «Рюрика» вызвал многочисленные обращения рядовых бойцов к своим начальникам, в которых ясно сквозила забота о том, чтобы не покидать своего получившего аварию товарища. «Куда мы идем и не бросили ли «Рюрика»?» – беспокойно требовали ответа эти измученные и израненные люди» – записано рукой участника боя мичмана Егорьева.

И как ни больно было вспоминать об этом адмиралу Егорьеву через много лет, он нам все это поведал. Здесь проявились в обнаженном виде лучшие качества русской души – сам погибай, а товарища выручай!

Главными причинами, приведшие к потере крейсера «Рюрик», можно считать:

– эффективность огня японцев на дальних дистанциях в первые минуты сражения;

– гибель командира крейсера капитана 1 ранга Е.А. Трусова и старшего офицера капитана 2 ранга Н.Н. Хлодовского, разрушившая организацию главного командного пункта корабля; долгое время никем не управляемый «Рюрик» не мог своевременно занять свое место в строю, вследствие чего крейсер и получил серьезные повреждения рулевого устройства, а возможности исправить их уже не было;

– огромное превосходство японцев в силах, позволившее им «экспромтом» создать маневренную группу из двух крейсеров 2 класса «Нанива» и «Такачихо», которые сумели воспользоваться бедственным состоянием нашего корабля.

Как это ни страшно писать, но недостатком нашего отряда была слабая надежность управления. Отряд не имел младшего флагмана! Судьба боя висела на волоске: все зависело от того, пощадят японские снаряды контр-адмирала К.П. Иессена или развитие событий пойдет по «сценарию» 28 июля. Отсутствие у адмирала младшего флагмана говорит о довольно беспечном отношении на флоте к вопросам боевого заместительства на высшем уровне.

Порядок назначения на должность начальника Владивостокского отряда – разговор особый. С января по июль 1904 г. в этой должности успели побывать контр-адмирал Э.А. Штакельберг, капитан 1 ранга Н.К. Рейценштейн, контр-адмирал К.П. Иессен, вице-адмирал П.А. Безобразов, снова К.П. Иессен. Того единства взглядов, когда командир любого корабля, если адмирал будет ранен, не изменит, а продолжит план сражения, быть не могло. Частая смена руководителей отразилась в негативную сторону на уровне боевой подготовки, экипажей. Точнее сказать – не частая смена, а чехарда. Снова звучит тот же мотив – «паркетные» моряки командовали настоящими!

После боя 1 августа, когда последний начальник отряда крейсеров доказал свои высокие качества флотоводца, его позиции временно упрочились. В октябре он вступил в командование 1-й эскадрой флота Тихого океана, остался на действующем флоте до конца войны и участвовал в подписании протокола о перемирии на море. Психологический аспект последнего факта очень важен для России: перед японцами должен был предстать непобежденный адмирал. Но, подняв вопрос о причинах наших поражений в войне, К.П. Иессен подписался под окончанием своей адмиральской карьеры – его уже включили в «неблагонадежные». Нельзя забывать и о том, что Владивосток был центром революционных событий 1905 г. в Приморье, а это не могло не усугубить «неблагонадежности» Иессена.

Величайший в России (да и в мире, пожалуй) флотоводец С.О. Макаров, брошенный царизмом в безнадежно запутанную во всех отношениях ситуацию в начале войны, погиб, не успев осуществить своих планов. Лучший из последователей Макарова – К.П. Иессен – показавший свои выдающиеся флотоводческие качества в также практически безнадежных ситуациях, был «помилован» японскими снарядами и минами, но оказался совершенно «не ко двору», хотя и был пожалован «высочайшей милостью» придворным званием.

В октябре 1905 г. отряд отправился из Владивостока в пост Александровский на Сахалине (увы, теперь ставшем в своей лучшей части японским) для высадки на северную часть острова русского гарнизона – около 1000 солдат – и гражданского населения. Крейсера несли в трюмах также необходимый запас грузов для обеспечения высаживаемых соотечественников. Разыгравшийся 10-балльный шторм задержал операцию и заставил корабли укрыться в Татарском проливе, на легендарном рейде Де-Кастри. Пока пережидали шторм, 8 ноября пришла депеша от командира Владивостокского порта контр-адмирала Н.Р. Греве, который, как мы помним, был начальником над Иессеном с июня 1905 г. Она предписывала немедленно по окончании операции следовать на Балтику и категорически запрещала заходить во Владивосток ввиду «крупных беспорядков» в городе. Так «паркетный адмирал» именовал революционные события во Владивостоке, ставшие резонансом Всероссийской октябрьской стачки, представлявшей собой реакцию народа на царский манифест 17 октября, якобы дававший определенные свободы конституционного характера, но фактически просто пытавшийся «выпустить пар в гудок».

Непобежденный адмирал продолжал терпеть унижения! Мало того, что отряд выпроваживали с Дальнего Востока тайком, чтобы, упаси бог, экипажи кораблей не вздумали поддержать революцию (а что бы из этого вышло, нетрудно представить – наставленные на город восьмидюймовки «России» и «Громобоя» вместе с шестидюймовками «Богатыря» без труда обеспечили бы в Приморье Советскую власть), ему не разрешили даже заход в бухту Славянка для бункеровки.

После окончания выгрузки в Александровске и возвращения в бухту Де-Кастри Иессен даже не смог выйти на связь – Владивосток на вызовы не отвечал. Еще одна попытка связаться по радио с Владивостоком с моря (а мы помним, что на крейсерах уже стояли мощные радиостанции фирмы «Телефункен») с расстояния 155 миль также была тщетной. «Неблагонадежного» адмирала гнали вон без всяких разговоров! Пришлось заходить для бункеровки в Нагасаки, к вчерашним злейшим врагам, имея почти пустые угольные ямы. Из японского порта Иессен обратился к Греве с просьбой переслать корреспонденцию и хотя бы часть имущества, которое следовало забрать из Владивостока – ведь отряд уходил с Дальнего Востока навсегда.

Но русская революция пришла даже и в Японию – вести о «воле» всколыхнули чуть ли не всех возвращающихся из плена солдат и матросов. Пароход «Воронеж», на котором находился злополучный адмирал З.П. Рожественский, был «усмирен» только с помощью наставленных на него минных аппаратов двух японских миноносцев и после того, как Рожественский вместе со штабом перебрался на борт другого судна.

Во время этих событий ни одному моряку с крейсеров не было разрешено увольнение на берег – а вдруг известия, принесенные ими на свои корабли, заставят крейсера развернуть пушки против японцев? Только после отправки активистов (по-черносотенному, «зачинщиков беспорядков») в Россию (а что их там ждало, можно догадываться – каторга или виселица), все-таки были разрешены увольнения на берег с крейсеров.

Результат: волнения начались и на кораблях Иессена. Пришлось пересадить на пароход «Меркурий», направлявшийся 18 ноября во Владивосток, еще 26 человек – уже с «России», «Громобоя» и «Богатыря». Иессен с 20 ноября перенес свой флаг на «Громобой» и отдал приказ провести среди матросов «разъяснительную работу» по части содержания царского манифеста.

Еще одна гримаса мадам Истории – как раз во время усмирительно-разъяснительных мероприятий Иессена в Севастополе шел расстрел восставших на крейсере «Очаков». Там, как видно, адмирал Г.П. Чухнин предпочитал другие методы «разъяснений».

Но в Нагасаки Иессену и его офицерам все-таки удалось сохранить управление командами крейсеров. Поход в Россию продолжился.

В пути обнаружились нарастающие неисправности, связанные с изношенностью котлов и подшипников. В ответ на недовольные медленностью движения депеши из Петербурга Иессен телеграфировал: «Могу идти от порта до порта, везде починяясь и давая не более 10 узлов».

Корабли и люди устали. Кроме того, спешить на Балтику не очень хотелось – ведь все самое лучшее осталось на Тихом океане. Да и куда, собственно, было торопиться?

Но и здесь боевому адмиралу, не потерпевшему поражений от японцев, пришлось испытать очередные унижения.

Кто «бомбардировал» его недовольными депешами «из-под шпица»?

Не кто иной, как Андрей Андреевич Вирениус, сидевший теперь в кресле начальника ГМШ. Будто бы не Вирениус позорно увильнул в начале войны из Красного моря, поставив Порт-Артур «в партер».

И не кто иной, как Алексей Алексеевич Бирилев, «первый среди паркетных», занявший теперь кресло морского министра.

Разве мог это воспринимать боевой адмирал иначе, нежели издевательство? Понятное дело, он во всех визгливых посланиях читал между строк возмущение своей «неблагонадежностью». А поводов для «подтверждения» таковой по дороге возникало достаточно – экипажи-то кораблей были взрывоопасны!

Так, в Коломбо 5 января 1906 г команды крейсеров встретились с возвращавшихся из плена офицерами погибших кораблей – «Рюрика» и 2-й Тихоокеанской эскадры. Само собой, им было о чем поговорить. Но заметим, что общение с возвращавшимися из плена было запрещено «из-под шпица». Иессен не смог воспрепятствовать своим офицерам нарушать этот запрет, да к тому же вряд ли и очень хотел.

Но если большинство офицеров еще можно было держать в повиновении запретами, то среди матросов неумолимо нарастало возмущение, несмотря на удаление «зачинщиков». Оно было прежде всего связано с задержкой на службе призванных из запаса, подлежащих увольнению с окончанием войны. Даже Витте отмечал эти возмущенные настроения, а ведь его-то и близко не было!

Явственно ощущая опасность выступления матросов, аналогичного восстанию на «Потемкине», Иессен решил разрядить обстановку немедленной отправкой на родину всех матросов, подлежащих увольнению в запас.

Но как это сделать?

Ни полномочий, ни денег на фрахт какого-либо судна в Коломбо, где тогда стоял отряд, Иессен не имел. Он принял решение: всех увольняемых взять на борт «Богатырю», как наиболее быстроходному кораблю отряда, доставить их в Порт-Саид и там, найдя подходящий пароход, отправить в Одессу, не дожидаясь подхода «России» и «Громобоя», а самому ждать отряд.

17 января Иессен проводил запасных, устроивших ему теплое прощание с борта уходящего «Богатыря». В свою очередь, Иессен произнес проникновенную прощальную речь, от всей души благодаря матросов за верную службу Отечеству.

Вроде бы адмирал нашел оптимальное решение проблемы – справедливость восстановлена, опасность «бунта» устранена. Но «под шпицем» увидели в его решении новое подтверждение «неблагонадежности».

Очередная депеша Бирилева гласила: «Крайне недоволен тем, что в столь серьезном деле, как списание запасных и отделение «Богатыря» от совместного плавания, Вы не спросили разрешения и тем лишили отряд практики совместного плавания. Значит, Вам для совместного плавания крейсер не нужен».

Воистину: хамству «паркетных» адмиралов по отношению к адмиралам настоящим предела не было! Послав эту «цидулю» Иессену, Бирилев одновременно отдал приказ «Богатырю» следовать из Порт-Саида дальше самостоятельно, не дожидаясь отряда.

Это крайне отрицательно повлияло на общее настроение экипажей, уже порядком измотанных трудным переходом. Офицерский состав испытывал глубокий духовный надлом в связи с пережитым военным поражением (в котором как раз моряки отряда были виноваты меньше всего), в кают-компаниях не было той особой обстановки понимания друг друга с полуслова и даже вообще без слов, которая лучше всего характеризует боеспособность корабля. Это отражалось и на настроениях «нижних чинов». Проведенный 10 марта Иессеном смотр кораблям отряда дал неудовлетворительную оценку.

Наконец, 26 марта отряд прибыл в Либаву. Пустынная гавань, в которой вроде так недавно было буквально не развернуться от теснивших друг друга кораблей, навевала самые безрадостные мысли.

Здесь Иессена уже «караулил» его бывший командующий Н.И. Скрыдлов, имевший предписание провести отряду строжайший смотр. Царская бюрократия спешила достойно «отблагодарить» единственного непобежденного в войне адмирала, объявив ему выговор и свалив в кучу все трудности похода. Ему припомнили все «своевольства» вплоть до «нарочитой медленности движения», которая якобы ничем не могла быть оправдана и объяснена только пренебрежением к получаемым указаниям – видите ли, в приказах по отряду не были отражены эти самые понукания «из-под шпица»! Отмечено было и «неудовлетворительное состояние судов», как в части их боеготовности, так и внешней чистоты и порядка, а также «низкого уровня дисциплины и знаний в командах». Все это было отнесено к «недостаточно внимательному и серьезному отношению к своим обязанностям командующего отрядом, не поставившего себе целью создать из судов вверенного ему отряда внушительную военную силу».

Это Иессен-то не ставил себе такой цели? Да за одну только эту формулировку Бирилев заслуживал немедленного вызова на дуэль!

Но дело ограничилось только тем, что постыдная комедия, разыгранная в Морском министерстве и утвержденная высочайшей подписью, вызвала незамедлительный рапорт Иессена с прошением об отставке. Однако и здесь ему пришлось испытать унижение – отставка не была принята, Иессен был назначен младшим флагманом Балтийского флота и принужден наблюдать, как гибнет все то, что он с таким невероятным трудом поддерживал в боеготовности во время войны.

Несмотря на все злоключения, «Россия» и «Громобой» к концу войны как раз представляли собой грозную силу. При их ремонте и переоборудовании боеспособность кораблей увеличилась настолько, что все офицеры во главе с Иессеном надеялись: после возвращения на Балтику их отряд станет ядром возрождающегося после катастрофического поражения русского флота. Опыт войны был учтен в максимально возможной степени. Испытать нововведения в бою (новые снаряды с мелинитом, аммоналом и тротилом; усовершенствованные системы наведения орудий; дальномерные посты с системой управления огнем; увеличение количества крупнокалиберных орудий за счет сокращения малокалиберной артиллерии; великолепные радиостанции, позволяющие управлять соединениями кораблей на качественно новом уровне) уже не представилось случая. Увы – война закончилась, и все старания Иессена и его отряда крейсеров не понадобились.

Еще один традиционный российский мотив – в любую войну мы всегда вступали неподготовленными, зато к концу мы были готовы ко всему, но это уже было не нужно – звучал во всю мочь и здесь. Кроме всего прочего, к моменту подписания мирного договора корабли имели великолепно подготовленный личный состав. Те идеи, которые были готовы воплощать боевые моряки в новом, возрождающемся российском флоте, воплотились – как это уже многократно происходило раньше и с идиотским постоянством продолжало повторяться и потом – за границей, сначала в виде английского «Дредноута», потом линейных крейсеров и стратегии подводной войны.

А российская действительность оказалась куда суровее и прозаичнее: якобы в связи с сильной изношенностью механизмов «Россия» и «Громобой» были поставлены на капитальный ремонт, а их экипажи расформированы. Все уже испытанные великолепные усовершенствования были пущены под откос, как ни старался их отстоять Иессен.

Конечно, было бы несправедливо считать такими уж непроходимыми идиотами высшее руководство флота во главе с государем императором. Главным мотивом такого решения следует признать все тот же, который привел и к войне, и к упорному следованию эскадры Рожественского навстречу гибели, и к уничтожению последнего по-настоящему боеспособного отряда кораблей флота, перенесшего эту позорную войну – царский режим панически боялся революции. Именно личный состав кораблей и был самой питательной для развития революции средой, как показали последующие события. Потому-то и нужно было царизму непременно расформировать экипажи всех кораблей, пришедших с Дальнего Востока, и держать крейсера в ремонте – это в условиях Петербурга-то! – 4 года, хотя за это время можно было построить вдвое больше новых крейсеров того же класса.

Напомним: ремонт «России» и «Громобоя» после боя 1 августа в совершенно неудовлетворительных условиях Владивостока, когда под рукой не было почти ничего необходимого и в единственный док можно было ставить крейсера только по очереди, – мучительно дожидаясь доставки материалов и запчастей по железной дороге, которая в условиях войны работала практически без всякого расписания, – был полностью закончен за полгода, даже при том, что «Громобой», выйдя уже в ноябре на испытания после ремонта, ухитрился сразу же сесть на мель и, естественно, затянуть работы.

К февралю 1905 г. крейсера не только вернулись в строй, но были серьезно модернизированы и перевооружены, о чем уже шла речь выше. Это была хоть и безумно трудная, но честная работа, которой руководил настоящий моряк, отдававший все силы на благо Отечества. А в Петербурге ремонт и все реорганизации превратились уже в жульническую политическую игру, когда режиму надо было любой ценой устранить революционную ситуацию на флоте, а «паркетным» морским чиновникам – сохранить теплые местечки, оправданные при большом довоенном флоте и ставшие лишними при жалких послевоенных ошметках. Ну, а личному составу кораблей – либо уходить в отставку, либо искать какую попало работу «около флота», чтобы не быть полными изгоями общества.

Осенью 1908 года, пребывая в должности младшего флагмана Балтийского флота, контр-адмирал К.П. Иессен был произведен в вице-адмиралы и уволен в отставку «по болезни…, с мундиром и пенсией». Скончался адмирал в 1918 г.

Судьбы других оставшихся в живых героев «первой Цусимы» – капитанов 1 ранга А.Н. Андреева 2-го и Н.Д. Дабича – очень схожи. Оба, так же, как и их адмирал, вынужденно оставили флот: первый в 1906 г., второй в 1908 г. Вот что писал в свое время по этому поводу профессор медицины П.И. Ковалевский:

«Недешево дались нашим славным сынам России, храбрым морякам, их подвиги. Спустя два года я лично имел счастье служить, как врач, двум храбрым командирам «России» и «Громобоя», Дабичу и Андрееву. Один был искалечен физически, другой – нервно. Дабич получил контузии внутренних органов и более 100 осколков в теле, – Андреев, кроме ранений, жестокое нервное потрясение…».

До чего же все это символично – царская государственная машина исправно давила своих лучших людей, старательно приближая и свой собственный конец!

Залпы орудий, с таким ожесточением гремевших сто лет назад, не утихли до сих пор. Это только кажется, что время их глушит. Мы уже слушали разрывы «шимозных» снарядов в «Исторических хрониках», «Русском выборе» и прочих «проектах» информационной войны. Но – это только один из участков невидимого фронта. «Шимозный» русофобский дух несется и из Интернета, и со страниц прессы, и – что самое грустное – с книжных страниц. Как и у телевизионных «нейролингвистов», все это, разумеется, преподносится под лозунгами борьбы за историческую истину и с истошными воплями «долой идеологическую зашоренность» и «да здравствует свободный обмен мнениями». «Свобода», разумеется, весьма своеобразная – если книга написана в советское время, она автоматом записывается во второй сорт, если не игнорируется вообще, и новые «открытия исторической правды» делаются с непременными претензиями на сенсацию – «Во! Смотри, глубокоуважаемый «образованец», как нагло и как долго тебя обманывали, зато я сейчас ка-ак сообщу!» Далее – смотри выше, идет в той или иной форме все тот же набор мифов с «развенчиванием идеологически навязанных авторитетов» и подсовыванием на их место крайне подозрительных фигур. В общем, залпы разрывными тонкостенными снарядами, начиненными вонючей ядовитой «шимозой». И – если бы это стреляли хотя бы японцы! Нет, эта подлая пальба ведется якобы своими. Только в телеящике это Сванидзе, Михалков, Познер, Киселев, Сорокина и пр., и др., а в литературе – это Бунич, Широкорад, Доценко, и пр., и др…Пишут якобы о разном, но как-то до безобразия одинаково – с особым сладострастием поливая грязью все, что составляет славу Отечества.

В последнее время всплыла фамилия Вихров. Еще один новоиспеченный «борец за истину»! Обратим внимание, насколько претенциозно преподносит он во «всемирной паутине» сам себя:

Автор работает в настоящее время над книгой «Оболганная война», основное содержание которой представлено нижеприведенными статьями. Одна из них – «Японское чудо Цусимы» – была представлена в 2002 г. на международный конкурс, проводимой организацией Russo-Japanese War Research Society, где завоевала главный приз.

И далее – это уже самореклама концепции г-на Вихрова:

Русско-японской войне 1904–1905 года не повезло. Она с самого начала стала объектом политических пристрастий. Революционеры, а в дальнейшем и советская историческая наука, описывали события исключительно черными красками, обвиняя во всех грехах «прогнившее» самодержавие. Последнее искало козлов отпущения среди оставшихся в живых военачальников, прославляя погибших за отечество. Японская милитаристская верхушка тщательно скрывала данные о своих потерях, предоставляя аккредитованным в ее армии военным журналистам союзной державы – Британии – свою, заведомо ложную, трактовку событий, которая и разносилась последними по всему миру.

Автор с позиции ученого пытается разобраться в хитросплетениях исторических событий того времени. Он находит новые исторические данные, неизвестные широкому читателю, в корне меняющие общепринятые версии событий.

Как будет видно ниже, персона г-на Вихрова сама по себе заслуживает столь же мало внимания, что и г-на Сванидзе. Но разбор необходим по той же причине – оные персоны являют собой лицо вражье. Да, на посту управления информационным огнем стоят фигуры столь же малозначимые, сколь и малопривлекательные. Но по этому посту необходимо шарахнуть, потому что сама цель того стоит!

Г-н Вихров претендует, во-первых, на позицию ученого, а, во-вторых, обвиняет в пристрастности всех, кто уже давал оценку событиям русско-японской войны. Царизм, дескать, прятал свои грехи за заслугами погибших и затыкал рот живым, японцы и весь Запад вслед за ними безбожно врали, а советские историки обвиняли во всем «прогнившее самодержавие». А вот я, Александр Вихров, сейчас найду такое, о чем никто и не догадывался, потому что все до меня были пристрастны и, значит, лживы.

Измените фамилии, представьте все то же мелькание картинок на экране в тревожных красках и перескок камеры на «сверхправедную» физиономию, усиленно маскирующую свою перекошенность от вранья. Схема та же! Перед нами – очередной «нейролингвист». За ним просматривается еще и некая «могучая» организация «Russo-Japanese War Research Society», готовая награждать призами за «вранье сверхновое». Правда, если г-ну Сванидзе угодно применять прием «ложный авторитет», то г-ну Вихрову больше по душе прием «ложный опровергатель». Но и этот прием стар, как мир! Обряжаясь в тогу «борца за общечеловеческие ценности», провонявшую куда более омерзительно, чем даже пресловутая «шимоза», он принимается «громить» тех, кто был признан героями, и возносить тех, кто объявлялся виновниками поражения. При этом, конечно, особенно досталось тем, кто был возвеличен и царской, и советской историей – но на героев Чемульпо уже успели «наехать» до Вихрова всякие Доценки и Широкорады, поддержанные целой стаей брешущих «зевак от образованщины», и на этом уже особых лавров «борца за общечеловеческие истины» не стяжаешь. Однако оные «профессионалы» еще не успели «добраться» до адмирала Макарова – слишком уж велика фигура, и не очень хочется выглядеть той самой Моськой, что лает на Слона. Вот его-то и угодно было избрать г-ну Вихрову за главную мишень для погрома.

Начинает свой «погром» сей «борец за истину», как и положено, издалека. Не делая акцента на упоминании имени Макарова (как и других наших флотоводцев), формулирует «сверхубедительное» заявление о неприступности Порт-Артура как крепости, что якобы закладывалось в основу всей стратегической дальневосточной концепции. Чтобы не заниматься излишним перефразированием, приведем аргументы в цитировании (с сохранением авторской орфографии и фразеологии):

«Порт-Артур был неприступен.

К такому выводу я пришел, проработав массу литературных и документальных источников, относящихся к данному периоду русской истории – русско-японской войне 1904–1905 гг.

Итак, на чем основаны мои выводы. На том, что наши отечественные флотоводцы совершили крупный стратегический просчет, более того, они не предприняли необходимых действий, чтобы выполнить главную задачу, поставленную императором перед флотом – не допустить высадки японского десанта на побережье Северной Кореи и Манчжурии.

Суть дела в том, что Порт-Артурская гавань, в которой русский флот находился в течение всей военной кОмпании, совершенно не годилась для выполнения этой задачи. Сама гавань была очень тесной, корабли стояли близко один к другому, что делало их уязвимыми при неоднократных бомбардировках внутреннего рейда Порт-Артура японским флотом через мыс Ляотешань (от этого, кстати, серьезно пострадали броненосцы Ретвизан и Севастополь). Внешний рейд Порт-Артура не был прикрыт никакими естественными или искусственными препятствиями и потому был совершенно беззащитен. Выход из гавани Порт-Артура очень узок и мелководен. В разное время в проходе садились на мель броненосцы Петропавловск, Ретвизан, Пересвет (дважды) и крейсер Баян. Представляется вполне обоснованным утверждение некоторых зарубежных источников, что японцам все же удалось затопить в нем несколько брандеров, хотя полностью перекрыть судам проход они так и не смогли. Но и без этого выйти из гавани корабли флота могли только во время прилива, на что требовалось по крайней мере 2,5 часа (при вице-адмирале Макарове). Если же дул сильный боковой ветер или были другие препятствия, время выхода эскадры на внешний рейд сильно затягивалось, иногда для этого требовались чуть ли не сутки. К тому же, зачастую требовалось провести траление, чтобы сделать проходы среди мин, которые японцы набрасывали в изобилии и которые, уместно заметить, послужили причиной гибели флагмана Тихоокеанской эскадры Петропавловска вместе с вице-адмиралом Макаровым, выхода из строя на продолжительное время броненосцев Победы, Севастополя (дважды), Полтавы, крейсера Баян и других кораблей. Ясно, что находясь в такой бухте, флот не мог оперативно реагировать на действия трех японских эскадр. Писатель Игорь Бунич назвал Порт-Артур ловушкой для флота. Но были ли другие альтернативы? По этому поводу Бунич цитирует контр-адмирала Б.П. Дудорова: «Морское командование на Дальнем Востоке прекрасно сознавало полную непригодность своей базы, что доказывается тем парадоксом, что на маневрах 1903 года первым движением эскадры был уход ее из своей базы в бухту Талиенван, где под прикрытием завесы крейсеров у Шаньдуна, сторожевой охраны миноносцев, минных заграждений у входов в бухту и противоминных сетей, она сохраняла за собой беспрепятственную возможность во всякий момент выйти навстречу врагу».

Что же такое Талиенван? По договору с Китаем Россия арендовала у него на 25 лет южную часть Квантунского полуострова с находящимися там двумя бухтами, в одной из которых была построена база военно-морского флота, а в другой – коммерческий порт Дальний. Вот эта вторая бухта и есть Талиенван. Находясь в ней, русский флот мог бы патрулировать громадную акваторию Желтого моря и оперативно реагировать на любые попытки высадки японского десанта. По крайней мере, проведенная японцами высадка войск 22 апреля 1904 года в небольшой скалистой бухточке Бицзыво, находящейся на той же территории, арендованной Россией у Китая, была бы уже невозможна. Десантные транспорты крайне уязвимы для миноносцев и других военных кораблей и тысячи солдат могли бы быть потоплены, так и не сделав ни одного выстрела. Япония пошла на высадку в Бицзыво только после того, как русский флот получил шокирующий удар и был обезглавлен в результате подрыва на минах Петропавловска и Победы, после чего надолго спрятался в Порт-Артуре, все подходы к которому были заминированы вплоть до заградительных бонов. Единственным препятствием для японского десанта оказалась штормовая погода, прервавшая на время высадку войск. При этом японцы обстреляли проезжавший мимо поезд с наместником Алексеевым и его штабом, и только хитрость последнего, прикрывшего состав флагом Красного Креста, спасла Россию от потери очередного адмирала.

О том, какое значение придавалось Талиенвану русским командованием до войны, свидетельствуют состоявшиеся там следующие маневры флота:

– апрель и май 1901 г. – маневры Тихоокеанской эскадры. Отрабатывались различные варианты действий эскадры в случае конфликта с Японией.

– ноябрь 1901 г. – общевойсковые маневры.

– апрель и май 1902 г. – общефлотские маневры. На учениях отрабатывалась задача по преграждению пути в Желтое море для японского флота, который по плану учений должен был высадить войска в Чемульпо и в устье реки Ялу.

– октябрь 1902 г. – очередные учения эскадры.

– март-июнь 1903 г. – различные учения по плану боевой подготовки на рейде Порт-Артура, в Талиенване и Дальнем.

А теперь я хочу обратить внимание читателя на другую особенность расположения Талиенванской бухты. Это наиболее узкое место Квантунского полуострова. Ширина перешейка в этом месте составляет всего 4 км – идеальное место для обороны. На этом перешейке находится гора Наншань, возвышающаяся над прилегающей к ней равниной и городом Цзинчжоу примерно на 100 метров. Еще китайцы возвели здесь долговременные фортификационные сооружения, а впоследствии Куропаткин, оценив важность позиции, приказал построить на горе форт. Комендант крепости Порт-Артур Стессель также прекрасно понимал важность Наншаня: «…оборона позиции, как бы она не была атакована, должна быть до последней возможности, т. е. – до штыковых свалок… Позиция имеет чрезвычайную важность и удержание ее до подхода в тыл противнику, атакующему ее с фронта, отрядов Маньчжурской армии, для этого высланных, необходимо».

Здесь состоялось первое сражение Порт-Артурской эпопеи. В битве под Цзиньчжоу 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк под командованием полковника Н. А. Третьякова (около 3,8 тыс. чел., 65 орудий, 10 пулеметов) из состава 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерала А. В. Фока противостоял 2-й японской армии генерала Я. Оку в составе 1-й, 3-й и 4-й пехотных дивизий (около 35 тыс. чел., 216 орудий, 48 пулеметов). Японцы придавали большое значение этой битве и подтянули к заливу Цзичжоувань бывшие крейсер Цукуши (?) и броненосец Хейен (?), а также 2 канонерские лодки и 6 миноносцев, которые вскоре артиллерийским огнем подавили русскую артиллерию на левом фланге. Поддержать оборону русских войск из Порт-Артура в бухту Талиенван прибыла одна (!) канонерская лодка «Бобр», сопровождаемая 2-мя миноносцами, которая, израсходовав все снаряды, вскоре ушла в порт Дальний. Тем не менее, несмотря на подавляющий перевес, японцам удалось ворваться в разрушенные траншеи русских войск только после 18 часов ожесточенного боя, потеряв при этом 4205 человек. Потери русских составили 1403 человека. И все же возможность удерживать позицию дальше оставалась, но Фок отвел войска, опасаясь высадки японского десанта в тылу позиции, после того, как получил сведения о прорыве вражеских миноносцев в Талиенванскую бухту. Оборонять Наншань еще до войны предполагалось совместными действиями армии и флота, а без флота позиция оказалась уязвимой.

Преодолев перешеек, японцы без боя заняли Дальний, который стал базой для их миноносцев. Осадная армия генерала Ноги с комфортом высадилась в уютном порту Дальнем, в «двух шагах» от Порт-Артурской крепости, что ускорило ее падение.

Безусловно, русский флот должен был бы находиться в Талиенванской бухте. Обладая громадной огневой мощью, он держал бы под прицелом не только узкий перешеек, но и прилегающие к бухте пространства . Посмотрите, к примеру на вооружение хотя бы одного броненосца эскадры – Ретвизан:

– четыре 12-дюймовых орудия,

– двенадцать 6-дюймовых орудий,

– пятьдесят два малокалиберных орудия (75-мм, 47-мм и 37-мм),

– 2 десантные пушки и 2 пулемета,

– 6 торпедных аппаратов.

Ретвизан вел прицельный огонь 12» орудиями с расстояния 13 километров, а 6» – с 11 километров. Эти снаряды пробивали 200–300 миллиметровую броню японских кораблей, причиняя громадные разрушения. Бедной бы оказалась вражеская армия, попади она под залповый огонь броненосца. А таких броненосцев в 1-й Тихоокеанской эскадре было 7, кроме того, 7 крейсеров, оснащенных 8» и 6»-ми орудиями, 4 канонерских лодки, 2 минных крейсера и 25 миноносцев. Плотность и мощность огня, извергаемого эскадрой, сделала бы совершенно бесперспективным проход осадной армии по узкому перешейку к Порт-Артуру. Тем более, что тогда уже флотом практиковались ночные прожекторные атаки. То есть, неприятель даже не смог бы подойти к фортам и казематам Порт-Артура, охраняемым 50-тысячной русской армией. Обстреливать корабли флота береговой артиллерией было бы также бесперспективно, поскольку, чтобы противостоять бронированным чудовищам, нужны мощные бетонные укрепления, коих, понятное дело, там не было. Нужно также учесть, что броненосец Победа обладал уникальными 10''-ми орудиями с дальностью боя 14 километров, каких не было у японцев, и перестрелка флотов на дальних дистанциях была на руку русскому флоту.

Можно ли было уничтожить эскадру в бухте, например, миноносцами? При грамотном минировании подходов к бухте это совершенно нереально. Днем миноносцы очень уязвимы, поскольку не обладают крупнокалиберной артиллерией, а ночью проход через минные поля чреват гибельными последствиями. К тому же, опыт войны показал, что осуществление кораблями необходимых оборонительных мероприятий, в первую очередь, простановка заградительных противоторпедных сетей, делает атаки миноносцев малоэффективными. Так, броненосец Севастополь, под командованием капитана 2 ранга Эссена, уже после гибели своих собратьев вышел из гавани Порт-Артура и стал на якорь в бухте Белого Волка вместе с канонерской лодкой «Отважный», семью миноносцами и буксирным пароходом «Силач». С 26 ноября по 3 декабря каждую ночь противник предпринимал против броненосца торпедные атаки, причем однажды в нападении участвовало 23 миноносца врага, выпустивших по Севастополю 30 торпед. Но броненосец выстоял, хотя и получил при этом несколько пробоин, уничтожив 2 миноносца врага и повредив много других. Несколько дней спустя Севастополь совершенно неожиданно для противника, считавших корабль недееспособным, открыл огонь из орудий главного калибра по позициям противника на горе Высокой. Перед капитуляцией Порт-Артура корабль был затоплен в открытом море и не достался японцам, как другие.

Поэтому атаки на стоявшие в Талиенванской бухте корабли эскадры привели бы только к потерям со стороны атакующего противника и быстро бы урОвняли силы. Почему же флотоводцы так и не перевели эскадру из Порт-Артура в Талиенван?

Адмиралу Старку помешало это сделать внезапное нападение японцев в ночь с 26 на 27 января 1904 г. на стоявший на внешнем рейде Порт-Артура русский флот. Хотя внезапным его назвать трудно. Накануне войны, в корейском порту Чемульпо был оставлен крейсер Варяг, считавшийся ввиду серьезнейших конструктивных недостатков неспособным к маневренным действиям в составе эскадры. На нем был установлен беспроволочный телеграф (из других кораблей эскадры такой установкой обладал только броненосец Петропавловск). Поэтому Варяг мог своевременно передавать командованию оперативную информацию о действиях японских вооруженных сил в Корее. Командир «Варяга» – капитан первого ранга В. Ф. Руднев – получил от японцев ультиматум ранее и не мог не передать эту информацию своему высшему начальству. О том, что адмирал об этом знал, говорит тот факт, что 26 января в 20.0 °Cтарк и наместник Алексеев созвали совещание капитанов эскадры, на котором было решено идти флоту на следующий день к Чемульпо. Ослушаться строжайшего запрета императора на любые активные действия флота они могли только ввиду начала войны. На флоте была объявлена боевая готовность. Ретвизан и Паллада прожекторами освещали внешний рейд, заметили японские миноносцы, но приняли их за свои. Японцы били в упор прямо по прожекторам, отсюда и точность попаданий. К упущению адмирала следует отнести то, что на кораблях не были поставлены заградительные сети, хотя приказ вынести их на палубу был отдан. После атаки флот срочно ретировался в Порт-Артур, а Ретвизан и Цесаревич прочно сели на мель.

Нужно отметить, что Старк все же начал минирование подходов к бухте Талиенван, но этому помешал печальный казус, когда заградитель Енисей подорвался на собственной мине. Пытаясь ему помочь, крейсер Боярин также подорвался на мине и затонул.

Вице-адмирал Макаров прибыл на флот в тот день, когда Ретвизан удалось снять с мели, и уже на следующий день вывел эскадру в море. Конечно, он мог привести ее в Талиенван, тем более, что пути туда еще не были заминированы. Однако у храброго адмирала были другие планы. Он горел желанием разбить японскую эскадру по частям, пренебрег необходимыми профилактическими мерами, за что и поплатился жизнью.

Принявший командование флотом наместник Алексеев был очень удручен случившимся и никаких активных действий не предпринимал, ожидая прибытия адмирала Витгефта. Последний приехал в тот момент, когда японский десант высадился в Бицзыво, как говорится, петух клюнул и нужно было предпринимать решительные меры. Правда к этому времени в строю находилось только два действующих броненосца из шести, а внешний рейд Порт-Артура был заминирован. Поэтому нерешительный адмирал считал, что флот выйти в море не в состоянии. Но 1 мая капитан 2 р. Ф. Н. Иванов, отследив траекторию каждодневного движения японского флота и нарушив запрет адмирала на минирование прибрежных вод вне 8-мильной территориальной зоны, поставил мины перед самым носом у неприятельской эскадры. На минах подорвались и затонули японские броненосцы Хатсузе и Иошима, что было самым крупным поражением Японии за всю войну.

Между тем, поврежденные российские броненосцы один за другим входили в строй, и неожиданно русский флот получил преимущество перед японским по самым мощным боевым кораблям. Однако, адмирал так ничего и не предпринял, и только приказ императора заставил его впоследствии совершить два выхода в море, чтобы попытаться прорваться во Владивосток. Во время последней попытки Витгефт и погиб на капитанском мостике от разрыва снаряда, а корабли флота за небольшим исключением вернулись в Порт-Артур, где и были затоплены.

Между тем, если бы крепость и флот удалось отстоять до прихода эскадры Рожественского, ситуация кардинально бы изменилась и перед японским флотом возникла неприятная дилемма: либо быть окруженным и уничтоженным в Желтом море, либо уйти , оставив сухопутную армию отрезанной от находящихся в метрополии баз снабжения. Нужно отметить, что Куропаткин, хотя и отступал, но армию сохранил, более того, ее численность постоянно увеличивалась за счет прибытия новых сил.

Так что итог войны мог бы быть иным.»

Приведение столь пространной цитаты представляется, увы, необходимым, чтобы не нарваться на обвинение в искажении написанного.

Наш «ученый» безбожно врет!

Во-первых, главный тезис о неприступности Порт-Артура, уже однажды чрезвычайно быстро взятого японцами в ходе японо-китайской войны 1894-95 гг., весьма сомнителен. Обращаясь к истории войн, легко заметить, что как раз «неприступные» крепости, на стойкость которых возлагались особые надежды, чаще всего и брались штурмом, поскольку факт их стратегической важности принимался во внимание также и противником. Так потеряли персы свой неприступный Тир еще в войне против Александра Македонского, византийцы – Константинополь, турки – Измаил, французы – Корфу, а, забегая вперед – знаменитый Перекоп, многократно укреплявшийся так, что и близко-то подобраться вроде было нельзя, был потерян белыми в 1920 г, советскими войсками в 1941 г., немецко-фашистскими оккупантами в 1944 г. Примеры можно приводить и далее, но в этом нет необходимости. Вся история говорит о том, что неприступных крепостей не существует. Все диктуется обстановкой.

Утверждение г-на Вихрова о том, что недостатки Порт-Артура как базы для военного флота проявились в ходе войны, а вот наши недальновидные флотоводцы их не учли (раньше вроде бы не догадывались), не выдерживает никакой критики. Мы уже приводили заключение адмирала Ф.В. Дубасова, прибывшего в Порт-Артур 26 января 1898 г. с главными силами нашей эскадры Тихого океана. Дубасов как специалист-эксперт дал самое нелестное заключение о качествах Порт-Артура как военно-морской базы и заявил об ее стратегической непригодности. Все «открытия» г-на Вихрова, якобы сделанные им на базе обширного литературного и документального материала, вполне подробно и аргументированно изложены в сообщении в Петербург Дубасова от 2 марта 1898 г.

Но, поскольку аренда Порт-Артура имела больше политического смысла, чем стратегического, на заключение Дубасова царь и «чины из-под шпица» отреагировали с точностью до наоборот, и – более того – самого Дубасова заставили сыграть роль жупела-держиморды, готового занять Порт-Артур силой. Видно, команды из Петербурга настолько впечатлили адмирала, что он сделал все возможное, чтобы никак не участвовать в военных действиях на Дальнем Востоке ни в каком качестве и умножить собой число «паркетных» адмиралов. Этого-то он добился, но в 1905 г. его заставили сыграть еще более жуткую роль держиморды – уже не против китайцев, а против своих. Не кто иной, как генерал-губернатор Дубасов командовал карательными операциями против восставших рабочих в Москве и подавлял все выступления с такой жестокостью, что остался в истории исполнителем самой грязной роли, какую только можно придумать – «по крови рабочей пустился в плаванье царев адмирал, каратель Дубасов».

Но это было потом. А в 1898 г. договор об аренде Порт-Артура был подписан. Г-ну Вихрову следовало бы повнимательнее почитать соответствующий документ от 15 марта 1898 г., где в статье 6 записано: «Оба правительства соглашаются, что Порт-Артур, как исключительно военный порт, будет предоставлен в пользование только русским и китайским судам. Для военных и коммерческих судов других государств он будет считаться закрытым портом. Что касается до Та-лянь-ваня, то кроме одной из внутренних бухт, которая, наравне с Порт-Артуром, будет назначена исключительно для нужд русского и китайского военных флотов, остальное пространство этого порта будет считаться открытым для иностранной торговли и свободный доступ в него будет предоставлен коммерческим судам всех наций».

Так что все эволюции наших кораблей в бухте Талиенван (Да-лянь-вань), перечисляемые Вихровым, никак не могли привести в мирное время к превращению ее в военно-морскую базу. Это противоречило бы условиям арендного соглашения от 15 марта, а напряженность обстановки в «котле ведьм» и так была выше всяких допустимых норм.

Что же до возможности перехода в Талиенван нашей эскадры после начала войны, то для этого надо было бы сначала выдержать сражение с главными силами Того, постоянно блокирующими выход из Порт-Артура, а затем стать на рейде, совершенно не приспособленном для базирования броненосной эскадры. В районе Талиенвана не имелось никаких укреплений и береговых батарей, город Дальний не мог служить местом квартирования флотских экипажей. Обустроить удобный выход в море, подходящий для своих кораблей и недоступный для противника, т. е. с засекреченным фарватером для своих и минными полями для чужих, в Талиенване было бы гораздо труднее, чем в Порт-Артуре, поскольку для этого требовалось произвести установку нескольких тысяч мин (а было ли вообще их столько в распоряжении флота Тихого океана?), что в условиях постоянной вражеской блокады превосходящими силами также нереально. Превозносимый Вихровым успех постановки мин 1 мая заградителем «Амур», в результате которой отправились на дно 3 вражеских корабля, представлял собой блестящий тактический ход, неожиданный для противника, но не более того. Было установлено всего 50 мин, которые после локального успеха, не получившего с нашей стороны развития, перестали играть какую-либо роль. А минирование подходов к постоянной базе флота – это совсем другая задача. Пример того, как это следует делать, был дан позднее Н.О. Эссеном накануне Первой мировой – но разве можно сравнить масштабы операций? И разве можно сравнивать Талиенван и Финский залив?

Во-вторых, какие же аргументы в пользу своего тезиса приводит наш «ученый»? Заявление относительно того, что стоящий на рейде в Талиенване наш флот невозможно было бы уничтожить атаками миноносцев, вполне резонно. Но кто сказал, что противник обязан использовать только миноносцы? Даже пресловутая атака японцев в ночь с 26 на 27 января, в ходе которой были повреждены «Цесаревич», «Ретвизан» и «Паллада», предполагала, что с рассветом Того явится добивать то, что осталось от нашей эскадры, со всеми главными силами. Того и явился, но был крайне обескуражен тем, что наша эскадра сохранила боеспособность и дала достойный ответ, выйдя навстречу вполне организованной силой.

Кстати, наш «ученый» даже здесь умудрился все переврать, утверждая, что после ночной атаки миноносцев эскадра «спешно ретировалась во внутреннюю гавань» Порт-Артура. Если бы это было так, то выход навстречу Того в боевом строю и достойный ответ двенадцатидюймовками был бы невозможен. Ретировались после ночной атаки как раз японцы, поскольку огонь, открытый нашими кораблями, хоть и был весьма беспорядочным, но таким плотным, что японцы не решились на повторные атаки и убрались, имея значительные повреждения (истребители «Сиракумо», «Синонимо», «Оборо»). Внутрь гавани ушли только подорванные корабли, причем «Ретвизан» не смог дойти до внутреннего рейда и сел на грунт в проходе. Остальные броненосцы и крейсера остались на внешнем рейде и приняли бой, что для Того оказалось весьма неприятным сюрпризом.

Даже приткнувшийся к мели «Ретвизан» – и тот вовсю палил по японцам. «Гроссмейстер» поспешил убраться восвояси, скаля зубы от ярости – план молниеносного уничтожения нашей эскадры провалился.

Откуда же г-н Вихров заключил, что в случае базирования нашей эскадры в Талиенване Того не будет стремиться уничтожить ее всеми наличными силами, а не только атаками миноносцев?

В-третьих, о любимом предмете рассуждений г-на Вихрова – Цзиньчжоуском перешейке, который можно простреливать насквозь массированным огнем с кораблей, стоящих в Талиенванской бухте. Да, это, безусловно, можно делать. Но почему японцы обязаны атаковать наши укрепления непременно с востока, а не попытаться зайти в тыл, высадив десант западнее Цзиньчжоуской позиции? От Цзиньчжоу до Нангалина около 12 км и целая куча удобных для высадки мест – г-ну Вихрову угодно их даже поименно перечислять. Все их накрыть огнем с броненосцев тоже можно, но при условии, что наши корабли не подвергаются атакам с моря. А что, японские броненосные силы будут просто так наблюдать, как наши корабли громят их десант? Даже наша единственная канонерка «Бобр» – и та встретила огонь броненосца «Чин-Иен» и крейсера «Ицукусима», не считая канонерок и миноносцев (почему-то Вихрову нравится искажать до неузнаваемости названия японских кораблей, может быть, именно в этом он видит «новые, ранее неизвестные факты»?). А если бы атаковать японскую высадку вышел «Пересвет» с крейсерами, как требовал того Алексеев, а Витгефт проигнорировал его требование? Можно не сомневаться, что Того бросил бы на поддержку десанта куда более мощные силы, чем две старых калоши.

Если – опять же, смотрим документы – обратиться к запискам В.Н. Черкасова, то возможный выход наших броненосцев из Артура на момент начала операции в Бицзыво караулили: «…пять броненосцев («Фудзи» нет, вместо него шестым поставлен крейсер «Асама»), крейсера «Токива» и «Якумо», «Читосе», «Касаги», «Такасаго» и «Иосино». Они стоят здесь, чтобы мы не вышли помешать высадке…около Порта-Адамс происходит высадка с транспортов, которых охраняет 10 военных кораблей, а около Бицзыво – фальшивая демонстрация при помощи шести кораблей. Я не знаю расположение сухопутных войск, но уверен, что Артур достаточно силен и Цзиньчжоуская позиция не пропустит японцев на Квантун».

Эх, Василий Нилович, благородная душа, он-то рассуждал как настоящий патриот и надеялся, что в Цзиньчжоу все в порядке! Тем более, что преподобный комендант Артура Стессель выступил с официальным заявлением для беженцев из Дальнего: «…чтобы мирные жители нисколько не тревожились, так как воюют войска, а не мирные граждане, и что неприятель их не тронет, пусть все сидят на месте».

К сожалению, лично опровергнуть эти словеса после занятия японцами Дальнего было некому – вошедшие в город самурайчики устроили там форменную резню с массовым отрубанием голов своими любимыми ритуальными мечами.

Ну-с, и как же это г-н Вихров представляет себе переход наших броненосцев в Талиенван и использование их в качестве канонерок при таком раскладе? Мы уж не говорим о том, что «Ретвизан» и «Победа», почему-то выбранные им в качестве примера, во время высадки японцев в Бицзыво вообще не могли стронуться с места, поскольку стояли на ремонте и были разоружены (об этом обстоятельно поведал нам тот же В.Н. Черкасов). Требование Алексеева о выходе «Пересвета» с крейсерами на бомбардировку японской операции, безусловно, было авантюрным – отряду неминуемо пришлось бы вступить в бой с превосходящими силами противника, и тут уж было бы не до бомбардировки, но, тем не менее, при условии правильного планирования выхода сорвать высадку японцев было вполне возможно.

То есть, из бестолковости Алексеева еще не следует, что Витгефт действовал правильно, но еще менее отсюда следует то, что перевод флота из гавани Порт-Артура в залив Талиенван дал бы нам решительное преимущество. Врете-с, г-н Вихров! Условий для этого не было.

Кстати, если Вихрову так уж хочется щегольнуть знанием тактико-технических данных наших кораблей, то, к его сведению, броненосец «Победа» был однотипным с «Пересветом» и не дошедшим до Порт-Артура броненосцем «Ослябя» (из Красного моря эскадру Вирениуса вернули обратно в Кронштадт), и особой уникальности в установленных на нем 10-дюймовых орудиях не было. Вообще этот тип кораблей не следовало бы относить к броненосцам – скорее, они были мощными океанскими броненосными крейсерами, быстроходными и обладавшими огромной дальностью плавания. Использовать их следовало не в дурацком качестве канонерок, гвоздящих по узкому перешейку, а как основную силу для крейсерских операций, что и планировал адмирал Макаров. И насчет дальнобойности наших кораблей, превосходящей японскую – снова бред, потому что в ходе организации перекидной стрельбы через Ляотешань японцы вели обстрел с тех самых 14–15 км, уверенные, что наши не в состоянии отвечать. Но об этом речь ниже. А здесь опять никакой «учености» в высказываниях г-на Вихрова не просматривается.

И еще – Вихров, имея в виду, что наши орудия главного калибра отличались большой дальнобойностью, упорно твердит о том, что нашим кораблям было выгодно вести бой на дальней дистанции. Да, они могли пальнуть на расстояние до 10 миль. Но, похоже, Вихров состоит в полном неведении касательно того, что наши орудия не были приспособлены для стрельбы с большими углами возвышения и не были оборудованы соответствующими прицелами, коих у японцев с подачи англичан было предостаточно. Об этом можно прочитать во многих вполне надежных источниках, прежде всего у Н.О. Эссена и В. Н. Черкасова. Поэтому наша доктрина морского боя предписывала вести эскадренный бой на дистанциях не более 20–25 кабельтовых, что выражалось, например, в пресловутой директиве начальника ГМШ Рожественского: «Не следует вести огонь с дистанций, с которых нельзя попасть!». Практика войны заставила стрелять и на 45 кабельтовых, и даже на 80 и 90 – при стрельбе через Ляотешань, а потом во время сражения 28 июля в Желтом море. Меткость эскадренной стрельбы на таких расстояниях у японцев, увы, была гораздо выше, чем у нас. Впрочем, об этом уже достаточно подробно говорилось в предыдущих главах, посвященных сражениям 28 июля и 1 августа. Так что и здесь г-н Вихров – умышленно или по неведению – врет.

В-четвертых, особый «перл» Вихров выдает, заявляя, что адмиралу Алексееву и всему командованию Артурской эскадры вместе с ним было известно о нападении японцев на «Варяг» и «Кореец» в Чемульпо, и это было причиной военного совета вечером 26 января на борту «Петропавловска». Наш «ученый» строит свои домыслы на том, что якобы «Варяг» мог передавать сведения по радио на «Петропавловск», на котором – единственном из эскадры – была установлена радиотелеграфная станция. Здесь уж что ни слово, то чушь – во-первых, рации системы «Дюкретэ», устанавливаемые тогда на кораблях, работали на расстояниях не более 30 миль, а от Чемульпо до Артура – ни много ни мало добрых 300 миль. На такое расстояние можно было передать что-то, располагая, к примеру, радиостанциями фирмы «Телефункен», но таковые появились в нашем распоряжении только к концу войны. Но и это не главная чушь – если бы г-н Вихров удосужился повнимательнее прочитать, при каких обстоятельствах эскадра Уриу блокировала Чемульпо, то он обнаружил бы то, что всем хорошо известно еще с 1904 г. – японский ультиматум командир «Варяга» В.Ф. Руднев получил не 26 января, а только утром 27 января. То есть, японцы специально обставили дело так, чтобы уведомление о начале военных действий между Россией и Японией раньше Руднева получили все остальные командиры стационеров в Чемульпо – английского «Толбота», французского «Паскаля», американского «Виксбурга» и итальянской «Эльбы». Рудневу ультиматум был вручен на борту «Толбота», уже после сообщения о начале войны, переданного ему старшим командиром стационеров Чемульпо коммодором Бэйли. В это время ночная атака японцев на артурскую эскадру уже давно закончилась, и к Артуру подходили главные силы Того. И это, по-видимому, Вихрову тоже представляется «новыми, ранее неизвестными сведениями», хотя на самом деле нашему «ученому» либо неизвестно общеизвестное, либо он просто кривит душой – опять врет. Никоим образом события в Чемульпо не могли быть причиной военного совета вечером 26 января на «Петропавловске».

В-пятых, что это за авторитетные источники информации выбраны г-ном Вихровым? И. Бунич, цитирующий адмирала Б.П. Дудорова? О том, что чрезвычайно «писачий» И. Бунич допускал в своих творениях весьма развесистую клюкву, уже неоднократно высказывались многие авторы. «Нейролингвистики» полно и у него, но разбор его «перлов» не входит в нашу задачу. Главное – рассматривать его книги в качестве авторитетных источников означает отрицать свою собственную научную точку зрения. А среди флагманов и командиров российского военного флота времен русско-японской войны адмирал Б.П. Дудоров что-то не числится. Тогда он был всего лишь мичманом и ничем не командовал.

Поэтому рассуждения о возможности выхода навстречу врагу из бухты Талиенван, используя прикрытие «завесы крейсеров у Шаньдуна», минные заграждения у входа в бухту, сторожевую охрану миноносцев и т. п., можно рассматривать только как теоретические, не подтвержденные на практике. Невозможность обеспечения надежных минных заграждений при большой протяженности подходов к бухте Талиенван по фронту, неэффективность сторожевой охраны миноносцев при по крайней мере трех- четырехкратном перевесе противника в миноносных силах и совсем уж призрачное представление о «завесе крейсеров у Шаньдуна» при тройном перевесе японцев по крейсерам, наличии баз противника у островов Эллиот и Блонд, не говоря уже о беспрепятственных заходах эскадры Того в Вэй-Хай-Вэй, делают оную «теорию» нежизнеспособной, полностью опровергнутой практикой войны. Право слово, наш «ученый», похоже, полагает, что на карту театра военных действий никто, кроме него, и вовсе не смотрел, и можно «вкручивать» любую наперед заданную туфту. По сравнению с такими «надежными источниками» даже весьма субъективные мемуары Витте, с которыми так нравится носиться г-ну Сванидзе, и то более авторитетны.

Россыпь «аргументов» г-на Вихрова перекликается с наездами на героев Чемульпо и на предмет непригодности крейсера «Варяг» к полноценной службе – он, дескать, не годился из-за конструктивных недостатков для маневренных действий в составе эскадры, и поэтому был оставлен в Чемульпо в качестве стационера. Вихров упоминает об этом эдак «между прочим», как об абсолютно очевидном и не требующем доказательства. Между тем и здесь прет сплошная «нейролингвистика», основанная на том, что, во-первых, пресловутая фирма «Крамп и сыновья» наделала фокусов при выполнении нашего заказа, содрала с нас гораздо больше денег, чем планировалось, и дико затянула сроки, так что пришлось принимать корабль с недоделками, во-вторых, халтура американцев проявлялась не сразу, а поэтапно, так что крейсер неоднократно становился на ремонт. О конфузе на встрече Николая II c кайзером Вильгельмом мы уже вспоминали. О потере нескольких узлов хода при форсаже машин тоже можно прочитать в различных источниках, и, главное, в воспоминаниях самого авторитетного человека – командира «Варяга» В.Ф. Руднева. Но истолковать это как непригодность крейсера к эскадренной службе может только либо дурак, либо жулик.

«Варяг» принадлежал к классу дальних разведчиков и был однотипным с крейсерами «Аскольд» и «Богатырь». Такие корабли в принципе не предназначены для эскадренного боя. Их задача – действия на коммуникациях противника с целью подрыва экономики. Если же говорить о службе таких кораблей в составе эскадры, то это патрулирование в большом районе, дозор и оповещение о действиях броненосных сил противника. Эти задачи «Варяг» мог решать с большим успехом, даже при учете того, что он и не мог давать свои 24 узла, а ходил на 20 узлах. Такую скорость он показал в октябре 1903 г. после очередного ремонта у стенки в Порт-Артуре. (Кстати, его собрат «Аскольд» к началу Первой мировой после неоднократных ремонтов и модернизаций имел форсированный ход не более 19 узлов, и это никоим образом не помешало ему активно участвовать в боевых действиях и даже быть «прихватизированным» англичанами во время иностранной интервенции 1918–1919 гг.).

Вообще вопрос о предельной скорости «Варяга», которую он мог развить на момент встречи с противником (27 января), запутан современными писаками до крайности. Эта запутанность прежде всего связана с воспоминаниями В.Ф. Руднева, где указано: «Крейсер «Варяг» в конце 1903 г. производил испытание подшипников главных механизмов, которые ввиду неудовлетворительности металла не могли быть доведены до желаемых результатов, а потому и ход крейсера доходил только до 14 узлов вместо желаемых 23…»

Как это понимать? Ведь в официальном заключении комиссии, проводившей испытания в октябре 1903 г., была названа скорость: 20,5 узла. По Рудневу, получается, что подшипники пришли в негодность за 2 месяца после ремонта? Да так не бывает даже на велосипедах! Кто-то явно наврал – или командир «Варяга», или комиссия.

Любители восклицать о негодности «Варяга» как к крейсерской, так и к эскадренной службе ссылаются прежде всего именно на Руднева, а кроме этого – на заявления адмиралов Н.И. Скрыдлова и З.П. Рожественского, из коих также следовала никудышность боевых качеств крейсера.

С другой стороны, «Варяг», несмотря на частые ремонты, совершил ускоренный переход на Дальний Восток, а перед этим – лихо пересек Атлантику из Филадельфии в Кронштадт, и дым из подшипников как будто не шел. Адмирал Скрыдлов, якобы «произнося приговор», заявил, что котлы крейсера не в состоянии держать номинального давления, а потому он не может идти полным ходом. Заметим: о подшипниках – ни слова! Правда, в 1903 г. Скрыдлова на Тихом океане не было, и с заключением приемочной комиссии он мог ознакомиться только «понаслышке». То же и Рожественский – но, похоже, из Севастополя и Кронштадта лучше было видно, что делается на Дальнем Востоке, чем из Порт-Артура.

Но что же Руднев? Почему его-то заявление так резко противоречит данным комиссии?

А если вспомнить многочисленные нападки на Руднева по поводу того, что он зря связался с тихоходным «Корейцем», без которого «Варяг» мог бы легко прорваться сквозь японскую эскадру? Правда, как именно следовало поступить Рудневу с «Корейцем», толком никто из «рекомендаторов» не объяснил.

Просто так бросить канонерку на рейде, забрать команду и идти на прорыв? Но в этом случае крайне трудно будет потом оправдываться по поводу брошенного корабля (ведь официального уведомления о начале войны Руднев не получал, а получил только ультиматум от Уриу). В свою очередь, и Беляеву как командиру «Корейца» придется отвечать за оставление вверенного ему корабля. То же относится к случаю затопления «Корейца» на рейде – заблаговременное уничтожение корабля до вступления в бой есть преступление.

Наконец, Руднев имел инструкцию от наместника, в которой в категорической форме указывалось: «Ни в коем случае не уходить из Чемульпо без приказания». Приказания об уходе Руднев не получил. То есть ни оставаться на рейде, ни уходить без «Корейца» он не мог.

Но задним-то числом, после потери обоих кораблей, «под шпицем» не уставали жалеть об утерянных возможностях – дескать, можно было бы потерять только старую канонерку, но не новейший и лучший в мире крейсер! Ах, как недальновидно и неуклюже поступил Всеволод свет Федорович!

Зная о незаурядных дипломатических способностях Руднева, нельзя ли предположить, что он вполне мог проявить их не только в отношении к иностранцам, но и к своим «коллегам» «под шпицем» и в «виртуальных кают-компаниях»? Свалив все на техническое состояние корабля, он вполне мог оправдать этим совместный выход с «Корейцем» для боя и последующего возвращения в Чемульпо ввиду полной невозможности новой попытки прорыва.

Используя наличие в порту иностранных кораблей, можно было рассчитывать на спасение экипажей, избежав позорного плена. В случае, если бы нейтральные корабли отказались взять на борт русских моряков, это стало бы невозможным – суша была уже оккупирована японцами. А перед лицом явной японской агрессии и героического боя против 14 вражеских кораблей все симпатии иностранцев – даже враждебных англичан и американцев, не говоря уже о французах и итальянцах – были на стороне русских моряков.

Так что Руднев, проявляя дипломатические качества, сознательно мог занизить скорость «Варяга» до совсем уж неприличной величины и вызвать этим заключение, повторяемое вот уже сто лет – что «Варяг» не мог идти быстрее «Корейца». А на самом деле крейсер оставался при своих 20 узлах.

Косвенное подтверждение этому – еще и в том, что после затопления, подрыва машин и подъема японцами, которые сделали «Варяг» учебным судном, котлы без всякой замены служили еще 10 лет, и в 1916 г., при возвращении под Андреевский флаг, крейсер при почти полном израсходовании механического ресурса дал 16 узлов при задействованных 22 котлах из 30. После этого он проделал даже еще больший путь, чем в 1902 г. при переходе на Дальний Восток – тогда он прошел три океана, а теперь – все четыре, от Владивостока до Мурманска. Разве мог бы он это все совершить в таком состоянии, какое представляют теперь по воспоминаниям Руднева и «паркетных адмиралов»?

Что же касается вооружения «Варяга», то в этом классе во флотах всех стран равных ему кораблей не было. Постановка его в качестве стационера в Чемульпо была обусловлена вовсе не его «негодностью», а, скорее, наоборот, образцовостью – с точки зрения сочетания высокой боеготовности, выучки экипажа, великолепного порядка на корабле (не зря же «Варяг» конвоировал царскую яхту!), к тому же выдающимися качествами Руднева не только как моряка и офицера, но и дипломата. Кроме всего прочего, стоянка «Варяга» в Чемульпо рассматривалась как сугубо временная акция – все жили ожиданием начала войны, и от Чемульпо до Порт-Артура «Варяг» мог дойти менее, чем за сутки.

О бестолковости Алексеева с Втгефтом, воспротивившихся отзыву стационеров из Чемульпо и Шанхая накануне войны, сразу после разрыва дипломатических отношений с Японией, отмеченной в воспоминаниях Эссена и Черкасова, мы тоже имели возможность упомянуть в предыдущих главах. Важность же Чемульпо как узловой точки между Артуром и Японией – это опять к задачам «Варяга» как дальнего разведчика – сомнению не подлежит. Если бы не идиотизм Алексеева и его «статс-секретаря», производный от идиотизма «шпиц-императорского», то «Варяг» и «Кореец» были бы в Артуре самое позднее 25 января, и лучший в мире в своем классе крейсер остался бы в строю.

Скрупулезные сравнительные исследования боевых качеств трех наших упомянутых крейсеров, проведенные в ряде литературных источников, показывают, что лучшим из них был все-таки «Варяг», сколько бы ни наслаивали господа «нейролингвисты» всякой всячины на историю его службы.

Однотипный «Аскольд» превосходил «Варяг» на одну шестидюймовку в бортовом залпе, зато «Варяг» мог вести огонь с носа или кормы из четырех орудий ГК, а «Аскольд» – только из одного. Кроме того, в погоне за скоростью хода длина корпуса у «Аскольда» была сделана чересчур большой, и хотя он и развивал на испытаниях свои 24 узла, но при этом возникала значительная вибрация, опасная даже на небольшой волне – корпус вполне мог дать течь.

Ничего подобного у «Варяга» не наблюдалось, но конструкция пресловутых котлов и подшипников (будь неладны Крамп с сыновьями!) оказалась явно «не в тему», из-за чего и пришлось «Варягу» часто вставать на ремонт.

Третий «брат» – «Богатырь» – превосходил по мощи бортового залпа «Варяг» уже не на одну шестидюймовку, а на две, за счет того, что имел две башни ГК на манер броненосных крейсеров, но все равно с носа и кормы он мог вести огонь только башнями, т. е. в 2 орудия. Кроме того, «Варяг» имел 6 торпедных аппаратов, а «Богатырь» – только 4. Бронирование «Богатыря» было более основательным, чем «Варяга» – чувствуется немецкая солидность в постройке – и за счет этого он имел на 200 тонн больше водоизмещения, чем «Варяг». Зато он уступал «Варягу» и «Аскольду» в скорости хода и дальности плавания при полной загрузке – но эта разница с точки зрения возможных крейсерских задач на дальневосточном театре военных действий была совершенно несущественной. «Варяг» и «Аскольд» могли пройти экономическим ходом более 6 000 миль, а «Богатырь» – ах, какой ужас! – 5 000. Да этого через глаза хватало, чтобы при выходе из Владивостока два раза обогнуть Японские острова!

Если бы эти великолепные корабли да еще и использовать по назначению, то блокада Порт-Артура «утюгами» Того работала бы против Японии. Именно это и планировал Макаров, но «под шпицем» его план ни до кого не дошел. До «ученых» вроде Вихрова и иже с ним суть макаровского плана крейсерской войны тоже не дошла, но об этом ниже.

Судьба уж распорядилась так, что собратьям «Варяга» – «Аскольду» и «Богатырю» – была суждена долгая жизнь и «естественная» смерть, т. е. переплавка на металл по старости. «Варяг» же прожил всего 50 минут боя, обессмертивших его имя, затем попал в рабство, затем перед ним блеснула надежда на новую жизнь – из рабства его выкупили, – но надежда оказалась призрачной. Увы! – банальная истина о повторении трагедии как фарса к «Варягу» приложима полностью. Но и это все было потом.

Выхватывать из контекста документов критические замечания, вроде того, что Рожественский между прочим заявил, что «Варяг» после очередного ремонта не сможет дать более 16 узлов, или же кудахтать, что Руднев не согласился прорываться из Чемульпо без «Корейца» именно из-за того, что «Варяг» просто не мог идти быстрее «Корейца» с его 12 узлами – это никакой не научный, а чисто «нейролингвистический» подход к истории Отечества.

Все новоявленные «искатели истины», долбящие о «непригодности» «Варяга» вслед за Доценками и Широкорадами, не делают акцента на именах тех флагманов, кто персонально считал «Варяг» негодным к эскадренной службе. Понятно – снова всплывут имена Алексеева, Рожественского, Авелана, Бирилева, Тыртова и т. п. – всех «паркетных» адмиралов, умевших громко орать о службе во славу Отечества, но при этом старательно подставлявших под создание этой славы других с последующим присвоением их заслуг.

В борьбе за научное обоснование своей концепции негоже допускать и такие, пусть мелкие, но «ляпы», вроде того, что Н.О. Эссен до конца обороны Порт-Артура был капитаном 2-го ранга. Эссен был капитаном уже не 2-го, а 1-го ранга не только тогда, когда он в декабре – вопреки указаниям и даже прямым приказаниям начальства – продолжал вести бой на своем единственном из всей эскадры уцелевшем броненосце «Севастополь», но и в бою 28 июля. И затоплен был им «Севастополь» не в открытом море, а в бухте Белого Волка, только на глубоком месте, так что поднять его японцам оказалось не под силу.

А адмирал Алексеев дожидался приезда вовсе не Витгефта, чтобы передать ему командование эскадрой – Витгефт был все время при нем, – а Скрыдлова и Безобразова, которые ехали так долго, что японцы за это время успели перерезать железную дорогу на Порт-Артур. Сам Алексеев сбежал из Артура самым авральным образом 22 апреля, как только узнал о начале японской операции в Бицзыво, и никого при этом не дожидался.

А утверждения о затоплении японских брандеров вблизи входа на внутренний рейд Порт-Артура исходят вовсе не из иностранных источников, а из самых что ни на есть отечественных – тех же, к примеру, воспоминаний Эссена и Черкасова. И тут у г-на Вихрова враки, хотя, возможно и не по злоумыслию, а по недомыслию. Но разве от этого легче?

Кроме всего прочего, нашему «ученому» не вредно бы знать, что слово «командовать» следует писать с одним «М», а силы можно урАвнять, но не урОвнять – это все-таки не садовые дорожки или грядки на даче.

Итак, вывод о неприступности Порт-Артура, к которому наш глубокомысленный «ученый» якобы пришел «в результате анализа массы литературных и документальных источников», никоим образом как раз из этих самых источников не следует.

Но это еще цветочки! Не стоило бы прилагать какие бы то ни было старания только для того, чтобы опровергнуть тезис о неприступности Порт-Артура. Ведь г-н Вихров талдычит о неприступности Порт-Артура вовсе не из спортивного интереса, а для того, чтобы состряпать наезд на деятельность Макарова! Вот для чего он столь старательно громоздит «доказательства», перечисляемые в приведенной цитате. Следующий тезис у него звучит так: Порт-Артур, бывший неприступным, из-за Макарова оказался незащищаемым, т. е. именно стратегия Макарова и сгубила Порт-Артур, а с ним – и принесла поражение во всей войне. Намеки на этот тезис сначала осторожно «прозвучиваются» в приведенном выше фрагменте – среди упорных рекомендаций о перебазировании флота упоминается и Макаров, который по прибытии в Порт-Артур мог бы перевести эскадру в Талиенван, – пути еще не были заминированы – но не сделал этого. У него, дескать, были другие планы – разбить японскую эскадру по частям. А надо было делать все возможное для удержания Порт-Артура и сохранения боеспособности кораблей до прихода Рожественского!

Интересно, каким это образом перевод эскадры в Талиенван мог способствовать решению этой задачи? То что сам по себе перевод был совершенно нереальным в условиях как довоенных – из-за сложившейся политической обстановки, так и военных – из-за блокады Порт-Артура превосходящими силами Того, – мы уже обсуждали. Несостоятельность этой «идеи-фикс» очевидна. Стоя на рейде Артура, броненосцы не могли воспрепятствовать высадке японцев на Ляодун. Выходить в море, не нарываясь на Того, они тоже не могли. Кричащее противоречие между непременным «сухопутным» удержанием Порт-Артура и сохранением боеспособности кораблей настолько очевидно, что его даже стыдно обсуждать! Но, тем не менее, Вихров ничтоже сумняшеся объявляет Макарова главным виновником сдачи Порт-Артура.

Цитировать г-на Вихрова, право же не доставляет никаких положительных эмоций – но приходится это делать хотя бы по той причине, что его собственные фразеология и орфография уже сами по себе опровергают выдвигаемые «с позиции ученого» тезисы. Но! Учитывая обстановку информационной войны, не приходится сомневаться в том, что после «пробной гранаты» Вихрова последуют массированные наезды на Макарова уже с якобы «доказанных» позиций, точно так же, как сам Вихров «между прочим» пинает героев Чемульпо после Доценок и Широкорадов. А суть одна – уничтожить в российском общественном сознании все, за что можно самоотверженно сражаться. Поэтому-то и оказываются такие, как Вихров, лауреатами «престижных» премий крайне подозрительных «сообществ». А на интернетовских «форумах» юные и не совсем юные «знахари» самозабвенно поливают грязью Макарова под лозунгом «конструктивной критики»!

Итак, приведем еще один фрагмент из «научных трудов» г-на Вихрова.

«Русско-японская война 1904–1905 гг. стала образцом необъективного отношения к военачальникам, принимавших в ней активное участие. Одних обливали грязью, из других незаслуженно делали героев. На ком лежит вина за падение столь важной крепости и военно-морской базы тихоокеанского флота? Обычно называют имена коменданта крепости Стесселя, генерала Фока и командующего сухопутной армией генерала Куропаткина. Безусловно, часть вины ложится и на них. И все же никто убедительно не показал, что они совершили конкретно такие-то стратегические ошибки и грубые просчеты, которые и позволили японцам овладеть крепостью. Мне показалось, что официальная версия не объясняет, почему же считавшийся неприступным Порт-Артур так быстро пал и я углубился в исследования.

И тут неожиданно для меня самого всплыла фигура вице-адмирала Макарова. Писать о вине трагически погибшего прославленного флотоводца вещь неприятная. Упреков не оберешься. Поэтому, извините, сразу вопрос в лоб. А чем же он прославился? Какие сражения выиграл как флотоводец? Никаких. Опыта командования броненосным флотом у Макарова практически не было. Все его боевые заслуги относятся к непродолжительному периоду 1877-78 годов, во время русско-турецкой войны, когда молодой офицер очень хорошо себя проявил. Действуя решительно и изобретательно, он успешно атаковал турецкие транспорты и броненосцы минными катерами с парохода «Великий князь Константин». Но в дальнейшем мы видим Степана Осиповича Макарова не столько как военачальника, сколько как видного ученого-теоретика, изобретателя, разработчика тактических концепций действия военно-морского флота… Макаров был ученым, настоящим ученым, генератором идей. Он не был флотоводцем в истинном понимании этого слова. В любой армии или флоте таких людей держат на вторых ролях, давая им возможность разрабатывать тактику и стратегию боевых подразделений. Но применять их в деле должен другой, главное достоинство которого в том, что он практик, а не теоретик. В Японии главным разработчиком стратегии и тактики флота был Ямайа Танин, а адмирал Того с успехом использовал его разработки в деле. Ученый имеет объективные слабости, связанные с творческим характером его деятельности. Не зря говорят: «На всякого мудреца довольно простоты». Одна из них – увлеченность собственной идеей, порой маниакальная. Ученый будет искать применение своей идее даже тогда, когда объективные факторы говорят, что эту идею нужно попросту оставить. Никто не может гарантировать, что идея окажется плодотворной, а не тупиковой. Увы, далеко не все идеи себя оправдывают. И у Макарова был до этого провал с весьма перспективной идеей достижения Северного полюса на ледоколе. Но проблема состоит в том, что увлеченный одной идеей ученый часто забывает обо всем остальном. Отсюда и пресловутая рассеянность, свойственная увлеченным натурам. Когда специалист по минному делу ведет эскадру на минное поле, существование которого он предполагал, накануне собирался протралить, но забыл это сделать, то это – не ошибка флотоводца, а рассеянность ученого.

Макаров был бы очень полезен флоту и армии в должности начальника штаба или подобной тому. Человек решительный, деятельный, авторитетный, он тем не менее не обладал способностями стратега и был не пригоден к должности командующего флотом. Чтобы увидеть это, нужно проанализировать стратегическую ситуацию, сложившуюся в начале русско-японской войны.

Япония обладала 3-5-кратным преимуществом в сухопутных вооруженных силах. Но эти силы (500–700 тысяч человек) нужно было перебросить через Японское и Желтое моря. Этому мешал русский флот. Морские учебники гласят, что, пока противник обладает сильным военно-морским флотом, высадку десанта производить нельзя. Поэтому, японцы и начали войну внезапным нападением на стоящий на рейде Порт-Артура русский флот, но цели достигли лишь частично. Флот оставался боеспособным. Посему, согласно приказа императора, его главной задачей было воспрепятствовать высадке японского десанта на побережье Манчжурии и Северной Кореи. Выполнил ли эту задачу флот? Нет. Полностью провалил.

Что сделал Макаров, чтобы выполнить установку императора? Ничего, только усугубил ситуацию. От специалиста в минном деле следовало бы ожидать разработку и осуществление масштабного плана ведения минной войны. Побережье южной МанДжурии скалистое, имеются лишь отдельные удобные для высадки десанта бухточки – Бицзыво, Токушань, Керр, Талиенван. Не обязательно устанавливать минные заграждения вдоль всего побережья, но простановка мин в местах возможной высадки десанта противника – очевидная необходимость. Японцы, например, не только подвергли минной блокаде Порт-Артур и Владивосток, но даже установили минные заграждения на подходах к военно-морской базе Сасебо в самой Японии. Нельзя сказать, что Макаров совсем не занимался минированием, но явно недостаточно. Он даже не закончил начатое его предшественником, вице-адмиралом Старком, минирование стратегически важной бухты Талиенван и порта Дальний, что впоследствии сказалось на ходе войны. Минную войну Макаров проиграл вчистую. А как надо было действовать, показал позже капитан 2 ранга Ф.Н. Иванов.Отследив траекторию каждодневного движения японского флота, он поставил мины перед самым носом у неприятельской эскадры. На минах подорвались и затонули японские броненосцы Хатсузе и Иошима, а броненосный крейсер Кассуга в густом тумане столкнулся с бронепалубным крейсером Иосино, причем последний получил большую пробоину, перевернулся и также затонул. Это было самым крупным поражением японского императорского флота за всю войну.

Проанализируем дальше стратегическую ситуацию. У России в Порт-Артуре сосредоточен военный флот, уступающий по численности японскому. Небольшой флот стоит во Владивостоке. Но на Балтийском заводе заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев и вскоре большой флот под командованием адмирала Рожественского двинется к Порт-Артуру. После соединения 3-х эскадр российский флот будет превосходить японский почти вдвое и если не разобьет его, то, по крайней мере, получит господство на море, отрезав японскую армию в Манчжурии и Корее от находящихся в Японии баз снабжения. Японская армия лишается пополнения, а Россия постепенно перебрасывает свою более чем миллионную армию в Манчжурию.

Таким образом, судьба военной кОмпании находится в руках флота. Исходя из этого, первоначальной целью Японии являлось уничтожение российского Тихоокеанского флота и захват его главной военно-морской базы – Порт-Артура, чтобы потом, заминировав подступы к Владивостоку, поймать эскадру Рожественского в ловушку. С чем они прекрасно справились. Задачей российского флота, вытекающей из данной ситуации, было не рисковать попусту, а во чтобы ни стало сохранить свой Тихоокеанский флот (выделено автором) до подхода основных сил и, по возможности, свою главную военно-морскую базу.

Но Макаров действовал по-другому. Его главной идеей было разбить японский флот по частям. Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, но насколько идея была выполнима, оправдана? На деле против нее имелось немало серьезных возражений.

Первое. Перед началом войны тихоокеанская эскадра имела 7 броненосцев и 4 броненосных крейсера, итого 11 броненосных кораблей, причем 3 из них находились во Владивостоке. Японский флот считался сильнее российского в 1,3 раза. Адмирал Того располагал 6 броненосцами и 6 броненосными крейсерами и вывел к Порт-Артуру флот, в состав которого входили 11 броненосных кораблей. После нападения на русскую эскадру в Порт-Артуре японцам удалось вывести из строя еще 2 русских броненосца – Ретвизан и Цесаревич, а также крейсер Палладу. Кроме того Россия потеряла крейсер 1-го ранга Варяг в Чемульпо и подорвавшийся на своих минах крейсер 2-го ранга Боярин. Япония же приобрела у Аргентины 2 новых броненосных крейсера. В момент прибытия Макарова русский флот в Порт-Артуре был уже в 2 раза слабее японского.

Второе. Русский флот был практически блокирован в бухте Порт-Артура. Выход из нее – это горлышко бутылки. Он занимал по времени от 2,5 до 7 часов и был возможен только во время прилива. Возможности для маневра – минимальны. К тому же, опасаясь ночных атак брандеров, Макаров отдал приказ затопить у входа в гавань 2 огромных парохода К.В.Ж.Д. «Хайлар» и «Харбин», причем последний поперек входного створа. Теперь при движении по фарватеру приходилось маневрировать, что выполнить ночью в лучах прожекторов и под огнем батарей было непросто. Тем не менее, 28 марта Макаров решил затопить на внешнем рейде еще 2 парохода К.В.Ж.Д. «Эдуард Бари» и «Шилка», и выставить дополнительное боновое заграждение.

Третье – военная подготовка. Известно, что русские корабли перед войной долгое время находились в вооруженном резерве вследствие острой нехватки финансовых ресурсов. Опыта боевых действий – никакого, тогда как японский флот участвовал в сино-японской войне 10 лет назад и разбил китайскую эскадру в битве при Ялу. Уже на первых маневрах после своего прибытия Макаров увидел исключительно низкую степень боеготовности своего флота. А 13 марта очередные маневры пришлось прервать после того как во время тривиального разворота эскадры броненосец Пересвет (капитан 1 ранга В.А. Бойсман) столкнулся с броненосцем Севастополь (капитан 1 ранга Н.К. Чернышев) помяв ему винт и сделав пробоину в борту. После этого Севастополь мог давать ход не более 10 узлов в час и нуждался в капитальном ремонте, но Макаров распорядился оставить его в строю. И это был не единичный случай – 8 февраля после нападения японцев во время захода в гавань Севастополь протаранил Полтаву. А чего стоит подрыв на собственных минах 10 февраля заградителя Енисей и пришедшего ему на помощь крейсера Боярин, брошенного командой после взрыва и остававшегося после этого более суток на плаву? К тому же флот состоял из очень разнородных кораблей (одних броненосцев – 4 типа), включая громоздкий Пересвет, неразворотливый Севастополь и тихоходную Полтаву. Возможности для маневра такой эскадры были весьма ограничены.

Того разделил свой флот на 3 эскадры, увеличив его мобильность. Макаров этого не сделал и его эскадра проигрывала основным броненосным силам японского флота в скорости. В этой ситуации надо было думать не о разгроме противника, а о сохранении своего флота, чтобы оставаться способным противодействовать попыткам высадки вражеского десанта. Атаковать следовало десантные корабли, а не броненосцы противника. Тем временем, 29 марта при полном попустительстве со стороны Макарова, не выполнившего задание императора, авангард 1-й армии генерала Куроки высадился в северокорейском порту Чинампо.

Как надо было действовать в подобной ситуации показала малочисленная владивостокская эскадра. У острова Цусима крейсер Громобой потопил 2 японских транспорта: «Идзума-Мару» и «Хитачи-Мару» (на последнем находилось 1095 японских солдат и офицеров резервного гвардейского полка, 320 лошадей и 18 тяжелых 11-дюймовых гаубиц, предназначавшихся для обстрела г. Порт-Артур), а крейсер Рюрик двумя торпедами потопил японский транспорт «Садо-Мару», перевозивший 1350 солдат. За порт-артурской эскадрой таких успехов не числится.

Адмирал Макаров отличался своей смелостью и решительностью. Он писал: «Мое правило: если вы встретите слабейшее судно – нападайте, если равное себе – нападайте, если сильнее себя – тоже нападайте… Не гонитесь за неприятелем, который далеко, если перед вами находится другой близко». Но эта решительность часто переходила ту грань, за которой начинался авантюризм. Правило Макарова хорошо действовало против турок, но оказалось губительным при встрече с таким хитрым, коварным и умным противником, каким был адмирал Того. Макаров рвался в бой, часто забывая при этом обо всем остальном. «Флоту, так хорошо подготовленному как ваш (события показали обратное – автор), – писал он в инструкции к бою, – следует, сколь возможно, избегать случайностей, – мы выиграем и без них. Я постараюсь избежать случайностей, если сам не увлекусь вместе со всем моим флотом».

Подобная увлеченность, авантюризм, вполне приемлема для таких фигур, как Денис Давыдов, но отнюдь не для флотоводца, который должен быть хладнокровным стратегом, таким, каким был генералиссимус Кутузов. На роль командующего флотом по этой причине Макаров совершенно не годился.

Мне могут возразить, что так действовал Суворов. Но надо отличать решительные действия командующего хорошо обученной, вымуштрованной годами армии, где каждый солдат знает свой маневр, от неоправданных наскоков на врага. Возьмем, к примеру, тот случай, когда Макаров, завидев врага, вывел эскадру из внутренней гавани Порт-Артура не по полной воде, как это практиковалось ранее, а когда прилив только начинался. На удивление врагу эскадра вышла из гавани всего за 2,5 часа, вместо 7 и более, как было ранее. Все это выглядит чудесно, если не учитывать тот факт, что в самый ответственный момент, во время выхода эскадры навстречу врагу, два корабля, пусть даже временно, но сели на мель и, когда Петропавловск уже затонул, некоторые броненосные корабли эскадры только-только вышли из гавани.

Теперь приступим к разбору боевых действий эскадры под командованием вице-адмирала Макарова. 3 марта Макаров послал две небольшие группы миноносцев на ночную разведку к островам Эллиот и Блонд. В результате миноносцы Решительный и Стерегущий были атакованы превосходящими силами врага. Решительному удалось уйти, а миноносец Стерегущий погиб. Получив сообщение о бое, адмирал сам бросился на спасение гибнущему миноносцу всего лишь с двумя крейсерами Новик и Баян. Когда он прибыл к месту боя, врага и след простыл. Остается только догадываться, что бы делал Макаров, если бы наткнулся на броненосную флотилию противника. Видя опрометчивость действий русского адмирала, Того решил устроить ему ловушку. Имея подробную карту движения русской эскадры у Порт-Артура и, зная траекторию маршрута так, называемой «макаровской восьмерки», он отдает приказ своему лучшему специалисту по минному делу капитану Ода, поставить минную банку в самой верхней точке этой «восьмерки», которая соприкасалась с обычным курсом боевых судов русской эскадры, выходящих из гавани или возвращающихся назад. Тем не менее корабли капитана Оды были замечены с дежурного крейсера Диана, на котором в ту ночь находился Макаров. Ожидалась атака брандеров, и адмирал решил провести ночь на передовом рубеже, оставив флот в бухте Порт-Артура.

Герой гражданской войны, Василий Иванович Чапаев, своим крестьянским умом дошел до понимания того, где должен находиться командир в минуту опасности. Макарову это было не ведомо. Своим присутствием он сковал действия командира Дианы, который, безусловно, должен был сорвать планы врага. Но, прояви активность сейчас, хотя бы просто приблизившись к непонятным силуэтам и осветив рейд, тот рисковал нарваться на торпедную атаку, поставив под угрозу жизнь флотоводца. Макарова разбудили и попросили разрешения открыть огонь. Он отказал, посчитав, что это могут быть свои миноносцы, которые потерялись во время выполнения порученного ими задания. Накануне он получил сведения о намечающейся высадке японских войск и концентрации десантных транспортов у островов Эллиота. Вечером, 30 марта, Макаров послал на разведку две группы миноносцев, по 4 корабля в каждой, предупредив их, чтобы потерявшиеся во время операции миноносцы оставались на внешнем рейде, дожидаясь утра. Системы сигнального оповещения «свой-чужой» на флоте не было, что пагубно сказалось на последующих событиях.

Через некоторое время Макарова опять разбудили, сообщив опять о подозрительных движениях наблюдаемых объектов. Адмирал снова не дал разрешения на открытие огня, сказав только «надо утром протралить». Но эти слова утонули в тишине ночи, поскольку реального приказа или, хотя бы, указания адъютанту отдано не было. Макаров проявил в данном случае удивительную беспомощность и непонятную беспечность. Хотя, с юридической точки зрения, это нужно квалифицировать не как ошибку или упущение, как это стремятся представить в литературе, а как преступную халатность, повлекшую за собой многочисленные человеческие жертвы. Макаров фактически играл на стороне врага, обеспечив ему успех при выполнении рискованного боевого задания.

Тем временем, миноносцы, не обнаружив и следов врага у островов Эллиота, возвратились домой. Мифический десант оказался обычной дезинформацией противника с целью выманить русские корабли из Порт-Артура. Эскадра Того, получив сообщение капитана Ода об успешном выполнении боевого задания, приближалась к Порт-Артуру. Один из русских миноносцев, потеряв своих напарников, приткнулся к группе японских собратьев, с рассветом был обнаружен и потоплен. Макаров уже возвратился на свой флагман Петропавловск, пройдя на Диане мимо минного поля противника, когда было получено сообщение об орудийных вспышках в юго-восточном направлении. У адмирала было под рукой было несколько быстроходных крейсеров, но он послал на помощь атакованному миноносцу Страшному только один из них – крейсер Баян. Диана, по словам капитана 2-го ранга Семенова, вообще никакого приказа не получила и по собственной инициативе двинулась вслед за ушедшим Баяном. Игра на стороне врага продолжалась.

Между тем, Баян, спасая тонущих матросов с погибшего миноносца, был атакован группой японских кораблей из 4–6 крейсеров, включая 2 броненосных. Нужно отдать должное мужеству капитана корабля, который в тяжелой ситуации не растерялся и поставил крейсер в два огня, то есть между кораблей противника, чтобы можно было использовать для отражения атак артиллерию с обоих бортов. Теперь уже надо было спасать Баян, и Макаров, выслав на помощь крейсера, стал выводить из гавани броненосцы. Ввиду сильного бокового ветра, только Петропавловск и Полтава успели выйти внешний рейд, когда Макаров лихо рванулся к месту боя, второй раз пройдя в опасной близости от японских мин. Расстояние между Петропавловском и следующим за ним кораблем при этом составляло целых 60 кабельтов. Однако, японцы, завидев приближающиеся корабли, медленно отошли, как бы приглашая русских следовать за собой. Внезапно на юго-востоке показались главные силы японского флота в составе 6-ти броненосцев, двух недавно приобретенных у Аргентины броненосных крейсеров Кассуга и Ниссин и старого броненосца Чин-Иен. Эскадра двигалась в направлении к Порт-Артуру, демонстрируя намерение отрезать корабли русских от их базы. Макаров, поставивший своей целью разбить японский флот по частям, сам оказался в положении, когда 6 его кораблей противостояли почти всему японскому флоту. Осознав это, он впервые изменил своему принципу атаковать врага в любой ситуации и поспешил со своей эскадрой под защиту береговых батарей.

Того уже сблизился с русской эскадрой на расстояние 38 кабельтов, но огонь не открывал, явно намереваясь взять Макарова голыми руками. Но и на этот раз последнему удалось благополучно миновать японские минные заграждения, соединившись по пути с двумя другими своими броненосцами. Японский флот прекратил преследование и остановился вне досягаемости русских батарей, имея минные заграждения между собой и эскадрой Макарова. Капитан Семенов был уверен, что ничего существенного уже не произойдет и отдал команду артиллеристам оставить орудия. Макарову нужно было задуматься, почему же Того выпустил его из ловушки? Но адмирал уже почувствовал себя уверенным и, не дожидаясь выхода из бухты последнего броненосца, пошел на врага. На этот раз удача отвернулась от него. Сильнейший взрыв потряс воздух и Петропавловскбыстро затонул, унося с собой жизни офицеров и 620 матросов. Вместе с Макаровым погибли контр-адмирал Молас и практически весь штаб флота, а также известный художник-баталист Верещагин, который должен был запечатлеть для истории победы великого флотоводца. Некоторое время спустя, взорвалась и Победа.

Я категорически отвергаю версию о случайности гибели Степана Осиповича Макарова. Наоборот, адмирал за последние сутки своей жизни наделал столько ошибок и столько раз рисковал собой, что итог выглядит вполне закономерным. Если бы даже Петропавловск и не подорвался на мине, то Макаров наверняка бы погиб в последующем неравном бою. Стоя на капитанском мостике, он во главе эскадры пошел прямо на японский флот, и Того не преминул бы выстроить свою знаменитую планку над Т, о чем Макаров, судя по его инструкциям флоту, никакого представления не имел, сконцентрировав огонь всей своей эскадры на мОтелоте противника. Что было бы потом предвидеть не трудно. Достаточно сказать, что впоследствии, находясь на капитанском мостике, от огня японских орудий погибли контр-адмиралы русского флота Витгефт и Матусевич, а вице-адмирал Рожественский был трижды ранен.

Гибель Макарова и Петропавловска имели самые негативные последствия не только для флота, но и для всей русской армии. Моряки и солдаты были подавлены происшедшим и деморализованы. Флот полностью потерял свою боеспособность и укрылся в Порт-Артуре, все подходы к которому были заминированы японцами вплоть до выходных бонов. Временами, в строю находился всего один броненосец из 7, имевшихся на начало войны. Спустя 22 дня японцы без помех, если не считать штормовую погоду, начали высадку своих войск в Бицзыво, блокировав Порт-Артур и коренным образом изменив стратегическую обстановку на всем театре боевых действий.

Теперь остановимся на другой стратегической ошибке Макарова, ставшей впоследствии роковой для порт-артурского гарнизона. Это то, что он оставил эскадру в каменном мешке Порт-Артура, вместо того, чтобы перевести ее в просторную и удобную бухту Талиенван, как планировалось военно-морским руководством до войны. Неудобства тесной, мелководной и легко простреливаемой со стороны моря порт-артурской гавани вполне очевидны. Множество повреждений русских кораблей явилось, как раз, следствием непригодности порт-артурской гавани для базирования флота.

Удивительно, что сам адмирал почему-то не сознавал преимуществ Талиенвана в отношении его же собственной атакующей стратегии. Ведь для того, чтобы эскадре выйти навстречу врагу из порт-артурской гавани нужно было потратить не менее 2,5 часов и то во время прилива, тогда как, находящийся в Талиенване флот мог атаковать противника немедленно, а быстроходные крейсера и эсминцы могли вести постоянное патрулирование обширного морского пространства и осуществлять внезапные рейды в места возможного сосредоточения десантных сил противника. Можно, конечно, сказать, что Макаров не был посвящен в вопросы военной стратегии, разрабатываемой военно-морским министерством, но ведь он-то обращался в среде морских офицеров и не мог не знать о ставших ежегодными маневрах в Талиенванской бухте. Неужели он не сознавал ту страшную угрозу для флота, базирующегося в Порт-Артуре, которую представлял пропуск противника на подступы к крепости? Ведь порт-артурская гавань хорошо простреливалась с близлежащих холмов, не включенных в систему крепостной обороны, а орудия кораблей не могли стрелять под таким высоким углом. Это означало бы потерю флотом своей военно-морской базы. Так оно и случилось…

В результате, эскадра была затоплена на небольшой глубине в порт-артурской гавани и, в конечном итоге, досталась врагу…

Поэтому адмирал должен был позаботиться о судьбе эскадры и учитывать возможность неблагоприятного развития событий. Макаров этого не предусмотрел, не позаботился, не перестраховался. Своей гибелью он поставил флот на грань катастрофы и пустил противника к стенам Порт-Артура: 3-я армия генерала М. Ноги, которой предстояло осадить и взять крепость, без помех высадилась в удобном порту Дальнем (в 30 километрах от Порт-Артура!) – там где должен был находиться русский флот. В частности, 11-дюймовые гаубицы для осады крепости прибыли на театр войны через Дальний, где имелись приспособления для выгрузки их с транспортов. Поскольку генерал Куропаткин, обладавший малочисленной армией, не мог прийти на помощь осажденной крепости, падение Порт-Артура теперь становилось вопросом времени.»

Согласен, продираться через крайне неуклюжую фразеологию и грубые ошибки нашего «ученого» – занятие крайне неблагодарное. Поэтому, приведя цитату, выделим основные аргументы, по его мнению «уничтожающие» Макарова как флотоводца и стратега.

1. Чем же он прославился? Какие сражения выиграл как флотоводец? Никаких.

2. Опыта командования броненосным флотом у Макарова практически не было. Все его боевые заслуги относятся к непродолжительному периоду 1877-78 годов, во время русско-турецкой войны.

3. Мы видим Степана Осиповича Макарова не столько как военачальника, сколько как видного ученого-теоретика, изобретателя, разработчика тактических концепций действия военно-морского флота.

4. Он не был флотоводцем в истинном понимании этого слова. В любой армии или флоте таких людей держат на вторых ролях, давая им возможность разрабатывать тактику и стратегию боевых подразделений. Но применять их в деле должен другой, главное достоинство которого в том, что он практик, а не теоретик.

5. У Макарова был до этого провал с весьма перспективной идеей достижения Северного полюса на ледоколе.

6. Человек решительный, деятельный, авторитетный, он тем не менее не обладал способностями стратега и был не пригоден к должности командующего флотом.

7. Минную войну Макаров проиграл вчистую. А как надо было действовать, показал позже капитан 2 ранга Ф. Н. Иванов.

8. Проанализируем стратегическую ситуацию. У России в Порт-Артуре сосредоточен военный флот, уступающий по численности японскому. Небольшой флот стоит во Владивостоке. Но на Балтийском заводе заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев, и вскоре большой флот под командованием адмирала Рожественского двинется к Порт-Артуру. После соединения 3-х эскадр российский флот будет превосходить японский почти вдвое и если не разобьет его, то, по крайней мере, получит господство на море, отрезав японскую армию в Манчжурии и Корее от находящихся в Японии баз снабжения. Японская армия лишается пополнения, а Россия постепенно перебрасывает свою более чем миллионную армию в Маньчжурию.

9. Задачей российского флота, вытекающей из данной ситуации, было не рисковать попусту, а во что бы ни стало сохранить свой Тихоокеанский флот (выделено автором) до подхода основных сил и, по возможности, свою главную военно-морскую базу. Но Макаров действовал по-другому. Его главной идеей было разбить японский флот по частям. Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, но насколько идея была выполнима, оправдана? На деле против нее имелось немало серьезных возражений.

Первое. Русский флот был настолько слабее японского, что организовать разгром противника по частям было невозможно.

Второе . Гавань Порт-Артура – настолько неудобное для стоянки флота место, что никаких маневров, скрытых от противника, предпринять нельзя, к тому же сам Макаров усугубил положение, затопив на выходе на внешний рейд несколько пароходов и еще более стеснив возможности маневрирования эскадры.

Третье .Боевая подготовка эскадры была на таком низком уровне, что рассчитывать на успешное выполнение боевых задач не приходилось (примеры: гибель на собственных минах крейсера «Боярин» и минного заградителя «Енисей», столкновения броненосцев при простейших маневрах, посадка на мель броненосцев во время выхода 31 марта, вообще разнотипность кораблей, вынуждающая отказываться от быстрых и решительных действий и т. п.).

Четвертое. Тактика, избранная Макаровым – постоянные активные действия броненосных сил, стремление вступить в бой с главными силами Того – в корне порочна в силу перечисленных выше обстоятельств и в силу противоречия с основным планом войны – не допускать переброски войск противника на материк. Атаковать следовало не броненосцы противника, а десантные суда с войсками, как правильно делали владивостокские крейсера. Макаров же не предпринял ровным счетом ничего, что помешало бы японцам высаживать десанты (высадка 28 марта авангардного отряда 1-й армии генерала Куроки).

Пятое . Конкретные действия Макарова свидетельствуют о безрассудстве и авантюризме, несовместимыми с постом командующего флотом. Постоянное стремление к столкновению с противником при заведомо меньших силах означает фактически «играть на стороне врага», что ведет к полному подрыву боеспособности флота. Примеры: гибель эсминцев «Стерегущий» и «Страшный», имевшая место при сходных обстоятельствах – в условиях недостаточной информации о действиях противника корабли посылались в разведку, причем задание они получали настолько неопределенное, что неминуемо должны были напороться на превосходящие силы противника, имея в виду огромный перевес японцев в крейсерах и миноносцах. Когда это действительно происходило, Макаров бросался на выручку с заведомо недостаточными силами и с гарантированным опозданием, что и привело в первом случае к неоправданной потере «Стерегущего» со всем экипажем, а во втором – кроме потери «Страшного», еще и полной дезорганизации действий всей эскадры, гибели флагманского броненосца «Петропавловск» во главе с самим Макаровым, подрыву на мине броненосца «Победа» и в итоге еще большей утрате боеспособности эскадры, чем это было до приезда Макарова в Порт-Артур. Действия Макарова в ночь на 31 марта, когда его дважды будили с донесением о замеченных на рейде вражеских миноносцах, а он не отдал никаких приказаний о противоминных мероприятиях – ни обстреле миноносцев, ни тралении рейда – можно расценить как прямо преступные, граничащие с прямым пособничеством противнику. Посланный на выручку «Страшному» крейсер «Баян» в одиночку был вынужден принять бой против 4-х крейсеров противника, а достаточно быстро вывести броненосцы на выручку «Баяну» было невозможно, но Макаров все же принялся самым судорожным образом это делать. В результате «Петропавловск» и «Полтава» оказались против всего броненосного отряда Того, который и загнал Макарова на минное заграждение, то самое, что было поставлено ночью. Следовательно, гибель Макарова на «Петропавловске» вместе с 600 с лишним человек команды нельзя рассматривать как случайность, а как прямое следствие всей деятельности Макарова на посту командующего флотом, коему он никак не соответствовал. Более того, если бы даже Макарову удалось уцелеть 31 марта (а он до подрыва броненосца дважды проходил через минное заграждение удачно), то он бы неминуемо погиб в первом же серьезном бою с японцами, поскольку постоянно находился на мостике и никогда не укрывался за броней рубки.

Шестое . Макаров как флотоводец никуда не годился против Того, поскольку не имел представления о тактике охвата головы противной эскадры (любимая Того «палочка над Т») и неминуемо угодил бы под огонь всех броненосных кораблей противника. Дальнейшие события подтвердили преимущество японской тактики эскадренного боя (адмиралы Витгефт и Матусевич погибли, находясь на мостике, адмирал Рожественский был тяжело ранен, погибли также и несколько командиров кораблей при аналогичных обстоятельствах).

Седьмое . Макаров показал себя несостоятельным не только как тактик, но и как стратег – оставил эскадру в каменном мешке Порт-Артура, вместо того, чтобы перевести ее в просторную и удобную бухту Талиенван, как планировалось военно-морским руководством до войны. Неудобства тесной, мелководной и легко простреливаемой со стороны моря порт-артурской гавани вполне очевидны. Множество повреждений русских кораблей явилось как раз следствием непригодности порт-артурской гавани для базирования флота.

Удивительно, что сам адмирал почему-то не сознавал преимуществ Талиенвана в отношении его же собственной атакующей стратегии. Ведь для того, чтобы эскадре выйти навстречу врагу из порт-артурской гавани, нужно было потратить не менее 2,5 часов, и то во время прилива, тогда как находящийся в Талиенване флот мог атаковать противника немедленно, а быстроходные крейсера и эсминцы могли вести постоянное патрулирование обширного морского пространства и осуществлять внезапные рейды в места возможного сосредоточения десантных сил противника.

Почему было важно держать флот в Талиенване? Потому что это позволяло использовать огромную огневую мощь флота для защиты от проникновения противника к Порт-Артуру. Глубокая и широкая бухта суживала в этом месте Квантунский перешеек всего до 4 километров. Находясь в порту Дальний, эскадра в любой момент могла подойти к нему для поддержки расположенных там артиллерийских укреплений.

Адмирал должен был позаботиться о судьбе эскадры и учитывать возможность неблагоприятного развития событий. Макаров этого не предусмотрел, не позаботился, не перестраховался. Своей гибелью он поставил флот на грань катастрофы и пустил противника к стенам Порт-Артура: 3-я армия генерала М. Ноги, которой предстояло осадить и взять крепость, без помех высадилась Дальнем (в 30 километрах от Порт-Артура!) – там, где должен был находиться русский флот. После этого Порт-Артур был обречен.

Удобно начать разбор «уничтожающих аргументов» с конца – поскольку именно этим «концом» логика «антимакаровская» стыкуется с логикой «неприступной крепости». То, что идея перевода эскадры в Талиенван – идея бредовая, уже доказывалось, и повторяться нет нужды. Но сквозь всю «антимакаровскую» трескотню проходит еще одна идея – якобы Макаров придерживался стратегии уничтожения японского флота по частям.

Где, в каких документах Вихров об этом прочитал?

Нигде. Это, как и кудахтанье о Талиенване, домысел.

Вот наступательность во всех действиях – это действительно Макаров. Постоянный поиск неожиданных для противника тактических ходов – это тоже Макаров. А вот использование Талиенвана для реализации атакующей стратегии – это уже Вихров. Если нет никакой возможности использовать Дальний как военную базу, то какая может быть готовность к бою? Возможная стоянка на рейде Дальнего, даже если и допустить такую возможность, ничем не отличается от стоянки на внешнем рейде Порт-Артура, где уязвимость наших кораблей была очевидным образом продемонстрирована в ночь с 26 на 27 января. Сам Макаров, еще будучи в Петербурге, с поразительной точностью описал все опасности нахождения эскадры на внешнем рейде, что общеизвестно. Но, похоже, это известно всем, кроме Вихрова, поэтому придется напомнить.

После разрыва дипломатических отношений с Японией Макаров, крайне обеспокоенный положением дел на Дальнем Востоке, 26 января – как раз в день совещания на «высшем уровне» у царя – обратился к управляющему Морским министерством Ф.К. Авелану с секретным письмом, в котором говорилось:

«Из разговоров с людьми, вернувшимися недавно с Дальнего Востока, я понял, что флот предполагают держать не во внутреннем бассейне Порт-Артура, а на наружном рейде… Пребывание судов на открытом рейде дает неприятелю возможность производить ночные атаки. Никакая бдительность не может воспрепятствовать энергичному неприятелю в ночное время обрушиться на флот с большим числом миноносцев и даже паровых катеров. Результат такой атаки будет для нас очень тяжел, ибо сетевое заграждение не прикрывает всего борта и, кроме того, у многих судов нет сетей».

Макаров из Петербурга словно глядел «в воду Порт-Артурской гавани»! Все произошло в точности так, как он предупреждал, и произошло чуть ли не одновременно с получением Авеланом его письма. Но «под щпицем» все пребывали в полном спокойствии, и на письме Макарова появилась резолюция: «Макаров известный алармист – никакой войны не будет».

Позднее Историческая комиссия адмирала Дикова специально расследовала факт отправки письма Макарова Авелану, и вынесла такое решение:

«…если бы даже предложенные им меры были бы немедленно телеграфом переданы в Порт-Артур, то и в этом случае русские корабли не успели войти во внутренний рейд до предательской атаки японских миноносцев». При этом комиссия сочла необходимым особо подчеркнуть, что названное письмо «…навсегда останется свидетельством ума и проницательности светлой личности С. О. Макарова, ярким примером для грядущего поколения понимания адмиралом долга службы не за страх, а за совесть».

Верное, хоть и запоздалое признание… Как всегда, «хорошая мысля приходит опосля», а если и есть человек, к которому она приходит во-время, то его почему-то не желают слушать. Ну почему столь очевидная мысль не пришла в голову ни Алексееву, ни Старку, ни Авелану, ни Витгефту (список можно продолжать)?

Да очень просто – почему. Давая присягу на службу «вере, царю и Отечеству», каждый офицер выделял из этих трех слов в действительности одно. Для Макарова с первого до последнего дыхания на первом месте было слово «Отечество». Для остальных адмиралов – для кого-то «Вера», но для подавляющего большинства – «Царь». Служили-то за погоны с орлами, а в этом случае мозги замыливаются, да еще как!

Вместе с дурацкой резолюцией на письме Макарова делопроизводителем Морского министерства была сделана пометка: «Хранить весьма секретно, копий не снимать». Но в данном случае любой, даже весьма строгий, секрет являлся «секретом Полишинеля».

Вся Россия заговорила о том, что Макаров заранее предупреждал о грозящей опасности и предлагал соответствующие меры. Да, его письма никто не читал. Но каждый, кто мог себе представить реакцию Макарова на события на Дальнем Востоке, не мог не подумать именно об этом. Общественное мнение, от великосветских салонов до уличных мальчишек, было единодушным: «Макарова – в Артур»! В газетах, само собой, этого прочитать было нельзя. Но настроения такого рода не нуждаются в особом распространении.

Сложилась ситуация, аналогичная 1812 году, когда Александр I был вынужден призвать во главу армии столь нелюбимого им Кутузова. Царизм и так трясся от ужаса перед надвигающейся революционной бурей, поэтому страшнее массовых настроений он ничего не мог себе представить. В делах Макарова не было ничего, что можно было бы назвать стремлением к революционным изменениям в обществе. Но сама его кипучая деятельность на благо Отечества уже несла в себе могучий революционный заряд. И это как раз чувствовала вся Россия.

1 февраля Степану Осиповичу было объявлено о его назначении командующим флотом в Тихом океане.

В тот же день – 1 февраля – он провел совещание с руководящими чинами Морского министерства. С теми самыми «чинами из-под шпица», благодаря которым у него уже появилось столько седых волос. После высочайшего приказа о назначении Макарова они уже не могли спрятаться от него за закрытыми дверями и отписаться дурацкими отписками. Они сидели, внимали и кивали. Но при этом они отлично понимали, что он вот-вот уедет и с огромной вероятностью не вернется – ведь ситуацию на Дальнем Востоке они тоже прекрасно себе представляли. Народ требовал Макарова, как когда-то требовал Кутузова. Царь назначил его, боясь народа. А «паркетные моряки», ненавидящие моряка настоящего, лицемерно делали озабоченные лица и держали кукиши в кармане, не собираясь выполнять никаких его указаний!

Г-ну Вихрову, пытающемуся «с научных позиций» противопоставлять Макарова Кутузову, не вредно бы знать еще и то, что Михаил Илларионович Кутузов никогда не был генералиссимусом, он был фельдмаршалом. А оценивать его роль как стратега, умеющего выжидать (по Вихрову, Макаров выжидать не умел) г-ну Вихрову полезно поучиться у Л.Н. Толстого, если только он удосужился когда-нибудь прочитать «Войну и мир». А если «Война и мир» – это слишком толстая для г-на Вихрова книга, то рекомендуется прочитать хотя бы басню И.А. Крылова «Волк на псарне», где суть стратегии Кутузова изложена с гениальной простотой и в чрезвычайно популярной форме. Сам Михаил Илларионович, кстати, был в восторге от этой басни и говорил, что Иван Андреич так здорово все про него написал, что и сам он никогда лучше не смог бы.

Между прочим, Денис Давыдов был назначен командовать специально организованным партизанским отрядом (сейчас бы сказали: отрядом спецназа) по личному распоряжению не кого-нибудь, а именно Михаила Илларионовича Кутузова, ясно представлявшего себе, каким образом лучше всего обессиливать противника в условиях народной войны. В ходе боевых действий на Дальнем Востоке одним из первых распоряжений Макарова было назначение 25 февраля К.П. Иессена командующим Владивостокским отрядом крейсеров. Зная характер и систему ценностей Иессена, лучшего лидера крейсерской войны в тот момент придумать было нельзя. Между прочим, сходство характеров Давыдова и Иессена просматривается очень даже отчетливо. Капитана 2-го ранга Ф.Н. Иванова назначил командиром минного заградителя «Амур» также лично С.О. Макаров, зная его именно как классного минера. Так что и тут, при всем желании выдать нечто «антимакаровское», г-ну Вихрову удается только демонстрация собственного недомыслия. Очень возможно, что обществу «Russo-Japanese War Research Society» именно этого и надо. Но при чем тут наука?

Итак, «шимозный снаряд», гласящий: нежелание Макарова перевести флот в Талиенван привело к появлению армии генерала Ноги под стенами Порт-Артура, на поверку есть не более, чем мыльный пузырь, правда, весьма дурно пахнущий. Пахнущий ядовитым русофобским враньем.

Макаров выехал из Петербурга уже 4 февраля, не теряя времени на сборы. Приказ, подписанный царем, полетел за ним вслед: «Ввиду же возможности перерыва сообщений между Порт-Артуром и главной квартирой его императорское величество повелеть соизволил предоставить вице-адмиралу Макарову все права командующего флотом, предусмотренные Морским уставом, и права главного командира портов Тихого океана».

То есть, Макаров получал права чрезвычайные – не только командующего флотом, но и командующего всеми командирами всех портов Тихого океана! Вот только остававшимися в Петербурге паркетными «шпицевиками» командовать он не мог. Рядом с ними сидел государь император, к которому они всегда могли прибежать с докладом и не выполнить в итоге насущно необходимых для России дел.

5 февраля Макаров уже был в Москве и пересел на поезд, направляющийся на Дальний Восток. Характерная деталь: почти весь день, ожидая отправки поезда, он провел за работой в вагоне, стоящем на запасном пути. Мысленно он уже видел перед собой весь театр военных действий!

Командовать флотом он начал, еще находясь в поезде, везущем его в Порт-Артур. Чины Морского министерства получали от него телеграммы чуть ли не с каждой промежуточной станции: Уфа, Златоуст, Омск, Судженка, Ачинск. Прекрасно зная об их «кукишах в карманах», Макаров каждое предложение сопровождал категорическими требованиями, вплоть до угроз немедленной подачи рапорта об отставке. Среди этих требований главные – всемерное ускорение переправки на Дальний Восток боевых кораблей, именно – эскадры Вирениуса во главе с броненосцем «Ослябя» и миноносцев в разобранном виде по железной дороге.

Отряд контр-адмирала А.А. Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров 1 ранга «Аврора» и «Дмитрий Донской», крейсера 2 ранга «Алмаз», 7 новейших эскадренных миноносцев, 4 миноносцев и 3 транспортных судов вышел из Кронштадта для усиления флота Тихого океана еще в августе 1903 г. Различные неувязки организационного плана и неисправности кораблей привели к тому, что к началу войны отряд дошел только до Джибути (Французское Сомали), пройдя акваторию Красного моря. Командующий отрядом задержался в Джибути, запрашивая из Петербурга инструкции на дальнейшие действия. Эта задержка оказалась крайне некстати – Франция – все тот же «липовый союзничек» – объявила нейтралитет. Следовательно, согласно статусу нейтрального порта, Вирениус должен был либо разоружить корабли, либо немедленно покинуть Джибути. Вот где проявилась в полной мере «паркетность» нашего адмирала! Он оказался перед выбором – вперед или назад. Вперед – значит на войну, назад – в кабинетик под «шпицем», со всеми адмиральскими удобствами, еще лучше, чем в мирное время, к тому же без всякой опасности для жизни и здоровья. Будь на его месте Макаров или Иессен – разве они повернули бы назад? Не дожидаясь распоряжения «из-под шпица», они повели бы отряд дальше, на соединение с 1-й эскадрой или Владивостокским отрядом. Пусть «липовый» но все-таки союзник – Франция – по дороге мог предоставить возможности для заправки кораблей углем и водой и кратковременного отдыха. А приказ «из-под шпица» о возвращении в Кронштадт можно было «прочитать по-нельсоновски» – приставив подзорную трубу к выбитому глазу. Тем более, что, поскольку Вирениус шел на соединение с артурцами, он уже формально был в подчинении у Макарова, который ехал в это время в поезде. В случае воплей «из-под шпица» он имел полное право сослаться на Макарова, а тот – на высочайший приказ о чрезвычайных полномочиях. Но! – это в том случае, если бы Вирениус был моряком настоящим, а не паркетным, и служил бы сначала Отечеству, а потом – уж как понравится, то ли царю и вере, то ли вере и царю. Увы! Андрей Андреевич Вирениус служил сначала «чинам из-под шпица», потом царю, и только потом, если получится – Отечеству. Посему категорические требования Макарова об ускорении прибытия отряда Вирениуса на Дальний Восток, посылаемые по дороге в Артур, произвели противоположное действие. «Фиги в карманах» превратились в приказ Вирениусу вернуться в Кронштадт. 15 февраля (Макаров в это время находился в поезде!) Вирениус получил соответствующую телеграмму и отправился обратно, разделив к тому же отряд на две группы. Идиотизм положения усугубился еще и тем, что обе группы кораблей принялись по дороге устраивать досмотр судов нейтральных стран в поисках военной контрабанды, чем, естественно вызвали немедленные протесты прежде всего со стороны Англии, а затем и все того же «союзничка» – Франции. Все задержанные суда – а английские транспорты совершенно откровенно были «под завязку» загружены стратегическими грузами для Японии, – пришлось освободить. Царь и «чины из-под шпица» вовсе не собирались нарываться еще и на военный конфликт с Англией, к чему, само собой, Россия уж и ни с какой стороны не была готова. Вместе с требованием отпустить все задержанные суда Вирениус получил категорическое приказание никаких досмотров больше не устраивать. В довершение всех удовольствий одна из групп кораблей Вирениуса после выхода из Порт-Саида в Средиземное море попала в сильный шторм, рассредоточилась и потеряла миноносец «221», а эсминец «Буйный» получил значительные повреждения и не мог следовать далее без ремонта. Его пришлось оставить в доке в Алжире, еще три миноносца, тоже поврежденные во время шторма, остались на Крите, а поредевший отряд потащился дальше. Только в апреле (!) отряд Вирениуса добрался до Либавы, где был расформирован. Макарова к тому времени уже не было в живых…

Аналогичная ситуация сложилась и с миноносцами. Вместо восьми эсминцев и двадцати с лишним малых миноносцев и миноносок, готовых к отправке по железной дороге на Дальний Восток, Макаров получил фигу не в кармане, а в натуре. Снова категорические требования адмирала, отправленные с дороги, растворились в воздухе.

Дурные известия с театра военных действий следовали одно за другим – гибель «Варяга» и «Корейца», «Енисея» и «Боярина», потеря канонерок «Маньчжур» и «Сивуч», высадка японских войск в Корее, блокада Порт-Артура броненосными силами Того… Минус девять кораблей у нас и плюс два у японцев! Еще не добравшись до Артура, Макаров ясно понял, что его отправили не командовать флотом, а умирать. Выражаясь по-современному, «подставили». И здесь он оказался провидцем, когда с горечью писал задолго до войны своему другу Ф. Врангелю: «Меня направят в Порт-Артур только в случае самого неблагоприятного поворота событий».

Но! – ведь это же был Степан Осипович Макаров, который служил сначала Отечеству, потом вере и только потом – царю. Он слишком хорошо помнил, как его провожали – на Николаевском вокзале перрон не мог вместить всех желающих, кронштадтские моряки преподнесли ему золотой складень для постоянного ношения, его имя для всех было залогом непременной победы в столь несчастливо начатой войне.

В Макарова верили как в бога! И он верил в свой народ, верил в то, что под настоящим руководством – таким, как его – наши матросы и офицеры способны творить невозможное. Разве мог он повернуть назад? Никогда!

Вот вам разница между настоящим и паркетным адмиралами – и Макаров, и Вирениус следовали в Артур, оба могли попасть туда почти одновременно, у обоих был выбор. Оба этот выбор сделали!

Кроме всего прочего, Макаров вез с собой не только веру в себя, он вез полторы тысячи лучших рабочих и инженеров с питерских заводов, он взял с собой лучших офицеров, с которыми ходил в Арктику, так что уже в поезде у него образовался вполне работоспособный импровизированный штаб. Все самое лучшее в России рванулось на Дальний Восток вместе с лучшим флотоводцем.

22 февраля поезд Макарова пришел в Мукден. Он встречается здесь с наместником. Встреча сама по себе достаточно символична – сын простого матроса и незаконный сын императора Александра II. Оба друг друга достаточно хорошо знали и крупно недолюбливали: Алексеев не выносил макаровской независимости и решительности в помыслах и действиях, Макаров видел насквозь всю ничтожность Алексеева как личности и бездарность как моряка.

Это еще вопрос, кто для Алексеева казался опаснее – прибывший новый командующий флотом с особыми полномочиями или же Того во главе Соединенного флота микадо. Какие такие особые полномочия? А как же он, «Его Квантунское величество», главнокомандующий всеми морскими и сухопутными силами Дальнего Востока? Возмутительно! Но сейчас он сдержан, учтив и даже искателен. Понятно, почему – начало войны покрыло его невиданным позором, никакого контроля над событиями он установить не сумел, вся инициатива у противника. Как бы ни оценил его действия государь император, он чувствует презрение в каждом взгляде подчиненных офицеров. Пусть этот ненавистный выскочка как-то поправит дела, а там… там посмотрим!

Макаров не верит ни одному его любезному слову. Он знает, с кем имеет дело. Но – что бы там ни было, а главнокомандующий – это власть. Поэтому, пользуясь случаем, Макаров добивается от наместника нескольких нужных для флота практических распоряжений. Черт с ним, с наместником, с его придворными замашками и лицемерными напыщенными любезностями, приправленными надутой спесью! Скорее в Артур!

24 февраля Макаров прибыл на место. Теперь он оказался лицом к лицу с главным противником – адмиралом Того.

А нам пора повнимательнее исследовать содержимое еще одной «псевдошимозной» информационной бомбы, швыряемой г-ном Вихровым – дескать, Макаров никуда не годился как флотоводец против Того. Изображая из себя «объективного исследователя», г-ну Вихрову очень нравится превозносить тактические приемы Того вместе с его идейным вдохновителем Ямайя Танином. А Макаров – ну прямо серость и убожество, даже не имеет представления о пресловутой «палочке над Т»!

Читая это, явственно ощущаешь, что писака (здесь невозможно употребить другое слово) просто глумится над тобой – тем, кто вынужден это читать. Это Макаров-то не знает об идиотской «палочке», известной еще с античных времен?

Уместно вспомнить еще об одном требовании Макарова, посланном им «под шпиц» по дороге в Артур. Это – немедленное переиздание его книги «Рассуждения по вопросам морской тактики» и пересылка достаточного количества ее экземпляров на Дальний Восток. Категоричность этого требования Макарова не уступает требованиям о прибытии эскадры Вирениуса и миноносцев! Это что – чудачество?

Чудачеством это может назвать тот же, кто считает, что Макаров – не флотоводец. Мысли, заложенные в главную книгу жизни и изложенные еще в 1897 г., не были доведены до русского флотского офицерства. Между тем книга, изданная в России лишь однажды и ничтожным тиражом, была немедленно переведена на иностранные языки и стала настольной для всех мыслящих офицеров и английского, и французского, и немецкого и – что особенно важно! – японского флотов. Отлично сознавая необходимость налаживания нормального руководства флотом в минимальные сроки, Макаров в обладании своей книгой каждым офицером видел залог превращения флота в единый динамичный организм. Сражения выигрываются людьми, а не кораблями! – это заповедь, которой Макаров придерживался всегда. Поэтому он поставил вопрос перед Морским министерством о немедленном напечатании своей книги. Немедленно же полученный ответ гласил: «нет возможности отнести этот расход на военный кредит». Очередной кукиш, вынутый из кармана Авеланом и Бирилевым, причем предельно издевательским образом!

Макаров не сдается – он шлет депешу об издании своей книги на имя генерал-адмирала. «Семь пудов августейшего мяса», видимо, сочли возможным отвлечься на минутку от услад с очаровательными дамами и выразили «шпицевикам» недоумение: неужели нельзя справиться с такой ерундой?

Потеплело, «из-под шпица» пришла депеша, не менее, а может и более хамская, чем предыдущая, а именно: «…Его Высочество приказал ответить, что печатание книги может быть разрешено из кредитов будущего года».

Блеск!

Макаров объявляет ультиматум:

«Книга нужна теперь, а не в будущем году; не допускаю мысли, что министерство не может теперь же найти пятьсот рублей, и отказ в напечатании понимаю, как неодобрение моих взглядов на ведение войны, а посему, если моя книга не может быть напечатана теперь, то прошу заменить меня другим адмиралом, который пользуется доверием высшего начальства».

Ответ сквозь зубы:

«…Пособие на печатание второго издания вашего труда будет назначено».

Право слово, с Того справиться было легче, чем с господами «шпицевиками»!

Единственное интервью, данное адмиралом Того иностранным корреспондентам за всю войну (летом 1904 г.), содержало вопрос: «К кому из русских адмиралов вы испытываете уважение?» Того оскалил зубы, изображая улыбку, больше похожую на гримасу: «Мы всегда побаивались адмирала Макарова».

Улыбался Того, зная, что Макарова уже нет в живых. Но получалась гримаса, потому что японский адмирал не был дураком (в отличие от многих наших «шпицевиков») и понимал: принципы Макарова еще повоюют против него. Впереди были еще тихоокеанский поход владивостокских крейсеров, 28 июля, 1 августа.

Пленные русские офицеры много раз слышали от своих вчерашних противников: «Был у вас редкий выдающийся человек Макаров, но разве ценили его у вас? Многие ли из ваших офицеров были знакомы с его произведениями, с теми принципами морской войны, которым он учил?… Нет. А у нас его книги переведены на японский язык, его тактика изучалась, и по его же тактике мы вас разбивали…».

Японцы, как всегда, крупно привирали – тактика Макарова не могла быть по-настоящему принята японским флотом. Как бы ни превозносили заслуги японских адмиралов, в их основе всегда лежал обезьяний инстинкт – заимствование чужих идей и принципов. Да, японцы это делали очень хорошо, порой даже более старательно, чем авторы этих принципов. Но! – копия никогда не будет лучше оригинала. Пока копиист тщательно отображает, автор рождает новые идеи, и инициатива всегда будет за ним.

Способность найти свой путь к победе – вот что является главной, отличительной чертой вице-адмирала С.О. Макарова как флотоводца. Характерная черта его мышления – свобода, самостоятельность, здравый смысл. И это ни в коем случае не относится только к теории, к принципам, к бумажным сражениям. Уже в Артуре появился сугубо практический документ – «Инструкция для похода и боя». Не дожидаясь, когда офицер по особым поручениям доставит, наконец, экстренный тираж его книги (кстати, при жизни Макарова книга так и не доехала до Порт-Артура, хотя и была-таки издана), Макаров трансформирует ее принципы для конкретной ситуации. Его мысли изложены ясным и простым языком, настолько понятны, что не нуждаются в пояснениях. Вот некоторые, которые лучше всего проясняют рассматриваемый вопрос:

«…в морском бое нравственный элемент имеет еще большее значение, чем в армии…»

«…унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское, в особенности во время войны…»

«Маневрирование эскадрой для артиллерийского боя должно быть таково, чтобы иметь преимущество в силе над некоторой частью атакуемой эскадры. С этой целью следует сосредоточить свои силы – или на голове неприятельской колонны, или на ее хвосте, или на одном из ее флангов, если неприятель находится в строе фронта».

Макаров не «зацикливается» на охвате головы или хвоста вражеской колонны, как это делает Того, носящийся с «палочкой над Т» как с писаной торбой. Он подчеркивает: надо не просто огибать неприятельскую цепочку кораблей, а сохранять активным маневрированием взаимное расположение эскадр друг относительно друга. По его плану наши силы должны были бы регулярными поворотами на 180° постоянно удерживать свое место впереди вражеского строя кильватера. Предусмотрены было Макаровым и возможные контрмеры неприятеля в таком, надо сказать, неустойчивом для обеих эскадр состоянии – последующей атакой концевых кораблей. В этом случае изменение направления сосредоточенного удара будет неожиданным только для неприятеля. Нападающие корабли выполнят этот маневр быстро, а вот неприятелю, для организации оборонительных действий, уже требуется дополнительное время. По замыслу Макарова, кильватер – «незастывшая» линия. Каждый корабль, «для лучшей видимости сигналов и неприятеля», мог держаться немного в стороне. При этом корабли могут образовывать дугу, позволяющую «сблизить концевые корабли с неприятелем». Подобные маневры предусматривают прежде всего более зрелое и более быстрое мышление флотоводца по сравнению с противником.

У Того – все как раз наоборот. Да, он применяет массу заранее разработанных тактических заготовок, он старается предусмотреть как можно больше вариантов, затрудняющих действия противника, но творческий элемент флотоводца у него, в сущности, отсутствует. У японцев – все корабли сведены в отряды, задача которых в нужное время автономно подойти к точке рандеву, соединиться друг с другом или начать действовать самостоятельно. В отдельности каждая такая группа беззащитна и «слепа», в случае встречи с превосходящими силами противника остается надеяться только на собственное преобладание в скорости, если оно имеется. А если нет? У русского адмирала – корабли различных классов следуют и взаимодействуют сообща.

Сейчас подобное расположение кораблей, обеспечивающее их одновременный совместный переход морем под единым командованием, называют ордером, который другие военно-морские флоты освоили лишь многие годы спустя.

Обращаясь к истории Первой мировой, мы видим, что и англичане, и немцы – обладатели могучих дредноутных флотов – были далеки от воплощения тактики, описанной задолго до этого Макаровым. Знаменитый Ютландский бой, который многие военно-морские историки называли «величайшим сражением всех времен» можно было с огромной натяжкой назвать таковым только по количеству участвовавших в нем кораблей, но ни в коем случае не по достижениям флотоводцев, командовавших противоборствующими силами. Скорее, это была цепь величайших нелепостей, наделанных обеими сторонами и продемонстрировавших неспособность по-настоящему управлять вверенными флотами как со стороны англичан, так и немцев. Не случайно полемика по поводу того, как же оценивать результаты Ютландского боя, превратилась, по выражению самих же англичан, в «великий Ютландский скандал». Сами флотоводцы – наиболее активные участники этого сражения – адмиралы Джон Джеллико и Дэвид Битти – ужасно не любили вспоминать Ютландский бой и все, что с ним связано, до конца жизни. Не говоря уж о том, что англичане потеряли в этом бою аж двух адмиралов, отправившихся на дно вместе со своими кораблями, причем эта потеря была следствием вовсе не геройского их поведения, а явной нелепости. Именно, адмирал Роберт Арбетнот, командовавший отрядом броненосных крейсеров, очертя голову кинулся атаковать легкие крейсера противника и попал под главный калибр дредноутов Шеера. Адмирал Горацио Худ, командующий отрядом линейных крейсеров при главных силах Джеллико, случайно оказался со своим «Инвинсиблом» в просвете среди тумана, за которым ловко прятались дредноуты Джеллико, и был немедленно накрыт залпом главного калибра линейного крейсера немцев «Дерфлингер». В результате у него сдетонировал пороховой погреб, корабль разломился пополам и мгновенно пошел ко дну.

Но все это тоже было потом. Спесивые англичане ни за что и никогда не признавались, что флотоводческое искусство их адмиралов даже и не приближалось к тем образцам тактики, которые сформулировал Макаров. Как ни удивительно, наибольшее признание его заслуги получили у японцев. Вот то впечатление, которое вызвал у Того первый же выход Артурской эскадры в море 27 февраля под руководством Макарова:

«…эскадра шла в удобном походном строю, имея правильно организованное охранение: дозорные крейсера и прикрытие с головы и хвоста группами миноносцев…в таком порядке эскадра всегда может и нападать, и защищаться. Продолжительного перестроения для принятия боя корабли не требуют… появление неприятеля никогда не застанет соединение врасплох: четыре крейсера вокруг главных сил постоянно ведут наблюдение в отведенных районах. Они же не позволят одиночным кораблям неприятельского флота вести разведку. Командующему эскадрой, находящемуся в центре ордера, легко наблюдать за всеми своими кораблями. Адмирал действительно может управлять боем, а не вести корабли за собой по устаревшему (или чрезвычайному) принципу «делай, как я».

«Гроссмейстер» Того сразу увидел, кто «сел за доску» против него! А расположение командующего эскадрой не на головном корабле, а в центре ордера, преподносили как свое собственное открытие и как откровение и Тирпиц, и Шеер – гиганты военно-морской мысли позднейших баталий. Правда, Альфред фон Тирпиц не стеснялся упоминать имя Макарова, в отличие от «солдафона цур зее» Шеера.

Отдельным порядком Макаров рассмотрел вопросы боевого применения самодвижущихся мин. Он оказался и здесь на творческой высоте. Впервые в мировой военно-морской практике он предусматривал эскадренную стрельбу самодвижущимися минами «по площади», а не по отдельным кораблям. И здесь он существенно опередил и Того, и свое время – примененная во время Ютландского боя залповая стрельба торпедами при атаке сразу целого отряда эсминцев взахлеб описывалась военно-морскими историками Запада как своя собственная блестящая находка. В самом деле, такие атаки позволили выйти из весьма затруднительного положения и отряду Битти, попавшему под главный калибр Шеера, и самому Шееру, угодившему под залпы Джеллико. Но разве вспомнил кто-нибудь из летописцев Грэнд-Флита и «Флота цур зее» о Макарове?

Особое внимание уделил командующий защите своего флота от минных атак. В этом случае крейсера, «не дожидаясь сигнала», должны были на маневре встречать вражеские миноносцы артиллерийским огнем. Эпизод боя 28 июля, описанный выше: во время прорыва «Аскольда» и «Новика» наши крейсера подверглись минной атаке. Отражали ее они в точности по принципам, изложенным Макаровым. Результат: ни одна мина Уайтхэда в цель не попала, а нападающая сторона лишилась минимум двух миноносцев. В Цусимском бою, напротив, атаки японских миноносцев были достаточно эффективны – торпедами были пущены на дно броненосцы «Князь Суворов», «Сисой Великий», «Наварин», крейсера «Адмирал Нахимов», «Владимир Мономах». Если внимательно проанализировать тактику наших командиров и флагманов в Цусимском бою, то она была прямо противоположной установкам Макарова. А ведь минные атаки при Цусиме продолжались всего одну ночь! Против 1-й эскадры японские миноносцы выходили в минные атаки втечение всей 11-месячной обороны Порт – Артура. Но ни один броненосец или крейсер не был потоплен в результате этих атак!

Макаров учил:

«…судам и миноносцам во время боя будет недосуг заниматься спасением, ибо неприятель воспользуется этим, и тогда погибших будет еще больше… От прорвавшихся в позицию стрельбы вражеских миноносцев лучшими действиями могут быть только следующие: не дожидаясь сигнала адмирала, класть руль на борт и приводить их на наивыгоднейший кормовой угол обстрела артиллерии… с увеличением хода до полного».

При сближении на дистанцию залпа минами Уайтхэда неприятеля следовало «привести его совершенно за корму, следя за струей от мины и уклоняясь куда следует, чтобы избежать ее».

Именно так и защищались наши корабли от минных атак японцев и после боя 28 июля, и ранее, и позднее. Уроки Макарова работали!

Можно снова и снова возвращаться к наследию Макарова, но бесспорно одно: в вопросах морской тактики он опередил свое время на добрых полвека.

А г-ну Вихрову кажется, что он не знал «палочки над Т»! Явно нашему «ученому» было просто недосуг внимательно прочитать хотя бы одну из инструкций Макарова (вроде той басни Крылова, посвященной Кутузову), а отметиться у общества Russo-Japanese War Research Society страсть как хотелось. Но все-таки, прежде чем книги писать, нужно научиться их читать!

Между прочим, полезно было бы ознакомиться и с оценками тактического мастерства японцев, сделанными «по свежим следам событий» и хранящимися в ЦГА ВМФ. А там можно прочитать:

«Чтобы не создавать идеализированный образ японской военной машины, естественно, следует не обойти вниманием и ее слабых мест… Эволюцию интеллектуальных способностей нельзя воспринимать в нашем – русском – понимании этого вопроса. Насамом деле предметы, составляющие курс умственного воспитания, имели более идеологическую направленность и включали в себя усвоение смысла Высочайшего Указа о настроении духа лиц военного звания, развитие горячего патриотизма, понятия о чести флага, о подвигах военных судов, великих деяний японских героев и т. д.».

Неприятель вел себя по-разному: палитра войны включает в себя полный набор цветов. Вот как в глазах порт-артурца выглядят экипажи судов, сделавших попытку в самом начале боевых действий загородить проход в базу (это о тех самых брандерах, про которые Вихров почему-то согласен говорить только с подачи западных историков):

«В японских газетах неоднократно писалось, что на эти брандеры вызывают в команду охотников, причем предложений поступает так много, что приходится бросать жребий; а между тем, из опроса людей, снятых утром с брандеров, выяснилось, что их увезли обманным путем: назначили по несколько человек, как для сопровождения пароходов в один из японских портов, а затем по дороге неожиданно изменили курс и направились в Артур. Да оно отчасти и понятно: вряд ли на такое самоубийство можно набрать достаточно охотников…»

Мастера «двойной морали» англосаксонского замеса изображают войну со стороны Японии как «народную» (какая может быть народная война на чужой территории, они, разумеется, не поясняют).

А вот характеристика милитаристской Японии начала XX века с позиций людей, сражавшихся с японцами лицом к лицу:

«Храбрым, в полном смысле этого слова, назвать японского солдата нельзя, потому что ему недостает хладнокровия и выдержки, столь необходимых для перенесения тяжелых критических моментов… Японцы подвержены панике, являющейся следствием какой-либо неудачи их тщательно продуманных и подготовленных, но в одном лишь направлении планов; неудачи, причины которой могут лежать или в неожиданном проявлении каких-либо внешних факторов или в непредвиденных, непредусмотренных действиях противника… Японцы отлично умеют копировать европейские образцы, каждый свой план подвергают тщательному продумыванию и подготовке, не упускают никаких мелочей, но зато всякая умственная работа дается им очень трудно и скорость ее ничтожна. Они «тяжелодумы»… и все мозговые процессы в таких вопросах, разрешение которых европейцами дается скоро и легко, требуют у них необычайно много времени. Даже в самых обыденных простых вещах медленность их мышления необыкновенна. Вероятность причины такого умственного склада лежат в поверхностности их нынешней культуры, которую они лишь скопировали, но которой еще не прониклись…». «Усвоение европейской культуры делается не из преклонения к ней, противоречащей большому самолюбию японцев, а с практическими целями…».

Это же не что иное, как портрет адмирала Того, которого так старательно превозносит г-н Вихров вслед за всякими Сеппингами Райтами как «великого флотоводца»! И вот такой-то «гигант мысли» ставится в пример Макарову…

В упрек нашему адмиралу ставится и то, что он предпочитал командовать, не прячась в рубку, как Того, а стоя на мостике. Дескать, Макаров научил личным примером наших адмиралов не побеждать, а погибать. И это при всем том, что даже так любимые Вихровым западные писаки, превозносящие Того, как раз подчеркивали его мужество и привычку появляться на мостике в самые критические моменты сражений. Биографы Того даже сравнивали в этом плане его храбрость с романтическими принципами «адмирала-аристократа» Битти – тот тоже никогда не прятался в рубку, даже наблюдая взлетающие на воздух корабли своей эскадры и слушая доклады команды своего флагмана о том, что и сам он только что чудом не взлетел туда же.

Опять получается у г-на Вихрова несуразица – как раз то, что он пытается выдать за несостоятельность Макарова, взято за пример теми, кто якобы превосходил Макарова во флотоводческом искусстве. И адмирал Матусевич вовсе не погибал, стоя на мостике вместе с Витгефтом – он при взрыве снаряда, убившего Витгефта, был только ранен и контужен. А адмирал Рожественский и вообще не присутствовал на мостике в ходе Цусимского сражения, исключая первые полчаса боя – он сначала угрюмо наблюдал за ходом событий из рубки, не давая никаких распоряжений, а затем вообще слонялся по кораблю, просто всем мешая – читайте Новикова-Прибоя!

Да-а, и в этом заряде, как и в предыдущем – насчет неприступности Порт-Артура – вместо «шимозы» одна вонь.

Но вот еще один якобы «шимозный» информационный снаряд – Макаров-то, оказывается, только и делал при конкретном руководстве операциями, что лез в авантюры, несовместимые с мудростью флотоводца, и тем самым заведомо подрывал мощь флота и «лил воду на мельницу врага»! В качестве характерных примеров приводятся рейды миноносцев, первый из которых привел к гибели «Стерегущего», а второй – «Страшного» с последующим взрывом «Петропавловска» и гибелью самого Макарова.

«Нейролингвистическая» подача фактов, как и положено в некорректно проводимой полемике, призвана создать совершенно ложное представление о практическом руководстве Макаровым эскадрой. Надо же, швырял несчастные миноносцы в разведку без прикрытия и всякий раз они не возвращались, а он задним числом суетился. Ну не олух ли царя небесного? И даже опознавательных сигналов «свой-чужой», и то не удосужился разработать… Просто не командующий флотом, а недоросль какой-то на грани дебильности. Не понимал, что такой тактикой он окончательно обессиливает флот!

Именно такое представление о Макарове и «забивается» в подсознание «образованца» через вихровские фразы. А подспудно звучит и мотивчик, аналогичный фанфаронским мыслям «бастард-наместника» Алексеева – ну что, в самом деле ждать от этого выскочки, он же единственный из всех российских «дядей» с орлами на погонах не кончал Морского корпуса! Быдло, одним словом…

Трудно вести полемику с тем, кто ведет ее некорректно. Трудно именно потому, что все удары противник наносит ниже пояса и без всяких правил. Кроме того, умного полемиста достаточно один раз поймать на противоречии, и он признает свою неправоту. Такого же, как Вихров, можно сколько угодно уличать и во лжи, и в несообразиях, но он будет все равно долбить свое.

Но никогда не следует забывать, что, во-первых, он это делает по заказу и от внутреннего осознания своей несостоятельности (конечно, ни за что не признаваясь), а во-вторых, полемика – это дело публичное, и не суть важно, что думает о тебе противник. Важно, что в итоге подумают тысячи и миллионы тех, кто оценивает результаты спора, а проявление некорректности в их глазах – это дребезги кривого зеркала.

Прибытие Макарова в Артур само по себе было весьма символичным – вся эскадра увидела его флаг на крейсере «Аскольд». На легком крейсере, не приспособленном для эскадренного боя! Фактически Артур уже перешел под командование Макарова сразу же, как только адмиральский поезд выехал из Питера. Снова – секрет Полишинеля! Официальный приказ, утвержденный высочайшей подписью, еще держался в секрете, но весь Порт-Артур только и твердил: «Вот приедет Макаров…».

Запись из дневника мичмана с «Аскольда»:

«Все были рады, что наконец-то исполнилось желание всего флота: командовать будет Макаров, который успел приобрести как бы ореол военного гения, на него надеялись, ждали если не чудес, то, по крайней мере, осмысленных шагов, удачных комбинаций, а главное, энергии, в которой замечался большой недостаток».

Все без исключения записи участников обороны Порт-Артура, дошедшие до нас, так или иначе повторяют те же мысли.

Макаров, как мы уже вспоминали, привез с собой больше полутора тысяч человек с Балтийского, Обуховского и Ижорского заводов для ударной работы по ремонту поврежденных кораблей. В отличие от него, в поездах, доставлявших на Дальний Восток Куропаткина и Скрыдлова с Безобразовым, не приехало ни одного рабочего или инженера, зато из них выгрузили неимоверное количество икон. С Макаровым же приехала только одна икона – складень, подаренный ему кронштадтцами. Тем не менее, глядя на флаг Макарова, взмывший над «Аскольдом», моряки крестились и про себя произносили самые возвышенные молитвы в его честь. С приездом же Куропаткина и «паркетных адмиралов», несмотря на всю их показную набожность, никто не крестился и не возносил молитв. Скорее сплевывали – украдкой, чтобы не подумал кто чего.

Главная задача, которую поставил перед собой Макаров – подготовить флот к борьбе за господство на море. Касательно очередного «нейролингвистического» домысла – дескать, главной задачей Макарова было разбитие японского флота по частям – мы еще поговорим.

Победа в генеральном сражении с японским флотом могла и должна была коренным образом изменить ход войны. Примерное равенство броненосных сил при условии значительного превосходства Макарова в тактическом отношении делало в сложившейся ситуации (отсутствие эскадры Вирениуса, отсутствие миноносцев, проблематичное прибытие Рожественского) ставку на генеральное сражение броненосных сил единственно правильной.

Но для достижения этой цели необходимо было предпринять ряд чрезвычайных мер.

В первую очередь – поднять моральный дух эскадры, вдохнуть в нее веру в победу, несмотря на столь неудачное начало войны.

Радикального улучшения требовала и боевая подготовка эскадры, неудовлетворительное состояние которой Макаров предвидел еще в Петербурге, но действительность оказалась еще хуже, чем он ожидал.

Параллельно с этим флоту необходимо было установить и поддерживать контроль за прибрежной полосой Квантунского полуострова для предотвращения возможной высадки неприятеля. Это только в мозгах «нейролингвистов» гуляют завихрения по поводу того, что Макаров пренебрегал мерами по предотвращению высадки японцев и тем самым нарушал высочайший приказ. Достаточно ознакомиться с инструкцией, врученной им К.П. Иессену на следущий же день после прибытия (25 февраля) и назначения Иессена во Владивосток. Все успешные действия Владивостокского отряда были не чем иным, как выполнением инструкции Макарова – разумеется, по мере возможности. Но, само собой, г-ну Вихрову эту инструкцию недосуг читать, ему больше нравится противопоставлять действия Иессена и Безобразова действиям Макарова. Точь-в-точь как противопоставление действий Кутузова и Дениса Давыдова!

Наконец, подготовка эскадры к активным действиям требовала скорейшего ремонта и ввода в строй поврежденных кораблей. Да, снятие с мели «Ретвизана» в день прибытия Макарова ему в заслугу ставить вроде бы не следует. Но это только на первый взгляд. Мы уже подчеркивали, что весь февраль Порт-Артур жил ожиданием Макарова. Неужели наши доблестные «нейролингвисты» не в состоянии понять, что инженеры и рабочие, пристраивавшие кессон к борту «Ретвизана», жили тем же самым? Отметить приезд обожаемого адмирала столь заметным событием, как лучшим подарком, – это разве никак не связано с его именем? Кроме того, все прекрасно знали, что с Макаровым едет целый полк работяг, и в ожидании такого мощного подкрепления силы удваивались.

Одна из самых интересных фотографий Макарова в Артуре – это спуск адмирала по лестнице в кессон для наблюдения за ходом работ. Совершенно очевидно, что никакой другой адмирал в таком виде не мог быть сфотографирован. Представляя себе любого из них, так и слышишь: «Вот еще, адмиральское ли это дело – в преисподнюю лазить!»

Решение перечисленных задач диктовало не раз повторявшиеся действия Макарова:

– желая укрепить моральный дух эскадры, командующий лично участвует во всех операциях, в том числе и в самых рискованных, где его присутствие отнюдь не диктовалось обстановкой;

– активно занимаясь боевой подготовкой эскадры, Макаров выводит ее в море как можно чаще, причем всякий раз, когда на горизонте появляются японские корабли;

– с целью предупреждения десанта противника по ночам в море регулярно (а не только 26 февраля и 30 марта) посылались миноносцы.

Эти действия были в той ситуации совершенно необходимы. Если убрать хотя бы одно звено из цепи шагов, предпринятых Макаровым, возникнет явное несоответствие между обстановкой на театре войны и поставленными целями.

Вот здесь-то и возникает та самая проблема, с которой сладострастно носится г-н Вихров и иже с ним. Совокупность таких действий прогнозируема, что и послужило основой для плана адмирала Того – выставить минное заграждение в районе постоянного маневрирования русской эскадры.

Ах, как же удобно свалить задним числом все на самого Макарова! «Нейролинвистические» наезды на Макарова, в сущности, ничего не прибавляют к содержанию депеши Алексеева на высочайшее имя, давшего аналогичное объяснение катастрофе 31 марта:

«Характеру покойного адмирала Макарова были присущи порывы увлечения боевой обстановкой, что облегчало неприятелю применение своих тактических приемов… Поспешному выходу броненосцев в море с маневрированием на рейде без тех же мер предосторожности нельзя найти ни основания, ни объяснения.»

Нельзя найти – это если не уметь или не хотеть шевелить мозгами. Но на самом деле объяснение этому факту найти очень даже можно. И вовсе не такое, какое пыжатся дать наши «наукообразные».

Диалектика необходимого и случайного хорошо видна во всех действиях Макарова после его прибытия в Порт-Артур. Неготовность флота к войне создавала невероятный груз упущений и ошибок, который, доставшись в наследство новому командующему, лишал его возможности выстроить необходимые связи и свести случайность к минимуму. Выражаясь образно (как это делает автор статьи «Случайно проигранная война» в журнале «Знание-сила» А.А. Киличенков), Макаров все время находился в ситуации, напоминающей перенасыщенный раствор, в котором самопроизвольно начинается процесс кристаллизации – установления новых связей.

Эскадру, практически не имевшую опыта совместного плавания, необходимо было как можно чаще выводить в море для боевой подготовки, но неопытность командиров и экипажей делала невозможным все предусмотреть и рассчитать. В результате этого происходили столкновения и посадки кораблей на мель.

Эскадра должна была отрабатывать боевые задачи, а для этого – плавать и плавать, но возникшее в первый же день войны преимущество противника в силах заставляло Макарова ограничиваться небольшим участком внешнего рейда, защищенного огнем береговых батарей. Эта вынужденная ограниченность в свободе маневра русской эскадры открывала дорогу новым случайностям.

Необходимость контроля прибрежных вод заставляла Макарова посылать миноносцы в ночной поиск, но их командиры зачастую не имели опыта ночных плаваний, и миноносцы теряли строй, отбивались от своих. Миноносцев было мало, их приходилось беречь и посылать в море небольшими группами. В условиях постоянного превосходства противника в миноносных силах, осуществляющих ближнюю блокаду, эти небольшие группы нуждались в прикрытии крейсерами. По мере возможностей это прикрытие осуществлялось (в течение всей кампании «Новик», например, ни разу не смог встать на профилактический ремонт машин; то же можно сказать и про «Баян» и «Аскольд»; тихоходные «Диана» и «Паллада» были плохим прикрытием и в основном торчали в дозоре). Но потеря в самом начале войны почти половины крейсеров («Варяг», «Боярин», застрявшая в доке «Паллада») заставляла командующего посылать миноносцы и без прикрытия. А потеря именно быстроходных «Варяга» и «Боярина» была в этом плане особенно губительной. Миноносцы несли неизбежные потери. И вовсе не потому, что Макаров зря их посылал, а потому, что это было суровой практикой войны. Потери японских миноносцев, кстати, были не меньше. Ежели Вихров читал только пресловутый японский официальный талмуд, то там нет ни слова о потерях японских миноносцев в макаровский период командования. А если обратиться опять же к воспоминаниям участников событий, то получится занятная картина: кроме предательского нападения в ночь с 26 на 27 января, ни одной успешной минной атаки японскими миноносцами проведено не было.

С нашей же стороны во время того самого выхода «Стерегущего» и «Решительного» вместе с ними выходили в море 4 эсминца под командой будущего адмирала (тогда еще каперанга) Н.А. Матусевича, вступившие в бой против четырех японских истребителей (по боевым качествам наши эсминцы и японские истребители были примерно равноценны). При таком соотношении сил тактика японцев сводилась к уклонению от боя, проще говоря, они что есть силы рванули в драп. Головной эсминец «Властный» под брейд-вымпелом Матусевича на полном ходу пошел наперерез японцам, стремясь не дать им уйти. При этом он попал под сосредоточенный огонь, получил повреждение, при котором были ранены сам Матусевич и еще десять человек, и потерял ход. Строй наших миноносцев смешался. Однако отряд возглавил следующий за «Властным» эсминец «Выносливый», решительно вышедший в атаку на ближайший миноносец противника, намереваясь его таранить. Японец сумел уклониться от тарана, «Выносливый» проскочил у него за кормой буквально в нескольких саженях. Для наших моряков при этом создалась благоприятная ситуация на предмет минной атаки, которой они не преминули воспользоваться – с расстояния примерно в двадцать саженей были выпущены две мины Уайтхэда, одна из которых попала в цель. Японец немедленно пошел ко дну, а вскоре после этого «Властный» починил машину и восстановил ход. Весь бой продолжался примерно двадцать минут. Оставшиеся три японских истребителя сумели-таки уйти, поскольку наши эсминцы замедлили ход, не желая оставлять флагмана.

Итак, выход в море 25–26 февраля, несмотря на потерю «Стерегущего», прошел с плюсом для нас – мы остались без одного миноносца, а японцы – без двух. Это – не считая того, что в бою со «Стерегущим» два истребителя («Усугомо» и «Акебоно») получили такие серьезные повреждения, что были вынуждены надолго встать на ремонт, а два других («Сазанами» и «Синонимо») тоже встали на ремонт, но не надолго. А пятый, лишенный имени за какие-то ранее допущенные огрехи и потому изо всех сил старавшийся отличиться в бою против «Стерегущего» (и про который почему-то все время забывают современные писаки), был потоплен «Стерегущим» именно в результате минной атаки. В ходе боя наши моряки именовали его «Замазанный нос».

Этот, пусть незначительный, успех имел в те дни большое значение для подъема боевого настроения нашего флота: одержана первая с начала войны победа в открытом море! Макаров понимал: успех должен быть отмечен в пример другим морякам. Он издал приказ, который предписал прочесть на всех судах и во всех командах. Отличившиеся офицеры и матросы представлялись к наградам. В приказе особо оговаривалось: «Достойный начальник капитан 1-го ранга Матусевич, надеюсь, через несколько дней будет на ногах и вновь бесстрашно поведет свой отряд в дело».

Вообще день 26 февраля был в прямом смысле перенасыщен событиями – рейд миноносцев и геройская гибель «Стерегущего»; выход Макарова в море с крейсерами «Новик» и «Баян»; обстрел японцами гавани и города перекидным огнем; прощание с погибшими; митинг на площади перед Сводным госпиталем, где выступил сам Макаров, произнеся речь в память о погибших на «Стерегущем»…

Но мы уже отмечали, что вся деятельность Макарова на посту командующего флотом представляла собой работу в «запредельном» режиме.

События 31 марта 1904 года также имели место в ситуации «перенасыщенного раствора». Необходимые действия Макарова: посылка миноносцев в море в ночь на тридцать первое, личное присутствие на дежурном крейсере, выход эскадры навстречу противнику, маневрирование эскадры на ограниченном участке внешнего рейда – оказались дополненными совокупностью случайностей, которые при всех осложняющих обстоятельствах стали закономерностью – но вовсе не потому, что Макаров действовал неправильно.

Ночью командир «Страшного» К. К. Юрасовский теряет свое место в строю отряда и случайно натыкается на японцев, приняв миноносцы противника за свои. Заметим, что он идет вместе с японцами довольно долго – и дело вовсе не в отсутствии опознавательных сигналов «свой-чужой», а в том, что и наши, и японские миноносцы действуют в обстановке максимальной скрытности.

Макаров, зная, как плохо подготовлены посланные миноносцы, и допуская, что кто-то из них может случайно отбиться от своих, запрещает открывать огонь, когда русские наблюдательные посты доносят ему о движении на внешнем рейде. Кстати, до этого уже были случаи обстрела своих (частые и у японцев; вспомним, например, 2-й цусимский поход владивостокских крейсеров, где адмирал Кикимора, отстав от наших крейсеров, гвоздил главным калибром по своим миноносцам). Снова – дело не в том, что не было условных сигналов «свой-чужой», а в том, что боевая подготовка экипажей миноносцев была плохой, и улучшить ее можно было только практикой боевых выходов.

Снова делая проекцию на будущие баталии, вспомним Ютландский бой, в ходе которого Флот цур зее прятался от Грэнд-Флита в темноте, а доблестные британцы, оказывается, не располагали системой кодировки световых сигналов и мигали открытым текстом. Более того, флаг-адъютант адмирала Битти Ральф Сеймур передал в темноте сигнал на задний мателот: «Прошу сообщить наш пароль и отзыв. Мы их потеряли!» В результате крейсировавшие в двух милях немцы прочитали и запомнили все, что передал исполнительный сигнальщик. Итог: немцы либо могли открывать огонь без промедления по каждому, кто заявит о себе подобным образом, либо сами могли просигналить отзыв и беспрепятственно пройти сквозь линию кораблей англичан. Что они и проделали с успехом – англичане потеряли броненосный крейсер «Блэк Принс» и два эсминца, а немецкий флот преспокойно, несмотря на большие повреждения, добрался до своих баз.

Кстати, гибель крейсера «Блэк Принс» во всех источниках описывается с какой-то фальшивой романтикой – дескать, корабль в темноте отбился от своих и после мучительных попыток поиска нашел не тот флот, который ему был нужен. Немецкий дредноут «Тюринген» внезапно осветил его прожекторами и дал залп из главного калибра прямой наводкой, мгновенно превратившего «Блэк Принс» в сплошной костер. После этого «Блэк Принс» еще неопределенное время блуждал в темноте без всякого управления – весь экипаж погиб, а машина еще работала, поэтому точное время и место его затопления остались неизвестными. Эдакий «Летучий голландец» времен Первой мировой.

Чушь!

Во-первых, как это «Блэк Принс» мог «просто так» отбиться от своих, если сам факт идиотского мигания ратьером флаг-адъютанта Битти говорил о том, что условный сигнал, позволяющий держать связь в темноте, существует и известен всем кораблям?

Во-вторых, «найти чужой флот вместо своего» можно только в том случае, если чужие знают твой пароль и отзыв.

Следовательно, немцы после флаг-адъютантовой дурости успели передать английские сигналы на все свои корабли, и когда «Блэк Принс» замигал пароль, то с «Тюрингена» ему передали отзыв, заодно отдав команду прожектористам: «Товсь!», а комендорам – «На прямую!». Подпустив «Блэк Принс» на расстояние, оптимальное для стрельбы прямой наводкой, скомандовали одновременно врубить все прожектора, и, не давая противнику времени ни опомниться, ни навести орудия – вообще никакого времени – «Залп!». Только в таком случае можно обеспечить стопроцентное попадание в ночных условиях. А почему «Блэк Принс» превратился в «Летучего голландца», тоже понятно – чтобы окончательно добить его, надо было снова стрелять, а это значит – показать себя в темноте противнику. Правило «третьему не давать прикуривать» вполне актуально и при ночной стрельбе на море – первый залп обращает на себя внимание, второй позволяет навести орудия, после третьего тебя накроют. Поэтому после столь удачного залпа «Тюринген» тут же вырубил прожектора и больше не стрелял. Так же поступили и другие немецкие корабли. А почему к пылающему «Блэк Принс» не приставали англичане, тоже понятно – любой корабль, который попытается пришвартоваться к этому плавающему костру, опять же обнаружит себя и попадет под огонь противника.

И никакой дурацкой романтики разводить здесь не следует – просто адмиралу Битти следовало прямо на рассвете немедленно расстрелять своего флаг-адъютанта.

Но Битти тоже был романтиком, и вместо этого, около пяти утра, осознав, что германский флот благополучно ускользнул, вошел в рубку, сверкая красными от бессонницы глазами и осунувшийся от запредельного перенапряжения (бой продолжался уже более 12 часов подряд), прислонился спиной к стене и бессильно съехал на корточки. После этого он закрыл глаза и поэтично произнес: «Что-то не так с нашими кораблями!» И, помолчав, добавил: «И что-то не так с нашей системой!».

Ах, как трогательно!

С рассветом Битти и Джеллико могли утюжить Северное море по всем направлениям сколько угодно – корабли Шеера будто растворились! А «романтика» обошлась англичанам в потерю добрых 7 000 человек – это, между прочим, больше, чем потеряли наши моряки в Цусимском сражении.

А флаг-адъютант Битти Ральф Сеймур, который явно попал к нему в адъютанты «по знакомству» (ведь фамилия бывшего начальника, которого Битти выручал во время «боксерского» восстания, тоже была лорд Сеймур) и благодаря этому не получил справедливого наказания за свой идиотизм, впоследствии все-таки не избежал позора и отставки. «Тонкая душа» аристократа, которого поначалу Битти величал «маленьким, кругленьким, приятным человечком», не смогла этого вынести, и вскоре после окончания войны Сеймур покончил с собой.

А наши «нейролингвисты» мазохистски визжат о плохом оповещении на эскадре Макарова!

Но вот дальнейший ход событий, в котором те же господа видят главную вину Макарова.

Вплоть до рассвета миноносцы – шесть японских и «Страшный» в кильватере с ними – совместно бродили в окрестностях Порт-Артура. С рассветом «Страшный» обнаружил ошибку практически одновременно с японцами. Завязался отчаянный бой одного русского миноносца с шестью японскими, протекавший почти аналогично бою «Стерегущего» – только здесь с самого начала «Страшный» был в одиночестве, и потопить никого ему не удалось. Уже в самом начале неравной схватки вражеский снаряд угодил в заряженный торпедный аппарат «Страшного». Мина сдетонировала, от взрыва погибли командир корабля и многие матросы. В командование миноносцем вступил лейтенант Е.А. Малеев. «Страшный», несмотря на повреждения и сильный крен, вел по противнику огонь из всех орудий. После очередных попаданий вражеских снарядов погибли инженер-механик П.М. Дмитриев и еще несколько матросов. Все оставшиеся в живых во главе с лейтенантом Малеевым стали к орудиям и отстреливались до тех пор, пока последнее из них не вышло из строя. Сам Малеев стрелял без остановки из многоствольной митральезы, пока мог. Получив большую пробоину ниже ватерлинии, миноносец пошел ко дну с поднятым флагом…

Снова, как и ранее, японцы могли убедиться в том, что последний сигнал, поднимаемый гибнущими русскими кораблями, есть: «Погибаю, но не сдаюсь!».

Последняя ночь жизни Макарова упоминается в бесчисленных повествованиях с самыми различными оценками. Здесь и три бессонных ночи подряд в ожидании атак брандеров; и усилия помешать великому прохиндею (пардон, великому князю) Кириллу Владимировичу таскать офицеров с кораблей на празднование Пасхи (а тот, конечно, видит в распоряжениях Макарова все те же «возмутительные штучки выскочки», что и Алексеев); и анализ противоречивых сведений разведки касательно намерений японцев устроить решительный штурм Порт-Артура после атак брандеров; и переходы с корабля на корабль для поднятия боевого духа экипажей (за три дня Макаров успел побывать на «Аскольде», «Диане» и «Петропавловске»); наконец, новая попытка решительного выхода эскадры навстречу Того в связи с окончанием ремонта крейсера «Паллада».

В ночь с 30 на 31 марта дежурным кораблем была «Диана». Зная о том, что Макаров не спит уже четвертую ночь подряд, офицеры «Дианы» буквально умоляют его отдохнуть – они видят, что силы адмирала на пределе. Но как только Макаров задремал, к нему является вестовой от пьяного великого князя с приглашением на «Петропавловск». Макаров раздраженно отвечает, что он не находится в подчинении у великого князя, и если есть необходимость, пусть Кирилл Владимирович сам прибудет с докладом. Только задремав снова (сколько же дураков и негодяев развелось среди великих и малых князей!), Макаров разбужен на этот раз докладом возвратившегося командующего отрядом миноносцев Бубнова, доложившего о том, что «Страшный» потерялся в темноте. Сделав выволочку Бубнову и отрешив его от командования отрядом, Макаров пытается снова отдохнуть. Не тут-то было! Прожектор с «Дианы» высветил в море какой-то миноносец, почти находящийся в дрейфе. На сигналы миноносец не отвечает, и вахтенный офицер просит разрешения открыть по нему огонь. Макаров запрещает, подозревая, что это незадачливый «Страшный». Через полчаса – новый доклад: к первому миноносцу присоединился второй, оба продолжают не отвечать на сигналы, это почти наверняка японцы, которые ставят мины. Совершенно измученный адмирал сквозь сон отзывается: «Да, это наши, надо протралить», и вахтенный офицер, устыдившись, оставляет Макарова в покое. Миноносцы удаляются, но уже близок рассвет, и доносятся залпы орудий – кроме «Страшного», в это время бой вести некому. Все! Макарову уже не заснуть. Он поднимается на палубу и требует поднять сигнал: «Баяну» немедленно выйти в море, поскольку на этот момент только «Баян» находится под полными парами. Быстро набирая ход, «Баян» устремляется на выручку «Страшному», в это время Макаров отдает приказ о выходе в море по готовности остальным крейсерам. Один за другим к выходу из бухты направляются «Новик», «Аскольд», «Диана», «Паллада». Нет, господа «нейролингвисты», врете вы все о том, что Макаров бросил «Баян» в одиночку спасать «Страшный» очертя голову! Он обычным порядком, как это делалось уже много раз, стал выводить эскадру в море, чтобы в случае необходимости вступить в бой. Дурацкая записка великого князя, которую он отбросил в сторону ночью, все же сыграла свою роль – зная, что его пресловутое высочество находится на «Петропавловске», Макаров отправляется туда, чтобы оное высочество не натворило с похмелья чего-нибудь непотребного. По прибытии на «Петропавловск» он поднимает сигнал о выходе в море всем броненосцам. При этом он замечает, что «Диана» и «Паллада» замешкались с выходом в море, и объявляет выговор их командирам. На горизонте виден «Баян», энергично ведущий пальбу по японцам. «Новик» набирает полный ход курсом на «Баян».

В это время становится ясно, что «Страшному» помощь уже не потребуется, эсминца на поверхности моря, увы, нет, «Баяну» удалось спасти всего четверых. Но сам «Баян» схватился аж с четырьмя крейсерами. Г-ну «нейролингвисту» невдомек, что сам себя корабль, сражающийся с превосходящими силами, «поставить в два огня» в принципе не может – это его ставят в два огня. Никаких преимуществ при стрельбе с двух бортов сразу корабль получить не в состоянии – это, похоже, Вихров прочитал у Сабатини в приключениях капитана Блада, но, как мы уже замечали, капитана Блада-то в действительности не существовало. Тем более «Баян», имея только два восьмидюймовых башенных орудия, с удовольствием повернул бы обе башни на один борт, но – увы! – противники перли с двух бортов. «Новик» с его слабым вооружением вряд ли сможет оказать «Баяну» нужную помощь, а «Даша» и «Палаша» все никак не раскачаются, чертовы кошёлки!

«Петропавловск», наконец, выбрался на внешний рейд и сразу же открыл огонь. Японские легкие крейсера дали деру, но вместе с ними палили по «Баяну» тихоходные калоши «Чин-Иен» и «Мацусима», которые так просто удрать не могли. Чтобы отогнать и этих, Макаров дал ход им навстречу, поднял сигнал: «Баяну» и остальным крейсерам присоединяться к эскадре» и приказал всем вышедшим броненосцам (а успели выйти следом за ним «Полтава» и «Победа») сосредоточить огонь на этих калошах.

«Чин-Иен» и «Мацусима» успели получить несколько попаданий, и здесь из утренней дымки стали вырисовываться силуэты главных сил Того – расчет противника был на то, что за старыми калошами, служащими приманкой, увяжется не вся русская эскадра, а только часть, и Того сумеет ее отрезать от Артура и уничтожить. Расчет, надо признать, верный, хотя и примитивный.

Но – опять вопрос к г-ну Вихрову: кто же это задавался стратегией уничтожения флота противника по частям? Неужто Макаров? А разве не Того?

На трех броненосцах против шести, сопровождаемых «Ниссином» и «Касугой», принимать серьезный бой смысла не было, поэтому Макаров скомандовал ложиться на обратный курс. Пора генерального сражения еще не пришла! Попытка Того отрезать наши корабли от Артура, пользуясь преимуществом в ходе, не удалась, вспыхнувшая перестрелка довольно быстро стихла. Оставаясь вне досягаемости береговых батарей, броненосцы Того сбавили ход и отвернули. Сбавили ход и наши корабли.

Откуда взял г-н Вихров, что Макаров дергался на «Петропавловске» туда и сюда несколько раз? Да, Того пытался отрезать его от входа в гавань. Но после того, как это не получилось, Того вовсе не «заманивал» Макарова на мины. Он, как и много раз до этого, просто не пожелал попадать под огонь береговых батарей и убыл восвояси. А эскадра обычным порядком возвращалась «домой». Все измышления о «виртуозности» тактики Того возникли уже задним числом. Противно, однако, что они повторяются снова.

После того, как «Пересвет» выбрался на внешний рейд и все буксиры помогали выйти «Севастополю», которому сначала очень помешал сняться с мели сильный боковой ветер, Макаров после прекращения перестрелки с Того, наблюдая старания Эссена, приказал поднять сигнал: «Севастополю» – стать на якорь» и малым ходом двигался ко входу на рейд. «Севастополь», все еще только выползающий из прохода, не успел даже получить этот сигнал. Дальше лучше слушать вовсе не Вихрова, а Н.О. Эссена:

«Когда мы находились в проходе, вдруг с шедшего в гавань полным ходом миноносца нам крикнули: «Петропавловск» погиб!» В это время из-за Золотой горы мы увидели только густой столб желтого дыма над водой – это было место гибели «Петропавловска», наскочившего на мины заграждения. Броненосец погиб менеечем в 1¹/₂ минуты. Взрыв мины, вероятно, пришелся в носовой части; затем раздалось несколько взрывов внутри корабля – это детонировали судовые мины заграждения в минном погребе, и корабль стал погружаться носом и быстро пошел ко дну. Шедший за ним броненосец «Полтава» и находившиеся вблизи миноносцы подошли спасать гибнущих людей».

«Петропавловск» наскочил на мину заграждения, выставленного теми самыми ночными миноносцами, которых высвечивала прожектором «Диана». Захлебываясь от самолюбования, г-н Вихров уверяет, что это произошло не случайно, что вся стратегия и тактика Макарова не могли не привести к чему-нибудь подобному.

Наш «ученый», по-видимому, полагает, что мы сейчас примемся изо всех сил опровергать его заявление о закономерности гибели Макарова.

А вот и нет! В гибели Макарова была вполне определенная закономерность. Диалектика необходимого и случайного, о которой мы уже упоминали, присутствует здесь в полной мере. Но искать закономерность следует вовсе не там, где ее искали великие и малые князья, бастард-наместники и прочая шушера вплоть до государя императора, которой вторит и хор современных «нейролингвистов».

Чтобы эту закономерность лучше проследить, вернемся к начальному периоду пребывания Макарова в Артуре.

То, что он наполучал кукишей и с эскадрой Вирениуса, и с миноносцами, и с изданием своей книги, уже говорило само за себя. Но по мере овладения им ситуацией зашевелился и «бастард-наместник», оправившийся от первичного испуга, связанного с «чрезвычайными полномочиями» Макарова. Союзники Того были не только в Петербурге, но и Мукдене!

Поначалу – вроде бы мелочи. Макаров должен был регулярно посылать донесения наместнику как своему непосредственному начальнику. Но, зная о ничтожестве Алексеева и о записи в царском приказе о своих полномочиях, Макаров дублировал все донесения и посылал копии на «высочайшее имя». Алексеев полагает своим долгом «одернуть этого мужлана»: «Считаю, что эти донесения не подходят под приказ для донесений на высочайшее имя». Причем подобные замечания отпускаются демонстративно, с приправой в виде сплетен и нервозности, запускаемых в офицерскую среду.

Дальше – больше. Неминуемо возник кадровый вопрос. Стремясь сделать командный состав эскадры единым, динамичным организмом, Макаров своей властью смещал неподходящих, по его мнению, командиров, и назначал новых. При этом он мало обращал внимания на прежние заслуги и ни в грош не ставил цензовую систему – основу всех назначений до войны. После столкновения «Пересвета» и «Севастополя» 13 марта Макаров, проведя разбор происшествия, нашел командира «Севастополя» Чернышева совершенно не подходящим для должности командира броненосца и немедленно сместил его. Причем, это было не единоличным решением Макарова, а мнением комиссии из командиров и флагманов эскадры. На место Чернышева он назначил Н.О. Эссена (тогда еще капитана 2 ранга), хотя по цензовой системе Эссен стоял далеко позади многих офицеров эскадры. Соответственно командиром «Новика» он назначил капитана 2 ранга М.Ф. Шульца, который тоже по цензу явно не проходил в командующие крейсером (до этого он командовал миноносцем). После получения донесения об этом Алексеев не утвердил назначений – у него были свои соображения относительно того, кому каким кораблем командовать. То, что из-за подобных соображений мы уже недосчитались десятка кораблей, для него ровным счетом ничего не значило. Формально, как непосредственный начальник Макарова, он имел право не утверждать его назначений, но чрезвычайность обстановки требовала и реализации чрезвычайных полномочий командующего флотом. Серьезных оснований, кроме собственной спеси и ссылок на цензовую систему, Алексеев для отвода кандидатур Макарова не имел. Но – как же так? – «этот мужлан» кого-то назначает без ведома «его квантунского величества»!

Забегая вперед, приходится только поражаться умению Макарова разбираться в людях. Эссен, по многочисленным оценкам самых компетентных людей, был в российском флоте фигурой, уступающей по яркости только самому Макарову, что он блестяще продемонстрировал в дальнейшем на посту командующего Балтийским флотом. До назначения Эссена командиром «Севастополя» Макаров хотя и знал его, но не имел возможности работать с ним очень плотно. Тем не менее глаз у него был абсолютный – как рука у гениального художника. Шульц, несмотря на то, что он значительно уступал Эссену как офицер, прежде всего в умении руководить людьми, тоже достиг адмиральских высот и командовал в дальнейшем Сибирской флотилией. Что же до Чернышева, то он вскоре после освобождения от должности командира «Севастополя» ушел в отставку. Уже без всякой «помощи» со стороны Макарова. Просто он был весьма посредственным офицером и слабым командиром. Но цензовая система мирного времени довела его до каперанга. А война четко показала, кто чего стоит. Главное – кому это было лучше видно, нежели Макарову, который находился в самой гуще событий и всегда на переднем крае? А вот бастард-наместнику угодно было сунуть ему палку в колесо и наехать на его авторитет как командующего флотом.

Но тут уж Макаров дал отпор со всей силой своего характера. Ах, вы опять собираетесь мне мешать, вам снова плевать на существо дела?! Ладно, командуйте сами… И он шлет телеграмму Алексееву (и аналогичную Авелану), где в категорической форме заявляет, что после отмены его приказа «мое дальнейшее пребывание в настоящей должности сделается невозможным» и поэтому «прошу о моем отчислении, ибо в такой обстановке я не в силах исполнить возложенное на меня его величеством поручение».

Само собой, его величество было тут ни при чем, но Макаров был очень хорошо искушен в правилах бюрократической «борьбы». Чем можно «достать» спесивого «бастард-наместника»? А вот этим самым: я желаю исполнять государево поручение, а мне мешают…

Дойди этот конфликт до царя, он, вероятнее всего, принял бы сторону Алексеева. Но «его квантунское величество» почувствовал, что сейчас сила не на его стороне, и поджал хвост. Ладно, пускай пока что «этот мужлан» порезвится, мы еще до него доберемся…

Все прочие назначения Макарова уже не натыкались на спесь Алексеева. Более того, мы помним, что сам же Алексеев и назначил именно Эссена флаг-офицером к Витгефту, хотя из этого ничего хорошего не вышло. А о прочих командирах, назначенных Макаровым, мы уже упоминали.

Но дело-то вовсе не в личности Алексеева! «Перенасыщенность» проблемами сопровождала каждый шаг Макарова как командующего флотом. Он упорно «боролся с законом возрастания энтропии», постоянно находясь на пределе сил. Вот в чем закономерность, а вовсе не в том, что Макаров не соответствовал должности!

Исключительно типична в этом смысле и история организации перекидной стрельбы с броненосцев на дальние дистанции.

О том, как и почему укрепления Порт-Артура остались недостроенными, мы уже достаточно обстоятельно беседовали. Макаров же был поставлен перед фактом: береговая оборона была явно «дырявой» и плохо приспособленной к природным условиям. Это – как раз о том, о чем было упомянуто еще в рапорте Дубасова. Внутреннюю гавань крепости прикрывал полуостров Ляотешань, покрытый высокими холмами. Батареи стояли только в той части полуострова, которая непосредственно находилась у единственного входа в гавань. Ведя огонь с дальней дистанции, возможно по крутой траектории перебросить снаряд через холмы Ляотешаня перекидным огнем. Конечно, меткость подобной стрельбы невелика, но главное состояло в том, что сами японские корабли не подвергались никакой опасности: для береговых батарей они были вне зоны обстрела, а русские броненосцы, стоявшие на рейде, стрелять не могли, поскольку невозможно было обеспечить соответствующие вертикальные углы наводки орудий.

26 февраля три японских броненосца («Хацусе», «Ясима» и «Сикисима»), прикрываясь холмами Ляотешаня, открыли перекидной огонь по гавани, где стояли русские корабли. Того решил таким образом поприветствовать Макарова! Два японских крейсера, оставаясь вне дальности огня русских батарей, заняли позицию непосредственно против гавани и по радио корректировали стрельбу своих броненосцев. Обстрел продолжался более трех часов. В районе порта и гавани упало 154 двенадцатидюймовых снаряда – японцы боеприпасов не жалели. К счастью, противник стрелял плохо, и потери были относительно невелики: от осколков погибло 8 матросов, 20 получили ранения, несколько строений вблизи гавани оказались разрушенными. Г-ну Вихрову и здесь угодно было ввернуть порцию вранья насчет серьезных повреждений «Ретвизана» и «Севастополя», которых при перекидном огне японцев не было. Погибли несколько гражданских лиц, в том числе дочь друга Макарова, выдающегося инженера В.Ф. Галевича Елена, славившаяся в Артуре как первая красавица и поэтому пользовавшаяся очень большим успехом среди молодых галантных офицеров. К ней пытался свататься даже генерал Фок, чем очень веселил юную барышню.

Макаров в течение этой долгой бомбардировки, только что вернувшись из рейда на крейсере «Новик», где он безуспешно пытался спасти гибнущий «Стерегущий», испытывал гнев бессилия. Как это так – японцы могут себе позволить безнаказанный обстрел? Да, сегодня японская бомбардировка закончилась практически безрезультатно (правда, это могло быть сказано только с позиций командующего флотом, а что он мог сказать по этому поводу Владиславу Францевичу Галевичу как друг?). Но что произойдет завтра? Послезавтра?

Макаров начал действовать в тот же день. По его приказанию на незащищенном берегу полуострова у Ляотешаньских высот началось создание новой береговой батареи. Это, однако, требовало значительного времени. А нужно было организовать немедленный отпор.

Задача была очень сложная. Дело в том, что снаряд, выпущенный на значительном расстоянии, падает под гораздо бóльшим углом, чем тот, под каким наводится при выстреле ствол орудия. Японцам, стрелявшим с дальней дистанции, не составляло труда перебросить снаряды через холмы, отделявшие внутренний рейд от моря. Русские броненосцы могли это сделать лишь при очень искусном ведении огня. Макаров сумел организовать большие углы возвышения для броненосцев за счет затопления отсеков с одного борта и получившегося крена. Такая стрельба была новым словом в практике артиллерийского огня, не применяемым ранее никем и нигде. Позднее это будет с успехом использовано в практике Первой мировой – таким же приемом наш линкор «Слава», не успевший принять участие в русско-японской войне, увеличит дальнобойность своих двенадцатидюймовок и заставит драпануть немецкие дредноуты от Ирбенского пролива.

9 марта японская эскадра вновь подошла к Порт-Артуру. Адмирал Того, заняв с основными силами позицию против выхода из гавани, направил два своих броненосца для перекидной стрельбы через Ляотешань. Японские корабли подходили к району бомбардировки спокойно и уверенно, как на маневрах. Развернувшись, броненосцы дали первый залп, второй. Вот уже по радио получены коррективы для более точной наводки, и вдруг…

Вдруг около борта броненосца «Фудзи» взметнулся столб воды: русские открыли ответный огонь! И как точно! Уже через несколько залпов «Фудзи» получил попадание. Японские броненосцы начали маневрировать, менять позиции, но ничего не помогало. Русские артиллеристы с высот Ляотешаня точно корректировали по телефону огонь своих кораблей. Им это было легко делать, ибо противник отлично просматривался. Наши снаряды падали все время в опасной близости от вражеских броненосцев. «Гроссмейстер» Того получил ответный привет от Макарова и снова почувствовал, кто здесь учитель, а кто ученик.

Перестрелка продолжалась около часа. С «Победы» выпущено было в общей сложности 16 снарядов, с «Ретвизана» – 13. При столь большой для того времени дистанции – 80 кабельтовых (около 14 верст) – и при столь сложной системе наведения огня меткость русских артиллеристов нельзя не признать превосходной. Японцы выпустили около 100 снарядов, но ни одного хоть сколько-нибудь удачного попадания не добились. И не удивительно – вражеским броненосцам все время приходилось маневрировать, уклоняясь от огня русских кораблей, а наши броненосцы стояли на месте. Среди защитников крепости на сей раз не оказалось ни одного убитого или раненого. Ни одного!

То была убедительная победа Макарова-артиллериста. Позднее по дну гавани был проложен телефонный кабель, с тем, чтобы передавать корректировочные данные для стрельбы на любой из броненосцев, ведущий огонь. В продолжение всех последующих десяти месяцев осады японцы только однажды пытались обстреливать внутренний рейд подобным способом. Получив немедленный ответ (на этот раз уже с 90 кабельтовых), и схлопотав попадание в броненосный крейсер «Ниссин», они немедленно бросили это занятие и больше не повторяли попыток. И после гибели Макарова его идеи продолжали воевать!

Противник своими действиями подтвердил правильность макаровской тактики. Но если бы надо было воевать только с японцами! Можно смело сказать: главные «противники» Макарова сидели «под шпицем».

Получив донесение Макарова о результатах боевой стрельбы с закрытого рейда по японским кораблям, начальник Главного морского штаба Рожественский наложил свою ту самую «знаменитую» резолюцию:

«Полагал бы дать одно очень ценное указание – не стрелять с расстояний, с которых нельзя попадать. Донесение о попадании в броненосец с 14 верст не подтвердилось. Снаряды брошены впустую».

Почему же «не подтвердилось», если в Артуре собственными глазами видели попадание в «Фудзи»? Оказывается, потому, что сами японцы об этом не сообщили. Что ж, адмирал Того дураком вовсе не был: зачем же давать противнику важную и нужную для него информацию? А то, что японцы перестали вести перекидной огонь, это, само собой, для Рожественского и прочих «шпицевиков» вовсе не было подтверждением эффективности нашей стрельбы.

Может быть, Рожественский вспомнил те самые маневры 1902 г., где меткость стрельбы под его руководством поразила Николая II и кайзера настолько, что Вильгельм привел его в пример самому Тирпицу – вот мол, какие адмиралы есть у русских! Благодаря этому «представлению» Рожественский и стал начальником Главного морского штаба. А сам-то Рожественский знал – лучше, чем кто-нибудь! – что целевые щиты разлетались вдребезги не в результате попаданий, а из-за подложенных под них заранее фугасов. Потому-то он и не мог поверить, что с больших расстояний можно действительно метко стрелять. Вот откуда следовала «особая ценность» его указаний!

Впрочем, то, что «под шпицем» концентрация дураков и жуликов превышает все мыслимые пределы, для Макарова никогда секретом не было. Поразительно другое: японский флотоводец нашел поддержку не где-нибудь, а в русском Морском министерстве! 13 марта адмирал Авелан направил Макарову распоряжение, по которому запрещались «стрельбы на дистанции свыше 10 верст». Почему же? А все потому: нельзя попасть. Ведь из Петербурга лучше видно, куда падают снаряды, выпущенные броненосцами в Порт-Артуре!

И вот Макаров оказался вынужденным тратить время и энергию, чтобы отражать «перекидную стрельбу» не из-за Ляотешаня, а «из-под шпица». Пришлось составлять целую петицию и подписывать ее, так сказать, скопом.

Правда, в Артуре Макарова поддержали все, даже великие и малые князья (еще бы: ведь японские-то снаряды падали на крепость – не в Александровский сад, что рядом с Адмиралтейством). Телеграмму с возражениями Авелану подписали, помимо Макарова, армейские генералы Стессель, Смирнов и Белый, а также пресловутый двоюродный братец государя императора Кирилл Владимирович, которому по злой иронии судьбы предстояло сыграть роковую роль в судьбе Макарова в ночь на 31 марта. Впрочем, еще более злая ирония судьбы подстерегала Рожественского – ведь у него впереди была Цусима, где он тоже начал дело с распоряжения «Не бросать даром снарядов!». Что потом из этого вышло, мы слишком хорошо знаем.

Итак, искать закономерность в той цепи случайностей надо вовсе не в якобы неправильных действиях Макарова. Закономерность – в том, что прогнила до основания царская государственная система, как это ни коробит и слух, и зрение наших господ «нейролингвистов». Царь и К⁰ не готовились как следует к войне, потому что рассчитывали «на авось» – не посмеют же эти япошки напасть! А то, что «япошки» представляли интересы мирового империалистического «гадючника», принять в расчет было недосуг.

Построив достаточно большой и сильный флот, опять рассчитывали «на авось» – авось, по старой памяти, появится у нас новый гениальный адмирал, который разобьет япошек без особой на то предварительной подготовки. А то, что гениальный адмирал в броненосно-паровую эпоху уже не сможет преодолеть предварительного идиотизма системы – это в расчет опять брать не обязательно.

Даже при игре в бильярд можно засадить два шара одновременно «с кикса», но выиграть таким образом партию нельзя – расчет на удары «с кикса» заведомо проигрышен.

Назначение адмирала Макарова командующим флотом Тихого океана представляло по своей сути такой «удар с кикса». В Царском Селе и «под шпицем» закладывались, подобно «его квантунскому величеству» (образ мыслей аналогичен!), что энергии адмирала хватит на исправление многочисленных и давних системных провалов. Чем выше поднимались флотские офицеры по лестнице чинов и званий, тем менее отвечали они своему главному назначению – обеспечивать морские рубежи великой державы. Макаров, подобно шару, запущенному пьяным бильярдистом в партии, неожиданно оказавшейся с огромными ставками, был брошен в гущу событий – и практически сразу после отъезда из Петербурга о нем попросту забыли. Все невероятные усилия Макарова, стоившие многих лет стараний всех остальных адмиралов, потому что он действительно был военно-морским гением, не смогли перевесить ужасающей тяжести одряхлевшей системы. Прибыв на место, адмирал Макаров оказался один на один со всеми проблемами, какие только может создать неготовность флота к войне. Назначенный командовать флотом в расчете на благоприятный случай, он сам оказался заложником этого случая.

И случай сработал – да, совсем не обязательно было переходить с «Дианы» на «Петропавловск»; случайностью был подрыв «Петропавловска» на мине; случайностью была детонация боезапаса и минного погреба (многие корабли подрывались на минах, но не взлетали при этом на воздух, повторил судьбу «Петропавловска» только броненосец «Хацусе», словно опять же по злой иронии судьбы уравновесив шансы в войне – и это не было использовано, хотя здесь случай вроде бы оказался на нашей стороне); случайностью был непротраленный рейд – ведь перед этим именно Макаров наладил систему траления и предложил идею паравана, опередив и здесь на полвека военно-морскую мысль; случайностью, наконец, была сама ошибка командира «Страшного» Юрасовского, отставшего от своих и пристроившегося к японцам; и можно снова и снова перечислять случайности, результатом которых была гибель Макарова, и конца этому перечислению не будет.

Закономерность одна – чем больше уродства в системе, тем более выдающиеся люди при этом погибают.

Любопытно, что наш «ученый» Вихров тоже вспоминает знаменитую резолюцию Рожественского, наложенную на донесение Макарова. Но вспоминает ее в связи с тем, что Рожественский якобы слишком близко подпустил Того во время Цусимского сражения и поплатился за это – дал возможность Того реализовать «японское чудо Цусимы», т. е. молниеносно потопить наши лучшие корабли.

Здесь мы не ставим задачи обсуждать ход Цусимского сражения, хотя Вихров и здесь несет несусветную чушь, вроде «японского чуда». У нас другое намерение: показать, что необходимости в приходе эскадры Рожественского, вообще говоря, не было. Но до этого необходимо сначала отстреляться от вонючих псевдо-шимозных залпов г-на Вихрова и К° в сторону Макарова.

Мы полагаем, что по поводу конкретных действий Макарова в Артуре сказано уже достаточно. Но остаются еще инсинуации, основанные на заявлении о том, что главной задачей Макаров поставил уничтожение японского флота по частям. Это, сообразно всем правилам жульнического ведения полемики, принимается за некую аксиому.

Где же об этом написано, если г-н Вихров выступает столь уверенно? Не иначе, как у самого Макарова.

Давайте обратимся к Макарову. В уже упомянутой «Инструкции для похода и боя» рассмотрены два варианта плана действий:

«Если боевые действия ведет только неприятельский флот:

начальный этап – активная оборона вблизи Порт-Артура, в течение которой следовало обучить эскадру, исправить повреждения на кораблях, наладить технические службы базы;

завершающая стадия кампании – переход к наступательному образу действий и решительное сражение с японским флотом за обладание морем.

В случае высадки японской армии на Ляодуне или берегах Печилийского залива:

решительное морское сражение, «не дожидаясь достройки поврежденных судов и достижения лучшей подготовки эскадры и ее тыла».

Ну-с, и где же здесь «уничтожение японского флота по частям»? В обоих вариантах главное – решительное морское сражение, причем в случае высадки японцев на материк Макаров предусматривал выход в море всеми имеющимися силами, даже не дожидаясь ремонта поврежденных кораблей. Расчет был единственно правильный, как мы уже отмечали – даже при условии отсутствия «Цесаревича» и «Ретвизана» перевес у японцев в броненосных силах был меньше, чем во всех остальных, а, значит, шансы на победу в решительном сражении, где главную роль будут играть именно броненосные силы, наибольшие. Верность этого расчета подтверждают все последующие события, в особенности сражение 28 июля – шаблонное мышление Того поставило его на грань поражения даже против ничтожного Витгефта. А если бы эскадру вел Макаров? Эх, мадам История…

Итак, «уничтожение флота противника по частям» – это фикция, случайно попавшая на страницы книги Степанова «Порт-Артур» и никакого отношения к Макарову не имеющая. А следующие из нее аргументы, нанизанные на несуществующую «шпильку», рассыпаются сами собой.

В самом деле, нет смысла организовывать разгром противника по частям, но не потому, что наш флот был очень уж слаб по сравнению с японским, а потому, что эта тактика сама по себе порочна, и Макаров никогда ее не придерживался. Скорее ее придерживался Того, но и для него она ничего особенно хорошего не принесла. Пик успехов Того – это Цусима. Типичное генеральное сражение. Как и планировал Макаров.

Смешнее всего, что эта тактика и в самом деле была принята за основу, но вовсе не Макаровым, а как раз Того, получившим прямой приказ об уничтожении русского флота по частям. Затем она была принята на вооружение немецкими адмиралами во время Первой мировой, причем вопреки мнению Альфреда фон Тирпица, который, внимательно изучив наследие Макарова, призывал дать англичанам генеральное сражение всеми имеющимися силами. Тирпица не послушали, в итоге он был вынужден уйти в отставку с поста морского министра (не правда ли, похоже на Макарова – у немцев был свой «шпиц-императорский» идиотизм), а весь могучий Флот Открытого Моря в конце концов отправился на дно без боя. И это при всем том, что Тирпиц добрых двадцать лет создавал – и создал! – военно-морской флот такой мощи, какой Германия никогда – ни до, ни после Тирпица – не имела. После этого Германия, как и Россия после русско-японской войны, перестала играть определяющую роль как мировая военно-морская держава.

Гавань Порт-Артура – действительно предельно неудобное место для стоянки боевых кораблей, но в сложившихся условиях Макаров использовал Порт-Артур не для скрытых от противника маневров, а для предельной мобилизации всех имеющихся сил с целью подготовки решительного сражения.

Фарватер для выхода – это не место для маневров (придумать такое может только «нейролингвист» с большими завихрениями в мозгах), а место для скорейшего вывода на внешний рейд своих кораблей с максимальным осложнением подходов к нему для чужих. Именно для этого самого осложнения подходов к фарватеру для чужих и были затоплены по бокам от выхода большие пароходы, чтобы новые попытки японцев затопить брандеры на самом фарватере были невозможны. Они, кстати, после затопления Макаровым упомянутых пароходов больше противником и не предпринимались. А г-ну Вихрову угодно заявлять, что Макаров затоплением пароходов, как самый настоящий враг себе самому, еще более осложнил выход на внешний рейд!

Боевая подготовка эскадры, как мы уже неоднократно обсуждали, была изначально на неудовлетворительном уровне. Но никто не сделал для ее улучшения больше, чем Макаров, причем в самые короткие сроки и самым радикальным образом. Поэтому заявлять, что на успешное выполнение боевых задач рассчитывать вообще не приходилось – означает повторять кудахтанья «паркетных адмиралов». Уже выход миноносцев 25–26 февраля принес пусть небольшой, но успех. Организация перекидной стрельбы через Ляотешань – несомненный успех. Действия по плану Макарова Владивостокского отряда крейсеров – большой успех, поставивший всю Японию на уши. Даже бой 28 июля – и тот можно было бы рассматривать как безусловный успех, если бы не бездарное командование. И приведение примеров вроде гибели «Енисея» и «Боярина», столкновений кораблей и посадки их на мель или на камни – это, по всем правилам логики, не может служить доказательством заведомо неверного тезиса. Примерами можно только что-то опровергать, но не доказывать. И тактика Макарова – активная оборона с переходом к наступлению – абсолютно правильна, тем более, что крейсерские операции, которые г-ну Вихрову почему-то угодно упорно противопоставлять Макарову, проводились именно в соответствии с его тактическими установками. Еще раз напоминать об аналогии с Кутузовым и Денисом Давыдовым было бы излишним.

Итак, подведем итоги «псевдошимозной» стрельбы по Макарову из информационных орудий «дерьмократической эскадры».

Г-ну Вихрову угодно «задавать вопрос в лоб» – чем прославился Макаров и какие сражения выиграл как флотоводец?

Ну, как говорится, «невежество не есть аргумент», посему ежели Вихрову неизвестно, чем прославился Макаров, то отсюда еще никак не следует, что это неизвестно никому. Достаточно обратиться к биографии Макарова, из которой даже слепому можно заметить, что выдающиеся качества Макарова как военного моряка были очевидны всем, кто с ним соприкасался. А его учителями были вполне компетентные в морских делах люди. Имена? Пожалуйста! Контр-адмирал В.П. Казакевич, контр-адмирал А.А. Попов, вице-адмирал Г.И. Бутаков, адмирал Н.А. Аркас, адмирал А.А. Пещуров, адмирал Н.М. Чихачев.

Немало важнейших деталей к славе Макарова добавила и дружба с легендарным генералом М.Д. Скобелевым, с которым он обменялся Георгиевскими крестами. Скобелевский крест Макаров не снимал никогда, и волны Желтого моря поглотили его вместе с самим адмиралом.

Это только малая часть выдающихся людей, общение с которыми принесло широкую известность Макарову еще в его бытность юношей и молодым офицером. В 33 года он уже был капитаном 1 ранга – с этого времени его начальники могут уже не рассматриваться как наставники. Несмотря на молодость, Макаров к этому моменту стал настоящим «морским волком».

21 февраля 1883 года он был назначен флаг-капитаном командира Практической эскадры Балтийского моря адмирала Н.М. Чихачева. Стареющий адмирал к тому времени уже не рвался в море, и Макаров почти все время командовал эскадрой вместо него. И молодой каперанг весьма успешно набирал флотоводческий опыт!

Ежели нужны формальные признаки флотоводца, то пожалуйста – в 42 года, будучи произведен в контр-адмиралы (самый молодой адмирал во всем флоте, не считая «семи пудов августейшего мяса»), он был назначен младшим флагманом эскадры Балтийского моря.

Конечно, наши «нейролингвисты» тут же поднимут визг: «Подумаешь, младший флагман! Он же никакой эскадрой фактически не командовал! А Практическая эскадра – это детский сад для салаг!»

С 1891 г. он был главным инспектором морской артиллерии, т. е. опять не командовал эскадрой. Хоть Вихров и К° уже затыкают уши, но правда в том, что сам Макаров весьма тяготился «сухопутными» делами, хотя бы они и касались флота. «В море – значит дома» – для него это был не просто лозунг, а образ жизни. И когда он получил назначение командовать эскадрой Средиземного моря – слышите, господа «нейролингвисты», уже не учебной, а боевой эскадрой?! – он снова «вернулся домой». Это было 7 ноября 1894 г. После этого он уже был флотоводцем во всех возможных смыслах, хотя по сути он им был с юных лет. И его слава росла.

Нужно ли добавлять, что с броненосными судами он имел дело тоже с юных лет – служа под командой Бутакова, он плавал на броненосце (тогда это называлось «броненосной лодкой») «Русалка». С 1885 г. он командовал броненосным пароходо-фрегатом «Князь Пожарский». И эскадра, в командование которой он вступил в 1894 г., имела флагманом броненосец «Император Николай I». Вещи-то общеизвестные, просто хрестоматийные! А когда в 1895 г. Макаров привел свою эскадру на Дальний Восток, то, будучи младшим флагманом, он фактически взял на себя командование всем флотом Тихого океана – настолько значительной была его фигура, что его начальник, адмирал С.П. Тыртов, во всем полагался только на него. Именно опыт командования на Тихом океане и побудил Макарова к написанию главного труда жизни – книги «Рассуждения по вопросам морской тактики», которая никоим образом не может рассматриваться как изыскание военно-морского теоретика. Эта книга – сугубо практическое руководство.

Но вот еще одно обвинение «нейролингвистов» – какие морские сражения он выиграл как флотоводец? Никаких!

Контрвопрос – а в каких войнах на море мог участвовать Макаров как флотоводец, если первая вообще в истории война, где по-настоящему столкнулись броненосные силы, была война русско-японская? Вопрос-то г-ном Вихровым поставлен явно некорректно, если не провокационно – впрочем, как и все его прочие «псевдошимозные» наезды. Всякое шлепанье губами по поводу японо-китайской войны, где «блеснул гений» Того, вообще не заслуживает обсуждения, и мы этого уже касались выше. А уж упоминание о заслугах британского флота и вообще не выдерживает никакой критики, потому что вплоть до Первой мировой англичане вообще ни с кем всерьез не воевали и примером ни с какого боку служить не могут. О крымской войне и позорных акциях англичан в ее ходе мы тоже имели возможность упомянуть. То есть: Макаров не имел возможности выигрывать морские сражения как флотоводец исключительно потому, что не было самих сражений. Никаких!

Так что вопрос якобы «в лоб» самым очевидным образом попадает «по лбу» самому г-ну Вихрову. Правда, такому «аналитику» – что в лоб, что по лбу…

Но вот еще одна «псевдошимозная бомба»: Макаров был по своей сути не военачальником, а ученым, изобретателем, теоретиком – в общем, выражаясь на военном языке, «штафиркой». И командовать эскадрами ему не следовало – сидел бы себе где-нибудь, на крайний случай, в штабе.

На чем основывается этот «наезд»? Да все на том же, на чем основана ярость «кишечнополостных» типа: «а еще шляпу надел!».

То, что интеллект Макарова явно не вписывался ни в какие «нормально-адмиральские» рамки своего времени, уже дает повод нашим «нейролингвистам» вопить о том, что он не годился в командующие. Им, болезным, гораздо проще и понятнее командующий, соображающий не дальше: «чего изволите, Ваше с-с-с-во?». Такой, как, к примеру, Рожественский, Авелан или Бирилев. С этими все неизмеримо проще – никаких тебе ученых изысканий или изобретений, одни спинномозговые устремления.

А хоть маленько напрячь собственные извилины и подумать, чему, собственно, были посвящены ученые изыскания Макарова, недосуг. Ну точно так же, как «шпиц-императорской» камарилье. Между тем одни названия научных работ Макарова говорят сами за себя – все его недюжинные творческие усилия были продиктованы стремлением укрепить мощь военного флота и настоящим, а не показным, служением России.

Гидрологические исследования – это неоценимые сведения на случай крейсерской войны, горячим сторонником которой был Макаров. Результаты его исследований подводных течений в Босфоре, проделанных с гениальной простотой и убедительностью, были подтверждены через много лет с применением прецизионной аппаратуры, которой не было и не могло быть у Макарова. Можно не сомневаться, что подводникам, ходившим в Босфор на постановку минных заграждений, эти результаты были жизненно необходимы. Уникальные исследования тихоокеанских течений Куро-Сио и Ойя-Сио, обтекающих с разных сторон Японию и Курилы, дали бесценный материал командирам кораблей, ведущих боевые действия в Тихом океане.

Великий кораблестроитель Алексей Николаевич Крылов, которого считают «отцом» теории непотопляемости кораблей, неоднократно утверждал, что все идеи, на которых базируется эта теория, были высказаны не кем иным, как Степаном Осиповичем Макаровым. Да и как могло быть иначе, если Макаров еще в юности написал:

«Тот, кто видел потопление судов своими глазами, хорошо знает, что гибель корабля не есть простая гибель имущества; ее нельзя сравнить ни с пожаром большого города, ни с какою другою материальною потерею. Корабль есть живое существо, и, видя его гибель, вы неизбежно чувствуете, как уходит в вечность этот одушевленный исполин, послушный воле своего командира. Корабль безропотно переносит все удары неприятеля, он честно исполняет свой долг и с честью гибнет, но не к чести моряков и строителей служат эти потопления, за которые они ответственны перед своей совестью. Корабль может и должен быть обеспечен от потопления».

А остальные изобретения Макарова – минные катера, вооруженные самодвижущимися минами (прообраз грозных торпедных катеров будущего); малые подлодки, доставляемые к месту действия на большом корабле; траление акватории от мин; параваны; снаряды, начиненные не пироксилином, а мелинитом; бронебойные «колпаки», позволяющие шестидюймовым снарядам прошивать десятидюймовую броню – да если бы все это было внедрено накануне русско-японской войны (а возможности для этого были), то что бы осталось от японцев при первом же боевом столкновении? Разве это «кабинетные» изыски?

Макаров являл собой совершенно новый тип командующего, обогнавшего свое время на две мировые войны. Это уже после Второй мировой начнут говорить:

«…флагман второй половины XX в. – это прежде всего высочайший профессионал, его познания, интеллект и уровень образования стоят неизмеримо выше, чем у адмиралов «эры Фишера» (начала ХХ века – Авт. ). Современный флотоводец, как правило, не видит своего противника непосредственно. Экраны радаров высвечивают цель и хладнокровно отсчитывают дистанцию, ракеты уходят за горизонт. Ему нет нужды стоять на мостике под градом вражеских снарядов на виду у всех. Он абстрагирован от убийств, он не видит палуб, заваленных трупами и скользких от крови… Ему нужны незаурядные дипломатические способности для переговоров со своим гражданским начальством, с командирами соединений союзных стран, с которыми он взаимодействует. Его отношения с подчиненными деловые и основаны не только на дисциплине, но и на взаимоуважении».

Макаров, конечно, не располагал современными средствами обнаружения и поражения противника. Но и он уже умел воевать, «не видя противника» (при перекидной стрельбе на дальних дистанциях), он собственным примером демонстрировал необходимость обладания познаниями, интеллектом и уровнем образования в качестве залога победы, он умел строить отношения с подчиненными именно на взаимоуважении – все, что сегодня берется за основу флотоводческого профессионализма, было заложено именно в его флотоводческой концепции. Без Макарова не было бы ни Джона Фишера, ни Джона Джеллико, ни Дэвида Битти, ни Альфреда фон Тирпица, ни Эриха Редера, ни Джона Тови, ни Николая Эссена, ни Александра Колчака, ни многих других флотоводцев, сочетающих в себе умение командовать с умением мыслить.

А полярные исследования на ледоколе «Ермак»? Только на взгляд недоумка они не имеют отношения к военно-морским проблемам.

Во-первых, Макаров прекрасно знал проблему незамерзающих портов – Россия, великая морская держава, расположенная на берегах трех океанов, не имела ни одного незамерзающего порта с выходом на океанские просторы. Кроме того, проблема переброски сил из Атлантики в Тихий океан держала нас за горло и как раз в русско-японской войне сыграла роковую роль. Располагая такими ледоколами, как «Ермак», можно было бы перебрасывать любые эскадры с Балтики в Берингово, Охотское и Японское моря в любое время года в кратчайшие сроки. Кроме того, Северный морской путь пролегает исключительно вдоль наших берегов, и никаких отношений с «липовыми союзниками» по дороге улаживать не надо. Если бы Вирениус шел Северным путем, он был бы на Дальнем Востоке задолго до войны, и Рожественский успел бы до капитуляции Порт-Артура. Да и сам-то Порт-Артур с его «бутылочным горлышком» и прочими чудесами при наличии мощных ледоколов вовсе бы не был так уж нужен как военно-морская база. Если бы…

А «нейролингвисты» вопят: Макаров потерпел неудачу с достижением Северного полюса на ледоколе!

Да Северный полюс – это сугубо побочная задача, которую Макаров выдвигал якобы «на первый план» специально для «шпиц-императорских» дураков! Адмирал Макаров всегда помнил войну.

Вернувшись с Дальнего Востока, Макаров привез с собой картины вмерзших в лед гавани Владивостока кораблей, при которых пыхтел жалкий ледокольчик, неспособный взламывать лед толще каких-нибудь 10 см. Он хорошо запомнил также панораму Охотского моря, где льдины плавали даже летом. Холодное течение Ойя-Сио устроило из Охотского моря чуть ли не Заполярье! Потрясающий факт – заполярный Мурманск благодаря теплому Северо-Атлантическому течению не замерзает, а Владивосток, чья широта почти совпадает с Черноморскими берегами Крыма и Кавказа, скован льдом три, а то и четыре месяца в году. Откуда, позвольте вас спросить, господа «нейролингвисты», взялся российский императорский флот Ледовитого океана, в советское время именуемый просто Северным флотом? Ведь до Макарова ни одной военно-морской базы нашего флота на берегах северных морей не было! Что бы вышло из знаменитых полярных конвоев времен Второй мировой, если бы с подачи Макарова не появился зародыш будущего советского океанского Северного флота? Ведь все основные боевые действия против флота фашистской Германии велись именно Северным флотом, потому что и Балтийский, и Черноморский флоты были, в сущности, выведены из игры.

Адмирал Макаров и в полярных экспедициях опередил свое время на две мировые войны.

А г-ну Вихрову все равно угодно заявлять: у Макарова был провал с идеей достижения Северного полюса на ледоколе.

Это в мозгах Вихрова и К^о явный провал, а Макаров-то здесь при чем?

Но деятельность Макарова, связанная с ледоколом «Ермак», заслуживает более подробного рассмотрения по той причине, что здесь опять возникает фигура Сергея Юльевича Витте. Того самого, да-да.

По возвращении с Дальнего Востока, в начале 1897 г., Макаров обратился с письмом к старшему брату своего бывшего начальника, адмиралу Тыртову, сидевшему теперь в кресле Управляющего морским министерством. Он разворачивает целую программу освоения Северного морского пути. Заключается записка следующим: «Полагаю, что содержание большого ледокола на Ледовитом океане может иметь и стратегическое значение, дав возможность нам при нужде передвинуть флот в Тихий океан кратчайшим и безопаснейшим в военном отношении путем».

Подпись: вице-адмирал С. Макаров.

Это высокое звание было присвоено Макарову совсем недавно – что-то вроде подарка ко дню рождения. Для вице-адмирала 48 лет – совсем молодой возраст. Два орла на погонах нисколько не изменили жизненной позиции Макарова. Обращение к П.П. Тыртову, по всей видимости, проистекало из того, что недавняя совместная служба на Дальнем Востоке с его младшим братом и фактическая передача С.П. Тыртовым Макарову командования флотом должны вызвать положительную реакцию Управляющего министерством на предложение о фактическом создании военного флота на северных морях.

Увы! Уже на следующий день записка Макарова украсилась следующей его резолюцией: «Может быть, идея адмирала и осуществима, но так как она, по моему мнению, никоим образом не может служить на пользу флоту, то и Морское министерство никоим образом не может оказать содействие адмиралу денежными средствами, ни тем более готовыми судами, которыми русский флот вовсе не так богат, чтобы жертвовать их для ученых, к тому же проблематических задач».

Ответ, как видно, был не только категорически отрицательный, но и довольно-таки язвительный. Почему же так? Ведь именно П.П. Тыртов прекрасно знал о гигантском потенциале Макарова, и наверняка одобрил присвоение ему вице-адмиральского звания!

Эх! Ведь младший-то Тыртов был для Макарова начальником по линии управления действующим флотом и тем самым представлял сам флот, а старший был самым что ни на есть «паркетным» моряком и представлял «шпиц»! А Степан-то Осипович обращался к нему как товарищу по службе. Вот и нарвался.

Но полагать, что подобные трудности остановили бы Макарова – значило бы опошлять его облик. Вот где он вспомнил о том, что он не только моряк, но и исследователь. Если непосредственное начальство проявило явную тупость (что ж, это не впервой), то пойдем более длинным путем, но к той же цели.

Макаров начинает действовать по гражданской линии. Действовал он, по обыкновению, энергично и решительно. Уже 24 января в Географическом обществе (РГО) состоялось обсуждение его доклада «Об использовании Ледовитого океана». Собрался цвет отечественной науки: Ю. М. Шокальский, И. В. Мушкетов, К. И. Михайлов, А. И. Вилькицкий – выдающиеся русские географы, гидрографы, знатоки Арктики. Присутствовал и вице-адмирал П. Н. Назимов, начальник Главного гидрографического управления, и М. П. Боткин – известный художник и искусствовед, которому любовь к искусству не мешала заниматься весьма широкой практической деятельностью, он был ни много ни мало, как председателем совета Русского общества пароходства и торговли.

Ученые специалисты – люди осторожные. Да, интересно, но надо продумать, попробовать, посмотреть… Но в целом все одобрили идею.

В течение февраля состоялось еще несколько встреч со специалистами, и постепенно их осторожные возражения слабели, а «за» становилось все тверже. Решающую роль сыграла поддержка главы РГО П.П. Семенова-Тян-Шанского и Д.И. Менделеева. Благодаря им на протяжении всей полярной эпопеи Макаров пользовался поддержкой ученого мира России. Парадоксально, но именно Менделеев лучше всех адмиралов прочувствовал именно стратегическое значение Северного морского пути. Менделеев писал Макарову (2 мая 1897 года): «По моему мнению, Ваша мысль блистательна и рано или поздно неизбежно выполнится и разовьется в дело большого значения не только научно-географического, но и в живую практику».

Менделеев, несмотря на то, что из-за своего энергичного характера (очень, кстати, похожего на макаровский) он не был избран в Академию наук (это Менделеев-то!) в любых случаях оставался Менделеевым, то есть человеком, чье мнение ценилось очень высоко. И не только в ученом мире, но и в правительственных сферах: его часто привлекали в качестве консультанта, эксперта и т. п. Его увлекла идея освоения русского Севера (он и сам, кстати говоря, был коренным сибиряком).

Поддержка Менделеева сыграла решающую роль после выступления Макарова в Академии наук 12 марта 1897 г. Присутствовали не только академики и ученые, но и множество заинтересованных лиц самого различного рода и звания – идея покорения Арктики увлекла многих. Теперь Макаров выступал уже не перед узким кругом специалистов РГО. И он произнес не строгий специальный доклад, а речь-призыв, речь-обращение. И сказал ее горячо и напористо. Вот фрагменты его выступления:

«– Россия природой поставлена в исключительные условия – почти все ее моря замерзают зимой, а Ледовитый океан покрыт льдом и в летнее время. Между тем туда впадают главнейшие реки Сибири, и туда мог бы идти весь сбыт этой богатой страны. Если бы Ледовитый океан был бы открыт для плавания, то это дало бы весьма важные выгоды. Теперь Ледовитый океан заперт, но нельзя ли его открыть искусственным путем?…

– Ни одна нация не заинтересована в ледоколах столько, сколько Россия. Природа заковала наши моря льдами, но техника дает теперь огромные средства, и надо признать, что в настоящее время ледяной покров не представляет более непреодолимого препятствия судоходству…

– Дело ледоколов зародилось у нас в России. Впоследствии другие нации опередили нас, но, может быть, мы опять сумеем опередить их, если примемся за дело…»

В заключение доклада Макаров, как настоящий практик, сформулировал поэтапные цели, которые следовало ставить по мере освоения Северного Морского пути: 1) исследование Ледовитого океана, 2) регулярное пароходное сообщение с Обью и Енисеем в летнее время, 3) открытие зимней навигации в Петербурге.

Сейчас по прошествии ста с лишним лет, ясно, что цели, поставленные Макаровым, были вполне технически осуществимы, экономически и стратегически выгодны. Осуществились же они только в советское время.

Кстати, он вовсе не выпячивал на первый план достижение Северного полюса на ледоколе – это уже работа тогдашних газетчиков, которые ничем не отличались по своей сути от современных «представителей второй древнейшей профессии». Не вредно и это знать тем, кто претендует на «позицию ученого» на самом деле, а не с «нейролингвистическими» целями.

Доклад Макарова имел шумный успех. Текст доклада был сразу же издан Академией наук в виде отдельной брошюры. Она появилась под несколько академическим названием: «Об исследовании Северного Ледовитого океана». Потом, правда, она была переиздана под тем самым названием, которое в дальнейшем сослужило плохую службу Макарову: «К Северному полюсу – напролом!».

Тем же успехом сопровождались выступления Макарова в Географическом обществе и в Морском собрании. Словом, общественную поддержку он получил, ученые одобрили его идею. Дело оставалось «за малым»: нужно было построить хотя бы один мощный ледокол. Увы, собрать полтора миллиона рублей русские ученые не смогли (а именно в такую сумму обошлось впоследствии создание знаменитого «Ермака»).

Вот здесь-то и возник Витте. В самом деле, выручить могла только государственная казна. Менделеев, пользуясь определенным весом в глазах министра финансов (Витте неоднократно прибегал к его услугам в качестве эксперта), смог заинтересовать его макаровским проектом.

29 мая встреча с Витте состоялась. В течение двух с половиной часов Макаров давал пояснения. При этом он ни словом не помянул о намерении покорить Северный полюс, а делал упор на практические выгоды освоения морских сообщений с Сибирью.

Витте принял Макарова любезно, сказал несколько одобрительных слов, но – это вам не организация Русско-Китайского банка! Осторожный и опытный делец, он желал осмотреться, выждать, оценить выгоды предприятия. Единственным практическим результатом встречи Макарова с Витте было то, что в распоряжение адмирала предоставили небольшой пароход «Иоанн Кронштадтский» с разрешением провести кратковременную экспедицию к устьям сибирских рек.

Что ж, и это неплохо – Тыртов-то вообще не пожелал ничего выделить, ни денег, ни судов. А тут – все-таки хоть калоша, но идти можно.

Макаров развивает бурную деятельность – параллельно с подготовкой пароходика к экспедиции он совершает поездку в Скандинавию, знакомится со знаменитыми полярниками, всемерно вникает в их опыт, совершает на норвежских кораблях несколько коротких плаваний в северных водах, ухитряется даже забраться на Шпицберген. Здесь он знакомится с лейтенантом К.Ф. Шульцем – молодым минером, братом будущего командира крейсера «Новик» М.Ф. Шульца. З1 марта 1904 г. Желтое море поглотит лейтенанта Шульца – в ту пору уже капитана 2 ранга – вместе с Макаровым…

Наконец, 14 июля 1897 года из норвежского порта Хаммерфест Макаров повел свой пароходик в Карское море. Цель – устье Енисея. Экспедиция проходила в обстановке, необычайно удачной для движения судов: в навигацию 1897 года условия плавания в арктических морях были на редкость благоприятны, льды отступили далеко на север, и за очень короткий срок «Иоанн Кронштадтский» без всяких помех дошел до устья Енисея. Но Макаров был, видимо, единственным человеком среди всех участников плавания, которого удручало подобное течение дел. И понятно: никакого опыта прохождения через ледовое пространство он не приобрел.

Путешествие через Северный Ледовитый океан завершилось для Макарова походом по великой сибирской реке Енисей от устья до Красноярска. В путевых заметках он привез много ценной информации о богатствах Сибири и достоинствах ее жителей.

Тем временем общественное движение в пользу освоения Северного морского пути приобрело в России поистине общенациональный размах. Об этом писала пресса, множество граждан со всех концов страны сообщали Макарову или в редакции газет о своей поддержке. Скромная сибирская экспедиция Степана Осиповича, о которой также много говорилось и писалось, еще раз подтвердила: нельзя медлить с освоением этого богатейшего края.

И вот 14 ноября 1897 года Витте доложил Николаю II об ассигновании трех миллионов рублей на строительство мощного ледокола. Согласие царя было дано.

Заказ на создание нового мощного ледокола пришлось отдать известной британской судостроительной фирме «Армстронг и Уитворт». Почему? Да очень просто, почему – по части военного судостроения мы тогда могли дать еще и кое в чем очко вперед надменным британцам, вся проблема упиралась в недостаточные мощности верфей. А вот с гражданским дело было похуже. Англия уже длительное время жила по колониальным законам – вся ее экономика питалась исключительно многочисленным и мощным торговым флотом. К тому же специфика островного государства накладывала свой особый отпечаток. Россия только вступала в эпоху империализма, и для нее все это еще было внове.

В канун нового, 1898 года Макаров выехал в Ньюкасл. Переговоры завершились быстро и на благоприятных для заказчика условиях. 28 декабря 1897 года Макаров подписал договор на строительство ледокола. Название ледоколу было дано «Ермак» – в честь знаменитого казака, покорителя Сибири. Название было выбрано, разумеется, не случайно – в соответствии с программой освоения Северного морского пути Сибирь предстояло завоевывать снова. Только теперь – с моря.

В процессе постройки ледокола Макаров, как добродушно шутили его сподвижники, «обмел бородой» все важнейшие детали и механизмы корабля. Не довольствуясь имевшимся у него опытом, он зимой 1898 года отправился в командировку для изучения ледокольного дела, посетив за один лишь месяц Германию, Швецию, Данию и Соединенные Штаты.

Макаров учел новейшие достижения в области ледокольной техники и, возвратившись в Ньюкасл, предъявил фирме «Армстронг» новые жесткие требования улучшить конструкцию корабля, а также испытать качества различных механизмов. Между Макаровым и представителями фирмы нередко возникали споры, и порой весьма острые, обе стороны поочередно угрожали друг другу разрывом, но вот что интересно – все английские сотрудники русского адмирала относились к нему не только с уважением, но и с большой симпатией. Все прекрасно понимали, что бранился-то он во имя дела, а не из дурного характера.

Потрясающе – во враждебной к нам Англии это понимали, а у нас «под шпицем» это понять были нипочем не в состоянии! С англичанами Макарову ладить было значительно проще, чем со своими – все время возникали перебои с оплатой работ, причем порой по самому идиотскому поводу. Например, хлебные магнаты обеспокоились, что регулярное пароходное сообщение с Сибирью может снизить цены на хлеб. Через своих людей в Министерстве финансов они принялись чинить препятствия переводу денег. Пришлось Макарову снова обращаться к Витте – это по такой-то причине! И это только один из многочисленных эпизодов.

Вот выдержка из одного из писем Макарова Витте: «Человеку моего положения подобные мелкие отказы, безусловно, оскорбительны и действуют на меня удручающим образом в тот самый момент, когда требуется вся моя энергия, чтобы успешно окончить начатое дело». А речь-то шла об ассигновании каких-то четырех тысяч рублей – сумма ничтожная сравнительно со стоимостью ледокола.

Макарову в Англии приходилось демонстрировать не только деловые и инженерные способности, но и дипломатические. Он ни на минуту не забывал, что он – прежде всего военный моряк, что Англия помогает Японии строить флот против нас и что раскрывать свои далеко идущие планы перед англичанами ни в коем случае не следует. Вот сохранившийся текст одного из выступлений Макарова на банкете английских судостроителей (тех самых, которые строили японский броненосный флот):

«– Джентльмены! Я был совершенно неожиданно приглашен на заседание, поэтому не приготовился что-нибудь говорить такому почтенному обществу, среди которого нахожусь теперь. Как иностранец, я нахожу, что вы очень странный народ: после того, как накормили и напоили за пятерых человек, заставляете еще говорить (смех), а при таких обстоятельствах это – довольно трудная вещь. Хотя я и адмирал русского флота, но в Ньюкасл приехал с мирными целями. Я должен построить не военное судно для войны с какой бы то ни было державою, но для битв со льдами (аплодисменты).

Когда я впервые приехал в Ньюкасл, то я должен был что-либо сделать с судостроителями. Я изложил им свои требования, которые показались им очень трудными. Они уже знали, как трудно вести какие-либо дела с изобретателем, а я-то именно и был этим самым изобретателем (смех). Я предполагаю, что предпочтительнее иметь тещу в доме, чем одного изобретателя в городе (смех). Я, конечно, надоел фирме, но они… всегда находили пути исполнять мои желания единственно потому, что их знания и практика стоят значительно выше всяких воображений (аплодисменты)».

Эта застольная речь, опубликованная в английской газете 21 июля 1898 года (Макаров свободно владел английским языком и, как видно, еще и английским юмором), являет собой характерный пример дипломатического искусства нашего адмирала. Кстати – о тех качествах, которыми должен владеть современный флотоводец и которые предвосхитил Макаров более ста лет назад… А нам господа «нейролингвисты» вкручивают, что он вообще не годился во флотоводцы!

За время пребывания в Англии Макаров побывал на боевых кораблях британского флота, встречался с морскими офицерами, выступал с докладами на различные темы. В итоге Степан Осипович сделался весьма популярной в Англии фигурой.

Нет оснований сомневаться в том, что его воззрения на то, каким должен быть военно-морской флот, повлияли и на точку зрения Джона Фишера – будущего создателя дредноутного флота и великого преобразователя всей военно-морской доктрины Англии. Как раз в 1899 г. Фишер был назначен на пост командующего британской Средиземноморской эскадрой. Он, конечно же, прекрасно помнил и о скандале с броненосцем «Виктория», и о сногсшибательной макаровской демонстрации с ее моделью, и о грандиозном военно-морском параде 26 июня 1897 г. в честь 60-летия правления королевы Виктории, где мощь британского флота из 165 (!!) военных кораблей казалась на первый взгляд абсолютно несокрушимой. Но только на первый взгляд.

Фишер уже тогда задумался о том, что подавляющее большинство этих внушительных на вид кораблей были морально устаревшими и уязвимыми для новых орудий. Снаряды этих орудий пробивали броню, которой был защищен тогдашний флагман Королевского флота «Ринаун», словно бумагу. А что же до остальных кораблей, если таким был лучший из них? А проблема непотопляемости кораблей, которая так выпукло обозначилась в скандале с «Викторией» и в которой так существенно продвинулись русские (а русский флот для Фишера олицетворял прежде всего Макаров)… В общем, когда Джон Фишер сел в кресло Первого лорда Адмиралтейства в 1905 г., у него уже был готов обширный план модернизации флота. Первым делом он потребовал представить ему список находящихся в строю кораблей. Получив желаемое, он крупно начертал поперек списка из 154 наименований: «На переплавку!» Суть программы Фишера выражалась достаточно кратко: «Первейшей обязанностью флота является постоянная готовность нанести удар по врагу, достичь каковой можно лишь путем концентрации сил в кораблях, чья высокая боеспособность не вызывает сомнений». Без сомнений, он не забыл встреч с Макаровым, у которого то же самое выражалось еще более кратко и четко.

Друг и биограф Макарова Ф.Ф. Врангель с горечью писал: «Вообще англичане – приятно и стыдно сказать – интересовались адмиралом Макаровым больше, чем его соотечественники русские…»

19 февраля 1899 года Макаров поднял на ледоколе коммерческий флаг России. «Ермак» был причислен к министерству финансов и в состав военно-морского флота не входил.

Предстояло первое испытание: 21 февраля «Ермак» вышел на родину, в Финском заливе его ждал сплошной лед. В ту зиму лед на заливе был необыкновенно тяжелым, толщина его местами доходила до метра.

Утром 1 марта Макаров, стоя на мостике «Ермака», с волнением наблюдал, как приближается кромка сплошного льда. Не ошибся ли он в расчетах? Сможет ли «Ермак» выполнить свою задачу? Хватит ли сил у машин? Выдержит ли корпус? И вот – легкий толчок – и могучий корабль плавно продолжил свое движение среди ледяного покрова.

Над ледоколом разнеслось громовое «Ура!» – как будто наблюдали накрытие корабля противника залпом главного калибра. Но уже здесь, в Финском заливе, «Ермак» встретил и такой лед, преодолеть который он не смог – районе острова Гогланд ледяное поле, оказалось слишком тяжелым. Пришлось обойти это труднопроходимое место. Лишь потом, набравшись опыта, Макаров и экипаж «Ермака» поняли, что подобный маневр отнюдь не должен быть расценен как неудача, что существуют столь мощные напластования льда, которые не в силах преодолеть никакой ледокол.

Теперь, через столько лет, мы можем анализировать опыт работы атомных ледоколов в арктических льдах, и несомненно одно – даже атомоход не может идти «напролом» через любые торосы. А тогда это был первый опыт прохождения сплошного ледяного поля!

Три дня подряд «Ермак» двигался через Финский залив к Кронштадту. И чем ближе он подходил, тем больше его рейс напоминал общенациональное торжество. Многочисленные рыбаки бросали свои снасти и бежали следом за ледоколом по нескольку верст – чудо-то какое, пароход по льду идет! Рота Каспийского полка во главе с самим полковником вышла из Кронштадта на лыжах и устроила что-то вроде марш-броска навстречу «Ермаку». Под крики «Ура!» и общие восторженные поздравления всю роту взяли на борт. Вообще крики «Ура!» сопровождали «Ермака» почти на всем пути через Финский залив.

А в Кронштадтской гавани было черно от людей, высыпавших на лед. Корабль окружили толпы народа: многие выехали на лед на санях, а некоторые энтузиасты даже на велосипедах. В кают-компании «Ермака» стало тесно от большого числа важных гостей. Как всегда в подобных случаях, нашлись люди, непреклонно убежденные, что для успеха дела следует немедленно же наполнить рюмки. Макаров умолял гостей воздержаться, по крайней мере, от победных тостов, пока «Ермак» не станет у стенки: мало ли что может еще случиться… Но ничто не испортило торжества. «Ермак» уверенно вошел в гавань, оставляя за собой ровную полосу темной воды, покрытую кусками разбитого льда.

За двести лет существования Кронштадта «Ермак» был первым судном, которое вошло в гавань в это время года. В порту гремели оркестры, не смолкало «Ура!». Макаров в этот день – 4 марта 1899 года – записал в дневнике: «Все благополучно и эффектно…»

И это было действительно эффектно. Вышедшая на следующий день кронштадтская газета «Котлин», рассказывая о восторженной встрече «Ермака», писала, что «…в каждом из присутствующих невольно поднималось чувство гордости за нас, русских». Эта общая гордость выражалась в многочисленных телеграммах, которые в те дни поступали в Кронштадт со всех концов России.

Вот одна из них: «Лед, запирающий Петербург, Вы победили, поздравляю, жду такого же успеха в полярных льдах. ПрофессорМенделеев».

Макаров собирался сразу же следовать в столицу, но ему срочно пришлось менять планы. Неожиданно поступило тревожное известие: в районе Ревеля одиннадцать пароходов затерты льдами и терпят бедствие. Помощь требовалась немедленно. Снялись с якоря утром 9 марта. «Ермак» с Макаровым на борту вновь пересек замерзший Финский залив, на этот раз в обратном направлении. Ледокол за полчаса освободил корабли из плена и вошел в Ревель, ведя за собою, как на параде, все одиннадцать спасенных пароходов. И вновь толпы восторженных людей, оркестры, депутации…

4 апреля в два часа дня «Ермак» стал около Николаевского моста. (В октябре 1917 г. в том же самом месте станет крейсер «Аврора» и нацелится на Зимний). Все окрестные набережные были буквально забиты людьми – казалось, весь Петербург вышел встречать Макарова. И опять «Ура!», опять музыка… Первым по трапу поднялся на борт ледокола представительный господин в дорогой шубе и шапке: Сергей Юльевич Витте самолично явился поздравить Макарова (и заодно погреться в лучах его славы: я, мол, всегда за все прогрессивное, передовое…). Толпы репортеров осаждали Макарова и весь экипаж «Ермака». Расспрашивали, брали интервью.

Пресса широко разнесла по России весть об успехах ледокола. В честь Макарова устраивались многочисленные приемы. Появились знаменитые стихи:

В общем, весной 1899 г. Макаров переживал триумф. Однако уже тогда во всем этом звоне слышались явно фальшивые ноты. Восторженные надежды доходили порой просто до абсурда. Пресса вопила, что теперь можно будет плавать из Архангельска во Владивосток через Северный полюс по прямой, как по железной дороге между Москвой и Петербургом. Советовали отправлять во Владивосток письма… с «Ермаком». Так, дескать, дойдут быстрее. Газетчики разухабисто вещали: до Северного полюса рукой подать, «Ермак» все сможет…

Эти безответственные восторги в дальнейшем очень повредили как самому Макарову, так и всему делу освоения Арктики. Когда выяснилось, что путь к полюсу еще очень труден, а «Ермак», естественно, не в состоянии выполнить невозможного, те же самые газетчики в погоне за новой сенсацией стали писать о ледоколе уничтожающие статейки. «Взыскательные критики» ударились в «либерализм»: «Ах, вот куда пошли народные деньги – на адмиральскую авантюру? И зачем вообще народу, страдающему от плохих дорог и всяких там суеверий, освоение этого самого Северного полюса?»

Ну-с, сто лет прошло, и что же изменилось у господ «нейролингвистов»? Да ровным счетом ничего. Как были представителями «второй древнейшей профессии», так и остались. Как были тогда политиканы, пользовавшиеся чужими заслугами для «раскрутки» своих персон, так и остались. А по-настоящему честный и по-настоящему выдающийся человек – Степан Осипович Макаров, пытаясь решать задачи государственной важности, в итоге нарвался на очередные издевательства со стороны ничтожеств. Встретив пинок «из-под шпица», он проделал гигантскую работу, чтобы реализовать свой проект не через военные, а через гражданские каналы. Первые, еще незначительные успехи тут же стали преподноситься той самой прохиндейской «братвой» как фантастический триумф. Именно фантастический – потому что настоящая работа по реализации проекта еще только начиналась. И «стричь купоны» всей этой «братии» было еще не с чего. А очень хотелось!

Предстояли полярные экспедиции. Макаров, охлаждая восторги, писал (имея в виду экспедицию Норденшельда вдоль берегов северных морей):

«Экспедиция «Ермака» по тому же маршруту будет не легче, а опаснее, ибо корабль слишком велик для плавания в прибрежных водах, где летом льда гораздо меньше, а напор его слабее, чем в открытом морском пространстве».

Приведя целый ряд аргументов такого же характера, адмирал указал еще на одно существенное различие уже морально-психологического свойства:

«Если бы Норденшельд бросил свое маленькое судно и сошел с экипажем на берег, то его встретили бы, как героя; если же я брошу «Ермак», то меня за это не поблагодарят».

И в итоге счел «маловероятным», чтобы его ледокол смог в одиночку пробиться за одну навигацию к Беринговому проливу.

Макаров предвидел, что для успешной борьбы с тяжелыми льдами необходимы совместные действия нескольких ледоколов. Точнее, нужен ледокольный флот.

Ну, и где же, господа Вихров и К°, авантюризм Макарова на предмет Северного полюса? Исключительно в измышлениях «придурков от прессы» и ваших. Но ни в коем случае не в планах самого Макарова! Адмирал и здесь, как и в вопросах стратегии и тактики, опередил на полвека свое время , и советский ледокольный флот ходил по его маршрутам.

Но тогда, разумеется, его предостережений никто не слушал. Витте и К^о очень были не прочь и дальше погреться в лучах славы Макарова, а «под шпицем» злорадно дожидались его первых неудач, чтобы спустить на него собак и немедленно найти общий язык с Витте – ведь ему-то нужны были только гешефты!

А проблемы не заставили себя ждать. Прежде всего, еще до выхода в полярные широты, возникла размолвка с Менделеевым. Дмитрий Иванович, явно преувеличив свою роль в проекте (его помощь в плане влияния на Витте, конечно же, была неоценимой; но оттеснять Макарова на второй план – это безусловный перебор), пожелал возглавить научное руководство экспедициями. Но намерениям Макарова это никак не соответствовало. Он привык доводить затеянное им дело до конца сам. И вот – первый тревожный сигнал – Макаров и Менделеев не смогли договориться. Результат: Менделеев отказался участвовать в экспедиции, в которую вложил столько сил и надежд. Мало того, он написал обиженное письмо Витте:

«Покорнейше прошу ваше высокопревосходительство уволить меня от экспедиции в Ледовитый океан, предначертанной на сей год. Причиною моего отказа служит требование адмирала Макарова, чтобы я и избранные мною помощники во все время экспедиции находились в его полном распоряжении и исполняли не те научные исследования, которые заранее мною задуманы, а приказания г. адмирала, как единственного начальника экспедиции».

Правда, далее в Менделееве характер крупного государственного человека взял верх над уязвленным самолюбием, и это позволило ему закончить свое письмо так: «Ледокол «Ермак» может, по моему мнению, под руководством адмирала Макарова выполнить уже многое, важное как для изучения области полярных льдов, так и для славы России…».

Эх, Дмитрий Иванович! Разве можно было отправлять такое письмо Витте! Да ему было в высшей степени плевать и на славу России, и на изучение полярных льдов! Он, вероятнее всего, не дочитал письмо до конца, и уяснив, что Менделеев и Макаров поссорились, уже начал жалеть о том, что решил поддержать проект. В его намерения «погреться в чужой славе» вовсе не входило «вникать в чужие проблемы»!

В итоге – проиграли все. Менделеев лишил себя возможности стать исследователем Арктики – и кто знает, сколько бы новых открытий он мог сделать, и каких открытий! Макаров остался без помощи крепкого организатора и выдающегося ученого – быть может, все экспедиции «Ермака» на север от этого оказались менее успешными, чем они могли бы стать. Проиграла наша наука. Проиграла наша Родина.

Конечно, «себестоимость» конфликта между Менделеевым и Макаровым с точки зрения последствий оказалась очень велика. Но ведь и здесь, будь это в другой системной обстановке, ничего страшного бы не случилось. Да, Макаров и Менделеев проявили определенную недальновидность, не сумев договориться о распределении ролей в экспедициях. Но если бы над ними не стояла прогнившая система, представляемая Витте, то возникшие трудности вполне можно было бы преодолеть «в рабочем порядке». А так – насколько истошно-восторженными были вопли при встрече «Ермака» в Петербурге, настолько издевательскими были санкции, примененные к Макарову после неудач полярных экспедиций. И то, и другое не соответствовало, да и не могло соответствовать реальному положению дел.

Дальнейшее – известно. Первый же выход «Ермака» в полярные широты привел к повреждению в носовой части и необходимости возвращения в Ньюкасл на ремонт. После месячного ремонта в доке ледокол снова отправился на север, в район Шпицбергена. Второй выход во льды был более продолжительным, чем первый, был собран обширный научный материал, но ледокол снова получил пробоину в носовой части и дальше продвигаться на север не смог. Пришлось снова возвратиться в Ньюкасл.

Макаров сообщил Витте обо всех трудностях полярного плавания. Немедленно последовала телеграмма: оставаться в Ньюкасле, ждать комиссии. С необычной быстротой прибыла и сама комиссия. Во главе ее стоял «паркетный» адмирал А.А. Бирилев, давний и откровенный враг Макарова.

В эти дни Степан Осипович с нескрываемой душевной болью сообщал Ф. Ф. Врангелю: «Вы пишете, что я не люблю сознаваться в своих ошибках. Боюсь, что это, к сожалению, не так. Говорю, к сожалению, ибо эта откровенность мне теперь повредила… Мне бы послать телеграмму: «Ермак» отлично разбивает лед, подробности везу лично». Это было бы подло, но умно, потому что моей телеграммой я дал моим врагам случай организовать комиссию, и теперь еще вопрос, как я с ней рассчитаюсь».

Опасения Макарова оправдались. В заключении комиссии скрупулезно перечислялись недостатки «Ермака». Нельзя не признать, что многие из них были указаны справедливо: слабость корпуса, конструкция носа корабля и пр., но весь следственный тон этого документа отличался крайним пристрастием и недоброжелательностью. Заключение комиссии было написано так, как если бы Макаров грубо нарушил, к примеру, правила обучения гардемаринов во время плавания учебной эскадры. А то, что разбиралась уникальная, первая в истории экспедиция ледокола к полярным широтам, вообще не отразилось в заключении комиссии. Ничего удивительного! Бирилев и его присные ставили своей целью не помочь арктическим исследованиям, а навредить Макарову. Мотив тот же, что уже упомянутый нами, при дебильном глумлении: «А еще шляпу надел!».

Напакостить Макарову удалось. «Ермак» был отозван в Балтийское море. В либеральных изданиях появились бойкие «разоблачения» Макарова и его корабля. Как и положено в «дерьмократической» прессе, одни и те же писаки сначала – всего полгода назад! – вопили о том, что на Северный полюс пора покупать билеты, как на трамвай, а теперь – что Макаров, дескать, всех ввел в заблуждение, его пора «вывести на чистую воду». Сей пошлый каламбур применительно к экспедиции ледокола, видимо, приводил «нейролингвистов» того времени в буйный восторг. «Обличителями» сочинялись целые поэмы, обыгрывающие глумливую фразочку «богатырь «Ермак» нос сломал» – ах, как смешно, господа, не правда ли! – и при этом ни в грош не ставилось, что Россия получила самый мощный ледокол в мире, что был накоплен первый опыт плавания в арктических водах и собраны значительные научные материалы! Макаров оказался виноватым уже в том, что пустился в плавание на «Ермаке», а не просиживал штаны в кабинетике «под шпицем»!

В это время Макаров писал: «Говорят, что непоборимы торосы Ледовитого океана. Это ошибка: торосы поборимы, непоборимо лишь людское суеверие».

Благородный Степан Осипович употреблял достаточно мягкое слово «суеверие», хотя на язык так и просятся куда более соответствующие положению дел скотская спесь, тупость и одноклеточное глумление, а еще лучше – «ненормативная лексика»!

Но Макаров не был бы Макаровым, если бы опустил при этом руки. Он ввязался в изнурительную «бумажную» борьбу с системой, в которой у него практически не было никаких шансов спасти свой проект. Всесильный Витте в это время «прикинулся шлангом» и вообще не подавал голоса – ни на стороне Макарова, ни на стороне его врагов.

Нельзя сказать, что Макаров остался совсем в одиночестве. Нет, голоса в его поддержку звучали. Появились выступления в поддержку его исследований не откуда-нибудь, а из Скандинавии – признанной «суперавторитетной» области в части полярных дел. На его стороне выступили сами Нансен и Норденшельд. Выступили «за Макарова» и его английские «соратники» – те, кто принимал участие в постройке и ремонте «Ермака». Но решения-то принимали не они! Анекдотическая ситуация – вместе со статьями английских корабелов в защиту Макарова пришло сообщение от русского консула из Ньюкасла о том, что несколько матросов с ледокола дезертировали – ага, и в этом виноват Макаров, даже не умел команду подобрать!

Хоть «сам» Витте и не высовывался со своим мнением, но он дал указание своему «товарищу» (по-современному – замминистра) В.И. Ковалевскому подготовить подробную записку о перспективах полярных исследований. Тот подготовил, разумеется, с отрицательным заключением. Нам, дескать, далеко до Европы в этом отношении, и поэтому соваться в Арктику не следует.

Все шло к тому, что больше Макаров не взойдет на мостик «Ермака».

Но неожиданно практика одним ударом изменила ситуацию в его пользу.

В начале ноября 1899 года на Балтике неожиданно ударили сильные морозы. Финский залив замерз, множество судов безнадежно застряли во льду. Судовладельцы слали в министерство финансов и самому Макарову отчаянные телеграммы. Но это еще полбеды.

Как бы в насмешку над «шпицевиками», между Кронштадтом и Петербургом сел на мель и под давлением льдов дал течь только что спущенный на воду и проходящий испытания новейший океанский броненосный крейсер «Громобой» – тот самый, который скоро уйдет на Дальний Восток, чтобы писать летопись славы и драмы Владивостокского отряда. Ту уж все бумажки и все решения комиссий – побоку! Снова, как и в день первого прихода в Кронштадт, «Ермак» снялся с якоря и устремился на помощь.

«Громобой» удалось освободить довольно легко. Однако это было только началом. В ту зиму «адмирал Мороз» словно разъярился на русский военный флот. Не успел «Ермак» привести к стенке суперновейший крейсер, как получена новая, куда более тревожная, срочная телеграмма: у острова Гогланд на полном ходу наскочил на камни броненосец «Генерал-адмирал Апраксин».

Задача была куда сложнее «громобойской». Крейсер надо было дотащить до совсем недалекого причала, к тому же он вполне мог идти своим ходом, мощность машин огромная. Проблема была только в создании «водяного коридора». Да и ремонтные мастерские под рукой.

Остров же Гогланд – место глухое, пустынное, там не то что мастерских, и сарая-то не найдешь, где спрятаться. За каким чертом занесло туда «Апраксина» в это время года, интересно было бы спросить прежде всего «под шпицем», а потом у командира корабля. Броненосец береговой обороны, устаревшей модели, мощность машин совсем не та, что у «Громобоя». С камней стаскивать тяжеленный корабль и по чистой-то воде – проблема. В 1904 г. из-за этого крейсер «Богатырь» выйдет из строя до конца войны, и его выдающиеся боевые качества не удастся использовать – ни одна пушка ни разу не пальнет по японцам. А здесь мало расколоть лед и стащить каким-то образом корабль с камней, надо еще заделать пробоину – запас плавучести у броненосцев такого типа мал, и с затопленными отсеками его очень даже можно немедленно пустить на дно, вместо того, чтобы привести на базу.

Когда «Ермак» подошел к Гогланду, ситуация оказалась даже хуже, чем ожидал Макаров. «Апраксин» не просто сидел на камнях. Он умудрился застрять на том месте, где проходило сильное морское течение. Поэтому льды, давившие на борта и днище корабля, дрейфовали. А как потом станет ясно уже на опыте арктических исследований, именно при дрейфе льдов образуются торосы, поскольку льдины налезают друг на друга и в таком положении замерзают. Вот почему в первом рейде «Ермака» у Гогланда он напоролся на непроходимый лед. Но тогда-то это было внове!

Над тем местом, где страдал злосчастный броненосец, стоял громкий треск – казалось, что корабль вот-вот развалится на куски. Положение было критическим. Предстояла упорная и самоотверженная борьба за спасение «Апраксина».

Спасение броненосца превратилось в настоящую эпопею, продолжавшуюся почти всю зиму. «Ермак» четыре раза ходил через лед в Кронштадт и шесть раз – в Ревель: нужно было подвозить оборудование, топливо и т. п., эвакуировать больных. Наконец – успех: «Апраксина» удалось стащить с камней. Огромную пробоину кое-как заделали пластырями. И здесь пригодились идеи Макарова – пластырь был использован его системы и заводился по его методике. Но ведь рассчитан-то был пластырь на плавание в чистой воде, а не во льдах – любая острая кромка льдины могла его сорвать. От Макарова требовалось ювелирное мастерство – семь часов подряд «Ермак» предельно бережно вел тяжеленную тушу через Финский залив и благополучно привел в порт.

Успех был большой и неоспоримый. Если бы не Макаров и его «Ермак», броненосец был бы обречен на гибель. Макаров не преминул заметить по этому поводу в одном из своих сочинений: «Броненосец «Генерал-адмирал Апраксин», стоящий четыре с половиной миллиона, был спасен ледоколом «Ермак», который одним этим делом с лихвой окупил затраченные на него полтора миллиона».

Заметим, что Витте изначально выделял под строительство «Ермака» не полтора, а три миллиона. Макаров из этой суммы сэкономил половину – он всегда берег казенное имущество куда старательнее, чем личное. Нонешним «нейролингвистам» от «дерьмократии» этого, разумеется, не понять.

Власти опять сменили гнев на милость, и Макаров вместе с командиром «Ермака» М.П. Васильевым получили несколько лестных поощрений. Витте все-таки надеялся снова «погреться в лучах макаровской славы». Несмотря на брюзжание «из-под шпица» (Бирилев и К° с упорством, достойным лучшего применения, доказывали, что «Ермаку» не следует выходить за пределы Финского залива), было принято решение о продолжении полярных исследований.

Похоже, что сыграла роль и «скупость» Макарова – Витте мог и прислушаться к тому, что сэкономлены полтора миллиона. Вообще-то он привык иметь дело с совсем другого рода финансовыми операциями – будучи сам крупным «специалистом» по «использованию казенных денег не по первоначальному назначению», он ото всех ожидал липовых отчетов о якобы неизбежных перерасходах. А тут – подумать только!

Эх, как же тяжело честному и умному человеку иметь дело с дураками и жуликами! Даже и тогда, когда он во всем прав, и сам «адмирал Мороз» – на его стороне.

Но Макарову недосуг было выяснять отношения. Поскольку в «гнилой стене» удалось опять пробить брешь, он с прежним жаром принялся за дело. Опыт прошлых экспедиций показал, что ледокол нуждается в некоторых конструктивных усовершенствованиях. Постановили укрепить носовую часть, а также удлинить ее (предполагалось, что так будет легче раскалывать тяжелые ледяные поля). Специальная комиссия утвердила эти предложения. Летом 1900 года «Ермак» вновь пришел в Ньюкасл для соответствующих переделок. Объем работ оказался достаточно большим – только в феврале следующего года ледокол снова прибыл в Кронштадт.

На этот раз «Ермак» ходил в Англию без Макарова – Степан Осипович был назначен главным командиром Кронштадтского порта, и должен был заниматься неотложными служебными делами. А дел было по горло – ведь тогда главный командир Кронштадта фактически командовал всем Балтийским флотом. Ему подчинялись все флагманы.

Но, ожидая возвращения «Ермака», Макаров ни на минуту не прерывал подготовки новой полярной экспедиции, а заодно и написал новую книгу – «Ермак» во льдах». Когда он все это успевал – остается только изумляться. К тому же издал ее Макаров за свой счет – тираж в 2 000 экземпляров обошелся ему в 8 000 рублей. «Спонсоров», выражаясь современным «птичьим языком», у адмирала не было!

Маршрут новой экспедиции был утвержден следующий: надо было пройти мимо северной оконечности Новой Земли и далее через Карское море к устью Енисея и обратно. 16 мая «Ермак» вышел из Кронштадта навстречу полярным льдам.

Спустя месяц ледокол подошел к Новой Земле. На этот раз «адмирал Мороз» был против Макарова. Обычно здесь в такое время года льда почти нет, но на этот раз все было наоборот – чистой воды почти не было. Макаров ни за что не пожелал отступать, хотя даже современные могучие ледоколы, вплоть до атомоходов, идут в такие льды с известной осмотрительностью и осторожностью. В результате «Ермак» оказался затерт льдами посреди сплошного ледяного поля. Сильный ветер нес ледяные поля на северо-восток, то есть в направлении, прямо противоположном обратному движению к незамерзающему пространству океана. Положение экспедиции становилось угрожающим. Льды зажимали ледокол все сильнее. Возникла реальная перспектива раздавливания корпуса (самое страшное, что может произойти с кораблем во льдах). Работали все до одного, пытаясь как-то освободить «Ермака». Вот запись из дневника Макарова:

«Все, начиная от меня, вышли на работу с лопатами, кирками и прочими инструментами. Казалось вначале, что работа идет чрезвычайно успешно, ибо теплая вода из холодильников производила обильное течение, в то время как мы руками разбрасывали куски льда в разные стороны. После 1½ часов усиленной работы лед под нами зашевелился, и из-под низа выступили такие тяжелые глыбы, которых прежде совсем не было видно. Место, в котором мы работали, казалось заполненным льдом еще более, чем прежде. Это далеко не остановило энергии, и работы усиленно продолжались до вечера. Потом, поднявшись на ледокол, я увидел, какую ничтожную часть работы мы произвели. Очевидно, руками в Ледовитом океане много не сделаешь».

Назревала опасность зимовки во льдах. В предвидении этого был уменьшен рацион, организована группа из нескольких человек, чтобы пешком добраться до Новой Земли и передать вести о «Ермаке» на родину.

Вдруг 6 августа ветер переменился. Льды стали быстро расходиться, образовались большие полыньи, и вскоре корабль уже шел полным ходом. «Адмирал Мороз» положительно почитал адмирала Макарова своим другом! Но время было потеряно, а запас топлива в мучительных попытках пробиться через сплошной лед угрожающе сократился. И во изменение первоначального плана достигнуть устья Енисея Макаров приказал взять курс к Земле Франца-Иосифа – пустынным и малоизученным островам, куда никогда еще не заходил ни один русский пароход.

В конце августа ввиду неблагоприятной погоды экспедиция раньше срока повернула обратно. С тяжелым сердцем приближался Макаров к Кронштадту. Он знал – придется слушать злорадное брюзжанье «умников», не желающих понять, что Ледовитый океан – это не «Маркизова лужа», что материалы, собранные экспедицией, исключительно ценны, а приобретенный практический опыт сослужит огромную пользу последующим полярным плаваниям.

«Вся ответственность как за мою мысль, так и за ее исполнение лежит на мне одном», – так написал Макаров царю еще 10 июня, еще на подходе к ледяным полям.

Все неудачи экспедиции он готов был принять на себя. Ледокол? Он полностью оправдал свое назначение. Команда? Она вела себя превосходно! Люди, которых «адмирал Мороз» вроде бы уже приговорил к тяжелой зимовке, вели себя с исключительным мужеством, и на каждого из них Макаров готов был положиться как на себя самого. Позже, отправляясь на Дальний Восток он возьмет их с собой – и Васильева, и Шульца, и других – и они разделят с ним его трагическую и одновременно героическую участь.

Но теперь Макарова не хотели слушать. Слушали Бирилева – ну, как же! Он ведь предупреждал, и не он ошибся в расчетах, а главное – не он же застрял во льдах! А то, что, сидя в кабинетике «под шпицем», а не стоя на мостике «Ермака» посреди бескрайних ледяных полей, произносить «умообразные» словеса куда как проще, особливо задним числом, – это же разве под силу взять за основу принятия решений?

Достопочтенный Алексей Алексеевич Бирилев, как мы знаем, еще проявит в полной мере исключительную «вертлявость» своих спинномозговых извилин. Не кто иной, как Бирилев, кроме отказа от пересылки на Дальний Восток миноносцев и отзыва Вирениуса на Балтику (после отъезда Макарова именно Бирилев сядет на его место главного командира Кронштадтского порта), будет организовывать вместе с Рожественским отправку 2-й Тихоокеанской эскадры. Ну, а после Мадагаскара он будет писать письма на высочайшее имя с пожеланиями отозвать эскадру обратно, точно зная, что царь этого уже нипочем не сделает. Но – зато потом можно будет сказать: «Я же предупреждал, я же писал!». Это Бирилев, после неоднократных депеш Рожественского с просьбами об освобождении от командования эскадрой «по состоянию здоровья», посланных по дороге к Цусимскому проливу, будет назначен командующим эскадрой вместо Рожественского и отправится во Владивосток, дабы вступить в командование тотчас же по прибытии эскадры. Узрев два поврежденных миноносца и легкий крейсер-яхту «Алмаз» – все, что осталось от огромной эскадры в 38 вымпелов, Бирилев сделает озабоченную мину, – ну вот, видите, Ваше Императорское Величество, я же предупреждал! – сядет в поезд и отправится обратно в Петербург, под обожаемый «шпиц». И избежит всякой ответственности за гибель флота и проигранную кампанию!

Ну, а что же Витте? Ведь Сергей Юльевич был в ту пору на вершине власти.

Преподобный Витте палец о палец не ударил, чтобы помочь Макарову. Более того, он его предал самым бесцеремонным образом. Даже отказал в отпуске ничтожных трех тысяч рублей для печатания его книги «Ермак» во льдах», о которых тот, будучи, как обычно, стесненным в средствах, у него попросил.

Все отношение «либерал-временщика» к Макарову объясняется самым очевидным образом. Купец с замашками местечкового еврея ясно виден и здесь. Пока можно было «погреться в лучах» макаровской славы, Витте демонстративно – так, чтобы это было всем видно – «покровительствовал» ему. Но вот начались трудности – отчасти случайные, отчасти неизбежные. И тогда Макаров стал не нужен. Зачем же связывать себя с человеком, который не приносит непосредственной политической прибыли? А что до освоения северных областей России… это не к спеху…

Десять лет спустя незадачливый «великий реформатор» будет проживать государственный (весьма приличный) пенсион на заграничных курортах и пописывать свои пресловутые мемуары. Что там проваленная дальневосточная политика, позорный мир с Японией, надсадные работы по «выпрямлению» Транссиба и воссозданию флота, что там потрясенная революционными событиями страна, жуткая свирепая реакция и т. п.! Сергею Юльевичу не до того. Он старательно изображает, какие хорошие дела делались под руководством и при участии себя, любимого.

Не обошел он своим вниманием и Макарова. Как же у него это выглядит? А вот как: «…был по моей инициативе заказан ледокол «Ермак», ближайшей целью ледокола была уменя та мысль, чтобы…» и т. д.

Моей… У меня… Блеск! Да кто же это пишет?! Тот самый Витте, от которого в свое время с таким трудом удалось добиться поддержки макаровского проекта (мы уже видели, как именно он его поддерживал).

Дальше – больше. Оказывается, во всех трудностях полярных плаваний виноват один покойный адмирал, поэтому-де «те проекты, которые я имел в голове, не осуществились…».

Он «имел в голове» проекты исследования Арктики! Он, а не кто-нибудь другой… Что там какой-то Макаров, какой-то Менделеев, какой-то Тян-Шанский – кто это, собственно, такие? Не помню, чтобы они что-то путное предлагали…

Вот так вот. Разумеется, в мемуарах ни слова не сказано, что это именно он, Витте, наслал на Макарова комиссию Бирилева, что именно он подал на подпись царю проект указа, фактически отстранивший адмирала от участия в работе по освоению Северного морского пути. В общем, Витте как Витте.

13 октября 1901 года, после возвращения Макарова из третьей полярной экспедиции, министерство финансов распорядилось:

«1) ограничить деятельность ледокола «Ермак» проводкою судов Балтийского моря;

2) передать ледокол в ведение Комитета по портовым делам с освобождением вице-адмирала Макарова от лежащих на нем ныне обязанностей по отношению к опытным плаваниям во льдах…»

И все. Ни благодарности, ни признания заслуг.

Смерть помешала Макарову продолжить борьбу за освоение Арктики. Он не успел даже издать материалов третьего полярного плавания. Его унизительно отставили от им же начатого дела. А главное – само-то дело забросили.

Через несколько лет, после несчастного исхода русско-японской войны, Менделеев с горечью скажет: «Если бы хоть десятую долю того, что было потеряно при Цусиме, было затрачено на достижение полюса, эскадра наша, вероятно, пришла бы во Владивосток, минуя и Немецкое море, и Цусиму».

Дмитрий Иванович после этого подлого указа помирился с Макаровым. Ни тот, ни другой при всей вспыльчивости и стремлении к самостоятельности в решениях, не были мелочно-злопамятными. Даже в Порт-Артуре Макаров помнил о юбилее Менделеева, а Менделеев всю оставшуюся жизнь отстаивал правильность идей Макарова об освоении Северного морского пути. Но дело освоения Арктики затормозилось надолго.

В 1916 г. будет принято решение об организации военной флотилии Ледовитого океана. Взоры «из-под шпица» обратятся в ту же сторону, куда когда-то так пристально смотрел Макаров, отправляясь на «Ермаке» в Баренцево море. В качестве флагмана будущей океанской флотилии в Мурманск придет выкупленный из японского рабства легендарный «Варяг». Его встреча превратится в триумф. Всем, высыпавшим на берег моря, покажется, что времена величия российского флота возвращаются. Стихийно, разметая полярную ночь, вспыхнет тысячеголосый хор: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!». Может быть, кому-то из собравшихся померещится, что на мостике крейсера, преодолевшего гигантский путь из Тихого в Ледовитый океан, стоят рядом Всеволод Федорович Руднев и Степан Осипович Макаров…

Но – это только мечты, иллюзии. Годы рабства не прошли даром, «Варяг» вынужден будет уйти на ремонт в Англию, откуда он уже не вернется. Протирая глаза (может, от холода, может, от слез), все увидят, что на мостике нет ни Руднева, ни Макарова. И только сполохи полярного сияния провожают уходящий в небо луч боевого прожектора навсегда исчезающего в холодном море легендарного крейсера…

Детище Макарова – ледокол «Ермак» – надолго пережил своего создателя. Уже за первые 12 лет он провел через льды Балтики около 1000 судов.

Под красным флагом Советской Родины «Ермак» покрыл себя новой славой. В 1918 году во время знаменитого Ледового перехода он вывел боевые корабли из Гельсингфорса в Кронштадт, предотвратив захват нашей эскадры кайзеровскими войсками. После революции он уже мог не исполнять царских указов о запрете выхода за пределы Балтики. В 1938 году «Ермак» снимал со льдины экипаж первой в мире станции «Северный полюс». Хоть сам «Ермак» до полюса не дошел, но станция-то дрейфовала к «Ермаку» именно с полюса! Так что Северный полюс сам пришел к «Ермаку», Макаров и тут оказался пророком.

Во время Великой Отечественной ветеран нашего ледокольного флота проводил через льды корабли полярных конвоев. И в своих полярных предначертаниях Макаров в самом буквальном смысле опередил свое время на две мировые войны! Его дипломатия в Англии, где он c бокалом в руке уверял английских корабелов, что он, военный моряк, строит сугубо мирный корабль, была предельно дальновидной. «Ермак», хоть и не нес на гафеле военно-морского флага, воевал! Он мог бы нести этот флаг с полнейшим на то основанием.

В 1949 году страна отмечала 100-летие Макарова. Тогда же полвека исполнилось «Ермаку». В виде достойного признания заслуг корабля старейший наш ледокол был награжден орденом Ленина.

Сегодня «Ермака», к сожалению, не существует – он отдан на слом. А, между прочим, зря – он мог бы с почетом встать на вечную стоянку где-нибудь в Мурманске или Североморске, подобно легендарной «Авроре». Ведь по возрасту-то они – ровесники!

Может быть, ответ на мерзостную «псевдошимозную» бомбу насчет «провала идеи Макарова о достижении Северного полюса на ледоколе» оказался длинноват, но будем надеяться, что он достаточно исчерпывающий. И в этой «бомбе» никакой «шимозы» нет, одна вонь. И брошена-то она мимо цели!

Осталась одна, но особенно «благоухающая» бомба из информационного «залпа» г-на Вихрова – это «глубокомысленные» рассуждения стратегического характера об абсолютной необходимости прихода эскадры Рожественского и следующих отсюда перспективах сухопутных операций.

Во-первых, то, что было сосредоточено в Порт-Артуре, «флотом» не называлось и называться не могло. Флот – это соединение кораблей, способное контролировать определенную акваторию, и по этой причине два флота одной и той же страны в одной акватории существовать не могут. Флот – это все корабли, находившиеся в Тихом океане на период военных действий либо направляющиеся туда для таковых. Поэтому рассуждения о том, что один флот стоит в Порт-Артуре, второй – во Владивостоке, а третий формируется и скоро двинется к Порт-Артуру – это полная безграмотность. Можно говорить об эскадрах и отрядах, как на самом деле все и именовалось.

Во-вторых, представлять себе некое соединение из Порт-Артурской эскадры, эскадры Рожественского и Владивостокского отряда можно только чисто теоретически, поскольку предвоенная ситуация и непомерно растянутые коммуникации не позволяли реализовать это практически. Любой, кто в состоянии представить себе, что означает введение в строй большого корабля, не примет всерьез заявление о том, что «заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев, и вскоре большой флот двинется на Дальний Восток». От окончания строительства корабля до ввода в строй должно пройти время в пределах года – именно столько времени необходимо на освоение корабля экипажем и приобретение им должной боеготовности. Из этих самых «четырех новейших броненосцев» были относительно боеспособными только два – «Суворов» и «Александр III». Да и то, не принимая участия ни в каких боевых действиях, они могли считаться только прошедшими испытания (показавшие, кстати, что они не реализуют своих проектных технических показателей). Следовательно, даже эти два броненосца нуждались в доделках и регламентных работах, т. е. в бой идти еще не могли. Что же до «Орла» и «Бородино», то эти корабли вообще не прошли еще должных испытаний, и посылать их в бой против сильного и – главное! – накопившего большой боевой опыт противника означало просто избавляться от них. Остальные корабли эскадры Рожественского представляли собой сущую «вавилонскую смесь», считать которую реальной силой было бы, мягко говоря, странно.

И вот это все называется «большим флотом», прибытие которого на Дальний Восток – залог победы? Ни по времени, ни по пространству изображаемая ситуация «российский флот после соединения эскадр будет обладать господством на море» не является осуществимой. Столь же «убедительно» можно было бы представить себе присоединения к Тихоокеанскому флоту еще и эскадры из Черного моря – подумаешь, турки не пускают через проливы наши корабли! А вот возьмем и «проанализируем стратегическую ситуацию» с переходом еще и Черноморского флота на Дальний Восток, да еще и добавим, что это надо сделать «во что бы то ни стало». Вот где получится преимущество-то!

В-третьих, вожделенное для Вихрова представление о сосредоточении в Маньчжурии миллионной армии за счет сосредоточения трех эскадр – чепуха. К лету 1905 г. на границах Маньчжурии и так сосредоточилась миллионная армия, несмотря на все предыдущие поражения и гибель флота. И стратегических резервов у Японии уже не было. Так почему же не выиграть войну в той не воображаемой, а реальной ситуации, которая имела место? Ведь, как мы уже констатировали, броненосцы по суше не ходят!

Итак, вся якобы «тщательно проанализированная» стратегическая ситуация ничего общего с реальностью не имеет. Объединение эскадр – фикция, и, кроме того, необходимым условием сосредоточения в Маньчжурии сухопутных сил, достаточных для разгрома японцев, сие объединение, даже если предположить эту фикцию как осуществленную, не является. То есть, наезд на Макарова даже и с этой стороны не есть настоящая бомба, а чистейший «мыльный пузырь»!

Полную собственную безграмотность г-н Вихров показывает и по части проблемы разнородности кораблей 1-й эскадры Тихого океана, поскольку морально устаревшие «Севастополь», «Полтава» и «Петропавловск» были однотипными, а «Пересвет» вместе с «Победой» были отнесены к эскадренным броненосцам исключительно по «шпиц-императорской» дурости – проектировались и строились они как тяжелые океанские броненосные крейсера. Но об этом речь пойдет ниже.

Вдобавок нашему «ученому» полезно знать некоторые вещи из области флотской терминологии, незнание которых является позором даже в судомодельных кружках для детей.

Дадим ему в помощь цитату из автобиографической повести Валентина Пикуля «Мальчики с бантиками» о школе юнг на Соловецких островах, работавшей во время Великой Отечественной.

«– Морская миля, – рассуждал вслух Зайцев, – есть длина одной минуты дуги земного меридиана. В нашей стране она равняется тысяче восьмистам пятидесяти двум метрам. Точнее – с тридцатью сантиметрами. Такую же длину имеет и узел, служащий на флоте мерою движения корабля. Они равнозначны. Но миля означает расстояние, а узел – скорость. Нельзя сказать: «Мы шли со скоростью десять узлов в час». Эта фраза архибезграмотна, ибо само слово «узел» означает расстояние, пройденное кораблем за часовой отрезок времени. Моряки говорят: «Даем (или – делаем) десять узлов». Вот это правильно! Морская миля, в свою очередь, делится на кабельтовы. В миле их десять. В каждом по сто восемьдесят пять метров и двадцать сантиметров. Плюс еще три сантиметрика, но эта ерунда редко учитывается».

И еще добавим к ликбезу Валентина Саввича: моряки не говорят: «Столько-то кабельтоВ», но «кабельтовЫХ». Так что «60 кабельтов» между кораблями – это то же, что и «десять узлов в час».

А слово «мАтелот» (не мОтелот, бедолага Вихров) означает «соседний в строю корабль СВОЕЙ эскадры», посему «сосредоточить огонь на мателоте противника» никак невозможно, независимо от наличия или отсутствия пресловутой «палочки над Т».

Приемлемо только для героев «Кондуита и Швамбрании», у которых гордый «Бренабор» тянул сто узлов в час, но они-то не претендовали на «позиции ученых»… Но даже и они, легкомысленные юные гимназистики, умели отличать военную кАмпанию от кухонной или подзаборной кОмпании.

У великого «дедушки» Ивана Андреевича Крылова все-таки Моська, лаявшая на Слона, имела куда больше оснований для своей пропагандистской деятельности, чем наш «лауреат» подозрительной премии «Russo-Japanese War Research Society», взявшийся «развенчивать» Степана Осиповича Макарова. Кроме собственного пошлого ничтожества, он ничего не продемонстрировал. А заодно и те «нейролингвистические» идеологи, которые стоят у него за спиной, чтобы утверждать означенные выше мифы стараниями ему подобных.

Так что же, получается, что даже Макаров ничего не мог предложить, чтобы исход русско-японской войны был иным?

Мог. И предлагал. Но вот суть его предложений до тех, кто мог и должен был их реализовать, не дошла.

А что должно было получиться, мы рассмотрим в следующей главе.

Защищая память адмирала Макарова, его боевых товарищей и сподвижников, мы на самом деле ясно отдаем себе отчет, что попытки оболгать нашу великую и драматическую историю обречены на провал. Точно так же, как царский режим, стремясь устранить революционную ситуацию, нарвался в итоге на революцию быстрее, чем ожидал, господа «нейролингвисты», стремясь сделать народ одноклеточным, обязательно увидят нового матроса Железняка, который войдет в их зал заседаний, где обсуждаются очередные планы «схваток дебильных бульдогов под ковром», поиграет маузером и объявит: «Караул устал, господа хорошие. Расходитесь по домам!».

Само собой это, конечно же, не произойдет. Но нужно ли платить за право смены власти жуликов над дураками на власть честных над умными такую страшную цену, какую всегда приходилось платить нашей несчастной стране?

Цена уступок подлости – это почти всегда кровь честных. Подлость отлично научилась подлым правилам утаивания честного героизма от народного сознания. Задача подлых правил – шизофренизация, атомизация и полное уничтожение сознания. Наша задача – нарушить эти правила настолько, насколько это вообще возможно. А это не только возможно, но необходимо!

Оболганность событий русско-японской войны не в столько том, что их показывают в кривом зеркале. Господа сванидзе и вихровы, бросаясь ворованными лозунгами борцов за правду и вопя о свободе и демократии в СМИ, на самом деле подсовывают куда более изысканное вранье, чем все, что было до них. Эта оболганность – прежде всего в неверной расстановке акцентов. Горы бумаги и цистерны исписанных чернил вместе с истертыми перьями посвящены заключительному акту русско-японской драмы – Цусимскому сражению. Для одних – вроде японских или западных писак – страшный разгром эскадры Рожественского вызывает удовольствие, граничащее с садизмом. Для других – вроде Вихрова и К⁰, кудахчущих о «феномене Цусимы», «японском чуде Цусимы» и т. п. – тоже удовольствие, но, скорее, мазохистского толка. Это ничем не лучше. И то, и другое – поганое извращение, характеризующее не столько объект описания, сколько субъекта, учиняющего это самое описание.

Мы уже сетовали по поводу того, что Цусимское сражение, вызвавшее столь пристальное садо-мазохистское внимание, незаслуженно заслонило другие события русско-японской войны на море, в которых наши моряки, несмотря на все предварительно наделанные «шпиц-императорские» глупости и мерзости, не находились в безнадежных ситуациях, в отличие от Цусимы. Почему-то там, где у нас были хоть какие-то либо успехи, либо шансы на успех, никто не желал проводить серьезный анализ.

Это и период от 27 января до 28 июля, и операции Владивостокского отряда (спасибо адмиралу Егорьеву, что было бы без его великолепной книги!), это и неимоверно длинный путь эскадры Рожественского навстречу гибели, в течение которого можно было несколько раз задать себе вопрос: а что будет на Дальнем Востоке, если вообще отказаться от прихода туда 2-й эскадры, решение о посылке которой было принято преступно поздно? Причем вся спешка при подготовке этого похода привела только к тому, что в путь отправилась небоеспособная с самого начала армада, растерявшая к концу даже и то немногое, чем обладала изначально!

Внимательное ознакомление с событиями на море заставляет сделать довольно странный вывод: практически все действительно произошедшие сражения произошли для нашего флота в такой обстановке, что их не должно было быть. И главное: не должно было быть Цусимы, потому что правильное использование имеющихся сил и так обеспечивало бы нам решительную победу. Без посылки на явную гибель нелепо-разношерстной армады.

Эта мысль, прозвучавшая в статьях «Мечты о прошлом, или как победить Японию» А. Литвинова и И. Маслова, и «Преступление без наказания» каперанга запаса М.Н. Волженского, на самом деле не является никаким запоздало-теоретическим рассуждением, пытающимся кокетничать с мадам Историей, не терпящей сослагательного наклонения. Нет!

Наши современные авторы, переживающие снова и снова драму несчастной войны, своими стараниями только проясняют ту страшную в своем корне истину, что план, обеспечивающий нам победу наличными силами, существовал и начинал проводиться в жизнь. И связан этот план опять же с именем адмирала Макарова.

Позволим себе повторить еще раз вопросы, уже мучительно возникавшие в предыдущих главах.

Что, Макаров просто так бомбил депешами шпиц-императорскую камарилью по дороге в Артур, требуя непременного и скорейшего прибытия на Дальний Восток отряда Вирениуса?

Что, Степан Осипович валял дурака, требуя срочной доставки миноносцев по железной дороге для сборки их на месте, для чего взял с собой в Артур лучших работяг с лучших заводов?

Что, Макаров занимался просто ученой блажью, снова и снова бросая перед войной уникальный ледокол «Ермак» в полярные льды?

Что, Макаров просто так требовал (еще до войны!) перевести из Артура во Владивосток не только четыре крейсера, но и быстроходные броненосцы «Пересвет» и «Победа», заодно сопроводив их крейсерами «Аскольд» и «Варяг», а в Чемульпо оставить в качестве стационера какой-нибудь второстепенный корабль (вроде канонерки типа «Маньчжура» или «Сивуча» или вспомогательного крейсера произвольного ранга)?

Кстати, указанные броненосцы в процессе постройки и ввода в строй числились вовсе не эскадренными броненосцами, а океанскими крейсерами. Это уже в ходе испытаний и переброски на Дальний Восток господа «из-под шпица» и иже с ними посчитали более уместным обозвать их эскадренными броненосцами и поставить в один ряд (точнее, в огневую линию) с «настоящими» броненосцами – такими, как «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь», «Цесаревич» и «Ретвизан». Да, три первых однотипных «утюга» устарели, прежде всего из-за своей тихоходности. Но их 12-дюймовки и достаточно серьезное бронирование никоим образом не делали их легкой добычей для Того.

Заметим, что Макаров не требовал форсировать работы по отправке на Дальний Восток достраивающихся броненосцев типа «Бородино» – а ведь из них два уже были в строю, два достраивались у стенки, и работы по их вводу в строй велись самым авральным образом. И это при всем том, что в проекте было присоединение к ним еще и «Славы», так что по идее на помощь Макарову должны были отправиться аж 5 новейших однотипных эскадренных броненосцев – конечно, при условии, что все получится как задумано. Но вот что-то Степан Осипович про броненосцы, получается, забыл. Случайно?

Первое, что сделал Макаров как командующий флотом, прибыв в Артур, – назначил Иессена командовать владивостокскими крейсерами, причем снабдив четкой и подробной инструкцией с задачами Владивостокского отряда. Это что – тоже просто так, текущее распоряжение, или что-то более существенное?

Если постараться увязать все эти действия и предложения Макарова воедино, то выстраивается та самая стратегия, которая при соответствующем взаимодействии армии и флота безусловно должна была обеспечить победу еще до прибытия 2-й эскадры Рожественского. В этой стратегии Цусимы не должно было быть.

Итак, представим себе, какими основными силами рассчитывал располагать Макаров, требуя срочного прихода отряда Вирениуса:

– эскадренные броненосцы «Петропавловск», «Полтава», «Цесаревич», «Ретвизан», «Севастополь»;

– тяжелые океанские броненосные крейсера «Пересвет», «Ослябя», «Победа»;

– броненосные крейсера «Рюрик», «Россия», «Громобой», «Баян»;

– бронепалубные крейсера «Диана», «Паллада», «Аврора», «Дмитрий Донской»;

– новейшие крейсера-дальние разведчики «Варяг», «Аскольд», «Богатырь»;

– быстроходные крейсера-ближние разведчики «Новик», «Боярин», «Алмаз».

Такой состав броненосцев и крейсеров позволял развернуть крупномасштабную крейсерскую войну, которая на протяжении трех десятилетий (начиная с первых шагов создания парового флота) являлась основной доктриной российского военно-морского командования.

Обращаясь к Крымской войне, нетрудно заметить, что спесивые «наследники Нельсона» постоянно становились в тупик, когда сталкивались не с просто выстроившейся в кильватер эскадрой противника (чего им ужасно хотелось – ведь они прекрасно знали, что их эскадренная мощь многократно превосходит нашу), а с неожиданными и смелыми тактическими ходами, прежде всего основанными на скоростной передислокации кораблей с места на место. Блестящий рейд фрегата «Аврора» через два океана неоднократно опозорил англо-французских флотоводцев, смешав все их дальневосточные планы. Неожиданное появление небольшого, но мастерски владеющего ситуацией отряда кораблей на рейде Свеаборга обескуражило огромную англо-французскую армаду и заставило ее убраться восвояси. Решали исход дела не грубая сила, опирающаяся только на арифметику, но маневренность, мореходность, умение предвидеть действия противника и постановка его каждый раз перед новыми задачами, к решению которых он оказывался не готовым. Но ведь это не что иное, как черты крейсерской войны.

Идея крупномасштабной крейсерской войны против Англии зародилась еще в самом начале Крымской кампании. Великий князь, генерал-адмирал Константин Николаевич получил в феврале 1854 г. докладную записку от адъютанта ГМШ капитан-лейтенанта А.С. Горковенко с любопытным названием: «О гибельном влиянии, какое имело бы на торговлю Англии появление в Тихом океане некоторого числа военных крейсеров наших, которые забирали бы английские купеческие суда около западных берегов Южной Америки, в водах Новой Голландии и Китайских».

План Горковенко заключался в предложении немедленно закупить в Соединенных Штатах быстроходные клипера, которые можно будет послать в крейсерство. Автор проекта далее отмечал: «Можно наверное сказать, что первое известие о взятых нашими крейсерами английских торговых судах произведет сильное действие на Лондонской бирже, цена страхования судов возвысится непомерно, все товары будут отправляться на американских судах, и английское торговое судоходство в Тихом океане уничтожится. Те же самые крикуны, которые теперь требуют войны, попросят мира, тем более, что поймать наши крейсеры на пространстве океана будет делом почти невозможным, как бы многочисленны ни были военные суда, для того отряжаемые из Англии и Франции. Небольшие клипера всегда могут укрыться там, где появление военного фрегата или корвета тотчас сделается известным…».

Генерал-адмирал, надо отдать должное, немедленно довел предложение капитан-лейтенанта до высочайшего сведения. Увы, далее на документе появилась резолюция: «Государю эта мысль очень понравилась, и он приказал мне лично переговорить с Нессельроде об исполнении. Пугают только деньги».

Видимо, финансовые трудности настолько напугали графа Нессельроде, что именно они и оказались основной причиной, помешавшей появлению крейсерских отрядов российского флота на английских торговых путях в Тихом океане в разгар Крымской войны. А может быть, дело было еще и в той самой причине, по которой вступивший вскоре на престол Александр II немедленно расстался с Нессельроде, произнеся свои знаменитые словеса, уже цитированные нами выше: «Батюшка был гений, потому мог себе позволить окружать трон остолопами».

В 1863 г., в момент очередного обострения русско-английских отношений, по предложению управляющего Морским министерством генерал-адъютанта Н. К. Краббе было решено создать угрозу британской торговле, с тем, чтобы заставить правительство Соединенного королевства занять менее жесткую позицию во время дипломатического диалога. Неожиданное сосредоточение в сентябре 1863 г. эскадр контр-адмирала С. С. Лесовского в Нью-Йорке (фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корветы «Варяг», «Витязь», клипер «Алмаз») и контр-адмирала А. А. Попова в Сан-Франциско (корветы «Богатырь», «Калевала», «Рында», «Новик», клипера «Абрек» и «Гайдамак») создало реальную угрозу Англии и явилось одним из главных аргументов, заставивших правительство королевы Виктории уклониться от участия в антирусской коалиции, что в конечном счете привело к ее распаду. Появление в водах Атлантики и Тихого океана быстроходных отрядов русских крейсеров напугало спесивую, но крайне трусливую английскую торговую и промышленную буржуазию. Ужас при мысли, что враждебные действия со стороны Англии немедленно вызовут сокрушительный удар по британской колониальной торговле, привел к истерическому давлению на королеву и Форин Оффис с требованиями о смягчении позиции по отношению к России.

Именно это и имел в виду А.А. Попов, когда еще задолго до визита в Сан-Франциско (в октябре 1859 г.) излагал свои взгляды на цели и задачи Тихоокеанской эскадры: «Появление этой подвижной эскадры в океане и уничтожение ею… купеческих кораблей Англии… будет иметь последствием всеобщий ужас последней… отзовется на политических весах Европы».

Американскую экспедицию двух эскадр Александр II считал одной из лучших страниц в истории русского флота и своего царствования: «Экспедиция эта является единственным для всемирной истории примером наивыгоднейшего использования морских сил».

Положим, император несколько преувеличивал значимость американской экспедиции, но факт был налицо – Форин Оффис пошел на попятную. Остолопов вокруг трона явно поубавилось!

(А ведь крейсера времен русско-японской войны почти полностью унаследовали имена своих парусных «папенек». Да только вот, к сожалению, те, кто определял их роль в военно-морской стратегии, превратились в «умственных паралитиков», если опять употребить терминологию адмирала Макарова. И не будем забывать о том, что юный Степан Макаров был участником этой экспедиции, и был особо отмечен весьма строгим начальником А.А. Поповым).

Аналогичная ситуация возникла вновь в 1878 г. Турция оказалась в очередной раз разгромленной русскими войсками, причем даже на море Россия, не имея практически никакого военного флота, кроме минных катеров, все время владела инициативой и вела наступательные действия. Сиятельная Порта, наблюдая русские войска у ворот Константинополя, снова воззвала о помощи к англичанам. Английский флот не замедлил войти в Дарданеллы и устроить «Дарданелльскую демонстрацию» против России с требованиями пересмотра статей Сан-Стефанского мирного договора с Турцией. Возникла реальная угроза разрыва дипломатических отношений с Англией.

С целью оказания давления на Даунинг-стрит был быстро осуществлен план, по которому броненосный фрегат «Князь Пожарский» выдвигался к атлантическому побережью Испании, а корвет «Аскольд» и клипер «Джигит» занимали позиции в норвежских фиордах, где им следовало ожидать объявления войны.

Одновременно в обстановке глубочайшей секретности на зафрахтованном германском судне «Цимбрия» в Америку перебросили русские экипажи для купленных у американцев пароходов «Стэйт оф Калифорния», «Колумбус» и «Саратога». Их спешно переоборудовали и зачислили в состав крейсеров российского ВМФ соответственно под названиями «Европа», «Азия» и «Африка». Предполагалось, что согласованные действия русских кораблей дезорганизуют британскую морскую торговлю в Атлантическом океане.

План оказался удачным – хотя России пришлось все-таки согласиться на «турецкий замок» на Босфоре и Дарданеллах, но требования дипломатов Ее Викторианского Величества на Берлинском конгрессе летом 1878 г., как и в 1864 г., значительно смягчились под все теми же буржуйскими истериками. Само собой, России подпакостила Германия, отыгрываясь за уступки Франции («железный канцлер» свое дело знал!), но и крейсера свое дело сделали.

Вывод был ясен: Британская империя наиболее уязвима на морских путях. Отсюда и выбор пути в военно-морской политике России периода 80-х-90-х годов XIX в. – ускоренная постройка крейсеров для создания постоянной угрозы морским коммуникациям англичан.

В составе флота появляются многочисленные крейсера.

Сначала это уже названные легкие парусно-паровые корабли или специально построенные клиперы («Забияка», «Вестник», «Разбойник» и пр.), или переделанные из купленных торговых кораблей («Азия», «Африка», «Европа»).

По мере развития техники железного и стального судостроения уже в восьмидесятых годах XIX века крейсера делаются все более и более крупными, снабжаются броней и значительной артиллерией («Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Адмирал Нахимов»). От них требуется большая мореходность, значительная дальность плавания, боевые качества, по меньшей мере не уступающие соответствующим кораблям английского флота. Вспоминая о ведущих флотоводцах этого периода – Г.И. Бутакове, А.А. Попове, Н.М. Чихачеве – мы уже имели возможность подчеркнуть, что прочно вошедшие в мировую практику наименования классов кораблей, составляющих основную силу ВМФ на рубеже веков – броненосец и броненосный крейсер – обязаны своим происхождением именно русским морякам и кораблестроителям.

В 90-х годах появляется «Рюрик» – новый тип океанского броненосного крейсера, по замыслу имеющий огромную дальность плавания, сильное вооружение и хорошую мореходность. Водоизмещение «Рюрика» составило 11 тысяч тонн – таких огромных кораблей крейсерского класса до тех пор никто не строил. Появление «Рюрика» и закладка еще более мощных кораблей этого же класса (океанские броненосные крейсера, способные на одной заправке пересечь Тихий океан) – «России» и «Громобоя» – чрезвычайно обеспокоило британских военно-морских стратегов, поскольку почти совпало по времени с визитом нашей эскадры в Средиземноморье и заключением секретного соглашения с Францией. В ответ на это английское адмиралтейство спешно закладывает два крейсера типа «Powerful» по 14200 т. (Фред Джен в своем труде «The British Battle-fleet, Its Inception and growth» от 1912 г. недвусмысленно называет крейсера «Terrible» и «Powerful» «ответом» на русские «Рюрик» и «Россию»).

Однако, после более детального ознакомления с «Рюриком» опасения англичан ослабевают. В 1896 г. небезызвестный Т. Брасси, бывший тогда автором популярного военно-морского ежегодника, пишет: «Если бы мы раньше имели случай рассмотреть «Рюрик», то «Powerful» и «Terrible» никогда не были бы построены. Борта «Рюрика» ощетинены пушками, и до тех пор, пока вы не подниметесь на его палубу, он кажется страшным. Но достаточно одного снаряда, разорвавшегося в открытой батарее «Рюрика», чтобы полдюжины орудий оказались выведенными из строя».

Приблизительно в том же духе, хотя и с большим снисхождением, сэр Брасси критикует через два года и «Россию»: «Общие черты «России» те же, что и у «Рюрика». На ней такая же великолепная незагроможденная верхняя палуба… такое же отсутствие броневой защиты артиллерийского вооружения и такое же его расположение… часть 152-мм орудий расположена в батарейной палубе, орудия отделены одно от другого 1,5-дюймовыми экранами, которые простираются на половину протяжения от борта до диаметральной плоскости. Это должно ослабить эффект от снаряда, разорвавшегося в батарее,и представляет собой важное улучшение по сравнению с «Рюриком».

Самодовольные и высокомерные оценки Брасси вовсе не означают, что наши крейсера никуда не годились как боевые единицы. Если бы на те же страницы попали оценки боевых качеств кораблей английского флота, сделанные сразу после знаменитого парада 1897 г. Джоном Фишером, то из них вполне могло бы последовать, что как раз главные силы флота Ее Величества по своим боевым качествам не лезут ни в какие ворота. Собственно, сэр Джон Фишер своими действиями на посту Первого лорда Адмиралтейства явно высказал сэру Томасу Брасси: «Сам дурак».

А брюзжание одного из главных военно-морских теоретиков Британской империи только подтверждало тот факт, что «Рюрик», «Россия» и «Громобой» проектировались русским морским министерством для крейсерской войны на отдаленных морских путях, что очень и очень заботило стратегов Альбиона.

На «России» даже была установлена третья машина для экономического крейсерского хода. Очевидно, крейсерство этих кораблей намечалось в виде рейдеров (одиночек). Отсюда – стремление усилить их артиллерию за счет сравнительного ослабления броневой защиты и громоздкость, обусловленная большим объемом загрузки угля. Да, эта пресловутая громоздкость и высокобортность в сочетании с огромными трубами, которых на «России» и «Громобое» было аж по четыре, делали наши крейсера малопригодными для эскадренного боя – очень уж хорошая мишень. Но ведь эти же качества кораблей означали и отличную мореходность вместе с возможностью вести весьма действенный огонь в свежую погоду. Пресловутые английские броненосные крейсера, по образцу которых строились в дальнейшем крейсера Японии, при хорошем волнении не только переставали попадать в цель из главного калибра, но практически не могли стрелять из вспомогательного калибра, а уж противоминную артиллерию и вообще нельзя было пускать в ход – следствие низкобортности. При всей противоречивости и нечеткости планов войны, которые составлялись «под шпицем», несомненно, что крейсерские операции предусматривались тогда против англичан и их морской торговли.

Мы уже обращались к тем поистине гигантским усилиям британской дипломатии, которые были приложены для того, чтобы ликвидировать угрозу своим торговым путям в Средиземноморье. Именно Англия была основным творцом «дальневосточного котла ведьм». Для России же выявился другой морской противник, угроза со стороны которого заслонила (но не ликвидировала полностью) британские «козни».

Это не сразу и не сильно отразилось в русских судостроительных программах. «Рюрик» и «Россия» были заложены еще до начала японо-китайской войны, а «Громобой» – в мае 1898 г., т. е. почти сразу после занятия Россией Порт-Артура. Проектные чертежи «Громобоя» содержали ряд изменений по сравнению с «Россией». Хотя по водоизмещению, силовой установке, вооружению и ряду других важнейших элементов конструкции этот крейсер был повторением «России», но имел существенно лучшее бронирование и более надежную защиту казематной артиллерии. Попадание снаряда в орудийную палубу «Громобоя» уже не должно было вызвать выход из строя более одного орудия. Кроме того, качество броневых плит основного пояса «Громобоя» было значительно улучшено по сравнению с Россией». «Громобой» имел также более совершенные обводы корпуса, что давало выигрыш как в скорости хода, так и в дальности – при одинаковом запасе угля «Громобой» мог уходить почти на 1500 миль дальше от базы, чем «Россия». Т. е. российский флот получил еще один могучий рейдер-одиночку, способный парализовать коммуникации противника на огромном участке океанской акватории.

Вершиной же кораблестроительной доктрины России, ориентированной на крейсерскую войну, явилась постройка трех броненосных кораблей типа «Пересвет», явившихся ответом на постройку английских броненосцев второго класса (с облегченным бронированием и увеличенной скоростью хода) типа «Барфлер». Таких «облегченных броненосцев» англичанами было построено три, причем последний из них – «Ринаун», спущенный на воду в 1895 г. – был флагманом на пресловутом викторианском параде 1897 г., а его предшественник – «Центурион» – был флагманским кораблем незадачливого адмирала Э. Сеймура, так неуклюже попавшего впросак во время «боксерского восстания».

Корабли нового проекта изначально именовались «броненосцами-крейсерами», броненосными крейсерами и просто крейсерами. В случае войны с Англией их предполагалось использовать на морских коммуникациях вместе с броненосными крейсерами и пароходами Добровольного флота.

Во второй половине 1894 года управляющий Морским министерством адмирал Н.М. Чихачев распорядился разработать в МТК эскизный проект «сильного современного броненосца, скорее охарактеризованного броненосным крейсером», то есть обладающего возможно большим районом плавания и скоростью. Но в отличие от прототипа – английского «Барфлера» – требовалось увеличение длины главного броневого пояса с 55 % до 66 % длины корабля по грузовой ватерлинии. Главная артиллерия из четырех 10-дюймовых (254-мм) орудий должна была располагаться не в барбетных установках со сравнительно легким броневым прикрытием, а во вращающихся башнях, – как на строившихся эскадренных броненосцах типа «Полтава» и броненосцах береговой обороны типа «Адмирал Ушаков». Это, безусловно, резко увеличивало боевой потенциал новых кораблей по сравнению с «Рюриком», «Россией» и «Громобоем».

В связи с появлением скорострельной артиллерии среднего калибра и взрывчатых веществ большой разрушительной силы требовалось также изменить систему бронирования. Броневая палуба поверх броневого пояса дополнялась броневой карапасной палубой, спускавшейся к нижним кромкам пояса. С целью увеличения дальности плавания предполагалось для экономического хода использовать третью (среднюю) машину.

В ноябре 1894 года эскизный проект был обсужден на расширенном собрании адмиралов и командиров. Облегченный 254-мм калибр артиллерии, исходя из крейсерского назначения корабля, признали правильным. Одобрили и конструкцию корпуса со спардеком (или удлиненным полубаком), которая в отличие от гладкопалубного английского прототипа уменьшала заливаемость носовой башни в свежую погоду.

В середине января 1895 года адмирал Н.М. Чихачев поручил Балтийскому заводу разработать уже рабочий проект тяжелого броненосного крейсера с максимальной для выбранного вооружения и бронирования дальностью плавания и скоростью хода не менее 18 узлов. Проект был разработан в нескольких вариантах, в результате выбор английских облегченных броненосцев за прототип был отставлен. Проектируемые корабли превосходили английские практически по всем показателям и больше походили на французский новейший броненосец типа «Шарлемань».

В окончательном варианте эти корабли именовались «трехвинтовыми стальными броненосными крейсерами в 12 674 т».

По инициативе генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича в 1898 г. изучался вопрос о возможности замены 254-мм орудий на 305-мм при сохранении тех же сроков постройки. Увы, справиться с поставленной задачей отечественные заводы были не в состоянии. Поэтому главный калибр остался 10-дюймовым.

Первые два корабля серии – «Пересвет» и «Ослябя» – были заложены в один и тот же день 9 ноября 1895 г., последний – «Победа» – 9 февраля 1899 г., хотя фактически постройка «Победы» началась раньше официальной закладки и велась уже с 18 мая 1898 г.

Еще не вступив в строй, «Пересветы», строительство которых шло практически параллельно с океанскими броненосными крейсерами («Рюрик», «Россия» и «Громобой»), чрезвычайно озаботили главного потенциального противника – англичан. Мы помним, что изначально для «Пересветов» за образец брался именно английский «облегченный» броненосец «Барфлер», но итоговый проект настолько превосходил «Барфлеры», что Англия лихорадочно заложила шесть броненосцев типа «Дункан» с увеличенной до 19 узлов скоростью и с ослабленным бронированием. Повторилась история с океанскими броненосными крейсерами – более внимательное ознакомление с конструкцией «Пересветов» привело англичан к выводу, что и со строительством «Дунканов» они явно поторопились. Оценив проект «Пересвета» как «неудовлетворительный, вооружение и защита слабые, а скорость не выдающаяся», они получили в состав своего флота шесть дорогостоящих в постройке и эксплуатации броненосцев, пригодных иметь дело только с «Пересветами». Даже для богатой Англии держать в строю столь специфические корабли было непозволительной роскошью. Впрочем, такой же вывод прозвучал относительно «Террибла» и «Пауэрфула». Выходит, развернувшаяся сто с лишним лет назад «холодная война» с гонкой военно-морских вооружений мало чем отличалась от подобного же занятия великих держав во второй половине ХХ века.

Любопытна эволюция взглядов на использование «Пересветов»: чем дальше продвигалась их постройка, тем больше руководство Морского ведомства привыкало к тому, что эти корабли – не крейсера, а полноценные эскадренные броненосцы. С уходом в отставку адмирала Н.М. Чихачева – крестного отца и апологета проекта – «крейсерский компонент» их назначения вообще стал забываться. Результат – все эти корабли погибли, не нанеся противнику существенного вреда, а «Пересвет» и «Победа» были подняты японцами и включены в состав своего флота.

А что же предполагалось делать, располагая такими кораблями, как перечисленная броненосная шестерка, если бы первоначальное их предназначение не было забыто благодаря шпиц-императорским «умственным паралитикам»?

Изменение политической обстановки в водах Тихого океана повлекло за собой изменение обстановки стратегической. Главным объектом операций крейсерских сил русского флота на Дальнем Востоке теперь стали не отдаленные океанские пути Британской империи, а борьба с новым, пока еще не успевшим окрепнуть на море, но быстро развивающимся флотом Японии. Крейсерам, предназначавшимся для борьбы на океанских просторах, теперь предстояло избирать объекты более близкие к берегам и базам нового противника, а следовательно, встречи с его боевыми кораблями делались при этом гораздо более вероятными.

Тем не менее Япония, будучи, как и Англия, островным государством, в еще более сильной степени зависит от морских торговых путей. Следовательно, крейсерская война ни в коем случае не должна отодвигаться на второй план, а, наоборот, разрабатываться в качестве основного плана с еще большим акцентом, чем против Англии.

Рассмотрение главных портов и торговых путей Японии с учетом их специализации, обстоятельно проделанное В.Е. Егорьевым, убедительно показывает исключительную уязвимость «стратегических артерий» японской экономики в условиях войны на коммуникациях, несопоставимую с британской.

(А ведь приведенные выше примеры более чем убедительно показывают, как сильно можно было повлиять на политику Англии даже не самими ударами по морским коммуникациям, а всего лишь угрозой таковых!).

В самом деле, 88–89 % всего японского экспорта и импорта проходили только через три порта – Иокогаму, Кобе и Осака, причем два последних находились так близко друг от друга (в одном заливе), что морской путь к ним вел один и тот же. Иокогама являлся «морскими воротами» Токио, поэтому блокада морского подхода к этому порту имела исключительное как экономическое, так и политическое значение. Все эти порты располагались на восточном, океанском побережье Японии, а остальные, на долю которых приходилось всего 11–12 % всего объема торговли, были разбросаны на большой площади и сильно уступали упомянутым по своей экономической значимости еще и с той точки зрения, что были гораздо хуже оборудованы. Следовательно, в случае переноса центра тяжести морской торговли в какой-либо иной порт, кроме трех океанских, Япония встала бы перед проблемой быстрого увеличения его пропускной способности, что в условиях войны было практически невозможно – достаточными для этого ресурсами она не располагала. Но ведь основной стратегический план Японии был связан с переброской войск на материк, т. е. все три главных порта в этом плане прямого участия принимать не могли. Порты западного побережья, главными из которых можно было считать Модзи и Нагасаки, сильно уступали восточным портам еще и по той причине, что здесь природные условия были существенно менее благоприятными для крупных перевозок – влияние холодного течения Ойя-Сио делало результаты транспортных операций малопредсказуемыми. Сам бог Нептун мешал японцам в осуществлении их агрессивных планов.

Влияние природных факторов в значительной мере снижало и значение весьма удобно расположенного в географическом плане порта Хакодате – в ключевом месте Сангарского пролива между Хонсю и Хоккайдо. Этот район настолько часто закрывался туманами, что японцы даже в самом благоприятном варианте пропускали через Хакодате не более 1,3 % грузопотоков. Кому охота постоянно лавировать в условиях нулевой видимости между рифами! Поэтому как торговый порт Хакодате имел куда меньшее значение, чем как порт военный (т. е. база для военных кораблей), а, следовательно, и объектом для крейсерских налетов не должен был являться.

Расположенный в удобной бухте Вакаса торговый порт Цуруга с «подпоркой» в виде военного порта Майдзуру представлял для наших возможных крейсерских операций наибольший интерес как ближайший торговый центр к Владивостоку и выходу к морю Сибирской магистрали. Но к моменту начала войны объем торговли через этот порт был еще весьма незначительным – Цуруга и Майдзуру начали строиться только в 1897 г. и набрать заметную мощность не успели.

В целом западные берега Японии, омываемые Японским морем, по сравнению с берегами Тихого океана, Внутреннего моря и острова Кюсю, принимали ничтожное участие во внешней торговле страны.

Итак, условия для крейсерской войны против Японии были близки к идеальным – все военные порты противника были сосредоточены на западном побережье, а торговые, без которых экономика никак не могла функционировать – на восточном. Чем японцы могли прикрыть свои главные коммуникации и как?

В процессе подготовки к войне японцы сделали основную ставку на броненосные крейсера типа «Асама», которых к 1902 г. было введено в строй 6 единиц. Эти крейсера строились в Англии и по английскому проекту. Пресловутый сэр Томас Брасси в своем ежегоднике не жалел слов для расхваливания новых кораблей:

«Японские «Асама» и однотипные с ним – превосходные корабли.Корпус их хорошо защищен… Нет ни одного крейсера в мире, так хорошо забронированного. Они обладают весьма могущественной артиллерией, хорошо расположенной».

Действительно, с точки зрения «ответа» на постройку «Рюрика», «России» и «Громобоя» японцы (вернее сказать, англичане за своих учеников японцев) на первый взгляд вряд ли могли лучше распорядиться представившимися возможностями. Шесть японских крейсеров («Асама», «Токива», «Ивате», «Идзумо», «Якумо», «Адзума»), почти одинаковые по своим тактико-техническим показателям, как будто имели над своими русскими соперниками ряд преимуществ, о которых мы уже вспоминали, разбирая обстоятельства сражения 1 августа. Именно: 1) гораздо лучшее бронирование, в частности защиту артиллерии; 2) расположение восьмидюймовых орудий попарно в башнях, что давало возможность сосредоточить на борт в два раза больше пушек этого калибра; 3) меньшее водоизмещение (9300–9700 т вместо 11–12 тысяч у русских крейсеров), а следовательно, меньшие размеры и меньшие поражаемые площади; 4) некоторое превосходство в скорости (примерно на узел против наших кораблей).

Перечисленные преимущества, по всей видимости, и давали основание сэру Брасси взахлеб восторгаться превосходством японских крейсеров над русскими, особенно учитывая то, что сами корабли были по сути английскими. Однако захлебываться своими соплями сэру спешить не следовало, поскольку все это имело значение в условиях эскадренного боя, причем в довольно спокойную погоду. Перед мысленным взором британских стратегов и их японских прилежных учеников продолжали торчать правильные кильватерные колонны!

Да и перечисленные достоинства применительно к практике войны оказались не слишком-то велики.

Головной корабль серии – крейсер «Асама» – как мы знаем, после каждой встречи с нашими кораблями становился на основательный ремонт. Это имело место и после встречи с «Варягом» 27 января, и после диалога с «Аскольдом» 28 июля, и – в особенности! – после Цусимы. Так что хорошее бронирование – это еще не гарантия того, что противник бросится бежать во все лопатки и не попытается проверить его качество «на вшивость».

Превосходство в скорости на узел в реальных условиях не очень-то ощутимо, что следует хотя бы из того, что эскадра Камимуры ни разу не смогла им воспользоваться. А старался-то Камимура изо всех сил! Высшим достижением в этом плане было потопление «Рюрика», но приписать это превосходству японцев в скорости было бы явно неразумно. Кстати, крейсера этого типа не могли выдерживать проектную скорость полного хода в течение длительного времени – это как раз и проявилось в том, что Камимура всякий раз, бросаясь вдогонку за нашими крейсерами, должен был отказываться от преследования. Особенно явственно это проявилось во втором цусимском походе наших крейсеров, где отрядом командовал адмирал Безобразов – эскадренный ход в 18 узлов смог держать даже устаревший «Рюрик», хотя и ценой героических усилий машинной команды, а хваленые «аглицкие» крейсера Камимуры этого сделать достаточно долго не смогли и отстали.

На этом «накололись» и сами англичане – достаточно вспомнить случай из практики адмирала Битти, когда он был еще капитаном 1-го ранга и командовал в 1904 г. новым броненосным крейсером «Суффолк». По-видимому, честолюбивый Дэвид Битти решил взять за основу поведения свою отчаянную решимость по части не просто выполнения распоряжений начальства, но такого выполнения, в результате которого оное начальство непременно должно испытать сначала изумление и восхищение, а затем угрызения совести оттого, что столь блестящий офицер еще не получил очередного повышения. Получив под командование новейший крейсер и зная непростой характер своего теперешнего начальника – командующего Средиземноморским флотом адмирала сэра Чарльза Бересфорда – Битти решил во что бы то ни стало сделать свой корабль лучшим во флоте и тем самым вновь отличиться, как он уже это с успехом проделал ранее в Африке и на Дальнем Востоке. Но на этот раз он чуть не загубил всю свою карьеру. Выполняя предписание адмирала срочно прибыть на Мальту, Битти, вопреки предупреждениям старшего механика, гнал свой крейсер полным ходом целые сутки. Из-за слишком долгой работы в форсированном режиме главная силовая установка корабля вышла из строя. В итоге вместо признания особых заслуг Битти едва не угодил под суд. По всей видимости, сыграли роль связи Битти – ведь среди его лучших друзей был наследник престола, будущий король Георг V, – и взыскания он не получил, но сей скандал был довольно долгое время предметом обсуждения в кают-компаниях флота. Любопытно, что посильное участие в ликвидации возникшей обструкции приняла и супруга Битти, леди Этель. Узнав об опасности, грозившей ее мужу, миледи воскликнула: «Как! Судить моего Дэвида? Мерзавцы! Да я им новый корабль куплю!».

Меньшее водоизмещение, снижающее процент попаданий опять же в условиях эскадренного боя, нельзя рассматривать как решающее преимущество – оно проявляется только при спокойной погоде. При достаточно заметном волнении корабль с большим водоизмещением является лучшей артиллерийской платформой, и противники меняются местами. Это показала как практика русско-японской войны, так и практика самих англичан – в несчастном для них сражении под Коронелем 1 ноября 1914 г. во время штормовой погоды броненосные крейсера «Гуд Хоуп» и «Монмут» ничего не смогли поделать против кораблей эскадры адмирала фон Шпее. Меткость стрельбы упала настолько, что бой превратился в расстрел – из 1654 человек экипажей английских крейсеров не спасся ни один, а немцы получили только 6 случайных попаданий, не причинивших им заметного вреда – всего двое раненых. Вместе со своими командами отправился на дно и командующий отрядом адмирал Кристофер Крэйдок, друг Битти и его соратник по войне в Китае.

Между прочим, корабли фон Шпее – «Шарнхорст» и «Гнейзенау» – по своим тактико-техническим данным были очень похожи на «Россию» и «Громобой», вплоть до количества труб и водоизмещения – 11 420 т. Их 210-миллиметровки оказались при большом волнении куда эффективнее английских девятидюймовок при хорошей мореходности и высокобортности. Мало того, что «Гуд Хоуп» палил из своих устаревших орудий главного калибра в белый свет, как в копеечку (это, конечно, в фигуральном смысле – немецкие корабли терялись на фоне берега, так что белого света как раз было маловато), но вдобавок из-за волнения его шестидюймовки – вот она, низкобортность! – вообще не могли вести огня.

Так что достопочтенный сэр Брасси, мягко говоря, недостаточно вдумчиво оценивал преимущества «англо-японских» крейсеров, поскольку даже в условиях обожаемого англичанами «правильного» эскадренного сражения они могут вылезти боком. Но и это не главное – при чуть ли не двойном преимуществе наших крейсеров в дальности плавания и отмеченных особенностях японских коммуникаций вероятность их встречи с противником была близка к нулю! Силы Соединенного флота Японии, включавшие 14 современных крейсеров (8 броненосных и 6 бронепалубных), было совершенно недостаточны для защиты своих океанских коммуникаций от наших крейсерских набегов. Передислокация броненосных крейсеров к восточному побережью вынудила бы Того «оголить» западные коммуникации, и тогда весьма любопытно было бы представить, чем он прикрывал бы перевозку войск на материк, если бы Камимура конвоировал океанские караваны.

Да и сама система конвоев (внедренная, кстати, только к концу Первой мировой англичанами при условии подавляющего численного перевеса над противником), если даже допустить, что Того предвосхитил бы тактическое решение, к которому его наставники пришли только десятилетие спустя (что ему было совершенно не свойственно), не могла гарантировать успешной защиты коммуникаций при столь незначительных крейсерских силах, какие были у японцев.

Таким образом, рассматривая восточное побережье Японии как главный театр военных действий, а западное и акваторию Желтого моря – как второстепенный, где основной задачей является препятствие перевозке войск противника на материк, можно отчетливо видеть, что разбиение наших тихоокеанских сил именно так, как предлагал Макаров – с перебазированием во Владивосток главных крейсерских сил и использованием их по прямому назначению – практически гарантирует завоевание господства на море без всякойэскадры Рожественского.

Итак, представляем себе, что в Порт-Артуре оставлены только «утюги» в количестве 5 броненосцев, составляющие главный артиллерийский отряд. Это, между прочим, внушительная сила – 20 двенадцатидюймовок, против которых способна выступить броненосная эскадра Того только в полном составе. При них действует отряд крейсеров в составе тихоходных «богинь» – «Дианы», «Паллады» и «Авроры» вместе с «Дмитрием Донским» и ближних разведчиков – быстроходных крейсеров «Новик», «Боярин» и «Алмаз». Крейсера 1-го ранга при необходимости могут очень даже неплохо угостить своими шестидюймовками любого неразумно приблизившегося противника – вплоть до всяких «Асам» и «Токив», не говоря уже о легких крейсерах. Быстроходные крейсера 2-го ранга могут нести постоянную дозорную службу и прикрывать выходы малых кораблей (а в Артуре их очень даже подходящее число – 27 миноносцев различных классов, 7 канонерок, 2 минзага и целый ряд вспомогательных судов).

Какими силами Того блокирует Порт-Артур? Если представить, что броненосные крейсера уйдут на защиту коммуникаций, то это 6 броненосцев, до 10 легких крейсеров, старые калоши «Чин-Иен» с «Мацусимой», 10 канонерок и до 50 миноносцев. Реально и легкие крейсера должны будут постоянно «дергаться» на защиту коммуникаций, поэтому в полном составе они никогда участвовать в операциях не будут. Тем самым блокада Порт-Артура при сопоставимых силах явно становится фиктивной. В самом деле, ослабить блокирующие силы Того не может себе позволить, поскольку выход в море пяти наших броненосцев в сопровождении крейсеров и миноносцев чреват генеральным сражением с непредсказуемым исходом. Постоянно же торчать вблизи Порт- Артура всем японским броненосцам при условии угрозы переброскам войск на материк со стороны Владивостока, причем угрозы неотразимой – вообще смысла нет. Ведь основная стратегическая задача, поставленная перед Того – обеспечение переброски войск и уничтожение русского флота по частям – при таком положении дел не решается!

То есть: Порт-Артур из ловушки для нашей 1-й Тихоокеанской эскадры превращается в ловушку для главных сил Того – и уйти от Артура нельзя, и не уйти тоже нельзя.

А что же происходит на главном театре военных действий, где действуют наши крейсерские силы?

Они состоят из следующих боевых отрядов:

1) тяжелые броненосные крейсера – «Пересвет», «Победа», «Ослябя»;

2) океанские броненосные крейсера – «Рюрик», «Россия», «Громобой»;

3) дальние разведчики – крейсера 1-го ранга «Аскольд», «Варяг», «Богатырь» и присоединенный к ним броненосный «Баян», который по скоростным качествам почти соответствует им, а по огневой мощи превосходит. Башенные восьмидюймовки позволяют ему принимать бой против любого из броненосных крейсеров противника (если надо, «Баян» может служить стратегическим прикрытием любой дальней крейсерской операции, так как дальность плавания у него не уступает бронепалубным собратьям);

4) вспомогательные крейсера – вооруженные пароходы, способные весьма успешно действовать на незащищенных коммуникациях («Лена», «Рион», «Днепр», «Ангара»;

5) миноносцы – как постоянно базирующиеся на Владивосток, так и вновь прибывшие по железной дороге и собранные на месте, в количестве до 40 единиц.

Не составляет труда видеть, что сформированные таким образом три первых боевых отряда настолько превосходят силы Камимуры, что в прямом эскадренном столкновении у японцев нет никаких шансов на успех. Одних десятидюймовок у нас в бортовом залпе аж 12 штук против одной, имеющейся на крейсере «Касуга». Но наши десятидюймовки не просто задавят противника числом – они обладают в крейсерской войне (а не в перестрелке броненосцев, как это кажется всяким Вихровым) действительно уникальной дальнобойностью и другими уникальными особенностями, как-то: орудия «Победы», стреляя на 88 кабельтовых, обладали повышенной скорострельностью и улучшенной прочностью, к которой следует добавить еще и усовершенствованную систему подачи снарядов к башням. Дальнобойность орудий «Пересвета» была еще выше (95 кабельтовых), а «Осляби» – и вообще 115 кабельтовых. Если бы любой из крейсеров противника попал под сосредоточенный огонь трех «Пересветов», то был бы уничтожен на дистанциях, не позволяющих ему самому «дострелить» до нас хотя бы разок. Эффективность огня «Пересвета» довелось почувствовать на себе «Ниссину» во время боя 28 июля, в ходе которого «Ниссин» после нескольких попаданий оказался на грани полного выхода из строя. Скорость же хода нашего «тяжелого» крейсерского отряда (18 узлов) практически не уступала ни нашим океанским крейсерам типа «Россия», ни японским. Дальность, правда, была несколько меньше – до 5000 миль. Но мы уже отмечали, что и такой дальности в условиях войны против Японии, а не Англии, было более чем достаточно.

Мораль – Камимуре было бы совершенно не под силу тягаться с нашими крейсерами, и если он даже в бою 1 августа против только трех крейсеров стянул к себе все возможные подкрепления, то здесь ему постоянно требовался бы отряд адмирала Дева, состоящий из четырех новейших бронепалубных крейсеров («Касаги», «Читосе», «Такасаго», «Иосино»). Этот отряд мог бы обеспечить примерное равенство с нашими крейсерами в весе бортового залпа, но не в главном калибре и дальнобойности. А блокада Порт-Артура при этом стала бы совсем «дырявой»!

Следовательно, соотношение крейсерских сил вполне позволяло бы нам вести постоянные наступательные операции, а Камимуре и Дева – по возможности избегать встреч. Вопрос о «ловле» наших крейсеров, постоянно стоявший перед Камимурой как главная тактическая задача, вообще снимается.

О какой массовой переброске войск в таком раскладе вообще можно было бы говорить? Разгром коммуникаций противника между западным побережьем Японии и материком можно было бы осуществить силами одних только вспомогательных крейсеров!

Практика войны показала, что тактическое мастерство японских флотоводцев уступает нашему. Сражения 28 июля и особенно 1 августа показали, что противник не умеет толком использовать свое преимущество, по крайней мере до тех пор, пока оно не становится подавляющим. Иессен в бою 1 августа показал себя более искусным флотоводцем, чем три японских адмирала, вместе взятых. А если представить себе, что он командовал бы отрядом, не уступающим по силам японскому? Да, Макаров знал, кого куда назначать…

Представляем себе возражения против плана крейсерской войны, связанные с тем, что Владивосток как база был не готов к началу войны, и содержание в нем мощной эскадры, на которую возлагались бы главные задачи, было большим вопросом.

Да, плачевное состояние Владивостокского порта к началу войны сомнению не подлежит. Однако является ли подобная ситуация чем-то из ряда вон выходящим? Если бы очередное «Особое совещание» прислушалось бы к советам Макарова и решило переместить «центр тяжести» дальневосточной стратегии во Владивосток, то это означало бы соответствующее перераспределение ресурсов, и трудности базирования удалось бы существенно ослабить. Если бы… Если бы только не «умственные паралитики»!

Обращаясь снова к В.Е. Егорьеву, рассмотрим одно из самых типовых затруднений того времени, присущее военно-морской базе – проблему снабжения флота углем.

Даже те урезанные крейсерские операции, которые проводились силами Владивостокского отряда, требовали значительного расхода угля. К сожалению, для нормальной работы корабельных машин необходим был импортный уголь (кардиф, выражаясь на привычном для тех времен языке). К началу войны во Владивостоке имелось 57 тысяч тонн кардифа и 8,6 тысячи тонн мягкого угля. Местный уголь не был признан годным для военных судов, а заграничный приходилось доставлять морем. Для каждого полноценного выхода три крейсера нуждались в пяти тысячах тонн кардифа. Добавляя еще расход на стоянке под парами, на кратковременные выходы вблизи базы, на миноносцы и вспомогательные суда, нельзя не согласиться с тем, что 57 тысяч тонн – это весьма ограниченный запас. К началу июня (т. е. к моменту приближения кульминации крейсерских операций) запас кардифа снизился до 40 тысяч тонн. Командование Тихоокеанского флота и крейсерского отряда приняло ряд мер для экономии угля, в частности, попыток хотя бы частично заменить кардиф местным (сучанским, сахалинским).

Рассчитывать на регулярный подвоз угля морем из-за границы, учитывая сложившуюся с начала войны обстановку, не приходилось. Однако одиночные угольщики время от времени во Владивосток все же прорывались. Приносили добычу угля и сами крейсерские операции – так, во время Цусимских походов был захвачен английский пароход «Аллантон» с грузом около 7000 тонн первоклассного кардифа. Этого с запасом хватило бы на полноценный поход всего отряда крейсеров вокруг Японии. Имел место и подвоз угля по железной дороге. В результате за время войны запасы угля на складах порта возросли, и к декабрю 1904 г. составляли 110 000 тонн только импортного угля. Если добавить к этому еще и 22 000 тонн отечественных углей, то можно утверждать, что проблема снабжения топливом не только трех крейсеров, но и втрое большего отряда кораблей была успешно решена. И это – при условии, что Владивосток вплоть до падения Порт-Артура рассматривался как второстепенная база, т. е. не подлежащая внеочередному обеспечению.

Еще задолго до войны, приняв на себя фактическое командование флотом, С. О. Макаров писал о необеспеченности русского флота своими ресурсами в то время, когда под самым Владивостоком были известны почти нетронутые залежи угля. Лучшие угольные месторождения Приморья – сучанские, разведки которых произведены были еще в девяностых годах, только с 1907 г. начали правильно разрабатываться. Лишь через два года после войны сучанские копи были соединены узкоколейной железной дорогой с Владивостоком. А между тем многие пласты сучанских месторождений давали уголь, ничем не уступающий пресловутому кардифу. Вполне заменяли кардиф и сахалинские месторождения (близ Александровска), но условия добычи – руками каторжников – не позволяли развернуть выработку в надлежащих размерах.

В.Е. Егорьев обращает внимание на полное отсутствие в начале войны каких бы то ни было угольных складов для снабжения русских кораблей на побережье Приморья вне Владивостока. Общеизвестно, какие значительные физико-географические удобства представляет побережье Японского моря для выбора обеспеченных якорных стоянок: исключительно изрезанное глубоководными заливами и бухтами побережье залива Петра Великого, ряд бухт на северо-восток от залива Америка, как, например, бухта Преображения, заливы Владимира и Ольги, залив Советская (в то время Императорская) гавань и, наконец, залив Де-Кастри. Все эти якорные стоянки могли явиться местами создания хотя бы небольших «на всякий крайний случай» топливных станций.

Владивостокскому отряду при его возвращении почти из каждого крейсерства приходилось считаться с вероятностью встречи с противником на обратном пути к Владивостоку. Крейсера обычно имели при этом сильно израсходованные запасы топлива. Мы помним, что исключительно удачный по всем показателям, особенно политическим, Тихоокеанский поход «России», «Громобоя» и «Рюрика» пришлось прервать раньше времени именно из-за недостатка угля. А если бы в заранее определенных точках (где-нибудь в упомянутых бухтах) имелись заготовленные запасы? Правда, эти бухты были не защищены от нападения противника, почти не населены и не имели дорожной связи с остальными частями Приморья по суше. Но слабость населенности и отсутствие связи имели и положительные стороны.

Владивосток, расположенный совсем близко от корейской и маньчжурской границ, отнюдь не был защищен от японской разведывательной агентуры. Выражаясь точнее, он был просто наводнен шпионами всех мастей и калибров. В этом отношении более далекие бухты Приморья, отделенные от внешнего мира почти непроходимым лесистым и диким хребтом Сихотэ-Алинь, в значительной степени могли гарантировать до поры до времени тайну и безопасность вспомогательных угольных складов. В позднейший период войны в заливе св. Ольги был создан такой «потайной» склад, никогда не подвергавшийся нападению японских кораблей и сыгравший весьма заметную роль в увеличении радиуса действия малых миноносцев.

Таким образом, даже в условиях «самообеспечения» Владивосток вполне мог обслуживать крейсерский отряд, несмотря на полное безразличие «из-под шпица».

Да это и практически подтверждалось неоднократно – в 1903 г. во Владивостоке длительное время стояла вся тихоокеанская армада с целью постановки в док броненосцев на профилактику и текущий ремонт, а эскадра Рожественского стремилась через три океана не куда-нибудь, а именно во Владивосток. 28 июля 1904 г. артурская эскадра прорывалась тоже во Владивосток. Но все это вроде бы получалось вынужденно, «за неимением лучшего». Посему и позднейшие оценки усиленно отдают пессимизмом – дескать, ну что бы изменилось от прорыва Витгефта или даже Рожественского во Владивосток? Ведь Владивосток как военная база вообще никуда не годился по сравнению с Порт-Артуром – укреплений и серьезных береговых батарей нет, заминировать подходы трудно, город уязвим для бомбардировок с рейда, что показала февральская операция Камимуры. Ремонтная база крайне слабая, опять же хуже, чем в Артуре – вон «Богатырь» всю войну проторчал в доке, а что, если пришлось бы ремонтировать несколько кораблей сразу? К тому же присутствие главных сил во Владивостоке обязательно привлекло бы к нему особое внимание японцев, которые только потому и не предпринимали серьезных операций по захвату Владивостока, что там не было ради чего стараться… Не надейтесь, в общем, на чудо, шансов на победу все равно не было.

Чушь!

Если бы «под шпицем» хоть немного шевелили мозгами и не забыли в самый неподходящий для подобного «забвения» момент о доктрине крейсерской войны, то Владивосток вполне мог бы служить полноценной базой для мощной эскадры, состав которой мы уже представляли в виде трех боевых отрядов крейсеров. Потому-то он и не имел необходимых средств для содержания сильной эскадры, что половинчатые решения «особых совещаний» этих средств ему не предоставляли. А ведь еще в 1895 г. Макаров предлагал построить ни много ни мало 33 (!) быстроходных крейсера именно для крупномасштабной крейсерской войны. Ладно, не построили. Но ведь три указанных крейсерских отряда вполне можно было держать во Владивостоке, для этого было бы достаточно и одного «особого совещания» – только не с половинчатыми решениями! Даже при полном отсутствии планов перехода на Дальний Восток эскадры Рожественского постоянное присутствие этих сил в Японском море, вне всяких сомнений, умерило бы аппетиты японского командования и, по меньшей мере, заставило бы японцев либо искать средства для закупки или заказа новых кораблей, либо измышлять какие-то новые политические каверзы. Но это означало бы выигрыш времени для нас – а, значит, возможность нормальной достройки и введения в строй уже заложенных кораблей, возможность перевода на Дальний Восток кораблей Черноморского флота и прочих дополнительных возможностей доказательства нашего практически неограниченного стратегического превосходства.

Под стратегическим прикрытием такого мощного отряда пара крейсеров могла бы выходить океан на постоянное крейсерство у восточных берегов Японии, демонстративно обозначая свое присутствие вблизи самых оживленных торговых путей, ведущих в главные порты противника. Начиная с лета 1903 г., это могли быть, например, «Баян» с «Аскольдом», сменяемые раз в месяц «Богатырем» с «Варягом». В это же время в Шанхае, Циндао, Чемульпо, Гензане и т. п. – наиболее оживленных портах региона под видом стационеров могли находиться канонерки или клиперы, которые с началом войны играли бы роль «рейдеров ближнего действия». Пример такого «малого рейдерства» показал «Маньчжур» на Камчатке весной 1903 г., захватив пиратскую японскую шхуну и ликвидировав браконьерский лов рыбы в камчатских реках.

Главный же и сокрушительный удар Японии наносили бы вспомогательные крейсера – мирные корабли в мирное время и военные с началом войны. Им надлежало перерезать основные торговые пути Японии в Тихом океане, причем задача облегчалась не только большой дальностью плавания этих огромных пароходов, но и их высокой скоростью. Ловить же эти рейдеры, как мы увидели, японцам было бы практически нечем – броненосные силы привязаны к Порт-Артуру, а крейсерские – постоянно пребывают под угрозой разгромного столкновения с нашим стратегическим прикрытием.

Вряд ли противник выдержал бы пребывание в подобных тисках достаточно долго. Ведь даже три похода Владивостокского отряда – и те в июле 1904 г. поставили Японию на грань предложения о заключении перемирия. Зная об основном принципе японской тактики – идти на боевые столкновения только при гарантированном превосходстве в силах – можно утверждать, что альтернатива для японцев была весьма щекотливой: или срыв войсковых перевозок, или развал экономики.

И дело здесь вовсе не в том, что интенсивность океанских перевозок через проливы, ведущие во Внутреннее море, была слишком велика, а потому возможностей наших вспомогательных крейсеров не могло хватить для существенного подрыва морского снабжения Японии.

Как будто основу доктрины крейсерской войны составляло количество потопленных транспортов! Вспомним: чтобы заставить Англию пойти на уступки, не понадобилось топить ни одного корабля, достаточно было создать угрозу такого потопления, чтобы «деловой истэблишмент» начал истерически давить на политиков и военных с требованиями уступок России. Чтобы деловой мир Запада, снабжающий Японию в рамках «дружественного нейтралитета» или тем паче союза (Англия), снова забился в истерике, достаточно было всего трех походов Владивостокского отряда, в особенности – Тихоокеанского, с выходом в район Токио.

Всякие заявления о том, что месячный перерыв в морских перевозках закончился «сам собой», из-за включения «рыночных механизмов» (дескать, отказ одних пароходных компаний от перевозок привел к активизации других), есть не что иное, как та же «нейролингвистика», что и кудахтанье о виттевском Транссибе. Крейсера Иессена встретили относительно мало транспортных судов не потому, что вдоль океанского побережья Японии не было перевозок, а потому, что им не удалось проскочить Сангарский пролив скрытно – все суда получили приказ укрыться в портах. Прогулочные пароходики были выведены в море специально – для того, чтобы в случае их потопления поднять дикий визг о нарушении русскими международных конвенций.

Логика проста и примитивна – та же, что у стервозной бабы, пролезающей в переполненный автобус и толкающей впереди себя ребенка, хотя ее собственные телеса гораздо более приспособлены для силовых воздействий. То, что дитя могут раздавить, для нее вещь второстепенная. Главное – под прикрытием воплей «Пропустите ребенка-то!» протащить свои интересы. Так и здесь – навстречу нашим крейсерам выпихивались «морские трамвайчики», переполненные японками с япончатами, с музыкой и всякой икэбаной, как будто никто и не догадывался, что идет война. А в это время пароходы со стратегическими грузами отстаивались в портах! Причем они делали это настолько старательно, что даже «Новик», целую неделю шедший вдоль восточного побережья Японии, почти никого не встретил. А ведь после похода крейсеров Иессена прошел уже месяц, и ситуация на море существенно изменилась. Но – мало ли что, давайте-ка, джентльмены, подождем еще, а заодно и попытаемся за фрахт содрать побольше.

Так что возобновление перевозок было связано вовсе не с «рыночными механизмами», а с происшедшими сражениями 28 июля и 1 августа, после которых крейсерские операции прекратились.

Мировая военно-морская историография больше всего садо-мазохистской болтовни посвятила Цусиме, но наибольший практический опыт был извлечен именно из крейсерских операций. В обеих мировых войнах крейсерская война была взята за основу Германией, и не вина фон Тирпица, что военно-морская мощь Германии была сокрушена в 1918–1919 гг. еще более катастрофично, чем разгром нашего флота в войне с Японией. Германские крейсера причинили огромный ущерб судоходству союзников, но у них были свои «шпиц-императорские» умственные паралитики, сначала во главе с кайзером, а потом – с фюрером. Сама же доктрина крейсерской войны – неважно, надводной или подводной – была в полной мере позаимствована у нас. Точнее, у адмирала Макарова.

Таким образом, стратегическое положение Японии при условии реализации планов С.О. Макарова представляется весьма и весьма плачевным. Заметим, что в этих планах принципиально важную роль играет своевременный приход на Дальний Восток отряда Вирениуса, а вовсе не армады Рожественского.

Так что же, поход 2-й Тихоокеанской эскадры и вообще не имел никакого смысла?

Имел. Но совсем не такой, какой придавали ему «умственные паралитики» и их сегодняшние последователи вроде Вихрова и К°.

При условии зажатия противника в тиски крейсерской войны и создания «патовой» ситуации в Желтом море, где Порт-Артур становился ловушкой не для нашей эскадры, а для броненосцев Того, поход 2-й эскадры превращался для Японии в «дамоклов меч». Перерезав сообщение с материком с запада и торговые пути с востока, мы могли совершенно спокойно вести 2-ю эскадру в Тихий океан хоть целый год, зная, что за это время растают не наши оборонительные ресурсы в Порт-Артуре, а экономические ресурсы противника.

К тому же не имело никакого смысла собирать вместе гигантскую разношерстную армаду, небоеспособную и неповоротливую, если можно было ограничиться только пятеркой новейших броненосцев в сопровождении быстроходного крейсерского отряда и лучших миноносцев. Возможная потеря нескольких кораблей в ходе крейсерских операций и схваток у Порт-Артура в этом случае никак не выглядела бы катастрофической – противник неминуемо понес бы не меньшие потери, а сознание приближения новой эскадры в составе пяти броненосцев типа «Бородино», крейсеров «Олег», «Светлана», «Жемчуг», «Изумруд», 11 эскадренных миноносцев и по меньшей мере пяти вспомогательных крейсеров поставило бы японцев перед неразрешимыми проблемами.

Помешать прорыву такой эскадры, численно гораздо меньшей, чем нелепая реальная армада, но состоящей только из новых кораблей с однородными тактико-техническими данными, лишенные всех тактических преимуществ корабли Того не смогли бы ни в каком случае. Вся инициатива снова была бы на нашей стороне – и можно выбирать: то ли поворачивать в Артур, полностью овладевая Желтым морем, то ли держать курс на Владивосток – и тогда становится реальной блокада западного побережья Японии уже не в экономическом, а в военном смысле.

Если в случае «привязки» главных сил Того к Порт-Артуру наш основной мотив – это постоянное навязывание японцам решительного сражения всеми силами, то в случае приближения 2-й эскадры главный мотив – это не навязывание генерального сражения, а угроза создания подавляющего преимущества.

И – никакой Цусимы!

При таком условии главной задачей Того станет не разгромить противника по частям, как ему приказывалось при начале боевых действий, а избежать разгрома самому.

И – никаких перспектив!

Тем более печальным представляется реальный исход войны, ставшей для России, как горько сетуют авторы статьи «Мечты о прошлом» А. Литвинов и И. Маслов, войной нереализованных возможностей.

Ушел в историю двадцатый век. Человечеству он принес такие гигантские потрясения, по сравнению с которыми русско-японская война – мелкий эпизод. Россия была настолько активным участником всех этих катаклизмов, что, без всяких преувеличений, можно назвать ее сердцем мира. Но шрам на русском сердце, оставленный в 1904–1905 гг., не рассосался.

Оказавшись союзником России в годы Первой мировой, Япония предприняла несколько лицемерных реверансов в виде возвращения (разумеется, не бесплатно) нескольких кораблей, поднятых после войны и введенных в состав флота микадо. Это не оказало заметного влияния на боеспособность нашего флота – на дворе была уже другая война, в которой устаревшие корабли не могли играть существенной роли. Истинное же лицо японский империализм продемонстрировал после Октябрьской революции, оккупировав значительную часть Сибири и Дальнего Востока. Владивосток был освобожден только в 1922 г., и японцы, несмотря на все чинимые ими зверства, убрались восвояси, поскольку почувствовали, что война против народа не выигрывается. Это вам не Портсмут!

Однако итоги Портсмута продолжали действовать – половина Сахалина и Курилы оставались принадлежностью Японии. До 1925 года под японской оккупацией находился и Северный Сахалин. Установление нами дипломатических отношений с рядом «великих держав» к 1925 г. и изоляция Японии в связи с разрывом союзного договора с Англией заставило самураев со скрежетом зубовным очистить Северный Сахалин, но напряженность от этого только возросла.

Продолжая строить свою политику под лозунгом «Хакко Итио!» – «Весь мир под японской крышей», – японцы превратили все отношения с Советским Союзом между двумя мировыми войнами в бесконечную цепь провокаций. Любые напоминания с нашей стороны о договорных обязательствах встречали презрительное: «Война перечеркивает все договора. Вы потерпели поражение, и давайте исходить из сложившейся на сегодняшний день обстановки».

А обстановка была такова, что Корея и Маньчжурия, превратившиеся в колонию Японии под названием «Маньчжоу-Го», представляли собой постоянный плацдарм для возможного броска японцев в наше Приморье. Располагая мощным флотом, японцы в любой момент могли обеспечить надежное прикрытие с моря крупным десантным операциям, по сравнению с которыми переброска войск на материк во время русско-японской войны – детские шалости. Аппетиты японцев простирались не только на Приморье и Камчатку, но и на всю Сибирь до Урала. Западнее же Урала нашу территорию намеревалась «освоить» союзница Японии – гитлеровская Германия.

В исторических справочниках началом Второй мировой считается 1 сентября 1939 г. – день нападения Германии на Польшу.

При этом совершенно незаслуженно опускается более ранняя дата – 7 июля 1937 г. – нападение Японии на Китай.

Нападение было организовано в типично японском стиле – в виде грубой провокации, без всякого объявления войны, причем все это происходило как продолжение перманентной агрессии Японии по отношению к Китаю в течение всех 20-х и 30-х годов. Но в данном случае имело место крупномасштабное столкновение регулярных войск, которое никак нельзя было назвать просто «инцидентом» – объектами ожесточенных атак японцев явились Тяньцзинь и Пекин.

Основная тяжесть удара пришлась на 29-ю гоминьдановскую армию, которой командовал генерал Сун Чжэ-юань. Понеся большие потери, 29-я армия оставила Тяньцзинь и Пекин. Выйдя на оперативный простор, японцы повели наступление как в южном направлении – вдоль железнодорожных линий на Нанкин и Ухань, так и на севере – на железнодорожный узел Датун.

Стратегический план японского руководства, проводимый в жизнь, вырисовывался достаточно отчетливо – захват провинций Хэбэй, Шаньси и Шаньдун и создание там марионеточного государства наподобие пресловутого Маньчжоу-го. Если бы это удалось, «милые самурайчики» получили бы великолепную возможность для развития дальнейшей экспансии – завоевания советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики с последующим отторжением от СССР всей Восточной Сибири.

Легко заметить при этом, что мощные военно-морские силы Японии в упомянутом «северном варианте» участвовали минимально. Поэтому оставалась угроза реализации «южного варианта» – используя в качестве отправной точки Шанхай (так же, как хорошо знакомый еще с 1900 года путь на Пекин через Тяньцзинь), двинуться от побережья вдоль Янцзы навстречу группировке, уже ведущей наступление на Нанкин и Ухань с севера, от Пекина. Для этого японский флот уже заблокировал все южные китайские порты.

Правительство СССР заключило с гоминьдановским правительством договор о ненападении и предоставило ему материальную и техническую помощь. Были оборудованы перевалочные базы в Урумчи, Хами и Ланьчжоу. Самолеты доставляли снаряжение в Шэньси и Сычуань, откуда оно перебрасывалось на фронт. Позднее была построена железная дорога, проходившая по древнему караванному пути через Синьцзян. В перебросках участвовали сотни советских летчиков, тысячи водителей автомашин и железнодорожников. Но этим помощь Китаю не ограничивалась.

Для возможного броска на советский Дальний Восток японцами в Маньчжурии была сосредоточена отборная Квантунская армия, уже в начале войны насчитывавшая около полумиллиона человек и не участвовавшая в боях. Ей противостояла советская Дальневосточная армия, сосредоточенная в Приамурье и образовывавшая заслон на пути в Приморье. Слова песни отражают сложившуюся ситуацию очень точно:

Наличие нашей Дальневосточной армии сковывало Квантунскую армию, лишенную свободы маневра – а вдруг русские не ограничатся договором о материальной помощи и ударят в тыл? Реализация обоих вариантов – и «северного», и «южного» явно затягивалась, что крайне раздражало самурайских стратегов.

По-видимому, ориентируясь на память о 1904 годе, они попытались проверить надежность нашего дальневосточного заслона – в 1938 г. была устроена крупная провокация у озера Хасан, где японская ударная группировка перешла советско-корейскую границу и устремилась на высоты Заозерная и Безымянная.

Между прочим, события вокруг озера Хасан незаслуженно скупо освещаются в исторических справочниках. А ведь взгляд на карту однозначно говорит – если бы японцам удалось закрепиться в районе Хасана, то они получили бы идеальный плацдарм для удара по нашему Приморью. С этого плацдарма ничего не стоило отрезать Владивосток – главную и единственную на тот момент базу Тихоокеанского флота СССР (в хорошую погоду пригороды Владивостока просматриваются в бинокль с Заозерной и Безымянной), а также при поддержке с моря развить веерообразное наступление в направлении на Спасск, Хабаровск, Совгавань.

Само собой, агрессивные намерения японцев, с одной стороны, были продолжением «эры Мэйдзи», с другой – связаны с возникшими новыми политическими и экономическими проблемами.

Особенности японской экономики не позволяли рассчитывать на затяжную войну. Только внутриполитическая ситуация в России в 1905 г. позволила Японии выйти из войны победительницей – к тому же при активной поддержке Англии и США. Но самураи не забыли того ужаса, который они испытывали при виде сосредоточения миллионной российской армии на маньчжурских границах и явном надрыве собственной экономики уже к весне 1905 года.

Кроме того, они очень хорошо понимали, что союзнички вроде англичан и американцев будут их поддерживать только до тех пор, пока сами будут видеть выгоду от общения с Японией. В этом их убедил как 1905 год, когда практически незащищенная Камчатка не досталась японцам главным образом потому, что на нее точили зубы сами американцы, так и 1922 год, когда англичане после Вашингтонской конференции разорвали союз с Японией, потому что видели в слишком уж усилившемся японском флоте угрозу своим интересам в Тихом и Индийском океанах. Старинное английское правило – иметь союзником только заведомо слабейшего партнера – сработало и здесь.

Ослабление Японии в результате решений Вашингтонской конференции и возникшая внешнеполитическая изоляция побудили японское правительство возобновить переговоры с СССР. В январе 1925 г. они завершились подписанием «Конвенции об основных принципах взаимоотношений». Между СССР и Японией устанавливались дипломатические и консульские отношения. Японское правительство обязалось полностью вывести войска с северного Сахалина к 15 мая 1925 г. Со своей стороны, правительство СССР заявило о готовности предоставить японским подданным концессии на эксплуатацию минеральных, лесных и других естественных богатств.

Но политика политикой, а экономика экономикой – потребности Японии более чем наполовину удовлетворялись за счет импорта из США и Англии. Чтобы получить независимый от этих сомнительных «друзей» доступ к источникам сырья и энергоресурсов, требовалась новая военная экспансия. Развязывать новую войну против СССР без их поддержки не очень-то хотелось. Как быть?

Закон империалистического «гадючника», ничем не отличающийся от законов бандитской шайки, предписывал – бей слабейшего. Кого? Лучшей «кандидатуры», чем Китай, не просматривалось.

Кроме того, позарез нужны были новые союзники – и, само собой, особые надежды возлагались на крепнущий в Европе фашизм. Рыбак рыбака видит издалека – и японская дипломатия что есть силы обхаживала немцев и итальянцев. Но до поры до времени необходимо было не нарываться на раздражение со стороны англичан и американцев – про импорт-то забывать нельзя!

Отсюда – громогласные заявления о «жесткой линии» в отношении Советского Союза, но первым делом – подготовка к «блицкригу» против Китая. Антисоветская пропаганда в Японии на протяжении всех 30-х годов доходила буквально до истерики. Каждому японцу вдалбливали в сознание и подсознание, что Советский Союз только и озабочен уничтожением территориальной целостности Японии, мечтает о ликвидации «божественного» государственного устройства, спит и видит, как бы сбить Японию с «императорского пути».

Во всем этом оголтелом идиотизме была здравая нота, отражавшая страх перед пересмотром итогов Портсмута. Чуяла кошка, чье мясо съела!

Секретные документы тех времен, всплывшие на послевоенном Токийском трибунале 1946 г. (аналоге Нюрнберга), убедительно доказывают всю омерзительность имперских амбиций Японии образца 30-х.

Юкио Касахара, японский атташе в Советском Союзе, в секретном докладе для генерального штаба весной 1931 года высказывался за войну с СССР и писал о ее целях следующее: «…мы должны продвинуться, по крайней мере, до озера Байкал… Если мы остановимся на линии озера Байкал, империя должна будет решиться и быть готовой рассматривать дальневосточные провинции, которые она захватит, как часть собственной территории империи»…

Не правда ли, скромненько, но со вкусом!

Двумя годами позже, в 1933 г., военный министр, ярый фашист генерал Араки заявил на совещании губернаторов префектур, что «Япония должна неизбежно столкнуться с Советским Союзом. Поэтому для Японии необходимо обеспечить себе путем военных захватов территории Приморья, Забайкалья и Сибири».

Мало не покажется!

Во время перекрестного допроса на Токийском трибунале Ю. Касахара пояснил, что в генеральном штабе «между начальниками отделов и отделений существовала договоренность о том, что подготовка к войне с Россией должна быть завершена к 1934 году».

Итак, к середине 30-х годов японцы были готовы «накрыть своей крышей» всю нашу территорию до Урала. Однако их не могли не смущать дружественные отношения СССР и Китая (пусть Китая гоминьдановского, ставшего после смерти Сунь Ят-сена в 1925 г. антикоммунистическим и проамериканским, но, тем не менее, охотно заключавшего договоры с СССР о дружбе и взаимопомощи), а тем более – СССР и Монголии, вставшей на путь социализма.

Конечно, можно было орать до посинения о «руке Москвы», насаждающей большевизм в Азии (кривые «руки Токио», насаждающие «божественное» рабство, ничем не отличающееся от расовых доктрин Гитлера и Муссолини, разумеется, не в счет), но лезть на СССР, имея в тылу Китай и на фланге Монголию, было бы «недостаточно осмотрительно».

Посему – бей слабейшего! И в 1937 г. Япония нападает на Китай, помня 1894 г. и 1931 г. и располагая теперь куда большими военными возможностями.

В целом военные действия в Китае разворачивались успешно для японцев – в октябре 1937 г. пал Шанхай, в декабре – Нанкин, и правительство Чан Кай-ши было вынуждено перебраться в Ухань. К концу 1937 г. потери гоминьдановских войск составили около 300 тыс. чел., причем число пленных было крайне незначительно – зная о зверствах противника, китайские солдаты сражались с исключительной самоотверженностью, несмотря на бездарность генералов и никудышное вооружение и техническое оснащение. Война превращалась в народную, японцы все сильнее вязли в партизанских действиях, несмотря на все свои преимущества.

Большие успехи японцев на начальном этапе, прежде всего связанные с тщательной подготовкой и использованием фактора внезапности (бандит всегда имеет преимущество первого удара над порядочным человеком), способствовали консолидации национально-освободительных сил Китая и даже объединению усилий заклятых врагов – гоминьдановского правительства и коммунистической оппозиции под руководством Мао Цзе-дуна. С одной стороны, Мао не уставал повторять: «Чан гай сы!» (Чан должен умереть!), с другой – согласовывал планы обороны важнейших рубежей, таких, например, как долина Янцзы, с правительственными войсками. При штаб-квартире Чан Кай-ши в Ухани действовало Центрально-Китайское бюро, представлявшее компартию. В него входили члены Политбюро ЦК КПК Ван Мин, Бо Гу и Чжоу Энь-лай. Численность войск Народно-революционных армий, контролируемых руководством КПК, к концу 1938 г. достигала 180 тыс. чел., хотя точный учет этих сил был крайне затруднен, учитывая в основном партизанский характер войны. В это время политический разброд в руководстве Гоминьдана привел к тому, что был потерян и Ухань, а правительство Чан Кай-ши перебралось в Чунцин. Туда же переехало и «Второе Политбюро» ЦК КПК. Почти одновременно японцы завладели Кантоном, последним крупным морским портом Южного Китая.

Можно констатировать, что успехи японцев на начальном этапе войны против Китая – к лету 1938 г. – явно склонили их к предпочтению «северного варианта», где развитие наступления не должно было привести к столкновению с англо-американскими интересами. А что до СССР – ну, так ведь к войне с русскими готовились давно и старательно, а после 1894 г. был и 1904 г., так почему бы после 1931 г. и 1937 г. не устроить развитие Портсмута при молчаливом одобрении англичан с американцами и восторгах немцев и итальянцев?

Зная о планах войны против СССР, детально разрабатывавшихся с 1928 г. (сразу после прихода к власти правительства Гиити Танака), наша дипломатия многократно предлагала, начиная с того же 1928 г., заключить пакт о ненападении.

Предложения неизменно отклонялись под самыми издевательскими предлогами – например, в 1928 г. ответ Танака был таков: «Для этого еще не пришло время. События должны развиваться постепенно. Не будем торопиться. Если сразу слишком высоко забраться, можно и упасть».

31 декабря 1931 г., воспользовавшись проездом через Москву министра иностранных дел Японии Иосидзава, НКИД снова предложил заключить советско-японский пакт о ненападении. При этом было заявлено, что СССР уже заключил пакты о ненападении и нейтралитете с Германией, Турцией, Афганистаном, парафировал пакт с Францией, что ведутся переговоры с Финляндией, Латвией, Эстонией и Румынией. «Мы будем связаны пактами со всеми соседями. Япония является единственным соседом СССР, который не заключил с ним пакта о ненападении и не ведет переговоров о таком пакте. Такое положение является ненормальным».

Переговоры о пакте длительное время вел полпред А.А. Трояновский. Представители японского правительства откровенно их затягивали, выдумывая идиотские предложения вроде «желательности заключения союза между Японией, СССР и Германией» или же «союза между Японией, СССР и Маньчжоу-Го». Наконец, спустя год (!), 13 декабря 1932 г. предложение о заключении пакта было опять отклонено под предлогом того, что Япония и СССР являются участниками многостороннего пакта Бриана-Келлога, и это делает якобы излишним заключение специального пакта о ненападении. Здесь же приводилось соображение о том, что «еще не созрел момент для заключения пакта о ненападении».

Явная противоречивость своих собственных заявлений нисколько не смущала японских дипломатов с их пресловутой «азиатской хитростью». Правда, в данном случае значительно точнее было бы выражение не «хитрость», а «подлость и издевательство».

Можно, конечно, делая мину глубокомысленного идиота, талдычить: «Восток – дело тонкое», как это обожают делать сегодняшние «нейролингвисты», но логика японцев становится очевидной в свете того, что пакт о ненападении был отклонен японским правительством на другой день после опубликования сообщения о восстановлении отношений между СССР и Китаем. Японская дипломатия рассматривала подобный поворот событий как свое крупное поражение. А то, что 18 сентября 1931 г. японские войска напали на Китай и оккупировали его северо-восточные провинции, разумеется, не в счет.

Материалы Токийского и Хабаровского процессов неопровержимо доказали: «как оккупация Маньчжурии, так и вторжение в Китай исходили из конечной стратегической цели Японии – войны против СССР».

В дальнейшем советское правительство неоднократно вновь поднимало вопрос заключения пакта о ненападении. Однако Япония, бесповоротно вставшая на путь агрессии, постоянно имея в виду будущую войну против Советского Союза, неизменно отклоняла эти предложения.

Дипломатия СССР вынуждена была проводить осторожную политику. Учитывая непрекращающиеся провокации на КВЖД и желая лишить японских империалистов всякого повода спровоцировать войну, советское правительство в июне 1933 г. предложило Японии приобрести эту дорогу. Переговоры по этому поводу затянулись почти на два года. Они проходили в очень сложной обстановке, с большими перерывами, с усилением провокаций на КВЖД – порчи путей, налетов и т. п. В отчете полпредства СССР в Токио японская политика характеризовалась следующим образом: «1933 год был одним из наиболее напряженных в советско-японских отношениях. Особенного напряжения эти отношения достигли осенью, когда японцы сделали попытку фактически захватить в свои руки КВЖД, и когда пропаганда войны с СССР со стороны японской военщины достигла наивысшего размера».

Война стояла на пороге советского Дальнего Востока, а достаточных сил для отражения возможной агрессии у нас тогда не было.

Советское правительство было вынуждено пойти на большие уступки, продав дорогу за цену намного ниже ее действительной стоимости ради сохранения мира на Дальнем Востоке. 23 марта 1935 г. было подписано соглашение о приобретении дороги властями Маньчжоу-Го (куклами, за спиной которых стояли японские кукловоды) за 140 млн. иен, или 56 млн. золотых рублей. Это было значительно меньше тех средств, которые в свое время были вложены русским правительством в строительство КВЖД (напомним, что затраты на строительство КВЖД и ЮМЖД в 1897–1903 гг. составили 375 млн. золотых рублей). Так что самурайчики получили исключительно важную во всех отношениях магистраль практически даром.

В феврале 1936 г. в Японии произошел военный переворот. И без того напряженные отношения между Японией и СССР еще более натянулись. В декабре 1936 г. нарком по иностранным делам СССР М.М. Литвинов в беседе с японским послом в Москве Мамору Сигэмицу отмечал, что ни на одной границе СССР нет такого беспокойства, как на советско-маньчжурской. Особо надо отметить, подчеркивал нарком, набеги на советские территории и упорный отказ Японии от заключения пакта о ненападении.

За два года (1936–1937) на границе СССР и оккупированной японцами Маньчжоу-Го было зафиксировано 231 нарушение, из них 35 крупных боевых столкновений. За 1938 год до событий на Хасане со стороны японской военщины было зафиксировано 40 случаев нарушения воздушного пространства СССР, совершено 124 нарушения на суше и 120 на море. За это время было спровоцировано 19 боевых столкновений. Пограничниками задержано 1754 (!!) агента японской разведки.

И вот такая-то обстановка оценивается теперешними «исследователями» как состояние агрессии не со стороны японцев, а со стороны СССР, как якобы «неизбежное для тоталитарного режима»!

Советское правительство даже в этой сумасшедшей обстановке старалось сохранить мир на дальневосточных границах. 4 апреля 1938 г. СССР (в который уже раз!) предложил Японии мирным путем разрешить все спорные вопросы. Предложение было проигнорировано. Японцам было не до того – они были заняты военными операциями против Китая. Но наше Приморье именно в этот момент представило для них такой лакомый кусок, который нельзя было пропустить – смотри выше.

В мае-июне 1938 г. милитаристские круги Японии развернули совсем уж запредельную пропагандистскую кампанию вокруг так называемых «спорных территорий» на границе Маньчжоу-Го с Приморьем. Нужен был только повод для вторжения на территорию СССР. А в обстановке непрекращающихся провокаций такой повод найти было весьма нетрудно.

7 мая группа вооруженных японцев, демонстративно подойдя к линии границы на 50–60 метров от высоты Заозерной, залегла фронтом на нашу сторону.

21 мая 13 японских солдат нарушили границу на участке заставы «Угольная» Посьетского отряда и укрылись за камнями. К месту нарушения двинулась группа пограничников во главе с начальником заставы лейтенантом Уваловым. В ходе перестрелки японцы отошли за кордон. После случившегося застава «Угольная» была усилена резервной заставой комендатуры.

13 июня 1938 года в Маньчжоу-Го перебежал комиссар государственной безопасности 3-го ранга начальник Дальневосточного краевого УНКВД Генрих Люшков. На основании его показаний японские аналитики пришли к выводу о значительном перевесе сил Красной Армии, что подтверждалось перехваченными ими телеграммами командования дальневосточных пограничных войск в Москву, где содержались требования увеличить вдвое снабжение боеприпасами. Одновременно испрашивалось разрешение на занятие высшей точки (150 м) сопки Заозерной, находящейся к западу от озера Хасан.

26 июня против заставы «Золотая» Гродековского погранотряда японские войска начали тактические учения. Они применяли отравляющие вещества, которые ветром распространялись на советскую территорию. Пограничные наряды и личный состав заставы вынуждены были надеть противогазы и находиться в них до рассвета.

6 июля 1938 года на сопке Заозерная появились несколько конных советских пограничников и начались фортификационные работы. 11 июля там было уже сорок красноармейцев.

15 июля 1938 года у озера Хасан был убит советскими пограничниками матерый разведчик Мацусима Сакуни, нарушивший границу и фотографировавший нашу территорию.

В тот же день японский поверенный в Москве Ниси – в соответствии с инструкцией своего правительства – посетил Наркомат иностранных дел. Он заявил протест советскому правительству по поводу того, что наши пограничники выдвинулись в район сопки Заозерная и заняли местность, которая якобы принадлежит Маньчжоу-Го. От имени императорского правительства Ниси потребовал немедленного отвода советских войск из указанного района. Всю ответственность за возможные осложнения он целиком возложил на Советское правительство.

Японскому представителю были предъявлены официальные документы, а именно – Хунчунское соглашение России с Китаем, в котором были зафиксированы результаты проверки нескольких участков русско-китайской границы, произведенной представителями сторон в 1886 году, а также приложенную к нему карту. Это соглашение и карта не оставляли ни малейшего сомнения, что озеро Хасан вместе с окрестностями расположено полностью на советской территории.

Однако японский поверенный продолжал утверждать, что место, занятое советскими войсками, находится на территории Маньчжоу-Го, и, таким образом, действия советских войск угрожают территориальной целостности и безопасности Маньчжоу-Го и Кореи.

Он заявил также, что карта, предъявленная для оправдания позиций СССР, не дает основания относиться к ней как к достоверной, поскольку японская сторона не убеждена, что именно она является той самой, которая определяет границу СССР и Маньчжоу-Го.

20 июля посол Японии в СССР Мамору Сигэмицу, посетив народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова, вновь заявил, что на основании данных царского времени, которым располагает маньчжурское правительство, район к западу от озера Хасан принадлежит Маньчжоу-Го. Доказательством принадлежности этого района Маньчжоу-Го является тот факт, что ежегодно на высоте Заозерной маньчжурское население справляет свои религиозные обряды. Вторжение советских войск в данный район якобы является нарушением статус-кво, ответственность за которое падает на советскую сторону. Он потребовал немедленного отвода советских войск с высоты Заозерной в качестве необходимого условия для «внесения успокоения».

Ответ советской стороны был аналогичен тому, что был дан 15 июля.

Последовало заявление, что японское правительство ответом народного комиссара не будет удовлетворено. «Поскольку спокойствие на границе было нарушено советской стороной, Японии ни чего больше не остается, как принять меры, необходимые для восстановления своих прав» – заявление Сигэмицу не оставляло сомнений, что он действует по тем же «нотным строчкам», что и Синичиро Курино в 1904 г.

Японское хамство было шито белыми нитками. Естественно, что подобный тон встретил решительный отпор со стороны Советского правительства. Если японцы разыгрывали ту же музыку, что в свое время Ито и Курино, то для нас теперь нотами служил не гимн «Боже, царя храни!», как для графа В.Н. Ламздорфа, а «Интернационал»!

25 июля за подписью М.М. Литвинова были посланы телеграммы в полномочные представительства СССР во Франции, Великобритании, США, Германии, Италии, Китая и других стран, в которых сообщалось следующее:

«Япония отлично знает, что оспариваемая ею высота на основании всех имеющихся договоров и официальных карт находится на советской территории. Ей неприятно нахождение наших войск на высоте, которая имеет стратегическое значение, и поэтому она сделала попытку путем шума в печати и запугивания побудить нас отозвать свои войска. Наткнувшись на наш решительный отказ, японское правительство оказалось в трудном положении, ибо формально свою претензию обосновать оно не может, а отступив – теряет лицо».

Дальше ход событий, увы, снова излагается в форме фронтового репортажа.

26 июля. 23 часа 30 минут. Донесение начальника Посьетского погранотряда К. Гребника по прямому проводу: «…своими силами обеспечить постоянную оборону всех высот отряд не в состоянии, тем более что граница повсюду проходит по хребтам. Переход к обороне высот силами застав нарушит охрану границ, не даст полной гарантии от прорыва…»

У границ Советского Приморья японцы сосредоточили две пехотные дивизии (19-я и 20-я) общей численностью до 50 тыс. человек, механизированную бригаду, 3 пулеметных батальона, около 200 орудий и минометов, кавалерийский полк, 3 бронепоезда, танки. На ближайших аэродромах сосредоточилось до 70 боевых самолетов.

Основные силы японской 19-й пехотной дивизии были сосредоточены в пограничных районах Манчжурии, как раз против участка между заставами «Хунчун» и «Подгорная». Для поддержания сухопутных войск в устье реки Туманная (Тумень-ула, Туманьцзян) было выдвинуто соединение боевых кораблей в количестве 30 единиц.

31 июля командующий 19-й дивизией генерал-лейтенант Одака решил, что наступил момент вытеснить советских пограничников с Безымянной. После разведки боем силами одной роты японцы сломили сопротивление красноармейцев, но были отброшены подоспевшими подкреплениями. Тогда Одака направил основные силы своей дивизии на захват господствующей над зоной конфликта сопки Заозерная. Оправдывая свои действия, 31 июля генерал доложил в центр, что советские войска вновь нарушили границу и изготовились к превентивному удару. Правда, какую именно границу и в чьем толковании они нарушили, генерал Одака – «Хацудраки!» – не пояснил.

В Токио не осудили действия 19-й дивизии, хотя и лицемерно предостерегли от дальнейшего расширения конфликта – на всякий случай, чтобы можно было, ежели что, свалить всю вину на генерала. Он, дескать, действовал самовольно, без приказа свыше.

В результате предпринятого наступления батальоны 75-го пехотного полка 19-й дивизии при поддержке артиллерии вклинились в глубь советской территории на 4 километра и вышли к населенным пунктам Пакшекори и Новоселки, расположенным к северо-востоку от озера Хасан.

1 августа, при разговоре по прямому проводу Сталина, Молотова и Ворошилова с В.К. Блюхером, И.В. Сталин задал ему вопрос: «Скажите, т. Блюхер, честно, – есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, какподобает коммунисту, а если есть желание, – я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля».

Этот, ставший впоследствии знаменитым, разговор Сталина с Блюхером послужил основой целой серии «нейролингвистических» оголтелых наездов на «ужасы тоталитарного режима».

Якобы Сталин уже давно наметил Блюхера в качестве очередного объекта для расправы и поэтому наслал на него своих эмиссаров – первого заместителя наркома внутренних дел, начальника ГУГБ Фриновского (в недавнем прошлом начальника Главного управления пограничной и внутренней охраны) и заместителя наркома обороны – начальника политуправления РККА (с 6 января 1938 г.) Мехлиса – с задачей навести в войсках ДКФ «революционный порядок, повысить их боевую готовность и провести массовые оперативные мероприятия по изъятию противников Советской власти».

Мехлис и Фриновский прибыли 6 июля в Хабаровск и весьма активно приступили к выполнению распоряжения из Москвы. За 20 дней в списки «вражеских агентов и их пособников» попали 66 человек.

Конечно, можно по-разному оценивать миссию Мехлиса и Фриновского. Но как расценить то, что в самый напряженный момент, чреватый развязыванием большой войны, перебежал на сторону врага не кто-нибудь, а комиссар государственной безопасности и начальник Дальневосточного краевого УНКВД, и, главное, какие принять меры? Ведь предатель Люшков, во-первых, располагал информацией особой важности, которая вся оказалась в распоряжении японцев, а во-вторых, не мог действовать в одиночку. Все его непосредственные связи подлежали немедленной и тщательной проверке, а люди, имевшие доступ к информационным каналам, должны были быть от этих каналов отстранены. Даже если они и не были вражескими агентами и их пособниками, все равно утечка информации делала необходимой радикальную перетасовку кадров. Кроме того, Люшков в непосредственном подчинении у Блюхера не состоял, тогда каким образом совершенно секретные сведения о состоянии дел в Дальневосточной армии оказались у Люшкова?

А то, что он действительно сообщил японцам не «дезу» – впоследствии они могли сами обстоятельно проверить его сообщения – подтверждается хотя бы тем, что он аж до августа 1945 г. состоял у японцев советником ни много ни мало Генерального штаба, а заодно и командования Квантунской армии. Правда, когда Квантунская армия доживала последние дни, японцы совершенно естественным образом посчитали, что оставлять оного советника в живых ни в коем случае не следует – слишком много знает. Что ж, собаке – собачья смерть.

Но все это будет потом. А в 1938 г. Москва изо всех сил чесала в затылке – ведь совсем недавно, 28–31 мая, учитывая непрерывно осложняющуюся военно-политическую обстановку на Дальнем Востоке, состоялось заседание Главного военного совета РККА. На нем был заслушан доклад командующего маршала Блюхера о состоянии боеготовности войск Дальневосточной армии. Из обстоятельного двухчасового доклада следовало, что с боеготовностью все в порядке, и в случае чего агрессору гарантирован сокрушительный отпор. Итогами Совета стало преобразование с 1 июля ОКДВА в Дальневосточный фронт (ДКФ). Решением Комитета обороны в июне-июле численность дальневосточных войск была увеличена почти на 102 тыс. человек.

И вот – пожалуйста, почти что как с Днепрогэсом – для его постройки требуются гигантские усилия десятков тысяч людей, а для разрушения – достаточно десятка диверсантов. Из-за одного предателя, располагающего особо важной информацией, вся титаническая работа по укреплению дальневосточных рубежей может пойти прахом.

В свете японских наглых дипломатических демаршей 15 и 20 июля любые уступки с нашей стороны, особенно после решительного заявления Литвинова, были недопустимы.

16 июля командование 59-го Посьетского погранотряда обратилось в штаб 1-й Краснознаменной армии с просьбой усилить гарнизон высоты Заозерная одним стрелковым взводом из роты поддержки 119-го стрелкового полка, прибывшей в район Хасана еще 11 мая. Взвод был выделен, но 20 июля командующий ДКФ приказал отвести его к месту постоянной дислокации. Маршал явно не хотел эскалации конфликта. А ситуация-то уже была такова, что от него требовалась вовсе не дипломатия, а решительные действия по укреплению границы!

22 июля в войска был направлен его приказ о приведении соединений и частей фронта в полную боевую готовность. Нападение японцев на Заозерную ожидалось на рассвете 23-го. Оснований для принятия подобного решения было достаточно. Однако в этот день нападения не произошло. А отведенный от Заозерной стрелковый взвод никак не способствовал приведению частей в полную боеготовность.

Обстановка накалялась день ото дня. Чтобы разобраться в ней и в причинах ее обострения, маршал Блюхер 24 июля направил на Хасан для расследования комиссию штаба фронта, причем о ее существовании знал только узкий круг лиц.

Что за комиссия, создатель? – почти по Грибоедову! Ведь куда более полезным было бы послать несколько отрядов в разведку, тем более, что разведывать в действиях и намерениях противника было чего. И почему в столь напряженное время командующий находился так далеко – в Хабаровске?

Доклад комиссии командующему в Хабаровск был достаточно странным: «…наши пограничники нарушили маньчжурскую границу в районе сопки Заозерная на 3 метра, что повлекло за собой возникновение конфликта на озере Хасан».

Странность доклада просматривается прежде всего в том, что в районе Заозерной маркировки границы не было, и заявление о «нарушении границы на 3 метра» было сущей бессмыслицей. Но даже если и допустить, что граница проводилась по высшим точкам района, а наши пограничники забрались на 3 метра за вершину сопки, то такой доклад впору было бы посылать начальству не нашей комиссии, а японской.

Реакция противника не заставила себя ждать – 25 июля в районе погранзнака № 7 японцы обстреляли советский пограничный наряд, а на следующий день усиленная японская рота захватила пограничную высоту Чертова Гора.

Казалось бы, чего еще надо маршалу для принятия решительных мер?

Но 26 июля, аналогично Заозерной, по приказу Блюхера был снят взвод поддержки и с сопки Безымянной. На сопке остался лишь пограннаряд в составе 11 человек во главе с лейтенантом Алексеем Махалиным. А в Москву на имя наркома обороны Ворошилова вместо доклада о японской наглой провокации с захватом Чертовой Горы ушла телеграмма Блюхера «о нарушении маньчжурской границы» с предложением «немедленного ареста начальника погранучастка и других виновников в провоцировании конфликта с японцами».

На чьей же стороне действовал заслуженный маршал? Право слово, это очень напоминает события 1904–1905 гг., когда наши командиры только и делали, что «выравнивали фронт», оставляя одну позицию за другой.

29 июля в 16 часов 40 минут японские войска двумя отрядами численностью до роты атаковали высоту Безымянную. 11 советских пограничников приняли неравный бой. Пятеро из них были убиты, смертельное ранение получил и лейтенант Махалин. Подоспевший резерв пограничников и стрелковая рота лейтенанта Левченко к 18 часам выбили японцев с высоты и окопались. На следующий день между сопками Безымянная и Заозерная на высотах занял оборону батальон 118-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии. Японцы же при поддержке артиллерии предприняли ряд безуспешных атак на Безымянную. Советские бойцы стояли насмерть.

Но так ли уж необходима была геройская гибель отряда Махалина, если можно было не отводить роту поддержки с Безымянной? Отметим, что перечисленные события, начиная с приезда Мехлиса и Фриновского в Хабаровск, происходили до крупномасштабной акции генерала Одака, предпринятой 31 июля.

С 31 июля более недели японские войска удерживали Безымянную и Заозерную. Контратаки частей Красной Армии и пограничников были безуспешными.

31-го же числа на Хасан от командования фронта прибыли начштаба Штерн и Мехлис. Ознакомившись с обстановкой, Мехлис немедленно доложил Сталину о необходимости полного единоначалия в районе боевых действий. Следствием этого и стал телефонный разговор 1 августа Сталина с Блюхером.

Заметим: с момента объявления полной боевой готовности 22 июля прошло уже больше недели. За это время никаких радикальных мер противодействия натиску японцев не было принято. Пусть Мехлис был, мягко говоря, не шибко сведущим человеком в военных вопросах, что, к величайшему прискорбию, еще не раз проявится в Великой Отечественной, но в тот момент даже ему было очевидно, что мы имеем дело не с рядовым пограничным инцидентом, коих до того времени было огромное число. А Блюхер продолжал сидеть в Хабаровске и не принимать никаких мер! Что же случилось со знаменитым маршалом?

А что бы вы сказали Блюхеру, будучи в этот момент на месте Сталина, господа «нейролингвисты»? По-видимому, согласились бы с тем, что враг зарывается в землю и усиленно создает плацдарм в районе Хасана. Как же – ведь необходимо «избежать эскалации конфликта»!

Блюхер выполнил приказ Сталина только на следующий день, вылетев во Владивосток вместе с начальником политуправления ДКФ Мазеповым. Оттуда на эсминце «Сталин» в сопровождении командующего ТОФ Н.Г. Кузнецова они были доставлены в Посьет. Но сам маршал практически не очень стремился участвовать в операции.

Снова – почему? Если бы это был «кабинетный» маршал, получивший большие звезды в петлицах за заслуги в мирное время и не желающий воевать, подобно царским «паркетным адмиралам», то это было бы объяснимо. Но ведь Блюхер-то был маршалом настоящим, получившим свои звезды за действительные боевые заслуги!

Пассивность Блюхера в самые ответственные моменты событий не могла не вызвать реакции Москвы. Приказом Ворошилова руководство боевыми действиями было возложено на Штерна. Приказ требовал: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию». Эту задачу было поручено решить 39-му стрелковому корпусу в составе 40-й и 32-й стрелковых дивизий и 2-й механизированной бригады под командованием комбрига Сергеева.

Японцы к 1 августа уже успели хорошо укрепиться на захваченных позициях в районе Хасана. Кроме того, они начали укрепление всех оборонительных позиций в Маньчжурии, в том числе сосредоточив «на случай контрмероприятий с советской стороны вокруг района столкновения фронтовые части и резервы, объединенные командованием корейского гарнизона», как сообщалось в донесении Рихарда Зорге. В этой обстановке «кавалерийский наскок» вряд ли мог принести успех.

2–3 августа. Наступление советских войск из-за противодействия противника, проявившихся недостатков в организации взаимодействия артиллерии с пехотой, без авиационной поддержки из-за нелетных погодных условий, а также плохой выучки личного состава и слабой материально-технической обеспеченности, вплоть до 3 августа всякий раз проваливалось. Кроме того, на успех боевых действий Красной Армии существенно влиял запрет на подавление огневых средств противника, действовавших с маньчжурской и корейской территорий, и на любые пересечения государственной границы нашими войсками.

Сыграл свою роль и фактор субъективный – стал вмешиваться в руководство соединениями и частями, внося неразбериху и путаницу, Мехлис. Штерн, помня о чрезвычайных полномочиях Мехлиса, не решался становиться ему поперек дороги, и вот тут-то вспомнил о своих правах Блюхер. Когда Мехлис попытался бросить 40-ю стрелковую дивизию в наступление по лощине между двумя сопками, без всякой огневой поддержки, Блюхер был вынужден вмешаться и отменить приказ, чтобы избежать верной гибели всей дивизии. Наличными силами добиться успеха в наступлении не представлялось возможным.

3 августа 39-й корпус был усилен еще одной – 39-й – стрелковой дивизией.

Ворошилов издал новый оперативный приказ № 71сс, в котором обязал «в любой момент нанести мощный удар зарывающимся наглым японским агрессорам по всему фронту» и привести в полную боевую готовность все войска Дальневосточного Краснознаменного фронта и Забайкальского военного округа. В этом приказе Ворошилов дал пересказ знаменитой фразы Сталина, украсившей фасад Военной Академии имени Фрунзе: «Ни одной пяди чужой земли, в том числе и маньчжурской, и корейской, мы не хотим, но и своей Советской земли никому, японским захватчикам в том числе, никогда не отдадим ни вершка!»

К 4 августа в составе 39-го стрелкового корпуса в районе Хасана насчитывалось около 23 тыс. человек личного состава, на вооружении имелись 237 орудий, 285 танков, 6 бронемашин. Корпус должна была прикрывать авиация 1-й Краснознаменной армии в составе 70 истребителей и 180 бомбардировщиков.

6 августа. Новое наступление советских войск на высоты началось во второй половине дня. В ходе тяжелых боев с упорно сопротивляющимся противником в течение недели вся советская территория было очищена от японцев. Дольше всего сопротивлялись японцы в районе Заозерной.

К 14 августа огонь был повсеместно прекращен, и в течение нескольких дней велись переговоры о демаркации спорного участка границы.

Хотя удар, полученный японцами, и был достаточно сокрушительным, в Москве никоим образом не пребывали в эйфории.

31 августа состоялось заседание Главного военного совета РККА. На повестке дня стоял главный вопрос: «О событиях в районе озера Хасан».

Заслушав объяснения командующего ДКФ маршала Блюхера и заместителя члена военного совета фронта дивизионного комиссара Мазепова, Главный военный совет пришел к следующим основным выводам:

«1. Боевые операции у озера Хасан явились всесторонней проверкой мобилизационной и боевой готовности не только частей, которые непосредственно принимали в них участие, но и всех без исключения войск ДК Фронта.

2. События этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии ДКФронта… Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен. В результате такого недопустимого состояния войск фронта мы в этом сравнительно небольшом столкновении понесли значительные потери: 408 человек убитыми и 2807 человек ранеными».

Основными итогами обсуждения повестки дня стало расформирование Управления ДКФ и отстранение от должности командующего маршала Блюхера.

В.К. Блюхер вынес на себе наибольший груз ответственности за недостаточно решительные действия на Хасане.

Заметим, насколько сильно изменилась обстановка по сравнению с царскими временами – в 1904–1905 гг. никто из генералов и адмиралов не был должным образом наказан за позорные поражения, теперь же причиной отстранения и последующей гибели маршала Блюхера стала недостаточно решительная победа. Но тайна странного поведения Блюхера во время событий на Хасане так и остается нераскрытой. Можно, конечно, приписывать его пассивность перетасовкам командного состава фронта Мехлисом и Фриновским, но такая оценка явно отдает легкомыслием и тенденциозностью. Если из-за этого Блюхер мог потерять управление войсками, значит, вся его система управления была построена далеко не лучшим образом. Что, кстати, и было отмечено в решении Главного военного совета РККА от 31 августа.

Суровость высшей власти СССР в связи с недостаточной боеготовностью Дальневосточной армии не заслоняет политического и стратегического значения хасанских событий.

Впервые в эпоху империалистических экспансий Япония, получив сокрушительный удар, была вынуждена отказаться от намеченных планов. Это повлияло как на ход войны в Китае, так и на мировую расстановку сил.

С одной стороны, отказавшись от броска в наше Приморье, японцы активизировали военные действия в Китае. С другой стороны, передышка, полученная китайцами в августе 1938 г., позволила им расширить партизанские действия и, несмотря на все военные успехи японцев, обречь противника на затяжную войну, в которой шансов на решительную победу у Японии не было.

На китайских фронтах к концу 1938 г. наступило относительное затишье. Главные стратегические цели, поставленные на начальном этапе японскими милитаристами, были достигнуты – все китайское побережье было блокировано, все крупнейшие промышленные города захвачены, главные железные дороги взяты под контроль. Но до победы еще было ой, как далеко – у японцев было явно недостаточно сил для удержания огромных территорий Внутреннего Китая, а непрерывные полуторагодовалые бои ослабили боеспособность войск. Необходимо было провести реорганизацию и освоение оккупированных территорий, а заодно и подкорректировать стратегические планы – действительность не очень-то соответствовала формуле «весь мир под японской крышей». Скорее оправдывалось старое предсказание конца XIX века о том, что Япония рано или поздно «повесится на кишках Китая». Расширявшаяся партизанская война ничего хорошего с точки зрения «освоения» оккупированных территорий не сулила. Поэтому правительство Японии взяло курс на политическое достижение своих целей.

В декабре 1938 г. премьер-министр Японии принц Фудзимаро Коноэ выступил с заявлением, в котором обозначил якобы главную цель политики своего правительства – нормализацию отношений с Китаем и установление нового порядка в районе Дальнего Востока при равноправном сотрудничестве Японии, Маньчжоу-Го и Китая. Фактически этот «новый порядок» означал создание «сферы процветания Великой Азии» под эгидой Японии и под знаком воинствующего антикоммунизма.

В ответ на это «мирное предложение», которое никак нельзя истолковать иначе, как прямое глумление, Чан Кай-ши заявил, что подлинным намерением Японии является окончательный захват Китая и полное закабаление китайской нации под ширмой лицемерного призыва к японо-китайскому сотрудничеству. Поэтому он призвал «продолжать сопротивление до конца».

Чем бы ни руководствовался Чан Кай-ши и что бы ни имел в виду под «сопротивлением до конца», ему нельзя отказать в мужестве и правильном понимании своего патриотического долга, поскольку он обозначил твердую и ясную позицию в самый критический момент – момент наивысших успехов противника.

К сожалению, руководство Гоминьдана не проявило должной монолитности и сплоченности. На самой верхушке власти нашлись люди, склонные принять предложение Коноэ. Так, первый заместитель Чан Кай-ши Ван Цзинь-вэй в конце декабря 1938 г. тайно покинул Чунцин, бежал в Индокитай и прислал из Ханоя телеграмму с требованием заключить мир с Японией. Так что Генрих Люшков был не одинок.

К чести руководства Китая, немедленно было созвано чрезвычайное заседание Центрального исполнительного комитета Гоминьдана, лишившее предателя всех постов и исключившее его из партии.

Это решение было полностью поддержано оппозицией, предложившей провести в январе 1939 г. массовый митинг в поддержку позиции Чан Кай-ши. На митинге выступил Ван Мин, мастерски использовавший создавшуюся ситуацию и охарактеризовавший сговор Ван Цзинь-вэя с Коноэ как новый вариант антикоммунистического и антипатриотического заговора. Тот, кто нападает на коммунистов, сказал Ван Мин, подрывает единый национальный фронт и объективно помогает японским оккупантам и китайским предателям типа Ван Цзинь-вэя. Если Чан Кай-ши в самом деле намерен вести войну сопротивления до конца, то он должен принять энергичные меры не только против явных предателей, но и против антикоммунистических капитулянтов и реакционеров.

Это Чана-то, уже многократно продемонстрировавшего свой оголтелый антикоммунизм, призывают бороться с антикоммунистами, причем используя его собственное заявление! Право же, Ван Мин гораздо больше заслуживал звания народного вождя, чем Мао Цзе-дун, за что и пострадал впоследствии.

Но все это тоже было потом. А в тот момент издевательское предложение Коноэ было решительно отвергнуто.

В ответ японцы развернули новое наступление из района долины Янцзы в южном направлении. Прием вполне традиционный – точно так же они действовали против нас во время переговоров с Витте в 1905 г., высадившись на Сахалин. На этот раз они преследовали, с одной стороны, цель политическую – подкрепить «мирное предложение» Коноэ военным давлением, с другой – перерезать коммуникации между восточными и западными провинциями Китая. Таким образом, японцы попытались реализовать «южный вариант».

Из политической цели ничего не вышло – кроме предателя Ван Цзинь-вэя, никто больше не выступал с призывами заключить мир с подлыми захватчиками, а цель военная было достигнута лишь частично – японцы в апреле 1939 г. захватили административные центры провинций Цзянси и Хунань, но полностью отрезать восточные и юго-восточные провинции от западных и юго-западных не смогли. «Китайский кусок» определенно не помещался в жадный, но недостаточно большой японский рот! На фронтах снова наступило затишье, во время которого и японцы, и гоминьдановцы считали главной задачей «очистку» тыла. Гоминьдановцы усилили конфронтацию с коммунистами, а японцы в основном старались проводить карательные операции против партизан.

К середине 1939 г. сложилась довольно странная ситуация «треугольника», когда все воевали против всех: японцы вместе с китайскими предателями и марионетками – против коммунистов и ядра Гоминьдана (лидером которого все еще считался Чан Кай-ши, несмотря на значительные разногласия в руководстве); Гоминьдан – против японцев и коммунистов; коммунисты – против японцев и Гоминьдана.

Именно в это время японцы, воспользовавшись пассивностью противника и в то же время понимая провал «южного варианта», попытались снова осуществить вариант «северный» – но теперь через Монголию.

1 июня 1939 г. в штабе кавалерийского корпуса РККА в Минске шел разбор полевой командирско-штабной игры. Проводил разбор заместитель командующего войсками Белорусского военного округа комбриг Г.К. Жуков. Неожиданно последовал звонок из Москвы: Жукову немедленно выехать и завтра явиться к наркому обороны.

Встретив Жукова, К.Е. Ворошилов сразу перешел к делу:

– Японские войска внезапно вторглись в пределы дружественной нам Монголии, которую Советское правительство договором от 12 марта 1936 г. обязалось защищать от всякой внешней агрессии. Вот карта района вторжения с обстановкой на 30 мая.

Жуков принялся изучать карту.

Ворошилов продолжил:

– Японские войска напали на монгольские пограничные части, прикрывавшие участок местности восточнее реки Халхин-Гол. Думаю, что затеяна серьезная военная авантюра. Во всяком случае, на этом дело не кончится… Можете ли вылететь туда немедленно и, если потребуется, принять на себя командование войсками?

– Готов вылететь хоть сию же минуту.

– Очень хорошо. Желаю успеха!

Жуков вылетел в тот же день и к утру 5 июня был уже в штабе особого корпуса в Тамцак-Булаке, где его ознакомили с обстановкой. Жуков сразу обратил внимание на то, что командование корпуса обстановки, в сущности, не знает. Он предложил немедленно выехать на передовую, чтобы тщательно разобраться в ситуации. Оказалось, что, кроме полкового комиссара, из руководства корпуса никто в районе событий не был. Просматривалось нечто похожее на ситуацию Хасана, когда японцы нахально лезли на нашу территорию, а командование ДКФ пребывало вдалеке. Постепенно накаляясь, Жуков уже мысленно послал подальше все руководство корпуса во главе с комкором и взял с собой только комиссара.

На месте стало ясно, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных целей в отношении советского Дальнего Востока и МНР и что в самое ближайшее время надо ожидать действий более широкого масштаба.

Авантюризм японской военщины? Глупые «дразнилки»? Нет и еще раз нет!

Руководство Квантунской армии неплохо разбиралось в международной политике. Как и сорок лет назад, они прекрасно видели – Запад, прежде всего Англия и США, – весьма одобрительно относится к их агрессивным намерениям на Дальнем Востоке. Открытие крупномасштабных военных действий против Китая в 1937 г. (а оно было осуществлено именно Квантунской армией – самой сильной и опытной боевой единицей японских сухопутных войск) привело к власти новый кабинет министров в Токио, т. е. потащило за собой политиков. Подобная же комбинация на Хасане, уже против нас, не удалась, – но стратегия японских милитаристов от этого нисколько не изменилась.

Чувствуя себя ударным отрядом «мирового порядка» (разумеется, порядка империалистического), они рассматривали развязывание войны против СССР как коллективной акции с вовлечением Германии и Италии в непосредственные военные действия на Западе и оказанием всемерной помощи со стороны Англии и США. События в Китае достаточно убедительно подтверждали эту концепцию, а неудача на Хасане трактовалась как досадный промах, который надлежало исправить как можно более тщательно. Тем более что переговоры с Италией и Германией о заключении прямого военного союза, интенсивность которых весной 1939 г. резко увеличилась, должны были в случае успеха в Монголии получить самое благоприятное для Японии завершение.

В успехе операции руководство Квантунской армии не сомневалось. Главное – японское командование, начинавшее службу еще в «эру Мэйдзи», было уверено в своем личном составе. Ведь поколение сыновей самураев 1904–1905 гг. воспитывалось на превратившейся в героический эпос истории русско-японской войны, обросшей лестными для каждого, державшего в руках «арисаки», легендами. Император Хирохито был столь же «божественной» фигурой, что и его дедушка Муцухито. В японской солдатской памятке, носимой на животе (именно там у самурая мыслилась душа), значилось: «Пока ты жив, ты должен быть потрясен великим императорским милосердием. После смерти ты должен стать хранителем Японской империи. Тогда ты будешь окружен почетом. Императорская армия непобедима, ибо ее защищают боги». Сама смерть «легче пуха», а за должным поведением солдата в бою следят его предки из амулета «омомори», который он носит на груди. Не исполнить приказ офицера значит оказать неповиновение самому императору.

План вторжения в Монголию предусматривал привлечение внимания советского командования к району Халхин-Гола, и после удачного завершения операции, ввиду ослабления приморского театра военных действий – молниеносный удар в направлении на Хабаровск и овладение Приморским и Уссурийским краями.

Проводя рекогносцировку, Жуков не мог не отметить, что враг умело выбрал район для наступления. На западном берегу реки Халхин-Гол – голая бескрайняя степь, для противника все как на ладони, особенно при условии господства в воздухе. До советской границы около 650 километров, сообщение по единственной грунтовой дороге. На восток поднимаются отроги горного хребта Большой Хинган, где легко укрыть целую армию вместе с тылами. С японской стороны подведены две железные и несколько грунтовых дорог. Все преимущества быстрого и скрытного сосредоточения сил – на стороне врага. Учитывая, что с момента вторжения японцев на монгольскую территорию прошло уже значительное время, ожидать решительного наступления противника следовало в любой момент.

Вернувшись на КП корпуса, Жуков послал донесение Ворошилову с планом действий – прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и готовить контрудар из глубины. Нарком согласился с оценкой обстановки и намеченными действиями. В этот же день Жуков приказом наркома был назначен командиром особого 57-го корпуса.

Халхин-Голская эпопея началась.

Первым делом противник был встречен в воздухе, где до этого он имел господство, повадился охотиться за нашими наземными целями (вплоть до отдельных машин) и расстреливать их, не боясь отпора. В небе Монголии появились советские «ястребки» И-15 и И-16 под командованием Героя Советского Союза Я.В. Смушкевича, что сразу же почувствовал неприятель. 22 июня развернулся грандиозный бой, в котором приняло участие с нашей стороны 95 самолетов, с японской – 120. Превосходство наших летчиков в классе было очевидным – японская воздушная армада была рассеяна, потеряв четверть машин. 24 июня японцы попытались повторить налет на места сосредоточения наших войск и снова потерпели сокрушительное поражение. Затем 26 июня у озера Буир-Нур японцы бросили в воздушный бой свои самые лучшие силы – были собраны асы из всех частей, действовавших в Китае. И снова наши летчики оказались сильнее – всего с 22 по 26 июня противник потерял 64 (!) самолета.

Воздушные бои продолжались почти ежедневно до 1 июля. Такое упорство противник проявил не случайно – японцы, во-первых, готовили крупную наступательную операцию и стремились обеспечить ей надежное прикрытие с воздуха. Во-вторых, они прилагали все усилия к тому, чтобы не дать сосредоточиться нашим войскам и не допустить повторения Хасана. Ближайшей целью операции было:

– окружение и разгром всей группировки советских и монгольских войск восточнее реки Халхин-Гол;

– форсирование реки Халхин-Гол и выход на тылы наших войск с целью разгрома резервов;

– захват и расширение плацдарма западнее Халхин-Гола для обеспечения последующих наступательных действий.

Японская разведка знала о том, что в районе горного массива Баин-Цаган нечем помешать удару японской группировки во фланг и тыл основных советско-монгольских сил. Будучи совершенно уверенными в успехе операции, японцы пригласили в район боевых действий иностранных корреспондентов и военных атташе, в первую очередь союзников – гитлеровской Германии и фашистской Италии.

Ну как тут не вспомнить планы захвата Порт-Артура еще в марте 1904 г., когда японцы уже было разослали приглашения на банкет по случаю занятия крепости! Тогда им пришлось несколько подождать с банкетом – до декабря, да к тому же оставить под Порт-Артуром сотню тысяч своих трупов. Так что пьянка не получилась особо веселой.

Но, что ни говори, а Порт-Артур они все-таки заняли. Теперь сыновья тех самураев из кожи вон лезли, чтобы показать, что они не повторят оплошностей, наделанных папашами. А заодно – показать, что Хасан был досадным недоразумением.

В ночь на 3 июля японцы под покровом темноты переправились через реку и атаковали превосходящими силами подразделения монгольской кавалерийской дивизии. Высота Баин-Цаган оказалась в их руках. Переправа остальных сил японской армии продолжалась. Положение сложилось критическое.

Ну чем не Цзиньчжоу? И соотношение сил примерно такое же – противник успел сосредоточить в районе Баин-Цагана до десяти тысяч штыков, а наши войска, державшие оборону на северо-западных склонах горы – не более 1000. Имели тройной перевес японцы и в артиллерии – около 100 полевых орудий и до 60 противотанковых, а у нас – немногим более 50, даже с учетом тех, которые обстреливали с дальней дистанции японскую переправу.

Однако именно здесь-то и было суждено японцам почувствовать, что они имеют дело вовсе не с царскими генералами вроде Фока, Стесселя и Куропаткина. Нет! Против них действовали Г.К. Жуков, командующий танковой бригадой М.П. Яковлев, командующий мотострелковым полком И.И. Федюнинский, поднявшие по тревоге все резервы и молниеносно бросившие их в бой. Уже в 7 часов утра наши самолеты принялись бомбить и яростно обстреливать гору Баин-Цаган. Переправа через Халхин-Гол была накрыта артиллерийским огнем и расстроена. Инициатива перехвачена, и вот уже около 9 часов утра прямо с ходу в дело вступили передовые подразделения танковой бригады Яковлева.

Танки в условиях десятикратного (!) превосходства противника были нашим главным козырем, и поэтому все решала стремительность удара – ни в коем случае нельзя было дать противнику закрепиться и организовать оборону с применением противотанковых орудий. В 10.45 главные силы танковой бригады Яковлева, насчитывавшей до 150 танков, пошли в решительную атаку. Вот как описал этот момент боя в своем дневнике японский солдат Накамура:

«Несколько десятков танков напали внезапно на наши части. У нас произошло страшное замешательство, лошади заржали и разбежались, таща за собой передки орудий; автомашины помчались во все стороны. В воздухе было сбито 2 наших самолета. Весь личный состав упал духом. В лексиконе японских солдат все чаще употребляются слова: «страшно», «печально», «упали духом», «стало жутко».

Ожесточенный бой продолжался весь день и ночь 4 июля. Наши танкисты понесли серьезные потери, погиб и сам комбриг М.П. Яковлев. Тем не менее, к 3 часам утра противник очистил склоны горы Баин-Цаган и стал спешно отступать к переправе. Но еще днем переправа была взорвана японскими же саперами, опасавшимися прорыва наших танков на восточный берег реки. В результате ударная десятитысячная группировка японцев была почти полностью уничтожена, утро 5 июля ознаменовалось наступлением тишины на горе Баин-Цаган и западном берегу Халхин-Гола. Удар во фланг и тыл наших войск, оборонявшихся на восточном берегу Халхин-Гола, провалился, плацдарм уцелел, а противник понес большие потери. В воздушных боях было сбито еще 45 японских самолетов, так что счет уничтоженных летных единиц противника перевалил далеко за сотню. «Ястребки» Смушкевича старались не зря – надежды противника на господство в воздухе растаяли.

Опыт сражения в районе горы Баин-Цаган в явном виде продемонстрировал, что современная война – это война моторов, как неоднократно подчеркивал И.В. Сталин. Позднее бой 3–5 июля стали называть «Баин-Цаганским побоищем» – советские танковые и моторизованные войска при активной поддержке авиации наголову разбили десятикратно превосходящего противника! Так что сынки самураев «эры Мэйдзи» явно опозорили память папаш. Не на тех напали!

После Баин-Цагана наступило временное затишье – примерно в течение месяца противником проводились вылазки местного характера с целью разведки боем. Но это затишье было в самом прямом смысле затишьем перед бурей.

Мы помним характеристику японских солдат, данную во время войны 1904–1905 гг. Она вполне соответствовала и 1939 г. Получив известия о катастрофе на Баин-Цагане, советник императора маркиз Кидо записал в дневнике: «Армия в смятении, все погибло». Так что смятение рядового самурая Накамуры не было его личным малодушием, оно соответствовало растерянности всей ударной группировки. Ситуация усугублялась еще и тем, что все произошло на глазах иностранных военных атташе, приглашенных для созерцания триумфа «непобедимых императорских войск». А тут – десять тысяч трупов за сутки! Ничего себе «триумф»! В Берлин и Рим полетели депеши с констатацией явного разрыва между японскими амбициями и амунициями. Прочность «антикоминтерновского пакта» резко заколебалась.

Японцы оказались перед прямо-таки кричащим противоречием логики военной и логики политической. Генерал Камацубара, командующий японскими силами, ясно понимал, что после Баин-Цагана лучше всего отвести войска с монгольской территории, провести переформирование и пополнение, укрепить пошатнувшийся «банзайский дух». Но это требовало времени и могло привести к существенным изменениям в стратегических планах.

Высоких политиканов Европы и Америки это не устраивало. Там несказанно радовались тому, что Япония уже схватилась с СССР. Пожар необходимо раздуть как можно сильнее. Западная пресса наполнилась официальными заявлениями, «дающими понять», что правящие круги Лондона и Вашингтона не видят в происходящем ничего «из ряда вон выходящего». Англия – ну, разумеется! – немедленно подписала с Японией соглашение (пакт Арита-Крейга), гарантирующее «невмешательство» (читай: всяческую помощь на случай эскалации конфликта). США не пошли на такую явную демонстрацию антикоммунизма (все-таки в президентском кресле сидел мудрый Франклин Рузвельт, а не спесивый полуидиот от аристократии, «миротворец» Невилл Чемберлен, премьер Англии), но и никаких осуждающих японскую агрессию нот или заявлений тоже не появилось.

Как будто вернулась обстановка начала века, только «котел ведьм» забурлил еще сильнее, чем раньше, поскольку и в Вашингтоне, и в Лондоне спали и видели, что Советский Союз ведет войну на два фронта – на западе против Германии и Италии, на востоке против Японии.

Что же до реакции Берлина и Рима, то она выражала немалую тревогу по поводу их дальневосточного союзника: стоит ли начинать глобальный поход за мировое господство, если предстоит схватка с таким могучим противником, как СССР? Эдак никакими плодами победы воспользоваться не удастся – Англия-то с Америкой своего не упустят! А ежели японцы второй раз подряд разбивают нос о русскую стену, то стоит ли связываться с явными политическими и военными банкротами? Не лучше ли вместо соединенного наскока на русского медведя выбрать добычу помельче, зато с гарантией собственного успеха?

Чувствуя осложнения в политической атмосфере, Квантунская армия не жалела ничего, чтобы спасти свое лицо. Днем и ночью к Халхин-Голу подвозились новые войска, из которых развернулась 6-я особая армия генерала Огиси: 75 тысяч личного состава, 182 танка, более 300 самолетов, 500 орудий, в том числе тяжелые, срочно снятые с фортов в Порт-Артуре (эхо 1904–1905 гг. продолжало грохотать!) и доставленные на Халхин-Гол.

6-я особая армия вцепилась в монгольскую землю – 74 километра по фронту и 20 километров в глубину. На конец августа штаб генерала Огиси готовил новое наступление.

12 августа японцы в результате одной из вылазок имели заметный успех – на южном участке фронта операция, проведенная силами пехотного полка, усиленного артиллерией, бронемашинами и частично танками, привела к захвату высоты Большие Пески.

Противник упорно нащупывал слабые места в наших позициях. Не прекращались воздушные стычки – с 23 июля по 4 августа было сбито еще 116 вражеских самолетов. Японцы тщательно укреплялись на захваченных рубежах, явно рассчитывая на длительное пребывание на оккупированной территории и продолжение реализации «северного варианта».

Промедление с решительными действиями грозило самыми серьезными последствиями. Бой за Баин-Цаган показал, что боеспособность наших войск вполне достаточна для того, чтобы выбросить самураев за пределы МНР. Но достаточно ли этого, чтобы отбить у японцев охоту снова задираться с СССР? События прошлого года показали: нет, недостаточно. Нужно не просто вытеснить захватчиков вон, необходимо провести операцию на уничтожение вражеской группировки. Как?

В Главном военном совете появились предложения о перенесении военных действий за пределы МНР. Ведь у нас есть договор о взаимопомощи с Гоминьданом. Так что возможный перенос операций на территорию Китая не должен вызвать особых политических осложнений.

Эти предложения были решительно отвергнуты И.В. Сталиным:

«Вы хотите развязать большую войну в Монголии. Противник в ответ на наши обходы бросит дополнительные силы. Очаг борьбы неминуемо расширится и примет затяжной характер, а мы будем втянуты в продолжительную войну. Этого допустить нельзя. Надо сломить хребет японцам на самой реке Халхин-Гол».

Перед Жуковым была поставлена задача – истребить японскую 6-ю особую армию, не дав ей уйти за кордон. Причем ни в коем случае не переносить боевые действия за монгольскую границу, чтобы не дать повода Токио прокричать на весь мир о «советской агрессии» с вытекающими отсюда понятными осложнениями.

Задача перед комкором (Жукову было присвоено это звание 31 июля) стояла сверхсложная. Мало того, что надлежало уничтожить превосходящие силы противника (в распоряжении Жукова к середине августа находилось не более 57 тыс. чел.), надо еще и было произвести перегруппировку сил для наступления скрытно от противника, что в условиях равнинной местности представлялось совершенно невозможным.

Необходимо было нестандартное тактическое решение. И Жуков его сумел найти.

Прежде всего, было создано впечатление, что советско-монгольские войска помышляют только об обороне. Строились зимние позиции, бойцам вручали наставления о ведении оборонительных боев, самыми разнообразными средствами все это доводилось до сведения японской разведки. Психологически это укрепляло самурайское самодовольство – дескать, русские «взялись за ум» и опасаются новой схватки.

«Деза» сработала – постоянными воздушными схватками удалось парализовать воздушную разведку противника, скрыть подход крупных подкреплений и переброску их на фланги. Распространение слухов об укреплении обороны, ночные перегоны автомобилей и бронетехники туда-сюда в центре наших позиций позволили к 20 августа незаметно выдвинуть до 80 % наших сил (в том числе почти 500 танков, 400 бронемашин, 550 орудий и минометов) на исходные позиции для наступления. Жуков сумел воспользоваться даже тем, что 20 августа было воскресным днем, и японское командование в этот день разрешило отлучку в тыл многим старшим офицерам.

Получайте, самурайчики, «день Марии» наоборот! Планы внезапных ударов составляются не только вами, но и против вас!

В 5.45 утра 20 августа началась мощная артподготовка. Огонь велся не по площадям, а по целям – в основном, по зенитным батареям. Артподготовка было поддержана бомбардировкой японских позиций (150 бомбардировщиков под прикрытием 100 истребителей). После трехчасовой «обработки» через мощные звукоустановки зазвучала мелодия «Интернационала», и наши войска пошли в атаку. Хотя противник яростно сопротивлялся, оборона на флангах была прорвана, и к 25 августа вся японская группировка попала в окружение. Глядя на карту, впору поражаться филигранности исполнения замыслов Жукова – внешний фронт окружения проходил точно по границе Монголии с Китаем (точнее, с марионеточным государством Маньчжоу-Го)!

Дальнейшее – известно. Тяжелые бои на уничтожение велись в течение недели. Они вместили в себя и рассечение вражеской группировки на части, и отчаянные схватки на внешнем кольце окружения, где японцы пытались деблокировать «котел» ударами из Маньчжурии, и борьбу за каждую сопку, каждый окоп, каждый блиндаж. Японцы сражались до последнего патрона, предпочитали не сдаваться в плен, а кончать с собой. Так что при подведении итогов у нашего командования были все основания признать подготовку рядового и младшего командного состава противника очень хорошей. Но вот представление о боеспособности наших войск у японцев явно отстало от времени и осталось на уровне русско-японской войны 1904–1905 гг. Г.К. Жуков писал в своих «Воспоминаниях и размышлениях»:

«Помню, на рассвете одного из августовских дней ко мне на наблюдательный пункт привели пленного японского солдата, обезображенного укусами комаров. Этот солдат был схвачен разведчиками полка И.И. Федюнинского в камышах.

На мой вопрос, где и кто его так разделал, он ответил, что вместе с другим солдатом вчера с вечера был посажен в камыши в секрет для наблюдения за действиями русских, а накомарников им не дали. Командир роты приказал не шевелиться, чтобы их не обнаружили. Ночью на солдат напали комары, но они безропотно терпели страшные укусы и сидели до утра, не шевелясь, чтобы не выдать своего присутствия.

– А когда русские что-то крикнули и вскинули винтовки, – рассказывал пленный, – я поднял руки, так как не мог больше терпеть эти мучения.

Нам нужны были сведения о японских войсках на том участке, где был захвачен этот пленный. Чтобы развязать ему язык, я приказал дать пленному полстакана водки. Каково же было мое удивление, когда он, посмотрев на стакан, сказал:

– Прошу вас, отпейте глоток, я боюсь отравы. У отца я единственный сын, а он имеет галантерейный магазин, следовательно, я единственный его наследник.

Наш переводчик заметил, что согласно памятке, которую японским солдатам дало их начальство, они должны смело умирать со словом «банзай» на устах. Усмехнувшись, пленный ответил:

– Отец наказал мне вернуться домой живым, а не мертвым».

31 августа Г. К. Жуков доложил об успешном завершении операции. Подводя ее итоги на разборе в Тамцак-Булаке, комкор сказал:

«Армейская наступательная операция явилась поучительной операцией на окружение и уничтожение противника. С обеих сторон участвовало в боях до 815 самолетов, свыше 1000 орудий и минометов, около 132 тысяч человек, 1065 танков и бронемашин. Японцы потеряли на Халхин-Голе около 61 тысячи убитыми, ранеными и пленными». Советско-монгольские войска – 18,5 тысячи человек убитыми и ранеными.

15 сентября 1939 года в Москве было подписано соглашение о ликвидации конфликта.

Удары по Квантунской армии могучим эхом отозвались во всем мире.

Во-первых, радикально поменялась позиция японского руководства по отношению к СССР и к своим военным. Командующий Квантунской армией генерал Уэда и начальник штаба генерал Исойя были уволены в отставку. Ряд японских военачальников, непосредственно планировавших и руководивших операциями на Халхин-Голе, покончили с собой традиционным обрядом харакири.

Самураи хорошо запомнили уроки 1939-го. Отныне в Токио перестали прислушиваться к сиренам из штабов армии, прельщавших правительство соблазнительными перспективами легкого похода на север против СССР. Халхин-Гол начисто стер в памяти японских вояк представление о нашем солдате, которое они создали по опыту русско-японской войны 1904–1905 годов.

Небольшая река, затерявшаяся где-то в Азии и до тех пор известная разве что дотошным географам, стала классическим примером полководческого искусства, достоянием учебников военной тактики. Подвиг Г. К. Жукова, удостоенного за эту победу звания Героя Советского Союза, не только ликвидировал опасность, нависшую над союзной нам Монгольской Народной Республикой, но и стабилизировал всю обстановку на Дальнем Востоке. Теперь «милые самурайчики» перестали считать войну против СССР своей главной стратегической задачей. Командиры и красноармейцы, преподавшие им предметный урок летом 1939 года, избавили нашу страну от нашествия еще и с востока после 22 июня 1941 года. Павшие в тех боях бессмертны – ценой своих жизней они спасли многих от верной гибели, если бы Япония пошла войной против нас вместе с Германией.

Из вероятных противников для будущей военной экспансии, выбираемых все по тому же принципу «бей слабейшего», Япония выбрала…США!

Теперь, по прошествии 60 лет Великой Победы 1945 года, современным аналитикам зачастую кажется диким, что Япония осмелилась напасть именно на США – силы-то вроде несоизмеримые! Но тогда, в 1941 г., как и в 1939 г., все выглядело несколько иначе – Япония, будучи не просто готовой к войне, но уже ведущей войну, стремилась получить от своей готовности максимум эффекта. Завязнув в Китае и получив Хасан и Халхин-Гол, самураи уже не надеялись на такой эффект с «этого фронта».

К тому же гитлеровское руководство еще до начала наступления советских войск на Халхин-Голе (к середине августа 1939 г.) отвергло предложение Токио подписать тройственный военный союз в составе Германии, Италии и Японии. Берлин предпочел пойти на заключение пакта о ненападении с Советским Союзом, подписанного 23 августа 1939 года.

У Гитлера были свои резоны – фашистская Германия полностью подготовилась к нападению на Польшу, и необходимо было развязать себе руки гарантиями СССР. Что бы ни вопили современные «нейролингвисты» по поводу советско-германского договора о ненападении, объективно пакт этот внес замешательство в лагерь агрессоров, привел к тому, что они не вступили одновременно во Вторую Мировую войну.

В Японии правительство Киисиро Хиранумы, при котором был затеян Халхин-Гол, 25 августа 1939 года ушло в отставку. Озлобление в Токио против «вероломного союзника» – Германии – было просто неописуемым. Подавая в отставку, Хиранума заявил: «Сталин ловко поссорил Германию с Японией и тем самым предотвратил войну СССР на два фронта».

В руководстве Японии обозначились серьезные противоречия между двумя политическими группировками – «умеренными» и «фанатами» – за выбор дальнейшей стратегии в свете начавшейся войны в Европе.

Не следует думать, как норовят вдалбливать в подсознание все те же «нейролингвисты», что «умеренные» отстаивали мирный путь, а «фанаты» требовали только воевать и больше ничего не делать. Это является отражением западной точки зрения на события Второй Мировой, причем не точки зрения немногих действительно серьезных историков, а все той же официальной «поп-пропаганды», ведущейся по принципу «пипл схавает». «Пиплу», сначала своему собственному, а потом и мировому, надлежало «хавать» то, что в Японии были дружественные Западу силы, по недоразумению не одержавшие верха в выборе генеральной линии в политике, и в результате Япония пережила величайшую трагедию в своей истории. Дескать, не с теми задрались (читай: надо было делать как в 1904 г.), и вот, получили.

Чушь!

Основной спор между «умеренными», возглавляемыми опытнейшим политиком, адмиралом Кантаро Судзуки, и «фанатами», руководимыми министром иностранных дел Ёсуко Мацуока, велся не вокруг вопроса «воевать или не воевать», а «на кого нападать»! Никакого «миролюбия» в позиции «умеренных» не было, просто после Халхин-Гола произошло временное совпадение тактических планов на предмет отказа от войны против СССР, продиктованное раздражением против циничных партнеров по оси «Берлин-Рим-Токио».

В конце сентября 1940 г. состоялось заседание Тайного совета Японии под председательством императора Хирохито. Выбор времени для этого экстренного заседания не случаен – к сентябрю 1940 г. потерпела сокрушительное поражение Франция, и для Японии открылась исключительно благоприятная возможность для оккупации Французского Индокитая. Привлекательность «южного варианта» благодаря успехам Гитлера в Европе чрезвычайно возросла. Соответственно и возросли шансы на укрепление почти сломавшейся «оси», соответствующее соглашение было подписано.

Но одновременно с подписанием «осевого» соглашения обозначились и новые стратегические разногласия между Японией и Германией. В самом деле, развитие японской экспансии на юг неминуемо вело к решительной конфронтации с Западом. Германия же, обращая взоры на восток и имея главной целью войну против СССР, снова обозначила заинтересованность в развитии Японией не «южного», а «северного» варианта. У Японии, уже «влипшей» в затяжную войну с Китаем, это не вызывало большого энтузиазма. Поэтому императору Хирохито пришлось выслушать на своем Тайном совете существенно различные точки зрения.

Выступление Мацуоки носило ярко выраженный прогерманский характер. Хотя подпись Мацуоки и была поставлена под японо-советским пактом о нейтралитете, его точка зрения была однозначной:

«Осью японской дипломатии является договор трех держав. Все же другие соглашения сохраняют свою действенность только в пределах того, что они не противоречат ему. Следовательно, если между Германией и СССР начинается война, то Япония не будет связана японо-советским пактом о нейтралитете».

Не в это ли время появился в народе анекдот о выдаче замуж непечатно именуемой принцессы своим папой – королем с не менее похабным именем – и выступлении на оном торжестве японской певицы по имени Асама Тосука, исполняющей романс «Атомули Ядалато», что в переводе означает «Сомнение»? У дворовых мальчишек предвоенной поры не было, пожалуй, более оскорбительного словечка, чем «самурай поганый», за что полагалось немедленно давать в морду. Уж тут – ни убавить, ни прибавить…

Большинство членов Тайного совета Хирохито не поддержали «певицу» Мацуока. Их точку зрения выразил Кантаро Судзуки, который сказал:

«Еще ни одно государство не извлекало пользу из союза с Германией и ее предшественницей Пруссией. И не только это: есть страны, которые из-за своего союза с Германией не только терпели непредвиденные бедствия, но и в конце концов потеряли даже свою национальную независимость. Канцлер Бисмарк как-то говорил, что в международном союзе один должен быть наездником, а другой – ослом, и что Германия всегда должна быть наездником. Гитлер считается со всякого рода договорами еще в меньшей степени, чем Бисмарк, и, не задумываясь, рвет любые соглашения, если они становятся для него невыгодными. Истинные намерения Гитлера нельзя определить, ибо не кто иной, как он, высказал в кругу своих приближенных мысль о том, что нельзя Японии дать возможность стать сильной. Мы никак не можем поверить, что нацистская Германия, руководимая Гитлером, может в течение долгого времени оставаться преданным другом Японии. Надо постоянно помнить, что Германия по своей натуре такова, чтобы высасывать кровь у других, и мы должны обратить серьезное внимание на то, что как бы Германия не стала единственным наездником».

Выступление Судзуки было выслушано значительно более внимательно, нежели Мацуоки. Авторитет Судзуки в японской правящей элите был очень высок. Во многом это было связано с его заслугами в войне 1904–1905 гг., и его воспринимали как живую легенду. Дипломатические способности Судзуки были столь выдающимися, что он был одним из весьма немногих в политической верхушке, кто не имел личных врагов. Сам Судзуки мастерски обыгрывал свой имидж национального героя и живой легенды еще и тем, что использовал, когда нужно, фактор возраста (ему было уже под восемьдесят) – притворялся глухим, изображал впавшего в детство «божьего одуванчика» и т. п. Во время февральского военного путча 1936 г. Судзуки был тяжело ранен и едва выжил, что еще более отточило его дипломатическую мудрость.

Судзуки поддержал начальник Генерального штаба Сугияма, сообщивший присутствующим о новых агентурных сведениях из Германии. На одной из ежедневных застольных бесед Гитлера в процессе обсуждения подписания тройственного пакта Германия-Италия-Япония вождь гитлер-югенда Бальдур фон Ширах недоуменно спросил: «Как, мой фюрер, Вы отдаете весь Дальний Восток, в случае нашей победы над Россией, этим недочеловекам, этим макакам-японцам?». Гитлер, недовольно поморщившись – дескать, вот же куриные мозги! – ответил: «Вы всегда спешите, Бальдур. Подождите, дайте разделаться с Россией, дойдет очередь и до макак!»

(Это – в скобках говоря – полезно специально выделить для «господ нейролингвистов», приписывающих презрительные словечки по адресу японцев русскому царю, который никогда не позволял себе более вольных высказываний, чем «эти япошки». При всем том, что на него «эти япошки» совершили покушение, еще когда он и не был царем, а только наследником престола!)

Реплика Сугиямы вызвала возмущенное движение среди всех присутствующих. Затем поднялся громкий хохот. Дебильность «верных союзников» не вызывала сомнений ни у кого.

Подытожил дискуссию начальник военно-морского штаба принц Фусима, пользовавшийся большим авторитетом у императора за свое остроумие:

«Мы получили начальное образование на Хасане, среднее – на Халхин-Голе, как люди азиатские с получением высшего можем подождать – пусть его получает Гитлер!»

Сугияма добавил:

«У Гитлера есть свои соображения относительно захвата акватории Индийского океана и Юго-Восточной Азии. Здесь его интересы пересекаются с нашими. Но я убежден, что назревшая война между Германией и СССР не будет ни молниеносной, ни легкой для Германии. Это не означает, что мы вообще не собираемся воевать с русскими. Напротив, мы изо всех сил будем ждать благоприятного момента для вступления в войну, в качестве которого следует рассматривать сокращение численности советских войск на Дальнем Востоке по меньшей мере наполовину. Тогда, дождавшись взятия Гитлером Москвы, Япония вступит в войну и дойдет хотя бы до Иркутска, хотя главная цель в идеале – дойти до Урала».

Император, подводя итоги совещания, сформулировал основную линию политики Японии на ближайшую перспективу: использовать Германию и Италию в своих интересах, не спеша идти навстречу интересам партнеров. Тем самым была высочайше утверждена позиция, выработанная чуть ранее, на совещании 12 июля 1940 г. представителей армии, флота и Министерства иностранных дел: «Япония не вступит в войну в данное время, если даже Германия и будет этого требовать».

Стратегический план японского руководства сводился, таким образом, к следующему: пока Германия будет связана войной против Советского Союза, причем война эта не будет ни молниеносной, ни легкой, Япония успеет за это время успешно продвинуться в южную часть Индокитая и использовать его территорию как плацдарм для захвата Южных морей, затем установить контроль над всей Азией и – главное – пробиться к индийской нефти.

(Заметим, что индийская нефть фигурировала и в планах Гитлера).

Захватив мировые сырьевые ресурсы, «милые самурайчики» рассчитывали укрепить в нужных размерах свои вооруженные силы (особенно военно-морские – вот где требовалось огромное количество нефти!) и продиктовать миру свою «божественную» волю, в том числе и союзнику по «антикоминтерновскому пакту» – гитлеровской Германии, которая, если и сумеет одержать победу над СССР, то это будет пиррова победа, в результате которой у Германии не будет сил противостоять японским амбициям.

Не правда ли, скромненько, но с бо-ольшим вкусом!

Нельзя, однако, не заметить, что принятая в 1940 г. стратегия неминуемо сталкивала Японию с Англией и США, интересы которых в Южных морях было не только обозначены, но активно реализовывались уже в течение длительного времени. Так что же – самураи потеряли чувство реальности?

Нет и еще раз нет!

Уже завязнув в длительной войне с Китаем, японская военщина ясно представляла себе, что война против СССР не может дать ей быстро, в соответствии с планами борьбы за мировое господство, необходимых источников сырья. Своих же ресурсов, позволяющих вести длительную войну, у Японии не было. Кроме того, опыт Хасана и Халхин-Гола показал, что против Советского Союза будет крайне трудно завоевать господство в воздухе, чему японские стратеги придавали особое значение (здесь, надо признать, их военно-морская доктрина оказалась впереди англо-американской и немецкой – те продолжали уповать на артиллерийскую мощь линкоров, тогда как самураи сделали ставку на авианосцы. Опыт, впрочем, они использовали все равно английский – в ноябре 1940 г. самолеты с авианосцев «Илластриес» и «Арк Ройял» успешно атаковали итальянский флот прямо в его главной базе в Таранто. В атаке участвовал всего 21 самолет, но, тем не менее, англичанам удалось потопить 3 итальянских линкора, стоящих на якорях. Да только сами англичане не придали этому особого значения, в отличие от японцев, тщательнейшим образом изучивших их операцию и «заложившихся» на палубную авиацию как на главную ударную силу флота).

Представляя себе, что все советское Приморье может быть покрыто сетью фронтовых аэродромов, они резонно полагали, что все административные центры Японии, и в первую очередь Токио, будут легко достижимы с воздуха.

Конечно, было бы наивно считать, что подобные соображения остановят самурайских авантюристов. План нападения на СССР был тщательно разработан под названием «Кан-то-Куэн» («особые маневры Квантунской армии»). Все резервы мобилизации были использованы, как и суда общим водоизмещением 800 тысяч брутто-регистровых тонн. Порты Кореи, Маньчжурии и Курил (вот они, результаты войны 1904–1905 гг.!) предполагалось «на всю катушку» использовать для переброски войск вторжения.

Слушая доклад об этом плане руководителя стратегической разведки и контрразведки генерала Лаврова, Сталин обратил внимание на фразу: «Много японских кораблей с солдатами прибывает на Курильские острова. По-видимому, не зря в 1905 году, пользуясь слабостью царского правительства, японцы отобрали эти свои земли у России».

– Свои земли, говоришь, – усмехнулся Сталин. – Да откуда ты взял, что Курильские острова – это исконная японская земля? Нет, это исконные русские земли, открытые и описанные русскими мореплавателями и землепроходцами еще в XVII веке. Надо знать, уважаемый генерал, историю своей Родины!

Сталин, по обыкновению, помолчал, посасывая трубку, прошелся по кабинету и добавил:

– Курильские острова – весьма важный плацдарм для японцев, если они вздумали бы снова напасть на нас. Кроме того, опоясывая мощной грядой советский Дальний Восток, в случае военного конфликта с Японией они надежно закрывают нам доступ в Тихий океан. Что еще ты считаешь нужным сообщить мне о японцах?

Лавров продолжил доклад, описав силы Квантунской армии, сосредоточенной у наших границ. По численности Квантунская армия составляет 35 процентов от всего личного состава японских сухопутных сил, половину военно-воздушных сил, две трети танков. Общая численность Квантунской армии на конец 1940 г. составила около 1 100 тыс. чел. (похоже, перед глазами самурайских стратегов все еще стояли границы Маньчжурии 1905 г., где миллионная армия Куропаткина так и не перешла в наступление).

Командует Квантунской армией генерал Иосидзиро Умэдзу, наиболее яростный сторонник нападения на СССР среди самурайского руководства, характеризующийся западными военными атташе как «восточная версия Бенито Муссолини». Несмотря на Хасан и Халхин-гол, он считает, что «северный вариант» – единственно правильная стратегия.

Забегая вперед, добавим, что Умэдзу оставался верным своим убеждениям вплоть до 1945 г. и всячески противился переброске сил Квантунской армии на южный театр военных действий. Когда «нейролингвистические» новоявленные историки заявляют, что к моменту вступления СССР в войну против Японии Квантунская армия была существенно ослаблена переброской сил на юг, они нагло передергивают факты. Можно говорить только о переброске техники, да и то в весьма ограниченных размерах, что же до личного состава – это мог допустить кто угодно, только не Умэдзу.

После денонсирования пакта о нейтралитете с СССР и капитуляции Германии Умэдзу получил повышение – он возглавил Генеральный штаб. Между прочим, именно Иосидзиро Умэдзу был уполномочен подписывать капитуляцию Японии 2 сентября 1945 г. на борту американского линкора «Миссури» – вместе со злополучным Мамору Сигэмицу, возглавлявшим в тот момент министерство иностранных дел.

Интересно, вспоминали ли они при этом свои наглые дипломатические демарши против нас в течение 30-х годов, а заодно и Халхин-Гол?

Умэдзу, кроме всего прочего, входил в Высший военный совет императора, имевший во время войны все полномочия власти и именовавшийся «Большой шестеркой». Даже западные лживые писаки, всячески умаляющие роль Советского Союза во Второй мировой, и те характеризуют Умэдзу как «ответственного за все несчастья, охватившие нацию». Задним числом, конечно же, характеризуют. А то, что сам факт придания особых властных полномочий фигурам вроде Умэдзу уже означал признание японским милитаризмом особой стратегической роли Советского Союза, разумеется, не в счет.

«Котел ведьм» продолжает бурлить до сих пор, и огонь под ним нисколько не слабеет!

Таким образом, хотя в 1940 г. и произошла переориентация японских приоритетов, но она никоим образом не означала ликвидации угрозы войны СССР на два фронта.

Анализируя ситуацию, Сталин углубился в противоречия между Англией и США.

О, это был особый гадючник!

Слушая Лаврова, характеризующего боевые качества японских и немецких военных как несравненно более высокие, чем у англичан и американцев, Сталин снова усмехнулся:

– Торгаши никогда не отличались храбростью, ведь мертвецам деньги не нужны. А других идеалов у англичан и американцев нет. Когда над всем господствует нажива, умирать трудно, потому что не за что. Вот они и спасают шкуры.

Сталин в задумчивости постучал трубкой по столу.

– Япония, лишенная природных ресурсов, не готова к серьезной длительной войне. Кампания против России не может дать ей быстро так необходимых ей запасов нефти и сырья. Наиболее легко Япония их может добыть в районе Южных морей. Это – главное в наших отношениях с Японией. Однако авантюристы есть авантюристы. Нет гарантии, что в Японии не победит авантюристический курс. Значит, в случае нападения на нас Германии, даже если не будет открытого нападения на Востоке Японии, мы все равно получим там второй фронт.

И, помолчав, добавил:

– Наша главная задача – сделать все возможное и невозможное для того, чтобы в случае нападения Германии не допустить открытого нападения Японии. Активизируй деятельность своей агентуры в этом направлении. Не жалей средств. Они для этого приготовлены.

В конце беседы Сталин спросил:

– Что есть нового об американцах?

– По-прежнему спят и видят – втянуть нас в войну с Японией, самим же остаться в стороне… Более чем удивительно, что, получив сведения о готовящемся японцами нападении на главную базу ВМФ США на Тихом океане – Пирл-Харбор – лица, от которых зависит оборона США, относятся к этим сообщениям более чем равнодушно, считают его очередной дезинформацией. Руководители американской разведки даже утверждают, что такого рода информация инспирирована Советским Союзом, которому выгодно, чтобы США вступили в войну с исконным врагом России – Японией.

Сталин, раскуривая трубку, не мог удержаться от иронии:

– Поистине каждый видит то, что хочет. А не предполагают ли американцы, что японцы, прежде чем напасть на нас, нападут на США? На примере англичан им следовало бы рассматривать такой вариант развития событий. И нам к такому повороту событий следует быть готовыми. В случае нападения на нас Германии и Японии американцы и англичане, против своей воли, окажутся нашими союзниками. У них просто нет другого выхода.

– А надо ли нам таскать для них каштаны из огня, не лучше ли дать Германии и Японии разделаться с ними: двумя злейшими врагами для нас на земле будет меньше?

– Дать разделаться, говоришь… – Сталин с акцентом, растягивая слова, повторил вопрос Лаврова, затянулся дымом «Герцеговины» и после значительной паузы добавил:

– К сожалению, этого допустить нельзя, хотя это и было бы хорошим возмездием им за все козни против нас. Если Гитлер и японцы захватят ресурсы таких мощных в экономическом отношении стран как США и Британская империя, нам придется несладко. Тем более, что фашистская Германия и империалистическая Япония рано или поздно обязательно нападут на нас. Поэтому лучше, если это произойдет в момент, когда объективные межимпериалистические противоречия не позволят мировому империализму объединиться и пойти на нас единым фронтом, как это было в годы интервенции, в двадцатые годы. А то, что английское и американское правительства ненавидят Россию – это давно известно. Их интересуют только они сами, их собственная судьба, их собственное благосостояние.

Современные «нейролингвисты» именуют скотскую позицию Запада «демократической», «цивилизованной» и «общечеловеческой». А Сталина, который противопоставлял этой позиции действительно гуманистические принципы, в корне расходящиеся со скотскими интересами и именно поэтому позволившие избежать войны на несколько фронтов сразу, причем вынудить империалистические державы сначала схватиться между собой, изображают эдаким «исчадием ада», равным Гитлеру.

Идет информационная война!

Что же двигало «оплотами демократии» в Европе и Америке накануне и во время Второй мировой?

США, откровенно претендовавшие на мировое господство и видевшие главными соперниками в этой миссии прежде всего Германию и Японию, стремились уничтожить их руками Англии, СССР и Китая. Самим же в эту бойню по возможности не соваться, снабжая воюющие стороны всеми возможными средствами и приберегая свой военно-промышленный и людской потенциал до наиболее благоприятного момента, когда измотанные противники будут не в состоянии что-либо противопоставить амбициям заокеанского «дядюшки». Причем сама помощь воюющим странам должна быть строго дозированной, чтобы не допустить слишком уж больших успехов с какой-либо стороны. Главные аппетиты США прежде всего простирались на владения слабеющей Британской империи.

Именно поэтому американцы достаточно длительное время (в пределах года) не спешили помогать Англии, фактически терпящей поражение в борьбе с Германией. В течение 1939–1940 гг., когда гитлеровская Германия «глотала» в Европе одну страну за другой и потери торгового флота Англии исчислялись сотнями тысяч брутто-регистровых тонн в месяц, Черчиллю удалось добиться лишь весьма незначительного размещения военных заказов в США и ничтожных поставок вооружений (вроде 50 отслуживших свой срок эсминцев – это для Англии-то!). За эти подачки Англия была вынуждена отдать США «в аренду» свои стратегические базы в Западном полушарии.

Вот друзья, так друзья!

Положение существенно изменилось, когда перевес Германии обозначился слишком уж явственно. После разгрома Франции было, как известно, подписано тройственное соглашение между Германией, Италией и Японией. Интересы нацистской Германии проявились в Южной Америке, где Бразилия оказалась перед перспективой превращения в плацдарм для будущего нападения на США. Аппетиты Гитлера простирались и на Аргентину.

Ого, как завопил американский «деловой истэблишмент»! Ведущие магнаты, которые совсем недавно усиленно вооружали Гитлера в надежде на «крестовый поход против коммунизма», стали заявлять (Джон Рокфеллер): «Мы должны стоять на стороне Британской империидо последней крайности и любой ценой!».

Начальник Главного морского штаба США адмирал Старк получил поручение Рузвельта разработать план «ограниченной войны США», получивший кодовое название «Дог». В меморандуме, приложенном к этому плану, адмирал писал: «Если Англия одержит решающую победу в борьбе против Германии, то мы сможем победить повсюду; если же онапотерпит поражение, то перед нами возникает чрезвычайно большая проблема: может быть, мы и не потеряем все, но и зато и не победим нигде».

С подписанием тройственного пакта Англия стала рассматриваться в США как основное средство борьбы против Гитлера, который, по выражению Черчилля, «взбесился и перекусалсвоих хозяев».

Сэр Уинстон, любитель бросаться крылатыми выражениями, похоже, не заметил крайней двусмысленности в этом афоризме – ведь после подобной акции должны взбеситься и сами хозяева!

На конец 1940 г. Англии и Канаде было разрешено закупать в США до 50 % производимой американцами военной продукции.

Президент национального промышленного совета США Джордан, выступая 10 декабря 1940 г. на собрании ассоциации американских банкиров, заявил:

«Для правительства является нормальным и законным делом скрывать от народа все важные факты, относящиеся к делам политики. Но каждому понятно, что правительство США выступает в роли экономического союзника Англии в борьбе с врагами Британской империи в любой части мира, чтобы помочь предупредить, если возможно, ее разрушение, и, если это будет невозможно, то занять ее место, как наследника всего того, что останется от экономического и политического могущества империи. Если даже при нашей помощи Англия выйдет из этой борьбы без поражения, она настолько обнищает экономически и подорвет свой престиж, что было бы совершенно невероятным, чтобы она смогла восстановить или поддержать господствующие позиции в мировой политике. Скипетр власти переходит к США!»

А что же Англия? Неужто столь искушенные в двуличии и подлостях английские политиканы не заготовили ничего «вкусненького» для своего «доброго дядюшки Сэма»?

Совершенно верно. Заготовили, да еще как заготовили!

Главную свою задачу Черчилль, придя на пост премьер-министра Великобритании, видел в том, чтобы втянуть США в открытую войну. Пусть это было крайне затруднительно в отношении Германии (правда, по мере проникновения немцев в Южную Америку это становилось все более и более вероятным), но уж в отношении Японии – весьма и весьма возможно.

В начале 1941 г. в Вашингтоне длительное время (около двух месяцев) велись военные переговоры между английской и американской делегациями на предмет выработки стратегических задач сухопутных и морских сил.

Англичане попытались применить достаточно тонкую дипломатическую уловку.

Под предлогом того, что Сингапур как военная база имеет более важное значение в борьбе против Германии и Японии, чем главная база американцев Пирл-Харбор, они предложили перебазировать в Сингапур значительные силы американского ВМФ (авианосец, четыре тяжелых крейсера, более десятка подлодок).

Вроде бы заманчиво – сфера влияния американцев явно расширяется. Однако, как всегда, англичане мягко стелили, да жестко спать – в случае нападения японцев на Сингапур (а эти планы в виде «южного варианта» были достаточно хорошо известны и английской, и американской разведкам) США автоматически вступали в войну с Японией.

Американцы, надо отдать им должное, раскусили эту хитрость. Адмирал Старк и генерал Маршалл подали записку на имя президента США, в которой говорилось: «Согласие Соединенных Штатов обеспечить удержание Сингапура влечет за собой обязательство выделить силы, необходимые для выполнения этой задачи. Короче говоря, Соединенные Штаты должны будут добиться быстрого разгрома Японии и принять на себя ответственность за безопасность значительной части Британской империи».

На предложение о Сингапуре англичане получили ответ, что США считают совместные военные действия против Японии преждевременными и что в деле подготовки к обороне пока лучше действовать параллельно.

Вперед, ребята, смелее в бой, я встану грудью за твоей спиной!

Прекрасно сознавая, что Англия уже связана войной на многих театрах, американцы цинично рассматривали варианты занятия стратегически важных позиций уже не только в Западном полушарии, но и на Средиземном море. Их взоры привлекал Ближний Восток – вот где англичане больше всего боялись утратить свое влияние! И – тем не менее – именно там, равно как и в Северной Африке (разгромленная Франция вряд ли была в состоянии удержать свои колонии даже в случае благоприятного исхода мировой войны) американцы видели свои несомненные жизненные интересы. А Сингапур – пусть англичане сами позаботятся о Сингапуре, не маленькие…

Во время переговоров Черчилль не раз устраивал истерики Рузвельту, заявляя, что он пришел на пост премьер-министра не для того, чтобы присутствовать при развале Британской империи. Он постоянно требовал более действенной помощи воюющей Англии, апеллируя к тому, что англичане защищают и американские интересы. При этом он указывал на бедственное экономическое положение Англии, подчеркивая, что она не в состоянии расплачиваться наличными за поступающее из США вооружение.

Оставляя без внимания вопли Черчилля о предстоящей гибели Британской империи, Рузвельт, тем не менее, пришел к выводу о поиске новых форм передачи Англии американских вооружений. В самом деле, постоянно расширяющиеся масштабы подводной и крейсерской войны Германии против Англии ставили под большой вопрос возможности последней производить оплату военных заказов в валюте. В то же время помощь Англии американские бизнесмены связывали с продолжением войны, получением все более и более выгодных военных заказов и роста прибылей. Так что истерики Черчилля о неплатежеспособности Англии встретили у американцев гораздо большее понимание, чем стенания об имперских амбициях.

Ну разве можно не согласиться со Сталиным в его мнении о торгашеской сущности всей внешней политики Запада!

На выработку американской стратегии в отношениях с Англией чрезвычайно сильно повлияли и опасения, что Англия в случае недостаточной американской помощи не будет продолжать войну до победного конца, а заключит мир с Германией, как только сочтет это выгодным для себя. Ведь тогда-то выяснять отношения с Гитлером придется уже Соединенным Штатам! Да еще и в одиночку, да еще и против Японии с ее мощным ВМФ!

Нет, такая перспектива американцев решительно не устраивала. Но как поступить? Ведь истерики Черчилля – это хорошо рассчитанные «пиаровские» штучки, потому что и он отлично понимает, что американцы не заинтересованы в заключении англичанами мира с Гитлером. Но и Англия в таком мире не может быть заинтересована, поскольку перевес Германии не уменьшается, а возрастает. Вместе с ним возрастают и аппетиты Гитлера, следовательно, приемлемых условий мира с Германией не предвидится.

Во время переговоров в Вашингтоне Рузвельт направил в Лондон особо доверенное лицо, своего ближайшего помощника Гарри Гопкинса, для выяснения действительной позиции Англии в мировой войне.

Гопкинс пользовался репутацией исключительно опытного и дальновидного политика и государственного деятеля. Собственно, именно такие, как Гопкинс, и составили в будущем «суперэлиту» всяких «трехсторонних комиссий», обеспечивающих высшую власть особо важной информацией для принятия решений. Вернувшись в Вашингтон, он доложил президенту, что Англия будет воевать до конца, но ей необходимо помочь, иначе она не сможет защититься от вторжения Германии на Британские острова. А такая опасность постоянно нарастает – все порты Франции в руках Германии, идет ожесточенная воздушная война, в которой перевес все больше клонится на сторону немцев, побережье Англии постоянно подвергается обстрелам и налетам авиации. Так что постоянный вопрос Черчилля своему камердинеру по утрам: «Что, они уже высадились?» – постепенно приобретает все более реальный смысл.

Американское правительство приняло решение: «Передать Англии вооружение и материалы взаймы или в аренду с последующей выплатой образовавшегося долга».

Так родился пресловутый ленд-лиз.

Само собой, в империалистическом «гадючнике» никаким договорным обещаниям не верят, поэтому американцы поступили так, как поступают все ростовщики: в качестве залога вывезли на американском военном корабле в США английское золото на сумму 148 миллионов долларов. Тем самым Англия попала в экономическую зависимость от США.

Именно с тех пор получило хождение презрительное «непотопляемый авианосец» – сначала американские дельцы относили это название к Англии, позднее – к Японии, да и вообще – к любой островной державе, в которую вложены американские капиталы и которая по уши увязла в долгах перед «добрым дядюшкой Сэмом».

Эх, куда смотрели немецкие подводники, пропустившие американский корабль с английским золотом! Небось, за английским крейсером «Эдинбург», на котором был груз советского золота в 1942 г., они наблюдали не в пример внимательнее. В результате наше золото (правда, оно уже было английским) оказалось на морском дне. А вот английское-то до Америки добралось благополучно!

Главная цель ленд-лиза состояла в том, чтобы отстаивать интересы американского капитала в борьбе с германо-японским блоком чужими руками. За это время – создать мощные военные силы и подмять в будущем под себя ослабленные войной государства.

При этом буржуйский цинизм, разумеется, никакой меры не знает. Немецкие самолеты, летавшие на бомбежку Британских островов, жгли бензин, поставленный им англо-американскими монополиями. Японская авиация и флот действовали на горючем, поставляемом из США.

Конечно, солидные западные историки, например, респектабельный Пол Стивен Далл, автор книги «Боевой путь Императорского флота Японии», безапелляционно утверждают, что США немедленно объявили эмбарго на поставку нефти Японии, как только узнали об оккупации Японией Французского Индокитая. Это, дескать, явилось главной причиной, заставившей Японию напасть на США. Вроде как благородные джентльмены подверглись бандитской акции за свое благородство.

Респектабельный историк безбожно врет! Эмбарго действительно громогласно объявлялось, но даже в январе 1941 г. США продали Японии 40 % импортируемого ею металла и хлопка, 70 % железного лома, 50 % нефтепродуктов, 95 % (!) автомобильных частей. Так что никаким благородством у американских джентльменов и не пахло.

Это сведения не из поп-прессы, а из заявлений одного из руководителей американской военной разведки контр-адмирала Эллиса Захариаса. А уж этот джентльмен знал, что говорил – он в течение двадцати лет наблюдал за японцами, шпионил за японским флотом, завел близкие знакомства с японскими адмиралами и отлично знал всю ситуацию в Японии.

Снова забегая вперед: именно Захариас сыграет одну из главных ролей в подготовке капитуляции Японии в 1945 г.

А в 1941 г. Захариас авторитетно заявлял, что американские поставки стратегических товаров в Японию продолжались независимо от объявленных эмбарго. Так что почтенный американский историк применяет тот же прием, что и наши «нейролингвисты»: «Пипл схавает!», отлично сознавая свое враньё.

Итак, Англия и США активно вооружали своих врагов. Правительства США и Англии, громогласно и многократно объявлявшие о войне до конца, ничего не могли поделать со своими финансовыми воротилами, фактически предававшими государственные интересы. Предавали они постоянно и друг друга.

В то же время такому союзнику, как Китай, платившему большой кровью за борьбу с Японией и действительно не собиравшемуся прекращать борьбу до полного изгнания агрессора (на дворе уже была не эпоха империи Цин, и даже Гоминьдан был обречен – над Китаем вставала пока еще бледная, но несомненная заря народной власти), помощь со стороны США составляла издевательски малую величину – 175 млн. долл. кредита, тогда как кредиты Германии и Японии составляли миллиардные суммы.

И это – в условиях, когда военный министр США Нокс торжественно заявлял: «Чем более успешным будет сопротивление Китая Японии, тем менее возможными станут японские попытки продвижения на Юг в район теплых морей».

«Пипл схавает»!

Так кто же подготовил нападение Японии на США? Неужто не сами американцы с англичанами за компанию?

А современные «нейролингвисты» не устают кудахтать о том, что японский милитаризм – это невозвратное прошлое, это он во всем виноват, но он ни за что не вернется – ведь современная Япония озабочена исключительно мирными целями и задачами.

Что там – «пипл все схавает»!

Мы не ставим задачи пересказывать историю военных действий во Второй мировой на Тихом океане. Эта история весьма подробно освещена в исторической и прочей литературе. У мадам Истории никогда не было недостатка в злой иронии – потери, которые понесли англичане и американцы на Тихом океане и в Южных морях, существенно превышают их потери на европейских и прочих театрах военных действий.

Пирл-Харбор явился многократно увеличенным слепком с Порт-Артура – мотив, управлявший в 1941 г. действиями американцев, был весьма сходным с царским «ну не посмеют же эти япошки напасть».

Блестящие успехи японских захватнических операций в первые полгода войны (вплоть до сражения в Коралловом море и битвы за атолл Мидуэй) породили уже в руководстве Японии эдакую эйфорию от побед, ведь стратегические планы на предмет «Великой Азии под японской крышей» почти осуществились.

Любопытно, что особый урон понесли как раз те силы англичан, которые уже отличились в успешных боевых действиях против немцев – спешно переброшенное на азиатский театр военных действий соединение кораблей под командованием адмирала Соммервилла было полностью разгромлено силами того же авианосного отряда японцев, который осуществил налет на Пирл-Харбор, под командованием адмирала Тюити Нагумо. Отправились на дно два линкора – участники погони за немецким суперлинкором «Бисмарк» в мае 1941 г. – новейший «Принц Уэльский» и ветеран «Рипалс», а также тяжелые крейсера «Дорсетшир» и «Эксетер».

Эти крейсера тоже успели прославиться.

«Дорсетшир» всаживал последние торпеды в пылающий и уже не отвечающий «Бисмарк», а потом вылавливал сетью барахтающихся в мазуте немцев (впрочем, заметив перископ подводной лодки, он бросил это занятие и спешно слинял с поля боя).

«Эксетер» же был лидером соединения крейсеров, настигшего у берегов Южной Америки немецкий «карманный линкор» «Граф фон Шпее», рейдерствовавший в Южной Атлантике в декабре 1939 г. После беспорядочной перестрелки, в которой никаких шансов на успех у англичан не было (все-таки «Шпее» был линкором, хоть и «карманным», и его 11-дюймовки вполне могли отправить на дно все три английских крейсера с их 8- и 6-дюймовками), немцы предпочли выйти из боя и укрыться в нейтральном порту Монтевидео, что и стало для них роковым решением. Обмен депешами с Берлином и умело заброшенная англичанами «деза» о приближении линейного крейсера «Ринаун» заставили командира «Шпее» принять решение о затоплении своего корабля и интернировании команды. Сам же капитан цур зее Ганс Лангсдорф покончил с собой.

Судьба оказалась жестокой к английским кораблям – пройдя с успехом через моря Европы и Южной Америки, они не сумели преодолеть азиатские воды.

Вместе с потерями американцев в Пирл-Харборе и англичане практически полностью потеряли все свои военно-морские силы на Тихом и Индийском океанах. Да и пресловутый Сингапур – главный опорный пункт англичан в Индокитае – тоже оказался в руках японцев, так что дипломатические демарши в Вашингтоне были пророческими. Только действительность оказалась более суровой – вместо торгашеского выбора, какая база важнее, Сингапур или Пирл-Харбор, она учинила погром и там, и там.

Но гибель сразу четырех лучших авианосцев Императорского флота в сражении при Мидуэе резко поменяла ситуацию. Япония сразу почувствовала, что ее «блицкриг» провалился, а в затяжной войне, которой так боялось военно-морское руководство Японии во главе с адмиралом Исороку Ямамото, шансов на победу не было – промышленный потенциал противника был слишком велик.

Это можно представить себе хотя бы по вводу в строй авианосцев – на момент атаки Пирл-Харбора 7 декабря 1941 г. у американцев в строю было 4 авианосца, 2 из которых были потоплены к середине 1942 г.

Опыт Пирл-Харбора внушил американцам, что именно авианосцы должны быть основной ударной силой – ведь за один налет палубной авиации они потеряли фактически весь Тихоокеанский флот. После Мидуэя темп ввода авианосцев в американских ВМС настолько возрос, что к моменту подписания капитуляции Японии в строю были 102 (!!) авианосца разных классов. Задело, можно сказать, за живое.

Для нас наибольший интерес представляет участие в войне против Японии Советского Союза.

Будучи под постоянной угрозой войны на два фронта, мы свято соблюдали соглашение о советско-японском нейтралитете, подписанном в Москве 13 апреля 1941 г. Надо ли при этом напоминать, что это соглашение без устали нарушалось с японской стороны – наши торговые суда практически не могли выйти в Тихий океан. Японские подводники, точно так же, как и их немецкие коллеги, действовали по принципу: «Топи их всех!», т. е. сначала транспортное судно торпедируется, причем без всяких предварительных переговоров, затем подлодка всплывает и расстреливает всех, кто еще просматривается на поверхности. Никакой информации о нападении никто из очевидцев сообщить не должен! Поэтому от многих кораблей не осталось ничего, кроме обрывков радиограмм. Рассчитывать на эффективное конвоирование транспортных караванов не приходилось – перевес японцев на море был чересчур велик. Общее число потерянных на Тихоокеанском театре советских торговых кораблей с 1941 по 1945 г. (к моменту капитуляции Японии) составило около 180 единиц.

Правда, не следует думать, что наш Тихоокеанский флот был таким уж беспомощным – просто в силу принятой в 30-е годы военно-морской доктрины он снаряжался кораблями в основном малого тоннажа. Иначе говоря, его главной задачей была оборона наших дальневосточных рубежей, но не дальние походы и крупномасштабные операции, требующие больших кораблей. В его составе были 2 крейсера «Каганович» и «Калинин», 13 эскадренных миноносцев, 78 подлодок, 204 торпедных катера, большое количество десантных судов, сторожевиков и тральщиков. При умелом использовании эти корабли представляли собой достаточно грозную силу.

Кроме того, зная о введении в строй самого мощного в мире линкора типа «Ямато», вооруженного 18-дюймовыми орудиями главного калибра, наши кораблестроители приняли программу строительства новых линкоров типа «Советский Союз», призванных уравновесить потенциал с японцами на Тихом океане.

Программа не была выполнена – помешала война. А ведь в одном из вариантов проекта линкоры для Тихоокеанского флота должны были быть вооружены 20-дюймовыми орудиями главного калибра и иметь стандартное водоизмещение 80 000 тонн. Готовность головного корабля серии на 22 июня 1941 г. составляла 20 %. Ни одному из этих линкоров не суждено было быть введенным в строй, к счастью или к сожалению – судить трудно. Но то, что великие традиции российского военного флота не были забыты и в советском военном флоте – это несомненный факт.

История распорядилась так, что мощь военно-морского флота Японии предстояло сокрушить нашему пусть и ненадежному, эгоистичному и в общем враждебному, но все-таки союзнику – Соединенным Штатам. Несмотря на массу наделанных ошибок, американский флот к весне 1945 г. справился со своей задачей. Достаточно эффектным финалом было потопление 7 апреля 1945 г. суперлинкора «Ямато» все теми же силами палубной авиации. Могучий Императорский флот Японии перестал существовать.

Но опыт сухопутных военных действий не внушал американцам никакого энтузиазма. Чем ближе война подбиралась к японской территории, тем яростнее становилось сопротивление и тем большие потери несли американские десантные войска. На Ялтинской конференции великих держав, наряду с вопросом о разделе сфер влияния в Европе, центральным был вопрос о вступлении в войну против Японии Советского Союза. Англичанам и американцам ужас как не хотелось проливать свою кровь, познакомившись с фанатичным упорством японских солдат и офицеров. Поэтому условия вступления в войну, выдвинутые Сталиным – не ранее, чем через три месяца после подписания капитуляции Германии и возвращение СССР всех аннексий 1905 г., т. е. Квантуна, Южного Сахалина и Курил – были без особенных возражений приняты. Союзники готовы были закрыть глаза на нарушение советско-японского соглашения о нейтралитете – вот где пригодилось накопление фактов многократного нарушения нейтралитета с японской стороны, до тех пор не упоминаемых на совещаниях «большой тройки».

Американские эмиссары, крутившиеся в Китае, достаточно хорошо представляли себе, что такое Квантунская армия. То, что с ней придется иметь дело советским войскам, вселяло в них неподдельный оптимизм – скольким американским парням предстоит в результате уцелеть! Кроме того, зная о приближающемся окончании работ над новым сверхмощным оружием – атомной бомбой – американские руководители вполне резонно рассчитывали, что капитуляция Японии будет подписана раньше, чем закончатся военные действия в Маньчжурии, а это означало, что можно будет преспокойно забыть о своих ялтинских обещаниях.

Несмотря на все поражения японцев на море, несмотря на то, что война уже вступила на японскую территорию – остров Окинава стал ареной ожесточённейших схваток, – Квантунская армия продолжала стоять в полной боевой готовности, и ее численность по-прежнему не снижалась меньше миллиона.

Мало того, что это были отборнейшие войска, в Квантунской армии были готовы к действиям спецподразделения по применению бактериологического оружия. В районе Харбина действовали два совершенно секретных отряда № 100 и № 731, являвшихся экспериментальными лабораториями по производству и испытаниям бактериологического оружия. В их распоряжении имелись полигоны, аэродромы и спецсамолеты, с которых из особых приспособлений над территорией, занятой противником, рассеиваются чумные блохи. Во время испытаний действие бактерий изучалось на людях, главным образом, на китайских партизанах, захваченных в плен и содержавшихся в тюрьме при отряде № 731. В Центральный Китай еще в 1941 г. было доставлено 70 кг бактерий брюшного тифа и 50 кг бактерий холеры. В это же время было проведено испытание бактериологического оружия в условиях, максимально приближенных к боевым – в районе китайского города Нимбо с самолета были рассеяны чумные блохи. Испытание было вполне «успешным» – вспыхнула эпидемия чумы, унесшая десятки тысяч жизней мирного китайского населения. Результаты испытаний в Нимбо были засняты на кинопленку и продемонстрированы высшему японскому командованию, выразившему удовлетворение увиденным. Анализ последствий «экспериментального» применения бактериологического оружия вошел в учебные пособия даже по курсам гражданской обороны – с точки зрения эффективности массового поражения оно ставится выше ядерного, поскольку поражает только живую силу противника, не затрагивая материальных ценностей. Бактерии чумы, выведенные японскими «гуманистами» из отряда № 731, обладали к тому же уникальным свойством воздействия только на людей, не поражая животных. Так что «умельцы» Квантунской армии вполне могли рассчитывать на полное обеспечение своих войск свежими мясными продуктами на «освобожденных от живой силы противника» территориях.

Обо всем этом американские эмиссары из Управления стратегических служб (УСС) тоже прекрасно знали и предвкушали удовольствие от повторения испытанного на китайцах применительно к русским.

А современные «нейролингвисты» вслед за западными писаками звонят о том, что главным мотивом вступления СССР в войну было стремление «не упустить своего» при «разделке» японской империи.

Чушь! Главным мотивом втаскивания СССР в войну было стремление союзничков ослабить нас как можно больше!

К счастью, об испытаниях бактериологического оружия знали не только американцы, но и наша разведка. Соответствующие меры были приняты, и сверхсекретные спецподразделения Квантунской армии были оперативно ликвидированы. Номер не прошел!

Верные своим обязательствам, советские войска открыли военные действия против Японии в точности через 3 месяца после подписания капитуляции Германии, 9 августа 1945 г. К этому времени у США были готовы к применению две первые атомные бомбы, сброшенные, как известно, на Хиросиму и Нагасаки. Их применение не случайно было приурочено к вступлению СССР в войну – каждый здравомыслящий человек сказал себе: «Хоть атомные бомбы и убили японцев, но бросали их в русских». Союзные отношения с Англией и США доживали последние дни. Теперь уже с нашей стороны необходим был «блицкриг» – миллионную Квантунскую армию, хозяйничавшую в Маньчжурии полтора десятилетия, предстояло ликвидировать в кратчайшие сроки. Эта задача была успешно выполнена, чего наши «доблестные союзнички» никак не ожидали.

Но задним числом их историки – и, конечно же, следом за ними наши «нейролингвисты» – визжат о том, что Советский Союз, преследуя свои имперские цели, продолжал военные действия после соглашения о прекращении огня (между прочим, никем не объявленного). Вот цитата из книги английского историка Уильяма Крейга «Падение Японии»:

«Советские войска продирались через сельскую местность Китая, грабя подобно монгольской орде двенадцатого века. Они уже сокрушили ослабленные японские укрепления в Маньчжурии и на корейской границе, направляясь к Мукдену и Порт-Артуру. Вместе с ними из ущелий Янь-аня появились боевые группы Мао Цзе-дуна, направляясь к большим городам Северного Китая в поисках оружия и боеприпасов для последней схватки с Чан Кай-ши. В Калгане около маньчжурской границы советские солдаты захватили огромный военный склад и передали его красным партизанам, совершив таким образом действия, запрещаемые Ялтинской декларацией. Сталин нарушил договоренности, заключенные им самим с правительством Чан Кай-ши, с Америкой и другими союзниками».

Читая эту писанину, ясно понимаешь, откуда черпают суждения «нейролингвисты» типа Сванидзе и К°. Книга Уильяма Крейга выдержана в типичной для западной публицистики манере – передергивания фактов и выпячивания разных деталей событий, выгодных для формирования нужной автору концепции. А концепция – все та же, до безобразия надоевшая еще по изучению «котла ведьм» накануне русско-японской войны. В английской тупой спесивости прошедший двадцатый век если что и поменял, то разве что в сторону роста ее тупости.

Вот и представление о роли СССР в войне против Японии формируется на уровне «вышедших из пещер дикарей», хотя за одно только такое описание автор не то что не заслуживает звания «историк и публицист», но, безусловно, заслуживает элементарного плевка в физиономию. Что ни слово, то вранье, – причем вранье на самом что ни на есть подзаборном уровне.

Наши войска, оказывается, не шли с тяжелыми боями через Гоби и Хинган, преодолевая сопротивление отборных частей Квантунской армии, а «продирались через сельскую местность, грабя подобно монгольской орде двенадцатого века».

«Историк и публицист» Крейг, оказывается, не в состоянии даже припомнить, в каком веке образовался монгольский каганат, и с легчайшей душой врет на сто лет. Тактику кочевого войска Чингиз-хана, действительно ориентированного на грабеж, он не в состоянии отличить от стремительного марш-броска советских войск, которым было поставлена задача ликвидации опорных пунктов противника с такой скоростью, чтобы никакой самурайский и тем более западный «военспец» не могли посчитать подобное возможным. Задача была решена – но решена дорогой ценой. Весь путь через Гоби и Хинган был отмечен обелисками «под звездой жестяной», потому что враг не гнушался ничем – вплоть до отравы воды в оазисах Гоби.

Было ли время у наших военных обращать внимание на что-то, кроме достижения поставленных целей? Такой вопрос мистерам крейгам вовсе не по зубам.

Население Маньчжурии, настрадавшееся под 15-летним японским владычеством, встречало наших солдат как божью благодать. А г-н Крейг смеет писать о «грабежах», причем он не может не знать, – если он пользовался хотя бы какими-то документальными источниками, – что в Красной Армии за мародерство и насилие над местным мирным населением полагался расстрел, что уже было в полной мере проверено в Германии.

Элементарный взгляд на карту, брошенный хотя бы вскользь, показывает, что от «ущелий Янь-аня» до ближайших границ Маньчжурии расстояние превышает 1000 км, поэтому «вместе» с нашими войсками «боевые группы Мао Цзе-дуна» появиться в Маньчжурии никак не могли. Вот активизация всех антияпонских сил действительно могла произойти, что и имело место в действительности. Но при чем здесь «ущелья Янь-аня»? Да очень просто – при чем. Буржуазные душонки господ крейгов ужасно некомфортно себя чувствуют при осознании становления народной власти на всей территории Китая.

Им гораздо больше нравится изображать народно-патриотические силы эдакими «дикарями из пещер», разбежавшимися по Китаю благодаря защите «варварских штыков русских». Вот и марают бумагу «ущельями Янь-аня».

А где же это в решениях Ялтинской конференции г-ны крейги прочитали о том, что трофейным оружием японцев нельзя во время войны пользоваться народно-патриотическим силам? Измываться над китайцами с оружием в руках японцам, значит, можно, причем на исконно китайской территории. Вот обратить это самое оружие против тех, кто уничтожил им целое поколение патриотов, значит, нельзя. А вот как заблагорассудится китайцам распорядиться этим оружием потом – это уже чисто внутреннее дело Китая, а вовсе не собачье дело всяких УСС и прочих западных спецслужб.

Если бы японские склады попали в руки не коммунистов, а чанкайшистов, то у Крейга не возникло бы ни малейшего желания вопить о том, что «Сталин нарушает договоренности». Это при всем том, что Чан вел планомерное истребление коммунистов все время своего пребывания у власти.

А ведь в договоренности Сталина с Чан Кай-ши речь шла вовсе не о трофейном оружии, а о помощи нашим оружием, что имело место уже в течение многих лет и никоим образом не претерпевало изменений.

Что же касается обещаний «США и другим союзникам», то уж здесь-то выставлять Сталина дураком – значит лишний раз расписываться в своей собственной дебильности. Г-ну Крейгу очень полезно было бы на досуге почитать мемуары сэра Уинстона Черчилля, который, всю сознательную жизнь стараясь наделать нам максимум пакостей, ставил Сталина выше всех политических деятелей любых эпох. Хрестоматийные слова Черчилля о сохе и термоядерном оружии повторять было бы дурным тоном. Но, похоже, г-нам крейгам даже и они неведомы. Жаль – все-таки сэр Уинстон – их соотечественник.

Мистер Крейг в своей «историко-публицистической» книжонке уделяет особое внимание личности пресловутого Джона Бэрча, именем которого позднее было названо в США сообщество самых оголтелых антикоммунистически настроенных придурков. Этот, по словам Крейга, «спокойный, непритязательный человек» был агентом УСС и «руководил операциями за линией фронта», т. е. формировал на территории Китая агентурную сеть. «По совместительству» Бэрч носил мундир капитана ВВС США. Надо ли уточнять, что формирование агентурной сети он проводил под вполне определенным политическим углом зрения «озабоченности ростом коммунистических настроений».

Около 20 августа 1945 г. он получил задание направиться в Сюйчжоу для выяснения намерений китайских коммунистов в этом районе. Бэрч был не одинок – УСС выслала в этот район еще несколько групп с аналогичными заданиями с целью сбора информации и передачи ее затем в Вашингтон.

Крейг прямо-таки восхищается личными качествами Бэрча:

«Капитан с внешностью лопоухого мальчишки имел наивысшую квалификацию для выполнения этой работы. Сын миссионера-баптиста, он провел большую часть своей жизни среди китайцев. Тогда-то он и приобрел потрясающее знание многочисленных диалектов китайского языка и действительно научился понимать китайцев. Его беспокоило усиление влияния коммунистов в среде крестьян, и он был уверен в том, что Красная Армия является угрозой для будущего страны».

Мистер Крейг и здесь сам не замечает, как дико фальшивит – если бы Бэрч «действительно научился понимать китайцев», то он не мог бы не понять, что рост симпатий к коммунистам среди китайских крестьян – объективно обусловленный процесс. А в этом случае Красная Армия представляет угрозу вовсе не для будущего страны, а для владычества субчиков вроде Чан Кай-ши, т. е. будущего собственных захребетников и закордонных грабителей.

Но что иного, кроме вранья, может выдавать буржуйский представитель «второй древнейшей профессии»?

Описывая далее путешествие Бэрча, Крейг отмечает его растущую «озабоченность», причем эта озабоченность связана вовсе не с тем, что город еще находится в руках японцев, не спешащих соглашаться с условиями капитуляции, оглашенными в недавнем выступлении по радио императора Хирохито. Нет, его беспокоит то, что «повсюду попадаются коммунисты», которые после ухода японцев «пытаются занять ключевые позиции». То, что это является внутренним делом китайцев, просто не приходит ему в голову – как так, «эти недочеловеки» смеют распоряжаться у себя дома? А между прочим, в глазах китайцев именно его лопоухая дебильная физиономия воплощает «недочеловека», причем несравненно более обоснованно, поскольку менять господ с самураев на янки китайцам никакого резона нет.

25 августа после ряда злоключений Бэрч вместе с группой сопровождения добрался до «пикета коммунистов» (выражение Крейга), организованного на дороге для блокирования занятого японцами города. До Сюйчжоу оставалось около 50 км. «Чрезвычайно озабоченный» Бэрч вышел из себя – как это так, его смеют опять задерживать, когда его персоне необходимо попасть в город! Он в категорической форме приказал своему помощнику Тонгу разыскать «командующего здесь коммуниста» и добиться разрешения на въезд в город. Выслушав Тонга, командир пикета совершенно резонно заключил: «Появилась еще одна группа шпионов» и посоветовал немедленно сдать оружие. Чанкайшист Тонг пришел в ужас и бросился к Бэрчу, чтобы предупредить его.

Хотя, собственно, от чего было приходить в ужас? В военной обстановке появляется крайне подозрительная разношерстная группа вооруженных людей, заявляет какие-то нелепые требования, идущие вразрез с приказом о блокировании путей, ведущих в город – как минимум, необходимо эту компанию задержать до выяснения обстоятельств и уж непременно разоружить.

Куда там! Разве подобные правила под силу понять капитану ВВС США и по совместительству сотруднику УСС, а по сути – наглому дебилу, продолжающему считать, что он находится среди «недочеловеков»!

Брызгая слюной и соплями, Бэрч принимается вопить: «Если вы собираетесь разоружить нас, то вы бандиты! Где ваш начальник?»

Тщетно Тонг и все сопровождающие Бэрча люди умоляют его быть повежливее. Крейг при этом роняет ремарку, якобы оправдывающую тупое хамство Бэрча (и заодно его собственную, столь знакомую по многим подобным «трудам», англосаксонскую спесь): «Эти партизаны вызывали у него только отвращение». Видите ли, по этой причине гражданину США можно простить все.

Бэрч продолжает: «Хочется узнать, как они будут общаться с американцами. Я не возражаю, если они убьют меня. Но если они сделают это, им настанет конец. США сбросят атомную бомбу, чтобы прекратить этот бандитизм!»

Пикетчики, несмотря на то, что Бэрч своим поведением уже вполне заслужил расстрела на месте (время-то военное, носись тут со всякими истеричными идиотами), повели его к вышестоящему начальству. Уже на пороге нужного дома Бэрч схватил стоящего рядом офицера за воротник и заорал: «Вы хуже, чем бандиты!». В этот момент на крыльце появился как раз тот «вышестоящий начальник», к которому его вели. Понаблюдав за происходящим, он приказал расстрелять Бэрча, а заодно и Тонга, что и было немедленно исполнено.

Бэрч, безусловно, заслужил то, что получил, а вот Тонг-то за что пострадал? То, что за выходки Бэрча поплатился жизнью еще и его помощник, в данной ситуации совершенно того не заслуживший, г-ну Крейгу совершенно невдомек.

Через несколько дней другая группа УСС обнаружила труп Бэрча и путем опроса оставшихся в живых членов его группы выяснила обстоятельства его гибели (зачем только китайцы проявили излишний гуманизм и не расстреляли их вместе с Бэрчем?). Американцы постарались выставить его смерть как геройскую, похоронить с почестями в Сюйчжоу и передать документы и фото его тела в штаб-квартиру УСС, а затем доставить в Вашингтон в качестве доказательства враждебности и агрессивности коммунистов.

Так идиот превратился в героя. Вся эта позорная история более чем убедительно характеризует всю политику США в Китае. Существование целого общества, возвеличивающего память подобного субъекта – характерный показатель уровня «общественного сознания» американских обывателей. А представление похождений Джона Бэрча в исполнении Крейга – образец «нейролингвистического» толкования истории.

Любопытно, что описание поведения оккупационных войск в Японии Крейгом дается значительно более квалифицированно, нежели событий в Китае. Как же, здесь-то речь идет о «своих», «демократах»!

Так что же делали в Токио «цивилизованные» оккупанты, противопоставляемые «монгольской орде» русских в Маньчжурии?

«Был издан жесткий приказ о том, что Токио является изолированной зоной, допуск в которую осуществляется только по специальным пропускам. Однако иностранные корреспонденты, проигнорировав этот запрет, на поездах и джипах кинулись в столицу.

Токийский отель «Империал», известный тем, что устоял при землетрясении в 1923 году, стал базой для их операции. Как и императорский дворец, он был изолирован от внешнего мира. Серьезно пострадавший после бомбардировок, он все еще функционировал в своей изысканной манере. Американцы узнавали официантов и коридорных, цирюльников и метрдотелей, с которыми они уже когда-то встречались. Отель был оазисом среди руин. Он сохранил неторопливое течение жизни, самим собой отрицая войну, и работал так, как будто бы Пирл-Харбор и Хиросима являлись лишь плодом воображения.

Несколько репортеров напились до поросячьего визга, после чего отправились шататься по пустынным улицам. В министерстве внутренних дел, расположенном в центре Токио, услышали звук тормозов резко остановившейся напротив здания машины. Американский военный корреспондент встал на сиденье и два раза выстрелил в воздух из револьвера.

Услышав стрельбу, японцы сжались от страха. Кто-то прошептал: «О боже, неужели оккупация уже началась?». Молодой служащий кинулся вниз по лестнице к репортеру и спросил, чем он может помочь. «Я хочу видеть министра!» – заорал корреспондент пьяным голосом. Чиновник заверил его, что министра сейчас нет в здании, и корреспондент, выслушав его, никак не мог решить, что же ему делать дальше. Через некоторое время он грохнулся обратно в джип и унесся вниз по улице. Чиновник достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

Кантаро Уемуру из столичной полиции посетили представители армейской разведки. Они задали только два вопроса. Первый: «Где живут следующие господа?». Они перечислили некоторых чиновников правительства и военных, которые могли быть привлечены к суду… Второй вопрос: «Где в Токио район красных фонарей?»…

Район Иосивари, всемирно известный квартал проституток, был выжжен дотла в результате налетов. Однако правительство быстро выстроило новый, чтобы поддержать моральный дух японских военных. Уемуру пометил его на карте столицы, и офицеры разведки отбыли с жизненно важной информацией.

Началась оккупация, и жители Токио и его окрестностей оказались в классической ситуации: армия-победительница начала шествовать по улицам, и это не могло не привести к инцидентам, возникающим между солдатами и гражданским населением. Почти сразу же на японских и американских чиновников хлынул поток сообщений о фактах мародерства и грабежей на улицах Иокогамы и Иокосуки. После нескольких случаев изнасилований в первые сорок восемь часов японский комитет оказания помощи выразил свою озабоченность штаб-квартире войск союзников. В городе Иокосука трое американцев ворвались в дом некоего Коидзуми и изнасиловали его жену и дочь.

Верховный штаб распорядился начать немедленное расследование этих случаев. Макартур подтверждал смертные приговоры осужденным за изнасилование. Старшие офицеры американской армии и флота были строго предупреждены о соблюдении дисциплины среди подчиненных. В результате принятых мер число случаев насилия существенно уменьшилось».

В отличие от описания «продирающихся через сельскую местность» советских войск в Маньчжурии (безграмотность самой фразировки просто бьет по глазам), здесь чувствуется «знание дела». Само собой разумеется – у военной разведки американцев выяснение, где живут путаны, представляет собой задачу наипервейшей важности. Наряду с борделем первым делом американцы рвутся «на халяву» в кабак. Напившийся «до поросячьего визга» представитель «второй древнейшей профессии» пытается ворваться в министерство, и только то, что он совершенно не соображает, чего же в самом деле хочет, выручает перепуганных насмерть чиновников. Ситуацию, когда все оккупированные города оказываются во власти насильников, грабителей и мародеров, г-н Крейг именует «классической».

Несчастный «нейролингвист» Крейг просто не представляет, как иначе могут вести себя оккупационные войска, поэтому-то, не желая обращаться к каким-либо нормальным источникам информации, талдычит о «грабежах» наших войск. А то, что приход солдат действительно дружественной армии может восприниматься как общенациональный праздник, что и имело место в Маньчжурии, у него в голове уложиться не в состоянии.

Для порядка, конечно, полезно сообщить о строгих мерах командования применительно к насильникам, которых на самом деле принято вовсе не было. А что там – «пипл все равно схавает!». Подумаешь, какие-то там япошки! Гораздо интереснее упиваться описаниями самоубийств высших военных, смакуя подробности – «пиплу» это очень даже нравится.

«Под занавес», тем не менее, совершенно необходимо изрыгнуть еще одну вонючую мерзость по адресу советских войск – русские, такие-рассякие, устроили в Мукдене военный парад, какой ужас – после японцев по Мукдену «маршировали армии совсем другого государства»!

Читай: а вот японское многолетнее рабство – это владычество «не совсем другого государства». И то, что весь Мукден расцветился красными флагами, – это тоже вовсе не признак праздника, а зловредное «установление своего контроля над городом».

Англосаксонская спесь вперемешку с дремучим антикоммунизмом г-на Крейга так и прет наружу – мало того, что его воротит от красных флагов (конечно же, столько флагов «восходящего Солнца» он никогда не видел), но ведь еще и убогий расизм прорывается: японцы в Китае, хотя и колонизаторы, но «не совсем другие», ведь их, поди, от китайцев и не отличить! А русские – ну это же ясно, «совсем другие».

Что ни говори, у Крейга наблюдается прогресс по сравнению с адмиралом Сеймуром – у того морпехи «перепутали» русских с китайцами и открыли огонь, а тут – «совсем другие». Сто лет, похоже, все-таки прошли не зря. Впрочем, у Крейга под командой морпехов нет, так что это еще и не факт.

Ну, а завершить писанину можно поучительными ужасами последствий атомной бомбардировки в Нагасаки, где троим американским летчикам вздумалось пройтись по улицам мертвого города и полюбоваться на дело рук своих. Пилоты встречают еще живых, но уже совершенно обреченных людей, «безразличных к прохожим и друг к другу». С претензией на мудрость Крейг пишет: «Они не заметили трех мужчин, идущих по долине Ураками в сентябре 1945 года. А трое американцев думали, что это, пожалуй, к лучшему…».

Г-ну Крейгу еще не вредно бы припомнить, раз уж ему так захотелось напоследок именно в Нагасаки, что в группу из четырех городов, намеченных американцами в качестве объектов атомной бомбардировки, порт Нагасаки попал, в сущности, случайно. И вовсе не из-за бестолкового блуждания над Японией «летающей крепости» Б-29 с атомной бомбой на борту, как это пытается изобразить наш «историк и публицист». Нагасаки как важнейший порт на западном побережье Японии был полезен самим американцам для будущей оккупации, и его выбрали потому, что был отвергнут Киото – древняя столица Японии, один из величайших памятников культуры и – опять же! – рассматриваемый американцами как уютное гнездышко для себя, любимых. Генералу Лесли Гровсу на момент принятия этого решения была предоставлена фактически неограниченная власть, а дебаты вокруг Киото ему так надоели, что он отмахнулся даже от того возражения, что в Нагасаки находится большой лагерь английских и американских военнопленных. Так что вместе с сотней тысяч японцев в Нагасаки погибли и несколько сотен, а может, и тысяч американцев – что, интересно, надлежало на эту тему «подумать» троим американским пилотам, волей «историка и публициста» Крейга совершивших прогулку по мертвой долине Ураками?

Если бы дело было только в западной «нейролингвистике», то это было бы еще полбеды. Но книги-то, подобные крейговской, издаются у нас, причем издаются приличными, многотысячными тиражами и снабжаются предисловиями типа того, что сочинил к книге Крейга редактор ее перевода, кандидат исторических наук, некто М.М. Рабинович:

«…книга У. Крейга представляет собой итог добросовестных и, видимо, длительных изысканий, основанных на выявлении и изучении документов, знакомстве с работами предшественников, беседах с участниками событий… Но главное, что поддерживает интерес к документальному повествованию, – это, если применительно данное слово к освещению событий далекого прошлого, новизна материала».

Уважаемый редактор перевода, по всей видимости, считает, что чем больше «нейролингвистического» русофобского и антикоммунистического вранья и безграмотного смакования всяких мерзостей, тем более «добросовестной» должна считаться книга, а главное – в ней больше «новизны», поддерживающей «интерес».

Чей? «Хавающего» одноклеточного «пипла» или людей, идущих в будущее с пониманием уроков прошлого?

Отодвинув (если не сказать – брезгливо отшвырнув) западную и вторящую ей якобыотечественную «нейролингвистику», все же нельзя не спросить – а что же все-таки было на Дальнем Востоке в 1945 г. на самом деле?

После взрыва атомной бомбы над Хиросимой было созвано экстренное заседание дзусинов – всех бывших премьер-министров Японии – под председательством императора. Собрались все, кто еще остался в живых, экс-премьеры со времени генерала Танаки.

Каждый из них нес свою долю ответственности за политику императорской Японии. Император хотел выслушать их мнение.

Две недели назад президент Соединенных Штатов Трумэн и премьер-министр Великобритании Черчилль опубликовали в Потсдаме декларацию, требующую безоговорочной капитуляции Японии. Декларацию подписал еще и Чан Кай-ши, что особенно раздражало военные круги Японии. Ультиматум отклонили, но Хиросима заставляла еще раз обсудить требования англосаксов.

Начальник Генерального штаба генерал Умэдзу, недавний командующий Квантунской армией, заявил, что атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, конечно, осложняет войну, но это событие еще не может решить ее исхода. Трумэн шантажирует Японию атомной бомбой.

Умэдзу доложил, что после капитуляции Германии Квантунская армия на границах Советской России перешла к оборонительной тактике. Должно пройти какое-то время, прежде чем империя снова вернется к плану «Кан-то-Куэн».

Если сейчас Квантунской армии не придется вести бои с советскими войсками в Маньчжурии, ее можно будет перебросить на острова Империи, и тогда неизвестно, смогут ли американцы одержать победу, несмотря на то, что они обладают атомным оружием. Он добавил, что вооруженные силы Японии располагают сильнейшим бактериологическим оружием, которое не уступает по силе своего действия атомной бомбе. Квантунской армии даны указания готовиться к военным операциям большого масштаба в собственно Японии.

– По достоверным сведениям нашей разведки, – заключил Умэдзу, – англо-американское командование намерено осуществить в ноябре высадку своих войск на острове Кюсю. Сейчас мы имеем бригаду камикадзе в четыре тысячи человек, готовых умереть за императора. Мы применим наше секретное оружие и уничтожим врага… Хакко Итио! – воскликнул Умэдзу и, поклонившись в сторону императора, сел на свое место.

Среди дзусинов пронесся вздох облегчения – не все еще потеряно! Но в этот момент, нарушая все традиции совещаний в присутствии императора, вошел его адъютант и что-то взволнованно зашептал на ухо маркизу Кидо – хранителю печати.

– Ваше величество, – обратился к императору Кидо, – из Москвы получено сообщение: Советская Россия объявила войну императорской Японии. Русские войска перешли в наступление в Маньчжурии по всей границе на протяжении пяти тысяч километров…

Со своего кресла поднялся премьер Судзуки. Мы помним, каким большим авторитетом он пользовался в высших кругах Японии. Обычно он говорил тихо, закрывая глаза, чтобы не расплескать мудрость, заключенную в его словах. На этот раз речь премьера была взволнованна и отрывиста:

– Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, принесла нам тяжелое потрясение. Война с Советской Россией окончательно ставит нас в безвыходное положение…

– Мы еще можем сопротивляться, – не соглашался Умэдзу. – В японской армии под ружьем сейчас больше семи миллионов человек, из них пять с половиной миллионов в сухопутных войсках. Мы снимем их с других фронтов и укрепим Квантунскую армию. Мы отразим наступление русских. Священный ветер камикадзе, наполненный черной смертью, принесет гибель врагам!

Умэдзу не забывал про бактериологическое оружие. Но дзусины на этот раз не согласились с ним. Правда, и решения о капитуляции в этот день принято не было. Зная о непреклонной позиции самурайской военщины и помня путч 1936 г., они не приняли в этот день – 8 августа – вообще никакого решения.

Еще за два месяца до капитуляции фашистской Германии, когда на Западе все ещё продолжались тяжелые бои, советское командование начало перебрасывать свои войска на Дальний Восток. Это осуществлялось в соответствии с обязательствами перед союзными державами, входившими в антигитлеровскую коалицию. И это при всем том, что ещё не был съеден жуткий «слоеный пирог» у озера Балатон, ещё насмерть стояла курляндская группировка немцев, приходилось завоевывать ценой огромной крови Восточную Померанию, «цепляясь зубами за стебли» на окраине каждой польской деревушки… Еще предстояла грандиозная битва за Берлин, который немцы не собирались сдавать ни при каких обстоятельствах. Но Советский Союз уже принялся выполнять решения Ялтинского совещания Большой тройки.

Пятого апреля 1945 года Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией.

В течение лета 1945 года Советские Вооруженные Силы сосредоточили на Дальнем Востоке двенадцать армий. С Западного фронта в Забайкалье, Приморье, в Монгольскую Народную Республику перебросили до сорока пяти дивизий. Они присоединились к тем сорока дивизиям, которые всю войну с фашистской Германией стояли на дальневосточных границах, ожидая удара со стороны Квантунской армии.

Да, разумеется, господа «нейролингвисты» и здесь готовы без устали вопить о «благородстве» японцев, не нанесших нам удара в самый критический момент битвы за Москву, когда благодаря донесению Рихарда Зорге, сообщавшем о намерении японцев развивать не «северный», а «южный» вариант, мы сняли лучшие дивизии с Дальнего Востока и перебросили их под Москву. Но потом-то на Дальнем Востоке статус-кво было восстановлено!

«Нейролингвистикам» не вредно бы помнить еще и о том, что японцы в ответ на истерики Гитлера, требовавшего немедленного вступления в войну, клятвенно обещали открыть военные действия против СССР, как только немцы завоюют Сталинград. Не случайно «бесноватый» фюрер многократно заявлял по радио о взятии Сталинграда, вплоть до 8 ноября 1942 г., когда он в очередной раз выступил с заявлением: «Сталинград – наш! Большевики еще сидят в нескольких разрушенных домах – ну и пусть себе сидят! Где стала нога немецкого солдата – оттуда нас не сдвинуть! Зиг-хайль!»

Фюрер явно намекал дальневосточным союзникам, что пора бы и выполнять свои обещания. Но японцы слушали не только немецкое, но и советское радио. К тому же они очень хорошо помнили, как «кинул» их «верный союзник» в 1939 г.

До начала нашего наступления под Сталинградом оставалось 10 дней…

Всю весну и лето 1945 г. машинисты вели поезда по Транссибу, видя впереди последние вагоны предыдущего воинского эшелона. Какие там правила безопасности движения! К началу августа на дальневосточных границах, протянувшихся на несколько тысяч километров, стояла полуторамиллионная советская армия. Это вам не 1904 г., когда в самом лучшем случае можно было пропускать три эшелона в сутки. Времена были другие, и власть другая!

В живой силе советские войска имели полуторное превосходство над силами Квантунской армии. В боевой технике превосходство было еще значительнее – по артиллерии и танкам в пять раз. Сформированные три фронта – Забайкальский (командующий Р.Я. Малиновский) и два Дальневосточных (К.А. Мерецков и М.А. Пуркаев) – имели в своем распоряжении двадцать шесть тысяч орудий, пять с половиной тысяч танков и самоходных орудий, более трех тысяч самолетов. Главнокомандующим всеми дальневосточными войсками был назначен Маршал Советского Союза А.М. Василевский.

В ночь на девятое августа, ровно через три месяца после капитуляции гитлеровской Германии, одновременно с объявлением войны, советские войска перешли в наступление. Гигантская «петля» протянулась от Посьетских низин до Гобийской пустыни почти на пять тысяч километров. Это в полтора раза больше протяженности всего советско-германского фронта, который еще недавно рассекал Россию и своими краями упирался в два моря, на юге – в Черное, на Крайнем Севере – в Баренцево. Советско-германский фронт стоял на берегах двух океанов – Атлантического и Ледовитого. Советско-японский выходил на берег третьего – Тихого.

Жестокие бои шли на Сунгари и Амуре. Войска пробивались через хребты Большого Хингана, наступали безводными, горячими песками, скалистыми плоскогорьями Внутренней Монголии. Гигантская «петля» фронта сжималась, окружая Квантунскую армию – в соответствии с замыслом советского командования. За три недели – не больше! – ее надлежало полностью окружить, отсечь от побережья, рассечь и заставить сдаться.

Американцы сбросили еще одну атомную бомбу – на порт Нагасаки, хотя всем было ясно, что Япония уже побеждена и без этой бомбы. Взрыв уничтожил лагерь военнопленных американских солдат, расположенный в районе Нагасакского порта. Парни из Вирджинии и Техаса, из Филадельфии и Сан-Франциско были уничтожены бомбой, изготовленной на их родине, уничтожены бессмысленно и жестоко. В соответствии с решением генерала Гровса!

За шесть суток наступления советские войска, сжимая кольцо, преодолели шестнадцать из семнадцати укрепрайонов, построенных японцами в Маньчжурии.

Г-н Крейг сквозь зубы цедит о том, что «укрепления были ослаблены», хотя это ни в коей мере не соответствует действительности. Просто в голове у мистера нипочем не укладывается, что Красная Армия образца 1945 г. вся, а не только гвардия, вполне подходила под формулу «где мы держим оборону, там враг не пройдет; где мы наступаем, там враг не устоит».

Если бы наши войска просто сдавливали Квантунскую армию с разных сторон, то она, имея отлично укрепленные районы, смогла бы затянуть оборону, постепенно отступая в Корею и Внутренний Китай. Генерал Умэдзу, убеждая императора и дзусинов, что «Япония еще может сопротивляться», имел в виду как раз этот вариант. Наши англо-американские союзнички тоже очень рассчитывали на такой вариант, зная невероятное упорство японцев в обороне. В этом случае Корея и Маньчжурия «освобождались» бы силами англичан и американцев со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Поэтому был намечен и осуществлен совсем другой план. Квантунская армия не сдавливалась, а рассекалась на части серией глубоких ударов. Такой сложный план с филигранной координацией многих ударов по многим направлениям, рассчитанный на отсечение противника от побережья и полное его окружение на территории с периметром около 1400 км (!) был фантастикой для любой армии мира. Кроме Красной Армии образца 1945 г.

Интересно, что маршал А.М. Василевский предоставил довольно большую свободу действий командующим фронтами. Наши командиры того времени лучше, чем кто бы то ни было в мире, понимали, что такое разумная инициатива. Кроме того, весьма удачным оказалось сочетание бесценного опыта войск, переброшенных с Запада, и свежих частей, несколько «застоявшихся» на Дальнем Востоке, зато великолепно знавших специфику здешних условий. Они, кроме того, прекрасно помнили и Хасан, и Халхин-Гол.

Типичным примером действий в этот период может служить наступление 1-го Дальневосточного фронта на муданьцзянском направлении. Ударная группировка фронта (две армии) должна была перейти в наступление в ночь на 9 августа после мощной артподготовки. Используя опыт Берлинской операции, было намечено атаковать при свете слепящих противника прожекторов. Но хлынувший тропический ливень спутал все карты. Время, отведенное на подготовку, катастрофически уходило. Палить без корректировки огня – смысла нет, прожектора тоже не пробьют сплошную стену воды, только демаскируют наступающих. Наступление оказалось под угрозой срыва.

А надо ли говорить, что в такой сложной операции, где каждая часть должна была оказаться в нужном месте буквально с точностью до минут, подобное «ЧП» могло «по цепочке» сорвать вообще все наступление.

Решение родилось на ходу – наступать без артподготовки!

Ну как тут не вспомнить рывок наших крейсеров через Сангарский пролив в июле 1904 г., когда «сумасшедшее» решение оказалось единственно правильным?

Передовые отряды стремительным броском, без выстрелов, в темноте ворвались в расположение противника, воспользовавшись тем, что железобетонные укрепления не представляли собой сплошной линии. В условиях видимости это было бы, разумеется, невозможно. Но ночью, в условиях «невидимости», это оказалось вполне возможным. Оседлав узлы дорог, наши ворвались в несколько населенных пунктов и навели панику в оборонительных порядках японцев. Любители внезапных нападений, как известно, очень не любят, когда на них самих нападают подобным же образом. Один из передовых отрядов умудрился совершить за ночь марш-бросок аж на 40 км по глухой тайге, оказался в глубоком тылу укрепленных передовых позиций противника и с ходу овладел важным опорным пунктом – городом Мулин (Бамяньтун). Оборона японцев оказалась полностью дезорганизованной – как так, русские за один день, без шума и пыли, прошли через мощную эшелонированную оборону как нож сквозь масло! Японцы стали отходить, но вклинившиеся глубоко в тыл передовые отряды постоянно нарушали связь, разобщали их действия и усугубляли сумятицу. В результате путь для стремительного наступления главных сил на Муданьцзян и Харбин был открыт.

Получив известие о прорыве обороны противника в районе Муданьцзяна, туда отправился командующий фронтом К.А. Мерецков. Целью его поездки было изучение структуры оборонительных порядков противника. Вот что он увидел:

«Сначала, километров на пять, тянулось предполье, подготовленное для сдерживания наших авангардов. Сравнительно небольшой интервал, и мы уперлись в главную оборонительную полосу с долговременными железобетонными точками. Я стал определять глубину этой полосы и в том месте, где находился, насчитал четыре километра. Проехали дальше ровно пятнадцать километров, и перед нами открылась новая полоса обороны, трехкилометровой глубины. Отъехали еще на пятнадцать километров и обнаружили еще оборонительную полосу такой же глубины. Узлы сопротивления выглядели чрезвычайно внушительно. При осмотре одного из них мы насчитали 17 артиллерийских дотов, 5 артиллерийско-пулеметных точек, свыше 50 пулеметных гнезд и массу различных сооружений полевого типа.

Перебирая сейчас свои записи, я живо припоминаю, как картина этого узла сопротивления в свою очередь пробудила тогда в моей памяти зрелище пятилетней давности: перед глазами встала линия Маннергейма. Только вместо опушенных финским снегом грязно-серых железобетонных сооружений с вывороченной разрывами стальной арматурой на зеленом фоне густо разросшихся кустарников чернели трапециедальные покатые крышки столь же прочных японских укреплений.

Некоторые укрепрайоны сопротивлялись долго. Мы были уже у Харбина и Мукдена, а в тылу у нас японские солдаты отдельных узлов сопротивления, окруженные со всех сторон, все еще вели безнадежное для них сражение».

А западные «нейролингвисты» и их «отечественные» подпевалы продолжают кудахтать о «слабых укреплениях» японцев в Маньчжурии и Корее! Эх, сунуть бы г-на Крейга хотя бы под одну, ма-аленькую японскую пулеметную точечку! А заодно и г-на Рабиновича вместе с ним…

Для ускорения темпа наступления постоянно выбрасывались десантные отряды. Между прочим, отношение местного населения к десантникам – это вернейшая «лакмусовая бумажка» на предмет: кто к нам идет – оккупанты или освободители? Г-ну Крейгу и К⁰ можно сколько угодно изрыгать дерьмо по поводу «грабежей», «хищений» и т. п., якобы чинимых в Маньчжурии советскими войсками, но вот какова правда.

Слово опять маршалу Мерецкову:

«Каковы были настроения местного населения, я убедился лично вскоре после освобождения Харбина. Донесение о высадке в нем нашего десанта… застало меня в Полевом управлении фронта… В этом донесении сообщалось, что харбинская молодежь активно помогала советским войскам. Вооружившись, она взяла под охрану к нашему прибытию средства связи и другие государственные учреждения. Конечно, 120 наших десантников в огромном городе не могли много сделать. Когда… сев в самолет, я часа через два приземлился на Харбинском аэродроме, то узнал, что командный пункт уже оборудован в городской гостинице. Пока мы ехали к ней, встречавшиеся на улицах патрули вооруженных гимназистов-старшеклассников отдавали нам честь. Такой же патруль стоял и возле гостиницы. Остановив машину возле одной из гимназических групп, я стал расспрашивать о том, как она вооружилась. Оказалось, что русская молодежь разоружила воинские части Маньчжоу-Го и поставила перед собой задачу сохранить в неприкосновенности все городские жизненные коммуникации и сооружения, пока их не займет наша армия. Благодарность они восприняли с энтузиазмом и пообещали и впредь помогать всем, чем только сумеют».

И вот при такой-то встрече наших войск возможны насильственные акции над местным населением? Эх, и зачем только приходится иметь дело с подобными «историками»…

Заметим, что русское население Харбина в абсолютном большинстве представляло собой людей, бежавших сюда в свое время от Советской власти. Молодежь, разоружавшая солдат Маньчжоу-Го, воспринимала воспоминания старших о временах гражданской войны как что-то вроде обветшавших легенд, а вот японское владычество она знала вовсе не понаслышке. Их старшие родственники поначалу поглядывали на советских солдат и особенно офицеров с опаской. Но, видя отношение к ним с нашей стороны, подавляющее большинство вздохнуло с явным облегчением, и началось совершенное паломничество в штабы всех уровней по самым разнообразным вопросам, вплоть до проблем духовного содержания – настоятели православной церкви жаловались, что японцы и маньчжуры запрещали им нести службу. Мерецков очень им посочувствовал, признавшись, что он некомпетентен в церковных делах, и посоветовал обратиться в Московскую патриархию (чем совершенно ошарашил харбинских святых отцов – как же, им предлагают искать покровительства у патриарха, преспокойно занимающегося своими делами в самом сердце большевизма). Со своей же стороны Мерецков пообещал, что отдаст распоряжение не чинить препятствий церковной службе.

Бедняжки «нейролингвисты»! Ведь они-то об этом ничегошеньки не знают и не ведают. Ведь у них-то и всего-то сведений, взятых из такой же «нейролингвистики», что плодят они сами, что распроклятые большевики только и делали, что грабили церкви и ставили несчастных попов к стенке!

Но война-то продолжалась. Армии Забайкальского фронта, преодолев Большой Хинган, вырвались на оперативный простор Центральной Маньчжурской равнины. Мощный бронированный клин Шестой гвардейской танковой армии шел на Мукден.

Организованное сопротивление Квантунской армии было сломлено.

Четырнадцатого августа (менее, чем через неделю после начала нашего наступления!) император Хирохито собрал министров кабинета, членов высшего военного совета и прочитал им рескрипт о прекращении войны. В глазах его императорского величества стояли слезы.

Маркиз Кидо записал императорский указ на магнитофонную ленту, вынул катушку с пленкой из аппарата и унес ее в свой кабинет. Чтобы не утруждать его величество, речь императора должны были транслировать по радио в магнитофонной записи.

В это время генерал Умэдзу написал еще один приказ: в штаб Квантунской армии он передал строжайшую шифрограмму – немедленно уничтожить все, что связано с деятельностью отряда семьсот тридцать один и его филиалов. Для уничтожения использовать отряды камикадзе…

Императорский рескрипт о капитуляции страны Ямато транслировали по радио.

После этого выступления военные действия против американцев на Тихоокеанском театре прекратились. Американский флот – сотни кораблей – двинулся к берегам Японии. Больше американские моряки не боялись ни налетов японской палубной авиации, ни жутких 18-дюймовых снарядов главного калибра японских линкоров.

Но в Маньчжурии военные действия все еще продолжались. Вопреки императорскому рескрипту Квантунская армия продолжала сопротивляться. Войска медлили складывать оружие, на что-то надеялись, тянули время. Гигантская битва, захватившая территорию Маньчжурии, Сахалин, Курильские острова, рассыпалась на разрозненные очаги войны, самостоятельные и не управляемые из единого центра. Война догорала, как большое пожарище. Отдельные дивизии, полки, мелкие группы японских солдат, потеряв связь со своими штабами, цеплялись за укрепленные рубежи, дрались в горах и глухой тайге. По железным и шоссейным дорогам тянулись воинские эшелоны – командование Квантунской армии пыталось вывести из-под удара остатки своих войск. Война кончалась, но еще не кончилась. А время шло…

Военная разведка Советской Армии сообщала, что американцы намерены оккупировать часть китайского побережья до того, как туда придут советские войска. В этих условиях нельзя было медлить. Штаб Забайкальского фронта решил пойти на рискованный шаг – высадить воздушные десанты в глубоком тылу Квантунской армии: в Мукдене, Дайрене, Порт-Артуре… Десантники должны были опередить хоть на несколько дней наземные войска, продвигавшиеся к побережью.

Несколько позже, когда американские генералы сели за свои мемуары, они подтвердили тогдашние донесения советской разведки: вашингтонские политики распорядились оккупировать восточное побережье и закрепиться в континентальном Китае.

«Тринадцатого августа, – писал адмирал Шерман, – в один из последних дней войны, я вылетел на самолете в район боевых действий, возвращаясь туда после того, как я посетил Штаты. Ночь провел в Гуаме, где адмирал Нимиц сообщил мне, что он только что получил директиву от президента Трумэна – оккупировать порт Дайрен около бывшей японской базы Порт-Артур, прежде чем туда вступят русские…»

Но планам Трумэна не суждено было осуществиться. Советские транспортные самолеты в сопровождении истребителей уже летели на Мукден, Дайрен и Порт-Артур.

А советский Тихоокеанский флот получил задание: захватить порты в Северной Корее и высадить войска на Южном Сахалине и Курилах. Советские морские десанты (вот где пригодилось огромное количество малотоннажных сторожевых и десантных кораблей) овладели портами Юки, Расин, Сейсин. К 19 августа прибрежная железная дорога Сейсин-Хамхынг оказалась неохраняемой. Вдоль дороги, опережая японские поезда, неслись наши механизированные части.

Параллельно им вдоль берега шли корабли, доставлявшие десант в Вонсан (Гензан). Прошло 40 лет, но Гензан, как и во время русско-японской войны, сохранял свое ключевое значение. Как мы помним, все попытки – и дипломатические, и военные – тогда не привели к успеху, Гензан оставался под контролем японцев. Теперь же стремительный бросок нашей морской пехоты привел к овладению 21 августа Гензаном, а в результате Квантунская армия оказалась отрезанной от метрополии. То, что не суждено было осуществить адмиралу Макарову, с блеском осуществили советские моряки. Через три дня, 24 августа, подвижные части 1-го Дальневосточного фронта вошли в Пхеньян.

Вот бы такое взаимодействие армии и флота – да в 1904 г.!

В это же время были высажены десанты на Сахалине и Курилах.

Все те же современные «нейролингвисты» здоровы зудеть, что советские войска якобы «оккупировали» Сахалин и Курилы, потому что Сталин не верил Ялтинским обещаниям англичан и американцев.

Во-первых, Сталин имел более чем достаточно оснований не верить оным торгашам от политики ни на грош. Тем более, что у власти и в Англии, и в США находились уже не Рузвельт и Черчилль, а Трумэн и Эттли, которые мало того, что в подметки не годились своим предшественникам как государственные мужи, но и вообще запросто могли отпереться от любых обещаний под предлогом «не мы их давали».

Во-вторых, сведения разведки о намерениях американцев прибрать к рукам Маньчжурию и Корею тем более распространялись на Сахалин и Курилы – огромный американский флот торчал поблизости.

Поэтому высадка десантов на Сахалин и Курилы была просто абсолютно необходима. Наличие на них японских гарнизонов и укреплений было гарантией того, что американцы непременно постараются прибрать их к рукам.

Степень напряженности боев на Сахалине и Курилах можно оценить хотя бы по такой более чем характерной детали: 14 августа в ходе боевых действий старший сержант Антон Буюклы (между прочим, болгарин по национальности!) совершил подвиг, аналогичный подвигу Александра Матросова. В честь героя-сержанта его имя носит город на Южном Сахалине. А ведь Антон – уроженец села Александровка Запорожской области – не мог не знать, что воевать-то осталось считанные дни. И он, тем не менее, пожертвовал жизнью ради решения боевой задачи. Вот такая она была, Красная Армия образца 1945 г.

Мы помним, что Курилы в начале века были превращены японцами в плацдарм для завоевания Камчатки. Номер не прошел, но опасность после 1905 г. не уменьшилась, а увеличилась.

Северные Курилы – Шумшу и Парамушир (нет, не сюсюкающие японские Сюмусю и Парамусири!) – были превращены в мощные военные базы. На аэродромах Шумшу базировались ни много ни мало – два авиаполка, все побережье было усеяно подземными сооружениями глубиной до 50 м, где укрывались ангары для самолетов и танков, электростанции и различные склады военного имущества и боеприпасов и т. п.

Северные Курилы в самом буквальном смысле являлись непотопляемым авианосным соединением, остававшимся в строю и всеоружии после гибели Императорского военного флота. Это соединение постоянно «стояло на рейде» Камчатки, потому что через Курильский пролив скала Кокутан, выпирающая на севере Шумшу, в ясную погоду хорошо видна с оконечности камчатского мыса Лопатка. Если даже в русско-японскую войну весь пролив без труда простреливался шестидюймовками, то – что же было говорить в году сорок пятом?

Сталин, подчеркивая исключительное стратегическое значение Курил, не случайно в Ялте подчеркнул их возвращение как одно из важнейших условий вступления СССР в войну. Теперь это условие надлежало выполнить!

Последняя декада августа 1945 г. была исключительно жарким временем для Сахалина и Курил. Японцы оборонялись нисколько не менее упорно, чем в Маньчжурии. Тем не менее их последовательно в направлении с севера на юг вышибали с островов, и вот в Москву полетело донесение: «Последний остров Курильской гряды освобожден. Высаживаемся на Хоккайдо. Следует ли продвигаться дальше?»

Моряки знали, о чем спрашивать – ведь если освободить от японцев еще и Хоккайдо, то Охотское море станет нашим внутренним морем. Но это, увы, будет нарушением пресловутых Ялтинских соглашений.

Да, конечно, имея дело с такими «партнерами», как Англия и США, которые только и норовят нарушать договора, если им это выгодно – в буржуйском гадючнике иначе не бывает – вполне можно было бы ради стратегических интересов и нам плюнуть на Ялту, а потом всласть поторговаться: авось, и договоримся апостериори, ведь Хоккайдо-то уже будет наше. Но это – если согласиться, что мы такое же дерьмо, как и они.

Сталин, помолчав, передал на Хоккайдо: «Возвращайтесь».

Орлам в дерьме копаться не пристало.

Между прочим, еще 16 августа – до начала Курильской операции – Сталин обратился с секретным письмом к Трумэну, ознакомившись с «Общим приказом № 1» об условиях капитуляции Японии, пересланным ему американским президентом накануне «строго и секретно». В этом письме Сталин предложил внести в «Общий приказ» следующие поправки:

«Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо, примыкающе го на севере к проливу Лаперуза, находящемуся между Карафуто и Хоккайдо. Демаркационную линию между северной и южной половиной острова Хоккайдо провести по линии, идущей от гор. Кусиро на восточном берегу острова до города Румоэ на западном берегу острова, со включением указанных городов в северную половину острова.

Это последнее предложение имеет особое значение для русского общественного мнения. Как известно, японцы в 1919–1921 годах держали под оккупацией своих войск весь советский Дальний Восток. Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо часто собственно японской территории».

Надо ли говорить, что Трумэн уперся против сталинского предложения насчет Хоккайдо всеми возможными рогами, ссылаясь на то, что Макартуру уже отданы соответствующие распоряжения относительно оккупации всех островов собственно Японии, включая и Хоккайдо, и «в связи с этим проведены мероприятия».

«Мероприятия» – это означало, что вся мощь американского флота может быть в любой момент повернута против нас.

А издевательская приписочка – дескать, «Макартур будет использовать символические союзные вооруженные силы ( это наши-то силы – символические? – авт.)…для временной оккупации Японии, какую он сочтет необходимым оккупировать в целях осуществления наших союзных условий капитуляции», в виде «довеска» к пожеланию иметь авиабазу на Курилах – вызвала весьма возмущенную отповедь Сталина:

«…такое мероприятие не было предусмотрено решением трех держав ни в Крыму, ни в Берлине и ни в какой мере не вытекает из принятых там решений…требования такого рода обычно предъявляются либо побежденному государству, либо такому союзному государству, которое само не в состоянии защитить ту или иную часть своей территории и выражает готовность ввиду этого предоставить своему союзнику соответствующую базу. Я не думаю, чтобы Советский Союз можно было причислить к разряду таких государств…должен Вам сказать чистосердечно, что ни я, ни мои коллеги не понимаем, ввиду каких обстоятельств могло возникнуть подобное требование к Советскому Союзу».

В момент отправки этого письма – 22 августа – Курильская операция уже началась. Японские гарнизоны от Шумшу до Шикотана рушились, как карточный домик.

Поэтому тон следующей депеши Трумэна существенно понизился: «Вы, очевидно, неправильно поняли мое послание…»

Все правильно понял Генералиссимус! Просто г-н президент США забыл, с кем он разговаривает!

Оказывается, ни о какой постоянной базе на Курилах речь не шла, просто Трумэн «просил рассмотреть просьбу о предоставлении прав посадки самолетов только на один из Курильских островов», а взамен обязался поддержать «желание СССР получить в постоянное владение все Курильские острова».

Совсем другой разговор! Трумэн к тому же закончил послание вертлявой фразой:

«Хотя я полагаю, что было бы целесообразно обсудить в ближайшее время эти вопросы, я не буду настаивать на этом, если Вы не желаете обсуждать их теперь».

Прочитав это, Сталин наверняка усмехнулся и ответил:

«…согласен с Вашим предложением обеспечить для Соединенных Штатов право посадки на наших аэродромах на одном из Курильских островов в чрезвычайных случаях в период оккупации Японии…

При этом Советское Правительство рассчитывает на взаимность со стороны Соединенных Штатов в отношении права посадки советских коммерческих самолетов на американском аэродроме на одном из Алеутских островов. Дело в том, что нынешняя авиационная трасса из Сибири через Канаду в Соединенные Штаты Америки нас не удовлетворяет ввиду ее большой протяженности. Мы предпочитаем более короткую трассу от Курильских островов через Алеутские острова как промежуточный пункт на Сиэтл».

Как видим, Сталин напомнил «верным союзничкам» не только о том, что Курилы – не японская, а наша территория, и ни о какой «оккупации японских владений» со стороны США на Курилах речь идти не может, но и о том, что мы имеем вполне определенные виды на Алеуты и Аляску (столетие-то не за горами!).

Вот что стояло за сталинской паузой перед словом «Возвращайтесь», переданным им высадившимся на Хоккайдо десантникам. Генералиссимус-то не хуже них понимал значение выходов из Охотского моря в океан! Эта пауза означала взвешивание ситуации на предмет большого конфликта с американцами. Увы – линкоры серии «Советский Союз» с 20-дюймовыми орудиями и советские авианосцы не смогли во-время сойти со стапелей. Поэтому южный берег Лаперузова пролива остался японским. И демаркация советско-японской границы прошла не по суше Хоккайдо, а по воде. Горько-соленой воде пролива Лаперуза.

Аналогичная ситуация возникла и в Корее – наши войска ворвались в Сеул. Но, в соответствии с теми же Ялтинскими соглашениями, предписывавшими не заходить дальше 38-й параллели, оставили его и отошли к северу.

Несмотря на то, что рескрипт микадо прозвучал по радио еще 14 августа, отдельные очаги сопротивления преодолевались до конца месяца. Это имело место исключительно из-за того, что японцы сплошь и рядом не складывали оружия даже в свете высочайшего рескрипта. Вовсе не потому, что «зловредные большевики» желали непременно урвать свое!

Доказательства? Да их сколько угодно, при одном условии – отсутствия отключения мозгов. Но именно это отключение и является необходимым в деятельности «нейролингвистов». Потому-то и удается «загонять» в общественное сознание заведомую чудовищную ложь, что это самое сознание предварительно соответствующим образом обрабатывается. Это придумано не сегодня и не вчера. И, к величайшему прискорбию, пока не видно, что завтра положение изменится к лучшему.

В информационной войне сейчас наступает враг. Но – пока не потеряно все, не потеряно ничего! Вот и правда о 1945-м годе является нисколько не менее актуальной, чем правда о 1905-м годе.

В штаб 1-го Дальневосточного фронта 19 августа был доставлен не кто иной, как сам начальник штаба Квантунской армии генерал Х. Хата, сдавшийся в плен с группой офицеров. Ему были предъявлены условия сдачи вверенных ему войск. Учитывая чрезвычайную важность результатов допроса, в штаб фронта прибыл сам главнокомандующий А.М. Василевский.

Хата согласился со всеми нашими требованиями. На вопрос же, почему войска Квантунской армии продолжают упорное сопротивление после выступления микадо по радио, генерал объяснил, что приказ о капитуляции не удалось довести до войск своевременно ввиду того, что в первые дни советского наступления была прервана связь, и управление было потеряно.

(Между прочим, сдавшись в плен, Хата избежал смерти, поскольку потеря управления – самое страшное, что может произойти с командованием. Вспомним, сколько наших генералов были расстреляны в 1941 г. именно по этой причине. Да и возвращаясь к Хасану, можно констатировать, что суровость по отношению к маршалу Блюхеру тоже была вызвана по сути потерей им управления войсками).

А следующий аспект беседы с генералом Хата в штабе 1-го Дальневосточного фронта как будто специально предназначался для господ «нейролингвистов», которые, впрочем, все равно через много лет будут действовать а-ля доктор Геббельс.

Японский военачальник обратился с просьбой: «до вступления Красной Армии в различные города оставить у японских солдат оружие».

Наши маршалы выразили удивление: оставление оружия у пленных – полный нонсенс и не может идти ни в какое соответствие со статусом пленных, установленного любыми международными правилами. Вообразите: генерал Карбышев, к примеру, обращается к гитлеровскому командованию с просьбой оставить оружие кому-то из его подчиненных, попавших вместе с ним в плен!

Тем более, что А.М. Василевский перед этим сформулировал чрезвычайно мягкие условия сдачи в плен: японские генералы являются вместе со своими адъютантами и необходимыми для себя вещами. Кроме того, японские войска должны сохранить свои полевые кухни и запасы продовольствия, поскольку в первые дни забота о питании пленных солдат не может быть возложена на наше интендантство. Нам некогда будет разыскивать их личные вещи, да это будет и неудобно, поскольку у нас более чем достаточно других забот. А я, подчеркнул главнокомандующий, гарантирую хорошее отношение со стороны Красной Армии .

Наши войска, как видим, не собирались грабить даже непримиримого противника! А паскудные «нейролингвисты» продолжают скрипеть о «грабежах и хищениях на оккупированных территориях», якобы зафиксированных на фото агентами американского УСС и представленных властям Маньчжурии. Что это были за «представители», можно очень даже хорошо себе представить, зная, к примеру, историю «геройской гибели» Джона Бэрча.

Да и реакция властей Маньчжурии на эти «представления» была вполне адекватной – всю эту публику, рассматриваемую как шпионов, в 24 часа потребовали выдворить за пределы страны. Задним числом г-н Крейг шипит, что это было сделано по настоянию нашего командования. Видите ли, офицер УСС Джеймс Хеннесси «запомнил слова «фельдмаршала Родиона Малиновского о том, что он должен покинуть Мукден в 24 часа».

Каким образом ничтожный прыщ вроде Хеннесси ухитрился получить аудиенцию у командующего фронтом, остается только догадываться. Впрочем, это не так уж сложно – по всей видимости, получив от столь ненавистных ему «коммунистических» властей Маньчжурии предписание убраться вон, он пытался жаловаться «оккупационным» властям, причем у него было несколько побольше ума, чем у злосчастного Бэрча. Несмотря на невероятную занятость, Родион Яковлевич счел возможным принять «представителя союзной державы», хотя и прекрасно понимал всю мерзость его миссии. Отменять вполне резонное распоряжение властей Маньчжурии он, само собой, не нашел оснований.

Свою одноклеточность мистер Хеннесси продемонстрировал еще и тем, что обозвал Малиновского «фельдмаршалом», хотя такого звания в нашей армии не существовало не то что с 1943 года, а еще с царских времен. А вместе с ним расписались в том, что они есть инфузории, и Крейг вместе с Рабиновичем. Эдакие одноклеточные «историки-публицисты» с учеными степенями!

Так что же генерал Хата ответил на изумление Василевского и Мерецкова по поводу оставления оружия пленным японцам?

Он процедил сквозь зубы: «Население там ненадежное!».

Генерал знал, что говорил – население Китая и Кореи смертельно ненавидело японских оккупантов, власть которых держалась только на вооруженном насилии. В самом буквальном смысле японцы «сидели на штыках». И Хата имел вполне резонное убеждение, что безоружные японцы останутся в живых ровно столько времени, сколько понадобится местному населению, чтобы дотащить их до ближайшего столба с веревкой.

Что же до наших войск, то и китайцы, и маньчжуры, и корейцы встречали наших бойцов с неописуемым ликованием и постоянно выражали горячее стремление оказать хоть какое-нибудь содействие.

Это – к тому, что господа «нейролингвисты», конечно же, готовы приписать освобождение Харбина силами одной роты десантников активной помощи «русской диаспоры», составлявшей не менее 20 тысяч человек.

Так вот, в других городах, прежде всего в Мукдене (резиденции, как мы помним, главнокомандующего всеми дальневосточными силами во время русско-японской войны) такой ситуации не было. После разгрома армии Куропаткина в феврале 1905 г. и отступления оставшихся сил к границам Маньчжурии Мукден остался практически совсем без «русской диаспоры». Центр города занимали кварталы, где обитали японцы – и там преобладали широкие и светлые улицы, с постройками в европейском духе, все в зелени, чрезвычайно приятные для проживания.

Кстати, штаб танкового корпуса, с ходу занявшего Мукден, располагался в здании, возведенном еще русскими инженерами в 1902 г. Здание было в прекрасном состоянии, и, похоже, наше командование расположилось в нем не случайно – вроде как домой вернулись после столь долгой отлучки.

Но чуть в сторону от центра города все радикально менялось – начиналась паутина узких, кривых и неимоверно грязных улочек, где обитали китайцы. Создавалось впечатление, что все китайцы жили в условиях крайней нищеты. Да так оно и было – ведь Мукден при японцах был типичным колониальным городом. Над зданиями и вдоль улиц ветер нес клубы густой пыли. Между домами были навалены кучи мусора и нечистот. Стоял тошнотворный смрад. Даже на машине (а наше командование объезжало город в поисках японских арсеналов) было трудно просочиться через эти трущобы, то и дело приходилось останавливаться. И везде – везде! – где наши военные выходили из машины, их форма тут же привлекала толпу. Изможденные, оборванные люди видели в нас избавителей от японской кабалы, все вокруг расцветало широкими улыбками, китайцы аплодировали и скандировали «Шан-го, шан-го!». Машину с офицерами готовы были нести на руках.

Где, господа «нейролингвисты», вы могли видеть такую встречу местным населением любой армии, кроме Красной?

Вот то-то и оно, что нигде!

А теперь полезно вспомнить о визгах «нейролингвистов» по поводу якобы «нарушения Ялтинских соглашений Сталиным», заключавшегося в предоставлении помощи народно-патриотическим силам.

Во-первых, сами американские эмиссары разного толка неоднократно в процессе развития событий в Китае выражали сомнения – те ли политические силы они поддерживают. Чанкайшистское правительство все больше теряло влияние, с одной стороны не предпринимая решительных действий против японцев, с другой – разворачивая репрессии против партизан, постоянно видя в них «коммунистическую угрозу».

Американцы, несмотря на всю свою тупую зашоренность, видели – не могли не видеть! – что режим Чан Кай-ши все больше превращается в режим антинародный, режим марионеточный. Но одно дело – марионеточный режим в масштабах какой-нибудь микроскопической «банановой республики», и совсем другое – в масштабах самого многочисленного в мире народа. И этот народ по мере развития успехов Советской Армии все более явственно обозначал свои намерения.

Восьмая китайская Народно-освободительная армия перешла в наступление через несколько дней после того, как советские войска нанесли первые сокрушающие удары по Квантунской группировке. Это было вполне оправдано с военно-стратегической точки зрения. Плохо вооруженная китайская армия, привыкшая к маневренным, полупартизанским действиям, едва ли смогла бы добиться успеха в штурме японских укрепленных районов. Эту задачу советские войска приняли на себя. Только через несколько суток, когда наши танковые клинья оказались в глубоком тылу японцев, сложились благоприятные условия для действий китайских революционных войск.

Японцы начали оттягивать свои войска под угрозой окружения. Китайские батальоны шли следом, заполняя образующийся «вакуум». Движение китайских походных колонн напоминало действия трофейных команд – войска Народно-освободительной армии вооружались брошенным японским оружием либо просто брали его на военных складах, уже захваченных советскими войсками. Заметим – чанкайшистских войск при этом и близко не было!

В авангарде 8-й НОА шел корпус Линь Бяо.

Комкор чувствовал – настал его звездный час. Невысокого роста, худощавый, с аскетичным лицом буддийского монаха, он, казалось, был вездесущ и появлялся всюду на трофейном японском автомобильчике, камуфлированном под цвет коричнево-желтых песков пустыни.

Конец войны застал Линь Бяо и его корпус на границах провинции Жэхэ, в сотнях ли от Мукдена. Он не обольщался успехами – гоминьдановские войска, поддержанные американцами, вели себя вызывающе. Огромные жертвы, понесенные патриотами за все годы японской интервенции, теперь вроде бы и не имели значения – Чан Кай-ши продолжал «гнуть проамериканскую линию», будто не замечая, что ситуация существенно изменилась по сравнению с довоенным временем. Полномасштабная гражданская война уже была реальностью для Китая.

Корпус Линь Бяо готовился к боевым операциям на тот случай, если Чан Кай-ши предпримет враждебные действия. Следовало перебросить в угрожаемый район весь корпус с боевой техникой, пополненной за счет Квантунской армии, с разбухшими тылами, запасами продовольствия, боеприпасами. Но неожиданно возникшее обстоятельство заставило Линь Бяо изменить планы: стало известно, что в Мукдене готовится парад Победы советских войск, разгромивших Квантунскую армию.

Линь Бяо пожелал участвовать в параде победителей. Но до парада оставалось всего несколько дней. Комкор мог бы сесть в свой камуфлированный вездеходик и через несколько часов прибыть в Мукден. Но тогда он останется только зрителем. Линь Бяо это решительно не устраивало. Он был не только военным, но и политиком и хотел в полной мере разделить с советскими войсками славу победы. Следовательно, на параде в Мукдене должен быть весь корпус. Но корпус стоит в Жэхэ, на расстоянии многих дневных переходов, а транспортных средств нет! Японцы угнали паровозы, вагоны, разрушили мосты, полотно железной дороги. Про автомобили и говорить нечего – японцы отступали прежде всего на автомашинах.

Линь Бяо нашел выход, причем типично китайский – надо рассчитывать на солдатские ноги. Он приказал… делать носилки – тысячи легких носилок – одни на трех солдат и офицеров пехотного корпуса…

В течение суток приказ об изготовлении многих тысяч носилок был выполнен.

У солдат были рубахи, ватные куртки, что остались от зимы. Из них и смастерили носилки – одни на троих, как приказал Линь Бяо. Благо в бамбуковых палках недостатка не было – палки просунули в рукава, полы ватников подвязали к палкам джутовой бечевой, собранной по деревенским фанзам. Марш-бросок, представлявший из себя поочередную переноску на плечах двоих третьего, начался.

Переход был тяжелый, без остановок, рысцой. Двое бежали, один отдыхал в носилках. Сменялись каждые четыре часа. В носилках ели и спали, не прерывая похода. Бежали днем и ночью – рота за ротой, рота за ротой…

Войска мукденского советского гарнизона уже покидали площадь, проходя мимо дощатых трибун, затянутых красной материей. Уже выстроился сводный духовой оркестр, чтобы завершить парад Победы. В воздухе над трибунами шли строем тяжелые бомбардировщики, проносились истребители, заполняя сотрясающим гулом и небо и землю…

В этот момент на площади появились и пристроились к замыкающей колонне участников парада войска необычного вида. Тысячи усталых, запыленных, разношерстно одетых людей. Не все даже имели винтовки, многие шагали босые…

Но, как положено на всяком параде, колонну возглавлял командир – все на той же знаменитой трофейной машине, единственной на весь корпус. Перед трибуной машина остановилась, из нее вышел китаец в защитной форме. Он пропустил своих солдат, отдавая им честь. Затем, сопровождаемый начальником штаба, он поднялся на трибуну и отдал рапорт Василевскому.

– Вверенные мне части прибыли для участия в параде Победы, – сказал Линь Бяо. – Китайская Народно-освободительная армия приветствует своих военных союзников…

Линь Бяо торжествующе глядел с трибуны на солдат своего корпуса. Они дружно вскидывали кулаки. «Вансуй!», «Вансуй!» – кричали китайские солдаты, приветствуя русских боевых друзей и своего командующего, стоявшего в окружении советских военачальников.

Очень возможно, что лихой «нейролингвист» Крейг ознакомился-таки с материалами, освещающими парад в Мукдене, и – конечно же! – его больше всего «достало» участие в параде именно корпуса Линь Бяо. Можно предположить, что не советские, а как раз эти войска и заслужили у него звание «войск совсем другого государства», хотя именно они-то и были из всех участников по-настоящему «своими».

Все японское трофейное оружие – оснащение миллионной Квантунской армии – перешло безвозмездно в распоряжение китайской народной армии. Без этого оружия победа китайского народа была бы просто немыслима. Это – тоже болячка на самом чувствительном месте у «нейролингвистов», поскольку для них, как и для Джона Бэрча, китайский народ «хуже, чем бандиты».

После парада Линь Бяо от имени революционного правительства Китая обратился к нашему командованию. Он с тревогой говорил, что гоминьдановские войска Чан Кай-ши накапливают силы, вот-вот начнут большое наступление на Харбин. Если оно удастся, народная армия будет отрезана от промышленных центров Маньчжурии, от побережья с его портами, через которые идет снабжение из Советской России…

– Если так случится, – говорил Линь Бяо, – мы долго не выдержим. Людей у нас достаточно, но не хватает оружия… Вся надежда на великого нашего друга, на Советский Союз.

Через несколько дней из Кореи пошли эшелоны с оружием.

Но, конечно же, наибольший интерес для нас представляет легендарный Ляодунский полуостров, куда почти одновременно с Мукденом спустились с неба наши десантники и заняли Дальний и Порт-Артур. Против нашей «крылатой пехоты» противник и не пытался обороняться – это к тому, что, по мнению «нейролингвистов», «Порт-Артур был неприступен».

За времена японского владычества на Ляодуне «центр тяжести» переместился из Порт-Артура в Дальний. Он теперь назывался по-японски – Дайрен, и нет необходимости искать особую этимологию этого названия. Как и во многом другом, происхождение его – чисто «обезьянье», японцы просто модифицировали русское название «Дальний», не выговаривая букву «л».

Дайрен стал к началу 40-х годов вторым по значению портом после Шанхая на всем побережье Тихого океана от Охотского до Южно-Китайского моря. Он являлся, с одной стороны, отличной военно-морской базой (ведь Япония не связывала себя никакими обязательствами по поводу его статуса, в отличие от России), с другой – важнейшим торговым портом. Рейд Дайрена не обладал теми недостатками, которыми так грешил рейд Порт-Артура – во время отлива он не мелел так, что нельзя было подойти большим кораблям, выход в открытое море был практически не ограничен никакими узкостями, фактор замерзания отсутствовал – и всем этим японцы пользовались в полной мере. Дайрен разросся до 700 тысяч жителей, причем колониальная структура населения просматривалась и здесь – 200 тысяч японцы, остальные почти исключительно китайцы. Город превратился в крупный промышленный центр. В общем, то, что должны были бы сделать в Дальнем русские, за исключением колониального характера (при русском управлении никаких унижений китайцы не испытывали), сделали в Дайрене японцы.

При вступлении наших войск значительная часть японцев пожелала вернуться на родину. Это, как и в других крупных городах Китая, создало серьезную проблему для нашего командования.

Так же, как и в Харбине, Мукдене и других крупных городах, испытавших японское владычество, бросался в глаза резкий контраст между центральными, японскими и окраинными, китайскими кварталами. Центральная площадь Охироба могла бы украсить любой европейский мегаполис. От нее радиально расходились нарядные, зеленые, крайне привлекательно выглядевшие улицы. Прямо что-то вроде московского Садового кольца – в лучшие его годы. Но вот чуть за пределы этого «садового кольца» – и повторяется то же, что уже примелькалось по всей Маньчжурии. Узкие, грязные, вонючие улочки, невероятная скученность населения, убогие домишки… Самые приметные фигуры на улицах – кули и торговцы кукурузными лепешками. В общем, изнанка капитализма, выпячивающего в центре свою «витрину».

Дайрену суждено было сыграть особую роль в событиях 1945 года на Дальнем Востоке.

Намерения американцев полностью соответствовали доходившим слухам о помощи чанкайшистам. Корабли 7-го американского флота постоянно курсировали в Желтом море.

В один из октябрьских дней посты береговой обороны доложили: в видимости появилась американская эскадра, следующая в гавань Да-лянь-вань (наши моряки уже не называли ее на русский лад – Талиенван). Эскадру запросили по радио – куда и с какой целью направляются корабли. Ответил командующий эскадрой вице-адмирал Сэттл: следуем в порт Дайрен для важных переговоров с советским командованием.

Но эскадру никто не приглашал! Вице-адмиралу вежливо передали: в порт не заходить, кораблям остановиться на траверзе острова Дашаньдао вблизи Дайрена. А на батареях береговой обороны сыграли боевую тревогу…

Корабли эскадры стали на внешнем рейде. От флагмана отвалил моторный катер. На борту его был адъютант командующего эскадрой капитан-лейтенант Щербаков – американец из русских белоэмигрантов. Он прибыл с личным поручением Сэттла к военному коменданту Дайрена генерал-лейтенанту Козлову. Сэттл настаивал на том, чтобы его кораблям разрешили войти в порт, – вице-адмиралу необходимо поговорить с советским командованием…

Генерал пояснил: он не вправе давать такое разрешение.

Что же касается необходимых адмиралу переговоров, генерал-лейтенант сам готов прибыть на американский крейсер с визитом вежливости. Он добавил, что будет рад приветствовать американского союзника, заодно они без посредников обсудят все вопросы, которые интересуют вице-адмирала Сэттла.

Все дипломатические каноны были соблюдены. Генерал-лейтенант в сопровождении переводчика, одетый в парадный китель, при всех орденах, едва умещавшихся на груди, прибыл на американский флагманский корабль. Обменялись любезностями, поздравили друг друга с победой. По этому поводу Сэттл достал из секретера бутылку виски и сам разлил по стаканам.

Затем вице-адмирал приступил к делу.

– Мой генерал, – сказал Сэттл, – мы оба люди военные. Приказ для нас превыше всего.

– Полностью с Вами согласен, адмирал…

– Я имею приказ командующего Седьмым флотом провести рекогносцировку в порту Дайрен, чтобы определить действия, которые нам надлежит выполнить, – вице-адмирал Сэттл изъяснялся четко и осторожно, он был предельно корректен. Как видно, он почувствовал, что по части дипломатии наш комендант порта вполне подкован.

– О каких действиях Вы говорите, адмирал? – спросил Козлов.

– Эти действия не затрагивают интересов наших двух стран… Дело касается третьего союзника – маршала Чан Кай-ши. По его просьбе Седьмой флот Соединенных Штатов должен перевезти из Шанхая в Маньчжурию несколько китайских армий, чтобы навести порядок, прекратить междоусобную войну. Порт Дайрен – единственный в Южной Маньчжурии, пригодный для этого. Надеюсь, вы согласны, мой генерал?

– Нет, не согласен, – спокойно, но твердо возразил комендант. – Это исключено. Надеюсь, Вам известно, адмирал, что по договору Дайрен входит в арендованную зону, которая управляется советско-китайской комиссией. Только она может разрешить военным кораблям заходить в порт. Такого согласия комиссии я не имею.

– Ну, а если без согласия? – нервно произнес Сэттл. – Если я сам прикажу кораблям…

– В таком случае – мы люди военные – я должен буду отдать приказ не допускать корабли в порт…

– О’ кэй, я запрошу своего командующего, как быть дальше, – как бы смирившись, бросил Сэттл, – останусь пока на рейде…

– Разрешите напомнить Вам, адмирал, что существует международная конвенция по мореплаванию. Вы обязаны отвести эскадру на двадцать миль от берега, в нейтральную зону. Ждите там ответа командующего.

– Я повторяю, генерал, у меня есть приказ, и я обязан его выполнить, хотя бы силой…

– Я тоже выполняю приказ, – в тон ему ответил генерал-лейтенант. – И мои подчиненные на береговых батареях, адмирал, обязаны выполнять мои приказы. Они до сих пор хорошо справлялись со своими обязанностями.

Сэттл поглядел в иллюминатор. Через него хорошо просматривался недалекий берег, укрепления, стволы тяжелых орудий, направленные в море.

Козлов перехватил его взгляд – американец, видимо, понял, что угроза применения силы явно не работает.

Генерал-лейтенант вернулся на берег. Вскоре американская эскадра ушла в море.

Как будто повторился памятный визит английской эскадры в Порт-Артур в 1897 г., когда англичане три часа играли на нервах адмирала Реунова! Но – здесь расклад был совсем другой. Адмирал Реунов защищал имперские интересы России. Теперь же генерал Козлов защищал будущее народного Китая. А заодно – и честь Советского Союза.

Седьмой флот так и не смог перебросить войска Чан Кай-ши в Маньчжурию.

Порт Дайрен – нет, русский порт Дальний! – сыграл-таки решающую роль, которую мог бы сыграть сорок с лишним лет назад.

Но вот перед взором наших военных предстал Порт-Артур – священное для каждого русского место.

Зная о планах американцев оккупировать Порт-Артур раньше нас, туда был направлен воздушный десант. 22 августа с аэродрома в Мукдене поднялись 10 транспортных самолетов, прикрываемых истребителями. Прикрытие было совсем не символическим – по пути японцы неоднократно пытались атаковать наши десантные самолеты, но всякий раз «Яки» заблаговременно встречали их, и помешать операции противник не смог. Более того, в самом Порт-Артуре японцы открыли по нашим самолетам ожесточенный огонь, но и здесь пришли на помощь юркие «ястребки». Пройдя несколько раз над летным полем на бреющем полете, они рассеяли своим огнем расчеты зенитных орудий и пулеметов, и посадка наших самолетов прошла без помех.

Десантники молниеносно захватили все близлежащие господствующие высоты и блокировали все выходы с аэродрома. В плен немедленно сдались около 200 японских солдат и морских пехотинцев, но главная задача нашей «крылатой пехоты» была в другом. По данным разведки, в западной части города находилось командование гарнизоном крепости во главе с вице-адмиралом Кабаяси. Группа наших десантников во главе с майором Белодедом направилась туда на захваченных у противника автомобилях.

Вице-адмирал был явно ошарашен – он никак не ожидал встречи с русскими вот при таких обстоятельствах и не оказал никакого сопротивления. Не давая опомниться, Белодед со своими молодцами усадили Кабаяси в машину и доставили к командующему десантом генерал-лейтенанту В.Д. Иванову. Майор рассчитал абсолютно верно – японец высказал единственное пожелание сдаться в плен равному себе по званию представителю советского командования. Иванов представился:

– Заместитель командующего Забайкальским фронтом, генерал-лейтенант.

Будто по заказу – точное совпадение званий с японцем!

Кабаяси, поклонившись, передал Иванову свое личное оружие – самурайский меч. Но Иванов сразу же возвратил меч адмиралу, сказав, что личное холодное оружие сдаче не подлежит. Адмирал выразил глубокую благодарность за столь благородное поведение.

В течение оставшихся нескольких часов светлого времени 22 августа десантники полностью овладели всеми ключевыми пунктами обороны Порт-Артура – телеграфом, телефонной станцией, железнодорожным вокзалом и – главное – собственно портом, на рейде которого стояли японские корабли.

23 августа над штабом морских сил Порт-Артура был спущен флаг с восходящим солнцем и под троекратный салют из винтовок поднят бело-голубой, краснозвездный военно-морской флаг СССР.

В тот же день в город вступили танкисты 6-й гвардейской танковой армии, совершившие марш-бросок из Мукдена, а еще через день – морские пехотинцы Тихоокеанского флота, принявшиеся немедленно наводить свой, советский, русский порядок в порту.

Как же долго ждали этого Тигровая, Золотая и Перепелиная горы, Электрический Утес и Ляотешань!

И вот – наступает самый волнующий момент – в гаваньПорт-Артура входят наши военные корабли . На пристани застыл строй матросов и солдат. У горизонта появляются сначала еле различимые точки, затем проступают гордые силуэты крейсеров и эсминцев. На палубах кораблей тоже застыл строй моряков, стоящих увереннее кнехтов.

Вот флагман, сбавив ход, втягивается в узкий пролив между Золотой и Тигровой горами. Тот самый пролив, через который так мучительно проползали наши корабли в 1904 г. при «неполной» воде. Но сейчас вода – самая что ни на есть полная, и отряд, сохраняя строй, четко проходит на внутренний рейд.

Как только флагман вошел в «горлышко бутылки», грянул салют с Электрического Утеса и Тигровой горы. Отозвалась и Золотая гора, а за ней и Ляотешань. Новые и новые залпы – всего 21 – прогремели во славу нашей Победы, во славу торжества справедливости. За время салюта все корабли отряда успели войти в гавань, и, как только смолкли орудия берега, им дружно отвечают орудия главного калибра кораблей. Встреча кораблей Тихоокеанского флота сама собой превратилась в парад, принимаемый командующим военно-морской базой адмиралом В.Н. Ципановичем и командующим сухопутными войсками в Порт-Артуре, героем Сталинграда, Белоруссии и Берлина генерал-полковником И.И. Людниковым. После ответного салюта в честь героев, занявших священный город за один день, от причала отваливает катер с военачальниками для обхода выстроившихся на рейде кораблей. Одновременно над рейдом звучит в тысячу труб величественный начальный аккорд Гимна Советского Союза, встречаемый могучим троекратным «Ура!», слышным, наверно, по всему простору Тихого океана.

После парада весь город наводнили морские форменки. Моряки обходили каждый закоулок, осматривали и ощупывали чуть ли не каждый камень. Как же – два поколения моряков вырастали с кровоточащей раной глубоко в сердце, образовавшейся после сдачи крепости в русско-японскую войну, каждому снились сны о возвращении нашей легендарной базы, каждый с невероятной болью представлял себе японский флаг, что полощется над артурским штабом.

И вот – не во сне, а наяву! – над Артуром реет наш флаг, со звездой, серпом и молотом. А на рейде у пирсов, где когда-то стояли «Петропавловск», «Цесаревич», «Ретвизан», «Севастополь», «Пересвет» и все остальные корабли артурской эскадры Макарова, стоят теперь корабли советского Тихоокеанского флота под бело-голубыми краснозвездными флагами и ослепительно-багряными гюйсами.

В 15 часов офицеры с кораблей собрались в Морском собрании – в том самом, где обращался к офицерам сам Макаров. Командующий базой дал обед в честь прибывших в Артур моряков-тихоокеанцев. Ну все точно – как при Макарове!

А в 18 часов у Морского собрания состоялся грандиозный краснофлотский митинг. Снова – точно как при Макарове. Только вместо горьких слов скорби по погибшим товарищам со «Стерегущего» моряки слушали ликующие слова о победе и об окончании грандиозной всемирной бойни.

Но было бы наивно думать, что после занятия Порт-Артура нам осталось только торжествовать. Еще до начала Порт-Артурской десантной операции, обсуждая подробности плана десантирования, Сталин в разговоре с Василевским сказал:

– По данным нашей разведки, в Дальнем окопалась группа белогвардейских генералов во главе с атаманом Семеновым. Поручите установить местонахождение этой банды. С их кровавыми делами в Забайкалье еще предстоит как следует разобраться.

Генералиссимус произнес это как будто между прочим, но для Василевского это прозвучало как приказ. Приказ был выполнен – Семенов и его подручные были пойманы, доставлены в Москву и максимально гласно судимы.

Материалы этого суда хорошо известны, и нет необходимости их пересказывать. Но именно в связи с ужасающим потоком мерзости, хлынувшим в общественное сознание в год 60-летия Великой Победы и позорнейшим политическим шоу, раздутым вокруг перезахоронения останков Деникина и новым всплеском кишечнополостных визгов о «необходимости» ликвидации Мавзолея Ленина, стоит все же напомнить, что кошмарные подробности антисоветской деятельности Семенова и К° заставили содрогнуться тогда даже прошедших все суровые годы с 1941 по 1945. Для этого полезно заглянуть в специально приуроченную к 60-летию Победы книгу В.В. Карпова «Гроза на Востоке», посвященную событиям августа-сентября 1945-го.

Семенов с подельниками свое получили. А те, кто призывает к «согласию и примирению» с белогвардейским наследием и при этом обеспечивает регулярную убыль населения России на миллион в год – Семенову до этого было далеко! – увы, еще нет.

Но вернемся в победный 1945-й. После торжеств в честь возвращения в Порт-Артур кораблей Тихоокеанского флота и рассредоточения наших войск по ключевым пунктам Маньчжурии, Кореи и Ляодуна в Порт-Артур прибыло командование Дальневосточной группы войск во главе с Василевским.

Кортеж маршала Василевского, въезжавший в город, встретил почетный караул из числа воинов, первыми вошедших в Порт-Артур. Прежде всего, после принятия рапорта наше командование отправилось осматривать исторические места, связанные с событиями 1904 года.

Электрический Утес – место расположения прославленной батареи десятидюймовок, которой боялся весь флот Того; Перепелиная гора, где размещался штаб адмирала Алексеева и откуда он столь поспешно ретировался при известии о высадке японцев в Бицзыво; военный музей, сохранивший множество подлинных свидетельств порт-артурской драмы.

Но самое сильное впечатление произвело на наших военачальников русское военное кладбище. На нем захоронены 15 тысяч солдат и моряков. В центре стоит белая часовня на высоком фундаменте со строгой надписью: «Здесь покоятся бренные останки доблестных русских воинов, павших при защите крепости Порт-Артур». Память героев бессмертна – кладбище не посмели осквернить ни победители-японцы, ни китайцы.

На окраине кладбища с самого 1905 года жил полковой священник отец Феофан, который провел со своим полком всю оборону Порт-Артура, потеряв весь полк.

Встретив наших офицеров, священник очень просто объяснил, почему он остался жить в убогой землянке рядом с часовенкой у кладбища:

– Я и сейчас вижу каждого из них, слышу их голоса, помню улыбки и слезы… Мог ли я оставить их здесь одних? Я не покинул их. Японцы, когда взяли Порт-Артур и появились на этом кладбище, оценили мое усердие, не тронули меня, разрешили мне остаться, и вот я неспешно, камень за камнем, укладывал и возводил эту небольшую часовенку, в которой молился все эти годы, денно и нощно, за упокой души сих славных воинов. А рядом прилепил себе сторожку, где коротал все эти долгие и скорбные дни.

Ему предложили вернуться в Россию, поискать своих родных. Отец Феофан отказался:

– Я мыслю так: едва ли кто жив остался, да и были у меня только батюшка да матушка… А уж мне самому скоро семьдесят. Где уж им в живых быть? Останусь я здесь, со своими служивыми, и лягу с ними рядом, в эту землю, когда призовет Всевышний. Такова уж судьба моя…

Маршал Василевский, как известно, сам происходил из семьи священника. Растроганный до глубины души подвигом отца Феофана, он от имени правительства наградил его орденом Красной Звезды. Этот орден особо ценится у ветеранов Великой Отечественной, поскольку по своему статусу он вручался бойцам и командирам, проявившим персональную отвагу и мужество. То, что совершил отец Феофан, полностью соответствовало уставу ордена, так что Василевский нисколько не нарушил строгих воинских правил.

Большая процессия наших военных, пришедшая отдать почести павшим при обороне Порт-Артура, сама по себе была весьма символична – здесь были люди, которых судьба провела через столько войн, сколько даже невозможно себе представить выпавшими на долю одного поколения. Первая мировая, гражданская, Хасан, Халхин-Гол, финская, Великая Отечественная. Многие, стоявшие здесь в скорбном молчании, начали ее у западных границ СССР, отступали до Москвы, Сталинграда и Кавказа – «мы помним, как Солнце отправилось вспять и едва не зашло на востоке!», потом прошли победный путь до Берлина – «нынче по небу Солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!». И вот теперь эти люди слушали, как плещутся внизу волны Тихого океана. Маршалы и рядовые, склонившие головы у памятника героям Порт-Артура, под звуки траурно-торжественного марша возложили венки к подножию часовни.

Во время пребывания в Порт-Артуре у маршала Мерецкова попросил аудиенции бывший поручик Алексеев, адъютант генерала Кондратенко – героя обороны Порт-Артура, гибель которого в декабре 1904 г. существенно ускорила сдачу крепости.

Перед маршалом возник представительный, красивый старик, все еще сохраняющий офицерскую выправку. Он очень волновался и все никак не мог насмотреться на маршальскую форму Мерецкова, прося разрешения прикоснуться к его погонам и посмотреть на личное оружие. Видно было, что для него все, что связано с понятием русская армия, представляет святыню.

Постепенно разговорившись, бывший поручик рассказал много нового о событиях 1904 г., что нельзя было прочитать в официальных и неофициальных материалах. Не кто иной, как Алексеев, откапывал вместе с солдатами блиндаж, в котором завалило при обстреле из тяжелых осадных орудий генерала Кондратенко, в надежде, что выручит своего храброго начальника из очередной передряги. Увы – надеждам не суждено было сбыться. Бережные руки извлекли генерала из-под завала, но он был уже мертв.

Эх, пригласить бы «на собеседование» к бывшему поручику Алексееву корреспондентика «ИТАР-ТАСС» некоего Василия Головнина, сподобившегося прислать из Токио 6 октября 2005 г. «специально для «Известий» очередную мерзостную порцию «нейролингвистики», конечно же, якобы «призванную развеять мифы, созданные советской историографией».

Ознакомившись с историей Порт-Артура по дерьмократическим дайджестам, оный представитель «второй древнейшей» выдал «суперсенсацию» – оказывается, генерал Кондратенко предлагал Стесселю сдать крепость японцам еще за четыре месяца до ее фактической сдачи! Никакой внезапности в нападении японцев на Порт-Артур не было, а сами японцы, как в течение всей обороны, так и после капитуляции крепости проявили себя образцами благородства – слыханное ли дело, в Порт-Артуре стоит памятник его защитникам, хотя победители могли вообще сровнять с землей все, что напоминало о русском пребывании в Порт-Артуре.

Нет необходимости особо уличать г-на Головнина в вопиющей безграмотности не только в части знакомства с событиями русско-японской войны, но и вообще со своей собственной историей. Оный господинчик, шлепая губами об уникальности благородного акта японцев, оказывается, не знает, что гораздо ближе к Москве – на Бородинском поле – стоит памятник «Мертвым Великой армии» Наполеона, и считается достоянием Музея Бородинского поля наравне со всеми остальными.

Россыпь маразмов (заметим, до безобразия стандартная для всех «нейролингвистов») – якобы беспечность нашего высшего руководства; якобы заявления Николая II о японцах как «макаках»; якобы все та же пьянка в честь «дня Марии» вечером 26 января; якобы рапорт Кондратенко на имя Стесселя еще в сентябре с предложением сдать крепость, не дожидаясь «унизительных условий противника»; якобы предупреждение Макарова о безнадежности обороны Порт-Артура еще до войны; все это, конечно, на фоне звона в лапоть о благородных самураях – до того тривиальна, что не заслуживает серьезного обсуждения на этих страницах. Генерал Ноги, видите ли, так страдал от сознания непомерно больших потерь при осаде Порт-Артура, что сразу после смерти императора Муцухито в 1912 году совершил харакири (а раньше у него, несчастного, рука на собственный живот не подымалась, священный микадо заявил: «Не смей, пока я жив!»).

Классическую художественно-публицистическую эпопею Степанова «Порт-Артур» г-ну Головнину угодно именовать «полузабытой» и «любимой Никитой Хрущевым» (читай: макулатура, символизирующая «тоталитарное убожество»), главным образом потому, что самому г-ну Васютке ее читать было недосуг, а Хрущева, по дерьмократической неотрадиции именуемого без отчества, «оченно приятно» лишний раз пнуть – ведь за это заведомо не придется отвечать.

Да, к сожалению, ни Никита Сергеевич Хрущев, ни поручик Алексеев не могут встать из гроба и от души врезать по морде мерзкому «нейролингвистику», по заказу и со вкусом поганящему память настоящих героев. Этим он и спекулирует. Видимо, ему очень импонирует возможное одобрение другого представителя «потустороннего мира» – доктора Геббельса. Да вот только оный-то херр доктор нигде не был похоронен, поэтому вставать ему из гроба несподручно.

А отвечать за свою «нейролингвистику» г-нам Головниным, Вихровым, Сванидзам и т. д. и т. п. – все равно рано или поздно придется!

Особенно досадно все же за поручика Алексеева, который защитил бы память генерала Кондратенко лучше, чем кто-нибудь – разрядив в упор весь барабан нагана.

Мог ли он подумать о таком надругательстве над памятью своего генерала, даже находясь в японском плену?

Дальнейшая судьба поручика была очень похожа на судьбу многих героев Порт-Артура. Как известно, японцы предоставили офицерам выбор – либо плен вместе с нижними чинами, либо возвращение в Россию под честное слово, что они не будут принимать участия в последующих военных действиях. Честное слово русского офицера стоило дороже жизни!

Абсолютное большинство артурских офицеров, как армейских, так и флотских, предпочли плен.

Во-первых, они не желали давать честного слова противнику, помня заповедь: «жизнь – Родине, сердце – даме, честь – никому!». Во-вторых, глядя на свои части и команды кораблей, они не могли распрощаться с теми, кто почти год умирал вместе с ними «за веру, царя и Отечество».

Среди них был и поручик Алексеев. После Портсмута он вернулся в Россию и продолжал служить в армии. Октябрьская революция застала его на Дальнем Востоке, ставшем для него родным. Участвовал в гражданской войне на стороне белогвардейцев, в 1922 г. бежал в Харбин, где устроился бухгалтером. Жизнь его не баловала, много раз он подумывал, не вернуться ли ему на родину, но каждый раз останавливали опасения, что его поставят к стенке за прежние «заслуги».

Когда настал 1945-й, он, по его словам, задыхался от счастья и гордости за Россию, когда сначала видел бегущих японцев, а потом вступающие в Харбин советские полки. Он специально проделал неблизкий путь из Харбина в Порт-Артур, когда узнал, что там сосредоточилось советское командование, чтобы попытаться поближе увидеть тех, кто столь убедительно рассчитался с японцами за 1904–1905 г.

Глядя на слезы в глазах старого царского офицера, Мерецков думал о том, что, несмотря на все передряги, которые ему пришлось перенести, Алексеев был на закате жизни по-настоящему счастлив. И может быть, совпадение его фамилии с фамилией «его Квантунского величества», «бастард-наместника» адмирала Алексеева, вынесшего на себе особый груз позора русско-японской войны 1904–1905 гг., имело какой-то особый, глубинный смысл.

Вместе со столетием окончания русско-японской войны подошло и 60-летие окончания Второй мировой. Вроде бы настали совсем иные времена – Япония не имеет права на сильную армию и флот, все ее аппетиты в соответствии с решениями стран-победителей введены в сугубо мирные рамки, справедливость на Дальнем Востоке восстановлена – живи да радуйся!

Для радости были, в общем, все основания до тех пор, пока не началась «катастройка». Разрушение Советского Союза и превращение России в лакея Запада возродило коллизии начала ХХ века. Но – в неизмеримо худшем варианте.

Прослеживая образование «котла ведьм» в конце XIX века, нетрудно заметить, что Россия, несмотря на все объективные законы империалистической экспансии, проводила в общем миролюбивую политику – по сравнению со всеми остальными «ведьмиными кухарками». За что и была наказана. А за «добрососедские отношения» с Японией постоянно приходилось платить территориальными уступками.

Российско-японский договор от 1855 г., оставшийся в истории дипломатии как «Симодский трактат», подписанный под влиянием Крымской войны, отдавал Японии четыре наиболее важных как в экономическом, так и в стратегическом отношении острова Курильской гряды и к тому же оставлял возможность претендовать на Сахалин.

Договор 1875 г. отдавал Японии уже все Курилы взамен на отказ от претензий на Сахалин. «Добрососедство», заключавшееся в основном в возможности захода наших кораблей в японские порты (особенно Нагасаки), растаяло, как только началось энергичное «размешивание ведьминого варева». А Курилы уже застряли в японских загребущих руках! Так что, спрашивается, получил царь от «умиротворения» японских аппетитов? Русско-японскую войну, принесшую дальнейшие территориальные, людские и материальные потери, не считая величайшего позора и потери статуса великой военно-морской державы, а кроме того – постоянный нарыв на дальневосточных рубежах, поскольку микадо-самурайская Япония после 1905 г. всерьез возомнила себя великой державой. Как же, такого гиганта, как Россия – и поставили на колени!

Царя отправили в историю. Самураев вполне убедительно «умиротворили» в 1938, 1939 и 1945 гг. Но, зная законы «мирового сообщества» (читай: буржуйского гадючника), уже в 1945 г. было видно, что «ведьмино варево» будет размешиваться и дальше.

Прежде всего, окончание войны на Дальнем Востоке разительно отличалось от окончания войны в Европе. Именно, зоны оккупации в Европе образовывались главным образом по фактическому занятию территорий побежденных стран в ходе боевых действий. Правда, и здесь со стороны Советского Союза делались серьезные уступки – так, раздел Берлина и Вены на зоны был «подарком» союзникам, не потерявшим при взятии этих городов ни одного солдата – фашизму здесь ломала шею Советская Армия. Ломала дорогой ценой – Берлин немцы защищали с яростью обреченных, а Вену наши войска брали, практически не используя авиацию и артиллерию – был приказ сохранять город как величайшую культурную ценность и всячески щадить мирное население. Что это значит с военной точки зрения, объяснять не надо. Элементарный вопрос – хоть один город, занятый войсками союзников, был ли разделен на зоны оккупации, подобно Берлину и Вене? Вне всяких сомнений, очень не помешала бы советская зона оккупации, скажем, в Риме или Афинах. Подобные вопросы в Ялте даже не ставились на обсуждение! А ведь соотношение сил стран-победительниц в Европе настолько явно обозначало перевес СССР, что наша позиция в Ялте могла быть куда более жесткой! Но мы не играли по правилам «гадючника».

Дальневосточная ситуация по соотношению сил существенно отличалась от европейской. Япония (исключая острова Рюкю) была оккупирована не в ходе боевых действий, а через две недели после подписания капитуляции. Ни в Ялте, ни в Потсдаме вопрос о создании зон оккупации в Японии не ставился. Этому «всеми фибрами» противились США. «Холодная война» фактически началась уже в Потсдаме, когда Трумэн принялся размахивать перед Сталиным атомной бомбой.

В результате американские войска под командованием генерала Макартура оккупировали Японию единолично, хотя формально представляли интересы всех стран, воевавших с Японией. Подписав безоговорочную капитуляцию, Япония тем самым как минимум приняла условия Потсдамской Декларации.

Перед победившими Японию державами стояла задача такого послевоенного урегулирования в этой стране, которое предотвратило бы ее возрождение как агрессивной силы. Практически эта цель была достигнута на первом этапе оккупации (1945-47 гг.) благодаря относительному единству среди стран-победителей. В эти годы общественное мнение США еще помнило Пирл-Харбор и японский «оборонительный периметр», а заодно и драп Макартура с Филиппин. Посему оно поддерживало курс на максимальное ослабление Японии как возможного в будущем противника.

В Японии была введена одна из самых демократических в мире буржуазных Конституций, написанная специалистами Пропагандистского отдела штаба Макартура и переведенная на японский (сами японские юристы подготовили несколько вариантов Конституции, с которыми страны-победители не могли согласиться). Не решившись на ликвидацию института власти микадо, авторы Конституции ограничили ее декоративными функциями. Конституция провозглашает отказ Японии от решения внешнеполитических проблем военным путем и запрещает ей иметь Вооруженные силы.

Преобразования 1945-47 гг. освободили японский империализм от его угрожающих военно-феодальных характеристик, открыли возможность ускоренного экономического развития. Однако США не спешили с подписанием мирного договора и прекращением оккупации: их устраивало эластичное бездоговорное положение Японии в условиях «холодной войны». За возможность быстрого экономического роста японцы должны были платить политическим лакейством перед США!

На втором этапе оккупации (1948-51 гг.) Вашингтон делает ставку на превращение Японии в своего союзника на Дальнем Востоке (вместо гоминьдановского Китая, доживающего последние дни). С этой целью США всячески благоприятствуют проамериканским силам в Японии и активно вмешиваются в ее внутреннюю политику, создавая максимум трудностей для деятельности левых партий. После проведения ряда профилактических мероприятий, обеспечивающих лояльность японского правительства (между прочим, совпавших по времени с оголтелой «охотой на ведьм» в самих США), Вашингтон вынес на международную конференцию 1951 г. в Сан-Франциско проект Мирного Договора победителей с Японией. На конференции, созванной в разгар корейской войны, неизбежно должны были возникнуть разногласия по тексту Договора.

Всего в работе мирной конференции участвовало 52 страны. Сам состав участников говорил о том, что американцы намерены беззастенчиво диктовать свои условия. Так, ряд стран, пострадавших от японской агрессии в наибольшей степени, приглашены вообще не были (КНР, КНДР, МНР, ДРВ). Индия и Бирма отказались от участия. Однако были представлены все латиноамериканские страны и вдобавок Люксембург (!!). Большинство, тем самым, заранее было обеспечено как проамериканское. Естественно, в таком составе конференции не приходилось рассчитывать на какие-либо поправки в заранее подготовленном госдепартаментом США проекте Договора. Попытки советской делегации поставить ряд поправок на обсуждение успеха не имели. Особенно острым оказался вопрос о сохранении на территории Японии американских военных баз – наша делегация вполне резонно обнажила ханжеское намерение США использовать мирный договор как прикрытие для своих устремлений к абсолютному господству в азиатско-тихоокеанском регионе.

С одной стороны, в статье 2 проекта мирного договора прямо говорилось: «Япония отказывается от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова и на ту часть острова Сахалин и прилегающих к нему островов, суверенитет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 года».

С другой стороны, встретив решительные возражения советской стороны против сохранения в будущем на японской территории своих военных баз, американцы принялись закулисно намекать японцам о поддержке их притязаний на указанные территории.

Знакомые мотивчики, не правда ли? Так и представляется Портсмут, где приснопамятный Сергей Юльевич Витте с превеликим удовольствием поигрывал между делом на бирже! Только если в Портсмуте явственно слышались залпы орудий главного калибра японских броненосных крейсеров, прикрывающих высадку своих головорезов на Сахалин, то в Сан-Франциско нельзя было не слышать канонады в Корее, где военные действия шли несколько не по тому сценарию, который был расписан американцами. Помощь КНДР со стороны СССР и КНР оказалась весьма действенной! В результате главной «надеждой и опорой» американцев в «холодной войне» на Тихом океане оказалась злополучная Япония.

Двусмысленность «американского миролюбия» была настолько очевидной, что конференция в Сан-Франциско вполне могла зайти в тупик, если бы не пресловутое марионеточное проамериканское «большинство». Оказавшись перед перспективой подписания договора, явно ущемляющего государственные интересы СССР, наша делегация демонстративно покинула Сан-Франциско.

Сегодня многие аналитики осуждают этот шаг советской дипломатии как недальновидный – ведь отсутствие подписи Советского Союза под мирным договором якобы освободило Японию от обязательств по отношению к СССР, записанных в этом договоре. Но это чистая казуистика – под Сан-Францисским договором стоит подпись Японии, следовательно, она обязуется выполнять все его статьи независимо от остальных подписантов. Тем более, что вскоре после окончания конференции (18 октября 1951 г.) японский премьер Иосида Сигэру сделал совершенно недвусмысленное заявление в парламенте, прямо касающееся Сахалина и Курил: «Согласно положению, содержащемуся в Сан-Францисском договоре, Япония отказалась от суверенитета и правооснований на Курильские острова и Сахалин. Следовательно, я думаю, что в отношении того, как с ними поступать, Япония не имеет теперь права вмешиваться».

Вроде яснее некуда!

Но – это для нормальных людей. А ведь «гадючник»-то продолжал функционировать! По Сан-Францисскому договору Япония отказывалась от ряда захваченных и приобретенных ею территорий (Курил, Южного Сахалина, Тайваня и др.), но без указания стран, которым эти острова передавались. Архипелаг Рюкю (острова Окинава и прилегающие к нему) оставался под административным управлением США. Предусматривалась выплата репараций Японией жертвам ее агрессии, но без указания размера репараций и порядка их выплаты (предлагалось решать этот вопрос на основе двусторонней договоренности). Мирный (!) договор не предусматривал вывода американских оккупационных войск с японской территории. В нем не было даже конституционных положений о демократизации и военных ограничениях на Японию. Т. е. все двусмысленные (а на самом деле – вполне антисоветски осмысленные) статьи, с которыми решительно не согласилась советская делегация во время конференции, оставляли кучу возможностей для гадючьих устремлений.

Таким образом, после 6 лет оккупации в результате Сан-Францисской конференции Япония превратилась в субъекта «холодной войны» на стороне США. Но этого «дядюшке Сэму» было мало! Многосторонний Сан-Францисский договор после закрытия Конференции был дополнен двусторонним японо-американским Пактом безопасности. В соответствии с его статьями США брали на себя обеспечение «безопасности Дальнего Востока». Как будто коллективного соглашения о той самой безопасности было недостаточно! От кого, спрашивается, брались «обезопасить» Дальний Восток «добрые дяди» из-за океана? Пожалуйста: от «внутренних беспорядков» в самой Японии (читай – левых сил), а заодно и от «внешней угрозы» (читай – советской) за счет дислокации на японской территории военных баз. Задачи, решаемые дислоцируемыми на базах войсками, Японии уже не касались – в двустороннем пакте прямо указывалось, что США не обязаны консультироваться с Токио по вопросам их использования. Пакт, кроме всего прочего, был бессрочным без права одностороннего выхода из него Японии. Ай да «благодетели»!

Несчастная японская гейша вроде бы собралась по итогам Сан-Франциско отдаться дядюшке Сэму вполне добровольно, но оный дядюшка пожелал ее публично и крайне грубо изнасиловать. И вполне успешно исполнил свое скотское намерение!

Ну и что же дальше? Бедная использованная гейша возненавидела своего обидчика? Ничуть не бывало! Она возненавидела как раз того, кто пытался ему помешать, то есть Советский Союз!

Вся дальнейшая деятельность японской дипломатии превратилась в раздувание «проблемы северных территорий».

Поначалу статья Сан-Францисского договора переиначивалась чисто «шулерским» способом – якобы зафиксированный в договоре отказ от претензий на Курилы не означает отказа от претензий на четыре южнокурильских острова (отошедших в свое время к Японии по договору с Россией от 1855 г.) на том основании, что эти острова не должны считаться принадлежащими к Курильской гряде, поскольку прилегают к побережью Хоккайдо.

Этот бред не воспринимался всерьез даже самыми ярыми антисоветчиками, поскольку первый же взгляд на довоенные японские карты и лоции делал ложь очевидной – все Курилы, включая самые южные, именовались там как одна административная единица «Тисима» (в переводе – «тысяча островов»).

А более реальные политики не могли не вспомнить, что в 1945 г. не южные Курилы следовало рассматривать как принадлежность Хоккайдо, а совсем даже наоборот – Хоккайдо был бы вполне логичным продолжением Курил, если бы не сталинское «возвращайтесь»!

Да что там – довоенные лоции! На следующий день после заявления премьера Сигэру в японском парламенте, пресекая возникновения противников ратификации Сан-Францисского договора, заведующий договорным департаментом МИД Японии Кумао Нисимура заявил: «Я считаю, что территориальные пределы Курильских островов, о которых говориться в договоре, включают в себя как северные, так и южные Курильские острова».

Это – 19 октября 1951 г.

Таким образом, с точки зрения как международного права, так и с точки зрения собственных политиков, подписавших и ратифицировавших Сан-Францисский договор, никаких «северных территорий» у Японии нет и быть не может. Соответственно и никакой «проблемы северных территорий» не существует.

Однако – это ежели считать, что Япония – не грубо изнасилованная гейша, а порядочная женщина. А ежели принять во внимание, что указанная проблема возникла в условиях «холодной войны» как продукт грубого насилия, и ее «отцовство» принадлежит Вашингтону, то о деяниях «порядочной женщины» придется забыть.

США была совершенно не нужна нормализация советско-японских отношений после 1951 г. Почему? Ответ очевиден. Она ставила под вопрос необходимость и целесообразность американского военного присутствия в Японии, а с ним – и гегемонию США на Тихом океане. Поэтому процесс ратификации Сан-Францисского договора в Вашингтоне выглядел существенно иначе, нежели в Токио. Сенатом США при ратификации Сан-Францисского договора была принята специальная резолюция, что «ничто в этом Договоре» не может истолковываться в пользу СССР.

Следующее пятилетие, как известно, было отмечено обострением международной напряженности и всемерным «раздуванием» холодной войны, сплошь и рядом дававшей локальные вполне «горячие» вспышки. Оно вместило в себя лихорадочное сколачивание американцами военных блоков (в первую очередь – НАТО, образованного еще в 1949 г.), раскручивание ими же адского маховика гонки ракетно-ядерных вооружений, всемерное препятствование образованию социалистического лагеря, бесконечные повсеместные провокации.

Немалые надежды на радикальные успехи в политике Запад связывал со смертью И.В. Сталина – не случайно накануне 35-й годовщины Великого Октября американцы провели первое в мире испытание термоядерного оружия и громогласно объявили себя монополистами на обладание таковым. После 5 марта 1953 г. – этого тяжелого для СССР, да и для всего прогрессивного человечества, дня – американцы заявили, что они обладают еще более совершенным термоядерным оружием, чем испытанное 1 ноября 1952 г.

Это был откровенный шантаж – в 1945 г. Трумэну не удалось сбить Сталина с толку атомной бомбой, теперь же, зная о весьма напряженной внутриполитической ситуации в СССР весной 1953 г., наш вчерашний союзник и «товарищ по оружию» генерал Эйзенхауэр весьма рассчитывал в отсутствие Сталина добиться гораздо большего, чем неуклюжий политик Трумэн.

Что из этого вышло, хорошо известно. 12 августа того же 1953 г. мы успешно испытали термоядерную бомбу куда более совершенную, чем американская – ведь то, что взорвали американцы на острове Элугелаб в Тихом океане, никак не подходило под название «бомба». Скорее, это была огромная лаборатория с бассейном из тяжелого сжиженного водорода и утопленным в нем ядерным запалом, взорванным по радио. Представить себе, что подобное устройство можно как-то транспортировать, было совершенным абсурдом. Наше же на основании дейтерида лития (не содержащее жидких компонент) уже вполне могло быть прицеплено к тяжелому бомбардировщику и доставлено куда следует.

Так что Дуайт Эйзенхауэр потерпел с термоядерным оружием куда большее политическое поражение, чем его предшественник с ядерным.

В 1955 г. был организован военно-политический блок социалистических государств, вошедший в историю под названием Варшавского договора. Дело явно шло к установлению глобального стратегического паритета, т. е. именно к тому, чего изо всех сил старались не допустить США.

Внешняя политика США в эти годы стала походить на работу пожарной команды, только со знаком «минус». Сатанея от осознания роста авторитета СССР во всем мире, американцы старались использовать любой повод для разжигания военных конфликтов, не забывая при этом следовать принципу «вперед, ребята, смелее в бой, я встану грудью за твоей спиной».

В 1956 г. Египет национализировал Суэцкий канал. Ответом на это был ввод войск Англии, Франции и Израиля в Порт-Саид и прилегающие к каналу районы. Надо ли говорить, что эта акция была предпринята с ведома и полного одобрения США? Хорошо памятен визит Н.С. Хрущева на крейсере «Орджоникидзе» для беседы с Д. Эйзенхауэром с заходом на обратном пути в Лондон. Как видно, повторения Кореи американцам не захотелось, и Лондон получил рекомендацию Вашингтона вывести войска из зоны Суэцкого канала. Преисполненный «дружеских намерений» крейсер подошел к устью Темзы. Англичане, будучи уверены, что для прохода по узкому фарватеру Темзы крейсеру понадобится лоцман, принялись чинить проволочки – обычная игра на нервах, в коей, как мы знаем, джентльмены с Альбиона чрезвычайно преуспели. Каково же было их изумление, когда они увидели, как наш крейсер без всякой посторонней помощи уверенно прошел по Темзе и ошвартовался у лондонского причала. И это при всем том, что свои корабли англичане никогда не водили по Темзе без лоцмана. Не иначе, как «Орджоникидзе» оборудован какими-то новыми следящими подводными системами! Похоже, эти соображения не давали у покоя английским спецслужбам, пока шли переговоры на высшем уровне. Что из этого получилось, мы тоже хорошо помним – некий джентльмен по имени Лионель Крэбб, облаченный в легководолазный костюм, попытался поднырнуть под крейсер и… не вынырнул. Поскольку наши моряки хранили при этом «олимпийское спокойствие», англичане не решились заявлять какие-либо протесты. Крейсер со всеми высшими чинами во главе с Хрущевым благополучно отбыл восвояси после завершения переговоров, а премьер Энтони Иден отправился отчитываться перед парламентом о проведенном политическом мероприятии. Пока он готовил доклад, история с Крэббом успела попасть в газеты. Скандал был налицо. И так раздосадованные необходимостью вывода войск из зоны Суэцкого канала, парламентарии задали Идену только один вопрос: знал он о подготовке шпионской акции Крэбба или не знал?

Выслушав этот вопрос, Иден подал в отставку. В самом деле, если он знал, то какой же он политик – вести ответственные переговоры и одновременно устраивать столь убогую провокацию? Если же не знал, то какой же он премьер, если не знает, чем занимаются подчиненные ему службы?

Таким образом, попытка раздуть локальный конфликт в районе Суэцкого канала оказалась позорной как для американцев, так и для англичан, да к тому же и стоила Энтони Идену премьерского поста, на котором он пробыл всего год.

Но относительная «покладистость» западных политиков в суэцкой проблеме объяснялась достаточно просто – практически одновременно был поднят фашистский мятеж в Венгрии. Голубой Дунай стал в Будапеште красным от крови. Осень 1956-го превратилась для венгров в национальную трагедию – ведь из 10 млн. населения страны пятая часть жила в столице. Для подавления подлого мятежа нам пришлось ввести войска и тем самым вызвать настоящий шквал воплей с Запада о «попрании законов демократии» в Венгрии. То, что фашистский переворот готовился самими же «великими державами Запада», разумеется, демократии нарушить не могло. Карикатура тех дней знаменитого датского художника Херлуфа Бидструпа изображает ужасающего вида монстра с волчьей пастью, крадущегося по берегу Дуная и оставляющего после себя лужи крови. Подпись: фашистский оборотень почуял добычу в Венгрии. Через некоторое время, после ввода советских войск, Бидструп продолжил тему: после удара сапогом оборотень со сплющенной мордой и поджатым хвостом кубарем летит прочь. Подпись: вот что получилось, когда фашистский оборотень сунул морду куда не надо.

Но карикатуры карикатурами, а то, что ликвидировать венгерский пожар пришлось радикальными мерами, безусловно, следует признать за серьезный просчет в нашей политике.

И суэцкие, и венгерские события убедительно показали, что напряженность в мире в 1956 г. впору было сравнить с туго натянутой струной, готовой лопнуть. Об этом необходимо не забывать, чтобы яснее представлять себе обстановку вокруг советско-японских переговоров, проходивших в Москве осенью 1956 г. «Антипожарники» из Вашингтона сделали все возможное для срыва этих переговоров, хотя вроде бы интересы США на них напрямую не затрагивались. Но косвенно – не могли не затрагиваться, поскольку речь шла о нормализации двусторонних японо-советских отношений, т. е. том самом, что могло отдалить Токио от Вашингтона.

Как это так? «Дядя Сэм» изволил узреть, что его гейша, которую он уже привык рассматривать как свою частную собственность, смеет проявлять какую-то там инициативу. Плевать, что она пытается договариваться о тех самых островах, липовую принадлежность которых к Хоккайдо назудел ей в уши сам же «дядюшка». Главное – гейша ведет переговоры о дружбе с русскими! Ведь эдак она перед лицом русского медведя, того и гляди, вспомнит о своем достоинстве! Госдепартамент США срочно шлет ноту Токио, в которой безапелляционным тоном заявляется, что если Япония не будет требовать как минимум четыре острова (все те же самые, хотя на переговорах речь шла о двух), то пусть забудет об Окинаве и всем архипелаге Рюкю.

С чего бы такое остервенение? Ведь еще в июне 1955 г. начались советско-японские переговоры в Лондоне на уровне послов, где обе стороны выразили заинтересованность в поиске путей формального урегулирования отношений и заключении мирного договора. Начавшись на такой благожелательной ноте, переговоры, однако, быстро превратились в перепалку, поскольку японская сторона неожиданно объявила о намерении добиваться впредь возвращения ей Южного Сахалина и Курильских островов. Как будто вернулись в Портсмут, и переговоры идут в то время, как за окном проходит военно-морской парад флота микадо! Именно с этого момента вот уже 50 лет якобы существует «проблема северных территорий», возникшая как уродливое дитя насилия США над Японией. Кричащее противоречие этой «проблемы» как Ялте, так и Сан-Франциско упорно игнорируется, и японским претензиям изо всех сил придается истерическая форма, подогреваемая средствами информационной войны. Госсекретарь США Джон Фостер Даллес – одна из наиболее одиозных политических фигур того времени – во время лондонских переговоров откровенно и грубо «давил» на японскую сторону, поддерживая ее территориальные притязания. Но по другую сторону стола сидел уже не Витте! Советская сторона высказала определенную и однозначную заинтересованность в налаживании добрососедских контактов с Японией, но твердо отмела всяческие необоснованные территориальные домогательства. На этом в переговорах возникла пауза, и в дальнейшем диалог был перенесен в Москву. Вот это-то и никак не устраивало «дядюшку Сэма».

В самом деле, встретив твердый отказ своим заведомо неприемлемым претензиям, японцы стали шаг за шагом умерять свои аппетиты. Летом 1956 г. они уже не требовали всех Курил и Южного Сахалина, а ограничились все теми же четырьмя южными островами, в соответствии с хамской нотой госдепа США.

С другой стороны, обозначилось нетерпение советской стороны, безусловно озабоченной чрезвычайной напряженностью в мире и стремящейся ускорить нормализацию отношений с Японией. Современные апостериорные аналитики склонны обвинять в этом Н.С. Хрущева, не имевшего ясного представления о роли южных Курил и отнесшегося к ним как к мелкой разменной монете. Дескать, стоит лишь сделать небольшую уступку, и переговоры, наконец, будут успешно завершены. Без сомнений, Н.С. Хрущев недооценивал значимость дальневосточных проблем, но тем не менее приписывать все дальнейшие осложнения его недальновидности – явная глупость. Пресловутая 9-я статья «Совместной советско-японской декларации о нормализации отношений», подписанной в Москве 19 октября 1956 г., говорит о возможности передачи Японии островов Хабомаи и Шикотан с тем, что фактическая передача этих островов Японии будет произведена после заключения мирного договора между СССР и Японией. Кстати, под декларацией подписи Хрущева нет.

Отметим, что присутствие в декларации 9-й статьи фактически означало признание обеими сторонами невозможности заключения мирного договора в тот момент по причине неприемлемых для СССР территориальных притязаний Японии. В дальнейшем советские политические комментаторы неоднократно подчеркивали слова «передача» и «после», т. е. Советский Союз никоим образом не признает принадлежность упомянутых островов Японии, а лишь соглашается ради добрососедства уступить часть своей территории – после подписания мирного договора. Так что никакого «возвращения» в декларации не было, и цепляться за эту статью как гарантию получения японцами двух островов южнокурильской группы нет никаких оснований.

Тем не менее фиксация в официальном документе опрометчивого обещания преподнести Японии «подарок» в виде части советской территории не делает чести нашей дипломатии, поскольку южные Курилы превратились тем самым в предмет политического торга. Это коренным образом противоречило сложившимся в советское время принципам внешней политики и перекликалось с позорными «отрыжками» дипломатии царских времен. Как будто «гадючник» перестал существовать!

Недальновидность этого обещания проявилась немедленно – практически сразу после 1956 г. японское правительство принялось козырять направо и налево пресловутой 9-й статьей Декларации, заявляя, что нормализация двусторонних отношений вовсе не кладет конец, а, напротив, предполагает расширение переговоров «по территориальному вопросу». Вот уж воистину – протяни пальчик, и всю руку откусят. Вместе с тем проамериканский курс политики Японии еще усилился, хотя, казалось бы, усиливать его некуда. Оказалось – есть куда. В январе 1960 г. новый премьер Японии Нобусукэ Киси (слышите созвучие со все той же певицей из непечатного анекдота?) подписал в Вашингтоне новый «договор безопасности», закрепляющий бессрочное военное присутствие США на Японских островах. Точно – как в блатной одесской песенке о том, как у старушки-бабушки пятеро налетчиков отобрали честь, и вот: «Гоц, тоц, перевертоц, – бабушка здорова! Гоц, тоц, перевертоц, – кушает компот! Гоц, тоц, перевертоц – и мечтает снова! Гоц, тоц, перевертоц – пережить налет!»

Вряд ли известие об этом договоре комментировалось в Кремле в цензурных выражениях, поскольку мгновенно в адрес японского правительства полетела памятная записка, в которой четко и ясно отбрасывались обещания 9-й статьи Декларации 1956 г. в связи с явной антисоветской направленностью нового японо-американского договора. Предельно логично объяснялось: «Советское правительство не может содействовать тому, чтобы передачей Японии островов Хабомаи и Шикотан, принадлежащих СССР, была расширена территория, используемая иностранными войсками». В последующие месяцы того же года были опубликованы и другие ноты и заявления, в которых указывалось, что Советский Союз считает «территориальный вопрос» решенным соответствующими международными соглашениями (записка МИД СССР от 24 февраля), а также отвергались утверждения японской стороны о том что «территориальный вопрос» еще не решен и оставлен обеими сторонами для дальнейшего обсуждения. (заявление Советского правительства правительству Японии от 22 апреля).

Злополучный Нобусукэ Киси явно просчитался, мечтая «снова пережить налет». После четко обозначенной позиции СССР в указанных документах его американские «покровители» не сочли приличным использовать его как объект «отбора чести». Его использовали как «пипифакс» и досрочно отправили в отставку – не оправдала киска-бабушка надежд!

С этого времени более четверти века советский МИД не вступал ни в какие дискуссии по японским территориальным домогательствам. Пока он оставался советским. Несмотря на все инсинуации японской стороны (а японская информационная агрессия постоянно находилась в состоянии эскалации), твердая позиция СССР приносила вполне ощутимые плоды. Дело в том, что в сфере делового сотрудничества последнее слово на протяжении 60-х – 80-х годов оставалось не за пропагандистскими кликушами, а за лидерами могущественных экономических объединений (Федерация экономических организаций, Японская палата торговли и промышленности и др.). На словах, особенно произнесенных для прессы, эти люди не отмежевывались от национал-патриотических кругов и даже сами иной раз высказывались в поддержку территориальных претензий. Но это – на словах. На деле же – деловые люди! – они руководствовались прежде всего своими экономическими интересами, а этим интересам никак не соответствовала тупая политика замораживания двустороннего сотрудничества. Практика показала, что с 1960 (год четко обозначенной Советским правительством политической конфронтации) по 1988 (последний год, когда МИД СССР еще можно было назвать советским, хотя его и возглавлял один из «прорабов перестройки» Э. Шеварднадзе) годы товарооборот между СССР и Японией увеличился с 147 млн. долл. до 5 млрд. 900 млн. долл., т. е. более, чем в 40 раз! Заметно расширились за этот период научные и общественные связи. Шуточная песенка тех времен хорошо отражает расположенность нашего общественного сознания навстречу восточным соседям: «Решено, решено! Покупаю себе кимоно. Буду кашу варить, на работу ходить – в кимоно, в кимоно, в кимоно!».

И все это – вопреки осатанелой эскалации «движения за возвращение северных территорий», ставшей основой внутренней политики правящих кругов Японии. Сама жизнь показала, что «наследникам Мэйдзи» не удалось отбить охоту широких слоев японской общественности к добрососедству с советскими людьми. Тем самым подтвердилась правильность твердой позиции советского руководства в отношении необоснованных территориальных притязаний.

Но вот – грянула «катастройка». К концу 80-х годов все более заметное влияние на политику советского руководства стали оказывать сторонники «нового мышления» с ударением по-горбачевски – на первом слоге. В публичных заявлениях этих «новомыслителей», основой которых было воинствующее неприятие всего, что было связано с «тоталитарным режимом», появились призывы к пересмотру ялтинской системы международных отношений и безотлагательному завершению территориального спора с Японией путем «справедливого компромисса».

Типичный «нейролингвистический» прием подмены тезиса – призывается к «справедливому решению» несуществующего спора, который на самом деле давным-давно решен! И если бы это делалось только с «пиарными» целями – нет, это делалось во время визитов в Японию надутых «пузырей» перестройки (чем надутых, лучше не уточнять) – Ю. Афанасьева, Г. Попова, Б. Ельцина и др. «Апофегеем» этой свистопляски явилась «Программа пятиэтапного решения территориального вопроса», выдвинутая Ельциным как лидером межрегиональной группы Верховного Совета СССР во время визита в Японию в январе 1990 г. Эта идиотская «программа» не содержала ничего, кроме односторонних территориальных уступок японским требованиям как якобы «платы за насилия в эпоху тоталитаризма».

Но если бы только это! В активную разработку «курса на компромисс» включились – разумеется с подачи из Кремля – редакции ряда центральных газет и журналов («Известия», «Московские новости», «Новое время» и др.), а также работники институтов Академии наук СССР – в первую очередь, Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО). От лица ИМЭМО возник главный «разработчик» Г. Кунадзе, излагавший по сути ту же идиотскую программу, что и межрегиональная группа, но облеченную в наукообразные словеса вроде «формула два плюс альфа». Осенью 1990 г. этот «интеллектуал» дал интервью японской газете «Йомиури», в котором разъяснял суть формулы «два плюс альфа»: сначала безотлагательно уступить Японии Хабомаи и Шикотан, затем по подписании мирного договора начать переговоры о принадлежности Кунашира и Итурупа с тем, чтобы какая-то их часть (а может быть и все целиком) отошли в виде «компромисса» под контроль Японии. К восторгу японцев, Кунадзе был вскоре назначен заместителем министра иностранных дел России. Не случайно, видно, он состоял «ответственным исполнителем» темы «два плюс альфа»!

Апрельский (1991 г.) визит М.С. Горбачева в Японию вполне мог завершиться реализацией «новомыслительского» курса в виде немедленной передачи под японский контроль по крайней мере части южных Курил, но! – все-таки он еще представлял Советский Союз. Незадолго до этого визита прошел всесоюзный референдум 17 марта, где подавляющее большинство граждан (76 %) высказалось в пользу сохранения СССР. Кроме того, пропагандистская возня вокруг «разумного компромисса» в отношениях с Японией встретила решительный отпор со стороны большинства Политбюро ЦК КПСС и руководства вооруженных сил, с порога отвергавших идею территориальных уступок Японии. В результате Совместное заявление, подписанное Горбачевым и японским премьером Тосики, не содержало каких-либо формулировок, открыто подтверждающих готовность советской стороны передать что-либо из «спорных» островов под контроль Японии. Но, с другой стороны, в текст все же были включены двусмысленности, позволяющие японцам истолковывать их в свою пользу. Так, в заявлении указывалось, что первые лица «провели обстоятельные и углубленные переговоры по всему комплексу вопросов, касающихся разработки и заключения мирного договора между Японией и СССР, включая проблему территориального размежевания, учитывая позиции обеих сторон о принадлежности островов Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп.»

Сам факт упоминания «проблемы территориального размежевания» был диким дипломатическим ляпсусом, показавшим, что в руководство СССР проникло «новое мышление» с тем самым одноклеточным ударением на первом слоге. Словно в насмешку над только что подписанными словесами о защите национальных интересов, Горбачев заявил о сокращении десятитысячного воинского контингента на южных Курилах, хотя на Хоккайдо, просматривающемся с наших островов чуть ли не в бинокль, дислоцировано четыре из тринадцати дивизий японских сил «самообороны». Увы! Последний Генеральный секретарь ЦК КПСС и по совместительству первый и последний Президент СССР продемонстрировал не больше государственного ума, чем последний российский государь император, непоследовательная и трусливая политика которого привела сначала к русско-японской войне, а потом – к революции.

Что было потом – помнят уже и представители юного поколения, которые хотя и родились в Советском Союзе, но уже в полной мере испытали на себе «нейролингвистику».

Позорный август 1991 года, когда отравленные «новым мышлением» по-горбачевски члены ГКЧП устроили идиотский спектакль, в котором сыграли жалкую роль кукол в руках «банды Ельцина».

Не менее позорные события в Прибалтике, которой вдруг позарез понадобилось выйти из состава СССР, а Кремль изображал при этом «политику умиротворения», хотя для наведения порядка в той же Риге достаточно было одной роты настоящего – именно настоящего, а не бандитски-воровского! – ОМОНа. Судьба рижских омоновцев – настоящих героев, отстаивавших интересы того дела, ради которого они приносили присягу – вполне соответствует формуле «бывали времена и хуже, но не было подлей».

Но все это были еще цветочки – в декабре 1991 г. появились на свет Беловежские соглашения, ликвидировавшие Советский Союз.

Все это воспринималось в руководстве Японии как свидетельства резкого ослабления способности нашей страны противостоять территориальным притязаниям. К руководству МИДа России пришли Козырев и Кунадзе – фигуры настолько жалкие, что комментировать их деятельность гораздо более тошно, чем исследовать события столетней давности накануне и во время русско-японской войны. Куда там Портсмут! Козырева никто и не думал приглашать играть в шулерскую игру на бирже – вполне достаточно было применить к нему прием «ослиная морковка», который и был с успехом использован Вашингтоном в течение всей МИДовской карьеры оного «политика».

Впрочем, ельцинский период МИДовской деятельности вполне сопоставим с анекдотом, в котором герой впервые оказался в городе и все время путал мужской и женский общественные туалеты, полагая, что «М» – это «мадамы», а Ж – «жентльмены». Путаница в буквах усиленно напрашивалась и здесь. Уже в январе 1992 г. Козырев и К^о , преисполненные «искренней любви» к Японии и ее территориальным претензиям, получили согласие Ельцина на поездку в Японию с целью обсуждения и «радикального решения» «территориального вопроса». В ходе этой поездки были обговорены сроки визита Ельцина в Японию как г-на Президента России – в сентябре 1992 г.

Японские правящие круги захлебывались от восторга – 31 января в ходе работы Генеральной Ассамблеи ООН состоялась краткая встреча Ельцина с японским премьером Киити Миядзава, где намерение Ельцина посетить Японию не позднее середины сентября 1992 г. было официально подтверждено. Эта договоренность была – ну, конечно же! – согласована с правительством США, и президент США Дж. Буш-старший одобрил намерение Миядзавы пригласить Ельцина в Японию для переговоров «по территориальному вопросу».

Весьма показательно – будто вернулись времена столетней давности, и «ведьмино варево» закипает с новой силой!

Однако в 1992 г. общественное мнение России еще не превратилось в сплошные «охлократические кудахтанья». МИДовской публике вместе с «интеллектуалами» типа Кунадзе пришлось это почувствовать, несмотря на всю путаницу в буквах. В июле 1992 г. группа депутатов Верховного Совета (это еще был орган Советской власти, несмотря на все «вливания» межрегионального и прочего «межнационального» типа) в количестве 52 человек опубликовала открытое письмо в адрес Ельцина в газете «Советская Россия». В этом письме решительно осуждался мидовский (опять чертова путаница в буквах, которую не желает воспринимать даже компьютер!) курс на территориальные уступки Японии и говорилось об аморальности попыток лишить Россию части ее земель без ведома не только народа, но и парламента. Подчеркивая неправомерность передачи южных Курил Японии, авторы письма настоятельно рекомендовали Ельцину воздержаться от поездки в Японию.

Письмо было напечатано не только в «Советской России, но и в «Правде», а затем и в других патриотически настроенных газетах, причем с соответствующими редакционными комментариями. Вслед за этим состоялось специальное заседание Верховного Совета, посвященное обсуждению позиции МИДа в российско-японском территориальном вопросе. Депутаты подвергли острой критике мидовских деятелей за их потакание японским домогательствам. Весьма своевременное выступление депутатов вызвало волну общественного мнения, прокатившуюся по всей стране и показавшую, что кучка жуликоватых мидовских «японофилов», готовых торговать государственными интересами России – это еще не вся Россия. Об этом пришлось задуматься и влиятельным помощникам Ельцина. В результате 9 сентября появилось заявление Ельцина об отсрочке визита в Японию на неопределенный срок.

МИДы и новоявленные «Мэйдзи» во главе с Миядзавой были ошарашены. «Мэйдзи»-Миядзава немедленно схватился за телефон и потребовал у Ельцина объяснений. Г-н ЕБН сконфуженно объяснил, что «исключительные внутренние трудности» не позволяют ему отлучиться из Москвы. Однако буквально в считанные часы после этого разговора появилась другая версия, предназначенная уже не для «внешнего», а для «внутреннего» употребления. Ее соизволил озвучить пресс-секретарь Ельцина В. Костиков. Изобразив «эксклюзив» для «Известий», оный джентльмен сообщил, что «важную роль в решении российского руководства перенести сроки визита сыграла негибкая, подчас ультимативная позиция нынешнего кабинета министров Японии в вопросе о так называемых «северных территориях». На следующий день «эксклюзив» изобразил и сам Ельцин, заявив известинским журналистам: «Япония поставила слишком категорично вопрос о Курильских островах. Мы с этим согласиться не можем. Более того, ехать в Токио не с чем, и, как в прошлый раз Горбачев, бегать от экстремистски настроенных студентов – такого унижения не может потерпеть ни Россия, ни ее Президент».

Ай да политики! Сначала делаем вид, что беремся решать давно решенный и давно закрытый вопрос. Затем принимаем предельно идиотскую позу той самой одесской «бабушки-старушки». Получаем при этом вовсе не удовольствие в виде закордонных подачек, а пинок в зад от российского народа и остатков Советской власти, а потом валим все на японцев и заодно пытаемся лягнуть своего предшественника по части принятия той же идиотской позы – может, потому, что он-то получил свой пинок посильнее!

Право же, очень похоже на «трактовку» сдачи Порт-Артура в качестве причины забастовки на Путиловском заводе и приписыванию тем самым злосчастному г-ну Путилову функций японского главнокомандующего. Да только Порт-Артур сдали после почти годовой героической обороны и оставили под ним сотню тысяч японских трупов, а здесь – сами представляем Россию продажной девкой и вдруг изумляемся, что она таковой быть не стремится.

Любопытна реакция японского руководства на заявление Ельцина. «Мэйдзи»-Миядзава, пообещавший японской общественности решить территориальный спор с Россией не позже сентября 1992 г., был подвергнут жесточайшей критике. «Понесли по кочкам» и плохую информационную деятельность японского правительства, и тактику «жесткого нажима» на переговорах с Россией по территориальному вопросу, и даже – увязку притязаний на южные Курилы с обещаниями «экономической помощи» России. Дескать, где же ваша дипломатическая гибкость, господа Миядзава и К°? Нельзя же вот так уж совсем держать русских за дураков!

Дальнейшая деятельность японской дипломатии в течение примерно года сводилась к обсуждению определения новых сроков визита Ельцина в Японию. Как будто – стоит ЕБНу появиться в Токио, и с ним сразу же обо всем договорятся! А с российской стороны все это время произносились мотивировки отсрочек в виде напряженной и сложной внутриполитической ситуации в России, связанной с конфликтом между Ельциным и Верховным Советом.

Как ни удивительно, эти мотивировки повлияли на аппетиты японцев – к лету 1993 г. японская сторона уже не требовала безотлагательной передачи ей всех четырех южнокурильских островов, а вернулась к пресловутой декларации 1956 года, но с безотлагательной передачей только двух островов и признании японского «потенциального суверенитета» над двумя остальными. То есть японцы взялись осторожно «подтачивать» позиции России – якобы никаких уступок Японии не делается, и общественное мнение России может успокоиться – пусть ЕБН летит в Японию даже без расчета на «смелые политические решения» и «исторические прорывы», японскую сторону устроят и небольшие, но уверенные «шаги в нужном направлении».

До чего же противно все это обсуждать! Накануне русско-японской войны царская дипломатия наделала кучу «шагов в нужном направлении» и получила то, что получила. Сегодня же, наблюдая еще более жалкие действия кремлевских и мидовских временщиков, так и хочется сказать:

«Пусть ЕБН летит не в Японию, а к соответствующей матери вместе со своими «смелыми политическими решениями», потому что с историей нельзя обращаться как с девицей легкого поведения. Особенно – с российской историей!».

Дальнейшее – тоже прекрасно известно. В сентябре 1993 г. была окончательно согласована дата приезда Ельцина в Японию – 11 октября 1993 г. Что происходило с 21 сентября по 4 октября, комментировать не будем. Залитая кровью Москва в пламени горящего Дома Советов – это такое клеймо позора на лице нашей страны, которое никогда и никем смыто быть не может. Многим политическим обозревателям, как в России, так и в Японии – да и во всем мире – думалось, что в условиях чрезвычайного положения, введенного 3 октября, Ельцину опять придется отложить свой визит в Японию. Целый год он бубнил о том, что внутриполитические проблемы не позволяют ему слетать в Токио, а вот когда эти проблемы действительно обозначились более чем явственно, он всенепременно решил-таки в Японию направиться.

Не ясно ли «даже и ежу», что эти проблемы усиленно создавал сам ЕБН, будучи тупой куклой в руках Запада? В самом деле, окончательная ликвидация Советской власти – это куда более важное для «мирового правительства» дело, чем японские претензии на «северные территории». И поэтому МИДовская компания со всей своей путаницей букв гораздо больше подчинена мировому капиталу, нежели Кремлю.

За время «решения внутриполитических проблем» в России а-ля ЕБН в Японии успел поменяться премьер – «Мэйдзи»-Миядзава тоже отправился в отставку в «пипифаксовом» качестве. Так что Ельцин встречался уже не с ним, а с новым главой правительства Морихиро Хосокава.

Пребывание Ельцина в Японии продолжалось всего 36 часов. Этого хватило для того, чтобы подписать Токийскую декларацию, центральным вопросом в которой был территориальный. Вот как он был сформулирован:

«Президент Российской Федерации и премьер-министр Японии, придерживаясь общего понимания в двусторонних отношениях тяжелого наследия прошлого, провели серьезные переговоры по вопросу о принадлежности островов Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи. Стороны соглашаются с тем, что следует продолжать переговоры с целью скорейшего заключения мирного договора путем решения указанного вопроса исходя из исторических и юридических фактов и на основе выработанных по договоренности между двумя странами документов, а также принципов законности и справедливости и, таким образом, полностью нормализовать двусторонние отношения. В этой связи Правительство Российской Федерации и Правительство Японии подтверждают, что Российская Федерация является государством – продолжателем СССР и что все договоры и другие международные договоренности между Советским Союзом и Японией продолжают применяться в отношениях между Российской Федерацией и Японией».

Токийскую декларацию японская дипломатия расценила как «шаг вперед в решении территориального вопроса».

Во-первых, в «территориальный вопрос» были включены все четыре «спорных» острова.

Во-вторых, особый смысл японцы придали тому, что в силе остаются «все договоры и другие международные соглашения, принятые на себя ранее Советским Союзом и Японией». Эта фраза во всех политических комментариях была истолкована как признание все той же декларации 1956 года с ее сакраментальной 9-й статьей. Якобы признав декларацию 1956 года, Ельцин поставил крест на советских правительственных нотах 1960 года, после которых территориальный вопрос был закрыт. Правда, напрямую в тексте Токийской декларации об этом ничего не говорилось, но японские комментаторы усиленно пересказывали устные заявления Ельцина, сделанные во время встреч с Хосокава и ответов на вопросы журналистов.

Вспоминая прочие заявления Ельцина, вполне можно поверить в то, что он набубнил японцам в числе прочих бессвязных фраз также и то, что им хотелось услышать – признание декларации 1956 года и отсутствие упоминаний обо всех последующих документах. А заодно и о предыдущих – безоговорочной капитуляции Японии и Сан-Францисском соглашении.

После Токийской декларации мидовские деятели могли ликовать – вроде бы их тактика движения к «справедливому компромиссу» торжествует. Однако «задыхаться в соплях от восторга» им все же было явно рановато.

Политика отказа от последовательной защиты национальных интересов России и подлое угодничество перед «мировым правительством» в расчете на все те же «сребреники» – это путь в никуда. Козырев и К° уже обожглись в 1992 г. на Верховном Совете и патриотической волне, поднятой остатками Советской власти. Теперь же, после кровавого позора октября 1993 г., они могли не опасаться Верховного Совета – такого органа власти больше не существовало. Но, несмотря на все творимые беззакония, несмотря на реки крови, пролитой во имя реставрации самого омерзительного варианта капитализма в России, по сравнению с которым то, что наделали Витте и Столыпин – блестящий успех, эти мидовские физиономии не желали выпячиваться на первый план.

Их расчет теперь был на использование Ельцина в качестве тарана, который возьмет на себя всю ответственность за происходящее – ну как в октябрьских событиях – сумеет пойти поперек общественного мнения и пробьет-таки дорогу к сдаче южных Курил, а для них уже в этом случае приготовлены очень недурственные гешефты.

Расчеты «мидовской дипломатии» не оправдались. Да, Ельцин неоднократно шел у них на поводу. Да, он подписал достаточно омерзительную Токийскую декларацию. Но по мере роста властных полномочий он становился все менее управляемым. Сам визит в Японию в октябре 1993 г. состоялся в такой политической обстановке, что даже японская сторона не решилась настаивать на безоговорочной реализации своих территориальных претензий. А после подписания Токийской декларации фактические события показали, что гешефты для Козырева и К^о откладываются на неопределенное время.

Все последующие контакты и дискуссии вплоть до 1999 г. ничего нового в ситуацию, сложившуюся после подписания Токийской декларации, не внесли. Характерен пример встречи на уровне министров иностранных дел между Козыревым и тогдашним главой японского МИДа Коно в марте 1995 г. Переговоры окончились безрезультатно, лишь констатировав приверженность тексту декларации 1993 г.

Интересен японский комментарий к этой «импотентности», данный профессором Токийского университета, политологом Нобуаки Сёкава:

«Российское правительство, возглавляемое Ельциным, не способно принимать сколько-нибудь радикальные решения по спорным вопросам, связанных с прилегающими к Хоккайдо островами, в данный момент, когда нажим националистических и консервативных сил в политическом мире России значительно ослабил внутренние позиции Ельцина».

Если убрать наукообразные «витиеватости», то территориальный спор зашел в 1994–1999 гг. в глубокий тупик. Японцы не были намерены отказываться от своих территориальных притязаний – многолетняя эскалация «информационной войны» вокруг южных Курил привела к тому, что любой государственный деятель, провозгласивший что-нибудь в таком духе, немедленно превращался в «политический труп». Характерный пример – «Мэйдзи»-Миядзава, который даже и не отказывался от притязаний, но просто не выполнил наделанных обещаний. А дальнейшие уступки российского руководства были чреваты потерей политического влияния соответствующего деятеля ниже всех допустимых пределов – сложившийся баланс политических сил представлял собой весьма неустойчивое равновесие.

В таких условиях атмосфера в отношениях двух стран начинает определяться не политическими импотентами в верхах, а людьми, решающими конкретные задачи. Ранее, в период снятия территориальных вопросов с обсуждения, конкретные задачи решались в направлении постепенного потепления отношений экономического, научного и культурного характера. Теперь же, в условиях искусственно созданного идиотского «тупика», атмосфера неуклонно охлаждалась.

Так, существенно участились конфликты в морских водах, омывающих южные Курилы – в ответ на неоднократные вторжения японских браконьеров в наши территориальные воды пограничные суда открывали огонь. Это делалось куда более решительно, чем раньше – японская наглость встречала жесткую реакцию.

Существенно сократились деловые контакты c японскими бизнесменами – экономические неурядицы в России, катастрофические изменения в ведущих отраслях народного – теперь уже переставшего быть народным! – хозяйства отпугивали японских дельцов и побуждали их воздерживаться от участия в рискованных предприятиях. Ведь до этого они привыкли полагаться на договоренности с советскими партнерами как на каменную стену!

Надежды на то, что стоит уступить южные Курилы Японии – и на нашу экономику тут же прольются обильные инвестиционные дожди, – это все тот же Буратино на поле чудес в стране дураков. Но ведь именно это убеждение (а точнее – дебильное заблуждение) являлось и является определяющим во внешней экономической политике теперешней России! А деловые круги Японии в 90-е годы вовсе не собирались выворачивать карманы в знак благодарности России за передачу Курил, и заставить их это сделать никто не мог.

Каким же образом можно было выйти из тупика, образовавшегося в 90-е годы?

Путь был совершенно очевиден и уже показан советской дипломатией в 1960 г. Это:

– отказ от порочного курса на раздувание как в правительственных кругах, так и в общественном мнении надежд на возможность уступок территориальным притязаниям Японии с якобы последующими в ответ на это крупными финансовыми вливаниями в экономику России. Никакой связи между экономикой и территориальными претензиями в данном случае нет;

– отказ от рассуждений о «разумных и справедливых» компромиссах», сводящихся к тому, что небольшая уступка территории умерит японские территориальные претензии. Вся историческая практика говорит об обратном;

– признание всех договоренностей и соглашений советского периода – раз уж Россия объявляется правопреемником Советского Союза – и тем самым наряду с декларацией 1956 года рассматривать как предыдущие, так и последующие документы, из которых очевидным образом следует несостоятельность всех японских территориальных претензий. Никакой «нормализации» отношений на основе декларации 1956 года быть не может, и японская дипломатия никогда не рассматривала установление контроля над Хабомаи и Шикотаном как условие разрешения всех спорных вопросов;

– заключение мирного договора с Японией как необходимое условие нормализации отношений давно пора сдать в архив. После подписания декларации 1956 года отношения между СССР и Японией развивались вполне динамично в течение почти 40 лет, за это время абсолютное большинство населения обеих стран утратило собственное представление о событиях Второй Мировой войны и охотно поддерживало двусторонние связи самого разнообразного характера. Большинству японцев было понятно, что японской дипломатии постоянные реанимации разговоров о мирном договоре нужны только для бесконечного «прокручивания» территориальных претензий. А нам-то зачем бесконечная болтовня на эту тему? Никакого смысла включение в дипломатические документы вопроса о мирном договоре давно не имеет.

Но такой поворот в поведении российских дипломатов был бы возможен только при наличии в руководстве МИДа подлинных, а не фальшивых, патриотов своей страны. В ельцинский период президентства таких, увы, не оказалось.

Каков поп, таков и приход – снова отмотаем на 100 лет назад: царь усиленно и без особого положительного эффекта менял министров. Но для того, чтобы действительно что-то изменилось к лучшему, необходимо было отменить сначала самого царя, а потом и всех его министров вместе с капитализмом.

Тем не менее в Японии на Ельцина, подписавшего Токийскую декларацию, принялись возлагать достаточно большие надежды. Возникший «политический тупик» и в России, и в Японии попытались решать традиционным «методом пипифакса» – отправили в отставку, с одной стороны, Козырева вместе с его главными «мидовскими японофилами», с другой – кабинет Морихиро Хосокава.

Снова вмешались, разумеется, США – ну разве можно не дергать кукол за ниточки? В 1996 году в Денвере Ельцин и новый японский премьер Рютаро Хасимото положили начало своей «знаменитой личной дружбе». Хасимото приехал из Денвера окрыленный, с массой идей и планов воздействия на российского президента, в котором он «впервые увидел просто человека». Эта фраза о «неожиданной человечности» Ельцина облетела всю японскую прессу.

Хасимото, безусловно, показал себя высокопрофессиональным «нейролингвистом» – при более-менее внимательном изучении смысла заявлений Хасимото их лицемерность становится очевидной «даже и ежу» – но это при условии, что есть возможность их внимательно изучать. Если же устраивать массированные атаки на общественное сознание, педалируя эмоциональный фактор и всячески сводя восприятие к одноклеточному, то можно всучивать самые старые и самые заезженные тезисы под видом «новых идей и планов». Например, можно с бешеной помпой устраивать опросы общественного мнения и под этим соусом всучивать этому самому общественному мнению заранее подготовленные и хорошо запрограммированные мысли. Все это – давно и хорошо известные методы ведения информационных войн.

Так, по опросам общественного мнения, Россия является самым нелюбимым иностранным государством для японцев, несмотря на то, что они, в массе своей, просто преклоняются перед русской культурой, и в первую очередь – перед литературой и музыкой. Толстой, Достоевский и другие русские писатели оказали колоссальное влияние на развитие японской литературы. Балет и русские народные песни, вероятно, нигде в мире не пользуются большей популярностью, чем в Японии. Неприязнь же к нашей стране – ну, конечно же! – вызвана памятью о жителях Южного Сахалина и Южных Курил, депортированных в Японию после войны, а также о 600 тысячах пленных японцев, которых СССР удерживал в Сибири в течение 10 лет. Можно вытащить и на экран телевизора, и в Интернет какого-нибудь благообразного старика-японца, который с проникновенным взором – камера крупным планом на глаза! – скажет: «Я родился и жил на Сахалине. И вот однажды в наш дом пришли русские солдаты и выгнали нас оттуда»…

При этом «почему-то» не выпячиваются последствия ядерных взрывов над Хиросимой и Нагасаки, из-за которых погибли сотни тысяч японцев и продолжают по сей день погибать их потомки. Как же – ведь это было сделано дружественными американцами, а не враждебными русскими! И испытания термоядерных бомб в Тихом океане, после которых стабильно выпадали на Японию и прилегающие к ней акватории радиоактивные осадки, уносящие все новые и новые жизни людей – это тоже виноваты не американцы, взрывавшие все более и более мощные заряды, а русские, которые с этим не желали соглашаться и почему-то все время призывали к мирному сосуществованию, разоружению и ликвидации американских военных баз… Ведь хорошие дяди из Америки, хотя и отправили на тот свет больше миллиона японцев, все же вернули в 1973 г. Окинаву Японии (ничего при этом не потеряв, поскольку к этому времени базы на Рюкю утратили свое стратегическое значение), а такие-сякие русские никак не желают «возвращать» наши любимые «северные территории»! Оригинально при этом, что при помпезной передаче Рюкю под японскую юрисдикцию американцы все-таки преспокойно сохранили на Окинаве свои военные базы, которые обретаются там и по сей день.

После столь массированного применения информационного оружия и повторной «встречи без галстуков» с Ельциным в Красноярске Хасимото немедленно выступил с целой доктриной, получившей название «принципов Хасимото». Суть ее сводится к следующему:

– и в России, и в Японии понимают, что связи между нашими странами настолько слабы, что стороны едва ли могут влиять друг на друга, поэтому сближение двух государств является первостепенной задачей;

– две нашумевшие встречи Ельцина и Хасимото «без галстуков» (в Денвере и Красноярске) породили множество надежд на развитие двусторонних контактов;

– следует пока не увязывать развитие двусторонних контактов со спором о южных Курилах;

– выработан «план Ельцина-Хасимото», призванный активизировать экономическое сотрудничество, возобновились военные связи, на двусторонней основе активно обсуждались положения будущего мирного договора.

Заметим: абсолютно ничего нового в «принципах Хасимото», отличного от прежней внешнеполитической линии японцев, не просматривалось. Кажущийся «шаг назад» в территориальных претензиях Японии сделан только на словах – причем главным образом с целью «русский пипл схавает». На деле же «обсуждение положений будущего мирного договора» предполагало все то же самое – поэтапную передачу Курил под юрисдикцию Японии.

В этой связи представляется интересным мнение Инагума Хитоси, шефа-корреспондента московского бюро японских газет «Токио симбун» и «Тюнити симбун», высказанное им в интервью газете «Новгородские ведомости» 16 февраля 1999 года:

«Япония рассчитывала, что именно такой политик, как Борис Ельцин, человек решительный и обладающий в какой-то мере диктаторскими наклонностями, может принять решение по такому сложному вопросу. По существу, желание помочь экономически России было тождественно желанию помочь Ельцину. Японская сторона хорошо изучила линию поведения Ельцина. На вашего президента делалась большая ставка. План Ельцина не предусматривал возврат в обозримом будущем южнокурильских островов Японии. Предполагалось, что проблема будет решаться следующими поколениями. Но для нас было важно, чтобы Ельцин все-таки признал потенциальный суверенитет Японии над этой территорией. Наши предложения готовились таким образом, чтобы Ельцину легче было принять решения, и я должен сказать, что в Красноярске он производил очень сильное впечатление».

Хотя Хасимото и находился у власти достаточно недолго, он сумел развернуть информационную войну в невиданных дотоле масштабах. Вот что мы имеем на сегодня.

В Японии действует движение за возвращение «северных территорий», насчитывающее более 70 миллионов сторонников (по информации самого движения). Конечно, эти числовые данные весьма преувеличены (мы прекрасно знаем о мастерстве японского вранья), но движение пользуется мощной поддержкой государства. Оно активно проводит различные акции и пропагандистские мероприятия, распространяет информацию об истории Курил, в том числе на русском языке, ежегодно отмечает День северных территорий (7 февраля). Это движение ратует за дружбу с российским народом, однако позиция его в части «возврата незаконно отторгнутых территорий» непреклонна, что вытекает из самого названия. Представляемые им исторические факты откровенно «подобраны», а точнее – подтасованы. Например, со страниц правительственного сайта префектуры Хоккайдо заявляется:

«Острова Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп, или «северные территории» – это острова, которые освоили и передавали из поколения в поколение наши предки. До августа 1945 года на четырех северных островах мирно жило 3.100 японских семей общей численностью 17.000 человек, которые занимались преимущественно рыбным промыслом. Но сразу же после окончания второй мировой войны острова были незаконно оккупированы Советской Армией, и японцы не могут проживать на них. Эти четыре северных острова и с исторической, и с международно-правовой точки зрения являются исконно японскими территориями, и, несомненно, должны быть возвращены Японии».

Интересно также ознакомиться с мнением японских «интеллектуалов», внедряемым не столько по принципу «пипл схавает», вроде процитированной выше «официальной справки», сколько рассчитанным на «образованцев», т. е. потребителей «умственной жвачки».

Японские ученые и аналитики стараются взглянуть на ситуацию «более объективно» и пытаются найти выход из замкнутого круга, понимая, что если прямое «столкновение лбами» ни к чему не привело в течение 50 лет, то трудно ожидать результата и в дальнейшем.

Все они положительно оценили главный сдвиг, произошедший за последние годы ХХ века в политике Японии по отношению к России: сотрудничество и взаимодействие в экономике и культуре возможно до разрешения территориального спора.

Например, видный политолог, профессор университета «Аояма Гакуин» Сигэки Хакамада (случаем, российская «правосильница» – это не его ли родственница?) усиленно рекомендовал правительству Хасимото ясно дать понять российской стороне необходимость разрешения столь важного вопроса до конца XX века, чтобы не перекладывать проблемы нашего поколения на плечи последующих. «Проблемы XX века должны быть разрешены в нашем веке», – писал он в своей статье «Построение новых японско-российских отношений». Первый принцип, провозглашенный Хасимото, а именно: доверие между народами, не только на уровне правительств, но и на уровне простых людей – ученых, специалистов, студентов – чрезвычайно важен. В этой связи профессор Хакамада указывал на все еще сохранившиеся со времен холодной войны сложности при оформлении визы для российских граждан, посещающих Японию. Причем японские граждане с подобными трудностями не сталкиваются. Второй из выдвинутых Хасимото принципов – взаимовыгодное сотрудничество – вызвал у японского ученого опасения в том, что оно будет выгодным только для России, которая, принимая японскую помощь, может отвести на задний план самый главный – территориальный – вопрос. Третий принцип – долгосрочная перспектива – Россией может быть воспринят как слабость японской стороны, уставшей бороться за острова, что даст возможность отложить решение территориальной проблемы на неопределенный срок.

Как видим, несмотря на наукообразные кружева и видимость критического разбора принципов Хасимото, профессор Хакамада не в состоянии выбраться за пределы шкурных опасений и попугайского повторения территориальных претензий. Что и следовало ожидать – интеллектуалы вроде Козырева-Кунадзе в России и вроде Хакамады в Японии дудят в одну и ту же дуду.

Желая приободрить своего «образованца», профессор Хакамада приводит в качестве обнадеживающего фактора любопытное сравнение с переговорами России и Украины о статусе Севастополя. Несмотря на «непопулярное решение», принятое Ельциным, ожидаемого взрыва национализма в обществе не произошло. Крым и Севастополь гораздо более значимы для России, чем крохотные Курильские острова, которые многим россиянам просто безразличны. Поэтому можно ожидать, что воссоединение Южных Курил с Японией пройдет в российском обществе, скорее всего, достаточно безболезненно.

Обратим внимание: Хакамада очень ловко проводит запрещенный «нейролингвистический прием»: обращаясь вроде бы к своему «образованцу», он практически незаметно переходит на манипуляцию сознанием уже российского «пипла» – выпячивая Крым, он старается «вытряхнуть из рукава» Курилы. Дескать, следите за руками!

Еще одна параллель напрашивается сама собой: острова Рюкю, де-юре возвращенные Японии в 1973 году, но все еще находящиеся под фактическим контролем Соединенных Штатов. Более того, американцы не только не собираются покидать эту территорию, но и планируют построить на острове Окинава новый военный аэропорт, что, кстати, вызывает сильнейшие протесты японской общественности. Но – кто к ним прислушивается?

Во времена холодной войны раздувание проблемы «северных территорий» отвлекало внимание японского общества от факта американского присутствия на «исконно японских» землях Окинавы, не давая ход развитию антиамериканских настроений и в то же время создавая оправдание необходимости в американских войсках, защищавших Японию от «советской угрозы».

А теперь?

Историк-русист, профессор Хироси Кимура отмечает, что взаимоотношения России и Японии нельзя рассматривать также без учета влияния Китая, который в период обострения советско-китайских отношений поддержал японские требования о возвращении Южных Курил. Сейчас же, в связи с ростом могущества Китая, России и Японии выгодно иметь между собой дружественные отношения, потому что, с одной стороны, Россия в определенной степени опасается усиления позиций Китая, а с другой стороны, Японии было бы легче развивать отношения с Китаем, имея добрососедские отношения с Россией. Профессор Кимура отмечает слабость японской дипломатии, недооценивающей сложность переговоров с Россией. Японские политики традиционно настолько уверены в правоте своей позиции, что не прикладывают достаточных усилий для того, чтобы переубедить российскую сторону. Японская дипломатия склонна ставить чувства выше дипломатического мастерства, предполагая почему-то, что японские национальные интересы и интересы международного сообщества должны совпадать. Японский менталитет, видимо, заставляет их руководствоваться следующей логикой: «Если мы искренне и доброжелательно объясним ситуацию, они определенно войдут в наше положение, поймут нас и отдадут острова, ведь это такой ничтожный участок земли по сравнению с огромной территорией России».

Стоит заметить, что эти воззрения близки многим японцам: «четыре крохотных острова так далеко от Москвы, зачем они нужны великой России?»

Увы, стараниями информационных агрессоров эти воззрения уже внедрены и в российское общественное сознание. Загляните на форумы в Интернете – и увидите дебильные высказывания типа «Ну-у, где там эти Курилы, а жрать-то надо!» Это – ежели высказывается представитель «поколения пепси». Клиенты постарше рассуждают а-ля сердобольные бабушки: «Бедные японцы, у них так мало земли, а их так много – ну что нам стоит отдать им какие-то мухосранские островки!» Ни дать, ни взять – та самая одесская старушка, которая сетует, что налетчики, лишившие ее чести, не все получили достаточное удовольствие!

Достопочтенный Кимура-сан утверждает, что в новой геополитической ситуации, только предложив России пакет мер, таких как безопасность, экономическая помощь, научное, культурное, спортивное сотрудничество, можно вызвать Россию на уступки в территориальном вопросе. Именно благодаря такому многоуровневому подходу, считает Кимура, Хасимото и удалось добиться положительных изменений на переговорах с Ельциным.

Как видим, респектабельный историк подводит под «принципы Хасимото» довольно солидную базу по всем правилам ведения информационной войны, но все равно главная мысль, внедряемая им в сознание: «северные территории должны вернуться к Японии». Очень возможно, что именно Кимура и К° и были «мозговым центром», обеспечивающим Хасимото нужными ему идеями.

Цуеси Хасегава в своей статье «Осмысливая заново российско-японский территориальный спор» указывает на необходимость помнить о людях, живущих ныне на спорных островах. Конечно, нельзя забыть горе и унижение, которым подверглись японцы, депортированные с Южных Курил, нельзя также забыть и трагическую историю айнов, выселенных с островов и практически истребленных, но тем более недопустимо повторить ту же ошибку еще раз, принеся в жертву судьбу ныне живущих там русских и украинцев.

Неплохая наживка для «образованских извилин», не правда ли? Хасегава-сан согласен даже с тем, что самураи осваивали японские острова – Хонсю и Хоккайдо – методом геноцида! Весьма смелое заявление, за которое в довоенной Японии профессору пришлось бы жестоко поплатиться.

И это еще не все. Профессор Хасегава согласен с другими аналитиками и в том, что России необходимо оказывать экономическую помощь, поскольку только экономически развитая, демократическая Россия может являться гарантом стабильности международных отношений.

Прямо-таки слово в слово – повторение речей наших «радикал-деРЬмократов», загнавших экономику России на допетровский уровень и при этом рассуждающих об экономически развитой демократической России, «вступающей как равноправный член в мировое сообщество»!

Ну, и к чему же клонит почтенный профессор Хасегава-сан?

Расширение сфер взаимодействия двух стран неизбежно приведет к большему соприкосновению точек зрения, что со временем выльется в создание условий для возвращения «оккупированных» островов. Он считает, что мирный договор должен быть заключен как можно скорее на условиях 1956 года, то есть с передачей только двух островов, а вопрос о двух других островах можно отложить для дальнейших переговоров.

Приехали. Комментарии излишни. Как, господа «образованцы», вкусно? Блюдо-то все то же самое – давно протухшее!

Японский ученый Вада Биммей назвал проблему «северных территорий» «внебрачным ребенком холодной войны», подчеркивая, что Япония начала претендовать на «северные территории» вскоре после подписания в 1951 году «договора безопасности» с США, который был продлен в 1960-м и в 1970-м годах. Так что рассуждения о несчастной японской гейше – это не наш образный домысел, а горестные мысли самих японских аналитиков. Вада Биммей указывает, что «проблема территорий» возникла на основе тайного соглашения между премьер-министром Японии Иосида Сигэру и госсекретарем США Джоном Фостером Даллесом.

Мы помним, что для ратификации Сан-Францисского договора в японском парламенте Сигэру сделал официальное заявление, не оставляющее никаких сомнений в отказе Японии от территориальных претензий. Но вот сами же японцы уличают своего бывшего главу правительства в подлом двурушничестве: в своих мемуарах «Воспоминания о десяти прошедших годах» Сигэру так описывает подготовку Сан-Францисского мирного договора 1951 года: «Мы молча оставили за собой решение территориального вопроса с тем, чтобы, используя его в качестве козырной карты, занять на предстоящих переговорах с Советским Союзом ключевые позиции».

Интересно, не сел ли Вада-сан в тюрьму за такие обличающие выступления? Ведь такое в Японии писать не принято! Во всяком случае, в последние 30 лет. С Сигэру-то ведь теперь ничего спросить нельзя…

Впрочем, Вада Биммей не заканчивает свой анализ обличениями в адрес Сигэру. Он, как и многие, обращается к декларации 1956 года и сетует, что вторая попытка заключить мирный договор снова не увенчалась успехом. Вада-сан, в отличие от многих коллег, ставит на одинаковый уровень значимости точки зрения СССР и США, даже с некоторым перевесом мнения советских дипломатов. Отмечая успешный ход переговоров 1956 года в Москве, Вада отмечает, что условием передачи Хабомаи и Шикотана Японии было не только подписание мирного договора, но еще и ликвидация всех иностранных военных баз на японской территории. Между прочим, совершенно естественное условие, если речь идет о подписании мирного договора.

Почему-то сегодня, вспоминая в тысячный раз декларацию 1956 года, об этом условии упорно забывают. Ну, японцы – понятно, почему. А наши-то?

Вада далее констатирует, что такого потепления в советско-японских отношениях США стерпеть уже не смогли, и Джон Фостер Даллес снова – в очередной раз – влез в историю как насильник и грабитель, поставив ультиматум: если Япония согласится принять советское предложение о возврате двух, а не всех четырех южнокурильских островов, США навсегда оставят за собой оккупированный ими остров Окинава.

А этого уже не могла вынести Москва – эдак они в следующий раз и Сахалин потребуют вернуть!

Правильно, Вада-сан, наконец-то среди японских политических комментаторов нашелся человек, способный истолковывать логику рассуждений противной стороны не как идиотов, а как нормальных людей. И вывод, который неизбежно следует из этой логики, тоже Вада делает правильный – переговоры были сорваны, Япония осталась ни с чем, мирный договор так и не был подписан, а Америка радостно потирала руки.

Вада Биммей заключает свою работу цитатой из русской классики: «А счастье было так возможно, так близко…».

Японские историки до сих пор считают этот эпизод крупным просчетом своей дипломатии. Как видим, и Вада Биммей, которого можно полагать (по сравнению с коллегами) явным русофилом, едет на том же ишаке: «Верните наши острова!».

Между прочим, более внимательно изученная статистика показывает, что японцы, особенно послевоенные поколения, связывают возможность подписания мирного договора, в первую очередь, с развитием дружбы и сотрудничества, не настаивая на первоочередности передачи островов. Опросы общественного мнения, проведенные газетами «Асахи» и «Майнити симбун» в апреле 1998 года, отражают тот факт, что японцы приветствуют потепление отношений между нашими странами, но не ожидают решения территориального вопроса в ближайшем будущем. Отношение японцев к проблеме трудно назвать оптимистичным: только 15 % опрошенных увидели прогресс в переговорах после второй встречи Ельцина с Хасимото, а половина опрошенных – нет. Отношение к России все еще остается, мягко говоря, сдержанным: только 28 % выступают за активное экономическое взаимодействие с Россией, и опять же половина – против. На вопрос о приоритетах в российско-японских отношениях большинство (36 %) назвало «заключение мирного договора», следующим было отмечено «экономическое сотрудничество» (27 %), и только на третьем месте оказалось «решение территориального вопроса» – 24 %.

Конечно, принимать подобные цифры за основу судьбоносных решений не следует – практически всегда опросы проводятся необъективно. Но разве стремятся политики всегда принимать объективно обусловленные решения? Тем не менее, эти цифры говорят хотя бы о том, что и с японским общественным мнением нельзя обращаться по принципу «пипл схавает» – можно нарваться на большие неприятности.

Из бормотания Ельцина в Красноярске во время «дружеской встречи» с Хасимото в ноябре 1997 года японцы «выловили» заявление о намерении подписать мирный договор с Японией не позднее 2000 года. Похоже, ЕБН так далеко «заложил» свой галстук, что пошел делать самые непредвиденные (в том числе им самим) заявления. Конечно же, в Японии это было истолковано как готовность пойти навстречу территориальным претензиям Японии до окончания срока его президентских полномочий. Последняя встреча «без галстуков» Ельцина с Хасимото, прошедшая в апреле 1998 г. в японском курортном городке Каване, не дала никаких официальных сведений о дальнейших намерениях касательно подписания официальных соглашений. Правда, японские газеты обсуждали различные домыслы вроде того, что изрядно набравшийся во время обеда ЕБН проявил готовность «серьезно изучить» предложения «друга Рю» о демаркации российско-японской границы к северу от четырех южных островов Курильского архипелага. Видите ли, предыдущих лет ему явно было недостаточно для «серьезного изучения» японских предложений!

Можно просто пожалеть японских комментаторов, явно не знавших, как и что комментировать. Либо до сих пор Ельцин не удосужился ничего изучить, либо дал понять, что все японские поползновения были несерьезными, и только после хороших возлияний эта самая «серьезность» наконец в них проявилась. В любом случае из международных отношений получается полнейший кабак, если не бордель.

По-видимому, слишком уж «тесная» дружба Хасимото и Ельцина насторожила японский политический истэблишмент, и «друга Рю» в июле 1998 г. отправили в отставку. Это – несмотря на его предельно раскрученные «принципы», так обстоятельно обсуждавшиеся «интеллектуальным корпусом» Японии. Как видно, и Хасимото подпал под действие «метода пипифакса» – шуму наделал, галстук потерял, а островов-то все еще нет!

Пришлось Ельцину изобретать «новые принципы сотрудничества» уже не в компании с «другом Рю», а со следующим премьером – Кэйдзо Обути. Похоже, и с ним он был бы не прочь встречаться «без галстуков» – поди, плохо – балдей себе за обедом да изображай игру в гольф или теннис (можно даже обозначить заход в баню). Но вот что-то после «друга Рю» японцы таких устремлений больше не проявляли. Политическая атмосфера в обеих странах явно показывала признаки перемен в высших эшелонах власти. Ельцин выдвинул новое предложение – конечно, с подачи все тех же «японофилов» – приступить к разработке широкоформатного документа под названием «Договор о мире, дружбе и сотрудничестве», в котором должен был быть отражен вопрос и о «территориальном размежевании».

Но, похоже, «встречи без галстуков» вытянули из японских лидеров все творческие силы – ежели после всех стараний ЕБН только собрался «серьезно изучать» предложения «друга Рю», вполне умещавшиеся в один абзац, то что же будет с объемным документом? Предложение о разработке нового Договора было японской стороной отклонено.

Но всё же японские политики и политологи продолжали связывать с именем Ельцина расчеты на его личное влияние, неограниченную власть в России и на возможность склонить его – пусть не без трудностей – к ощутимым уступкам. Все-таки за десятилетие пребывания Ельцина в российских верхах произошли такие отрадные для японцев события, как распад СССР, превращение России из мировой социалистической державы в страну «третьего мира» с криминал-компрадорской капиталистической экономикой, радикальное ослабление военной мощи некогда грозного «северного соседа», подписание обнадеживающих в части территориальных притязаний документов. Немаловажным фактором явился и фактор демографический – за эти десять лет население Японии неуклонно росло, а России – столь же неуклонно уменьшалось, так что «добрые соседи» достигли почти сопоставимой численности – 140 миллионов в России и 120 миллионов в Японии. Вроде немного осталось, чтобы «дожать» лидера такой России до «радикальных политических решений».

Сообщение из Москвы об уходе Ельцина со своего поста вызвало у японского руководства форменный шок. Особенно это относилось к японскому МИДу. Как же – все их предыдущие успехи повисли в воздухе, а обещание «подписать мирный договор не позднее 2000 года» приобрело издевательский смысл – отставка Ельцина состоялась 31 декабря 1999 года. Похоже, в этом обещании ЕБН ухитрился не наврать!

В голосах дикторов японского телевидения слышалась полная растерянность: «Как же так? Он ведь обещал приехать весной… Что же теперь будет?»

Комментарии политиков не заставили себя долго ждать. Все они сходились в одном: Японии придется пересмотреть свою политику в отношении России. Сразу же после сообщения об отставке была собрана комиссия по России в японском МИДе с участием самого премьера, и ее представители даже не пытались скрыть своего изумления произошедшим: «У нас не было никаких данных, говорящих о том, что Ельцин собирается покинуть свой пост».

Впору было вспомнить чрезвычайное заседание Императорского совета 1945 г., на котором маркиз Кидо сообщил весть о вступлении СССР в войну против Японии.

Министр иностранных дел Ехэй Коно заявил, что он был просто ошеломлен новостью, поскольку подготовка к весеннему визиту Ельцина шла полным ходом. Рютаро Хасимото вообще отказался комментировать ситуацию, сказав лишь, что он только начал исследовать вопрос. Премьер Кэйдзо Обути выразил надежду на то, что новый российский президент останется приверженцем всех прежних договоренностей, достигнутых в эпоху Ельцина, и ничто не помешает нашим странам подписать мирный договор к концу 2000 года, как то и было намечено… Ну прямо генерал Умэдзу, утверждающий, что ничего особенного не произошло! Так и слышится «Хакко Итио!»

На политическом поприще появилась новая фигура, дотоле неизвестная – Владимир Путин.

Руководители внешней политики Японии с ужасом обнаружили, что нового и.о. Президента России они по сути дела совсем не знают. Бросившись собирать сведения о Путине, японцы нарвались на курьезное обстоятельство – оказывается, Путин уже приезжал в Японию в 1995 году в качестве заместителя питерского мэра на какой-то симпозиум, но при этом держался так скромно, что в памяти официальных лиц он не оставил о себе ничего, кроме фамилии и инициалов. Об этом успел написать упомянутый профессор Сигэки Хакамада в своей новой книге «Россия Путина на пути к диктатуре закона», вышедшей в 2000 г.

На протяжении первого года нахождения Путина у власти – сначала в качестве и.о. Президента, а потом и избранного Президента – японские журналисты и политологи лихорадочно и дотошно выясняли все прошлое Путина, особенно его служебную деятельность в КГБ. На страницах прессы подчас появлялись совершеннейшие нелепицы, потом опровергаемые. Но чаще личность Путина окружалась атмосферой тайны, и упоминания о нем сопровождались словесами типа «человек без лица», «человек-загадка» и т. п. Особенно раздувались специфические черты его характера как кадрового сотрудника могущественного КГБ – дескать, бойтесь чекистов – носителей тоталитаризма!

Конечно, буржуазная пресса есть буржуазная пресса – она везде в общем-то одинакова. Многочисленные публикации о Путине были в основном рассчитаны на одноклеточного «хавающего пипла», интересующегося не столько достоверной, сколько скандально-сенсационной информацией.

Однако японский политический «истэблишмент» был всерьез обеспокоен стратегическими перспективами. Будет ли сопровождаться приход Путина в Кремль существенными переменами в ельцинском курсе, т. е. курсе на полный демонтаж социалистических структур? Будут ли продолжены далее «реформы», представляющие собой уродливое копирование западных образцов в государственном и политическом устройстве? Возможен ли отказ Путина от ельцинского «хвостизма», т. е. стремления к «партнерству» с США и странами Западной Европы, с восторгом встречаемого в Токио, поскольку он означал ослабление самостоятельной роли России на мировой политической арене? Особенные опасения вызывали у японских стратегов соображения о возможности возрождения былого военного могущества России и восстановлении ее тесных союзнических связей с КНР, стремительно превращающейся в великую мировую державу и тем самым вырастающей в потенциального противника № 1 для США и Японии.

Все эти опасения в основном проистекали из чекистского прошлого Путина – КГБ есть КГБ! Так что по сути рассуждения интеллектуалов мало отличались от представителей «второй древнейшей профессии».

Однако главные опасения японских политических экспертов очень быстро развеялись. 2000-й год показал, что Путин намерен следовать политическому курсу Ельцина, хотя абсолютное большинство российского населения не поддерживало этот курс. Это вселило в японцев определенный энтузиазм.

Например, видный эксперт в области японо-российских отношений, главный исследователь японского Института международных проблем Тосихико Уэно выступил в конце 2000 г в журнале «Гайко форум» со статьей, весьма претенциозно озаглавленной «Особенности власти Путина и будущее России». В ней маститый политолог выдал весьма оптимистический прогноз на предмет продолжения ельцинизма Путиным. Даже заявления Путина о намерении превратить Россию в сильное государство нисколько не напугали Уэно, увидевшего в этом российскую традицию усиления государственного контроля над экономикой и политикой.

Не все японские политологи разделили благодушный оптимизм Уэно. Респектабельный профессор Хироси Кимура, столь много стараний посвятивший анализу «принципов Хасимото», решил и здесь не отстать от своего коллеги Сигэки Хакамада и в том же 2000 г. издал новую книгу «Что такое путинизм?».

Поскольку профессор Кимура является знаковой фигурой в японских политических кругах, т. е. отражает в своих публикациях типичные воззрения наиболее враждебных России и одновременно влиятельных политиков, его точка зрения заслуживает более пристального внимания.

Прежде всего Кимура подчеркнул, что Путин как премьер радикально отличался от своих предшественников на этой должности (Черномырдин, Кириенко, Примаков, Степашин) – каждый из них по разным причинам не сумел «оправдать доверие» ельцинской «семьи», тогда как Путин это самое доверие оправдал полностью, почему и стал преемником Ельцина на президентском посту. В сущности, сформулировав тезис «Путин – улучшенный вариант Ельцина», далее Кимура пытается расшифровать, чем же Путин лучше Ельцина. Он подчеркивает молодость, энергию и напористость Путина, твердость в формулировках принципов внутренней политики (как видно, призыв «замочить в сортире» чеченских бандитов понравился и японцам), заявления о борьбе с коррупцией, преступностью, местным сепаратизмом и о решимости препятствовать дальнейшему падению жизненного уровня населения России. Все это, по мнению Кимуры, дает возможность российской общественности смотреть на Путина как на «сильную личность», способную остановить откат России – некогда великой державы – на уровень стран «третьего мира» и ниже.

Но это – так сказать, вступление, что-то вроде поднятия занавеса перед спектаклем. Главное внимание при раскрытии сущности «путинизма» профессор Кимура, конечно же, уделил российско-японским отношениям. Здесь положительные оценки Путина у него явно иссякли, и он, продолжая играть заезженный мотив «о территориальном споре», принялся уверять читателя, что ничего хорошего в плане продвижения по пути «возвращения северных территорий» от Путина ждать не приходится. Обнаружив, что Путин не торопится с переговорами, которые обещал вести Ельцин в 2000 г., он приходит почти что в отчаяние:

«На деле он не собирается возвращать острова, хотя в то же время хочет получать от Японии по возможности большую экономическую помощь, вовлекая Японию в крупномасштабные экономические сделки. Это не что иное, как продолжение курса его предшественников».

Любопытно, каких предшественников имеет в виду профессор Кимура? Ельцина с Козыревым? Горбачева с Шеварднадзе? А может, Брежнева с Громыко? Еще лучше – Сталина с Литвиновым! Правда, при Сталине экономических сделок с Японией не заключалось, если только не считать экономическими успехами военные трофеи. А вот при Брежневе они очень даже заключались – смотри выше. Практически перестали они заключаться с развалом российского хозяйства – только ведь об этом следует спросить своих собственных предпринимателей, а не сваливать «стремление заключать экономические сделки» на российскую сторону да еще к тому же и увязывать это с территориальными претензиями Японии! Почтенный профессор Кимура в одной только цитированной фразе врет почище «историков Мэйдзи», писавших о действиях на море в русско-японской войне.

Но делает он это неспроста. Утверждая, что Путин «продолжает курс его предшественников», Кимура пытается убедить читателя, что Путин помышляет о возврате России к прежней «советской внешней политике»:

«В политике Путина в отношении Японии просматривается стремление к возрождению советской политики и идеологии».

Вот уж истинно: Вашими устами да мед бы пить, Кимура-сан! Если бы это было правдой, как бы мы все бодро расправили плечи! И, смеем Вас уверить, что на Ваше суровое осуждение такого «путинского стремления» мы бы наплевали с самой высокой горы!

Но Кимура-сан вовсе не просто опасается возрождения советских порядков в России. Он, как опытный «нейролингвист», тут же «переводит стрелку» со своих опасений на угрожающие для России перспективы. Ах, как же заботит его судьба несчастных русских, не понимающих, что, не удовлетворив территориальные претензии Японии, они нарвутся на куда более серьезные претензии Китая! Ежели Россия останется без японской экономической помощи, то она обречена в будущем на все большие экономические неурядицы, а в этом случае угроза территориальной экспансии Китая в дальневосточные и восточно-сибирские районы станет неотвратимой. Вот тогда-то и придется Путину или его преемникам идти на более тесное сближение с Японией, а это значит, что Япония приобретет спорные острова по более дешевой цене, нежели сейчас.

Не правда ли, скромненько, но со вкусом! Так и отдает дипломатией 30-х годов, но там все было замешено на вооруженных конфликтах и подготовке к большой войне, а сегодня происходит все то же самое, но замешено на войне информационной, в которой нет обозначенной линии фронта.

Профессор Кимура практически полностью единодушен с профессором Хакамада, только разница в том, что он пугает читателя возвратом к советским порядкам, а Хакамада расписывает ужасы горбачевско-ельцинских «реформ». Но логика одна – разыгрывая «китайскую карту», оба считают, что спасение России – в «дружбе с Японией», заключающейся в «возврате северных территорий». Хакамада прямо обращается к Путину: Президенту России следовало бы поторопиться с решением в пользу Японии территориального спора двух стран, ибо «…в противном случае недоверие японского народа к России будет возрастать…а пока глубокое недоверие японцев к России существует, ни народ, ни политики Японии не позволят предоставлять России крупные кредиты. И наоборот, если возникнут между двумя странами отношения настоящего доверия, то появится возможность их сотрудничества в размерах, значительно больших, чем ранее».

Боже! Ну на кого эта писанина рассчитана? Не иначе, как на круглых идиотов. Видите ли, плата за Курилы – «доверие японского народа и политиков». Истинно, чешский герой-писатель был прав на все сто – каждый мошенник рассчитывает на плохую память того, кто должен быть обманут. За правду он и был казнен закадычными друзьями милитаристской Японии – гестаповцами. Но наша память хранит и Фучика, и миллионы павших в войнах против вот таких «доверителей».

А профессору Хакамада-сан следовало бы прикусить язык, произнося слово «народ», пока этот самый народ ему этот самый язык не вырвал. Народ Японии от таких «доверителей» даже в выигранной русско-японской войне ничего не получил, кроме огромных потерь, превышающих потери побежденной России – 261 429 человек. О потерях народа Японии во Второй мировой, превышающих 3 млн. человек, говорить вообще неудобно. Но начинала-то эту мировую бойню именно Япония! Стараниями тех самых «доверителей».

Проживем мы без ваших поганых кредитов, г-ны кимуры, хакамады и иже с вами! Только вот у себя дома нам надо порядок навести. Нам самим, без вас! И отвечать на вашу писанину мы, как граждане России, можем без излишней дипломатии – ведь вы же позволяете себе давать хамские советы как рядовым гражданам нашей страны, так и Президенту. Доверяйте своим заокеанским друзьям из Вашингтона – мало, видно, они вас грубо и публично насиловали и продолжают это делать. А нам на ваше доверие – начхать!

В отличие от «аналитиков» вроде Кимуры и Хакамады, чиновники японского МИДа всегда выпячивали на первый план показное стремление к «добрососедству», но это стремление всегда было проникнуто таким лицемерием, что более-менее внимательное прочтение их вежливых фраз всегда обнаруживало то же, что и кикиморо-хамские труды – возрастание угрозы массового вторжения китайских мигрантов в малозаселенные районы России к востоку от Урала, спастись от которой можно якобы только за счет экономической помощи Японии. Ну, а таковая, конечно же, возможна только при условии «шагов навстречу» японским территориальным притязаниям.

Нежелание России делать эти шаги – главный «камень преткновения» на пути российско-японского добрососедства. Эту мысль надлежит как можно подробнее и доходчивее разъяснить как новому Президенту России, так и широкой российской общественности. На всех ярусах общения, при всех случаях контактов японцев и русских. Такое «многоярусное» давление должно безусловно вынудить Москву пойти навстречу японским территориальным требованиям.

Именно так высказался в декабрьском номере журнала «Гайко Форум» не кто-нибудь, а тогдашний посол Японии в России Минору Тамба. Статья называлась весьма претенциозно: «За развитие многоярусных японо-российских отношений». Можно не сомневаться, что это была высказана сугубо официальная точка зрения японского «политического истэблишмента». А «многоярусность», по-видимому, заключалась в том, что японцы, по обыкновению, лезли не в свое дело – брались якобы «улаживать» наши отношения с Китаем. За наш счет, разумеется.

Глубокоуважаемые Тамба-сан и К°! Будьте так любезны, громоздите свои «ярусы» без нас! А с Китаем мы как-нибудь попытаемся договориться без вашей помощи – у нас есть о чем с ним поразмышлять сообща. Во время и после Второй Мировой у нас это очень даже неплохо получалось, пока Хрущеву не вздумалось выяснять отношения с Мао Цзе-дуном на почве пресловутой «оттепели»!. Наследие той конфронтации достаточно тяжелое, но преодолимое. Без посредников вроде «наследников Мэйдзи».

Обращало на себя внимание всеобщее единство взглядов авторов весьма многочисленных публикаций японских политологов в начальный период президентства Путина. Увы, многолетняя обработка общественного сознания японцев в духе враждебности к нашей стране якобы из-за «северных территорий» дала свои плоды – смена первого лица в России обострила японское общественное мнение в сторону представления об «агрессивности» России. И если бы это касалось только японцев! Нет, в эту омерзительную пропагандистскую трескотню включились и наши сограждане. В 2000–2003 гг. появилось аномально много литературы как на русском, так и на японском языке, вышедшей из-под пера российских публицистов и научных работников-японоведов, которые еще с начала 90-х годов стали ревностно поддерживать японские территориальные притязания. «Почему-то» никаких проблем ни в издании подобных материалов, ни в их распространении не возникало, тогда как работы, защищающие и пропагандирующие противоположную точку зрения, пробивали себе дорогу с величайшим трудом. Картина очевидна – за поддержку территориальных претензий Японии «нейрояпонофилы» получали щедрые гонорары от японских издательств и прочих учреждений типа Японского фонда и подобных ему (пресловутое общество Russo-Japanese War Research Society – из той же обоймы). Это и пухлая монография Б. Славинского «СССР и Япония – на пути к войне», и ряд трудов К. Саркисова, и «новые» (хотя по сути уже протухшие) труды Г. Кунадзе. Пересказывать их содержание просто стыдно, поскольку эти «исследователи» ничем не отличаются от самых наижелтейших представителей «второй древнейшей профессии».

Как же повел себя в этой ситуации Путин?

В его заявлениях, сделанных уже в ранге избранного Президента, не проявилось сколько-нибудь заметного стремления изменить ельцинский курс в отношении Японии. В частности, в его письменных ответах на вопросы газеты «Асахи симбун», опубликованных в начале сентября 2000 г., очевидным образом просматривалось намерение продолжать подготовку к подписанию «мирного договора». Путин не отрицал также готовности подписать оный договор в течение 2000 г., как обещал Ельцин. Правда, предельные сроки окончания переговоров он не обозначил столь же конкретно, что и Ельцин. Это немедленно насторожило японцев и побудило их настаивать на скорейшем визите Путина в Японию. Путинские намеки явно «попали в тон» оптимистическим заявлениям премьера Обути и генерального секретаря кабинета министров Японии Макино Аоки, сделанным еще в начале года: «Ельцин по своей воле избрал Путина своим преемником. Поэтому можно ожидать, что он унаследует энтузиазм, волю и устремления бывшего Президента» (Обути); «Хотя Ельцин приехать не сможет, мы надеемся, что задачи могут быть решены, если следовать выбранному пути» (Аоки).

Заметим, что Кэйдзо Обути поздравил Путина с избранием на высший государственный пост уже на следующий день после президентских выборов и выразил уверенность в поступательном развитии партнерских отношений между Россией и Японией. Он получил согласие Путина на неформальные контакты и тесное взаимодействие лидеров двух стран (как видно, ельцинские «встречи без галстука» вызвали гораздо больший энтузиазм, нежели официальные саммиты). Все шло к тому, что скоро начнутся показательные выступления Путина на пару с Обути по дзю-до и горным лыжам.

Да вот – вмешались непредвиденные обстоятельства – Кэйдзо Обути, сфокусировавший в своей персоне надежды японцев на скорейшее подписание желанного договора с «прихватом» Курил, скоропостижно скончался. Пришлось японской стороне несколько «тормознуть» подготовку к российско-японским встречам на высшем уровне до выяснения нового «расклада» персон в кабинете министров.

Кресло премьера занял Ясиро Мори, который достаточно быстро – через несколько недель – обратился к Путину с призывом посетить Японию. Одновременно он сделал ряд заявлений, обращенных к японской общественности, из коих следовало, что его намерение заполучить четыре южнокурильских острова является окончательным и бесповоротным. Единственное «послабление», которое видится Мори как возможное для российской стороны, – это немедленная передача после подписания мирного договора не всех четырех, а только двух островов, упоминаемых в Декларации 1956 года. Что же до Кунашира и Итурупа, то они перейдут к Японии спустя некоторое время.

Мори, конечно, перед этими заявлениями забыл спросить российскую сторону – а что она-то по этому поводу думает?

Путин в ответе на приглашение воздержался от комментариев по поводу наглых заявлений Мори, но дал согласие на приезд в Токио в сентябре 2000 года. В ожидании приезда Путина Мори пережил немало отрицательных эмоций в связи с парламентскими выборами в июне 2000 г., в результате которых правящая коалиция правых партий потеряла значительное число мандатов. Стоял вопрос даже о потере либерал-демократами премьерского поста, но, потеряв немало «перьев из хвоста», Мори все же удержался в своем кресле. Это резко повысило его надежды на повышение своей политической популярности за счет успешных переговоров с Путиным.

Путин явился в Японию в сопровождении целой «армады» высокопоставленных чиновников и бизнесменов, являющих своим присутствием большую заинтересованность России в расширении добрососедских отношений с Японией.

С японской стороны, Путину были оказаны особые почести «по высшему разряду», вплоть до посещения императорского дворца и беседы с императором и императрицей.

С нашей стороны, стремление Путина и его супруги удивить хозяев пристрастием к японским обычаям и нравам вызвало даже недоумение, граничащее с легким шоком.

Так, г-жа Путина на официальном вечернем приеме у Мори появилась в кричаще национализированном японском наряде (кимоно, гэта и прочие атрибуты, соответствующие фигурам японских, но никак не европейских женщин – можно представить, как нелепо она выглядела). Похоже, молодой Людмиле очень уж запала в свое время в душу та самая шуточная песенка 80-х годов про кимоно, написанная от лица непроходимой дуры, жаждущей приобщиться к мировому прогрессу, но в упор не знающей, как это сделать.

Впрочем, сам г-н Путин ее перещеголял, выйдя на публику во время посещения спортивного дворца «Кодокан» босиком и в одеянии дзюдоиста. Он пожелал померяться силами с одним из ведущих мастеров дзю-до Японии, который быстренько устроил сам себе «ипон», чтобы порадовать важного гостя. А затем Путин уже и сам «заипонился» в показательном поединке с молоденькой дзюдоисткой.

Кто подбил чету Путиных позориться перед японцами, всегда насмешливо-презрительно относящихся к иностранцам, пытающимся копировать японскую «экзотику», остается государственной тайной. Одно несомненно: авторитета у японцев и тем более у своих Путин себе этими спектаклями никоим образом не прибавил.

Основное же время Путин и его свита посвятили главным образом расширению экономических связей. К этому были вполне объективные причины – на 1999 г. японо-российский товарооборот составил около 5 млрд. долл. Для сравнения: в том же году товарооборот с Китаем у Японии составил 75 млрд. долл., а с США – 222 млрд. долл. Поэтому стремление Путина использовать визит в Токио для вывода российско-японских отношений из жалкого состояния представляется естественным. Специально «под визит» в Москве было разработано несколько программ расширения двустороннего экономического сотрудничества. Но чем могли заинтересовать японцев – признанных мировых лидеров в области высоких технологий – лихие «реформаторы», точнее, организаторы полного развала экономики России? Только энергетическими поставками. Главное внимание было уделено планам огромных поставок в Японию российской электроэнергии. Центральное место занимал проект энергомоста «Россия-Япония», предусматривающий постройку на Сахалине крупной ТЭС, работающей на местном газе, и прокладку четырех подводных кабелей через пролив Лаперуза на Хоккайдо. Предполагалось передавать до 25,5 млрд. кВт-ч электроэнергии в год.

За этим проектом явно просматривалась фигура А. Чубайса, ставшая в России настолько одиозной, что даже прорежимная газета «Известия» оценила проект скептически: «Пикантность ситуации в том, что электроэнергия будет экспортироваться из региона, находящегося в состоянии перманентного энергетического кризиса».

Газета, увы, как в воду пролива Лаперуза глядела – всего несколько месяцев спустя, зимой 2000–2001 года в Приморье разразился такой катастрофический энергокризис, что не то что Чубайсу, а любому, кто вспомнил бы этой зимой на Сахалине о сентябрьском прожекте, было бы несдобровать – наверняка его засунули бы под лед в том самом проливе.

Не больше вдохновения на предмет инвестиций вызвали и другие подготовленные российской стороной проекты – строительства на Дальнем Востоке крупной АЭС, часть энергии которой передавалась бы в Японию, строительства туннелей, связывающих Сахалин с Хоккайдо и с материковой частью России (продолжение Транссиба) и т. д. Японская сторона охотно подписывала декларативные документы, ни к чему ее не обязывающие, но и только. Полная аналогия: при обсуждении с солидным бизнесменом не так уж сложно подписать договор о намерениях или даже договор о творческом содружестве, за которыми не стоит никаких денег. Но как только речь заходит о выделении под научную или изобретательскую деятельность заметных сумм, то бизнесмены становятся тупыми, слепыми и глухими и перестают понимать, о чем вообще идет речь.

Весь набор подписанных декларативных бумаг рассматривался японской стороной только как средство «размягчения» позиции России в территориальном вопросе, а ни о каких серьезных инвестициях японские дельцы не думали. Слишком хорошо они были осведомлены о развале экономики России и Дальнего Востока – в особенности – чтобы вкладывать деньги в пустоту. Их точку зрения выразил все тот же профессор Хироси Кимура – эксперт-«русовед» и по совместительству «рупор» японского политического истэблишмента. Реальная значимость подписанных экономических соглашений сводилась им к нулю: «Они позволяют Японии притворяться, что она заинтересована в экономическом сотрудничестве с Россией. Однако их цель – не прерывать диалог по территориальному вопросу».

Действительно, как только речь зашла о «совместном хозяйственном освоении» южных Курил, «понятливость» японской стороны резко возросла. Идея этого совместного освоения была предложена «мидовской мафией» (опять компьютер возмущается буквенной путаницей!) в период, когда ее возглавлял Е.М. Примаков. Как эту идею понимали японцы, четко и ясно было сказано в книге «Вехи на пути к заключению мирного договора между Японией и Россией», изданной летом 2000 г. в Москве и обращенной к российской (!) общественности. Именно:

«Совместное японо-российское экономическое освоение Северных территорий будет осуществляться таким образом, что российская сторона предоставит землю и дешевую рабочую силу, а японская – все остальное: капиталовложения, технику, технологию и рынок. В результате совместного экономического освоения под руководством Японии и в связи с возрастанием ее экономической мощи северные острова Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп постепенно перестают отличаться от территории Японии. Затем в определенный момент эти острова становятся территорией Японии и происходит их возвращение Японии как юридически, так и формально».

Вообще эта книжица за подписью Итиро Суэцугу, изданная на японские деньги и напечатанная не где-нибудь, а в типографии Управления делами Президента РФ (!!), явилась квинтэссенцией информационной войны, собрав под одной обложкой несусветное количество наглого вранья и бесцеремонного представления всего, что связано с понятиями «Россия», «русские» и тем паче «советские», в виде эдакого тупого агрессивного быдла. Впечатление от этого опуса однозначно: мы – рабы, японцы – господа.

Но, заметим в скобках, что даже в классическом рабовладении, оставшемся в истории черным пятном на протяжении тысячелетий, рабство было следствием военных поражений. Как только процветающее рабовладельческое государство прекращало захватнические войны, дающие приток рабской рабочей силы, оно неминуемо начинало приходить в упадок.

Здесь же мы имеем позу рабовладельца в исполнении разгромленной нами (вместе с союзниками) страны. И вместо того, чтобы запустить в наглую физиономию подобные опусы, плюнуть вслед и напрочь исключить из обсуждаемых тем любые территориальные вопросы, мы снова и снова мусолим осточертевшие «проблемы», которые никакими проблемами не являются!

По-видимому, после подписания кучи пустых деклараций об «экономическом сотрудничестве» Мори и К^о были почти уверены, что «дело в шляпе», и переговоры с Путиным представят собой продолжение переговоров с Ельциным.

Японцы выдвинули все те же требования на четыре южных Курильских острова. Ссылаясь на устное согласие Ельцина, данное «другу Рю» – Хасимото – в состоянии хорошего подпития во время «безгалстучной» встречи, Мори и его помощники предложили Путину безотлагательно согласиться на «демаркацию» российско-японской границы к северу от о. Итуруп. Такое согласие автоматически означало бы, что «спорные» четыре острова окажутся на японской территории.

К величайшему изумлению японской стороны, Путин нашел в себе твердость воспротивиться бесцеремонному японскому давлению. Он вежливо, но достаточно уверенно дал понять, что не намерен слепо следовать безмозглому курсу своего предшественника. Он обратил внимание Мори на то, что даже в весьма привлекательных для японцев формулировках, подписанных Ельциным, не содержится жесткого обязательства обеих сторон непременно подписать пресловутый «мирный договор» в течение 2000 года, а лишь фигурирует намерение «прилагать усилия» к подписанию такового в указанный срок. Что же до «демаркации», якобы набормотанной Ельциным в «доверительных беседах» с «другом Рю», то ни в одном из подписанных Ельциным документов таковая не фигурирует.

Тем самым Путин недвусмысленно отмежевался от ельцинских «смелых политических решений». Более того, он представил на рассмотрение проект переработанного «Договора о мире, дружбе и сотрудничестве», отвергнутого, как мы помним, при Ельцине японской стороной.

В новом варианте проекта Договора вступлению его в силу должно предшествовать подписание «мирного договора» с тем, что обсуждение территориального спора будет отложено на будущее – до того времени, когда упрочатся «добрососедские, дружественные связи между двумя странами». Надо ли говорить, что предложение Путина было также без промедления отвергнуто Мори. На этот счет правительственная японская газета «Дейли Иомиури» горестно констатировала (6 сентября 2000 г.): «В ходе своих переговоров в вопросе о претензиях Японии на возвращение ей спорных островов к востоку от Хоккайдо оба лидера оставались так же далеки друг от друга, как и всегда прежде».

Но для Мори возникший тупик был чреват политической катастрофой – его популярность, как показали июньские парламентские выборы, и так стремительно падала. Со своей стороны, Путин, понимая пустоту всех подписанных экономических «соглашений о намерениях», не был настроен приезжать из Японии с пустыми руками (разве что с липовым успехом в спортивном спектакле).

При таких обстоятельствах для обеих сторон приемлемым выходом из очередного идиотского положения (в этом смысле продолжение ельцинской линии было налицо) стало подписание совместного меморандума о готовности продолжать двусторонние переговоры с целью устранения разногласий и скорейшего подписания мирного договора.

Такой документ был подписан, и сам факт его появления на свет, увы, показал, что политическая воля Путина явно иссякла на отказе от «демаркации а-ля пьяный Ельцин». Снова, как и в памятном документе, подписанном Горбачевым, в качестве спорных островов упомянуты все четыре южных Курильских острова, и выработка мирного договора ставится в зависимость от «решения вопроса об их территориальной принадлежности». В общем, все та же «чужая колея», выражаясь словами великого барда Владимира Высоцкого. Путин вместо решительного прекращения территориальных споров – подобно советской дипломатии – попытался всего лишь «приглушить» эти споры, отложив на какое-то время их обстоятельное рассмотрение.

Свою неспособность четко обозначить позицию российской стороны открыто признал и сам Путин на итоговой пресс-конференции в Токио: «Что нужно сделать для окончательного решения проблемы, которая существует между Россией и Японией? – задал он вопрос и сам же ответил: – «Если бы мы это знали на 100 процентов, то, наверное, сейчас отвечали бы на другие вопросы».

Ай да политика!

Едва ли не каждая московская газета оценивала итоги Токийской встречи на свой лад, в зависимости от степени отношения к национальным интересам России. А если, вспоминая Сталина, понимать, что буржуйская точка зрения всегда замешана на купле-продаже, то практически во всех проправительственных и коммерческих газетах сквозили циничные заявления, сводящиеся к возможности выгодной продажи Курил, которую Путин, увы, не сумел осуществить. Сами насквозь продажные, борзописцы от «желтой прессы» с одной стороны, так и не получили ясного представления о позиции Путина в территориальных переговорах, с другой – продемонстрировали, что их собственная позиция по сути не отличается от интернетовских недорослей из «поколения пепси», рассуждающих не выше уровня «Курилы-то – во-она где, а жрать-то надо!».

Тем самым, увы, приходится констатировать, что наиболее громкий голос в России сегодня имеют одноклеточные, обладающие единственной извилиной, и той – в области заднего прохода.

В отличие от российской прорежимной прессы, неспособной оценить, удачными или неудачными были переговоры в Токио, японцы в своих оценках были куда определеннее. В оценках преобладали пессимистические ноты – Мори окончательно попал в политические неудачники. Газета «Джапан таймс», например, прямо заявила: «Провал переговоров, направленных на сокращение разногласий между сторонами, существующих по вопросу о суверенитете над четырьмя островами, прилегающими к Хоккайдо, с очевидностью говорит о том, что мирный договор остается такой же иллюзией, как и прежде».

Такие сетования российскую общественность никак не могли огорчать. Зато «мидовская мафия» вместе с достаточно большой «ордой» журналистов и «научных работников» из числа «японофилов», уже по уши погрязших в небескорыстной «дружбе» с японцами, чувствовали себя весьма дискомфортно. Для этой «публики» японская «подмазка» оставалась и продолжает оставаться куда более важным делом, чем защита чести и территориальной целостности своей страны. Да вообще-то, Россия для них вовсе не своя, а «эта страна».

Поэтому сразу же после завершения токийской встречи началась подготовка к новому «раунду переговоров», в которой мидовские «японофилы» развили достаточно «бурную деятельность». Уцепившись за одобрительное высказывание Путина о Декларации 1956 года, эта публика в порядке подготовки к саммиту усиленно совещалась с коллегами из японского МИДа на предмет поэтапной передачи островов Японии – не сразу всех четырех, а сначала Шикотана и Хабомаи (якобы в порядке выполнения обещаний СССР от 1956 г.), а потом двух остальных.

Аналогичная группа «русофилов» из МИДа Японии возглавлялась Мунэо Судзуки – одним из влиятельнейших политиков, возглавлявших правящую либерал-демократическую партию, и руководителем одного из МИДовских департаментов (отделов, по нашему) – Кадзухико Того. Оба пользовались в политических кругах Японии репутацией наиболее осведомленных знатоков России, а в переговорах с российской «мидовской мафией» усиленно (и небезуспешно) выдавали себя за «самых надежных» друзей России.

Хоть бы «господа мидовцы» обратили внимание на их фамилии – может, и вспомнили бы тогда наши жулики от дипломатии о чести России!

Иркутская встреча Путина с Мори 25 марта 2001 г., ради которой так старались мидовские деятели с обеих сторон, ничего нового не дала. Можно, конечно, признать «новым» тот факт, что Совместная декларация 1956 года признана «базовым юридическим документом», но новизны в этом не более, чем в той мыши, которую родила гора. Тем не менее в этой «новизне» – отзвуки секретных переговоров на мидовском уровне.

«Неторопливость» Путина на пути к очередному позору России в общем понятна. А вот что случилось с Мори, который на недавней токийской встрече напоминал легендарного ишака Ходжи Насреддина, которому хозяин для резвости мазнул скипидаром под хвостом? Его будто бы подменили – никакой активной позиции на предмет «срочно верните наши острова» он не проявлял.

Все просто – Мори после токийской встречи за истекшие полгода настолько потерял популярность, что незадолго до поездки в Иркутск объявил о своем намерении уйти в ближайшее время в отставку, т. е. стал, по выражению политических комментаторов, «хромой уткой». Следовательно, принимать на себя ответственность за важные политические решения Мори был не вправе. Единственная попытка «всунуть» в совместное заявление от 25 марта вместе с Шикотаном и Хабомаи Кунашир и Итуруп как якобы предмет переговоров 1956 года была Путиным отклонена.

Однако, со своей стороны, Путин «забыл» о документах 1960 года, где, как мы знаем, передача вообще каких-либо территорий исключалась из-за отказа Японии убрать со своей территории иностранные военные базы. Американские базы обретаются на японской территории по сей день. Но ни на одних постсоветских (вернее, антисоветских) переговорах этот факт не обсуждался!

«Забывчивость» Путина дала возможность вспомнить о советской позиции… японцам. Именно, агентство «Киодо Цусин», комментируя итоги иркутской встречи, сообщило, что российская сторона отошла от «жесткой позиции», занимаемой советским руководством на протяжении 60-80-х годов. Высветилась готовность Москвы к обсуждению возможных территориальных уступок японцам в пределах, допускавшихся в период до 1960 года Совместной декларацией 1956 года. Но особенный энтузиазм вызвало устное заявление Путина, о котором сообщил Мори, уходя в отставку.

Якобы Путин сказал: «Передачу Японии Хабомаи и Шикотана сейчас трудно реализовать. А вот если меня переизберут на второй срок, то я приложу все силы для возвращения Японии этих островов».

Российской стороной это заявление, многократно цитируемое японской прессой и политическими комментаторами на протяжении всех последующих лет вплоть до настоящего момента, официально не подтверждалось.

Японская же сторона цитировала Путина с обидой и напускным возмущением. Ее позиция полностью соответствовала пресловутой пропагандистской книге «Вехи на пути к заключению мирного договора между Японией и Россией»: «В настоящее время вопрос с японской стороны стоит принципиально: возврат всех северных островов: Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп или – ни одного!»

Казалось бы, сами японцы дают возможность поставить точку – ни одного острова, и вопрос закрыт! Но – это если выплеснуть «ведьмино варево». А как это сделать, если мидовская мафия продолжает орудовать своей мешалкой?

В апреле 2001 г. к власти пришел новый премьер – Дзюньитиро Коидзуми.

Коидзуми в своем взлете явно претендовал на роль «харизматического лидера» – всегда энергичное выражение лица с признаками твердости характера и смелости в принятии решений, спортивная фигура, воскрешающая в памяти лучшие традиции самурайских единоборств, пышная копна вьющихся волос – в общем, внешний облик соответствует как мужскому, так и женскому обожанию. Похоже, изучив российский опыт с преемственностью «Ельцин-Путин», японцы решили применить нечто подобное в виде «Мори-Коидзуми». Даже политический дебют Коидзуми в двусторонних отношениях с Россией до безобразия напоминал сентябрьский визит вместе с Путиным целой армады бизнесменов – в Россию отправилась бравая компания из 240 (!) дельцов во главе с президентом Японской федерации экономических организаций Такэси Имаи. Визит был весьма длительным – более месяца японские бизнесмены обстоятельно знакомились с положением дел в российской экономике, а в конце мероприятия (8 июня) были приняты в Кремле Путиным.

Предполагалось, что столь крупная группа деловых людей, представляющих практически все отрасли японской экономики, выработает конструктивную программу решения «стратегических задач» в российско-японских отношениях. Но, по всей видимости, эти предположения были односторонними – без увязки с решением территориальных вопросов, а посему никаких ощутимых результатов это турне не принесло. А ведь немалые деньги, истраченные на это мероприятие, вполне заслуживали лучших вложений!

Практически сразу после этого турне последовала предельно наглая акция японской дипломатии. Новоиспеченный министр иностранных дел Японии госпожа Макико Танаки отправила в Москву категорическое требование пересмотра решения о предоставлении южнокорейским рыболовецким компаниям прав на промысел в районе южных Курил. Вроде как Япония считает эти воды (по всем международным правилам – территориальные воды России) «своей исконной территорией». Одновременно с посланной нотой г-жа Танаки выступила в том же духе в парламенте.

Как будто вернулись царские времена кануна русско-японской войны!

Руководство российского МИДа, с козыревских времен обычно уступавшее японскому давлению (с явным одобрением и поддержкой США), на этот раз набралось духу и ответило на возмутительную ноту отказом.

Но как аргументировался этот отказ? Вместо твердого и решительного разъяснения в духе «не ваше собачье дело – хозяйничать в чужом доме» последовали какие-то жалкие увертки типа невразумительных бормотаний школьника, застигнутого учителем за неприличным занятием. Особенно досадным лепетом выглядели эти шлепанья губами на фоне резкого осуждения японского вмешательства в чужие дела, отправленного в адрес Японии правительством Республики Корея.

Право, спасение от японцев корейского вана Коджона в 1896 г. выглядело куда более благородным и гордым делом для России, чем этот позорный лепет. Мы помним, что победа Японии над Китаем повлекла за собой ожесточенную экспансию японцев в Корею, где под видом «наведения порядка» т. е. подавления крестьянских выступлений («тонхак») японцы по сути заключили Коджона под домашний арест и создали марионеточное прояпонское правительство.

Однако королева Мин, роль которой поначалу японцы явно недооценили, заняла резко антияпонскую позицию, установила связи с руководителями движения «тонхак» и стала символом народного сопротивления. Японцы с помощью купленного корейского отребья организовали 26 сентября 1895 г. убийство королевы, а Коджона заставили издать несколько самых непотребных указов, вызвавших взрывоопасную ситуацию как в самой Корее, так и за рубежом – ведь «котел ведьм», как мы знаем, именно в это время и ставился на костер. Чтобы «смягчить» международную обстановку, японцы отозвали на родину посла в Корее вместе с 47 «подозреваемыми в организации убийства» (!) королевы и для вида предали их в Токио суду. Надо ли говорить, что все это был чистейший спектакль – никто из «подсудимых» осужден не был.

А Коджон-то продолжал сидеть под арестом! С одной стороны, он совершенно резонно опасался повторения судьбы королевы применительно к своей персоне, с другой – не менее резонно боялся покушения со стороны корейских патриотов – ведь указы-то под диктовку японцев он издавал!

Он нашел единственный выход – 21 января 1896 г. российскому поверенному в делах К.И. Веберу была передана записка от вана, в которой тот выражал просьбу позволить ему переехать в российскую дипломатическую миссию. Вебер вызвал из Чемульпо, где в этот момент стоял наш крейсер «Адмирал Корнилов», 127 русских военных моряков, которые немедленно – уже вечером 29 января – прибыли в Сеул якобы для «защиты здания Российской дипломатической миссии». А 30 января (по новому стилю – 11 февраля) Коджон вместе с наследником престола и двумя фрейлинами, переодевшись в женское платье, сумел сбежать из японского плена и перебрался в русскую миссию, где находился почти год.

Так что сто с лишним лет назад российские дипломаты умели проявить твердость там, где это было необходимо и – главное! – соответствовало интересам России. А сегодня? Поза «виноватого дебила» перед классным руководителем?

Такая позиция, весьма схожая с «политикой умиротворения» Гитлера западными державами накануне Второй мировой, ничего полезного для России не принесла и не могла принести. Напротив, чем дольше мусолился «территориальный вопрос», тем больше укреплялись надежды японских политиканов на конечный успех заведомо неправомочных устремлений.

«Пробный шар», запущенный режимом Коидзуми, непосредственного результата не принес. Но он позволил обозначить «решительную позицию» нового японского руководства в «проблеме северных территорий». Г-н Коидзуми неустанно «раздувал свою харизму». Однако это занятие нежданно-негаданно высветило новые аспекты деятельности МИДа Японии, дотоле рассматривавшегося как политическим истэблишментом, так и общественным мнением в ореоле бескорыстного поборника национальных интересов своей страны.

На протяжении многих лет молчаливо предполагалось, что японские политики и дипломаты, упорно ведущие тяжбу по поводу южных Курил с «северным соседом», не преследовали в этом занятии никаких личных выгод. Весной 2002 года «грянул гром с ясного неба» – выяснилось, что целая группа высокопоставленных мидовских чиновников в контактах с российскими коллегами преследовала сугубо своекорыстные цели, т. е. погрязла в самой банальной коррупции.

Почва для коррупции была хорошо «унавожена» практикой скрытого подкупа советских (горбачевского времени), а потом и российских государственных деятелей, дипломатов, журналистов, ученых мужей, к которой стали широко обращаться руководители внешней политики Японии с конца 80-х годов истекшего века. Достаточно вспомнить еще раз визиты в Японию «пузырей перестройки» и «Программу пятиэтапного решения территориального вопроса». Все эти визиты, выступления, пребывания в японских отелях с большим числом звездочек, издания книг, брошюр, журнальных статей щедро оплачивались японской стороной – разумеется, в тех случаях, когда в них звучала готовность идти навстречу японским притязаниям. Но такая практика искушения как «перестраивающихся», так и уже «перестроившихся» на шкурный лад российских деятелей не могла не вызвать соблазна и у самих японских представителей. В особенности удобно было использовать затянувшуюся территориальную тяжбу для набивания собственных карманов тем, кто по долгу службы был связан с предпринимательскими кругами обеих стран.

Ну как тут снова не вспомнить Сталина, который всегда исходил из торгашеской сущности буржуйской внешней политики и никогда в этом плане не ошибался!

Скандал, вспыхнувший в японском МИДе и одновременно в парламенте, получил в общественном мнении название «дело Судзуки».

Мунэо Судзуки, как мы помним, возглавлял группу «русофилов», весьма активно ведущих переговоры с руководством российского МИДа в течение ряда лет. Сам Судзуки никаких влиятельных постов в МИДе Японии не занимал, но, будучи депутатом парламента от правящей либерал-демократической партии, приобрел в дипломатических кругах такое влияние, что журналисты стали именовать его «теневым министром иностранных дел». Особенно «большой вес» Судзуки набрал в период реализации бредовой идеи Примакова о «совместном освоении» южных Курил. К этому были вполне определенные предпосылки.

Дело в том, что избирательный округ Судзуки находился на севере Хоккайдо – в непосредственной близости от вожделенных островов Курильского архипелага. Естественно, что Судзуки был крайне заинтересован в поддержке предпринимательских кругов этого района – как во время избирательных кампаний, так и при лоббировании деловых интересов предпринимателей Хоккайдо в парламенте. Так сказать, рука руку моет (но народная мудрость не случайно упразднила вторую половину этой поговорки – практика показывает, что в фигуральном смысле чистыми обе руки от этого не становятся, скорее наоборот).

Судзуки по настоятельным рекомендациям деловых кругов Хоккайдо бывал в Москве значительно чаще, чем любой другой политик или бизнесмен. Но его бурная деятельность в области японо-российских отношений была пронизана не столько высокими помыслами о благе Японии, сколько заботами о собственном кармане и выгодах своих «денежных мешков», поддерживающих его на выборах. В частности, Судзуки неоднократно произносил пламенные речи в парламенте о всемерном оказании «гуманитарной помощи» населению Курильских островов – разумеется, за счет государственного бюджета.

В дальнейшем, правда, выяснилось, что с просьбами об оказании этой самой помощи российская сторона ни разу не обращалась. Но – раз Судзуки призывает ее оказывать, значит – вперед и с песней! (население Курил, между прочим, тоже ничего не знало о «гуманитарной помощи» японцев). Именно Судзуки был также инициатором выделения бюджетных средств связанным с ним фирмам Хоккайдо для оплаты подрядов на различные строительные работы на Курилах (весьма выгодных для этих фирм).

Так, фирмы «Ватанабэ Кэнсэцу» и «Инугаи Комутэн» получили в 1999 г. по протекции Судзуки заказы на строительные работе на о. Кунашир на сумму 400 млн. иен, из которых в избирательный фонд Судзуки (читай – в карман) перетекло 8,7 млн. иен. Это – только за один год и только от двух фирм. А кто сказал, что этим дело ограничивалось? В ходе «разматывания» клубка коррупционных махинаций Судзуки «всплыла» цифра 45,5 млн. иен, полученных им от восьми хоккайдских компаний в течение «совместной деятельности по освоению Курил». А сколько еще не всплыло?

Само собой, столь сильное влияние Судзуки на деятельность японских предпринимателей в районе южных Курил не могло иметь места без теснейших связей с верхушкой МИДа – разумеется, закулисных. Так, в махинациях с «гуманитарной помощью» и строительными работами оказались замешаны К. Того – бывший советник-посланник посольства Японии в Москве, затем директор мидовского департамента Европы и Океании; М. Сато – ведущий эксперт по делам России, правая рука Судзуки во всех поездках в Россию; Т. Мори – посол Японии в Казахстане, бывший сотрудник Того; М. Нисимура – эксперт по России и по совместительству представитель Японии при Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР); А. Маэдзима – сотрудник российского департамента по России, курировавший оказание «помощи» южным Курилам и ряд других официальных лиц.

Эта «теплая компания» многократно в ходе «доверительных переговоров» пыталась втянуть российскую сторону в поиски «взаимоприемлемых компромиссных решений», причем чем дольше тянулись переговоры, тем больше денег можно было тянуть из бюджета. Так что Судзуки и К°, по сути, не только не были заинтересованы в скорейшем решении территориального вопроса в пользу Японии, но, напротив, стремились превратить переговоры по возможности в бесконечную «говорильню».

В бытность премьером Ёсиро Мори группе Судзуки удалось фактически диктовать свою волю этому недальновидному и вообще неопытному в дипломатических делах политику. Стратегия Судзуки и его сообщников сводилась к тому, чтобы, используя аморфность позиции российских дипломатов, наращивать присутствие Японии на южных Курилах, временно откладывая на второй план притязания Японии на немедленный административный контроль над всеми четырьмя островами.

Однако с выходом Мори в отставку «линия Судзуки» стала подвергаться все более резкой критике. К февралю 2002 г. установки Судзуки вообще громогласно были объявлены порочными. Этому способствовала, как ни странно, отставка с поста министра иностранных дел г-жи Танаки, вошедшей в конфликт с группой высокопоставленных чиновников МИДа.

Дело в том, что при всей своей «головотяпской» нетерпимости г-жа Танаки не была настроена против лично Судзуки и его группы. Поэтому до поры до времени критика в их адрес носила неконструктивный характер. Кроме того, г-жа Танаки была, как и Судзуки, депутатом парламента и не могла не считаться с его парламентским авторитетом.

Сменившая Танаки на посту министра г-жа Ёрико Кавагути никак не была связана с парламентом и работала ранее во внешнеторговых ведомствах, не заинтересованных в особых льготах хоккайдских компаний. Поэтому новая «министриса» немедленно обнаружила крайнюю неприязнь к Судзуки и решительно осудила его курс на экономическую экспансию Японии на южные Курилы, особенно под предлогом «гуманитарной помощи». Явившись для выступления в парламент, г-жа Кавагути яростно отвергла возможность отступления правительства от требования немедленного установления административного контроля Японии над всеми четырьмя островами. Параллельно премьер Коидзуми уполномочил Кавагути начать расследование незаконных махинаций, связанных с «гуманитарной помощью». Вскоре генеральный секретарь кабинета министров Я. Фукуда заявил о пересмотре всей программы названной помощи. Этот пересмотр выразился в том, что 2,5 млн. долл. (около 285 млн. иен), предназначавшиеся из бюджета 2002 финансового года на оказание «гуманитарной помощи» южным Курилам, были заморожены. Вместе с этим развернулась персональная атака на Судзуки с обвинением его не только в финансовых махинациях, но и чуть ли не в государственной измене. Сам Судзуки 15 марта 2002 г. объявил о готовности взять на себя всю ответственность за разразившийся скандал и по этой причине выйти из рядов правящей партии.

Заметим: Судзуки объявил о готовности отвечать за свои действия, но не о согласии с неверностью своей линии! Это означало, что Коидзуми вместо взлета своего рейтинга до небес получил резкое падение как своего личного «индекса популярности», так и авторитета правящей партии. Скандал-то успел перерасти рамки борьбы с коррупцией и принял политический характер! Сработала диалектика: каждый, кому предлагали максимально шельмовать Судзуки, задумался: а так ли уж он был не прав с упором на экономику в российско-японских отношениях? А что погрел на этом руки – так кто из высших чиновников без греха?

Коидзуми, чувствуя падение популярности своего кабинета, пошел ва-банк. В апреле по распоряжению «министрисы» Кавагути сразу на 34 чиновников министерства были наложены взыскания по обвинению в «неуставном сотрудничестве» с Судзуки. Особенно тяжкое наказание было придумано для Того – общепризнанного «специалиста» по России и ближайшего друга Судзуки. В это время он находился на посту посла Японии в Голландии. Указом министра он был снят с этого поста с предписанием немедленно возвратиться в Японию для формального отстранения от должности. Аналогичное предписание получил и Т. Мори – посол Японии в Казахстане. Оба 26 апреля были уволены из штата сотрудников МИДа.

Между прочим, Того, считая свое поведение на переговорах о мирном договоре с Россией правильным, не подчинился приказу министра и отказался тотчас же возвращаться на родину. Так что времена харакири, по-видимому, ушли в прошлое. Но варево в «котле ведьм» и не думает переставать бурлить!

От административных мер власти перешли к мерам судебным. Сначала были арестованы М. Сато и А. Маэдзима, затем сначала лишен депутатской неприкосновенности, а потом и арестован и сам М. Судзуки. Ему было предъявлено столько обвинений, что все его влиятельные политические «друзья» поспешили от него отречься – он был исключен из правящей партии, подвергнут судебному преследованию и лишен депутатских полномочий. Блистательная политическая карьера Судзуки рухнула с оглушительным треском.

Но все старания Коидзуми и его администрации показать себя «рыцарями без страха и упрека» по сути ни к чему не привели. Стремление раздуть свою «харизму» явно обозначило не греческое, а российское толкование этого словечка, представляющее собой гибрид из «хари» и «маразма». Весь этот скандал явился тяжелым ударом по престижу либерал-демократической партии. Крайне отрицательно отразилось «дело Судзуки» и на репутации МИДа Японии – все «репрессии» г-жи Кавагути никак не опровергли того факта, что МИД насквозь пронизан коррупцией.

Мысли нового руководства МИДа устремились в сторону ужесточения территориальных требований к России. Правительство и МИД Японии весной 2002 г. громогласно заявили о своем нежелании вести раздельное обсуждение судеб двух малых и двух больших южнокурильских островов – обсуждение, на которое якобы ранее согласилась российская сторона и которое рассматривалось «группой Судзуки» как успех японской стороны и продвижение в сторону «взаимоприемлемого компромисса».

По сути, такое решение означало провал всех надежд японской дипломатии на быстрое завершение переговоров о подписании «мирного договора» с Россией. Это был одновременно и провал хитроумных комбинаций Судзуки и его сообщников, направленных как на внедрение японского капитала на южные Курилы под видом «гуманитарной помощи», так и на перекачку бюджетных денег себе в карман.

Кремль на этот раз поступил вполне правомерно и разумно, не вдаваясь в пространные обсуждения японских недружественных к нам заявлений, а лаконично отметил неизменность официальной позиции России, суть которой: «южные Курилы – это российская территория».

Казалось бы, на этом августовском заявлении ИТАР-ТАСС можно было, наконец, поставить точку. Представилась прекрасная возможность прекратить дальнейшие переговоры о «территориальной принадлежности» южных Курил. Скандальное «дело Судзуки» и целые «авгиевы конюшни» грязи в стенах японского МИДа дали нашей дипломатии более чем достаточные основания для прекращения бесперспективного и бессмысленного переливания из пустого в порожнее. Но! – наша (а наша ли?) дипломатия этой возможностью не воспользовалась. Скорее всего, сыграли свою роль слишком тесные закулисные контакты наших мидовских чиновников (опять компьютер возмущается путаницей букв!) с нечистыми на руку японскими коллегами. Увы, похоже, что наш МИД вполне заслужил никак не меньших «громов и молний», чем те, которые обрушило на свой МИД японское высшее руководство, но снова и снова возникает грибоедовский вопрос – «а судьи кто?». Вместо «поставленной точки» из стен МИДа потекли публикации с попытками реабилитировать Судзуки и его «подельников», представляя их как жертв «злокозненных происков противников российско-японского добрососедства».

Интересно все же – а сколько же денег осело в результате деятельности японских «русофилов» в карманах российских «японофилов»? Если бы руководство российского МИДа несло должную ответственность за свои провальные контакты с японскими жуликами от дипломатии, то наверняка «дело Судзуки» померкло бы перед махинациями, в которых замешаны наши чиновники. Но – увы! – группировка «друзей Японии» продолжает оставаться на руководящих постах российского МИДа как ни в чем не бывало. И подтверждением этому – новые угрожающие чести России акции, связанные с 60-летием Победы советского народа в Великой Отечественной и 60-летием окончания Второй Мировой.

Этому предшествовала, как известно, победа Путина на президентских выборах 2004 г., встреченная японским политическим истэблишментом почти с восторгом. Дело в том, что в японских политических и журналистских кругах все это время мусолилось прощальное заявление Мори о якобы многозначительном устном обещании Путина «решить территориальный вопрос в пользу Японии в случае своего переизбрания на второй срок». И вот этот долгожданный момент в марте 2004 г. наступил!

Отвлекаясь от японских вожделений, нельзя не подчеркнуть то, что в результате столь решительной победы на выборах Путин получил возможность принятия значительно более самостоятельных политических решений, нежели в предыдущее четырехлетие. Все-таки в 2000 г. он пришел к власти как «наследник Ельцина», а теперь – сам по себе. Следовательно, он теперь мог действовать без оглядки на непредсказуемую и вообще «одноклеточную» ельцинскую дипломатию со всеми ее «смелыми политическими решениями». Но в то же время с момента избрания на второй срок и вся политическая ответственность за будущее как внешней политики, так и России вообще полностью ложилась на самого Путина, и в уродливой тени Ельцина ему уже было не спрятаться.

Премьер Коидзуми уже 15 марта 2004 г. «от всего сердца» поздравил Путина с победой на выборах и в этой же телеграмме выразил нестерпимое пожелание скорейшего возобновления переговоров о заключении мирного договора и, как результат, «усиления ветров в пользу возвращения Японии северных территорий».

Как видно, «ветряная» ассоциация всегда присутствует в японской политике, кто бы ее ни проводил. Как мы помним, ею активно пользовался генерал Умэдзу, лелея замыслы массированного применения против СССР бактериологического оружия с помощью «священного ветра камикадзе». У Коидзуми оружие другое – информационное – а принципы-то те же.

В полном соответствии с Коидзуми действовала и г-жа Кавагути – еще до президентских выборов в России руководство МИДа Японии сообщило общественности о намерении «министрисы» посетить Москву в первом полугодии 2004 года. В поздравительном послании г-жи Кавагути новому министру иностранных дел России С. Лаврову, сменившему И. Иванова, подчеркивалось, что «в японо-российских отношениях главным вопросом остается подписание мирного договора». Так что и оная дама усиленно «пускала ветры», выражаясь языком Ходжи Насреддина.

Определенные надежды на успешное для Японии решение территориального вопроса возлагались японской стороной и на создание осенью 2004 г. японо-российского так называемого «Совета мудрецов», в который были включены авторитетные люди, популярные в широких кругах общественности, но не занимающие в данный момент высших постов в политической иерархии. С японской стороны «партию мудрецов» возглавил не кто иной, как бывший премьер Ёсиро Мори – тот самый, кто запустил в политический обиход версию об устном доверительном обещании Путина пойти на территориальные уступки после переизбрания на второй срок. С российской стороны главным «мудрецом» выступил мэр Москвы Юрий Лужков.

Одни уже эти имена говорят сами за себя – «Совет мудрецов» есть орган мертворожденный.

Несмотря на то, что Мори в своем прощальном заявлении сильно взбаламутил «ведьмино варево», нельзя забывать: сам он ушел в отставку все по той же системе «пипифакса», что и многие его обмишурившиеся предшественники. Так что если он и пользовался определенной популярностью в своих политических кругах, то только скандальной. Что он мог «намудрить» для Коидзуми, влезшем в кресло премьера «на его костях»?

Что же до Лужкова, то его «популярность» в России можно признать еще более скандальной, чем Мори в Японии. Превратив Москву в «черную дыру», сосредоточившую в себе 80 % всего российского криминального капитала и усиленно завоевывая себе репутацию «отца города» через отмыв денег и различные «шоу» и «презентации», Лужков снискал лютую ненависть к себе за пределами Москвы и философское отношение москвичей, сходное с притчей о Медведе, переплывшем реку. Увидев множество пиявок, присосавшихся к незадачливому пловцу, его друг Волк предложил свои услуги – дескать, давай, я их посдираю. Медведь возразил: «Стоит ли? Ведь эти уже насосались, а новые из меня лишнюю кровь вытянут!»

Да только Медведь из притчи имел вполне достаточно оснований не опасаться активности пиявок (может быть, он имел еще и опыт их лечебного применения), а вот криминал-пиявки Лужкова вполне способны полностью обескровить Москву, а с ней – и всю Россию.

К тому же Лужков никогда не подвизался на дипломатическом поприще. А это значит, что на всех заседаниях «Совета мудрецов» при нем непременно будут мидовские (бедный компьютер!) «суфлеры», позиция которых за последние 15 лет более чем хорошо известна.

Посему весьма сомнительно, чтобы этот «Совет» был облечен какими-то реальными полномочиями в решении вопросов, связанных с выходом из глубокого тупика, созданного усилиями дипломатов обеих стран за много лет.

Г-жа Кавагути выполнила-таки свое намерение – посетила Москву в июне 2004 г. и встретилась с С. Лавровым. Главной темой переговоров было, конечно же, обсуждение предстоящего визита Путина в Японию. После встречи г-жа Кавагути дала пресс-конференцию с акцентом на всемерном ускорении этого визита. По тону ее выступления можно было заключить, что с Лавровым все полностью согласовано. Журналисты придали особое значение реплике: «Необходимо заключить мирный договор, решив проблему принадлежности островов, и заложить таким образом основу для стратегического партнерства России и Японии, основанного на подлинном доверии».

Собственно, чему тут было придавать значение? Все те же наглые притязания на то, что Японии не принадлежит, и полная перетасовка условий мирного договора – якобы передача четырех островов теперь уже является необходимым условием заключения такового. Все та же тупая тягомотина, рассчитанная исключительно на «мидовскую мафию».

Впрочем, «звон в лапоть» в исполнении г-жи Кавагути был существенно приглушен самими же японскими комментаторами. Так, газета «Санкэй Симбун» опубликовала редакционную статью «Дурные симптомы», в которой расценивала итоги встречи Кавагути с Лавровым достаточно скептически. Свое мнение газета пояснила тем, что настойчивые «наезды» Кавагути, в которых оная экспансивная дама всемерно пыталась убедить своего собеседника в необходимости «скорейшего решения проблемы принадлежности четырех островов и скорейшего заключения мирного договора», встретили «настойчиво неопределенную позицию Лаврова». Еще большие основания для скепсиса газета увидела в том, что Кавагути не была принята Путиным, хотя все прежние визитеры в ранге министра иностранных дел, как правило, имели встречу с первым лицом.

Японский политический истэблишмент всерьез обеспокоился: похоже, Мори наврал насчет обещаний Путина подарить острова после своего переизбрания. Визит взбалмошной «министрисы» не принес ничего нового, чего так нетерпеливо ждали в Токио после президентских выборов. Поэтому японское политическое руководство приняло решение существенно ужесточить свою позицию на предстоящих переговорах на высшем уровне: мирный договор может быть заключен только после признания суверенитета Японии над четырьмя островами.

Недовольство позицией Москвы, обозначенной на переговорах Кавагути с Лавровым, было выражено газетой «Асахи Симбун» в большой редакционной статье, где утверждалось, что премьер Коидзуми рассчитывает на прорыв в деле заключения мирного договора во время визита Путина в Японию, планируемого на начало 2005 года. Ссылаясь на источники информации в непосредственном окружении Коидзуми, газета выдала комментарий: «Если премьер-министр Коидзуми заключит мирный договор с Россией, то он впишет свое имя в историю, и такое его желание исключительно велико».

Вот так – ни более, ни менее.

Но неужели г-н Коидзуми – первый, кто пытается обращаться с историей как с обитательницей района Иосивари в Токио?

Во-первых, откуда такая убежденность в том, что Путин после победы на выборах начнет принимать любые «самодержавные» решения, игнорируя общественное мнение и мнение парламента?

Сам Путин приложил немалые усилия для того, чтобы сделать парламент полностью «карманным», обеспечив всеми доступными ему способами подавляющее большинство прокремлевской партии «Единая Россия». Главные усилия были направлены на вытеснение из Государственной Думы коммунистов – некогда самой многочисленной фракции. Этот план удался – через всемерное использование «административного ресурса», непомерные финансовые вложения и массированное применение информационного оружия число мест КПРФ сократилось до 57 (практически вдвое против предыдущего состава Думы).

Однако «за фасадом» победных литавр пропутинской фракции просматривались и довольно неожиданные для Кремля сдвиги в парламентском составе, осложнившие проведение «нужных» решений. Так, с треском провалились «Союз правых сил» и «Яблоко», лидеры которых всегда бравировали своими проамериканскими и вообще космополитическими позициями, выдавая их за «истинно демократические». Появление в Думе 29 депутатов фракции «Родина», которую в спешном порядке состряпал сам Кремль для «оттягивания» голосов от КПРФ, хотя и не составило явной оппозиции режиму, но безусловно увеличило в Думе количество депутатов четко выраженного патриотического настроя. Кроме того, любопытными оказались результаты думских выборов в одномандатных округах, где был избран ряд депутатов, ранее шельмовавшихся «пиарщиками» из СПС и «Яблока» как «красно-коричневые» или «коммуно-фашисты». Как видно, все усилия «нейролингвистов» все же не в состоянии полностью превратить народ в скопище одноклеточных.

Применительно к дальневосточным проблемам это означало, что кремлевским и мидовским сторонникам уступок вздорным японским притязаниям придется постоять под холодным душем. Доля прояпонски настроенных личностей в новом составе Думы существенно уменьшилась, а сторонников твердого отпора японским наездам – соответственно увеличилась.

Так, исчезли из Думы Г. Явлинский, много лет высказывавшийся за безотлагательную передачу всех четырех островов; В. Лукин, фарисейски изображавший всех противников уступок японским домогательствам как тупиц и ксенофобов; Б. Немцов и И. Хакамада, неизменно приглашавшие японцев на южные Курилы для широкого «экономического сотрудничества» и установления «совместного хозяйственного и административного контроля» над всеми четырьмя южными островами Курильской гряды. Понятно, что следом за лидерами своих фракций в таком же духе высказывались и многие их «подпевалы» из числа «либералов» и «радикал-демократов».

Теперь всей этой публики в Думе не было.

Зато появились: Д. Рогозин (несмотря на всю непоследовательность своих высказываний на общеполитические темы, в части российско-японских отношений он был всегда однозначен: пора положить конец бесплодным переговорам по «мирному договору» с Японией и завершить спор «на принципах исключения каких бы то ни было территориальных уступок»); С. Бабурин, Н. Павлов, Н. Леонов, другие выдвиженцы блока «Родина», стоящие на последовательно патриотических позициях; остались либо были вновь избраны по одномандатным округам такие стойкие защитники чести России, как В. Алкснис, В. Илюхин, Н. Кондратенко и многие другие патриоты, примыкающие как к КПРФ, так и другим партиям народно-патриотической ориентации.

В целом в парламенте нового состава сторонники твердого отпора японским поползновениям приобрели большую численность и больший вес, чем прежде, и это давало повод Путину в последующих переговорах с Коидзуми изменить невнятную «ЕБНообразную» позицию, на которой он стоял до сих пор.

Так что недальновидность Коидзуми в части усиления «самодержавности» Путина просматривалась вполне отчетливо.

Во-вторых, Коидзуми вместе со всем политическим «истэблишментом», похоже, сильно «пролетел» с убежденностью в прочности устных обещаний Путина, якобы данных Мори в Иркутске в 2001 году. Или Мори откровенно наврал (а что – язык-то без костей, к тому же чего не скажешь на пороге отставки? Почти что как в народном анекдоте: «Вань, а ведь ты же обещал на мне жениться?» – «Ну, Маш, чего только я на тебе не обещал!»), или же Путин туманно – в своей излюбленной манере – выдал ему порцию намеков «на то, чего не ведает никто», как выражался герой Лермонтова. А Мори по простоте душевной принял желаемое за действительное.

В-третьих, ставка на активное запугивание Путина неминуемой и неотвратимой угрозой китайской экспансии в Сибирь и на Дальний Восток, от которой можно спастись только помощью со стороны Японии, настолько откровенно «шита белыми нитками», что даже стыдно обсуждать ее как аргумент в серьезной политике. Впрочем, Китая, как видно, японцам было явно недостаточно, и они решили усилить свои «страшилки» сначала Южной Кореей, а потом и Северной. Как будто мы не можем договориться с Китаем и обеими Кореями без японского посредничества!

Итак, «зондирование» российской позиции правящей верхушкой Японии с помощью статьи в «Асахи симбун» ничего не дало. Представители МИДа России на этот раз предпочли отмолчаться и ограничиться заявлениями, что им ничего не известно о каких-либо переменах в позиции Японии по сравнению с ранее достигнутыми соглашениями.

Правда, пресловутая статья скорее всего имела не только внешний, но и внутренний смысл – Коидзуми явно озаботился значительным падением своего рейтинга летом 2004 г. по сравнению с первым временем после прихода к власти. Тень Мори явно витала над Коидзуми, хотя до «пипифакса» дело еще не дошло. Подыгрыванием крайне правым, оголтело националистическим силам Коидзуми надеялся поднять свой снижающийся рейтинг и укрепить престиж. Подтверждением подобной тактики премьера явилась целая серия публикаций в японской прессе заведомо экстремистского толка.

Так, упомянутая выше газета «Санкэй симбун» в августе 2004 г. разразилась передовой статьей, в которой яростно обрушилась на реплику российского посла в Японии А. Лосюкова, мимоходом сказанную в беседе с представителем партии Комэйто. Суть реплики сводилась к тому, что улучшение двусторонних отношений гораздо разумнее проводить на базе развития экономического сотрудничества, а не территориальных споров. Изображая Лосюкова эдаким исчадием ада, газета одновременно обвинила во всех смертных грехах свое Министерство иностранных дел за якобы преступную нерешительность в противодействии попыткам российской стороны «отложить на полку» обсуждение территориального вопроса во время пребывания Путина в Японии. Для авторов редакционной статьи наступающий 2005 год представлял собой год 60-летия «незаконной оккупации» Советским Союзом «северных территорий», и поэтому они требовали в самой категорической форме: «В преддверии этой годовщины японская дипломатия должна поспешно перейти в контрнаступление и положить в основу своих действий принцип: «мирный договор будет заключен лишь после возвращения четырех островов, и только после этого начнется интенсивное экономическое сотрудничество двух стран». В том же духе выступил и целый ряд других средств массовой информации – как будто им всем одновременно выдали команду: «Голос!».

Но этим дело не ограничилось. Информационная война, как известно, активно ведется и психологическими средствами. Экстремистски настроенные элементы в августе-сентябре 2004 г. принялись носиться с затеей «инспекционного осмотра» премьер-министром якобы принадлежащих Японии «северных территорий». Поначалу этот «инспекционный осмотр» даже замышлялся в виде высадки Коидзуми на одном из оспариваемых японцами островов с последующей поездкой по всем южным Курилам. Этот номер не прошел – на неофициальный запрос японской стороны представители российского МИДа ответили, что подобное мероприятие «осложнило бы дальнейший ход переговоров двух стран». Понимай: Путин в этом случае в Японию не приедет, а дальнейшие поползновения подобного рода будут рассматриваться как нарушения государственной границы России со всеми вытекающими последствиями.

Поняли. Но не угомонились. «Инспекцию» южных Курил все-таки решили устроить, но не по суше, а по морю. Коидзуми явно «переплюнул» Путина, устроившего спектакль на спортивно-развлекательную тему во время визита в Токио.

Ранним утром 2 сентября на сторожевом катере Коидзуми направился к берегам Курильских островов в сопровождении большой группы политических деятелей и, само собой, репортеров. Приблизившись к границе российских территориальных вод, Коидзуми вооружился биноклем и, то и дело поднося его к глазам, принялся позировать перед репортерами, изображая горячий интерес к тому, что он видел на островах. Спектакль этот продолжался около 5 часов – почти в точности столько же, сколько знаменитый бой столетней давности 1 августа 1904 г. владивостокских крейсеров с эскадрой Камимуры. Продвигаясь с юга на север вдоль границы территориальных вод России, «команда» сторожевика силами неугомонных репортеров старалась вовсю, выливая неимоверное количество грязи на нашу страну как «неправедного оккупанта», испаскудившего «исконно японские северные территории». Этот «репортаж», адресованный миллионам японских телезрителей и радиослушателей, представил собой мощную и чрезвычайно масштабную «нейролингвистическую накачку». При этом, конечно, не имело ровно никакого значения, что из-за густого тумана Коидзуми заведомо не мог ничего видеть на островах – то есть вся эта «инспекция» была чистейшим блефом.

Завершил свою «инспекцию» Коидзуми встречей с группой стариков-японцев, проживавших в довоенное и военное время на Курилах. Там он в лучших традициях «оси Берлин-Рим-Токио» заявил, что «заключения мирного договора с Россией не будет без решения проблемы северных территорий» и что свой вояж в сторону Курил он предпринял «для того, чтобы японский народ глубже осознал: северные территории – это не проблема жителей Хоккайдо, это проблема всей страны».

Явная провокация со стороны высшего руководства Японии встретила сдержанную и уклончивую реакцию российского МИДа. Выразив «удивление» тем, что эта «инспекция» была предпринята в преддверии визита в Японию Путина, МИД посетовал, что вся эта история вызывает «болезненную реакцию» в России, но тем не менее снова проехался на давно охромевшей кобыле рассуждений о том, что-де территориальный спор двух стран требует дальнейшего продолжения, и его надо решать не так, как это делает японская сторона, а за столом переговоров.

Да нечего обсуждать ни за какими столами с таким дерьмом!

Тем не менее даже такая уклончиво-примирительная поза российских дипломатов привела Коидзуми в неистовство. Тень Мори продолжала над ним витать!

Рейтинг правительства и самого Коидзуми продолжал неумолимо падать – и вовсе не только из-за «северных территорий», которые все никак не становились японскими, но главным образом из-за экономических трудностей – «процветающая страна Восходящего Солнца» в начале третьего тысячелетия столкнулась с рядом кризисных явлений – да и по причине невыполнения правительством своих предвыборных обещаний по части административных и финансовых реформ. Г-н Коидзуми сполна почувствовал, каково быть во главе правительства при падающем рейтинге и наверняка втайне посочувствовал своему «партайгеноссе» Мори, превратившемуся в своей политической карьере сначала в «насреддиновского ишака» с неестественной резвостью, потом в «хромую утку», а потом, увы, в традиционный для японских политиков «пипифакс».

Два года назад Коидзуми частично поддержал свой рейтинг с помощью «дела Судзуки». Теперь же он принялся лихорадочно перетряхивать весь кабинет министров по все тому же принципу «пипифакса», усиленно отодвигая применение этого принципа к своей персоне. Удалил Коидзуми с министерского поста и г-жу Кавагути – якобы как не проявившую особых талантов в сфере дипломатии. На самом же деле она сделала для Коидзуми все, что могла, и больше из нее выжать просто ничего было нельзя – к ней был применен все тот же «принцип пипифакса».

Новым министром иностранных дел стал Нобутакэ Матимура – на этот раз от услуг прекрасного пола Коидзуми решил отказаться. Похоже, он все-таки пришел к заключению, что «баба за рулем – это, как ни верти, обезьяна с гранатой», а Матимура – это не просто мужчина, а авторитетный деятель правящей ЛДП, видный специалист в области японо-российских отношений. Хотя бы потому, что он многократно избирался в парламент от Хоккайдо и долго подвизался в руководстве инспирируемого властями «движения за возвращение северных территорий».

Сразу же после своего назначения Матимура сосредоточил основное внимание на подготовке к предстоящему в 2005 г. визиту Путина в Японию. При этом он не уставал повторять направо и налево, что его главная задача – осуществление «прорыва» в российско-японских отношениях, т. е. окончательный «дожим» России на предмет уступки Японии южных Курил. Но вот как именно он собирается решать эту главную задачу, Матимура, похоже, держал в секрете – о намерениях Путина он ровным счетом ничего не мог сказать. Вместе с ним полной ясности в выборе заветного пути на южные Курилы не было и у всей политической верхушки Японии. Но самое оригинальное – этой самой ясности относительно позиции Путина на предстоящих переговорах с японцами, похоже, не было и у российских дипломатов. Путин со своими туманными репликами оказался не более предсказуем, чем Ельцин!

Одним из заметных «аккордов» в российско-японском «дуэте» стал форум в г. Канадзава в октябре 2004 г., где вроде бы каждый «дудел в свою дуду» – российская сторона усиленно уводила все разговоры в сторону от территориальных проблем, а японская – наоборот, все темы сводила к немедленному «решению вопроса о северных территориях». При таком «консенсусе», разумеется, никаких принципиально новых решений возникнуть не могло. Однако японцам все же удалось «протащить» определенный успех, основанный на невежестве российской стороны по части истории дипломатии.

Вместо выделения в предстоящем 2005 году таких юбилейных дат, как 100-летие окончания русско-японской войны (у японцев, по-видимому, хватило ума не особенно налегать на эту дату, чтобы не оскорблять патриотических чувств российской стороны) или 60-летие победы над фашизмом и окончания Второй мировой (здесь уже такт явно требовался от российской стороны), японцам удалось втянуть российских партнеров в поддержку юбилейных торжеств, затеянных в честь 150-летия Симодского трактата 1855 г., установившего двусторонние правила торговли и территориальные разграничения. Участники форума получили послание министра иностранных дел С. Лаврова, в котором оный трактат упоминался как «памятное историческое событие», установившее дипломатические и торговые отношения между двумя странами и по этой причине достойное всяческих похвал.

Похоже, Лавров (а за его посланием незримо присутствовало и мнение Путина) счел полезным через расхваливание Симодского трактата увести разговоры от территориальных вопросов и выпятить вопросы экономические. Но такая позиция – свидетельство явного недомыслия.

Во-первых, сами по себе переговорные отношения с японцами Россия имела задолго до этого трактата – еще в 1790 г. на Хоккайдо (!), только начавшем осваиваться японцами, посланник императрицы Екатерины II поручик Лаксман вел переговоры с японцами об установлении добрососедских связей между двумя странами. Переговоры не дали ощутимых результатов – но не по причине российской неуступчивости, а по причине твердолобости японцев, проводивших политику самоизоляции страны от внешнего мира и видевших во всех иностранцах потенциальных врагов. В то время японцам было не до Курил – древние айны (или айну), населявшие не только Курилы, но и Хоккайдо, да и в значительной степени также Хонсю, были главным объектом геноцида со стороны японцев, а Курилы входили в состав Российской империи.

Не вредно вспомнить также, что российские землеосвоители угнездились к этому времени и на Аляске, и на Алеутах. Вся северная часть Великого Океана была тогда под российским влиянием. Достаточно взглянуть на официальный «Атлас Российской империи» издания 1796 г. – последнего года правления императрицы Екатерины.

Но! К сожалению, достаточных вооруженных сил, способных защитить российские тихоокеанские владения от агрессивных поползновений, у нас не было. Поэтому и в конце ХVIII, и в первой половине XIX столетия японцы все чаще самочинно вторгались в эти районы, что приводило к конфликтам, перераставшим порой в вооруженные столкновения. Дальневосточные казаки – они-то и были теми самыми «землеосвоителями», перешагнувшими Тихий океан, – вели себя геройски, но их было слишком мало.

Переговоры, закончившиеся подписанием Симодского трактата, были отчаянной попыткой России в условиях Крымской войны (военные действия в которой разворачивались все более неблагоприятно для нас), отстоять дипломатическими средствами те земли, на которые бесцеремонно лезли японцы (Курилы и Сахалин).

Именно день подписания Симодского трактата (7 февраля) и отмечается в современной Японии как «день северных территорий», превратившийся в день демонстрации несогласия Японии с итогами Второй мировой и ее решимости пересмотреть эти итоги. Сколько в этот день изливается всякой мерзости по отношению к нам (и не только от всякого фашиствующего хулиганья, собирающегося у стен российского посольства, но и от политических деятелей самого разного толка), лучше не комментировать.

И в то же время те же самые японские политиканы не устают изображать Симодский трактат как образец самого что ни на есть полюбовного соглашения двух стран и добровольного признания Россией территориальных притязаний Японии на южные Курилы и Сахалин. И российские дипломаты готовы делать то же самое – что явно следует из лавровского послания. Ну прямо как Сванидзе расписывает заслуги Витте в заключении Портсмутского мира!

Чего же такого уж «полюбовного» было в Симодском трактате?

Для японцев он, безусловно, был чрезвычайно симпатичным – под административный контроль Японии отошли все южные Курилы – те самые четыре острова, которые они жаждут заполучить сейчас в качестве «предварительного условия подписания мирного договора». Принадлежность Сахалина в трактате не была ясно определена, и японцы в дальнейшем продолжали заявлять на него свои претензии. Именно в этом и видят японцы главное достоинство Симодского трактата – он официально закрепил успехи Японии в ее посягательствах на российские земли.

А нам-то с чего торжествовать? Ничего почетного для нас переговоры с японцами в 1854-55 годах не представляли.

В декабре 1854 г. в Симоду в самый разгар Крымской войны прибыл на фрегате «Диана» вице-адмирал Евфимий Васильевич Путятин. Обстановка в тихоокеанских водах была весьма напряженной – английские и французские корабли усиленно бомбардировали Петропавловск-Камчатский, высаживали десанты на Камчатке и Курилах, нападали на русские суда в территориальных водах нейтральной Японии. Фрегат «Диана», проскользнувший в Симоду, постоянно находился под угрозой блокирования и захвата противником – вспомним, какие героические действия пришлось предпринять в сходной ситуации Ивану Изыльметьеву, командиру фрегата «Аврора». Но Изыльметьев не был излишне отягощен ответственной дипломатической миссией, в отличие от Путятина. Японцам это, разумеется, было прекрасно известно, и они полностью воспользовались отчаянным положением «Дианы» для давления на позицию русских на переговорах. Постоянные намеки на то, что как нейтральная страна они в любой момент могут потребовать разоружения корабля и интернирования экипажа, японцы подпускали именно для того, чтобы претензии на Курилы и Сахалин нечем было крыть.

Однако Путятин поначалу достаточно искусно затягивал переговоры, показав себя весьма умелым дипломатом. Большую поддержку в этом ему оказывали героические защитники Петропавловска. Сброшенные в море англо-французские десанты были как раз тем козырем, которым можно было при достаточном искусстве покрыть-таки японские наглые наезды на Курилы и Сахалин. Но – вмешались природные силы. В отличие от событий русско-японской войны, происходившей полвека спустя, бог Нептун в это время был не на нашей стороне. Сильный шторм и цунами, обрушившиеся на Симоду, настолько сильно повредили «Диану», что она затонула у японских берегов, несмотря на прямо-таки героические усилия экипажа спасти корабль (борьба с повреждениями, вызванными цунами, продолжалась почти месяц – с 11 декабря 1854 г. по 6 января 1855 г.). Стихия почти полностью уничтожила город Симоду – из более чем тысячи домов осталось шестнадцать. Точное число погибших осталось неизвестным – японцы имели строгий приказ властей не сноситься с иноземцами.

При всем том стихийное бедствие сблизило «товарищей по несчастью» – русские моряки, несмотря на собственное отчаянное положение, сразу же после успокоения ужасающих волнений отправили на берег доктора и офицера по особым поручениям К.Н. Посьета (впоследствии адмирала, министра путей сообщения, неутомимого исследователя Дальнего Востока, имя которого увековечено в городе в устье пограничной с Кореей и Китаем реки Туманная) для оказания помощи пострадавшим. Японцы не остались в долгу – они старались оказывать нашим посильную помощь в спасении искалеченного корабля, присылали провизию, окружили фрегат целой флотилией джонок, помогая тащить его на мелкое место.

План спасения «Дианы» почти удался, хотя казался безумным – приделав временный руль взамен оторванного цунами и кое-как залатав многочисленные пробоины, максимально облегченный от пушек и всех возможных грузов корабль повели в соседнюю с симодской бухту Хэда, чтобы завалить там его на отмель для починки.

Но Нептун будто издевался над моряками, готовыми на невозможное. После недолгого затишья ветер снова достиг ураганной силы, два дня несчастный фрегат колотило о камни; наконец, исчерпав все мыслимые и немыслимые возможности, люди с неимоверными трудностями, по натянутому канату, под леденящим ветром, сквозь буруны, превращающиеся в ледяные глыбы, перебрались на берег. Японские джонки – около сотни! – разметало в разные стороны, и впору их самих было спасать, укрывая в маленьких бухтах. Всю ночь продолжалась отчаянная борьба уже за спасение людей, а корабль, оставшийся пустым, к утру затонул. Наш великий писатель И.А. Гончаров, описывая гибель «Дианы», сравнивал ее с агонией человека и не мог удержаться от слез.

Экипаж фрегата во главе с Путятиным оказался в полной зависимости от японских властей, без помощи которых миссия Путятина не могла рассчитывать на возвращение на родину. Естественно, что в таком положении все козыри Путятина оказались «вне игры». В результате ему пришлось не только признать южные Курилы (а с ними – и все незамерзающие проливы, позволяющие выходить из Охотского моря в Тихий океан) владением Японии, но и признать Сахалин чем-то вроде совместной российско-японской территории.

И это – «полюбовное соглашение»?

И тем не менее – японские инициативы по поводу совместного празднования 150-летия Симодского трактата нашли поддержку у российского МИДа и Кремля. Отмечать эту дату – практически такая же нелепость, как радоваться 100-летию Цусимы или 100-летию Портсмута.

Ну, Лаврову-то, похоже, назудели в уши всякой всячины все те же «японофильские» суфлеры мидовского толка. А Путин? Явно очаровался сходством своей фамилии с фамилией николаевского вице-адмирала. И всего-то разница – какие-то две буквы. Зато радости у японцев сколько! Можно при этом и не читать, что в трактате написано…

Масла в огонь подлило соглашение с Китаем, подписанное Путиным во время визита в Пекин в октябре 2004 г. По этому соглашению мы уступили Китаю три пограничных острова на реках Амур, Аргунь и Уссури. Общая площадь переданных Китаю земель составила 337 квадратных километров.

Ну чем не Путятин? Да только вице-адмирал-то находился в безвыходном, как известно, положении. А Путин?

Решение было абсолютно не согласовано с администрацией Хабаровского края, что вызвало естественную реакцию депутатов Хабаровской краевой Думы – они обратились в Москву, в Государственную Думу с призывом не ратифицировать это соглашение. Конечно, рассчитывать на положительный результат призыва дальневосточных депутатов в пропутинской Думе не приходится, но их мнение, отличное от административного «одобрямса», прозвучало.

Само собой, октябрьское российско-китайское соглашение тут же получило широкую огласку в Японии. Кто о чем, а вшивый – о бане. Японские комментаторы увидели в этом готовность Москвы решать территориальные проблемы путем уступок не только с Китаем, но и с Японией. Тон выступлений был практически одинаков для всех СМИ – дескать, в правительственных кругах Японии попытки Москвы ограничиться лишь частичными уступками территории южных Курил не найдут поддержки.

Ну не дурдом ли? Как будто частичные уступки – уже дело решенное, и вопрос только о полных уступках. Психологическая война – в разгаре, и объектом ее является не только российское, но и в гораздо большей степени японское общественное сознание.

К величайшему сожалению, не прошло и месяца после подписания пекинских соглашений, как японские «вопли из дурдома» получили определенное подтверждение российского МИДа.

14 ноября 2004 г. министр С. Лавров в телевизионном интервью заявил: «Мы хотим урегулировать отношения с Японией в полной мере. Для этого важно подписать мирный договор, в рамках которого должна быть урегулирована территориальная проблема».

Как будто это выступает не российский министр, а японский! Более того, заезженные формулировки явно свидетельствуют, что Лавров выступал не «от себя», а от «суфлеров» козыревской закваски. Чтобы опытный дипломат – и заявил, что «Россия всегда признавала наличие территориальной проблемы в отношениях с Японией» – надо быть или дураком, или прохиндеем, держащим за дураков тех, к кому он обращается. Тем более, что Лавров сделал упор на Декларацию 1956 года и подчеркнул, что Россия является правопреемником Советского Союза – так почему же он изволил забыть про документы 1960 года и всех последующих лет вплоть до горбачевских?

Почти 30 лет мы не признавали никакой территориальной проблемы! Так за кого же нас изволит держать г-н Лавров? Вся эта болтовня, если не выразиться покрепче, побудила собеседника Лаврова – тележурналиста «от демократии» В. Соловьева – громогласно объявить с экрана о желании Москвы безоговорочно отдать Японии Шикотан и Хабомаи во имя подписания сакраментального «мирного договора».

Японский «дурдом» явно распространился на Россию! Лавровское телеинтервью выглядело настолько позорно, что Кремль в лице самого Путина поспешил «внести коррективы» в это выступление. Уже на следующий день – 15 ноября – Путин на заседании кабинета министров уделил особое внимание лавровскому «ляпсусу». В своей излюбленной «туманной манере» он, с одной стороны, одобрил выступление главы МИДа, с другой – высказал сомнение в готовности Японии к скорейшему завершению территориального спора. Вот что заявил Путин:

«Мы всегда выполняли и будем выполнять взятые на себя обязательства, тем более ратифицированные документы, но, разумеется, в том объеме, в каком наши партнеры готовы выполнять те же самые договоренности. Пока же, как мы знаем, нам не удалось выйти на понимание этих объемов так, как мы это видим и как это видели в 1956 году».

Прямо-таки не просто туман, а мощнейшая дымовая завеса! Да только вот – что за ней скрывается? То ли стремление успокоить соотечественников – дескать, не бойтесь за Курилы, мы ведем тончайшую дипломатическую игру, рассчитанную на то, что жесткая позиция японской стороны не приемлет предлагаемого Лавровым компромисса. То ли стремление ублажить японцев – впервые открыто изъявляется готовность отдать два острова Малой Курильской гряды, т. е. Путин отходит от фигуры умолчания, которой он упорно придерживался в первый период своего пребывания в президентском кресле.

Фактически Путин предложил унизительный для России торг – мы согласны отдать вам два острова, обещанные Хрущевым, только откажитесь от претензий на все южные Курилы. После этого заявления трудно обзывать Мори лгуном на предмет загадочного устного обещания Путина в марте 2001 г. Похоже, что Путин и Лавров рассчитывали на одобрительные отзывы японской прессы в ответ на свои ноябрьские демарши. Дескать, вот с каким подарком Путин собирается ехать в Японию.

Увы! Уже 16 ноября Коидзуми заявил:

«До тех пор, пока ясно не определится принадлежность Японии всех четырех островов, мирный договор заключен не будет… Этот курс правительства останется неизменным».

Казалось бы – вот, наконец – в который уже раз! – российским властям представляется блестящая возможность сказать: «Катись колбаской по малой Спасской вместе со своим «неизменным курсом», вопрос о территориальной принадлежности Курил закрыт».

Нет! Снова многозначительные «умолчания», принятие вида озабоченности другими проблемами (ах, реформы, срочная необходимость ограбить пенсионеров и студентов под вывеской «монетизации льгот», устроить окончательный развал системы образования и здравоохранения, устроить очередной «звон в лапоть» по поводу борьбы с коррупцией и беспределом криминальных структур), – и протаскивание «под сурдинку» все той же идеи непременной передачи Японии Шикотана и Хабомаи, только в одних вариантах за «крупномасштабные инвестиции в инфраструктуру, промышленность и человеческий (?!) капитал Дальнего Востока» (держи карман шире!), а в других – за предварительное подписание Японией мирного договора (явное замыкание в мозгах, потерявших все извилины, кроме заднепроходной).

Несмотря на большой разнобой в высказываниях оппозиции по поводу лавровско-путинских ноябрьских заявлений, определеннее и логичнее всех высказался депутат Госдумы от Сахалинской области, член фракции КПРФ Иван Ждакаев. Расценив заявление Лаврова от 14 ноября как нарушение Конституции и государственное преступление, он потребовал от генпрокуратуры возбудить уголовное дело против всех, кто пытается продавать нашу землю, а позицию МИДа, игнорирующую общественное мнение граждан России, назвал однозначно преступной. В сущности, весь МИД, вот уже 15 лет пытающийся заделаться государственными преступниками, заслуживает отправки в места не столь отдаленные, а вместе с ним – и Кремль.

Опросы общественного мнения по поводу возможной передачи Курил японцам, проводимые различными организациями, упорно показывают, что большинство россиян отрицательно относятся к передаче нескольких Курильских островов. Например, опрос по 84 городам России (28 субъектов Федерации), проведенный Агентством региональных политических исследований, показал, что процент решительно протестующих устойчиво растет по мере продвижения на Дальний Восток. По Дальневосточному федеральному округу таких респондентов было 84 % от опрошенных, тогда как одобрение (все под тем же соусом – «жрать-то надо») высказали не более 4 % опрошенных.

Но что до этого мидовским «японофилам» – они-то как раз торчат среди этих 4 %!

Обращение Сахалинского совета общественных организаций, опубликованное в газете «Южно-Сахалинск сегодня» как раз 15 ноября – одновременно с заявлением Путина – было адресовано именно Путину, поскольку сахалинцы не увидели заметной разницы между Кремлем и МИДом. В этом обращении Путин обвиняется ни много ни мало в государственной измене и нарушении положений Конституции РФ. В случае передачи курильских земель японцам сахалинцы оставляют за собой право призвать население Сахалинской области (включающей Курильские острова) к гражданскому неповиновению и обратиться к Федеральному собранию РФ с требованием отстранения Путина от должности. Заканчивается обращение призывом:

«Мы призываем политические партии, общественные организации, всех, кто неравнодушен к судьбе России, кто согласен с нами, поддержать нас и проявить свою волю».

В том же духе обратились к Путину руководители профсоюза рыбного хозяйства Приморского края, заявившие:

«Ставим перед Вами на предстоящих переговорах с японской стороной требование о неуклонном выполнении Конституции РФ в части сохранения целостности и неприкосновенности территории России, прекращения ревизии итогов Второй мировой войны».

Куда уж яснее?

Те не менее эти и другие обращения непосредственно к Путину не получили – во всяком случае, в официальных акциях – должного внимания.

Путин как ни в чем не бывало устроил дружескую беседу с Коидзуми 21 ноября 2004 г. во время конференции АТЭС в Чили, где шла речь о все том же его визите в Японию в 2005 г. Без всяких оговорок Путин изъявил готовность «позитивно отметить» 150-летие Симодского трактата (видно, ему никак не дает покоя сходство его фамилии с графом Путятиным!). Однако в процессе обсуждения предстоящего визита все в той же форме «дымовой завесы» весьма смутно, но все же проявились признаки того, что полностью игнорировать общественное мнение граждан России Путин не решается.

Коидзуми услышал следующее:

«Российская сторона сможет обсудить конкретные даты визита Президента РФ в Японию тогда, когда на уровне министров иностранных дел будет достигнуто понимание того, чем конкретно этот визит будет наполнен, какую нагрузку он будет нести и какие соглашения могут быть достигнуты».

Блестящий пример «словоблудия»! Так и представляется знаменитое сражение Второй мировой между немецким линкором «Шарнхорст» и английскими кораблями, в котором весь бой шел в темноте (стояла полярная ночь), и немцы к тому же вывесили плотнейшую дымовую завесу, сквозь которую английские радары с величайшим трудом различали нечто непонятное. Когда завеса наконец рассеялась, то оказалось, что «Шарнхорста» на поверхности моря уже нет.

В России чилийская беседа Путина с Коидзуми не получила широкого освещения в прессе, в противоположность Японии. Практически все отклики японских комментаторов были выдержаны в тревожно-пессимистическом тоне. Очень уж не понравилась японцам уклончивая позиция Путина в определении точной даты его приезда в Японию, а вдобавок и явное стремление ограничить переговоры только предложениями 1956 года о передаче двух островов – Шикотана и Хабомаи. Японцы узрели в этом вовсе не «жест доброй воли» по отношению к себе, а «проявление жесткой позиции, неприемлемой для Токио». Кроме того, японцев «достало» то, что Путин полностью проигнорировал Токийскую декларацию 1993 года, которую японцы изо всех сил подсовывали вместо декларации 1956 года.

Вернувшись в Москву, Путин завершил 2004 год еще более плотной «дымовой завесой» на пресс-конференции 23 декабря в Кремле. На вопрос касательно «компромисса» в территориальном споре и о дате поездки в Японию (причем японский журналист даже не интересовался более-менее точными сроками, а спросил – до или после 9 мая Путин собирается ехать), Путин выдал заявление, заслуживающее цитирования полностью:

«Прежде всего хочу сказать, что отношения с Японией у нас развиваются на мой взгляд, очень неплохо. У нас и товарооборот растет. У нас на политическом уровне регулярные контакты. И нас очень огорчает, что до сих пор не решен вопрос о мирном договоре, потому что и в японских национальных интересах, и в российских национальных интересах все проблемы, которые мешают развитию наших отношений, следует «зачистить», и как можно быстрее.

Повторяю: уверен, что Япония заинтересована не меньше, чем Российская Федерация, имея в виду заинтересованность и России, и Японии прежде всего в развитии экономических связей. Что касается заявления нашего министра, то, насколько я видел, он не предлагал никаких островов (Аплодисменты).

А чему вы аплодируете? Он упомянул о Декларации 1956 года. А мы с господином Мори еще внимательно изучали эту Декларацию, и я хорошо помню, что там написано. Я стараюсь читать документы, с которыми мне приходится работать. Декларация 1956 года была, кстати, ратифицирована в Советском Союзе, была ратифицирована и в Японии. Поэтому, когда вы мне сегодня говорите: мы два острова не хотим, мы хотим четыре – для меня это несколько странно. Зачем было ратифицировать тогда? Российская Федерация является правопреемницей Советского Союза, и мы, разумеется, будем стараться выполнять все международные правовые обязательства, которые были взяты на себя Советским Союзом, как бы нам ни было тяжело.

Советский Союз получил четыре острова или, как у нас говорят, вернул четыре острова потому, что всегда считал их своими после Второй мировой войны.

Советский Союз подписал Декларацию 1956 года и ратифицировал ее. Там есть статья девятая, где написано, что обязательным условием возможной передачи двух островов является подписание мирного договора, что однозначно читается как урегулирование всех дальнейших территориальных споров. Если Япония ратифицировала эту Декларацию, почему сейчас японская сторона поднимает снова вопрос о четырех островах? Это во-первых.

Во-вторых я как человек с базовым юридическим образованием обращаю ваше внимание на формулировки. Там сказано о том, что Советский Союз готов передать два острова. Не сказано, на каких условиях передать, когда передать и чей суверенитет распространится на эти территории. Это все предметы для нашего тщательного изучения и совместной работы с нашими коллегами и, я бы сказал, друзьями японскими. Потому что, только имея вот такой уровень отношений, имея дружеский характер наших отношений, можно решать такие сложные проблемы, которые нам достались в наследство от прежних времен».

Суперзавеса! Куда там «Шарнхорст»! В таком дыму вполне можно спрятать целый флот. Да только вот как бы этот весь флот не отправился ненароком на дно.

Букет противоречивых и уклончивых высказываний Путина вызвал целую кучу догадок как в российской, так и в японской прессе.

Высказывания российской стороны характеризовались полярностью мнений. Патриотически настроенная оппозиция воскликнула: «Ничего японцы не получат!» (эх, ребята, вашими бы устами да мед пить!). «Радикал-демократы», естественно, завели свою любимую песенку насчет того, что Путин набивает цену, а продавать Курилы надо выгодно (эти и родную маму продадут, ежели покажется достаточно выгодно). Представители властных структур по обыкновению лезли в путинскую «дымовую завесу».

Японская сторона крайне обеспокоилась.

Конечно, Коидзуми и К^о постарались сделать вид, что все идет как надо (премьер изобразил удивление: ему-де непонятно, почему Россия не возвращает четыре острова, министр Матимура не вознамерился вдаваться в детали, чтобы не осложнять ситуацию, генсек кабинета министров Хосода решительно заявил о своем несогласии с Путиным – правда, учитывая «плотность» путинской завесы, в чем именно он не согласен с Путиным, понять было совершенно невозможно).

Что же до политических комментаторов, то их отзывы отдавали пессимизмом – нарочитую бодрость правящих деятелей они истолковали как «настороженность в отношении поведения России» и «тревожные размышления по поводу того, как на это реагировать». Более того, в японской дипломатии явно «проклюнулись» разногласия по поводу дальнейшего подхода к переговорам с Москвой. Надежды на то, что из Путина удастся, наконец, «вытрясти» четыре острова, явно оказались необоснованными. Но и касательно двух островов никакой определенности не видать. Вот завеса, так завеса!

Именно через такую «сверхплотную» завесу обе стороны «просочились» в 2005 год – год знаменательных юбилейных дат.

Вскоре после новогодних празднеств Матимура поспешил в Москву – зондировать обстановку.

Ничего нового на встрече с Лавровым он не произнес – все то же стремление убедить собеседника в непригодности декларации 1956 года и усиленное пропихивание в качестве базового документа ельцинской декларации 1993 года. То есть японцы демонстративно проигнорировали явное нежелание российской стороны поступаться четырьмя островами. Типичная «разведка боем» – в расчете на то, что Лавров попятится назад и примет в качестве предварительного условия заключения мирного договора «четкое заявление о принадлежности всех четырех островов Японии».

Однако Лавров, похоже, крепко «получил по ушам» за свое неуклюжее ноябрьское заявление, и теперь японские «наезды» его не смутили. Достаточно умело пользуясь все той же «дымовой завесой», он в тон японцам проигнорировал их стремление совать ему под нос Токийскую декларацию 1993 года и решительно выложил именно Совместную декларацию 1956 года. То есть возвращение Хабомаи и Шикотана возможно только после подписания мирного договора и должно рассматриваться как окончательное решение территориального вопроса. В этом отношении позиция российской стороны будет предельно ясна. Если же японская сторона не желает видеть окончательное решение вопроса в возврате ей двух островов, то наш ответ будет нулевым.

Лавров специально уточнил смысл «нулевого ответа»: «В случае, если Япония не отнесется к возврату двух островов как к окончательному решению вопроса, то никаких возвратов территорий вообще не состоится».

Все бы хорошо в этом заявлении – только вот слова о «возврате» свидетельствуют о том, что Лавров не может или не хочет вылезать из «ведьминого котла». Но даже такое заявление, похожее на – нет, не удар в челюсть сжатым кулаком по всем боксерским правилам, а шлепок по морде раскрытой пятерней с растопыренными пальцами, – дало заметный эффект: Матимура резко сбавил тон. На итоговой пресс-конференции после завершения переговоров он соизволил признать, что «территориальный вопрос не может быть решен на одном саммите и потребует нескольких двусторонних встреч в верхах». Правда, после этого он все же «пустил любимые ветры» подобно своим предшественницам г-жам Танаки и Кавагути, заявив, что еще до заключения мирного договора необходимо «четко заявить о принадлежности всех четырех островов Японии», а само «заключение мирного договора необходимо», причем не в будущих поколениях, а для ныне живущих.

Г-н Матимура явно ощущал над собой «шелест пипифакса»!

Но по возвращении в Японию обнаружилось, что «пипифакс» для Матимуры пока что откладывается, потому как сам Коидзуми изволил также «уменьшить крутизну поворотов». «Это не та проблема, которую можно быстро решить» – заявил премьер на пресс-конференции у себя в токийской резиденции.

Спеси Коидзуми существенно поубавило и то, что Матимура по сути потерпел фиаско в определении сроков прибытия Путина в Японию. Лавров заявил ему: «Прежде чем определять эти сроки, нужно понять, каким будет наполнение повестки дня саммита».

По всей видимости, Лавров получил из Кремля указание «понять, чем наполнить саммит» в ходе своей предстоящей поездки в Японию, первоначально намечавшейся на март, а затем перенесенной на конец мая. То есть до празднования Дня Победы – 60-летия Великой Победы над фащизмом – никаких визитов даже на уровне МИДа, не говоря уже про уровень Кремля, не будет.

Что же произошло после визита Матимуры и заявлений Коидзуми на своей пресс-конференции такого, что ни Лавров, ни Путин не изобразили спешки в части поездки в «страну Восходящего Солнца»?

Во-первых, Матимура выступил на парламентской сессии у себя в Токио, где попытался в отчитаться о поездке в Москву. После пресс-конференций Матимуры в Москве и Коидзуми в Токио в Кремле исподволь надеялись, что в предстоящем визите Путина в Японию удастся увести разговор от хотя бы четырех островов к двум – и в этом случае затянувшаяся тягомотина вокруг Курил наконец закончится.

Почему эта надежда была связана именно с выступлением Матимуры в парламенте? А все дело в том, что японский парламент обладает несравненно большими властными полномочиями, чем, к примеру, российский. В той самой конституции, которую Япония приняла под давлением стран-победительниц (фактически США) в первые послевоенные годы, записано: «Парламент является высшим органом государственной власти и единственным законодательным органом государства». То есть без одобрения парламента никакое решение не может быть исполнено, кто бы его ни принимал – министры, премьер, даже микадо.

Заезженные фразы об «энергичном ведении переговоров с Россией» в части территориальных проблем, произнесенные Матимурой, нисколько не обрадовали парламентариев. Ему быстренько задали ряд вопросов, высветивших противоречия между его «бодрячеством» и признаниями безрезультатности переговоров с Лавровым. В результате парламентарии оценили его работу как неудовлетворительную и потребовали занятия еще более жесткой позиции, чем та, с которой он отправлялся в Москву, а именно: включить в обсуждаемые на будущих переговорах вопросы не только южные Курилы, а «и другие северные территории».

Поэтому донесения российских дипломатов из Токио были полны пессимизма – дескать, намечавшийся «просвет» в территориальной тяжбе превратился в вовсе уж непроглядную темноту.

В самом этом тоне донесений так и отдает омерзительной вонью ельцинско-козыревских «ведьминых мешалок».

Какой такой «просвет» изволили узреть мидовские деятели в заявлениях Матимуры и Коидзуми на своих пресс-конференциях? Либо это самообман (и тогда нашу внешнюю политику продолжают направлять дураки), либо обман (и тогда там сидят сплошные мерзавцы, упорно рассчитывающие на выгодную продажу российских территорий, что есть государственное преступление. Депутат Иван Ждакаев в этом случае абсолютно прав. Но – у нашего парламента совсем не такие властные полномочия, как у японского – наследие позора «катастройки»).

Во-вторых, 2 февраля в Токио состоялось второе заседание «Совета мудрецов», возглавляемого с российской стороны, как мы помним, московским мэром Лужковым, а с японской – экс-премьером Мори. Как и следовало ожидать, означенные «мудрецы» ничего стоящего не намудрили, кроме дублирования работы профессиональных дипломатов, только на куда более убогом уровне. Позиция российской стороны цеплялась за 1956 год, а японской – за 1993. То же, что и на встрече Лаврова с Матимурой. Вершиной «мудрости» явилось итоговое выступление Лужкова: «Если нынешнее поколение руководителей Японии и России не может решить эту проблему, то пусть она останется для будущих руководителей наших стран».

Блеск! Куда там – глубокомыслие французских Людовиков с их сакраментальным «после меня хоть потоп»!

Правда, «польза» для позиции Кремля и МИДа все же из этой встречи могла быть извлечена – дескать, курс на уступку японцам двух островов был принят не «келейно», а с согласия наиболее авторитетных и именитых людей.

Да вот только «авторитетность» российских «мудрецов» слишком уж сильно отдает той самой «мимикрией» слов и понятий, которая стала основой атомизации общественного сознания – как «хавающему пиплу», так и «образованщине» усиленно вгоняется в самую «глыбь» сугубо криминальный смысл слова «авторитет», молчаливо предполагая его толкование на языке блатного мира. А на место, которое это слово занимало раньше, упорно всовывается насквозь фальшивое французистое «престиж».

Так что радости от поддержки кремлевско-мидовской позиции «авторитетами» во главе с Лужковым, ей-богу, немного – здесь наши главные «пиарщики» пали жертвой своих собственных усилий в информационной войне.

В-третьих, 7 февраля общественная организация «За неотделимость российских восточных территорий» провела акцию протеста у генконсульства Японии в Южно-Сахалинске. Митинг был созван по поводу «дня северных территорий», который отмечался в этот день в Японии с особой помпой – как 150-летие пресловутого Симодского трактата.

Все-таки, «торжества» в России совместно с японской вакханалией состоялись, правда, несколько, не в таком ключе, в каком о них толковали на встречах с японской стороной Путин и Лавров.

Участники митинга выразили решительный протест против притязаний Японии на острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и Малую Курильскую гряду, и потребовали от Министерства иностранных дел адекватных действий в отношении Японии.

В митинге впервые приняли совместное участие представители КПРФ, ЛДПР, партий «Единая Россия», «Народная воля», региональных отделений «Молодежного единства», «Родины» и других объединений. В резолюции, принятой участниками митинга, сказано:

«Мы, участники митинга, решительно заявляем, что не принимаем никаких новых нереальных японских условий. Мы предлагаем правящим кругам Японии одуматься, перестать ворошить тяжелое (прежде всего – для самой Японии) прошлое, начать предпринимать реальные шаги по установлению с Россией добрососедских отношений, свободных от каких бы то ни было предварительных условий – и тем самым способствовать разрядке создаваемой Японией международной напряженности».

Эта резолюция прямо отвечает выступлению Коидзуми на «Дне северных территорий», где он снова заявил, что Япония не станет подписывать мирный договор с Россией, пока не будет разрешен спор о территориальной принадлежности четырех островов Курильской гряды.

В-четвертых, 22 февраля нижняя палата японского парламента приняла свою резолюцию, официально закрепляющую неодобрение результатов отчета Матимуры о поездке в Москву. Вместе с трафаретными призывами «к возвращению» южных Курил в нее был добавлен призыв к возвращению «и других северных территорий» без конкретизации, что понимается под «другими северными территориями».

Такое демонстративное хамство в ответ на склизкую и туманную позицию Кремля и МИДа выглядит, в общем, закономерно.

Никакая «дружба» в буржуйском гадючнике, по большому счету, невозможна. И тем более нельзя ее купить ценой раздачи российских земель.

Кстати, эта подлая резолюция была, по всей видимости, не случайно принята в канун Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота – дня, который не может не напоминать наследникам микадо-самурайских устремлений об итогах Второй мировой. Пусть этот день переименован теперешним режимом – для всех, кому дорога честь Отечества, он сохраняет свой настоящий смысл.

В-пятых, Коидзуми – видимо, под влиянием парламентских и прочих инсинуаций – изображал усиленные кривляния по поводу либо участия, либо неучастия в торжествах по случаю 60-летия Великой Победы в Москве. Как известно, приглашение на таковые получили руководители всех стран – участниц Второй Мировой, хотя бы самое непродолжительное время участвовавших в войне против Германии и ее союзников. Япония же, будучи союзником Германии и активным участником Второй мировой с противоположной стороны, вроде бы не имела резона участвовать в торжествах 9 Мая. Приглашение, полученное Коидзуми от Путина, вполне можно было бы истолковать как жест доброй воли и стремление к установлению добрососедских отношений, независимо от событий Второй мировой. Но можно было бы истолковать и иначе – как демонстрацию незыблемости итогов войны и предложение забыть о территориальных претензиях.

Так что и в этом политическом шаге Путин умудрился снова выпустить «дымовую завесу», заставившую Коидзуми блуждать впотьмах. Но ведь и нам разгуливать впотьмах – никакого удовольствия не приносит!

В-шестых, 10–11 апреля по Китаю прокатились массовые антияпонские манифестации, участники которых били стекла в японском посольстве в Пекине и в консульствах в других городах, а также в универмагах, торгующих японскими товарами. Побили и нескольких попавшихся под руку японских студентов.

Поводом для манифестаций послужило одобрение японским министерством просвещения очередной редакции скандального учебника «Новая история». Вдохновившись идеей трактовать прошлое страны «без мазохизма», его авторы попытались максимально смягчить оценку военных преступлений японских милитаристов. В частности, зверства японцев образца 1937 года, когда погибли 300 тысяч китайцев, они именуют «инцидентом, во время которого погибло много людей».

Китайцы, как видно, не забыли 1937 год! Да и 1900-й – тоже.

«Японцам следует сделать гораздо больше для установления взаимного доверия и добрых отношений между двумя государствами», – сказал по поводу случившегося представитель китайского МИДа.

Разумеется, выступления 10–11 апреля имеют куда более глубокий смысл, чем недовольство учебниками истории. Китай постепенно возвращает себе все утерянные им сто лет назад земли – и делает это достаточно целеустремленно и методично. Не педалируя своего статуса великой державы, Китай вовсе не приветствует японских амбиций в ООН, где наследники самураев с одобрения США лезут в постоянные члены Совбеза. Совершенно не устраивает Китай и решение Японии участвовать вместе с США в защите Тайваня от возможных силовых акций континентального Китая по возврату острова под законную принадлежность. Пекин рассматривает «тайваньскую проблему» как сугубо внутреннюю: для него это вопрос национального суверенитета, и «гарантии безопасности», предоставленные Тайваню со стороны японцев вслед за американцами, рассматриваются как прямая угроза суверенитету КНР.

Надо признать, что Коидзуми отреагировал на китайские выступления с похвальной оперативностью. Уже 23 апреля премьер встретился с китайским лидером Ху Цзинь-тао в рамках азиатско-африканского саммита в столице Индонезии.

После встречи Коидзуми сказал журналистам, что остался очень доволен результатами переговоров. В свою очередь Ху Цзинь-тао высказал пожелание, чтобы две ведущие страны региона решали все вопросы посредством диалога.

По всей видимости, предметом обсуждения явились тайваньский вопрос и итоги Второй мировой (хотя первый вопрос является частью второго). Ху Цзинь-тао также отметил, что Японии нужно следовать обещанию не поддерживать независимость Тайваня – следовательно, такое обещание со стороны Коидзуми было дано. Кроме того, Коидзуми перед журналистами воздел глаза к небу и произнес: «В прошлом японское колониальное правление и агрессия привели к огромному ущербу и страданиям народов многих стран, особенно азиатских наций. Япония смотрит в лицо этим историческим фактам со смирением».

Насколько сделанные заявления соответствуют действительности, можно всячески предполагать. Но безусловно то, что позиция Китая оказывает на Японию большее влияние, чем любой другой страны – даже США, поскольку обещание Коидзуми невмешательства в тайваньские дела прямо противоречит данному ранее под давлением американцев.

По всей видимости, заявление Коидзуми на встрече в Джакарте весьма насторожило «дядюшку Сэма», и из Вашингтона последовал окрик в адрес Токио, поскольку японцы вскоре фактически сорвали программу официального визита в Японию вице-премьера КНР У И.

В понедельник, 23 мая, должна была состояться встреча У И с Коидзуми. Однако в выходные дни японский премьер демонстративно посетил токийский храм Ясукуни, в котором захоронены японские военные преступники, казненные по приговору Токийского трибунала 1948 г.

Китайская сторона немедленно отреагировала на эту провокацию: председатель Ху Цзинь-тао уже в воскресенье заявил о возможности ухудшения отношений с Японией, если ее руководство не прекратит посещения храма Ясукуни. Это заявление послужило сигналом для У И к немедленному прекращению визита и отбытию в полдень 23 мая на родину, не встречаясь с Коидзуми. Японский «харизматик» получил отчетливый плевок в физиономию!

Чтобы японцы не заблуждались относительно причин срыва переговоров, представитель китайского МИДа Ган Цю-ань во вторник сделал еще одно заявление, в котором прямо говорилось: «К нашему глубочайшему сожалению, во время пребывания в Японии вице-премьера У И японские руководители неоднократно высказывались о посещениях пресловутого храма Ясукуни, что идет вразрез со стремлениями улучшить китайско-японские отношения». Вдобавок он выразил «крайнее недовольство» правительства КНР таким отношением.

Заметим: китайское руководство встретилось вовсе не со стремлением пересмотреть итоги Второй мировой, а всего лишь с ритуальной церемонией! Но и этого было достаточно, чтобы указать наглой «гейше» ее надлежащее место.

На следующий день генсеку правящей Либерал-демократической партии Хироюки Хосода пришлось на пресс-конференции давать вертлявые объяснения: «Наша цель – устранить все существующие между Японией и Китаем проблемы и развивать наши отношения, а не комментировать без конца чьи-то слова, чтобы эти комментарии в свою очередь кто-то комментировал».

Но за словесной трескотней не скрыть того факта, что с великой державой – Китайской Народной Республикой – нельзя обращаться так, как если бы это была дряхлая империя Цин или чанкайшистский Гоминьдан. Какой хороший пример для нас!

России нельзя забывать, что Китай – главный покупатель нашего оружия. На приобретение современных самолетов и кораблей он тратит ежегодно больше миллиарда долларов. Не будем забывать также и о судьбе недостроенного тяжелого авианесущего крейсера «Варяг», проданного китайцам на металлолом – можно ли представить больший уровень издевательства над нашей героической и драматической военно-морской историей? – но не пущенного китайцами на слом, а поставленного в качестве блокшива. А кто сказал, что китайцы заведомо не захотят достроить его и ввести в состав своего ВМФ? Это вам не российские «радикал-деРЬмократы», готовые продавать что угодно…

Еще недавно, когда казалось, что модернизация армии не является важнейшим приоритетом Китая, в Вашингтоне и Токио на российско-китайское военное сотрудничество смотрели сквозь пальцы. Если же Китай действительно станет позиционировать себя как великую державу, ситуация может существенно измениться.

Так что полуторамиллиардный гигант расправляет плечи, и если Россия упустит шанс наладить с ним союзнические отношения (в чем, безусловно, есть взаимная стратегическая заинтересованность), то это может обернуться самыми дикими последствиями.

Итак, события весны 2005 года вполне убедили Кремль и МИД не спешить с визитами в Японию. Это, между прочим, немедленно проявилось в поведении японского «харизматика» – Коидзуми приехал-таки на празднование Дня Великой Победы 9 Мая. Конечно, он тащил с собой как свои резоны, так и американские «накачки» – все «почетные гости» на празднике, как с Востока, так и с Запада стремились «подвести черту» под Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями, определившими послевоенное устройство мира. В наиболее концентрированной форме это выразил, разумеется, Джордж Буш, прямо на параде 9 Мая заявивший, что Соединенные Штаты отвергают Ялтинские соглашения.

Такое откровенное хамство заставило возмутиться даже западных политических комментаторов – так, 19 мая в газете «Джапан таймс» появилась статья бывшего австралийского дипломата, а ныне вице-президента Международного университета Акита Japan Times Грегори Кларка с любопытным названием «Советские уступки в Ялте».

Ничего «сенсационного» Кларк в ней не сообщил – он просто пристыдил своих коллег с Запада и Востока – не случайно же он руководит международным университетом, ведающим делами Японии – делающих вид, что Ялтинские соглашения содержали уступки Сталину, но на самом деле они были как раз переполнены уступками со стороны Сталина.

В самом деле, реалии февраля 1945 года означали контроль Советского Союза не только над Восточной Европой, но и фактически над Грецией, Турцией, Ираном, Финляндией, Австрией.

Вступление Советского Союза в войну против Японии также имело место не по собственной инициативе, а по настоятельным просьбам союзников – это было одним из ключевых вопросов Ялтинской конференции.

Кларк прямо-таки издевательски пишет: «Англоцентристское зрение стопроцентно, когда речь идет о его собственных уступках, но оно резко падает, когда речь заходит об уступках противоположной стороны. У наших японских друзей та же проблема, и не случайно».

В самом деле, после подведения итогов по справедливости – т. е. по факту военных действий – под влияние СССР должны были подпасть как Сахалин и Курилы, так и Маньчжурия, весь Корейский полуостров (а не только его северная часть до 38-й параллели), а также остров Хоккайдо.

Заметим, что это подчеркивает вовсе не российский, а сугубо западный политический обозреватель!

Так что вполне резонно было бы – ежели уж поднимать разговоры об отмене Ялтинских соглашений – поставить вопрос об административном контроле России как правопреемника СССР над всеми указанными территориями. То есть не то что мусолить вопрос о «северных территориях» Японии, а передать под российскую юрисдикцию Маньчжурию, всю Корею и Хоккайдо!

Грегори Кларк прямо называет уступки СССР в Ялте «последним оскорблением» СССР со стороны союзников, перечисляя предыдущие – ликования в Лондоне и Вашингтоне по поводу нападения Германии на СССР; многократные нарушения обещаний об открытии второго фронта в Европе, замешенные на стремлении ослабить СССР ужасающими потерями в борьбе с фашистской Германией один на один; наконец, само открытие второго фронта в 1944 г. – с целью не ускорения разгрома Германии, а перекрытия пути Советской Армии в Европу.

Между прочим, по справедливости следовало бы пригласить г-на Грегори Кларка на работу в российский МИД – вот тогда можно было бы надеяться, что варево из «ведьминого котла» будет, наконец, выплеснуто к соответствующей матери!

То, что Курилы до сих пор все еще остаются российскими, никоим образом не является заслугой российских руководителей внешней политики, превративших незаконно навязанную нам тягомотину вокруг «северных территорий» в постоянную тему переговоров с японцами по любому поводу.

В первую очередь за это надо благодарить безнадежно тупых и жадных «наследников Мэйдзи», отказавшихся принять от Кремля подарок в виде Шикотана и Хабомаи (кстати, почему эта группа островов малой Курильской гряды упорно именуется в официальной прессе России именно как «Хабомаи», т. е. по-японски, хотя у нее есть вполне нормальное русское название: острова «Плоские»?) в расчете на неизмеримо большие территориальные приобретения. Дай бог, чтобы эта тупость и жадность продолжала задавать «главное направление» японской внешней политики по крайней мере до 2008 года.

В книге известного российского политолога Игоря Латышева «Путин и Япония: будут ли уступки?», проникнутой тревогой о судьбе российского Дальнего Востока, по этому поводу прямо сказано:

«Авось тогда в России движение в защиту Курил станет более действенным, чем сейчас, а на смену нынешним неуверенным в себе руководителям внешней политики придут люди более твердые в отстаивании территориальной целостности своей страны».

Продолжая вариться в «ведьмином котле», ничего не остается, как полагаться «на авось». Но, возвращаясь на сто лет назад, мы слишком хорошо видим, что значит это самое «авось».

Положение на Дальнем Востоке сегодня – это капсюль детонатора, над которым постоянно занесен молоток провокаторов. Если большинство россиян сегодня не осознает важности ситуации и не примкнет к движению в защиту Курил, то в ближайшее время мы столкнемся с распадом всей страны и фактическим исчезновением России с карты мира. Сегодняшние проамерикански и прояпонски настроенные политиканы усиленно объединяются и создают новые группировки с целью завоевания президентского кресла на выборах 2008 года. Для них Путин – это не та фигура, которая обеспечит им желаемое «врастание в мировое сообщество», разумеется, за счет российских природных богатств и российских государственных интересов.

Даже Путин – с его бесконечными «дымовыми завесами», «паузами» и «передышками» с целью затягивания переговоров!

Страусы, прячущие голову в песок, являются, как известно, легкой добычей как для хищников, так и для браконьеров, хотя ударом ноги они вполне способны вышибить дух и из тех, и из других.

Национальные интересы России настоятельно требуют твердости и ясности в части отпора любым территориальным притязаниям и решительного прекращения позорного «обсуждения вопроса о принадлежности» Курильских островов. Это требование лучше всего было выражено в выступлении трех бывших руководителей военно-морских сил страны – адмиралов В.Н. Поникаровского, Л.Д. Чернавина и В.М. Храмцова, опубликованном в газете «Советская Россия» 17 февраля 2005 г. Ветераны-моряки адресовали свое обращение высшим руководителям – Путину, Фрадкову, председателям обеих палат Федерального собрания. Голос совести народа, звучащий в этом обращении, воскрешает российских героев-моряков всех времен, не жалевших ничего – и самой жизни – ради интересов России.

Адмиралы поставили высшее руководство страны в известность о том, что они «присоединяют свой голос к голосу миллионов русских людей с выражением протеста против проявления действий во внешней политике руководителей государства, направленных на урезание территорий нашей Родины».

Далее без излишних витиеватостей говорится:

«Заявление руководителей МИДа РФ о готовности рассмотреть вопрос о передаче Японии группы островов Малой Курильской гряды, в частности, островов Плоские (в японском названии Хабомаи) и Шикотан, считаем провокационным, ведущим к пересмотру итогов Второй мировой войны, разрушению международно-правовой основы Крымской конференции (Ялта, 4-11.02. 1945 г.) и Берлинской конференции (Потсдам, 17.07.1945 г.) союзников по антигитлеровской коалиции, а также к грубейшему нарушению Сан-Францисского мирного договора 1951 года».

Адмиралы дали вполне адекватную оценку возне с Декларацией 1956 года:

«Считаем, что ссылка правительственных чиновников на необходимость выполнения обещания Н.С. Хрущева (1956 г.) является необоснованной и абсурдной, так как заявление тогдашнего главы государства об отказе на суверенитет над частью Курильских островов было им сделано в прямом противоречии с Указом Президиума Верховного совета СССР от 2 февраля 1946 г., которым объявлялось, что с 20 сентября 1945 г. вся земля южной части острова Сахалин и Курильских островов «являются государственной собственностью, т. е. всенародным достоянием». Решение Н.С. Хрущева было необдуманным, авантюрным, волюнтаристским и, по существу, преступным актом. К тому же оно утратило свою силу в 1958 году, так как Япония не выполнила своих обязательств по выводу со своей территории американских военных баз».

Комментарии к этим словам, право же, излишни.

Завершается обращение предупреждением, буквально распинающим всю политику теперешнего российского руководства:

«Передача Курильских островов – это… непоправимая ошибка в большой стратегии, по существу – предательство интересов государства.

Напоминаем, что большая стратегия – это искусство использования политических, экономических и других сил для достижения конечных общегосударственных целей. «Оправдано» такое действие может быть только в одном случае: если конечной общегосударственной целью является окончательный развал и уничтожение России как суверенного государства…

В связи с вышеизложенным обращаемся к вам, стоящим у государственного «штурвала», с предостережением не делать громаднейшей стратегической ошибки. Попытайтесь осознать и подумать не только о настоящем, в котором, возможно, некоторым из вас не дают «спокойно спать» лавры будущего Нобелевского лауреата за укрепление мира (как это случилось, например, с последним руководителем Советского Союза), но, и, проявив по-настоящему стратегическое мышление, заглянуть в будущее.

Передача Японии первых двух островов Курильского архипелага неизбежно может привести и, безусловно, приведет к последствиям, трагическую сущность которых для Родины нетрудно предсказать».

Нет, не смолкли залпы порт-артурских орудий, несмотря на прошедшие сто лет. Всегда будет жалок и ничтожен забывший завет адмирала Макарова:

Замысел этой книги возник вообще-то экспромтом – роль «спускового механизма» сыграли «Исторические хроники» и прочая «нейролингвистика», призванная атомизировать общественное сознание и угнездить в нем запрограммированные мифы или «макакавки» – если использовать презрительное определение этих мифов, данное Ю.И. Мухиным.

Вспыхнувший в общественном сознании как стихийное противодействие подлой «нейролингвистике» интерес к отечественной истории вообще и к русско-японской войне в частности вызвал целую лавину публикаций самого различного характера. В этих публикациях – львиная доля всё той же «нейролингвистики», иначе и быть не может: информационная война продолжается.

Выпуская книгу на суд читателей, автор всегда попадает под огонь критики, порой резкой и прямо-таки разгромной – ведь точка-то уже поставлена, и добавить что-то можно только за пределами уже написанного. А между тем и в написанном очень многое не попало на страницы – из одного орудия целый флот противника не расстрелять.

В процессе работы над книгой автору уже пришлось услышать решительные заявления о том, что нельзя писать «альтернативную историю» – освещая события, связанные с русско-японской войной, необходимо исходить из реалий того времени, а не из предположений типа: «а что было бы, если…». Особенно «в штыки» была принята восьмая глава, где автор полностью поддержал аналитиков, утверждающих, что война всё же могла быть выиграна наличными силами, если бы не отказ в самый канун её от стратегии крупномасштабных крейсерских операций. Этот анализ, основанный на идеях лучших российских флотоводцев конца XIX – начала XX века, прошёл через всю военно-историческую, публицистическую и художественную литературу минувшего столетия и продолжает оставаться и сегодня предметом острых дискуссионных и полемических схваток.

К вопросу об «альтернативной истории» – да, разумеется, заезженная истина «история не любит сослагательного наклонения» под сомнение не берется. Но анализ-то событий для того и существует, чтобы, исследуя различные возможности, свести к минимуму повторение наделанных глупостей и мерзостей. Глупости надлежит исправлять (тем и отличается умный от дурака, что не повторяет глупости), а мерзости – устранять, поскольку исправить их нельзя. Весь набор глупостей, которые вначале привели к русско-японской войне, а затем обеспечили поражение в ней, обусловлен наличием глобальной мерзости – царского режима.

Разумеется, нельзя изменить то, что уже произошло, но если упереться в него носом и не анализировать событий по принципу «а что было бы, если…», то неминуемо повторение уже происшедшего. Но повторение в значительно худшем варианте, поскольку вражий гадючник как раз учитывает прошлое весьма взыскательно.

Если под «исторической реконструкцией» понимать только «шпиц-императорское» сборище, упорно смешивающее государственные интересы с собственным благополучием (разумеется, благополучие – на первом плане), то можно ли это называть анализом?

Анализ в плане логики непременно подразумевает именно альтернативу, т. е. построение триады «тезис-антитезис-синтез», что автор в ходе всего повествования и пытался сделать.

В данном случае «тезис» – это нелепо затеянная и проигранная по всем статьям война, причем все реально осуществленные варианты не давали никаких перспектив; «антитезис» – несмотря на все глупости и мерзости, наделанные перед войной, среди которых главной мерзостью была сама война, неизбежно следующая из сути режима (как российского, так и общемирового империалистического), всё-таки эту войну можно было выиграть, поскольку Россия обладала достаточными для этого ресурсами, в первую очередь – людскими; «синтез» – ситуация столетней давности воспроизводится сегодня в многократно усиленном варианте, и если мы не учтем уроков ХХ века, то в ХХI веке России на карте мира не будет.

Это – тот самый «стержень», на который «нанизана» вся книга и который пытаются «выдернуть» из общественного сознания господа «нейролингвисты», выполняющие глобальный заказ во имя того самого исчезновения России с карты мира.

Циничные и самодовольные американо-израильские аналитики из центра Stratfor (Strategic Forecasting – стратегический прогноз) уверенно провозглашают: России больше не будет.

Торжествующие вражьи голоса констатируют: плоды Победы 1945-го – позади. Сфера влияния Москвы уже не простирается до центральной Германии. На самом деле, она уже не простирается и на территории бывшего СССР. С точки зрения Москвы, которая предполагается очевидной этим «аналитикам», нынешнее поколение растеряло плоды Победы и не оправдало жертв, принесенных их дедами. Разумеется, в качестве основных причин этой потери выставляются «неэффективная советская экономика» и навязанная США гонка вооружений. Правда, сквозь натужное «наукообразие», вроде «кризиса неустойчивых пропорций» в советской экономике, просматривается вопиющее невежество в части основных понятий, на которых основывается весь анализ. Так, Андропов, именем которого почему-то взялись усиленно козырять, изображается «главой КГБ с 1960 по 1970 г» (хотя бы заглянули в политические справочники, что ли), а решение США об «атаке слабостей фундаментально некорректной советской экономической системы» через гонку вооружений датируется… 1980 годом, т. е. приходом к власти Рональда Рейгана. То, что «холодная война» развернулась ещё с 1946 года (а фактически – с 1945-го), считается абсолютно неизвестным для «внимающих учёному анализу». То, что к 1975 году Запад, в сущности, потерпел в этой войне поражение (доказательство – Хельсинкские соглашения), разумеется, в анализ также не входит.

Да, с тем, что наше руководство недооценило силу информационного оружия, нельзя не согласиться. Но в сионо-фашистском анализе об этом – ни слова! Вся болтовня ведётся вокруг «цены стратегического паритета», которая якобы к середине 80-х стала для СССР непомерно большой.

Конечно, выводы типа «Советский Союз стал ещё слабее и ещё более беднее», за которые «аналитикам» следовало бы влепить двойку на уровне шестого класса средней школы – вопиющая безграмотность в части русского языка! – на совести не самих американо-израильских «интеллектуалов», а их коллег в России, занимавшихся переводом статьи «Debating Russia’s Fate».

Но приписываемый Ю.В. Андропову анализ, якобы предсказывающий для СССР социальную и экономическую катастрофу – это уже не «штучки перевода», а беспардонное, наглое враньё самих «аналитиков». Ничего подобного Андропов никогда не говорил и не писал, а его твёрдость и последовательность в отстаивании основных принципов советского государственного устройства сразу бросила в холодный пот всю обуржуазившуюся шваль в 1982 г., когда он стал генсеком. За один только 1983 г. прирост промышленного производства составил 5 % – это за счет «интенсивного фактора», т. е. пресечения воровства и наведения порядка на предприятиях и в учреждениях. Эти 5 % вобрали в себя ликвидацию визитов руководства в Сандуны в рабочее время, пресечение столпотворения министерских баб в лучших магазинах с оставленными на рабочем столе записками «буду после двух» (а то и вообще без всяких уведомлений), разматывание крупных махинаций в торговле и т. п. При Андропове честная Россия сразу расправила плечи, чувствуя дуновение свежего ветра.

Вот это-то и надо предельно заболтать, чтобы «подвести базу» под якобы «фундаментальную некорректность» советской экономики. Потому что дальше усиленно обсуждается деятельность Горбачева, Ельцина и Путина – триады «лже-коммунист, лже-демократ, лже-патриот» как «логического продолжения» предначертаний Андропова, хотя при них-то всё стало как раз наоборот – честность стала синонимом дурости, а торжество жулья всех мастей и калибров обзывается сионо-фашистскими «аналитиками» «постоянной экономической активностью, при которой богатство не распределялось должным образом». Снова – наглое, беспардонное враньё, потому что иначе, нежели в карманы жулья, в условиях буржуйского мироустройства богатство в принципе не может распределяться.

Нет необходимости перечислять все лживые «перлы» этого «углубленного анализа» – сквозь него просматривается все та же буржуйская тупость, хамство и трусость, потому что ничего для этой публики нет страшнее перспективы возрождения Советского Союза как альтернативы «мондиалистской системе ценностей».

России в том виде, в котором она находится сейчас, они отводят срок жизни не более года. Заканчивается «анализ» вопросом: ухватится ли Россия за шанс, который может быть последним, или русские уже слишком устали, чтобы заботиться об этом?

Итак, в планах «мирового правительства» на завтрашней карте мира России нет.

Можем ли мы с этими планами согласиться?

А ведь корни подобных планов лежат далеко в прошлом. Обращаясь к истории, мы постоянно спотыкаемся об эти корни. Особенно – к истории русско-японской войны.

Концепция крейсерской войны, которая нами же разрабатывалась долгие годы (практически полвека, с самой Крымской войны) и от которой благодаря «шпиц-императорскому» идиотизму отказались как раз накануне войны русско-японской, вполне вписывается в классическую логическую триаду.

При практическом равенстве сил обеспечить надёжное прикрытие морских перевозок невозможно! Англичане, оберегая свой статус «великой военно-морской державы» пуще старой девы, пекущейся о своей непорочности, убедились в этом во время двух Мировых войн, когда даже при многократном перевесе сил над немцами они понесли огромные потери на коммуникациях. Преимущество наших кораблей над японскими в дальности и автономности плавания при крейсерских операциях могло и должно было явиться решающим.

Проведение постоянных крейсерских операций со стратегическим прикрытием из 12 десятидюймовок при наличии миноносных рейдов вдоль Корейского побережья полностью закрывало восточное побережье Кореи для высадки десантов, а Корейский пролив в этом случае становился «воротами смерти» не для нас, а для японцев. А такое положение дел означает появление возможности эффективных бомбардировок японских баз и высадки наших десантов вплоть до островов Цусима, поскольку главная база противника Озаки-ван окажется заблокированной.

Можно, конечно, именовать такой план «несерьёзной авантюрой». Интересно, что бы сказали адмиралы Камимура и Уриу, попав под «несерьёзный» сосредоточенный огонь главного калибра трёх «Пересветов», если в действительности они лихо драпали даже от 8-дюймовок в бою 1 августа (не считая других столкновений)?

Второстепенность же квантунского театра военных действий вовсе не означает, что порт-артурская эскадра должна отстаиваться в луже внутреннего рейда и маневрировать только ради перехода из восточного бассейна в западный, как это имело место в действительности. Напротив, она должна была бы действовать именно так, как действовала при Макарове, т. е. постоянно выходить в море в одну полную воду и держать боевой ордер при наличии крейсеров-ближних разведчиков. Если броненосные силы постоянно фланируют вблизи границы досягаемости наших береговых батарей, то любая попытка Того приблизиться будет решительно пресечена (так, как это делалось при Макарове), а наличие на горизонте ослабленных броненосных сил противника (к примеру, если Того пошлет на помощь Камимуре или Уриу пару броненосцев) должно немедленно приводить к решительному сближению и навязыванию генерального эскадренного сражения с хорошими шансами у нас на решительную победу (пример: 28 июля).

Такая тактика активной обороны с постоянной готовностью перейти в наступление должна сопрягаться с постоянными рейдами миноносцев вдоль побережья Квантуна и постоянной постановкой минных заграждений. Добавим к этому, что Дальний вполне можно сделать базой для наших малых кораблей (миноносцы, канонерки, минные транспорты, вспомогательные крейсера). Следовательно, силами почти полусотни малых судов под прикрытием трех бронепалубных крейсеров (даже старичок «Дмитрий Донской» в качестве прикрытия миноносных рейдов вполне сгодится – применяли же японцы для этой цели дурацкие калоши типа «Нанива», «Чиода», «Чин-Иен», «Мацусима» и т. п.) можно полностью закрыть восточное побережье Квантуна от десантов. А, закрыв Квантун, можно вполне планировать и рейды к западному побережью Кореи – вплоть до Чемульпо, а там и до Фузана недалеко. Если же и шхеры напичкать минами, то, опять же, о каких десантных операциях противника может идти речь?

Итак, на второстепенном театре военных действий можно создать весьма оптимистичную для нас картину: главные силы Того постоянно связаны угрозой генерального сражения с нашими броненосцами и не могут уйти далеко от Артура; крейсера противника постоянно мечутся туда и обратно в постоянных стычках с нашими крейсерами прикрытия (а, между прочим, японским трехтысячным «собачкам» против наших шеститысячных «богинь» ловить нечего); миноносцы озабочены не столько постановкой мин на выходе с артурского рейда, сколько погоней за нашими миноносцами, которые то и дело появляются то у квантунских, то у корейских берегов. Так что для того, чтобы заставить японцев считаться с нами при разработке планов десантных операций, совсем не обязательно сосредотачивать все броненосцы в Артуре (впрочем, «Пересветы» – это по замыслу не броненосцы, а тяжёлые броненосные крейсера, так что как раз 5 броненосцев – это все броненосцы).

Усиление броненосцев артурской эскадры «Пересветами» не сможет обеспечить завоевание акватории Желтого моря, поскольку всё равно будет означать «закисание» в луже внутренних бассейнов и «выползание» наружу через «бутылочное горлышко», к тому же при постоянном мучительном тралении рейда. В этом случае хоть 5 броненосцев, хоть 8, хоть 12 – все равно стратегическая инициатива постоянно у противника. Ведь со стороны Владивостока в случае базирования «Пересветов» в Артуре Того ощущать серьёзной угрозы не будет, как и случилось на самом деле – там же могут быть только «укусы»!

Можно называть это «детской игрой в войнушку». Но можно и реальной возможностью выхода из стратегического тупика, куда нас загнала «шпиц-императорская» реакционная дурость. Причем, заметим, выхода не за счет фантастических планов типа «пойдем навстречу Рожественскому» (который появится неизвестно когда) или «вышлем крейсера в Корейский пролив навстречу Витгефту» (которого уже не существует), а исключительно за счёт использования кораблей по прямому назначению, т. е. в том качестве, для которого они и строились.

В рассматриваемом варианте остаётся одна проблема (которая в действительности не возникала, но поскольку она могла возникнуть, рассмотреть её необходимо). Это – западное побережье Квантуна.

Если Того будет со своими главными силами фланировать в видимости, не вступая в бой с нашими 5-ю броненосцами, но и не выпуская их дальше «гуляния» под прикрытием береговых батарей (допустим, что у нас не хватит «наглости» вступить в генеральное сражение «5» против «6», хотя Макаров вполне допускал и этот вариант), то японцы вполне могут бросить транспорты с десантом на Квантун не с востока, а с запада. Да, для этого им придется сделать большой «крюк», и наши ближние разведчики (то ли крейсера, то ли миноносцы) вполне могут обнаружить эти караваны, но вот какими силами их уничтожать, если большинство наших малых кораблей сосредоточено в Дальнем? Если наши малые корабли в основном действуют между Квантуном и Кореей, то японцы, располагая перевесом в лёгких крейсерах и миноносцах и связав боем наши немногочисленные оставшиеся силы (что-нибудь вроде 5 миноносцев, 1 канонерки и в лучшем случае 1 бронепалубника для прикрытия), имеют все шансы высадить основной десант на Квантун с запада. На этот случай крайне необходимы дополнительные береговые батареи и укрепления, которых, как известно, на Квантуне не было. Эту проблему, если вести отсчёт хотя бы с 1903 г., необходимо было бы срочно решить, бросив все инженерные силы на сооружение береговых батарей и укреплений на западном берегу Квантуна.

Таким образом, главная стратегическая линия – изматывание противника постоянным напряжением на уровне броненосных сил, разрывом коммуникаций и недопущением войсковых перевозок на материк – является беспроигрышной. У нас в этом случае появляется могучий союзник – время, а у японцев при условии постоянных невосполнимых потерь торгового флота реальные союзники в лице США и Англии постепенно превращаются в фиктивных. Доказательство – после трёх походов Владивостокских крейсеров Япония оказалась на грани мирных предложений, и только сражения 28 июля и 1 августа изменили ситуацию.

Итак, почему анализ возможностей крейсерской войны следует презрительно именовать «альтернативной историей», если рассматривается возможность использования имевшихся в 1903 г. сил по прямому назначению, но не так, как это было угодно «шпиц-императорским» придуркам, а так, как это предполагалось их же современниками (имена назывались неоднократно), но не было реализовано?

Конечно, если стоять на позициях «нейролингвистов», то русско-японская война – это прежде всего царь, «бастард-наместник», «семь пудов августейшего мяса», прочая дурно пахнущая смесь из великих и малых князей, адмиралы Рожественский, Авелан, Бирилев, Скрыдлов, Вирениус, Витгефт, Вирен, Рейценштейн и т. п. – список «шпиц-императорского» «истэблишмента» может быть продолжен. Так сказать, «реалии того времени» – налицо. Заодно и все «нейролигвистические» мифы, о которых идет речь в 1-й главе, вгоняются в массовое сознание и подсознание. В этом варианте любая реконструкция, кроме мрака, ничего не даёт.

Но ведь нельзя забывать, что русско-японская война – это и Макаров, Иессен, Эссен, Матусевич, Молас, Безобразов, Щенснович, Грамматчиков, Руднев, Иванов-минёр, отец и сын Егорьевы, и список героев, включающий не только адмиралов, офицеров и матросов, но и великолепных инженеров и рабочих, творивших чудеса возвращения повреждённых кораблей в строй, тоже может быть далеко продолжен! Почему же нельзя рассматривать исторические реалии в этом варианте?

Те, кто «исправлял дело» в 1945 г., безусловно, вспоминали именно их. Я предпочитаю такую «реконструкцию» ещё и потому, что сегодня итоги 1945-го у нас бесцеремонно отбирают с ведома и одобрения сидящих в Кремле. «Шпиц-императорский» вариант повторяется, только в куда более омерзительном виде – если тогда падали «шимозные» снаряды, то сейчас падают «информационные бомбы», по силе сравнимые с термоядерными.

В этом плане характерна деятельность профессора, отставного капитана 1 ранга В.Д. Доценко, автора книги «Мифы и легенды Российского флота», выдержавшей 4 издания с продолжением в виде «Тайн Российского флота», а вдобавок и ещё более 1000 печатных работ. В справке об авторе, приложенной к последней книге самим автором, с помпой перечисляются его заслуги в виде принятия Военной присяги на борту крейсера «Аврора» в 1967 г. (год 50-летия Великого Октября), службы на крейсере «Киров», командования тральщиком МТ-492 на Северном флоте, участия в испытаниях современных вооружений для ВМФ и атомных субмарин. Вроде бы – налицо все основания для гордости как своей флотской службой, так и государством, создавшим военный флот уникальной мощи и доверившей эту мощь офицерам, подобным Доценко.

Перейдя с 1980 г. на преподавательскую работу, Доценко начинает публиковать свои печатные работы, число которых со временем лавинообразно нарастает. Причем до 1989 г. они посвящены, само собой, в основном анализу опыта советского флота (например, 4-томный сценарий фильма «Советское военно-морское искусство в Великой Отечественной войне», или учебное пособие «Опыт боевого применения сил флота в локальных войнах после Второй Мировой войны» и т. п.).

После 1989 г. нашего историка будто подменили – сначала он изо всех сил описывает заслуги иностранных флотов, а затем переходит к «разгромной» критике отечественного военно-морского опыта – разумеется, с использованием документальных материалов из своей библиотеки, в коей насчитывается более 10 тысяч единиц. И мы видим – увы, всё то же самое! – такую же пошлую и подлую «нейролингвистику», что и в «Исторических хрониках» Сванидзе или в опусах ныне покойного «видного военного историка» Д. Волкогонова. Под видом «стремления к восстановлению исторической правды» и «верному истолкованию предмета» Доценко с особым старанием выпячивает всё, что способно вызвать отвращение к нашей военно-морской истории, причем – чем выше «тонус» события, тем более мерзостные детали выискивает наш профессор. Надо ли говорить, что им особенно старательно заплевывается всё советское – полное созвучие с «хроническим идиотизмом» Сванидзе, а также и российское – в том случае, если оно ранее признавалось подвигом. По мнению Доценко, все, что написано с признанием героических заслуг отечественного ВМФ – это «патриотическое и весьма удобоваримое чтиво, но само событие отражено как в кривом зеркале».

И что – Доценко эти зеркала «выпрямил»? Да никоим образом. Он их ещё больше искривил и к тому же испакостил.

В самый раз вспомнить притчу о трёх слепых мудрецах, которых попросили описать слона. Один потрогал слона за брюхо и сказал: «Слон – это большая бочка». Второй – за ногу и сказал: «Слон – это столб». Третий – за хвост и заключил, что слон – это верёвка. Заметим, что все они основывались на «непреложных фактах». Описывая отечественную военно-морскую историю, г-н Доценко уподобляется тем самым мудрецам, только с той лишь разницей, что его заключение заказано заранее и предложено трогать слона под хвостом в момент естественного отправления. К тому же сам он вовсе не слепой, а умышленно сделал себя слепым, завязав глаза грязной тряпкой. Это можно видеть даже по последней его книге («Тайны Российского флота»), где он, выливая очередные порции дерьма на отечественную историю флота, не удосужился заметить, что подписи под фотооткрытками адмиралов Нахимова и Корнилова перепутаны. Так что надеяться на верное представление о слоне по «трудам» Доценко не стоит. Те одобрительные выдержки из писем читателей, которые приводит Доценко в приложении к «Тайнам Российского флота», только с особенной силой подтверждают, что вся его «нейролингвистика» – это расчет на то, что «пипл схавает». Сетуя на то, что критики его «Мифов» зачастую не читали самих книг, он вроде и не замечает, что его почитатели сами признаются: «Я не крупный специалист в военно-морской истории», «многое для меня было совершенно неожиданным, хотя я специально морской историей никогда не интересовался», и т. п. Тогда зачем же приводить их мнение, если компетентным его никак нельзя назвать? Ответ один – ничего более убедительного в защиту своих опусов г-н Доценко привести не может.

А вот с решением Ученого совета Военно-морской академии им. Н.Г. Кузнецова, признающим считать материалы, изложенные в «Мифах и легендах», ПОЗОРЯЩИМИ военно-морскую академию (да и всю нашу военно-морскую историю), трудно не согласиться. Как видно, адмиралы не пожелали принимать «заказных» писаний, пусть и отмеченных памятными медалями и личными благодарностями «высшего уровня». И представление об офицерской чести у тех, кто забыл присягу, данную на борту «Авроры» и у тех, кто этого не сделал, по всей видимости, различное. Для этого достаточно сравнить антисоветские остервенелые выкрики Доценко, наполняющие книгу «Тайны Российского флота» и обращение трех адмиралов к высшему руководству по поводу Курил, относящиеся к одному и тому же времени – 2005 г.

Между прочим, среди них – имя адмирала В.Н. Поникаровского, которого Доценко силится изобразить своим единомышленником в связи с одобрением им сценария кинофильма «Академия флагманов». Но эти усилия только усугубляют ничтожество отставного каперанга, поскольку Доценко аж расплылся от подобострастия, сообщая о вручении им Путину первого экземпляра альбома «Санкт-Петербург: 1703–2003» с дарственной надписью и последующей личной благодарностью Путина и награждении медалью «В память 300-летия Санкт-Петербурга», а Поникаровский не побоялся обвинить Путина в предательстве интересов государства. Вот и повод для сравнения – кто кому единомышленник и у кого какое понятие об офицерской чести.

Так вот, мне более всего хочется, чтобы наши дети и внуки равнялись на историческую реконструкцию по героям, а не по шпиц-императорскому хламу и дерьмомазам.

В книге «Война» И. Стаднюка присутствует учитель крупнейшего стратега нашего Генштаба, маршала Б.М. Шапошникова генерал Романов, крупнейший знаток истории войн и военного искусства, заведующий кафедрой Академии Генерального штаба СССР. Подводя итоги своей жизни (Нил Игнатович Романов умер в ночь на 22 июня 1941 года), он до последнего дыхания анализирует военно-стратегическую обстановку. Маршал Шапошников был последним посетителем госпиталя, видевшим своего учителя живым. Размышляя над грядущими событиями (Романов не сомневается, что большая война с Германией неизбежна), генерал уверен, что победа будет за нами, потому что враг рассматривает историю России через уменьшительные, да еще закопчённые, стекла, игнорируя блистательные страницы нашего прошлого. Этого врага звали, как мы знаем, Адольф Гитлер. Судьба его известна. Но если бы и мы сами рассматривали свою историю через такие стекла, то Великая Победа ни за что к нам бы не пришла.

60-летие Победы высветило небывалый размах «нейролингвистики», призванной уничтожить в общественном сознании, особенно применительно к молодежи, правильное представление о величайшем в истории торжестве сил добра над силами зла. Враг считает эту информационную агрессию необходимым условием устранения России с карты мира. Отрадно сознавать, что далеко не всё получается так, как ему бы хотелось. И самое непосредственное выражение этого – пусть пока что недостаточно решительного, но всё же противодействия – идет с Дальнего Востока.

Так, приморские депутаты предлагают внести в перечень дней воинской славы России День победы над милитаристской Японией. Дело в том, что день победы над Японией – 3 сентября 1945 года – и, соответственно, дата окончания Второй Мировой войны, до сих пор законодательно не утвержден в России. Общественные организации военнослужащих, ветеранов Вооруженных сил и правоохранительных органов в Приморье обратили внимание на этот пробел в законодательстве и обратились в Законодательное собрание Приморского края. Депутаты поддержали ветеранов и направили законодательную инициативу в Госдуму по изменению Федерального закона «О днях воинской славы и памятных датах России». В заявлении приморских депутатов говорится:

«Мы полностью солидарны с представителями военной общественности и считаем этот вопрос очень важным, особенно для приморцев и всех дальневосточников. Эта победа определила современное геополитическое положение России на Тихом океане, и приморцы гордятся этой победой».

До сих пор этот праздник был закреплен лишь Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об объявлении 3 сентября 1945 года днем победы над Японией», – сказал председатель комитета по региональной политике и законности Законодательного собрания Николай Морозов. По мнению депутатов, этот день незаслуженно забыт. В ходе военных действий потери нашей стороны составили более 36 тысяч человек (из них более 12 тысяч убитыми), 308 тысяч воинов награждены орденами и медалями, 87 человек были удостоены звания Героя Советского Союза.

Характерно, что официальные СМИ практически не уделили внимания 60-летию окончания Второй Мировой – только в красной «Правде» появилась статья о боевых действиях на Дальнем Востоке в августе-сентябре 1945-го.

Но это не значит, что и никто не вспомнил об этих выдающихся событиях. Вот краткая хроника Дальнего Востока на август-сентябрь 2005-го:

В честь 60-летия окончания Второй мировой войны по местам боев на реке Уссури в Приморском крае 17 августа отправились «эскорты памяти».

Первый маршрут стартовал из поселка Терней на самом севере края, его участники – представители коренных малочисленных народов Севера, ветераны войны, национальные удэгейские ансамбли «Кункай» и «Бонго».

На следующий день из Партизанска и Дальнегорска отправились ещё два «эскорта». Участники патриотической акции побывали в 24 населённых пунктах, посетили мемориалы в честь советских воинов, павших в годы Второй мировой войны, воинские части.

20 августа все «эскорты» собрались в поселке Кировский, где прошли официальные торжества в честь 60-летия окончания Второй мировой войны. Состоялся крестный ход в память о погибших на войне и церемония спуска на воду реки Уссури 60 венков.

В честь 60-летия окончания Второй мировой войны во Владивостоке 1 сентября начались «Дни мира на Тихом океане». Они открылись уроками Мира во всех школах края, которые провели ветераны войны. В этот же день во Владивостоке состоялся торжественный приём участников боевых действий на восточных фронтах.

Основные мероприятия состоялись 2 сентября. День начался с возложения венков к памятнику пограничникам, погибшим при защите Отечества, и к памятнику морякам торгового флота, погибшим в годы Великой Отечественной войны. Затем на центральной площади города прошёл митинг, торжественная поверка, коленопреклонение и парад войск Владивостокского гарнизона, а также марш-парад духовых оркестров. Вечером на Спортивной набережной состоялось большое театрализованное представление «Океан Мира» победителей смотра-конкурса художественных коллективов Дальневосточного федерального округа и гостей из Китая, Республики Корея и Японии. По улицам города прошёл марш памяти, участники которого спустили на воду зажжённые свечи. Закончился день праздничным фейерверком. В празднествах приняли участие официальные делегации КНР и КНДР.

Десятки тысяч жителей Хабаровска пришли на набережную Амура и стадион имени Ленина, ставшие аренами торжеств, посвящённых 60-летию окончания Второй Мировой войны и победы над милитаристской Японией. Парад пограничных кораблей, показ современной военной техники, театрализованное представление, концерт «И помнит мир спасённый» подготовили организаторы праздника.

Около 4 тысяч участников боёв с войсками Квантунской армии проживает в крае. С тёплыми словами благодарности к ним, всем ветеранам, родственникам воинов, павших на полях сражений обратился накануне праздника губернатор Виктор Ишаев. Он напомнил, что Советский Союз с самого начала Великой Отечественной войны вынужден был держать на дальневосточных рубежах более 40 дивизий. Более 300 тысяч советских воинов удостоены наград за мужество и героизм, проявленные в ходе Маньчжурской операции и других боёв против Квантунской армии.

Торжественные собрания и митинги, церемонии возложения венков к памятникам и обелискам, чествования воинов-ветеранов проведены в городах и районах края. Заключительным аккордом торжеств в Хабаровске стал вечерний праздничный фейерверк 4 сентября над Амуром.

На Сахалине и Курилах с 1 по 3 сентября прошли торжественные мероприятия, посвященные 60-летию освобождения этих островов от японских милитаристов. Южная половина Сахалина от 50-й параллели и Курилы с 1905 года в течение сорока лет были под управлением Японии, в августе 1945 года советским морякам и солдатам пришлось с боями освобождать эти исконно русские земли.

1 сентября в Южно-Сахалинске состоялось открытие Аллеи Героев, сложивших головы в сражениях с японцами за освобождение Сахалина и Курил.

На аллее в мраморе и граните изваяны образы 14 солдат, проявивших особое мужество и храбрость в боях с японскими милитаристами. В открытии Аллеи Героев приняли участие ветераны Второй мировой войны, представители общественности города, воины, несущие службу на Сахалине и Курилах. Губернатор Сахалинской области Иван Малахов поблагодарил ветеранов за ратный труд и вручил им памятные медали, отлитые в ознаменование 60-летия освобождения Сахалина и Курильских островов. Возле обелисков Героев Советского Союза были выставлены почётные военные караулы.

2 сентября из Южно-Сахалинска на мыс Крильон, самую южную точку Сахалина, в честь победы во Второй Мировой войне отправился автопробег.

3 сентября в Южно-Сахалинске состоялся военный парад, произведён праздничный фейерверк.

Ветераны Курильского десанта, разгромившего группировку войск милитаристской Японии на Курильских островах в августе-сентябре 1945 года, посетили места последних боев Второй мировой войны на острове Шумшу.

Двумя вертолетами 11 камчадалов – участников сражений – были доставлены на остров в составе мемориального десанта, который провел там вахту памяти, посвященную 60-летию окончания Второй мировой. К памятнику десантников, погибших при освобождении Курил, были возложены цветы. В память об их подвиге был дан торжественный салют.

Курильская десантная операция проходила с 18 августа по 1 сентября 1945 года. Она осуществлялась войсками Камчатского оборонительного района и кораблями Петропавловской военно-морской базы при поддержке 128-й авиадивизии. Операция началась с высадки на острове Шумшу, а к 1 сентября сопротивление японских войск, превосходивших противника в силах и средствах, было сломлено на всех островах Курильской гряды.

В Камчатской области в настоящее время проживают около 700 ветеранов, сражавшихся на всех фронтах Великой Отечественной. Для многих их них война 1941–1945 годов завершилась на Курильских островах.

Военные парады, посвященные 60-летию окончания Второй мировой войны, прошли также в Петропавловске-Камчатском и Магадане.

Вахты памяти и факельные шествия состоялись в Петропавловске-Камчатском и Елизово – крупнейших городах Камчатского полуострова.

14 сентября российско-китайскую границу пересекла международная молодёжная экспедиция, посвященная 60-летию окончания Второй мировой войны. Возглавил экспедицию председатель комитета по молодёжной политике администрации Иркутской области Виталий Барышников. Экспедиция отправилась в путь из Иркутска 2 сентября. Её участники на машинах-вездеходах проехали по территории России и Монголии, посетив города Улан-Удэ, Кяхту, Дархан, Чойбалсан. Они побывали на реке Халхин-Гол, в столице соседней страны Улан-Баторе были приняты президентом Монголии Намбарыном Энхбаяром.

Группа в составе 35 человек – курсантов, студентов и преподавателей вузов Иркутска – 16 сентября прибыла в Харбин. Здесь ровно 60 лет назад – 16 сентября 1945 года – уроженец Прибайкалья дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Афанасий Белобородов принимал парад советских войск, участвовавших в разгроме японских милитаристов. Члены экспедиции снимают фильм и намерены написать коллективную книгу об этой поездке.

Нет, не способны вражьи «манипуляторы» и «нейролингвисты» вытравить всё человеческое из народной памяти! Свежий ветер с Дальнего Востока продолжает напоминать и о героях 1904-1905-го, и о героях 1945-го. И весьма показательно, что в международную экспедицию по местам боевой славы отправилась именно молодёжь – эта поездка лучше любых рассказов и книг послужит всплеском очищающих народное сознание волн.

Между прочим, официальный визит Путина в Японию так до тех пор и не состоялся. Видно, его решили отложить не только на «после 9 Мая», но и на «после 3 сентября».

Зато 27 сентября 2005 г. состоялась очередная «прямая линия» вопросов и ответов с г-ном Путиным. Это была уже четвёртая его «встреча с народом». Правда, предыдущие три проходили в декабре, как бы подводя итоги года, а вот нынешнюю сдвинули на сентябрь – видимо, она стала частью проводимой в последнее время пропагандистской кампании, призванной вновь поднять пошатнувшийся рейтинг Путина. Похоже, в осеннем листопаде Путину слышится тот же «шелест пипифакса», что и Коидзуми!

Всего по телефону, Интернету и проч. было задано, если верить властям, более миллиона вопросов, а для тщательно отобранных «представителей народа» организовали ещё и 12 телемостов с различными регионами. Для имитации непринуждённого общения в основном, однако, преобладали не письменные вопросы, а те, что задавались якобы «спонтанно».

Впрочем, атмосферу всеобщего ликования на сей раз изобразить не удалось: те, кто задавали вопросы, в основном выглядели скованно и не всегда могли вспомнить заученный текст. В целом кремлёвские «пиарщики» отобрали для г-на Путина вопросы, касающиеся всего понемногу – от военной реформы до личных впечатлений от посещения Геленджика.

Как обычно, Путин мастерски выпускал «дымовые завесы», вовсю ссылаясь на «застарелые проблемы», доставшиеся от предшественников.

В частности, когда речь зашла о демографической катастрофе, г-н Путин заявил, что негативная демографическая ситуация, дескать, сложилась ещё в конце 60-х годов (хотя численность населения страны тогда непрерывно росла, приблизившись к концу 70-х годов к 300 млн., а не сокращалась почти на миллион в год, как сейчас).

На вопрос сахалинцев о возможной передаче Курил японцам Путин – само собой! – заявил, что необходимо искать решение, удовлетворяющее обе стороны. Понимай, как хочешь!

Зато о «реформах» образования и здравоохранения, направленных на скорейший развал того и другого, он готов был рассуждать сколько угодно – чтобы побольше занять эфирного времени и «вытеснить» возможные вопросы по сути дела.

Но всё же, несмотря на все старания по части «дымовых завес», Путину пришлось заявить, что:

во-первых, Российская Федерация обладает суверенитетом над теми Курильскими островами, на которые претендует Япония;

во-вторых, этот факт закреплён: а) результатами Второй Мировой войны; б) международным правом;

в-третьих, эти факты и обстоятельства российская сторона обсуждать не собирается.

Дескать, не извольте беспокоиться, дорогие сограждане, я держу руку на пульсе событий и не собираюсь забывать ни про территориальную целостность России, ни про Конституцию.

Многократно отложенный визит Путина в Японию всё же состоялся, но не в начале 2005 года, а почти что в конце (20–21 ноября). Подготовка к этому вояжу вобрала в себя не только празднование 60-летия Победы и другие знаменательные юбилейные события, но и очередной «шелест пипифакса». Именно, Путин устроил перетряску в правительстве, заставив всех многократно созерцать на всех каналах физиономии Фрадкова и его новых вице-премьеров, на самом деле ничего нового не несущих, кроме углубления гибельных для России процессов, а Коидзуми снова принялся за свой многострадальный МИД – вслед за «дипло-дамами» в расход отправился и Матимура-сан, как видно, не сумевший «отмазаться» от погрома, устроенного ему в парламенте.

Между прочим, Коидзуми явно заслужил титул «гроссмейстер пипифакса» – отправив в отставку кучу политиков и дипломатов, он угнездился в кресле премьера значительно прочнее, чем любой из его предшественников за истёкшие 15 лет. И это само по себе достаточно загадочно – ведь он, во всяком случае, официально, за четыре года пребывания у власти не сумел продвинуться в толкотне вокруг Курил дальше них. Тогда почему же его самого всё еще не превратили в то же самое шелестящее бумизделие?

Накануне визита Путина российская пресса в явном избытке потчевала потребителя успокаивающими оценками ситуации, «разъясняющими» позицию первого лица, вроде бы чётко обозначенную в выступлении 27 сентября. Типичным в этом плане можно считать комментарий политического обозревателя РИА «Новости» А. Ильяшенко, в котором тоже хватает успокаивающих интонаций – дескать, за пределы Декларации 1956 года никакие переговоры не уйдут, несмотря на все старания японской стороны подсунуть Декларацию 1993 года, а это означает, что существующее статус-кво не будет изменено. Ежели Коидзуми согласится с условиями 1956 года, то это будет стоить ему кресла, а любое расширение дискуссий не нужно нам. Так что же – позорная для нас болтовня о возможной передаче Курил японцам наконец прекратится?

Черта с два!

Во-первых, в преддверии путинского визита японская пресса переполнилась рассуждениями о «реальной возможности совместного экономического освоения спорных территорий». Одна группа версий утверждает, что инициатива здесь исходит от России, другая – от Японии. Все это, разумеется, подкрепляется ссылками на «неназванных высокопоставленных лиц». Официального подтверждения наличию таких пунктов в повестке дня переговоров, само собой, нет ни с японской, ни с российской сторон. Но поверить, что взвинчивание перепевов этой темы произошло без команды сверху, впору только идиоту. С российской стороны отчетливо просматриваются ослиные уши вместе с задранным хвостом программы «совместного освоения Курил» а-ля Примаков, а с японской – хорошо видны следы деятельности Судзуки, с которым столь неласково обошлась команда Коидзуми-Кавагути. Во-вторых, перед самым визитом, в канун всемирного дня геоинформатики в России официально выпущены карты для школьников, на которых Россия изображена без Калининградской области и Курильских островов. Таким образом, в соответствии с этими картами Россия уже потеряла Курилы и Калининградскую область. Тираж, как положено для учебной литературы, огромный – 200 000 экземпляров. Расчет, как видно, на всё то же – в выпрямленных вплоть до заднепроходного отверстия извилинах молодого поколения не должно закрепляться осознание того, что Курилы и Калиниград – наша территория. Лейтмотив «Курилы-то – во-она где, а жрать-то надо» должен быть подхвачен со всей мощью миллионами одноклеточных глоток! Какая там Конституция! Какая может быть территориальная целостность для «этой страны»! Знай хватай, что плохо лежит, и спеши получать кишечнополостное удовольствие. Бери от жизни все!

Сегодня нет ни Кавагути, ни Матимуры – японский МИД возглавил Таро Асо, принявший участие во втором этапе переговоров в «расширенном составе». До этого Путин и Коидзуми беседовали полтора часа «за закрытыми дверями», и о чём они договорились, предстоит только догадываться. Когда же «первые лица» вышли на пресс-конференцию, то «дымовая завеса» пошла усиленно выпускаться с обеих сторон.

Путин:

«Россия и Япония готовы продолжать диалог по проблеме заключения мирного договора. Отсутствие такового мешает развитию экономического сотрудничества, в частности, сдерживает приток японских инвестиций в Россию».

(А как же глубокомысленные заявления о том, что «надобность в финансовой помощи Японии на политических условиях отпала, и, похоже, безвозвратно»? Политический обозреватель РИА «Новости» Ильяшенко выдал это заявление вовсе не от своей персоны, а ссылаясь на посла РФ в Японии А. Лосюкова, сделавшего к тому же вывод, что подвижек по территориальному спору в ближайшие 10 лет ждать не стоит. А если посчитать Лосюкова болтуном, то как же оценить заявление помощника Путина С. Приходько, в котором «ясно дано понять», что никакого политического документа, где будет фигурировать территориальная проблема, по итогам визита Путина в Японию не будет? – Авт.)

«Я думаю, что решение проблемы мирного договора вполне возможно, хотя её урегулирование вряд ли будет лёгким. Но и Россия, и Япония едины в том, что проблему необходимо решать».

«Россия готова искать взаимоприемлемый вариант решения проблемы спорных территорий. Для дальнейшего обсуждения проблемы я пригласил премьера Коидзуми в Москву, и он принял приглашение».

(А это как понимать? Только как то, что Путин опять что-то многозначительно пообещал Коидзуми «за закрытыми дверями» без всяких официальных бумажек, и предстоит дальнейшее размешивание «ведьминого варева». – Авт.)

Коидзуми:

«Японо-российские отношения находятся на очень хорошем уровне и развиваются во многих сферах. Это отношения, которые могут содействовать заключению мирного договора, хотя позиции Японии и России по проблеме мирного договора и «северных территорий» действительно сильно расходятся».

«Токио и Москва договорились продолжать консультации по упомянутой проблематике».

(Читай: японцы будут продолжать беспрепятственно шастать на Курилы, шантажировать наших граждан, затевать строительство различных угодных себе объектов якобы «в порядке сотрудничества», а вот полный переход Курил под японскую юрисдикцию – вопрос времени. А за ними – остальные лакомые кусочки «северных территорий» в виде Сахалина, Камчатки и т. д.)

Прощальным «аккордом» путинского визита в Японию явилась встреча с почтенным 72-летним микадо Акихито. Учитывая, что с принятием послевоенной Конституции институт власти микадо превратился в Японии в бумажную декорацию, включение в протокол визита этого мероприятия отдаёт все теми же старательно вывешиваемыми «дымовыми завесами». Декоративность приёма у микадо усугублялась ещё и тем, что злосчастный Акихито, увы, не имеет прямых наследников мужского пола, и по этой причине рискует быть последним микадо во всех, как буквальных, так и переносных, смыслах.

А что же пряталось на этот раз в дыму, теперь уже «императорском»?

Да всё то же – «отдайте наши территории». Путин не нашёл ничего более подходящего, чем поздравить микадо с 150-летием Симодского трактата. Так и остаётся неясным – заглядывал Владимир Владимирович в историю подписания этого трактата или же нет? Придется, наверно, обратиться за помощью к спиритам, чтобы они вызвали тень адмирала Путятина для пояснений. Вот только неизвестно, как отреагирует адмирал на отсутствие двух букв в своей фамилии и не пожелает ли во гневе воспроизвести войну, цунами и ураган, способствовавшие подписанию оного трактата в наиболее приятном для японцев виде.

В общем, визит Путина в Японию принёс очередную порцию позора для России. Встречали его под оголтелые вопли купленных «ультрапридурков», разъезжавших под окнами гостиницы на автобусах с мощными репродукторами, а провожали под сладкие улыбочки спесивых и жадных политиканов, уже мысленно распоряжающихся на Курилах и истекающих слюнями и соплями по поводу «других северных территорий», по которым они собираются граничить вовсе не с Россией, а с вожделёнными Соединенными Штатами.

По «свежим следам» путинского визита Коидзуми и К^о в спешном порядке внесли в парламент законопроект об изменении Конституции в части возможности иметь «полнометражные» Вооруженные Силы.

Надо признать, что за время своего премьерства Коидзуми весьма поднаторел в части «изящной упаковки мерзостей». Проект пересмотра Конституции правящая партия Японии приурочила к 50-летию своего основания.

Главным вопросом стала замена сил самообороны, образованных в 1947 г. якобы с целью ликвидации «внутренних беспорядков», на полноценную армию, способную применять силу за рубежом. В частности, из действующей Конституции вычеркнуто положение о том, что Япония не может иметь сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы. Взамен этого появился пункт о сохранении армии самообороны, высшее командование которой осуществляет премьер-министр, для обеспечения мира, независимости страны и безопасности государства и народа.

По мнению японских юристов, сохранение пункта о вечном отказе от начала войны в качестве государственного приоритета и от разрешения международных споров военной силой служит только для отвода глаз, чтобы не беспокоить общественность. Так называемым «силам самообороны» разрешается пользоваться правом на коллективные выступления и применять оружие за рубежом, что фактически перечёркивает обещание отказа от войны.

На торжественном собрании ЛДП Коидзуми напомнил о том, что:

«Партия руководит страной с момента своего создания в 1955 г. почти без перерывов и привела Японию к стабильности и процветанию».

Вроде бы – чего ещё желать?

Однако:

«Необходимо принять вызов, бросаемый нам растущей напряжённостью и конфликтностью на планете, дабы мы смогли жить так же успешно следующие пятьдесят лет».

Вот так вот. Тень генерала Тодзио вместе с Умэдзу явно не дает Коидзуми спать спокойно. Регулярные визиты в храм Ясукуни, похоже, настолько «сдвинули крышу» у Коидзуми, что у него даже волосы курчавиться перестали. Но если бы это касалось только премьера, то было бы ещё «полбеды». По результатам опроса японского общественного мнения, проведённого недавно газетой «Нихон кэйдзай», количество тех, кто считает конституцию Японии «не соответствующей нынешним реалиям», составляет 54 %, а тех, кто хотел бы оставить её в том же виде – 29 %. Так что есть все основания полагать, что парламент примет сакраментальный законопроект, оживляющий японский милитаризм.

Коидзуми же в очередной раз заявил, что пересмотр Основного закона не означает, что Япония вынашивает какие-либо планы агрессии:

«Мы никогда не развяжем войну, но должны ясно заявить о возможности иметь собственную армию для самообороны, которая не воспринималась бы как антиконституционная».

Всё тот же дурно пахнущий дым от коптящих под «ведьминым котлом» гнилушек! Как будто вовсе и не проходили такие насыщенные событиями сто лет!

Эх, до чего же досадно, что хотя бы один из вездеходов молодежной экспедиции по маршруту боевой славы так и не наехал на этот самый «ведьмин котел». Правда, где он стоит и булькает, точно сказать нельзя. Похоже, что вовсе не на Дальнем Востоке, а где-то между МИДом и Кремлем. Так что на пути через Харбин, Мукден и Порт-Артур его опрокинуть не удастся.

А жаль…

Обращение депутатов Сахалинской областной Думы к Путину, догнавшее его по дороге в Японию (17 ноября), в котором дана исчерпывающая характеристика всей позорной возни вокруг Курил, достаточно чётко указывает местонахождение проклятого «котла». А заодно и напоминает, как его сподручнее всего опрокинуть – это было наилучшим образом проделано в 1945 году.

Стремление к точной исторической реконструкции событий – могучее оружие в борьбе против подлой «нейролингвистики». Но обобщающий анализ этих событий по законам диалектической логики не противоречит принципам борьбы за правду и справедливость.

Автор рассматривает представляемую работу не как диссертацию на соискание ученой степени по историческим наукам, а как историко-публицистическую книгу, взгляд на русско-японскую войну и на её проекцию на сегодняшний день с позиции гражданина России. Убежден, что в несогласии с планами исчезновения России с карты мира у меня есть миллионы единомышленников.

Поэтому в конце книги стоит не точка, а многоточие…

2004–2005 г.

К главе 1

1. А.А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. В 2-х томах. – М.: Гослитиздат, 1959.

2. А.А. Керсновский. История русской армии. В 4-х томах. – М.: Голос, 1993–1994.

3. С.Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. 1894-октябрь 1905. – М.:, Соцэкгиз, 1960.

4. М. Бомпар. Внутреннее положение Российской империи в начале ХХ века глазами французского дипломата. – Электронный журнал «Исследовано в России», – http://zhurnal.gpi.ru/articles/2002

5. Д. Никитич, Ф. Логинов. Интернет против TV. – www/contr_tv.ru/autor

6. В.С. Пикуль. Богатство. Избр. произв. в 12 томах, т. 7. – М.: Голос, 1994.

К главе 2

1. Н. Гречанюк, В. Дмитриев, Ф. Криницын, Ю. Чернов. Балтийский флот. – М.: Воениздат, 1960.

2. Н.Ю. Березовский, В.Д. Доценко, Б.П. Тюрин. Российский императорский флот 1696–1917. – М.: Русский мир, 1993.

3. В.С. Пикуль. Битва железных канцлеров. – Л.: Лениздат, 1978.

4. Д.В. Лихарев. Адмирал Дэвид Битти и британский флот в первой половине ХХ века. – СПб.: Корабли и сражения, 1997.

5. А. фон Тирпиц. Воспоминания. (пер. с нем. В.Я. Голанта под ред. адм. В.А. Алафузова). – М.: Воениздат МО СССР, 1957.

6. Д. Ховарт. Дредноуты. (пер. с англ. А. Богдановского) – М.: Терра, 1997.

7. Ю.В. Дискант. Порт-Артур, 1904. (пер. с польского). – М.: АСТ, 2002.

8. Н.Н. Вавилов. Российско-Цинские отношения (XVII-нач. XX вв). – Азиатская библиотека. http://asia pacific: narod.ru/countries/china.1:htm

9. А.Н. Крылов. Мои воспоминания. – М.: АН СССР, 1963.

К главе 3

1. Восстание ихэтуаней. Документы и материалы. – М.: Наука, 1968.

2. П.Д. Быков. Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия на море. – М.: Воениздат МО СССР, 1942.

К главе 4

1. В.Ю. Грибовский. Личный состав российского флота в русско-японской войне 1904–1905 гг. В кн. «Синдром Цусимы» (сб. статей). – СПб.: Цитадель, 1997.

2. В.И. Семенов. Порт-Артур и поход второй эскадры. – СПб., 1907.

3. Русско-японская война 1904–1905. Работа Исторической комиссии по описанию действий флота в войну 1904–1905 гг при Морском Генеральном штабе. Кн. 3. – Пг., 1915.

4. С.А. Гладких. Русский военно-морской флот на Дальнем Востоке. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – Сыктывкар, 1999.

5. В.С. Пикуль. Миниатюры. Исторические новеллы. – Алма-Ата: Мектеп, 1989.

6. А.С. Новиков-Прибой. Цусима, в 2-х томах. – М.: Андреевский флаг, 1993.

7. А.С. Сергеев. Стерегущий. – М.: Молодая гвардия, 1957.

8. В.И. Катаев. Варяг. – СПб.: Галеа Принт, 2002.

К главе 5

1. Н.О. Эссен. Краткий очерк деятельности флота в Порт-Артуре; служба эскадренного броненосца «Севастополь». – СПб., 1906.

2. Русско-японская война на море. Записки старшего артиллерийского офицера броненосца «Пересвет» В.Н. Черкасова. Сост. А.Ю. Емелин, К.Л. Козюренок. – СПб.: ООО «Бахкра»-РГА ВМФ, 2001.

3. Э.Н. Щенснович. Плавание эскадренного броненосца «Ретвизан» с 1902 по 1904 гг (воспоминания командира). – СПб.: Цитадель-Галеа Принт, 1999.

4. А.П. Штер. На крейсере «Новик». Дневник старшего артиллерийского офицера. – СПб.: Гангут, 2001.

5. А.Н. Степанов. Порт-Артур. В 2-х томах. – М.: Слог, 1993.

6. А.Н. Степанов. Семья Звонаревых. В 2-х томах. – М.: Советская Россия, 1961–1967.

7. В.Я. Крестьянинов, С.В. Молодцов. Крейсер «Аскольд». – СПб.: Велень, 1993.

8. В.С. Пикуль. Реквием каравану PQ-17. – М.: Вече-АСТ, 2004.

9. Описание военных действий на море в 37–38 гг Мэйдзи. В 4-х томах. – СПб., 1910.

10. И.М. Кокцинский. Морские бои и сражения русско-японской войны. – М.: Фонд Андрея Первозванного, 2002.

11. А.И. Сорокин. Оборона Порт-Артура. – М.: Воениздат МО СССР, 1954.

12. В.С. Пикуль. Крейсера. Избр. произв. в 12 томах, т. 7. – М.: Голос, 1994.

13. Р. Джаббаров. За подвиг ваш… – Калуга: Фридгельм, 2003.

К главе 6

1. В.Е. Егорьев. Операции Владивостокских крейсеров в русско-японскую войну 1904–1905 гг. – М.; Л.: Воениздат МО СССР, 1939.

2. Р.М. Мельников. «Рюрик» был первым. – Л.: Судостроение, 1989.

К главе 7

1. С.Н. Семанов. Макаров (серия «Жизнь замечательных людей»). – М.: Молодая гвардия, 1972.

2. С.О. Макаров. Рассуждения по вопросам морской тактики. – М.: Военмориздат, 1943.

3. А.Н. Крылов. Вице-адмирал С.О. Макаров. – Л.: Военмориздат, 1944.

4. А. Бондаренко. Нахимов Тихого океана. // «Красная звезда», 13 апреля 2004 г.

5. А.А. Киличенков. 1904–1905. Случайно проигранная война. // «Знание-сила», 1995, № 7.

К главе 8

1. А. Литвинов, И. Маслов. Мечты о прошлом, или как победить Японию. // «Флотомастер», 2003, № 5.

2. М.Н. Волженский. Преступление без наказания. // «Индекс», 2003, № 19.

3. В.Я. Крестьянинов, С.В. Молодцов. Броненосцы типа «Пересвет». // «Морская коллекция», 1998, № 1 (19).

4. Ю.М. Чернов. Судьба высокая «Авроры». – М.: Политиздат, 1980.

К главе 9

1. О. Браун. Китайские записки. (пер. с нем.) – М.: Политиздат, 1974.

2. Г.К. Жуков. Воспоминания и размышления. – М.: АПН, 1969.

3. К.А. Мерецков. На службе народу. Страницы воспоминаний. – М.: Политиздат, 1970.

4. С.М. Штеменко. Генеральный штаб в годы войны. – М.: Воениздат МО СССР, 1975.

5. И.В. Сталин. Соч., т. 15. – М.: Писатель, 1997.

6. Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2-х томах. – М., Госполитиздат, 1957.

7. У. Крейг. Падение Японии (пер. с англ. Д. Краснощекова). – Смоленск.: Русич, 1999.

8. В.М. Жухрай. Роковой просчет Гитлера. Крах блицкрига (1939–1941). – М.: Вече, 2000.

9. Пол Стивен Далл. Боевой путь Императорского флота Японии в 1941–1945 гг. (пер. с англ. А.Г. Больных). – Екатеринбург, Сфера, 1997. (Оригинал: Paul S. Dull. A Battle History of the Imperial Japanese Navy, 1941–1945. – Annapolis: U.S. Naval Institute Press, 1978).

10. Ю.М. Корольков. Кио Ку Мицу! – М.: Досааф, 1982.

11. В.В. Карпов. Гроза на Востоке (разгром Японии). – М.: Вече, 2005.

К главе 10

1. И.А. Латышев. Путин и Япония. Будут ли уступки? 2000–2005. – М.: Эксмо-Алгоритм, 2005.

К эпилогу

1. И.Ф. Стаднюк. Война. – М.: Воениздат МО СССР, 1974.

2. В.Д. Доценко. Тайны Российского флота. – М.: Эксмо; СПб.: Терра Фантазия, 2005.

Адмирал флота Российской империи, великий непобежденный флотоводец Федор Федорович Ушаков.

Поход эскадры Ушакова в Средиземноморье.

Оборона Севастополя 1854–1855 гг.

адмирал Павел Степанович Нахимов

вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов

контр-адмирал Владимир Иванович Истомин

Адмирал флота Российской империи, создатель российских броненосно-паровых военно-морских сил Григорий Иванович Бутаков.

Российский броненосец «Петр Великий» – родоначальник океанского броненосного флота всех стран.

Восстание ихэтуаней и военные действия в 1899–1901 гг.

Российский император Николай II.

Японский император (микадо) Муцухито.

Схема КВЖД и ЮМЖД. 1903 г.

Наместник императора на Дальнем Востоке, главнокомандующий всеми военно-морскими и сухопутными силами, действующими против Японии, адмирал Евгений Иванович Алексеев.

Командующий флотом Тихого океана с 1 февраля по 31 марта 1904 г. вице-адмирал Степан Осипович Макаров.

Командующий флотом Тихого океана с 31 марта 1904 г. вице-адмирал Николай Илларионович Скрыдлов.

Младший флагман, начальник Отдельного отряда крейсеров во Владивостоке контр-адмирал Карл Петрович Иессен.

Командующий 1-й эскадрой Тихого океана с 1902 г. до прибытия в Порт-Артур С. О. Макарова вице-адмирал Оскар Викторович Старк.

Начальник отряда владивостокских крейсеров, удачными походами отряда завое-вавший для отряда прозвище «эскадры-невидимки», вице-адмирал Петр Алексеевич Безобразов.

Командующий эскадрой в Порт-Артуре с 3 апреля по 27 июля 1904 г. контр-адмирал Вильгельм Карлович Витгефт.

Командующий 2-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский.

Командир Порт-Артурского порта контр-адмирал Иван Константинович Григорович.

Флагманский корабль в сражении 28 июля 1904 г. броненосец «Цесаревич».

Главнокомандующий флотом микадо адмирал Хейхачиро Того.

Флагман флота микадо броненосец «Микаса».

Капитан 1-го ранга Константин Алексеевич Грамматчиков и его героический крейсер «Аскольд».

Капитан 2-го ранга Михаил Федорович Шульц и его легендарный корабль крейсер «Новик».

Ход боевых действий на Халхин-Голе с 20 по 31 августа 1939 г.

Разгром Квантунской армии в августе 1945 г.

Вот так встречало население Харбина воинов Красной Армии.

Как же мечтали наши моряки об этой минуте! Над Порт-Артуром – снова наш флаг. Но на этот раз – не царский, а советский!

Территориальный раздел дальневосточных областей по Симодскому договору 1855 г. Южные Курилы отходят к Японии, а Сахалин «остается неразделенной территорией».

Согласно Портсмутскому договору 1905 г. к Японии, кроме Курил, отходит и южная часть Сахалина, а Маньчжурия объявляется зоной влияния Японии (фактически – японской колонией). В том числе – и Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним.

Порт-Артур. Памятник на месте часовни отца Феофана.

Порт-Артур. Воинское кладбище. Вместе с героями 1904 года здесь покоятся и герои 1945 года.

Дальневосточные территории согласно итогам Второй мировой войны.

Встреча Путина и Коидзуми в ноябре 2005 г. Хорошая мина при плохой игре.