Харилал смотрел, как дети возбужденно подскакивают, упрашивая мать отпустить их на местное озеро Дудхья-Талав. Он знал, как ребятишки любят плавать и плескаться в прохладной воде. Суреш, их пятилетний сын, даже встал на колени, молитвенно сложив ладони. Джасумати была самой старшей и в свои двенадцать лет вполне могла присмотреть за младшими братом и сестрой, поэтому сам Харилал их с радостью отпустил бы. Но Канта думала по-другому.

– Нет, без взрослых нельзя. А мы собираемся в Сурат навестить маси в больнице, и вы должны нас дождаться.

– Ну пожалуйста, ба, – умолял Суреш. – Я хочу поплавать.

– Нет. Нельзя, я сказала. И хватит приставать ко мне. – Канта повернулась, чтобы уйти, но увидела, что Суреш ухватился за нижний край ее сари. – Прекрати, Суреш! – Она вырвала подол из рук сына. – Не капризничай.

Мальчик отпрянул от резкого тона матери, а его сестры, не сказав ни слова, удалились.

Харилал сжалился над детьми и решил вмешаться.

– Джасумати и Пушпа вдвоем позаботятся о малыше, а сегодня очень жарко. Почему бы не отпустить их?

Канта обожгла мужа испепеляющим взглядом. Она никогда не спорила, но Харилал всегда знал, когда жена недовольна. Она стояла перед ним, выпрямившись и подняв подбородок. Вот бы жена общалась с ним свободнее! Но она даже после тринадцати лет брака оставалась в его присутствии немногословной и сдержанной. Не холодной или резкой, а отстраненной. Примерная жена и мать – в ее преданности он не сомневался. Но как же ему хотелось видеть ее улыбающейся и нежной. Но, к своему горькому сожалению, Харилал знал, что Канте все еще не дают покоя события минувших дней.

– Ба, не волнуйся, у нас все будет хорошо, – пообещала девятилетняя Пушпа, средняя, которая редко о чем-то просила. Спокойная и рассудительная, Пушпа думала прежде всего о других. Харилал понимал, что именно она служит связующим звеном для их семьи. К ней тянулись все, но он не сомневался, что и в сердце жены есть для Пушпы особое местечко.

– Ты действительно хочешь пойти, дикра? – Тон Канты был мягким и нежным.

Пушпа кивнула, и мать улыбнулась, после чего противостояние мигом закончилось. Суреш вскочил и принялся плясать и петь во весь голос.

– Перестань, Суреш. И собирай все необходимое для прогулки. Вы уже пообедали, так что нужно взять только воду. – И Канта пошла запирать двери и окна.

Харилал потер руки.

– Увидимся у машины, чокрао[11]. На обратном пути из Сурата мы вас заберем.

Он спустился по четырем лестничным пролетам их красивого, недавно отстроенного дома, на мгновение останавливаясь на каждой площадке винтовой лестницы, чтобы выглянуть на открытые балконы.

Особняк Супарны был в Навсари самым высоким и красивым зданием, чем Харилал безмерно гордился.

Люди приезжали со всей округи, чтобы полюбоваться домом с широкими балконами и красочной лепниной на голубом фасаде. На каждом этаже располагалось по две квартиры, уже занятых первыми счастливцами. У Харилала не было к ним никаких претензий, но он радовался, что весь четвертый этаж и большая открытая терраса на самом верху принадлежат его семье.

– Бапуджи! Я спускаюсь, – крикнул Суреш с их балкона.

Харилал поднял голову и помахал рукой, но успел заметить лишь сияющее лицо сына и копну вьющихся каштановых волос. В мгновение ока мальчик сбежал по мраморной лестнице, шлепая красными сандалиями по жемчужно-белым ступеням, и вскоре уже стоял рядом с отцом, улыбаясь во весь рот.

– Бапуджи, ты сегодня прямо как Дилип Кумар!

Харилал рассмеялся. Он знал, что совсем не похож на знаменитого киноактера, хотя, как и тот, одевался по западной моде в лучшее из доступного. Да и причесывался похоже: аккуратная короткая стрижка с косым пробором и челкой. Правда, черты лица у Харилала были не такие четкие, как у популярного актера, да и фигурой он вышел помассивнее, но слышать похвалу сына было приятно.

Он взъерошил мальчику волосы и посмотрел в его красивые серо-зеленые глаза. «Не доверяй светлоглазым». Харилал смеялся, слыша эту старую поговорку, а вот Канта всегда злилась. Вспомнилось, как в последний раз она набросилась на брата:

– Что глупости-то болтать! Держи свои замечания при себе.

Суреш с восторгом смотрел на блестящую пурпурную машину «амбассадор», предмет гордости отца. А Харилалу было радостно видеть отражение своей страсти в глазах сына. Ему и самому нравился внешний вид этого четырехдверного седана с выпуклыми величественными формами. Машина источала запах шика и богатства. Он заказал «амбассадор» заранее, задолго до того, как завод «Хиндустан моторс» заработал в полную силу. Это был первый автомобиль, выпущенный в Индии после обретения независимости десять лет назад, и Харилал гордился, что поддерживает отечественного производителя. К тому же ему очень льстили оценивающие взгляды, которые он подмечал, сидя за рулем.

Харилал был не из тех, кто любит выставлять достаток напоказ, но хорошие вещи ему, признаться, нравились. Когда страна обрела независимость и индийцы получили возможность массово вкладываться в новые экономические проекты, Харилал в полной мере воспользовался представившимися выгодами. Разумно вложил деньги в несколько многообещающих индийских компаний и теперь с удовольствием пожинал плоды своих усилий.

– Можно мне сесть впереди, бапуджи?

– Конечно, можно. Запрыгивай, пока остальные не пришли. – Он открыл дверцу и поднял мальчика на сиденье.

Тот устроился посередине и замер, зачарованно оглядывая черный кожаный салон. Харилал выбрал для своей машины деревянную отделку, блестящий руль фирмы «Нарди» и элегантную приборную панель.

– Никак на отдых куда собрались?

Еще до того, как обернуться, Харилал понял, что это господин Саледжи, жилец с первого этажа. Он пользовался известностью в округе, особенно среди детей. Его часто видели в окружении ребятишек, которым он читал или рассказывал истории из индийских мифов и фольклора. У Саледжи была привычка то и дело похохатывать при разговоре, а смех напоминал лошадиное ржание, за что веселого соседа прозвали Года-чача, дядя Лошадь.

– Мы едем в Сурат, а детей высадим на Дудхья-Талав. Вернемся после обеда.

– Отличный день для купания, – хохотнул господин Саледжи.

Остальные дети уже тоже забирались в машину, нагрузившись мешками с полотенцами, сменой одежды и питьевой водой.

– Хорошо провести время, чокрао. – Господин Саледжи снова заржал, заставив детей захихикать.

– С чего это ты уселся впереди, Суреш? Ну-ка, лезь назад, – приказала Канта.

– Нет, все нормально. Я сам его туда посадил. И выпущу, когда мы доберемся до озера.

Канта поджала губы и царственной походкой подплыла к переднему пассажирскому сиденью. Харилал не отрываясь восхищенно смотрел на жену. На ней было красновато-коричневое шелковое сари с широкой черной каймой и модная нынче блузка с длинными рукавами. А еще – золотое свадебное ожерелье и браслеты. И разумеется, она провела синдуром[12] по пробору и украсила лоб большим круглым чандло[13]. А кроме того, подвела глаза каджалом[14] и собрала волосы в тугой пучок на затылке. Все правильно, все как положено, подумал Харилал.

Канта сохранила стройную фигуру даже после трех родов и всегда умудрялась выглядеть элегантно. Смуглая, с безупречной кожей, высокими скулами и пухлыми губами, для него она была ослепительно красива. Но многие с ним не соглашались из-за слишком заметной смуглоты. Просто ужасно, насколько люди одержимы светлой кожей. Харилал же ненавидел распространенное мнение, что привлекательными могут быть только светлокожие.

Да что там, против женитьбы на Канте возражала даже его мать, хотя невеста происходила из богатой и уважаемой семьи.

– Посмотри, какая она чернавка, Хари. Зачем тебе жениться на ней? Вокруг столько светлокожих девушек – выбирай любую.

Но Харилал настаивал, что ему нужна только Канта. Он часто вспоминал их первую встречу. В пастельно-зеленом сари и контрастной блузке с пышными рукавами она сопровождала родителей, когда те пришли свататься. Его заинтриговали прямой безмятежный взгляд и спокойная уверенность, отличавшие эту девушку от потенциальных невест, которые смотрели на него исподтишка или вообще не смотрели. Канта же очаровала его своей сдержанностью и грацией.

Если бы только не эта ее нынешняя суровость! А ведь так было не всегда. Раньше она была теплой и нежной с мужем и дружелюбной с окружающими. Но однажды все переменилось.

У Харилала сдавило грудь, когда вспомнились события, причинившие столько страданий и несчастий. Он всем сердцем сожалел о своей тогдашней роли и решении, принятом годы назад. К сожалению, теперь исправить уже ничего нельзя. Но он был полон решимости сделать все возможное, лишь бы Канта снова стала счастливой и радостной. Сейчас она выглядела безучастной и даже надменной. Но Харилал знал, что под внешней суровостью кроются доброта, сострадательность и стремление помочь нуждающимся.

Харилал развернул машину и неторопливо поехал в сторону Дудхья-Талав. Небольшое озеро, расположенное прямо в центре города, было для жителей Навсари настоящим оазисом мира и покоя. Конечно, хотелось бы, чтобы вокруг воды было больше зелени, но радовало, что есть мощеная дорожка, по которой можно прогуляться. Тенистые деревья и каменные скамейки делали прогулку еще более приятной, и люди стекались сюда по выходным и праздникам.

Когда семейство добралось до озера, там, к великой радости Харилала, оказалось тише, чем можно было ожидать. Обычно пространство гудело от людей: местечко пользовалось популярностью у тех, кто хотел отдохнуть, охладиться или просто расслабиться. Но сегодня палящий зной, очевидно, многих побудил остаться в домашней прохладе. Харилал заметил нескольких местных жителей, которые сидели на затененных балконах и смотрели на воду.

От озера шла дорожка к знаменитому базару Навсари, где повар их семьи ежедневно закупал продукты. Издалека доносился гомон: продавцы перекликались с покупателями и друг с другом, размахивали руками и кричали, пытаясь переспорить друг друга. Донесся свежий аромат плодов.

– Давай купим твоей сестре фруктов? – предложил Харилал.

– Хорошо. Но сначала высадим детей.

Припарковаться удалось у трехфутовой каменной стены, отделявшей озеро от оживленной улицы. Вдоль стены стояли торговцы с велотележками; блестящие и яркие зеленые, синие, оранжевые и желтые тенты хлопали на ветру. Продавцы завлекали детей и взрослых громкими криками: «Кульфи[15], фалуда[16], мороженое! Подходи и бери!»

Сразу за стеной начинался специально насыпанный пляж, любимое место детей. Пологий спуск, заполненный цементом, камнями, песком и травой, шел к самой мелководной части озера. Здесь легкие волны мягко набегали на бережок.

– Мы идем купаться! Мы идем купаться! – во все горло распевал Суреш, подпрыгивая на сиденье.

Харилал со смехом соскользнул с водительского места и помог сыну спрыгнуть на землю.

– Успокойся, дикра, и спускайся осторожно. Девочки, держите брата за руки и будьте рядом. Джасумати, ты главная, хорошо? У вас есть все, что нужно?

– Да, бапуджи, – заверили дети, махая на прощание. Они были на пляже много раз и знали правила.

– Я провожу их к воде, а ты иди за фруктами, – распорядилась Канта.

– Пойдем вместе. Чокрао в полной безопасности, а ты только испачкаешь сари.

Канта заколебалась, но все же согласилась, что в словах мужа есть смысл.

– И не болтайтесь долго на пляже! – крикнула она детям. Те обернулись и снова помахали, а потом побежали дальше.

Харилал убедился, что все окна в машине закрыты, и запер дверцы. Бросив на жену последний восхищенный взгляд, он последовал за ней. Им обоим нравилось ходить на рынок и прогуливаться по проходам, впитывая шумную, яркую атмосферу базара. Приятно было и наблюдать, как вокруг торгуются и спорят до хрипоты, но вполне дружелюбно. Харилал часто удивлялся, с какой легкостью Канта вливается в любую компанию. Она умела держаться так, словно каждый день ходила сюда за покупками, и могла поставить на место любого зарвавшегося продавца:

– Две рупии за пять гуав! С ума сошел? Думаешь, раз на мне красивое сари, меня можно грабить?

– Нет, госпожа. Это справедливая цена. Дешевле вы нигде не найдете.

Харилалу нравились яркие цвета вокруг: одежда прохожих, навесы над прилавками, циновки на земле и радуга свежих фруктов и овощей. Как и многие жители Гуджарата, Харилал был вегетарианцем и с наслаждением рассматривал горы разноцветных овощей на прилавках: зеленую и темно-красную бамию, желтую тыкву, нежно-салатные молодые кабачки, бобы самых разных видов и оттенков и многое другое. Приятно было знать, что все это выращено крестьянами в близлежащих деревнях.

Канта рассматривала манго, национальный фрукт Индии. Говорят, его здесь столько же сортов, сколько и диалектов. Манго издревле считалось плодом богов: совершенное по форме, в роскошной красной, оранжевой или золотистой «одежде». Сейчас как раз был сезон манго, и в продаже встречались любые сорта со всех концов Индии.

Харилал наблюдал, как жена отбирает полдюжины лучших плодов. По одному только аромату и упругости мякоти она точно знала, какие будут сладкими и сочными. Естественно, и поторговалась. Но в конце концов супруги расплатились, и продавец завернул им манго в старую газету.

– Как думаешь, твоя сестра сможет их съесть?

– Не знаю. Туберкулез очень тяжело лечится. Ей хуже, и новое лекарство не помогает. Посмотрим, как она себя чувствует сегодня.

Когда они подошли к машине, Канта вдруг решила проверить детей.

– Только побыстрее, Канта. Чем скорее мы уедем, тем скорее вернемся. – Харилал забрал у жены сверток с манго и смотрел, как она идет по обочине. Через несколько минут она вернулась с довольным видом:

– Все хорошо. Поехали.

Харилал развернул машину, и они отправились за двадцать пять миль к северу, в Сурат. Дороги были забиты скутерами, рикшами, велосипедистами, пешеходами и неизбежными бродячими собаками и скотом, поэтому следить за трафиком приходилось самым тщательным образом. Харилалу стало спокойнее лишь после того, как они выехали на окраину. Теперь можно подумать о Сурате и о том, чем помочь родным Канты. Он нажал на газ, и его шикарный «хиндустан амбассадор» набрал скорость. Долгие годы потом Харилал вспоминал этот момент и задавался вопросом, насколько другой была бы их жизнь, если бы они в тот день не поехали в Сурат.

Пушпа изо всех сил обеими руками тянула назад брата, рвущегося к воде, и пыталась его удержать.

– Пусти меня! Пусти же!

– Нет, подожди. Сначала нужно найти место, где можно сесть. – Пушпа крепко держала мальчика, пока старшая сестра Джасумати искала местечко в тени, чтобы пристроить их немногочисленные пожитки. С озера дул прохладный ветерок, но в два часа дня жара свирепствовала. Джасумати показала на бетонную дорожку в верхней части пляжа, где лиственные деревья давали тень и как-то защищали от палящего солнца.

Пушпа покачала головой:

– От воды слишком далеко. И людей много. – Она окинула взглядом особо выносливых женщин, которые небольшими группками сидели на берегу на соломенных циновках под яркими солнечными лучами, не сводя глаз с детей, играющих в воде. Некоторые мамаши прятались под зонтиками, но большинство прикрывали головы лишь одхани или шарфами. Пушпа показала на свободное место между двумя такими группками: – Можно устроиться там.

– Нет. Изжаримся на солнце. – Джасумати настаивала, что надо идти вверх, подальше от воды. – Пошли. Кто-нибудь уступит нам место.

Держа за руки Суреша, который извивался между ними, девочки поднялись выше. И действительно, молодые родители, как раз кормившие двух малышей, придвинулись ближе друг к другу, давая троице возможность уместиться рядом. Девочки быстро уселись на твердую землю. Пушпа с улыбкой поблагодарила пару, и молодая мать ответила ей дружеским кивком.

– Ну теперь-то мне можно в воду? – спросил Суреш, уже разувшись и приплясывая от нетерпения.

– Ладно, ступай уже, – проворчала Джасумати, закатывая глаза. – Но только сначала сними шорты и рубашку. Пушпа, иди с ним первой.

Та кивнула в знак согласия, сняла сандалии и кинула матерчатую сумку, где лежало платье, которое она собиралась надеть поверх мокрой одежды, когда пойдет домой. Натянув блузку, прикрывшую длинные черные шорты, она протянула руку Сурешу.

– Бежим! – закричал тот, дергая сестру за руку. И они помчались по пляжу, хохоча и огибая людей, наблюдающих за детьми, которые резвились в озере.

Брат с сестрой завизжали от восторга, добежав до воды, которая оказалась холоднее, чем они ожидали. Дети принялись прыгать вверх-вниз, наблюдая, как вода плещется вокруг. Пушпа воображала, что капли – это разноцветные брызги краски, танцующие у их ног. Потом дети пошли дальше от берега, пока вода не достигла Сурешу пояса. Ему не позволяли заходить глубже, но он рвался вперед.

– Стой! – преградила ему дорогу Пушпа. – Ты же помнишь, что велела ба.

Суреш хихикнул. Ему нравилось дразнить сестер, постоянно раздвигая границы дозволенного.

– Тогда научи меня плавать. Ну пожалуйста.

Пушпа и сама-то освоила это искусство всего несколько месяцев назад и очень гордилась собой: сначала тем, что просто научилась плавать, а потом – что так быстро. Но ей еще не хватало уверенности заходить далеко.

– А давай просто грести и плескаться. Это куда веселее!

Смеясь, брат с сестрой принялись зачерпывать воду руками и горстями швырять друг в друга. Потом они изо всех сил шлепали по воде ладонями и восторженно визжали, когда брызги летели им в лицо. Взявшись за руки, они подскакивали, устраивая небольшие волны, и выпрыгивали из них. На глубине поверхность озера была гладкой, как стекло.

– Пушпа-а-а! – послышался голос с берега.

Это была Гопна, ее школьная подруга, которая уже целый день провела здесь со старшим братом. Они присоединились к Пушпе с Сурешем. Гопна принесла с собой несколько бумажных корабликов, чтобы пускать по воде, и все четверо с удовольствием предались новой забаве, устроив мини-регату и гоняя кораблики по крохотным волнам.

Пушпе было очень весело, но она сознавала, что сестре тоже хочется поплавать.

– Пойдем, Суреш. Нужно же и Джасу-бен сюда отпустить. Теперь ее очередь.

– Нет. Я хочу остаться здесь!

– Ты должен пойти. Я не могу тебя оставить.

– Мы за ним присмотрим, – пообещала Гопна. – Пусть побудет с нами.

Пушпа возразила, что отвечает за брата. Но Суреш был готов закатить истерику.

– Ну пожалуйста, Пушпа-бен, позволь мне остаться. Я не буду заходить слишком далеко. Обещаю.

– Ты не доверяешь нам? – насупилась Гопна.

Не желая обижать подругу, Пушпа неохотно согласилась. Но покачала головой и предупредила:

– Джасу-бен сейчас придет.

А после, строго глянув на Суреша, повернулась и побежала вверх по пляжу.

Бежать пришлось недолго, поскольку народу стало меньше и не пришлось никого огибать. Некоторые все же не выдержали, собрали детей и ушли с изнуряющей жары. Пушпа уже видела сестру и кричала на бегу. Но Джасумати была занята разговором с соседкой, молодой матерью, вернее внимательно ее слушала, и подняла глаза только в тот момент, когда Пушпа уже стояла рядом.

– Джасу-бен, беги поскорее к Сурешу. Он в воде.

– Что?! Один?

– Нет. За ним моя подруга присматривает.

– Тогда можно и не торопиться, верно? Пойду через минуту. – И Джасумати повернулась к соседке, которая тут же продолжила свой рассказ.

Женщина была явно чем-то расстроена и изливала душу Джасумати, которая слушала с очевидным удовольствием. Пушпе же хотелось, чтобы сестра меньше интересовалась сплетнями. Подавив раздраженный вздох, она наклонилась и торопливо заговорила:

– Иди сейчас же! Ба не разрешает оставлять Суреша с посторонними.

Женщина прервала поток слов и уставилась на ребенка у себя на коленях. Муж и второй ребенок куда-то делись.

Джасумати была раздосадована. Недовольно посмотрев на Пушпу, она нарочито медленно встала.

– Разве ба наблюдает за нами прямо сейчас? Ты ее где-нибудь видишь? Вечно строишь из себя паиньку, так и бежишь все ее распоряжения выполнять! – процедила она сквозь зубы. И хоть говорила она тихо, но с такой явной злобой, что люди вокруг стали оборачиваться.

Испепелив сестру взглядом, Джасумати все же сняла сандалии и неторопливо двинулась прочь. Пушпа проводила ее взглядом, прикрыв рукой глаза. И уселась только после того, как увидела сестру в воде рядом с Сурешем. Вздохнув, девочка порылась в сумке, нашла полотенце и накинула его себе на плечи. Потом вытащила флягу с водой, запрокинула голову и сделала глоток, не касаясь края губами. Мать научила их этому трюку, который, по ее словам, был единственным гигиеничным способом пить из одной посуды с кем-то.

– Как тебя зовут? – спросила молодая женщина.

– Пушпа.

Соседка наклонила голову и улыбнулась.

– А это Рам. Его братик ушел домой с отцом.

Пушпа состроила мальчугану забавную рожицу и пощекотала его под подбородком, а тот залился смехом.

– Видишь, какой славный? С ним вообще никаких проблем. А свекровь постоянно на него жалуется. Я как раз говорила твоей сестре, до чего она противная. – С этими словами женщина разразилась гневной тирадой, что муж-то у нее замечательный, но вот мать у него – настоящая ведьма.

Пушпа поджала губы и отвернулась. Она знала, что последует дальше, и приготовилась к длинному монологу. Вежливо слушая излияния незнакомки, она время от времени кивала в знак сочувствия. На самом же деле ее мысли витали совершенно в другом месте, а глаза были прикованы к детям, веселившимся в воде. Соседка, понизив голос, разглагольствовала почти полчаса и умолкла лишь после того, как Джасумати и Суреш подошли попить воды.

– Смотри-ка, Пушпа-бен, – Суреш показал еще не использованный бумажный кораблик, – они ушли, а это оставили нам. Пойдем еще поиграем?

Пушпа покачала головой:

– Нам тоже уже скоро пора.

– Нет-нет-нет. Ну еще хоть один заплывчик. Пожалуйста! – Суреш снова молитвенно стиснул руки.

– Говорю же, нельзя. Ба не разрешает долго оставаться в воде. – Пушпа перехватила взгляд сестры и поняла, что говорить так не стоило.

– Да ладно, Пушпа, еще ведь только четыре часа. Сходи с ним еще разок.

– Да-а-а-а! – Суреш возбужденно захлопал в ладоши. – Давай скорее, пойдем-пойдем.

Скрепя сердце Пушпа согласилась и позволила брату утащить ее к озеру. Там она развлекала его минут десять, а потом опять принялась уговаривать вернуться. Но брат завлек ее в воду, где они стали играть с бумажным корабликом. Суреш одной рукой двигал его по поверхности, а другой поднимал за ним тучу брызг.

– Не давай воде попасть внутрь, а то утопишь. – Пушпа оттолкнула руки брата и показала, как двигать кораблик, чуть переваливая с борта на борт. Вскоре мальчик научился им маневрировать.

Пушпа стояла неподвижно, а брат, сосредоточенно нахмурясь, вел кораблик вокруг нее.

– Теперь ты! – скомандовал он, останавливаясь.

Они несколько раз повторили маневр, но потом Пушпе стало скучно и захотелось домой, поэтому она объявила, что им пора.

– Хватит, Суреш. Пойдем. Давай-ка ледяную фалуду купим.

Но брата не так-то легко было отвлечь. Между тем пляж почти опустел, да и под деревьями толпа заметно поредела. Пушпа уже могла разглядеть среди листвы Джасумати, склонившуюся головой к молодой мамочке-соседке. Сестра, казалось, была совершенно поглощена беседой.

Пушпа взмахнула руками, чтобы подать знак сестре. Вдвоем они могли бы уговорить Суреша или хотя бы заставить его уйти, если бы Джасумати соизволила спуститься к воде. Но Пушпе удалось привлечь к себе лишь удивленные взгляды сидящих на самом берегу людей.

И чего они все на нее так пялятся? Пушпа ненавидела чужое внимание. Отец говорил, что это такое национальное времяпрепровождение и на зевак не стоит обращать внимание. Отвернувшись, девочка снова попыталась поймать взгляд Джасумати. Без толку. Оглянувшись убедиться, что с Сурешем все в порядке, она направилась ближе к берегу. Выйдя из воды и сделав несколько шагов, она взмахнула обеими руками и как могла громко позвала старшую сестру.

Люди, глазевшие на нее, принялись махать в ответ, словно знакомые. Вот глупцы. Зато Джасумати наконец-то глянула в ее сторону, встала и пошла, сначала лениво, а потом заспешила вниз по склону. Пушпа слышала, как она что-то кричит, но не могла разобрать. Несколько мужчин рядом тоже встали и побежали вниз.

Пушпе стало не по себе, под ложечкой вдруг затрепетала тревога. Что-то явно не так. Все указывают на нее. Внезапно до нее дошло: Суреш! Она повернулась позвать брата, но его не было. Во рту моментально пересохло. С колотящимся сердцем она обернулась, надеясь увидеть его на песке, но братика не было и там. Со страхом девочка обводила взглядом озеро: никого. А потом вдруг заметила белый бумажный кораблик, жалко подпрыгивающий вверх-вниз на мелкой зыби.

– Суреш! – закричала Пушпа, растерянно озираясь. Мальчика нигде не было видно. – Суреш! – взывала она снова и снова, вне себя от страха.

Внезапно она даже не увидела – почувствовала какое-то движение слева от кораблика. Голова брата выскочила из воды. Он кашлял и отплевывался, хватая ртом воздух и в панике колотя руками. В том месте для него было слишком глубоко, и он отчаянно пытался удержать голову над водой, но его снова и снова тянуло ко дну.

Судорожно вдохнув, Пушпа бросилась в воду и поплыла к нему. Двигалась она быстро и вскоре добралась до самой глубокой части озера. Барахтаясь на месте, в панике огляделась, снова и снова выкрикивая имя брата. Потом сделала глубокий вдох и полностью погрузилась в темноту и тишину, ища Суреша взглядом и руками.

Почти сразу под руку ей попалось что-то плотное. Это был братик, пугающе неподвижный. Она обхватила его сзади и потянула вверх. Вместе они вырвались на поверхность. Пушпа судорожно втянула в легкие воздух, но Суреш, тряпичной куклой обмякнув в ее руках, оставался совершенно неподвижным. Он казался очень тяжелым. Сестра, плача ему в ухо, изо всех сил пыталась его растормошить.

Внезапно ее обхватили сильные руки.

– Отпусти его, – услышала девочка приглушенный чужой голос.

– Нет! – выдохнула она, борясь за каждый глоток воздуха.

– Мы доставим его на сушу, – настаивал голос.

Пушпа не отпускала, крепко держа Суреша и молясь, чтобы он задышал, пока она сама пытается удержаться на плаву.

Брата выдернули у нее из рук. Кто-то сильный, вроде мужчина, схватил Суреша, спросил Пушпу, все ли с ней в порядке, а затем поплыл к берегу, держа голову мальчика над водой. Беспомощно смотрела она, как мужчина вместе с ее братом движется к толпе, ожидающей на берегу. Впереди застыла Джасумати, широко раскрыв глаза от страха и зажав рот обеими руками.

Пушпа совершенно обессилела. Оглядевшись, она поняла, что оказалась на глубине куда большей, чем привыкла. Ее охватила паника. Вода тянула девочку вниз. В отчаянии она попыталась плыть, но руки и ноги отказывали. Она открыла рот, пытаясь крикнуть.

– Джасу-бен, помоги! Помогите хоть кто-нибудь! – Но голос превратился в никому не слышное хныканье. Все взгляды были прикованы к Сурешу. Пушпа снова и снова звала на помощь. «Нет, не может быть», – подумала она, не в силах сопротивляться воде, затягивающей вглубь.

Каждый раз, когда девочка открывала рот, туда лилась вода, заставляя ее кашлять и задыхаться. В панике она откинула голову назад и попыталась сделать вдох. В полном отчаянии попыталась еще раз позвать на помощь, но только сильнее наглоталась воды, которая начала заполнять легкие. Все, никакой надежды не осталось. Никто не поможет. Измученная Пушпа сдалась, закрыла глаза и покорно погрузилась в затягивающую тьму.

Канта была довольна: из Сурата они вернулись еще засветло. Уже в четверть седьмого Харилал свернул на Голвад-стрит. И почти сразу Канта с удивлением увидела у особняка Супарны небольшую толпу. Первым делом она решила, что в одной из квартир устраивают вечеринку или проводят религиозное мероприятие. Но при ближайшем рассмотрении лица у людей оказались мрачные, и такая вероятность отпала.

– Может, кто-то умер, – предположил Харилал, выключая двигатель.

Для соседей вполне обычным было таким образом отдавать дань уважения усопшим.

Поначалу Канта не отреагировала на слова мужа, раздраженная, что им перегородили вход. Но потом до нее постепенно стал доходить смысл происходящего, и в животе образовался тошнотворный ком, а грудь сдавило. Она посмотрела на Харилала, который тоже повернулся к ней. По лицу его скользнула тень, но потом он слабо улыбнулся, пытаясь успокоить ее, и открыл свою дверцу.

– Давай пройдем внутрь.

Толпа расступилась, пропуская их. Пока они шли к главным воротам, Канта смотрела прямо перед собой. Она слышала, как Харилал здоровался с кем-то из толпы. Некоторые невнятно бормотали ответное приветствие, покачивая головами, другие молча смотрели на супругов.

По другую сторону ворот их ждали жильцы первого этажа, господин и госпожа Саледжи. Тошнотворный ком в животе Канты скрутился в тугой узел.

– Хари-бхаи, Канта-бен, входите, пожалуйста, – настойчиво проговорил господин Саледжи.

Канта перевела взгляд на его жену, которая, нахмурившись, стояла у соседа за спиной, и неуверенно улыбнулась ей. Но Фатима Саледжи не улыбнулась в ответ. Тут Канта поняла, что ее тревога не напрасна. Кожу на голове покалывало, паника в груди нарастала. Задрожав, она посмотрела на мужа, но тот, опустив голову, уже следовал за господином Саледжи. Канта шла позади, трясясь от страха.

Саледжи усадил Харилала и Канту на диван, потом Фатима закрыла дверь и пошла на кухню за водой.

– Да что такое? Что случилось? – В голосе мужа слышалось беспокойство. Канта затаила дыхание.

Господин Саледжи прокашлялся.

– На Дудхья-Талав кое-что произошло.

– Дети?! – Харилал вскочил на ноги. Канта почувствовала, как у нее от страха скрутило живот.

Понизив голос, господин Саледжи продолжил.

– Суреш чуть не утонул, но его спасли и отвезли в больницу.

Харилал ринулся к двери.

– Мы должны поехать туда немедленно!

– Да постойте, пожалуйста! Подождите. Мне очень жаль. Суреш в порядке, но… Боюсь…

Харилал схватил Саледжи за руку.

– Джасумати? Пушпа?

Вошла Фатима с двумя стаканами воды, но замерла у двери, когда муж произнес слова, которые страшится услышать любой родитель:

– Пушпа кинулась спасать Суреша, но сама попала в беду. Боюсь… Боюсь, девочка не справилась. – Он помолчал. – Мне очень жаль. Пушпа случайно оказалась на глубине и утонула. Ее больше нет. – Голос у Саледжи надломился. На какое-то время воцарилась мертвая тишина. Слова соседа повисли в воздухе, обрушившись на головы и плечи невероятной, невообразимой тяжестью.

– Нет! – вскочив, закричала Канта. – Неправда! – И заткнула уши руками, словно, не пуская в них эти ужасные слова, могла стереть жуткую правду.

Фатима поставила стаканы на столик и кинулась утешать бедняжку. Обняла и крепко держала, пока та рыдала.

– Она не могла умереть! – Канта подняла взгляд, в глазах пылала ярость. – Это ошибка. – В памяти всплыл образ дочери, весело машущей им с мужем рукой всего несколько часов назад. Отстранившись, Канта хмуро глянула соседке в глаза, терзаемая гневом и страхом.

Та всхлипнула и покачала головой. Глаза ее были полны боли. Канта застыла неподвижно, как вкопанная. Потом вся как-то обмякла и издала вопль отчаяния. Фатима снова обняла ее, и на этот раз Канта прильнула к соседке, неудержимо рыдая.

Харилал стиснул руку Саледжи.

– Где Джасумати? Что с ней?

– Она в больнице с Сурешем. Попросила медсестру позвонить мне, чтобы я сообщил вам. А я сразу отправил в больницу сына, Альтафа, на велосипеде.

Канта билась в душераздирающих рыданиях. Саледжи покосился на нее и многозначительно тряхнул руку Харилала. Тот, словно лунатик, ступил вперед и попытался оторвать жену от Фатимы, но та вцепилась в соседку намертво. – Пойдем, Канта. Нужно идти. Нам нужно идти.

Мягкими увещеваниями Фатима все-таки уговорила Канту подойти к мужу. Но когда он попытался заключить ее в объятия, женщина дернула плечами и отшатнулась. Потом быстрыми шагами направилась к входной двери, но внезапно остановилась, обернулась, посмотрела на Харилала… и с горящими глазами прокричала:

– Это все из-за тебя! Ты виноват во всем! Почему ты никогда меня не слушаешь? – После чего рухнула на пол, истерически рыдая.

Только через некоторое время Канта поняла, что Фатима присела рядом и поглаживает ее по спине. Господин Саледжи разговаривал с ее мужем.

– Не надо принимать ее слова близко к сердцу, Хари-бхаи. В ней кричит горе. – Но это было больше чем горе, и Канта не сомневалась, что муж поймет. Только они с Харилалом знали, какие ужасные воспоминания, погребенные у обоих глубоко в душе, всплыли на поверхность в этот день невыносимой боли. Когда взгляды супругов встретились, его лицо исказилось в муке, и Канта поняла, что муж вспоминает те душевные страдания. Это только усилило ее гнев.

Не обращая внимания на его измученный вид, она встала, держась за руку Фатимы, и вытерла глаза и лицо краем сари. Расправила плечи, повернулась к входной двери. И дрожащим голосом распорядилась:

– Пошли.

Вчетвером они направились к машине. Толпа сочувствующих по-прежнему стояла снаружи. Не говоря ни слова, четверка прошла мимо них, и Харилал скользнул на водительское сиденье. До местной больницы было всего несколько миль. В приемной господин Саледжи все разузнал и провел супругов в отдельную палату на первом этаже.

Канта с тревогой вошла и почувствовала сокрушительную боль в груди, когда увидела двоих, а не троих своих детей. Джасумати подбежала к матери, судорожно всхлипывая. Суреш лежал на больничной койке, бледный, помертвелый. Двенадцатилетний Альтаф Саледжи сидел у его кровати.

Как же это могло произойти? Дети всегда были очень осторожны в воде. Джасумати хорошо плавала, а Суреш знал правила пребывания на мелководье.

К Канте вернулся гнев. Почему утонула Пушпа? Почему именно она, самый милый и самый симпатичный ребенок? Прижав к груди старшую дочь, она уставилась на сына на кровати, но мысли летели к любимой доченьке, которая только недавно улыбалась и махала руками, бегала и смеялась, крепко обнимала ее перед сном. Как могло случиться, что ее больше нет?

Харилал сел на кровать и начал гладить Суреша по щеке. Улыбаясь сквозь слезы, он смотрел на Джасумати, которая, трясясь всем телом, цеплялась за мать.

Господин Саледжи вошел в комнату в сопровождении худощавого молодого человека в белом халате и со стетоскопом на шее.

– Намасте[17]. Я доктор Мистри. После того как ваших детей привезла скорая, они находятся под моим присмотром. Мальчик еще очень слаб, но несколько дней отдохнет здесь и поправится. – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Повезло, что человек, спасший его, знал, как действовать. – Доктор говорил властно, без каких-либо эмоций в голосе. Держа руки в карманах, он смотрел только на Харилала.

Канта почувствовала, как волна возмущения вновь поднимается у нее в груди. Этот парень игнорирует ее только потому, что она женщина. Гнев закипал все сильнее, словно вода в перегревающейся кастрюле.

– А как же моя дочь? Она тоже попала к вам? И что вы сделали для нее? – вскричала Канта высоким пронзительным голосом, от которого все подпрыгнули.

Доктор какое-то время смотрел на нее, сохраняя каменное молчание. Затем язык его тела изменился: плечи опустились, а в глазах появилась мягкая печаль. Вынув руки из карманов, он обратился к Канте:

– Я бы очень хотел сделать что-нибудь для вашей дочери. Но, увы, ее привезли уже мертвой. Медицина тут бессильна. Мне жаль.

Канта подавила всхлип и тяжело опустилась на стул. Харилал поднялся с кровати и подошел к Джасумати. Дочка обвила его руками за талию и уткнулась лицом ему в рубашку.

– Человек, спасший вашего сына, еще здесь. Он приехал с детьми в машине скорой помощи и ждал встречи с вами. Пойду позову его. – Доктор вышел из палаты, но почти сразу же вернулся с высоким, хорошо сложенным мужчиной, который шел за ним неуверенными шагами.

Незнакомец внимательно оглядел палату, затем опустил взгляд к полу. Канта разглядела густые седеющие волосы, тонкие усики, широкие плечи и сильные обнаженные руки. Рубашка с короткими рукавами и старые коричневые брюки были еще влажными. Невзрачные кожаные сандалии надеты на босу ногу, пятки грязноваты, да и ногти следовало бы подрезать. Но Канта вдруг ощутила некое родство с этим человеком, который так смиренно стоял перед ними.

– Это Фероз-бхаи. Он расскажет вам, что случилось.

Мужчина поднял голову и посмотрел сначала на Суреша, а потом на Джасумати. На лице у него клубилась такая печаль, что у Канты сжалось горло и вырвался звук, похожий на всхлип. Мужчина сразу повернулся к ней.

– Я думал, ваша дочь плывет следом за мной, – проговорил он очень тихо. – Она сказала, что с ней все хорошо. Пожалуйста, простите меня. – Вид у мужчины был обеспокоенный.

Харилал шагнул вперед и положил руку ему на плечо.

– Вы спасли нашего сына. Вряд ли мы сможем вас когда-нибудь в полной мере отблагодарить. Да благословит вас Господь.

Мужчина посмотрел на Канту. У той по лицу ручьями лились слезы, но она слабо улыбнулась и кивнула. Спаситель еще раз взглянул на детей и сделал несколько шагов к двери. Господин Саледжи пошел его проводить.

Доктор Мистри подтвердил, что полицию вызвали и все необходимые подробности выяснили.

– Но сейчас нам все-таки нужно еще кое-что сделать. Мы… вам необходимо пойти в морг, чтобы опознать… э… тело.

Канта издал низкий стон боли.

– Все в порядке, Канта. – Голос у Харилала был хриплым и напряженным. – С доктором пойду я. А ты оставайся здесь.

Канта закрыла глаза и прислонилась к Фатиме. Никто не двигался и не говорил, пока Харилал с господином Саледжи не вернулись. Канта подняла взгляд и увидела, что глаза у мужа покраснели и опухли. Он рухнул на стул у стены и опустил голову. Г-н Саледжи явно был тоже потрясен. Жена подошла к нему и коснулась руки. Его глаза наполнились слезами, и он схватил Фатиму за руку.

Канта требовательно уставилась на Харилала, который как будто боялся встретиться с ней взглядом. Подняв голову, он попытался заговорить, но не смог. Громкие рыдания сотрясли его тело. Канта знала, что должна подойти к нему, ведь супругам следует утешать друг друга. Но она не могла. Ведь это же он виноват во всем. Зачем отпустил детей на озеро?

Если бы он послушался ее, они бы не потеряли Пушпу, ее прекрасную девочку. Канту накрыло горе, в глазах потемнело, палата начала вращаться.

Должно быть, она потеряла сознание, потому что вдруг почувствовала, как ее трясут за плечи. Это Фатима пыталась привести ее в чувство. И только через несколько мгновений Канта поняла, что с кровати ее зовет сын.

– Иди к нему, Канта-бен. Ты нужна Сурешу.

Оказывается, ее пятилетний малыш сидит в постели и выкрикивает имя матери. Но она не могла и шагу ступить. Харилал сам пошел утешить сына, однако ребенок продолжал кричать и звать маму. А когда она не пошевелилась, принялся звать пропавшую сестру:

– Пушпа-бен! Помоги, Пушпа-бен!

В душе у Канты что-то щелкнуло, и она резко встала. Сцена перед ней застыла, как на картине. Она зажала руками уши и выбежала за дверь.

В конце коридора Канта нашла открытую дверь, ведущую в больничный садик, и бросилась к площадке с газоном, деревьями и цветами. Заметив в углу пустую деревянную скамейку, упала на нее, закрыв лицо руками, склонилась вперед и заплакала, содрогаясь всем телом.

На скамейке Канта долго рыдала и раскачивалась, не обращая внимания ни на что вокруг. Рыдала, пока не поняла, что слезы иссякли. Тогда она медленно выпрямилась и, вздрогнув, поняла, что не одна. Рядом сидела Джасумати и с невыразимой печалью смотрела на нее. Потом нерешительно коснулась материнской руки. Канта увидела в ее глазах беспокойство. А еще – страх.

– Ба, прости. Я тоже виновата. Надо было присмотреть за ними обоими.

Канта представила, как Джасумати стоит на берегу озера, а перед ней разворачивается немыслимая сцена. Она понимала, что дочери необходимо снять с себя вину. Страдальчески сморщившись, Канта обняла девочку и прижала к себе.

– Все в порядке, дикра, все в порядке.

Слегка покачиваясь, они сидели и смотрели на гигантский баньян[18], воздушные корни которого тянулись к земле. У подножия священного дерева стоял небольшой алтарь в честь бога Вишну. Над ним ароматным облаком поднимался успокаивающий дым ладана, создавая безмятежную атмосферу. Канта глубоко вдохнула и позволила дыму окутать ее, успокоить и усмирить эмоции. Гнев иссяк. Она уставилась на алтарь и обратилась к Вишну, хранителю и защитнику Вселенной:

– Где ты был, о Вишну, когда моя Пушпа нуждалась в тебе? Почему не уберег ее?

Бездыханное тело Пушпы лежало в открытом гробу в передней комнате. Канта сидела, скрестив ноги, на белой простыне, покрывающей пол, и пристально смотрела на спокойное, умиротворенное лицо дочери. Оцепенев от переживаний, она вполуха слышала бормотание тех, кто пришел попрощаться с ее девочкой. Священник, одетый в белое дхоти[19] и длинную рубашку, пел мантры и окроплял тело Пушпы освященной водой.

Девочку одели в любимое розовое платье, лентами в тон украсили заплетенные волосы. Канте казалось, что дочь вот-вот проснется, протянет руки и улыбнется открытой улыбкой, от которой материнское сердце всегда пело.

Очнись, Пушпа, очнись! Губы Канты не шевелились, но мысленно она отчаянно выкрикивала эти слова. Люди вокруг всхлипывали, и даже у священника глаза тоже были полны слез.

Вскоре дочку увезут на кремацию. Она никогда не вернется. Канта понимала, что принять это придется. Но она не пойдет с Харилалом в крематорий. Вид погребального пламени будет для нее невыносим. Ей хотелось впитать образ прекрасной, мирно спящей Пушпы и навсегда сохранить его в памяти.

Наконец Канта почувствовала, как воздух вокруг нее задвигался, а песнопения стали громче. Люди снова и снова повторяли «Ом намах Шивайя»[20]. Кто-то мягко отодвинул ее в сторону, и несколько мужчин шагнули вперед, чтобы осторожно поднять гроб. Все, кроме Канты, встали. К горлу матери подступил бурлящий ком паники, грозя вырваться наружу. Она попыталась его проглотить. Едва сдерживаясь, Канта смотрела, как мужчины уносят ее драгоценное дитя.

Она потеряла часть себя, и, хотя друзья, соседи и родные с удивительной добротой поддерживали ее и старались утешить, Канта чувствовала себя отчаянно одинокой в своем горе и никому не нужной.

Следующие две недели Канта ежедневно облачалась в белое траурное сари и сидела на полу в гостиной. Люди приходили, чтобы выразить соболезнования, уходили, сидели с ней в торжественном молчании, слушая, как кто-то из старейшин читает стихи из «Бхагавад-гиты», священной книги.

Время от времени кто-нибудь прикасался к плечу Канты и шептал «Джай шри Кришна», восхваляя бога, и только потом садился. Кто-то вставал и покидал гостиную, давая место вновь пришедшим. Всеобщее внимание было приковано к маленькому алтарю, перед которым сидела Канта: фотография Пушпы в рамке, окруженная свежими цветами и благовониями, освещалась небольшой масляной лампой, танцующее пламя которой создавало вокруг изысканную ауру. Дым от горящих веток разносил по комнате сладкий древесный запах.

Канта смотрела в пол и старалась не думать о Пушпе. Дочь смеется; дочь поет; дочь бежит вприпрыжку. Боль в сердце была настолько велика, что временами перехватывало дыхание. Душу пронзало, разрывало на части, топило во мраке глубокое чувство утраты, невозвратной потери.

– Может, попьешь чего-нибудь? – осторожно предложила невестка, Умагаури. Вся семья приехала из Сурата, чтобы помочь Канте пережить это трудное время. Отрицательно покачав головой, женщина почувствовала на колене руку. Это была Джасумати, ее двенадцатилетняя дочь. Ласковый жест вернул Канту в настоящее, напомнив, что она не единственная, кто скорбит. Она сжала руку дочки и слабо улыбнулась.

В полдень чтение священных книг закончилось, и люди начали расходиться. Канта смотрела, как они соединяли перед нею ладони и склоняли головы, прежде чем снова обуть сандалии и уйти; слышала, как они спускались по лестнице. Некоторые позже возвращались поучаствовать в вечерней молитве.

Умагаури, возившаяся на кухне, позвала Джасумати и Суреша обедать.

– Я поем с ба, – заявила Джасумати, взявшая на себя заботу о матери. Канта удивилась этой перемене ролей, но поняла, что старшая дочь всегда была сильным ребенком, в отличие от Пушпы, чья нежная натура больше нуждалась в заботе и ласке. Суреш сел рядом с отцом, цепляясь за него и отказываясь общаться с кем-либо еще.

– Иди к маме, дикра, – Харилал попытался сдвинуть Суреша, но тот покачал головой и вцепился в него еще крепче.

– Иди сюда, Суреш, – велела Канта, стараясь говорить не слишком резко. Мальчик робко глянул на нее, а затем уткнулся лицом отцу в плечо. Во взгляде женщины мелькнуло раздражение, когда сын не послушался. Она ощущала странную отчужденность от этого ребенка, хоть и пыталась проявить сочувствие. Однако сын отвергал любые попытки утешения со стороны Канты, и это начинало ее утомлять.

– Отправляйся к ба, Суреш, – распорядился Харилал.

Мальчик выпятил нижнюю губу и захныкал, прижимаясь к отцу еще теснее. Харилал бросил на Канту обреченный взгляд.

Обед был незамысловат и состоял из картофельного карри, зеленого маша и риса. Ели из тхали[21], расставленных на маленьких прямоугольных циновках прямо на полу. Суреш разве что немного поклевал пищу – и то лишь после того, как Харилал покормил его с руки, словно младенца. Канта раздражалась все больше. До чего же упрямый ребенок! Так непохож на ее милую Пушпу. Здесь должна сидеть она, а не Суреш.

Закусив губы, Канта отвернулась от мальчика. Он и в лучшие-то времена порой ее бесил, а когда еще и строил из себя младенца, то сохранять терпение было особенно трудно. Сейчас ей удалось удержаться от резкого замечания, но она мысленно дала себе обещание заняться вопросом воспитания сына, когда закончится траур.

Вечером бхаджаны[22] должна была петь местная группа музыкантов. Они пришли со своей фисгармонией, барабанчиком-таблой и маленькими ручными тарелками, которыми позвякивали в такт общему ритму. Звук проникновенных мелодий немного успокоил Канту и утишил адскую душевную боль.

– У тебя все нормально? – спросил Харилал, когда они легли спать. Этот вопрос муж задавал ей каждую ночь. Разве не очевидно, что нет? И если он ждет, что она откроет душу, поделится чувствами, то здорово ошибается. Она ни на секунду не переставала злиться.

Неделю спустя, когда родственники собрались возвращаться в Сурат, Канта даже удивилась, насколько ее это огорчило. Отец убеждал смириться с участью Пушпы, ее судьбой умереть ребенком. Но Канте это казалось невозможным. Горе было бездонным, а печаль безбрежной.

Именно Джасумати помогла ей в последующие дни хотя бы частично восстановить душевные силы. Дочь оставалась рядом, всем своим поведением побуждая мать вернуться к повседневной жизни. Борьба была мучительной, но через несколько недель Канта ощутила в себе слабую тень прежних интересов и поняла, что снова может хотя бы шить и читать. Возвращаясь из школы, Джасумати сидела с ней на джуле и рассказывала обо всем, что происходило в городе.

Со временем Канта уже могла даже упоминать имя Пушпы. И начала с того, что поделилась с Джасумати несколькими счастливыми воспоминаниями, улыбаясь некоторым забавным моментам или разговорам. У матери со старшей дочерью сложилась тесная, прочная связь, однако мужа и сына Канта отталкивала, постепенно отгораживаясь от них стеной. Даже разговоров с ними она старательно избегала. Но Харилал не оставлял попыток и с двойным усердием помогал Сурешу справиться с горем.

– Тебе нужно поговорить с сыном, – как-то заметил Харилал. – Он боится тебя.

– С чего это? Я ему ничем не угрожаю. И к тому же ничего не смогу сделать, пока он привязан к тебе, словно цепями.

– Нет, Канта, ты несправедлива. Мальчик до сих пор в шоке и горюет об утраченной сестре больше любого из нас.

Канта вспыхнула от ярости:

– Как ты смеешь такое говорить? Ведь знаешь же, как мне тяжело.

– Будь благоразумна, Канта! Мальчику всего пять лет.

На мгновение она замерла, глядя на мужа. Затем туго натянула на плечо край сари и ушла.

Позже в тот же день Харилал попытался объяснить Канте и Джасумати, почему считает горе Суреша таким глубоким. Сказал, что, хоть никто не считает его ответственным за смерть Пушпы, мальчик явно винит себя.

– Он не верит, когда я говорю ему, что он тут ни при чем. Ему нужно услышать это от тебя, Канта. Очень важно, чтобы ты успокоила Суреша, иначе чувство вины будет тяготить его всю жизнь и однозначно навредит ему.

Канта понимала, что в словах мужа есть смысл. Но как убедить сына, что он безвинен, если она сама не уверена в этом?

– Канта, поговори с ним! Пожалуйста, – умолял Харилал. Канта видела боль в его глазах. – Это была случайность. Страшная, трагическая, но случайность. Суреш не виноват.

Канта заставила себя взглянуть на случившееся глазами пятилетнего ребенка. Так или иначе, сестра утонула, спасая ему жизнь, и мальчик чувствовал себя полностью ответственным за ее гибель. Хотя Канта открыто и не винила Суреша в смерти Пушпы, но видела, что он чувствует ее враждебность и боится находиться рядом с ней. Отдаленным уголком души она жалела мальчика, но очень отдаленным и очень небольшим. Придется скрывать свои истинные чувства.

– Ладно. Я поговорю с ним сегодня вечером.

У Харилала в каждой черточке лица отразилось облегчение. Джасумати обняла мать за талию.

– Я с тобой, ба, – заявила она.

Вечером они услышали, как Харилал утешает Суреша за дверью его комнаты:

– Не стоит себя винить. Просто так получилось. И ба на тебя вовсе не сердится, так что не бойся ее.

Чтобы объявить о себе, Канта тряхнула браслетами на запястьях и, шурша сари и звеня украшениями, вошла к сыну в сопровождении Джасумати.

– Тебе незачем меня бояться, Суреш, – сказала она с застывшей улыбкой. – Я не сержусь на тебя и не виню в случившемся.

В серо-зеленых глазах мальчика сквозил страх, смешанный с растерянностью и недоверием. Открыв рот, он уставился на нее. Несколько смягчив голос, Канта продолжила:

– Это боги решили забрать Пушпу-бен. Твоей вины в том не было.

Нижняя губа у Суреша задрожала, лицо скривилось, и он заплакал. Но продолжал смотреть на маму, а слезы градом катились у него по лицу. Харилал, конечно же, ждал, что жена утешит ребенка, но она стояла неподвижно, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Наконец Харилал сам погладил сына по спине.

– Видишь, дикра. Я же говорил, ба тебя не винит. А теперь перестань плакать и подумай обо всем хорошем, что тебя ждет. Скоро ты пойдешь в школу, и у тебя появятся новые друзья. Все наладится.

Канта слушала, как муж пытается подбодрить сына, и наблюдала за ними словно издалека. И полнилась мрачными мыслями, вспоминая о Пушпе. Она в меру собственного воображения пыталась представить события того рокового дня: вот Пушпа видит, что Суреш тонет, и бросается в воду его спасать; вот ныряет и исчезает под водой; вот вытягивает братика, хватая ртом воздух; вот снова уходит вниз, пытается выскочить наверх, колотит руками и ногами и борется. Так много шума.

Потом полная тишина.

Внезапно на ум пришло еще одно болезненное воспоминание, совершенно непрошено, напомнив об очень давнишней травме. И снова Харилал. Ну почему он никогда ее не слушает? Волна горькой обиды прокатилась по венам, и Канта сделала шаг назад. Рот наполнился слюной с кислым металлическим привкусом. Сглотнув надвигающуюся тошноту, Канта выбежала из комнаты.

Суреш ходил взад-вперед по коридору колледжа, наблюдая за выпускными экзаменами. Они по очереди с коллегой Икбалом присматривали за студентами. Нервное напряжение в аудитории можно было, наверное, пощупать руками. Суреш вспомнил, как сам волновался, когда сдавал выпускные экзамены по сельскому хозяйству. Неужели это было всего пять лет назад?

К счастью, он сдал их благополучно. Вдохновляемый дядей, у которого под Суратом был дом, Суреш загорелся усовершенствованием агротехники в Индии и был полон решимости сделать как можно больше для местных крестьян. Но это в принципе, а прямо сейчас ему хотелось, чтобы эти студенты справились с заданиями. Глядя на растерянные лица некоторых ребят, он чувствовал их тревогу. Ведь от этих экзаменов зависело будущее юной поросли.

Суреш заботился о своих студентах и любил наблюдать, как они растут и развиваются. Но вовсе не хотел всю жизнь читать лекции. Скоро он попрощается со студентами и с коллегами. Оглядев холл, Суреш понял, что будет скучать по колледжу, где провел много счастливых лет сначала студентом, а потом преподавателем.

Улыбаясь про себя, он подумал о главной причине своей радости. Тара. Он влюбился в нее с первого взгляда. Девушка казалась такой маленькой рядом с мопедом, который припарковала около его скутера. Миниатюрная, стройная и хорошенькая, с тонкими чертами лица и огромными карими глазами.

В полной тишине экзаменационного зала Суреш позволил себе мысленно уплыть в недалекое прошлое. В первый раз, когда он пригласил Тару на чашечку чая в студенческой столовой, девушка опустила взгляд и покачала головой. Но уйти он ей не дал – преградил путь.

– Меня зовут Суреш. А вас?

Испугавшись, девушка развернулась и быстро ушла. Потом она какое-то время избегала его, держась поближе к подругам. Но он был настойчив и дружелюбен, всячески давая понять, что не причинит ей вреда. И в конце концов получил в награду застенчивую улыбку и кивок и узнал, как зовут красавицу. После этого они старались проводить вместе как можно больше времени.

Тара будет ждать его снаружи, когда экзамен закончится. Сегодня она пригласила его домой на обед с родственниками. Суреш взглянул на часы в дальнем конце зала. Почти пора.

И объявил студентам:

– Осталось пять минут. Убедитесь, что вы ответили на все вопросы, и будьте готовы отложить ручки.

Потом, собрав экзаменационные листы, Суреш выпустил студентов на яркое солнце, а листки передал коллеге.

– Можешь отнести это в офис? А то я тороплюсь.

– Да уж знаю. Ты всегда торопишься, когда тебя подруга ждет, – поддразнил Икбал.

Смеясь, Суреш дружески похлопал приятеля по спине и вышел через главные двери. Тара в темно-бордовом шальвар-камизе уже стояла рядом со своим белым мопедом. Завидев Суреша, девушка взмахнула рукой и убрала подножку мопеда. Суреш направился к девушке, чувствуя, как ветер сдувает с лица челку. Сегодня на нем была зеленая куртка, потому что, как говорила Тара, она придает зелени его серо-зеленым глазам. Таре это нравилось. А под куртку он надел брюки-клеш песочного цвета.

– Привет, Тара. Давно ждешь?

– Нет. – В больших глазах девушки искрилась улыбка. Суреш был на целую голову выше, поэтому, чтобы заглянуть любимой в лицо, пришлось пригнуться, придвинувшись так близко, как только осмелился. Рука сама потянулась к нежной щечке. Но девушка, изогнув брови, мягко отвела нетерпеливую руку и бросила на Суреша нежный взгляд, который всегда заставлял трепетать его сердце. Лицо Тары лучилось теплотой и любовью.

Она повернулась завести мопед, и Суреш устроился сзади на сиденье, легко положив руки ей на плечи. По городским пробкам они пробирались очень медленно. Тара жила в оживленном районе Джуна-Тана, к северо-востоку от колледжа. На маленьких, более тихих улицах она прибавляла скорости, и длинные каштановые волосы летели Сурешу в лицо. Он приблизил голову к ее затылку и вдохнул благоухание волос. Потом положил руки девушке на бедра и прижался теснее, жалея, что не может ее обнять. Хотя понятно же, что лучше не смущать ее на публике.

Добравшись до дома, Тара припарковалась на небольшой бетонированной площадке. Не успели они сойти с мопеда, как открылась дверь и навстречу им вышел отец девушки. Седой, дородный, при виде парочки он засиял от удовольствия.

– Заходите, заходите. Мы вас ждем. – Он провел Суреша в маленькую гостиную, где их сразу же окутал аппетитный аромат домашней еды. – Дамы приготовили все твои любимые блюда. Надеюсь, ты голоден?

Тара пошла на кухню и вернулась с двумя стаканами воды. Передав стаканы мужчинам, она оставила их поболтать. Суреш любил разговаривать с ее отцом, который неплохо разбирался в разных областях, поскольку всю жизнь проработал в местном магазине, торгуя книгами, канцелярскими товарами и предметами декоративно-прикладного искусства.

– Я бы с удовольствием работал в магазине и дальше, но мои девочки не пускают. Готовы держать меня здесь взаперти.

– Вы достаточно потрудились, чача, – засмеялся Суреш. – Пора уже и о здоровье позаботиться.

– Ерунда! Я в норме. Держу свой диабет под строгим контролем. Для нашей страны он ведь настоящее проклятие, верно? Не понимаю, почему им болеет так много людей. – И он с обеспокоенным видом покачал головой.

Вошла невестка Тары и сообщила, что обед готов.

– Намасте, Суреш.

– Намасте, баби. Я опять пришел полакомиться твоей вкусной едой.

– Всегда пожалуйста. Мы ведь практически уже семья.

Улыбка на лице Суреша застыла. Путь к тому, чтобы стать частью этой семьи, был весьма тернист, и преодолевать его следовало очень осторожно. Глубоко вздохнув, Суреш прошел за остальными на кухню. На небольшом квадратном столе в углу стояли четыре тхали, на каждом из которых уместилось по три различных вегетарианских блюда: луковые баджи, картофельные котлетки с рагдой[23] и качори[24] с горохом. На гарнир были дольки лимона и три вида чатни: зеленый кориандровый, красный томатный с тамариндом и йогуртовый с зеленым перцем чили и кокосовой стружкой.

Суреш, как обычно, наслаждался атмосферой доброжелательности и непринужденности, царившей в семье возлюбленной. Не сравнить с их семейными трапезами. Мать не одобряла шум за столом, и потому обычно они ели в мрачном молчании: мама, старшая сестра Суреша Джасумати, ее муж Манодж и он сам. Иногда двое мальчиков Джасумати ели вместе с ними, что было куда приятнее, поскольку можно было хоть с кем-то перекинуться словом.

Канта довольно жестко обращалась с внуками, хоть и не настолько, как с ним и сестрой Джасумати. С годами мать смягчилась, но по-прежнему правила бал, держа всех в кулаке. Все ее просто боялись, даже зять.

– Как дела дома, Суреш? – поинтересовался отец Тары.

– Ба в порядке, но Манодж-джиджа снова в больнице. Опять проблемы со спиной.

Суреш умолчал, что, кроме болей в спине, у Маноджа регулярно случаются приступы депрессии. Эта тема была запретной, и мать строго наказала хранить зятеву болезнь в секрете, поскольку считала ее признаком сумасшествия.

Сурешу было жаль Маноджа, к которому в семье совсем – или почти совсем – не прислушивались. Джасумати с ее сильным характером с годами совсем подавила мужа. Канта самолично нашла для дочери жениха и Суреша тоже пыталась женить, стоило ему окончить среднюю школу. Интересно, смирится ли мать когда-нибудь, что он ни под каким видом не согласится на брак по расчету. Суреш много раз говорил ей, что женится только по любви, но она всегда отмахивалась, сердито пожимая плечами.

– Все хорошо? – забеспокоилась Тара. – Ты где-то далеко отсюда.

– Извини. Просто о доме задумался. Все в порядке.

Тара понимающе кивнула.

После обеда мужчины вернулись в гостиную, а женщины принялись убирать со стола. Хотя окно было открыто и над головой шумно гудел вентилятор, комнату заливало полуденное солнце, и было душно. Суреш распахнул входную дверь, чтобы впустить немного свежего воздуха. Сразу же сделалось гораздо шумнее: стали слышны гудки автомобилей и моторикш, звонки велосипедов, крики разносчиков, расхваливающих свой товар. Суреш поспешно закрыл дверь, мгновенно отрезав шум.

– Садись, Суреш. Хочу тебя кое о чем спросить.

Сердце у молодого человека екнуло. Не сейчас, подумал он. Я не готов.

– Думаю, пора нам встретиться с твоей матушкой. Поговорить с ней о свадьбе. Будь жив твой отец, я бы разговаривал с ним.

Суреш помрачнел. Даже двенадцать лет спустя воспоминание о скоропостижной смерти отца вызывало мучительную боль. Отец Тары коснулся его руки.

– Ты ведь совсем мальчик был, когда у него случился сердечный приступ. Сколько тебе тогда было лет, дикра?

– Тринадцать.

– Такой юный… Почитай, совсем ребенок. Представляю, каким ударом это для тебя стало. Но такие события не в нашей власти. – И он воздел ладони и глаза к небу и вздохнул. – Прости, что напоминаю тебе о потере. Но мой долг как отца Тары – устроить ее. Понимаешь? – Суреш промолчал, и он продолжил: – А еще я хотел, чтобы ты спросил у мамы, не предпочтет ли она прийти сюда. Как думаешь, придет?

– Ну, думаю… Нет, уверен, что придет, – зачем-то солгал Суреш.

Собеседник задумчиво посмотрел на юношу, затем кивнул и потянулся к своему тайничку с пааном – листьями бетеля, которые складывали треугольничком, завернув в него лаймовую пасту, каттхи[25] и орех арека. Отец Тары давно пристрастился к этой жвачке, помогающей пищеварению. Один треугольничек сунул в рот, а другой протянул Сурешу.

– Нет, спасибо. Я лучше немного мухваса возьму. – И он показал на банку со смесью семян фенхеля, аниса и кунжута. Сурешу не нравился не столько вкус паана, сколько то, что от него слюна становилась кроваво-красной.

Зашла Тара напомнить отцу, что пора делать укол инсулина.

– Все готово, шприц и игла лежат у тебя на кровати. Тебе помочь?

– Не надо, дикра. Я справлюсь. – Поднявшись, он повернулся к Сурешу: – Пойду вздремнуть после обеда, так что увидимся в следующий раз. Но не забывай о том, что я сказал, хорошо?

– Непременно, дядюшка.

Заглянула невестка Тары – сообщить, что идет на рынок. Она уже успела переодеться в другое сари, свежее, не пахнущее едой. Весело махнув рукой, женщина попрощалась с ними. Тара предложила отвезти Суреша обратно в кампус за его скутером.

– Погоди, Тара. Давай посидим немного.

Поджав под себя ноги, она свернулась калачиком на диване. Суреш обнял девушку и прижал к себе, положив подбородок ей на голову. Тара поуютнее угнездилась в его руках. Они идеально вписывались в жизнь друг друга, как кусочки пазла. Суреш чувствовал глубокую связь с возлюбленной, и связь эта с каждым днем становилась все крепче и прочнее.

– Она меня не слушает, ты же знаешь, – пожаловался Суреш. – Я просто не могу с ней разговаривать.

Тара напряглась в его руках, но поначалу ничего не сказала. А затем заговорила, не поднимая глаз:

– Твоя мать против нашего брака, потому что мы из разных каст?

– Нет. – Суреш не хотел ранить ее правдой.

– Тогда из-за того, что моя семья бедна?

Суреш осторожно передвинул Тару так, чтобы она оказалась перед ним.

– Послушай меня, любимая. Мне все равно, какие у матери причины. Она не помешает нам пожениться.

Но у девушки вид был вовсе не такой уверенный.

– Поверь мне, Тара. Мы поженимся, с ее благословением или без него.

У Суреша не хватило духу поведать ей все причины, которые перечисляла Канта, высказываясь против их брака. Тара не из той касты, она из бедной семьи, их классовое и социальное происхождение не совпадает, эти люди не нашего круга, девушка неровня нашим родственникам и друзьям, и тебе, сын, она не пара и никогда парой не будет. «Если ты отказываешься знакомиться с девушками, которых выбрала тебе я, то я отказываюсь встречаться с девушкой, которую выбрал ты», – заявила мать.

– Думаешь, она когда-нибудь согласится? – спросила Тара.

– Я уже три года пытаюсь ее уговорить. А она просто затыкает уши. – Суреш помолчал немного, а затем сказал: – Что скажет твой отец, если мы поженимся без ее благословения?

Тара села прямо.

– Ему это не понравится. Но… он хочет, чтобы мы поженились.

Суреш расправил плечи, затем опустил их, медленно выдохнув, и поцеловал Тару в лоб. Потом, одним пальцем приподняв ей подбородок, нежно поцеловал в губы и ласково улыбнулся, глядя девушке в глаза.

– Я снова поговорю с матушкой.

– Может, твоя сестра Джасу-бен посодействует?

Суреш пожал плечами.

– Сомневаюсь. Она никогда не принимает мою сторону.

– Почему?

– Не знаю. Сестра очень изменилась после смерти отца. – Суреш закрыл глаза и подумал о том дне, когда отец вдруг упал без сознания и умер. Сам он был в школе, когда ему сообщили. Тогда весь его мир рухнул.

Тара взяла руки возлюбленного в свои.

– Тебе по-прежнему его не хватает, правда?

– Он значил для меня всё. Без него я не видел смысла жить.

– А мама…

– Мама! – У Суреша вырвался короткий резкий смешок. – Ну да. Мать у меня была. – Его голос стал хриплым от эмоций. – Я ведь рассказывал тебе, какая она. В ее сердце для меня нет места. Я ей совсем не мил. Она ведь до сих пор считает меня виноватым в том, что моя сестра Пушпа утонула всего девяти лет от роду. Мне и самому порой так кажется.

– Никогда не говори так! – Тон Тары стал резким и властным. – И даже не думай. – Суреш вздрогнул, словно от физической боли, и девушка сразу обняла его. – Ты не виноват в смерти сестры. Непонятно, почему мать не видит, как это тебя ранит.

Суреш зарылся лицом в ее волосы и зажмурился. С ним плохо обращалась не только мать: Джасумати тоже почти не проявляла любви.

– Они словно демонстрируют мне, что я им не родня. После смерти бапуджи мать стала еще холоднее и наверняка сама же настроила против меня и Джасу-бен. Я пытался бороться за себя, за свои права, честное слово. Но с ними обеими мне не справиться.

Тара крепко обняла его.

– Не переживай так, Суреш, – пробормотала она. – Не позволяй им тебя расстраивать. Ты сильный и можешь быть выше их жестокости. Помни, что я всегда говорю: моя семья – твоя семья.

Суреш сжал губы и кивнул. Отодвинувшись, он повернулся к девушке и нежно улыбнулся. Он ее обожал. Потом, еще раз поцеловав Тару в губы, поднялся.

– Ну, теперь пора. Перед тем как возвращаться домой, еще нужно проверить оборудование.

– Оно прибыло? – живо спросила Тара. У Суреша сразу поднялось настроение, когда он увидел, насколько она заинтересована в его маленьком бизнесе.

– Да. Уже лежит в магазине вместе с другими инструментами. А мне все некогда хорошенько его осмотреть.

Прежде чем уйти, Тара заглянула к отцу. Ехали они тем же маршрутом, что и сюда, но дороги были забиты сильнее, поэтому путь занял больше времени. Добравшись до колледжа, Тара припарковалась рядом со скутером Суреша «баджай супер», красно-белым и блестящим. Суреш был им очень доволен, но мечтал об «амбассадоре», какой был когда-то у отца. И надеялся в один прекрасный день купить такую машину.

– Я позвоню тебе завтра. – Он быстро обнял Тару и проследил, как она уезжает. Когда девушка скрылась из виду, Суреш сел на скутер и направился домой.

Суреш припарковал скутер перед домиком, где хранился товар. Нужно наконец проверить новое устройство, которое недавно привезли. Прежде чем подойти к входной двери, он взглянул на четвертый этаж особняка Супарны на противоположной стороне улицы, гадая, не смотрит ли кто-нибудь вниз, и рассмеялся, увидев, как его маленький племянник Раджу выглядывает из-за стены балкона и озорно ухмыляется.

Мальчик нетерпеливо подпрыгивал. Суреш поднял обе руки, веля ребенку оставаться на месте, затем поднялся на крыльцо склада и отпер тяжелую деревянную дверь. В первой комнате было темно и пыльно, но прохладно, поскольку задернутые шторы не пропускали палящее солнце. Как только Суреш их раздвинул, внутрь хлынул свет, и в его лучах сразу же затанцевали пылинки.

Комнату наполнял резкий запах химикатов: смесь смолы, фенола и эфира. Но все затмевало сочетание прогорклого арахисового масла и чеснока. Так странно пахло масло ним – основной товар Суреша. Вдоль одной стены были сложены коробки с бутылками и канистрами этого масла.

У Суреша аж в носу засвербело от нестерпимо густого запаха. Тем не менее он предпочитал масло синтетическим пестицидам, которыми широко пользовались местные крестьяне. Суреш считал ядовитую химию опасной из-за слишком токсичных остатков.

А вот масло ним, как убедили его исследования, оказалось куда более безопасным средством и для борьбы с вредителями, и в качестве удобрения, и даже для защиты животных от паразитов. Это было природное, биоразлагаемое вещество, нетоксичное для птиц, насекомых-опылителей и животных. Суреш хотел развивать более безопасную агротехнику и понимал: чтобы местные крестьяне тоже поняли полезность предлагаемых перемен, им нужно всё досконально разъяснить и показать.

Его последнее приобретение было прислонено к задней стене. Именно его Суреш и пришел проверить. Это был ручной аппликатор, позволяющий аккуратно разбрасывать гранулы масла по посевам. Суреш внимательно осмотрел аппликатор и представил, как будет демонстрировать его работу. Устройство, без сомнения, облегчит крестьянам труд.

Суреш оглядел свои инструменты и оборудование. Он не сомневался, что все распродаст, когда развезет по фермам. Спрос на его товар никогда не падал. Самыми популярными были простые в обращении ранцевые баллоны и опрыскиватели. Кроме того, некоторые покупатели просили защитные перчатки, очки, маски, верхнюю одежду и обувь. Суреш озаботился закупить достаточное количество нужных вещей.

Оглядевшись, он решил быстренько проверить задние комнаты и через маленькую темную внутреннюю комнату прошел в кухню, где своими ключами открыл дверь, ведущую в небольшой дворик, и впустил долгожданную струю свежего воздуха.

Потом молодой человек вернулся во внутреннюю комнату. Теперь, с открытой дверью, стало видно, что тут лежит. Суреш сразу ощутил укол ностальгии. Здесь отец хранил кое-какие картины, книги и старую мебель. После его смерти бо́льшую часть отцовского имущества мать продала или раздала, но кое-что все-таки осталось, и это радовало Суреша. Когда-то в этом домике жила их камвади, горничная, которая пользовалась какими-то из этих вещей. Когда же она уехала, домик превратился в небольшой склад.

Суреш вспомнил тот день, когда спросил у матери разрешения использовать помещение под склад товаров для своего нового бизнеса по борьбе с вредителями. Ответ Канты удивил:

– Да забирай, бога ради. Домик все равно забит разным хламом да мусором. И не нужен мне.

Уже темнело, а к ужину опаздывать не дозволялось: одно из множества правил матери. Убедившись, что все двери и окна заперты, а занавеска в передней комнате задернута, Суреш перевел скутер через дорогу и припарковал у ворот особняка Супарны. Несколько других скутеров и велосипедов, принадлежащих арендаторам, уже были надежно укрыты на ночь.

Господин Саледжи сидел на джуле и читал книгу.

– Привет, Суреш. Опаздываешь сегодня.

– Успею, если побегу. – И юноша кинулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Все уже сидели за столом, хотя к еде еще не приступили. Канта модернизировала обстановку, поставив импортный стол, стулья и буфет для новой посуды и столовых приборов. В этом доме больше не было ничего местного.

– Почему ты опоздал, Суреш-мама? – спросил младший племянник, моя руки у раковины.

За него ответил братишка Раджу:

– Он был занят на своем складе.

Суреш показал мальчику язык и вытаращил глаза в притворном гневе, заставив ребенка захихикать.

– Ну-ка, не шуметь, – приказала Канта. Суреш ждал от нее замечаний, но их не последовало, поэтому он сел и начал ковыряться в еде.

– Ты что, не голоден? – удивилась Джасумати.

– Не очень. Я недавно плотно пообедал. – Суреш, в общем-то, не собирался распространяться на эту тему, но его разозлило самодовольное лицо сестры. Казалось, она всем своим видом провоцирует его на признание. Обычно Суреш просто не обращал на это внимания и, подобно черепахе, укрывался в своем панцире. Но сегодня это важничанье вывело его из себя, и он, не удержавшись, бросил: – В общем-то, тебя это не касается, но я поел дома у Тары.

Теперь на лице Джасумати расплылась ухмылка шириной в милю. Суреш меж тем осмелился продолжить, устремив взгляд на мать:

– А для тебя, ба, у меня есть сообщение. От отца Тары.

Канта в упор не видела и не слышала сына. Суреша охватил гнев. Он должен высказаться во что бы то ни стало.

– Вам с ним нужно обсудить свадьбу.

Повисла гнетущая тишина. Все перестали есть и уставились на Суреша. Все, кроме Канты. Та продолжала жевать, словно сын ничего не говорил. Суреш никогда не упоминал Тару перед всеми родственниками, но теперь, сделав это, решил воспользоваться моментом.

– Он с радостью придет сюда, если вы захотите. Что скажешь, ба?

По-прежнему молчание. Все сидели совершенно неподвижно, даже дети.

– Устроим встречу на этих выходных? – настаивал Суреш.

Он прямо кожей ощущал, как все нервничают. Тишину нарушила Джасумати, пнув брата ногой под столом и велев мальчикам не пялиться. Суреш был в ярости. Сестра словно фитиль в нем подожгла.

– В чем дело, Джасу-бен? Почему ты не можешь поддержать меня?

Джасумати посмотрела на Канту:

– Ба, ну скажи же ему то, что сказала мне. Скажи!

Канта резко дернула головой и сурово взглянула на дочь.

– Молчи, Джасу.

Суреш переводил взгляд с одной на другую, а затем спросил мать:

– И что ты должна мне сказать?

Очень медленно Канта повернулась к нему.

– Мы не станем обсуждать это сейчас. Если хочешь поговорить, зайди ко мне позже. А сейчас можно мне побыть за столом в тишине и покое?

Глядя на замкнутое лицо матери, Суреш понял, что ничего не добьется, пока она сама не будет готова. Ладно, он дожмет ее позже вечером. Обстановка за столом была по-прежнему нервозной, и дети бросали на Суреша встревоженные взгляды. Пожалев их, он улыбнулся. Сестра громко фыркнула, сердито посмотрела на него и демонстративно отвернулась.

До матери Суреш смог добраться лишь к восьми вечера. Дети уже были в своих комнатах, Джасумати уехала к мужу в больницу, а Канта читала журнал, сидя на джуле. Суреш глубоко вздохнул и подсел к ней на качели, устроившись на приличном расстоянии.

Посидел несколько минут, собираясь с духом, и начал:

– Ба, пожалуйста, попробуй понять. Я собираюсь жениться на Таре, потому что люблю ее. И очень хочу, чтобы ты порадовалась за меня. Почему ты не принимаешь мой выбор?

Канта отложила журнал и посмотрела на него холодными пустыми глазами.

– Я уже излагала тебе причины и не буду вдаваться в них снова. Но скажи мне одно: где ты собираешься с ней жить?

Суреш был ошеломлен. Он считал, что Канта по традиции позовет его с женой в особняк.

– Разве мой долг как сына не привести ее сюда?

– Нет! В моем доме для такой девушки места нет.

Суреш нахмурился и недоверчиво покачал головой.

– И нечего головой качать! – взвилась мать. – Я уже говорила, что ты не можешь жениться на девушке из другой касты. В нашей семье никогда так не поступали. И я не допущу, чтобы из-за тебя наш социальный статус снизился. – Она выдержала эффектную паузу, а затем продолжила: – Ты прекрасно знаешь, почему люди остаются в своей касте. Это сохраняет нашу культуру и защищает традиции. Вот как работает наше общество.

Потеряв дар речи, Суреш мог только с тревогой смотреть на нее.

– А теперь слушай внимательно, Суреш. Хочешь жениться на этой девушке – изволь. Но моего согласия и благословения не жди. Ясно?

Молодой человек почувствовал, как внутри поднимается волна гнева. Сложив руки на коленях, он задал вопрос, мучивший его еще с детских лет:

– Почему ты так ненавидишь меня, ба? Я действительно хочу знать.

Какое-то время мать ничего не говорила, меряя его ледяным взглядом. Затем тихим голосом, от которого у него по спине побежали мурашки, произнесла:

– Значит, хочешь знать… Хорошо. Я скажу тебе. – И прищурилась. – Когда ты родился, весь мой мир перевернулся. Ты заставил меня страдать. Ты и твой папаша.

Пораженный в самое сердце, Суреш попытался осмыслить услышанное.

– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказала, – прошипела Канта. Ее глаза сверкали враждебностью. Это было невыносимо. Сердце у Суреша грохотало в ушах и едва не выскакивало из груди. Ему хотелось оказаться как можно дальше от матери, но нужно было еще кое-что сказать и кое-что услышать от нее.

– Я знаю, ты винишь меня в смерти Пушпы-бен. И бапуджи винила, что он тогда отпустил нас к озеру. Но откуда мы могли знать, что произойдет? Такова судьба. Пушпе-бен было суждено умереть в тот день.

При упоминании имени Пушпы Канта вздрогнула, словно от физической боли.

– Да! – вскричала она. – Я виню вас обоих. Но твой отец обидел меня еще задолго до этого!

Ошеломленный Суреш отодвинулся еще дальше. О чем идет речь? Но не успел он прийти в себя, как мать нанесла последний удар:

– Если ты женишься на этой девушке, я от тебя откажусь. Ты не получишь от меня ни одной пайсы[26]. Ни единой.

На мгновение утратив дар речи, Суреш уставился на мать и понял, что она не шутит. Медленно кивнув, он встал и отошел на несколько шагов. Потом повернулся к Канте лицом и как можно спокойнее отчеканил:

– Я обязательно женюсь на Таре, поэтому покину этот дом, как только смогу. Но ты уверена, что хочешь этого? Потому что, если я уйду, то уже никогда не вернусь.

Лицо Канты превратилось в холодную маску безразличия.

– Ты сделал свой выбор, и говорить тут больше не о чем. – И она привстала с джулы.

Но Суреш поднял обе руки, понуждая мать снова сесть и выслушать его. Сердце бешено колотилось, и парню стоило немалых трудов добиться, чтобы голос не дрожал.

– Скажи мне, ба, как именно тебя обидел бапуджи? Мне нужно знать.

Она смотрела на него равнодушно, с абсолютно спокойным лицом.

– Нет. Совершенно не нужно. И закончим эту бесполезную дискуссию.

Тон у Канты был холодным и не терпящим возражений. Она отвела взгляд, затем резко встала. Плотно закутавшись в сари, она прошла мимо сына и царственно вплыла в дом, оставив Суреша недоверчиво смотреть ей вслед.

Юноша стоял недвижно, пока шаги матери не стихли. Затем опустился на джулу, закрыв лицо руками. Мать только что от него отреклась, обвинив в том, что он причинил ей много страданий. Грудь сдавило, голова горела, а тело корчилось и пылало от неконтролируемых эмоций. Он понял, что мать никогда его не любила. «Когда ты родился, весь мой мир перевернулся» – как смириться с этим?

Канта ведь и отца обвинила. Что она имела в виду, говоря, что он обидел ее задолго до гибели Пушпы? Суреш представить не мог, чтобы отец мог причинить боль Канте. Он всегда относился к ней с любовью и уважением. На памяти Суреша, которому было тринадцать, когда отец умер, Харилал ни разу не повысил на жену голос.

Зато Канта то и дело раздражалась и досадовала. Суреш вспомнил, как часто она, поджав губы, свирепо смотрела на мужа. Суреша это всегда пугало, хотя ни громких скандалов, ни яростных ссор в их доме не случалось: Канта была слишком сдержанна, Харилал же отличался кротостью и старался избегать ссор любой ценой.

Суреш вспомнил туман, в котором больше года пребывал после смерти отца. Ведь отец был для него целым миром. Рядом с ним, добрым и любящим, Суреш всегда чувствовал себя уютно и безопасно.

Когда внезапный сердечный приступ унес Харилала, сын был безутешен. В тот день он и потерял весь свой мир.

Грохот металлической перегородки вернул Суреша в настоящее. Он поднял глаза и увидел, как Джасумати отодвигает решетки на окнах лестницы. Поднявшись на четвертый этаж, она остановилась отдышаться и встретилась с измученными глазами Суреша. Сначала сестра нахмурилась, а потом бросила на него понимающий взгляд.

– Так. Ты говорил с ба.

Суреш не ответил.

– И что она сказала?

– А то ты не знаешь! – выплеснул он скопившуюся горечь.

Глядя на сестру, он знал, что не получит поддержки. Когда после смерти отца Суреш больше всего нуждался в участии, Джасумати отвернулась от брата, даже не пытаясь его утешить.

Сейчас она внимательно смотрела на него. На мгновение ему показалось, что сестра так ничего не скажет и уйдет, оставив его наедине с отчаянием. Но она удивила Суреша: вздохнула и, подойдя, села рядом. Долгую минуту они молчали, медленно покачиваясь взад-вперед и глядя прямо перед собой.

Было уже девять часов вечера, но улица внизу все еще гомонила. До них доносились разговоры прохожих, лай собак и шум транспорта. Но Суреш не слышал ничего, кроме ранящих слов матери, крутившихся в голове. Джасумати первой нарушила молчание:

– Ты уже решил, как поступишь?

Суреш не ответил.

– Все-таки женишься на Таре?

Он тоскливо посмотрел на сестру.

– А сама как думаешь?

Джасумати фыркнула.

– Ты сумасшедший, Суреш. Ведь все потеряешь. Девушка-то хоть стоит того?

– Конечно стоит, – процедил он сквозь зубы. – Если бы ты хоть чуточку постаралась узнать ее поближе, то и сама бы поняла. Но тебе нужно только подлизываться к ба. Уж не знаю почему. – В глазах защипало, и Суреш отвернулся. Через некоторое время он снова заговорил, понизив голос и глядя прямо перед собой: – Ба ненавидит меня, потому что до сих пор считает виноватым в гибели Пушпы-бен.

Джасумати не ответила. Суреш продолжал в том же тоне:

– Поэтому и ты меня ненавидишь?

– Да нет же, Суреш, я вовсе не питаю к тебе ненависти, – слишком быстро отозвалась сестра.

Он мрачно улыбнулся. Сестрица была закоренелой лгуньей, и с годами он научился относиться к ее словам с изрядной долей скепсиса.

– Я тебе не верю.

– Ну и ладно. Не хочешь – не верь. Мне все равно.

Он повернулся и многозначительно на нее взглянул.

– Да уж знаю, что тебе все равно. Но, думаю, тебе было бы небезразлично узнать, что ба сказала о бапуджи. – Он со злорадством заметил на лице сестры удивление. – Она заявила, что наш отец причинил ей боль задолго до того, как Пушпа-бен утонула.

Джасумати судорожно вздохнула.

– Ба тебе рассказала?

Что-то в ее интонации вызвало у Суреша подозрения, что сестре известно, о чем речь. Он впился в нее пронзительным взглядом.

– Да. Рассказала. Она мне все сказала.

Джасумати отвернулась, но Суреш успел увидеть, как она страдальчески скривилась. Сестра явно что-то скрывала.

– А тебе что об этом известно?

– Ничего.

– Врешь. Вот тут уж точно врешь. Чем таким бапуджи мог так расстроить ба?

Джасумати вздернула голову.

– Хочешь сказать, что она тебе не сообщила?

– Расскажи, что знаешь.

Джасумати заволновалась.

– Да не знаю я ничего! – Она уставилась себе на руки, хрустя пальцами.

– Что бы это ни было, просто расскажи, Джасу-бен. Почему ты не можешь быть откровенной?

Джасумати не смотрела на него. Суреш почти слышал, как у нее в мозгу жужжат шестеренки, пока она обдумывает ответ. Он ждал, внимательно наблюдая за сестрой. В конце концов та громко, раздраженно вздохнула и встала. Посмотрев на брата сверху вниз, покачала головой.

– Смотри сам. Мне известно лишь, что много лет назад ба пришлось сделать для семьи нечто такое, чего она делать ужасно не хотела и что очень сильно ее ранило. И сделать это ее заставил именно бапуджи.

Суреш нахмурился, пытаясь понять.

– Но что…

– Не спрашивай меня! Тебе нужно, вот и спроси у мамы сам. – И Джасумати собралась уходить.

– Подожди! – Суреш вскочил. – Ты должна объяснить мне.

Но Джасумати просто покачала головой и торопливо ушла, оставив брата в оцепенении. Он было двинулся за ней, но остановился, понимая, что это бессмысленно: только растревожит всех и снова навлечет на себя гнев матери. Суреш провел пальцами по волосам, рассеянно глядя на дверь.

Через некоторое время он повернулся, подошел к парапету и стал смотреть вниз на улицу, освещенную фонарями, светом из окон, фарами движущихся мотороллеров и рикш. Теперь, к концу обычного суетливого дня, все постепенно успокаивалось. С кухонь некоторых соседей, которые еще готовили ужин, доносился запах еды. Суреш узнал нескольких человек, которые стояли или сидели перед своими домами и болтали друг с другом. Разве могла жизнь остальных идти своим чередом, как ни в чем не бывало, когда его собственная только что перевернулась с ног на голову? Тупо водя взглядом по этой чужой жизни, он пытался успокоить нервы.

Постепенно взгляд переместился на домик через дорогу, где хранились инструменты и химикаты. Склад был погружен в темноту. Мысли Суреша переключились на дела, и он задумался о новом оборудовании для борьбы с вредителями, которое смотрел недавно. Покупателям оно должно понравиться.

Показывая, как им пользоваться, он был уверен, что на него немедленно посыплются заказы. Пожалуй, нужно прикупить еще, этот товар наверняка хорошо пойдет.

В животе неожиданно завибрировал трепет возбуждения. Суреш уже видел, как бизнес растет. И он будет для этого упорно трудиться. В уме рождались новые идеи. Понадобится склад побольше, и молодой человек уже знал, где найти подходящий. Всего в миле отсюда, недалеко от железнодорожного вокзала, строили новые магазины со складскими помещениями позади, которые, судя по большим рекламным щитам, позволялось арендовать. Плата казалась доступной, и Суреш подумал, что туда стоит наведаться. Несмотря на последние события, перспектива расширить бизнес и перенести его на новое место воодушевляла.

Суреш посмотрел на свой нынешний склад. Не так давно он служил пристанищем камвади, их горничной, и легко может снова стать чьим-то жилищем. Впервые за этот вечер Суреш почувствовал проблеск надежды и улыбнулся про себя. Но в памяти возникло холодное и неприступное лицо Канты, и улыбка тут же исчезла. Молодой человек тихо застонал и обеими руками крепко потер щеки, словно прогоняя из головы лицо матери. Он думал о любимом отце Харилале. Дорогой бапуджи. Вот бы он сейчас был здесь!

Если бы только боги не забрали его. Сердце сжалось от сильной тоски. Отец-то наверняка понял бы, что для Суреша значит Тара. Он бы принял ее и не позволил Канте отвергнуть девушку.

Суреш долго стоял на балконе, пытаясь сообразить, что теперь делать. Ведь все его планы на будущее строились на том, что он будет жить с Тарой в особняке Супарны. Он единственный сын и потому обязан заботиться о стареющей матери. Таков обычай. Но мать отчего-то не захотела следовать традициям. Это был удар, но Суреш знал, что надо жить дальше. Ему есть о чем подумать. Выпрямившись, он расправил плечи и пошел в спальню.

На следующее утро Суреш проснулся рано, готовый к встрече с Кантой. Удивительно, но спал он хорошо. Обдумал все варианты и принял кое-какие решения. Как ни странно, но благодаря тому, что мать практически выгоняла его из дома, Сурешу стало легче планировать дальнейшую жизнь. Хоть и больно было вспоминать резкие слова Канты, однако своим решением она значительно упростила ему задачу.

Зная, что Канта всегда впускает камвади в семь утра, дабы та приготовила на всех завтрак, Суреш открыл дверь в столовую как раз в тот момент, когда горничная наливала матери в чашку чаас[27]. Когда он вошел, Канта удивленно подняла брови, а потом спокойно потянулась за пури[28].

– Можно мне тоже чааса? – спросил Суреш у камвади, наблюдая, как Канта макает пури в кориандровый чатни. – Еды не надо.

Суреш подождал, пока горничная выйдет из столовой, затем, откашлявшись, заговорил:

– Я подумал о том, что ты сказала прошлым вечером.

Мать на мгновение подняла глаза, но жевать не перестала.

– Я покину особняк Супарны в самое ближайшее время. И перееду в домик через дорогу.

Канта дернула головой, наморщив лоб.

– Ты хочешь жить в этом сарае, полном всякого мусора?

– Да. И не вижу в том ничего плохого. Просто нужно убрать товар, который там сложен.

– И куда, интересно знать, ты его уберешь?

– Сниму подходящий склад где-нибудь в другом месте.

Канта продолжала смотреть на него, и ее пронзительный взгляд не оставлял никаких сомнений в том, что она считает сына сумасшедшим. Суреш пытался поговорить с ней о бизнесе и обсудить свои планы на этот счет, но мать не проявила особого интереса.

Тогда он умолк и тихо потягивал напиток, не сводя с нее глаз.

Канта же задумчиво смотрела в свою чашку с чаасом. Интересно, о чем она думает. Домик был частью отцовского наследства, так что формально принадлежал ей. Но раньше мать говорила, что сын может забрать его. Впрочем, Суреш прекрасно понимал, что теперь все по-другому.

Он смотрел, как Канта наливает чай в другую чашку, потом в блюдце, подносит его к губам, отхлебывает. Наконец она заговорила, не поднимая глаз:

– Вчера вечером я тебе все объяснила недвусмысленно. Ты ничего от меня не получишь, если женишься на этой девушке.

– Знаю. И принимаю твои условия. – Суреш не мог сдержать дрожь в голосе. Ему вдруг стало очень грустно из-за этого разговора с матерью. Так не должно быть. Он попытался объяснить свои чувства: – Я знаю, ты разочарована во мне. И мне очень жаль. Действительно жаль.

Он примолк, надеясь, что мать отреагирует, скажет что-нибудь доброе. Но она упрямо молчала, уставясь в пустую чашку. Суреш раздраженно вздохнул. Провел пальцами по волосам, сосредоточился и собрался с духом. Потом снова прокашлялся.

– Работая в колледже, я скопил немного денег. Как только их будет достаточно, мы с Тарой сыграем свадьбу и найдем себе другое жилье. А до тех пор, если не возражаешь, я переберусь в домик напротив.

Канта резко поднялась и жестко глянула на сына.

– Хочешь жить в этой халупе – живи. Можете оба погрузиться в эту кучу мусора навсегда. Мне все равно. – С этими словами она вышла из кухни, шурша сари и позвякивая браслетами.

Суреш уставился на свой чаас, едва сдерживая тошноту. Лишь через несколько минут он смог совладать с эмоциями. Затем подошел к телефону и набрал номер той, кто непременно поддержит его и зарядит необходимой силой.

– Тара, нам нужно поговорить.

Нирмала сидела на джуле, глядя на балкон четвертого этажа особняка Супарны и улетев мыслями в далекое прошлое. Она представляла себе, как ее отец Суреш покидает этот некогда роскошный особняк и готовит гнездышко для себя и жены Тары в этом маленьком домике, где выросла и она сама. Сейчас домик принадлежал ей, а со временем перейдет к ее сыну. Женщина рассеянно погладила волосы Варуна, чья голова лежала у нее на коленях.

Неожиданно Нирмала заметила, что тетя Джасумати стоит у парапета и смотрит на нее сверху вниз. И давно она там? Нирмала неуверенно подняла руку в знак приветствия. Джасумати вздернула подбородок, но, вместо того чтобы приветливо помахать в ответ, лишь сухо кивнула и отступила назад, скрывшись из виду.

Нирмала вздохнула. Сколько она себя помнила, тетя была холодна к ней и ее родителям. О том, что отношения между отцом и его сестрой были натянутыми, Нирмала знала, но о причинах раскола ей никогда не говорили. Она жаждала нежности со стороны тети, особенно после того, как скончались ее родители: сначала отец, когда ей было всего пятнадцать лет, затем и мать, едва успев выдать дочь за Аджая.

Нирмала изо всех сил старалась завоевать тетину благосклонность, но Джасумати оставалась отчужденной, часто даже враждебной. А ведь после смерти родителей она была единственной родней Нирмалы. Очень обидно, когда родной человек тебя так чурается.

Варун дернул ее за руку:

– Мама, мы пойдем к Хеме-маси?

– Нет, дикра. Она еще в школе. Но мне нужно сходить за твоим лекарством, так что придется тебе побыть дома с папой.

– Нет! Я не хочу оставаться с ним. Я хочу пойти с тобой.

Нирмала раздраженно фыркнула. Плохо, что Варун опять так разнервничался при Аджае. Муж всегда злился на сынишку без видимой причины и, похоже, не мог даже притвориться, будто заботится о нем. Когда Варун только родился, было лучше. После двух выкидышей появление сына стало событием. Нирмала вспомнила, как просиял Аджай, когда ему сообщили о рождении мальчика. Он был бы разочарован, если бы родилась девочка. Как и во многих семьях в Индии, дочери по-прежнему считались обузой, ведь они вырастут, выйдут замуж и войдут в другую семью, примут другую фамилию и станут заботиться о чужих, а не о своих постаревших родителях.

Рождение сына дало Аджаю повод хвастаться.

Но в последние годы он постоянно жаловался на Варуна.

– Какой-то бесхарактерный мальчишка. Ты слишком с ним нянчишься. Надо пожестче.

Нирмала изо всех сил старалась объяснить мужу, что Варун чувствительный ребенок и Аджаю тоже следует быть с ним поласковее. Но муж оставался глух к ее мольбам. А как-то раз даже заявил, будто у Варуна не все в порядке с головой, и жена, оказывается, родила ему придурка. Его слова глубоко ранили Нирмалу. Она очень обиделась на мужа, решив защитить Варуна и еще больше окружить его любовью.

Глядя на сияющее, улыбающееся личико ребенка, женщина положила ладонь ему на лоб.

– Ты больше не горячий, и это хороший знак. Точно чувствуешь себя лучше? – Мальчик кивнул, одарив ее широкой улыбкой. Она поцеловала его в макушку и встала. – Хорошо. Тогда собирайся. Мы купим лекарство, а потом пойдем к Хеме-маси в школу. – Нирмала улыбнулась, вспомнив, с каким удовольствием сын всегда общается с ее подругой Хемой. Она помогла ребенку спуститься с джулы и провела внутрь дома.

Вытащив из шкафа в средней комнате сумку на длинном ремне, Нирмала сунула туда рупии, которые ей только что дал Аджай, и рецепт Варуна. Застегнула сумку и перекинула через плечо.

Повернувшись к зеркалу на стене, Нирмала осмотрела себя. Чандло на лбу сдвинулось вбок, а из узла на затылке выбилось несколько прядей. Из зеркала на нее с задумчивым видом уставились большие карие глаза, как будто женщина там, в рамке, жаждала того, что не могла иметь. Точеное лицо побледнело и блестело от пота. Нирмала поморщилась. В таком виде идти нельзя, подумала она.

Концом одхани Нирмала отерла лицо. Снова посмотрела на себя и, вспомнив, куда направляется, решила подготовиться как следует. Сначала достала из ящика стола маленькую баночку с каджалом. Аккуратно стерев мизинцем черные полоски с нижних век, она мизинцем же нанесла новые. Затем достала пудреницу и легонько провела пуховкой по лбу, щекам, носу и подбородку. И наконец, нежно-лиловой помадой подкрасила губы. Удовлетворенная результатом, Нирмала убрала косметику назад. Она нечасто наносила макияж, но он всегда придавал ей некоторую уверенность. Поправив прическу и чандло, она провела расческой по волосам Варуна и направилась в гостиную, где Аджай возился со швейной машинкой. Это была старая ножная машинка, которую он купил в разорившемся ателье, распродававшем оборудование. Трескотня иглы и резкое постукивание педали создавали ритмичный шум. Дождавшись, когда муж прервется, Нирмала сообщила, что они пошли. В ответ раздалось лишь ворчание.

По улице Голвад они с Варуном направились к главной дороге. Послеполуденное солнце палило невыносимо, и они поспешили к магазинам с навесами, под которыми можно было идти, избегая открытого пространства. Но неожиданно услышали позади себя топот.

– Варун, подожди! Мне нужно кое-что отдать твоей маме.

Это был мальчик из квартиры на первом этаже особняка Супарны. Нирмале очень нравился его прадед, Саледжи-дада. Мальчик помахал ей белым конвертом и припустил быстрее.

– Почтальон хотел отнести письмо на верхний этаж, но мота-дада увидел на нем имя вашего отца.

Нирмала удивилась. Отец скончался четырнадцать лет назад, и, насколько ей было известно, в особняк Супарны на его имя не приходило ни одного письма. Она внимательно прочла имя и адрес.

– Да. Это действительно для отца. Спасибо. И передай моте-дада мое намасте.

Она смотрела, как мальчик бежит обратно, и думала о добром старике, который по вечерам в пятницу сидит на своей джуле и читает соседским детям книжки или что-нибудь рассказывает. Они любили слушать веселого деда, особенно когда он сопровождал истории своеобразным смехом, похожим на лошадиное ржание.

Остановившись на обочине, Нирмала внимательно осмотрела белый конверт. Верхняя половина синела наклейкой авиапочты, еще там имелись три яркие марки с черными почтовыми штемпелями. В углу у каждой марки была изображена золотая птичка на троне, а на переднем плане гордо возвышались зебра, носорог и жираф. Жирным шрифтом было напечатано, откуда прилетело послание: Зимбабве.

Это же на юге Африки, вспомнила Нирмала. Как странно. Папа никогда не говорил, что в Африке у него есть друзья. Кто бы это мог быть? Уступая любопытству, она решила вскрыть конверт, но тут Варун принялся дергать ее за камиз:

– Мам, ну пойдем же. Мне жарко!

Взглянув на лицо ребенка, она поняла, что лучше поспешить. Бросив конверт в сумочку, Нирмала снова взяла сына за руку и быстро прошла по улице до конца, а затем повернула на Тауэр-роуд. Ступив на тротуар, мать с сыном тут же окунулись в жару и пыль оживленной дороги. Их окутала обычная какофония гудков транспорта и воплей продавцов. Тротуары были узкими, а в некоторых местах и вовсе отсутствовали, поэтому люди в основном двигались по дороге и отскакивали в сторону, заслышав гудок проезжающей машины.

Пересечь такую оживленную трассу будет непросто. Нужно выйти навстречу движущемуся транспорту и поднять руку, давая водителям понять, что хочешь перейти на другую сторону. Нирмала несколько раз попыталась, но неудачно. А с Варуном она не могла рисковать. К счастью, на помощь пришел проходивший мимо незнакомец, который увидел ее затруднительное положение. Он бесстрашно вышел на дорогу и поднял обе руки. Как ни странно, движение мигом остановилось, чтобы пропустить пешеходов. По пути Нирмала улыбнулась мужчине через плечо.

Вскоре они с Варуном уже стояли перед стеклянной витриной, над которой большими красными буквами на белом фоне было написано «Аптека Судхира». Нирмала вгляделась в витрину. Через стекло было видно, как у двух прилавков слева фармацевты обслуживают нескольких человек, но ее больше интересовали рецептурный отдел и лаборатория. Там был только один покупатель, перед которым стояло несколько флаконов и лежали упаковки с лекарствами.

Сердце у Нирмалы забилось быстрее. Она немного помедлила, собираясь с духом, затем расправила плечи и шагнула в дверь, ведя за собой Варуна. Подойдя к рецептурному отделу, женщина услышала, как фармацевт мягко разговаривает с пожилым клиентом. Нирмала очень хорошо знала этот голос, такой глубокий и теплый.

Она затаила дыхание. Голос принадлежал Судхиру, рядом с которым она выросла. Они полюбили друг друга еще в детстве и стали неразлучны. Сидя бок о бок в каждом классе школы, они строили планы на совместное поступление в университет и жизнь после него. Планы, которым не суждено было осуществиться.

Судхир разговаривал с клиентом, который явно запутался в своих рецептах. Судя по количеству бутылочек и блистеров перед ним, он пил как минимум десять различных лекарств. Судхир терпеливо объяснял, когда и как следует принимать каждое.

Нирмалу он увидел еще до того, как та подошла к прилавку, и дважды моргнул, прежде чем расплыться в улыбке.

– Нирмала.

– Привет, Судхир. – Она опустила глаза под его взглядом.

Молодой фармацевт прокашлялся.

– Садись, – он указал на стул, – я освобожусь через минуту.

Нирмала кивнула и отошла. Она с удовольствием наблюдала, как ее давний друг умело и успешно управляется с клиентом. Судхир был независим и уверен в себе. Как и она когда-то.

В школе Судхир держался застенчиво и сдержанно, учился старательно, стремясь получать высшие оценки. Особой красотой парень не отличался, ничуть не походя на болливудских звезд, но было в нем некое обаяние, привлекавшее Нирмалу. Она вспоминала его серьезное лицо, когда они давали друг другу обещание быть вместе; длинную челку, падавшую ему на глаза. Все сложилось совсем не так, как ожидалось, но ни в коем случае не по вине Судхира. Теперь волосы у него были коротко подстрижены, на носу горделиво сидели модные очки в черной оправе, и весь вид молодого специалиста источал строгую серьезность. Белый халат поверх рубашки и брюк довершал образ сведущего специалиста.

– Да благословит вас бог, – поблагодарил пожилой покупатель и, прижимая к груди пакет с таблетками, шаркающей походкой направился прочь.

Нирмала с Варуном вышла вперед и положила перед Судхиром рецепт. Она чувствовала, как его взгляд впивается в нее, но уставилась на прилавок.

– У тебя все хорошо? – В мягком голос фармацевта слышалась ласка.

– У меня-то да, а вот у Варуна… – Подняв глаза, она заметила на лице у Судхира такую нежность, что у нее перехватило дыхание. В голове промелькнуло воспоминание: они вместе целой компанией закатились в кино, но уселись вдвоем отдельно от друзей, и вот в темноте зала она наклоняется и целует Судхира в губы, удивив и его, и себя. Их первый поцелуй. Нирмала моргнула и отвела взгляд.

– Я… Мне нужен твой совет.

Он нахмурился, затем, наклонив голову, заговорил с Варуном:

– Здравствуй, бета. Давненько тебя не видел. Тебе, наверное, года четыре.

– Нет! Мне уже пять, – усмехнулся Варун.

– Неужели? Быть такого не может! Ты уверен?

Мальчик кивнул, довольный. Судхир громко рассмеялся, а затем снова повернулся к Нирмале. Та одарила его быстрой улыбкой и протянула рецепт. Аптекарь внимательно прочитал назначение, и лицо у него сразу помрачнело.

– Припадки были?

– Нет. Но есть и другие симптомы. Врач сказал, что все анализы подтверждают диагноз: детская абсансная эпилепсия.

Судхир задумчиво кивнул.

– Ясно. Подожди минуту, я приготовлю лекарство.

И направился в лабораторию. Нирмала видела, как он шарит по белым полкам, заваленным загадочными пузырьками, коробочками и блистерами. От полок исходил слабый запах лекарств, дезинфицирующих средств и химикатов. Нирмале на мгновение вспомнилось детство, когда она провела много счастливых часов, наблюдая, как отец рассказывает крестьянам о разных средствах от вредителей для каждого растения.

– Вот, возьми. – Судхир протянул ей маленькую коричневую бутылочку с прозрачной жидкостью. – Это сироп вальпроата натрия. Давай Варуну по одной чайной ложке два раза в день, утром и вечером.

– С едой?

– Только если у него желудок расстроится. Но, думаю, все будет нормально.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Не беспокойся, Нирмала. Лекарство недорогое.

– О, нет-нет. У меня есть деньги. Пожалуйста, возьми, – и она протянула все рупии, которые у нее были. Какое-то время Судхир смотрел на нее, а затем смиренно покачал головой.

– Хорошо, не стану тебя расстраивать. – Он отсчитал шестьдесят рупий, а остальные вложил ей в руку, обхватив ее пальцы ладонями. И держал их куда дольше, чем нужно, серьезно глядя женщине в глаза, пока та не моргнула и не отстранилась.

– Мне пора, – выдохнула она, кладя пузырек с лекарством в сумку и хватая сына за руку.

– Подожди, Нирмала. У меня еще кое-что есть для Варуна.

Судхир полез в ящик и вынул три леденца на палочке, завернутых порознь в разноцветную бумагу. Наклонился и протянул их Варуну.

– Какой цвет тебе нравится?

Мальчик засмеялся и показал на красный.

– Значит, его сегодня и съешь. Желтый оставь на завтра, а зеленый на послезавтра. Договорились? – Судхир улыбнулся, когда ребенок кивнул, и, повернувшись к Нирмале, тихо пообещал: – С ним все будет хорошо. Не волнуйся, ладно? Лекарство обязательно поможет.

Плотный ком, внезапно вставший в горле, не позволил Нирмале выдавить ни слова, даже звука. Поспешно опустив глаза, она открыла сумку, чтобы Варун положил туда подаренные конфеты. Они медленно направились к двери. Перед выходом Нирмала повернулась и уже начала поднимать руку, чтобы помахать на прощание, но замерла, увидев на лице Судхира глубокую печаль. Впрочем, он тут же заулыбался и замахал в ответ. Нирмала вздохнула, удивляясь, за что судьба так жестоко обошлась с ними обоими.

Когда Нирмала с Варуном добрались до школы, где работала Хема, дети уже высыпали из ворот. Одни выбегали стремительно, врезаясь в небольшую толпу родителей, терпеливо ожидающую на тротуаре; другие не спешили, шли вперевалочку, громко болтая друг с другом. Некоторые на ходу разговаривали по смартфонам.

Младшеклассники топтались за металлической оградой, окружавшей передний двор и главное здание. Рядом с ними стояли несколько учителей, следя, чтобы никто не отбился и не убежал на улицу. Увидев, как в ворота входят их родные, малыши просияли. Нирмала наблюдала, как любящие руки обнимают детей или гладят по голове, а затем уводят прочь.

Варун жадно выглядывал из-за перил в поисках Хемы.

– Вот она, мама! Хема-маси здесь.

Нирмала проследила за его взглядом и улыбнулась, увидев миниатюрную молодую женщину в синем шальвар-камизе. Охраняя малышей, Хема не отходила от школьного здания.

Нирмала взяла Варуна за руку и двинулась вперед против потока детей, покидающих школу. Когда они подошли к группе младших классов, Варун кинулся вперед и обнял за колени Хему, которую считал лучшей тетей в мире. Та вскрикнула от радости и обняла его в ответ.

– Привет, Хема. Ничего, что мы пришли сюда? Очень хотелось повидаться.

– Да все нормально! Занятия закончились. Я как раз собиралась заглянуть к тебе сегодня вечером.

– Правда? Зачем?

– Чтобы позвать вас обоих на обед в это воскресенье. Ты свободна?

– Надеюсь. А по какому поводу?

– Да безо всякого повода. Просто хочу немного времени провести с тобой и Варуном. И еще кое о чем поговорить.

Внимание Нирмалы было приковано к счастливому лицу Варуна. Трудно даже представить, что еще сегодня утром сын выглядел таким больным. Она нахмурилась, вспомнив о диагнозе.

– Что случилось? – заволновалась Хема.

Покачав головой, Нирмала глубоко вздохнула.

– У тебя есть минутка?

– Да, конечно. Как только этих детишек заберут, мы сможем пойти на детскую площадку и поболтать.

Вскоре они уже сидели там на скамейке. Варун с наслаждением раскачивался на качелях, крутился на каруселях, лазал по горкам. Он был счастлив, что все это богатство хоть на какое-то время, но принадлежит ему одному. Не сводя глаз с сына, Нирмала принялась рассказывать Хеме последние новости о состоянии Варуна. Подробно поведала о визите к врачу, реакции Аджая и о том, как переживала, где найти денег на лечение. Когда она дошла до похода в аптеку за лекарством и встречи с Судхиром, ее переполняли эмоции.

– Все в порядке, Нирмала. Со мной тебе незачем сдерживаться. – Хема приобняла подругу за плечо. Не желая, чтобы Варун увидел, как она расстроена, Нирмала крепилась. Но слезы все-таки затуманили глаза, а с губ сорвался громкий всхлип. К чудовищности выпавших на ее долю испытаний добавилась печаль из-за Судхира, и все это вместе оказалось невыносимым. Нирмала уткнулась лицом Хеме в плечо и тихо заплакала.

Уже не в первый раз Хема предоставляла Нирмале «жилетку», давая подруге возможность поплакаться. От ее неизменной поддержки той всегда становилось светлее. Как же хорошо иметь такую верную подругу! Немного успокоившись, Нирмала первым делом осмотрелась в поисках Варуна. Тот по-прежнему самозабвенно и безмятежно развлекался. Улыбнувшись Хеме сквозь непросохшие слезы, Нирмала полезла в сумочку в поисках носового платка.

И увидела белый конверт, адресованный отцу. Нирмала совершенно забыла о письме, но теперь ей снова стало любопытно. Прежде чем вытереть слезы и высморкаться, она протянула конверт Хеме.

– Что это? – озадаченно спросила та.

– Кто-то написал папе из Южной Африки. Не знаю кто.

– И ты не вскрыла его, чтобы узнать?

– Да некогда мне было! – попыталась оправдаться Нирмала и, натянуто улыбнувшись Хеме, предложила: – Давай прочитаем вместе.

Хема нахмурилась, на лице у нее проступило беспокойство.

– Все нормально, – успокоила ее Нирмала. – Просто сегодняшние события немного выбили меня из колеи. – И она уставилась на конверт. – Давай же. Прочти, что там написано.

– Хорошо. Раз ты уверена…

Хема бросила на нее последний испытующий взгляд и только потом осторожно вскрыла конверт и вынула лист белой бумаги. Письмо, написанное аккуратным почерком перьевой ручкой синими чернилами, уместилось на одной странице. Хема откашлялась и прочитала вслух данные об отправителе, а затем и текст.

Какое-то время подруги молчали, только потрясенно смотрели друг на друга. Потом Хема надула щеки и шумно выдохнула. Нирмала ошеломленно уставилась на нее. Непостижимая новость. Сердце устроило в груди бешеные скачки. Она открыла рот, чтобы заговорить, но тут же снова закрыла. Недоверчиво покачав головой, взяла письмо в руки и медленно прочитала вслух сама. Но смысл по-прежнему не выявлялся.

– Должно быть, ошибка какая-то, – проговорила Нирмала наконец. – Папа никогда не упоминал ни о какой родне за пределами Индии. И всегда говорил, что особняк Супарны, которым сейчас владеет Джасу-фои, принадлежал его отцу.

– Дай-ка еще раз прочту, – и Хема потянула листок у подруги из рук.

Нирмала сидела неподвижно, рассеянно наблюдая за Варуном. Мысли ее были в разброде. Какой-то чужак из далекой страны претендует на звание отцовского племянника? Да еще заявляет, будто особняк Супарны не принадлежал ее дедушке. Немыслимо. Хема тоже сидела, глубоко задумавшись. Наконец она заявила:

– А ведь новость-то просто сногсшибательная. Ты только подумай, Нирмала. Если это правда, то для вас все может измениться.

– Что ты имеешь в виду?

– Сама смотри. Во-первых, это означает, что семья у тебя куда больше, чем ты думала. И может быть – только может быть, – твоя великая и ужасная Джасу-фои вовсе не та грозная хозяйка, которой сама себя считает. В письме предполагается, что ее отец, Харилал, твой дед, был всего лишь управляющим особняком Супарны, а вовсе не владельцем, и потому не мог никому его завещать. Так что твоя бабушка Канта, которая вроде бы унаследовала дом, тоже не могла по закону оставить его Джасу-фои.

Нирмала попыталась осмыслить ее слова. Неужели такое возможно? Она нахмурилась, сосредоточившись, затем прищурилась, словно ослепленная солнцем.

– Я не могу в это поверить. Вот просто не могу. Здесь явно какое-то мошенничество. Как человек может явиться из ниоткуда и заявить, будто он наш дальний родственник, да еще и законный владелец особняка? Это просто немыслимо.

Некоторое время обе сидели тихо, переваривая содержание письма. Затем, взяв Нирмалу за руку, Хема мудро подытожила:

– Думаю, в этой истории скрыто нечто большее. И тебе нужно выяснить истину.

– Но как? Единственный человек, которого я могу спросить, это Джасу-фои. И если всего этого не знал отец, то не знает и его сестра. К тому же со мной она почти и не разговаривает.

Хема закатила глаза.

– Твоя тетка думает, что она вся из себя такая благородная и могучая, а на самом деле она всего лишь сморщенная старая даакан, карга.

Нирмала бросила на подругу предостерегающий взгляд, и та подняла руки, уступая:

– Ладно-ладно. Но подумай сама, Нирмала. Она ведь наверняка не единственная, кого можно спросить. Есть же и другие люди.

Мысли у Нирмалы путались. Взглядом из-под нахмуренных бровей она безмолвно умоляла подругу помочь. Хема в ответ протянула письмо, указывая на имя отправителя:

– Прамод Даял. Вот с кем тебе нужно поговорить.

Нирмала по-прежнему ничего не понимала.

– Напиши ему. Человек же именно этого и хочет. С тобой он незнаком, но знает твоего папу.

Нирмала взяла письмо и уставилась на фамилию отправителя: Даял. А ведь это и ее девичья фамилия.

– Ты можешь легко связаться с ним, – принялась объяснять Хема, словно маленькому ребенку. – Приходи ко мне, сядь за мой компьютер и отправь ему электронное письмо.

Нирмала моргнула, по-прежнему колеблясь. Потом посмотрела на Варуна, который теперь понуро сидел на очень медленно вращающейся карусели. Мальчик явно устал и, скорее всего, проголодался.

– Нет. Я не смогу. Не смогу, и всё. Я ведь не знаю этого человека. Как я отправлю ему электронное письмо?

Хема поджала губы.

– Да очень просто, Нирмала. Ты должна. Чего испугалась-то? Раньше ты не была такой трусихой.

Нирмала глубоко вздохнула и отвернулась. Подруга часто советовала ей не скрывать своего мнения и не быть покорной, особенно с мужем.

– Небось Аджаю все расскажешь? – поддела Хема вполголоса.

Нирмала молчала, всерьез размышляя над ответом. Такой новостью безусловно следовало поделиться с мужем. Но разговаривать с Аджаем было нелегко. Она знала, что он поспешит с выводами и понадеется, что жена выступит против тетки. Сам-то он первым делом подумает, как бы извлечь выгоду из этой ситуации.

– Нет. Пожалуй, я ему ничего не скажу. Ты же знаешь, какой он.

– Да уж, отлично знаю. Этому стервецу стоит только почуять запах денег… Ни в коем случае не говори. А лучше приходи сегодня вечером к нам, и мы всё обсудим. Если не возражаешь, я и Ашвину расскажу.

Нирмала после паузы ответила:

– Ашвин действительно мог бы посодействовать, он ведь юрист. Может, и присоветует что-нибудь дельное. – Улыбнувшись Хеме бледной улыбкой, она сунула письмо и конверт в сумочку и встала. – Поздно уже. Нам с Варуном домой пора.

Хема погладила подругу по руке.

– Пожалуйста, приходите к нам сегодня вечером. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Об Аджае.

Нирмала нахмурилась.

– А при чем тут он? – Когда Хема не ответила, она вздохнула. – Очередная жалоба, что он кому-то нагрубил? Если да, то даже слушать не хочу. У меня и так голова сейчас лопнет.

Хема грустно улыбнулась в ответ. Нирмала обняла ее, затем позвала сына. Он прибежал тут же, готовый поскорее идти домой.

Хема ласково посмотрела на мальчика.

– А в воскресенье я приготовлю на обед пав баджи[29]. Подойдет?

– Ура, пав баджи. Моя любимая еда!

Хема рассмеялась, быстро прижав мальчика к себе. Нирмала торопливо направилась к воротам, но оглянулась, чтобы поблагодарить подругу, и только потом исчезла за школьным зданием.

Когда Нирмала с Варуном вошли в дом, Аджай сидел за швейной машинкой. Они молча прошли мимо, зная, что лучше не мешать ему за работой. Но, услышав шажки Варуна, его отец поднял глаза.

– Видишь, как тяжело мне приходится работать на твои лекарства? Они, знаешь ли, недешевы.

Варун остановился и робко посмотрел на отца. Нирмала фыркнула и притянула сына к себе, приглаживая ему волосы назад.

– Все в порядке, дикра, – успокоила она. – Иди приляг.

И улыбнулась мальчику, хотя у самой внутри все кипело. Она была готова терпеть едкие замечания мужа, когда они адресованы ей, но не когда он тиранит сына.

– Обязательно было жаловаться? Ты напугал ребенка. Неужели трудно хоть изредка быть любезным? – Она говорила тихо, но со скрытым гневом.

– Я здесь не для того, чтобы любезничать. Сама видишь, как я занят: день и ночь тружусь, чтобы вас накормить. – Он бросил на жену злобный взгляд, схватил портновские ножницы и принялся обрезать концы ниток.

Нирмала стиснула зубы. Спорить с мужем не хотелось, а вот напомнить, что у этой проблемы есть простое решение, следовало.

Вздернув подбородок, она произнесла тихим голосом, в котором клокотал скрытый гнев:

– Я много раз говорила: если ты согласишься присматривать за Варуном, я могла бы выйти на работу и тоже приносить деньги в семью.

– А я тебе много раз объяснял, что присматривать за ребенком не мое дело! – шлепнув ножницами по швейной машинке, заорал Аджай, брызжа слюной. Его густые брови угрюмо сошлись над сердито сверкающими глазами. Высокий и худощавый, он обладал длинными конечностями, а угольно-черные волосы зализывал назад и обильно смазывал кокосовым маслом.

Нирмала замолчала. Она не боялась мужа, но знала, что спорить бесполезно: он только еще больше разозлится. Взглянув на него, она почувствовала, как ярость уходит, сменяясь разочарованием и печалью. Вот бы отношения у них складывались получше, как у других пар, когда муж с женой стараются сделать друг друга счастливее. Ведь, как правило, предполагается, что в браке по сговору любовь рано или поздно возникает. Нирмала и сама знала тому немало примеров. Но в их случае ничего не вышло: любовь так и не появилась.

Когда Джасу-фои привела Аджая свататься, молодой человек вел себя безупречно и был мил и любезен. Но это оказалось лишь попыткой произвести впечатление на девушку. Вскоре она поняла, что он попросту поставил себе целью выбраться из деревенской нищеты. Женившись на Нирмале, Аджай получал возможность не только подняться по социальной лестнице, но и перебраться в отдельный дом.

Нирмала вздохнула. Не стоило винить мужа только за то, что он хотел забраться чуточку выше. Но она ведь не многого просит: чтобы он с уважением относился к ней и был добр к сыну. Покачав головой, Нирмала отвела взгляд.

– Хорошо, Аджай. Забудь. Я найду работу в июне, когда Варун пойдет в школу.

Оставив мужа хмуриться дальше, она прошла в заднюю комнату, где на кровати сидел встревоженный Варун. Нирмала широко улыбнулась и обняла сына.

– Все нормально. Не тревожься ни о чем. Давай-ка улыбнись. Еда скоро будет готова, а пока, думаю, можешь открыть один из своих сегодняшних подарков.

Малыш выглядел озадаченным.

– Каких подарков?

– Ты забыл, дикра? Тех, которые ты в аптеке получил.

Лицо его осветилось.

– Леденцы! И все разного цвета!

Нирмала открыла сумку.

– Вот, бери.

Варун жадно схватил леденцы, один в красной упаковке оставил в руке, а два других сунул под подушку. Нирмала наблюдала, как ребенок с восторгом разворачивает яркую обертку и принимается облизывать сахарный фруктовый шарик на палочке. Хотя им вскоре предстояло ужинать, даже хорошо, что Варун полакомится. Ему нужно отвлечься и взбодриться.

Убрав сумку в шкаф, Нирмала прошла на кухню. Окно над раковиной было открыто, и приятный вечерний ветерок овевал горящие щеки. От зацветающего жасмина, лоза которого вилась вдоль боковой стенки, доносился слабый аромат. Нирмала сделала глубокий вдох, радуясь, что в ближайшие месяцы и цветов, и аромата будет еще больше.

Она посмотрела на кустик туласи[30], который посадила в большой терракотовый горшок прямо в центре их маленького двора. Хотя на некоторых ветках листья были многообещающе крупными и зелеными, священный базилик разрастался не слишком бойко. Нирмала вспомнила прекрасный мамин туласи с чарующим пряным ароматом.

«Если вы все будете заботиться о нем с любовью и каждый день ему поклоняться, растение защитит нас от зла и принесет нашей семье удачу», – говорила мама.

Нирмала изо всех сил старалась выполнить ее завет. Крепкий здоровый туласи имелся почти в каждой индуистской семье. Как она слышала, женщины выращивают их, чтобы умиротворить мужей. Но у нее туласи почему-то так ни разу и не зацвел. Может, поэтому и Аджай не кажется счастливым.

Взгляд упал на ванную и туалет в задней части двора. Оба помещения остро нуждались в обновлении. Построенные еще до ее рождения, они хорошо послужили семье, но теперь стены следовало отремонтировать, а сантехнику и вовсе заменить.

Негативные мысли. Прекрати, упрекнула она себя. На ум пришло еще одно мамино выражение: «Помни, что всегда есть кто-то, кому сейчас хуже, чем тебе».

Вздохнув, она повязала фартук и принялась перебирать разнообразные банки с горохом и чечевицей, которых у нее на полках имелись едва ли не все виды. Что же приготовить сегодня? О зеленом маше не может быть и речи, они его уже два дня подряд ели. Красный масурдал[31] не стоит брать, потому что он не нравится Аджаю. Желтый колотый чана дал[32] сама она любила больше всего, но от него не в восторге Варун.

Лучше всего подошел бы черный урад дал[33], но хватит ли на него йогурта? Подняв крышку горшка, Нирмала разочарованно вздохнула. Она совершенно забыла пополнить запасы накануне вечером. Простой йогурт был у них основным продуктом, и она регулярно его готовила, добавляя в кипяченое молоко остатки йогурта в качестве закваски и оставляя на ночь. Покупной йогурт нынче стал слишком дорог: цена выросла почти до пятидесяти рупий за литровый пакет.

Нирмала скучала по своему холодильнику, который пришлось продать, когда после рождения Варуна стало туго с деньгами. Она на мгновение задумалась о том болезненном периоде своей жизни.

– У вас слишком высокое давление, – заявила акушерка, когда в больнице она корчилась от боли. – Вам следует соглашаться на кесарево сечение. Иначе возникнет эклампсия[34], и вы можете умереть вместе с ребенком.

Операция и послеродовой уход поглотили последние крохи ее наследства. Нирмала часто спрашивала себя, как отреагировал бы отец на то, что после смерти его сбережения растаяли, словно соль в воде. Он-то копил деньги дочке на учебу в университете. Но ее мечты о карьере в области информационных технологий рухнули. Бо́льшая часть денег ушла на лечение матери, у которой вскоре после смерти отца случился второй инсульт, и ей стало совсем плохо.

Нирмала вытерла лицо краем одхани, как будто этим могла стереть память о страданиях матери. Нужно взять себя в руки и приготовить еду.

Вскоре дом наполнился острым ароматом вкусного дала. У матери Нирмала научилась класть в блюдо ровно столько свежего имбиря, чеснока и зеленого перца чили, сколько нужно. Привлеченный запахом, прибежал Варун, объявив, что ужасно проголодался.

– Готово, дикра. Помоги мне со столом.

Отодвинув легкий стол от стены, они поставили на него две тарелки и миски. Аджай заявил, что поест позже, поэтому его звать не стоило. Кроме того, он предпочитал старомодные тхали, а не красивые тарелки из заветного сервиза Корелле[35], который достался Нирмале от матери, но и сейчас, почти двадцать лет спустя, выглядел почти как новый.

– Вымой руки, прежде чем садиться за стол, – приказала она сыну. Раскладывая дал по тарелкам, она положила на каждую по одной роти[36], а в центр стола поставила горшочек с теплым рисом. Варун уплетал за обе щеки, не жалуясь, что на ужин опять чечевица. Нирмалу до слез растрогало смирение ребенка. И она со стыдом вспомнила, какой капризной была сама в его возрасте. Всё, завтра никакой чечевицы. На оставшиеся деньги надо купить овощей на рынке. Обычно денег, которые давал Аджай, хватало, чтобы обеспечить их достаточно разнообразным питанием, но в последние месяцы муж выдавал на хозяйство все меньше и меньше.

– Я не виноват, что у меня на этой неделе нет ни одной рупии, – рявкнул он, когда Нирмала спросила его. – Вини магазины сари, в которых продаются готовые блузки. Разве сама не видишь, что они пожирают мой бизнес?

Нирмала сомневалась в этом. Сшитые на заказ блузки для сари были как никогда популярны, и многие дамские портные хорошо зарабатывали на них. Но стоило ей на это намекнуть, как Аджай тут же пришел в ярость:

– Думаешь, я прячу от тебя рупии, а? Или, может, спускаю их на выпивку? – Подойдя как можно ближе, он прошипел ту же фразу, которую говорил всегда, когда они ссорились из-за денег. – Если тебе не хватает, пойди через дорогу и попроси у своей богатой тетушки Джасу-фои.

Нирмала тряхнула головой, словно пытаясь отогнать воспоминания о споре, и сосредоточилась на том, как Варун ест.

– Мам, можно мне сегодня вечером пойти к Саледжи-дада? Хочу послушать его истории.

– Можно. А ты уверен, что он выйдет на улицу?

– Сегодня же пятница. Он там каждую пятницу.

Нирмала не возражала, чтобы сын сидел на джуле рядом со стариком, пока тот читал или рассказывал сказки соседским детям. В детстве она и сама часто бегала к веселому соседу и очень любила его рассказы о волшебниках, царях и царицах, ведьмах и демонах, мистических животных и многом другом. Театрально размахивая руками, дед корчил потешные гримасы, чтобы рассмешить свою юную аудиторию. Нирмала вспомнила, как они умирали со смеху всякий раз, когда он сам, хохоча, начинал ржать, как лошадь.

Ему уже перевалило за девяносто, но на вид он был еще крепким и здоровым. Голос, правда, немного дрожал, но старик не утратил внутреннего задора и с прежним пылом рассказывал истории. Ее отец Суреш говорил, что еще в его детстве Саледжи-дада собирал вокруг своей джулы детей со всего двора. Нирмала подсчитала, что сосед старше самого особняка Супарны и, скорее всего, является одним из его первых жильцов.

И тут сердце екнуло: а ведь старик, верно, знал и домовладельца, деда Харилала. Так может, ему и о таинственном брате Харилала в Зимбабве что-то известно?

Она обрадовалась, что подумала об этом. Вот кого надо расспросить. Некоторые подробности о родственниках родителей Нирмала знала, но Саледжи-дада мог поведать что-нибудь новое. Она повернулась к Варуну.

– Хорошо. Пойдем вместе.

– Ты тоже хочешь послушать истории? – Глаза у Варуна распахнулись, и на красивом мальчишеском лице отразилось удивление.

Нирмала рассмеялась и поцеловала его в щеку.

– Мне просто нужно поговорить с Саледжи-дада. Мы пойдем туда еще до семи часов, а когда он начнет читать, я вернусь домой, а ты можешь остаться до конца.

Поужинав, они умылись и собрались уходить. Аджай уже спокойно сидел на джуле, потягивая обычную вечернюю порцию виски и покуривая биди[37]. Хоть денег у них не было, отказываться от своих привычек он не собирался. Нирмала знала, что муж выпивает больше одной рюмки каждый вечер, хотя он изо всех сил старался скрыть это от нее.

– Мы с Варуном идем к Саледжи-дада, – бросила она. Аджай только хмыкнул в ответ, даже не повернув головы.

Старик уже болтал с ранними пташками, сидящими перед ним, скрестив ноги.

– Намасте, дада, – поздоровалась Нирмала, сложив ладони. – Как вы?

– Хорошо, бети. А ты?

– Тоже. Я хотела спросить вас кое о чем.

– Подойди и сядь рядом.

Она подсела к нему на джулу и спросила:

– Дада, помните письмо, адресованное господину Сурешу Даялу, моему отцу? Ну, которое вы послали мне со своим правнуком. Знаете, послание оказалось для меня очень большой неожиданностью. Оно из Африки от человека, который утверждает, что мой отец Суреш приходился ему дядей.

Старик озадаченно уставился на нее.

– Вы не помните, был у моего Харилала-дада брат, который жил в Африке?

Саледжи нахмурился и покачал головой.

– Не думаю, что у него были братья. Да и сестры. Вот у твоей бабушки Канты брат был, это я помню.

– Нет. Этот человек из Зимбабве говорит, что его дедушка Моханлал был старшим братом моего деда Харилала. Кто-нибудь хоть раз упоминал, что у нас есть родня за пределами Индии?

– Нет. Не припомню такого.

Нирмала наблюдала, как старик сосредоточивается, уходя в далекие воспоминания, прежде чем заговорить.

– Но одну вещь могу тебе сказать. Вчера, увидев на конверте иностранные марки, я вспомнил, что Харилалу когда-то приходили письма из-за границы. Почтальон иногда просил меня подержать их у себя, если наверху никого не оказывалось. Ох, и давно это было.

Сердце у Нирмалы забилось быстрее.

– Письма были из Зимбабве?

– Нет, – он нахмурил брови, – не из Зимбабве.

– Ох! – Разочарование было велико.

– Я помню марки. Такие красивые. Я же одно время коллекционировал их. Те, что мне нравились больше всех, были большими и яркими. – Глаза у Саледжи-дада затуманились.

– А какие изображения были на марках?

– На тех письмах, что приходили твоему деду?

Нирмала почувствовала растущее нетерпение. Ей хотелось ускорить разговор.

– Именно, дада. Вы помните, кто был изображен на марках?

– О да, отлично помню. Дикие животные: львы, жирафы, бегемоты. И портреты британской королевской семьи.

Нирмале пришла в голову внезапная мысль.

– А эти марки у вас сохранились?

– Нет, – старик с грустной улыбкой покачал головой, – слишком много времени прошло.

Подавленная, Нирмала отвернулась. Они сидели рядом, мягко покачиваясь. Старик погрузился в размышления. И вдруг выпалил:

– Родезия! Они приходили из Южной Родезии.

Далеко не сразу до Нирмалы дошло, что это значит.

– Так ведь это же старое название Зимбабве, нет? – Она смотрела, как сосед улыбается и кивает, потом вздохнула с облегчением. Очевидно, дедушка Харилал действительно получал письма из Зимбабве. Значит, какие-то родственные связи в этой далекой стране у него имелись. – Не понимаю, почему нам никто не сказал. Зачем скрывать зарубежную родню?

Старик пожал плечами и повернул руку ладонью вверх, растопырив пальцы: жест, означающий «понятия не имею». Оба замолчали, размышляя о последствиях полученных сведений.

Между тем детей во дворе прибавилось, и стало заметно шумнее. Нирмала встала.

– Ваши маленькие поклонники волнуются.

Саледжи ласково посмотрел на нее и быстро отвернулся, но она успела заметить скользнувшее по его лицу облачко.

– Что такое, дада?

Старик покачал головой и вздохнул.

– Никогда не забуду тот день, когда маленькая Пушпа утонула в Дудхья-Талав. Твой отец Суреш был совсем мал, но смерть сестры навсегда изменила его. Из веселого неугомонного ребенка он стал тихим, замкнутым, почти ни с кем не разговаривал.

Нирмала видела, как грустные воспоминания словно выпустили из старика воздух. Она знала, что у нее была еще одна тетя, которая утонула в озере. А выжившего отца никогда не покидало чувство вины. Увидев, что старик сильно опечален, она коснулась его руки.

– Не переживайте так. Смотрите-ка: у вас сегодня настоящий аншлаг.

Сосед оглянулся на юных зрителей, с нетерпением ожидавших начала заветного представления.

– Знаешь, твой отец и обе тетушки каждую пятницу приходили послушать мои сказки и истории. Потом начала приходить ты. А теперь уже и твой сынок здесь. – Он улыбнулся Варуну и в ответ получил застенчивую улыбку. – Хороший у тебя мальчик.

Почувствовав, что старик готов начать, дети, сгрудившиеся у его ног, громко запели: «Намасте, дада».

– Пойду, пожалуй. – Нирмала поблагодарила Саледжи, сложив ладони, и прошла сквозь группу, по пути потрепав Варуна за плечо. Уже у ворот она обернулась и с радостью увидела, что старик воспрянул духом и повеселел.

Идя домой, она размышляла о том, что узнала сегодня. Поскольку из Зимбабве уже приходили письма, значит, в этом послании написана правда. У дедушки, вероятно, был брат, который уехал в Африку. Но зачем же держать это в тайне? Между братьями случился серьезный раздор, приведший к полному расколу? Знали ли об этом отец и Джасумати? Может быть, холодные отношения между ее отцом и теткой связаны как раз с этой тайной?

А не расспросить ли все-таки Джасу-фои? Нет, если особняк Супарны на самом деле ей не принадлежит, пока, пожалуй, лучше ничего не говорить. Прежде всего следует самой выяснить подробности, а для этого есть только один способ.

Нирмала проснулась от щебета птиц, рассевшихся на линиях электропередач, которые тянулись вдоль улицы. Полежала неподвижно, прислушиваясь к утренним шумам города, готовящегося к новому дню. Ее охватило предвкушение чего-то важного, что вот-вот должно произойти. Мысли неторопливо обратились к удивительным новостям, полученным накануне. Теперь к предвкушению примешалось волнение.

Осторожно, чтобы не разбудить Аджая, Нирмала встала с разложенного на полу матраса. Пройдя через дом, остановилась у кухонного окна и посмотрела во двор, размышляя о событиях предыдущего дня. В доме было тихо. Нирмала стала обдумывать предстоящие дела. Их было много, поэтому она встрепенулась: пора принять ванну, подготовиться и приступать к работе.

Через полчаса она уже мыла крыльцо, когда из дверей вышел Аджай и скривился, ступив на мокрую поверхность.

– Почему нужно начинать уборку в такую рань? Подождать, что ли, не можешь, пока я уйду?

Нирмала поджала губы, испытывая сильное искушение плеснуть в мужа грязной водой. Но зная, чем это обернется, лишь стиснула зубы и бросила в его сторону выразительный взгляд. Аджай раздраженно щелкнул языком, а затем прошел мимо, направляясь в ванную. Была суббота, так что он намеревался провести ее так же, как и прочие выходные: играя с приятелями в карты, сидя в кино, выпивая и развлекаясь, как обычно поступают мужчины, собираясь вместе. В общем, уйти из дома на весь день. Нирмалу только радовало, когда муж держится подальше от нее и не путается под ногами.

Когда Варун встал, она велела ему собираться побыстрее. На завтрак мать дала ребенку масала-чаас с тепла, вкусными лепешками, которые готовятся достаточно быстро. С утренними делами было покончено лишь к одиннадцати часам.

– Мы идем на рынок, мама?

– Нет. Сначала в мандир[38], чтобы помолиться, а потом в дом Хемы-маси.

Варун сначала растерялся, а затем расхохотался.

– Какая ты глупая, мамочка! Мы же идем туда завтра, а не сегодня. Ты забыла.

– Очень смешно. – Она пощекотала сынишке живот, и он завизжал от смеха. – И вовсе я не забыла. Просто мне и сегодня нужно с ней увидеться. Пошли, пошли.

Она заперла окна и двери и, не глядя, сошла с крыльца. И в спешке врезалась в стоявшую прямо перед домом женщину, у которой из рук вылетела сумка с покупками.

– Арэ, арэ, арэ![39] – Женщина замахала руками, пытаясь удержать равновесие.

– Хэ Рам![40] – Нирмала кинулась поднимать сумку.

– Ради бога, Нирмала. – Женщина тяжело дышала. – Куда ты так мчишься?

Нирмала удивилась, услышав свое имя, и внимательно посмотрела на невысокую пухленькую женщину, которая с упреком взирала на нее. Это была Чанда, одна из мамочек, с которыми она подружилась у школьных ворот.

– Прости, я тебя не заметила.

– А все потому, что летишь, как на пожар. Спешишь, спешишь, да и получишь шиш! – Она пронзительно расхохоталась собственной шутке, схватив Нирмалу за руку. – Я просто пришла спросить, не хочет ли Варун сегодня днем прийти поиграть с моим сыном. К ужину ожидаются гости, и у меня будет полно готовки. Вот я и подумала, что моему Навину неплохо бы позвать приятеля.

Варун восторженно взвизгнул и потянул Нирмалу за одхани. Он обожал ходить в дом Чанды, где было много игрушек и игр.

Нирмала улыбнулась.

– Очень мило, Чанда. Если ты уверена, что он не будет мешать, я его приведу попозже.

Чанда была довольна.

– Ты и сама должна остаться на обед. Я приготовила котлетки с рагдой.

Нирмала рассмеялась. Чанда обожала готовить и кормить всех подряд, причем сильно обижалась, если от ее еды отказывались. Свидетельством ее устремлений были грузный муж и очень пухлые дети. К тому же вся еда у нее была щедро сдобрена топленым маслом и очень калорийна. Быстро обняв Нирмалу на прощание, Чанда поспешила прочь.

Утренние молитвы в мандире шли полным ходом. Певцов слушала небольшая группа мужчин, женщин и детей.

Сняв сандалии, Нирмала и Варун сели перед прекрасной статуей бога Кришны с флейтой в руках, чью золотую корону украшало павлинье перо. Кожа у божества была цвета шьям[41], бедра и талия повязаны золотым дхоти, а плечи укрыты таким же шарфом. От Кришны исходили сострадание, нежность и любовь, которые Нирмала сразу же ощутила. Она закрыла глаза и погрузилась в покой и безмятежность поклонения.

Когда служба закончилась, Нирмала положила монету к масляной лампе с единственным язычком пламени и склонила голову, сложив ладони в молитве. В тишине она мысленно просила оберечь Варуна.

Чанда жила в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Идти предстояло с большой осторожностью по оживленной главной дороге, не только перегруженной транспортом, но и усеянной мусором. Несмотря на вездесущие плакаты и рекламные щиты, призывающие людей «держать Индию в чистоте», некоторые жители продолжали выбрасывать мусор на улицы. Не говоря уж о собачьем дерьме и коровьем навозе, в избытке оставляемых на обочине. Нирмала сморщила нос от вони, и Варун рассмеялся над ее гримасой.

В конце концов они свернули на обсаженную деревьями тихую тенистую улицу с большими домами, окруженными забором. Нирмала остановилась у кованых ворот, за которыми виднелась маленькая синяя машина. Подняв щеколду, они открыли калитку и прошли по узкой дорожке мимо палисадника к крыльцу с обязательной джулой. На входной двери висел медный молоток, и Нирмала ловко стукнула им несколько раз. Чанда тут же впустила их.

– Входите, входите! – пропела она. – Варун, Навин ждет тебя на заднем дворе. Беги найди его.

Мальчик радостно сорвался с места, а обе женщины с удовольствием смотрели ему вслед.

Чанда едва ли не силой усадила Нирмалу, страстно желая с ней поболтать. И как всегда, взяла разговор в свои руки, начав высказываться о нынешней школьной политике, о том, что некоторые дети совершенно не умеют себя вести и что в Навсари полно обветшавших зданий.

– Знаешь, а ведь они все принадлежат этим заморским индийцам[42]. Накупят здесь недвижимости, а потом разъезжают по заграницам и о собственности совершенно не заботятся. Вот уж деньги девать некуда, точно? Слишком богатенькие они, согласна?

Улучив момент вставить словечко в этот поток, Нирмала извинилась и сказала Чанде, что не может остаться на обед.

– Арэ, ну уж нет! Ты просто должна. Я столько еды приготовила.

– Пахнет очень соблазнительно. Но мне действительно нужно идти. – Нирмала поднялась и двинулась к двери. – Занимайся своими гостями, а к пяти я вернусь за Варуном.

Наконец-то распрощавшись, Нирмала направилась к Хеме. Голова была заполнена мыслями о тайне, окружающей загадочную семью дедушки. Сегодня она сделает первый шаг к разгадке этой тайны.

Хема и Ашвин, хоть и не ждали ее, но были рады видеть. Они жили на третьем этаже многоквартирного дома в отдельной двухкомнатной квартире с балконом, выходящим на улицу. Квартира была обставлена современной мебелью и наполнена всякими новейшими приборами и устройствами: у Ашвина была страсть к компьютерам и всему цифровому.

– Ты недавно покупал какие-нибудь новые игрушки? – спросила Нирмала, приподняв брови.

– К сожалению, нет. Хочу вот купить камеру GoPro, но Хема не разрешает, – грустно усмехнулся Ашвин.

Хема закатила глаза, и Нирмала рассмеялась.

– На этих выходных никто из родственников у вас не гостит? Обычно-то всегда кто-нибудь остается.

– Слава богу, нынче все заняты, – усмехнулся Ашвин и игриво похлопал Хему по руке. – Дают нам шанс побыть наедине, верно?

– Перестань, – проворчала она, отстраняясь.

Нирмала смотрела на них с любовью. Супруги были как две горошины из одного стручка: оба невысокого роста, стройные, смуглые, с густыми волнистыми волосами. Нирмала всегда завидовала волосам подруги и вспоминала курчавую отцовскую голову. Как жаль, что ей эти кудри не передались, как и его красивые серо-зеленые глаза. Ее мама говорила, что первым делом обратила внимание именно на глаза Суреша. Они были такого необычного цвета. Нирмале достались материнские глаза, темно-карие. Она вообще была очень похожа на мать, с тонкими чертами лица и высокими скулами.

А вот что она унаследовала от Суреша, так это рост. Нирмала была выше большинства гуджаратских женщин и даже некоторых мужчин. И это многие замечали. «Тебе бы в модельный бизнес пойти, – часто говорили ей. – Ты бы отлично смотрелась, расхаживая по подиуму в шикарных нарядах».

– Итак, – начал Ашвин, – вчера ты получила какие-то удивительные известия.

– Да. И мне нужен твой профессиональный совет. Вот письмо.

Нирмала подала ему листок, пока Ашвин надевал очки. Лицо его было непроницаемо. Прочитав, он положил письмо на кофейный столик и выпрямился, задумчиво глядя на бумагу.

– И как? Что скажешь? – спросила Нирмала.

– Скажу, что это очень любопытно.

– Думаешь, там пишут правду?

– В какой части? – Его лицо оставалось невозмутимым.

Нирмала с Хемой переглянулись в замешательстве.

– Как это «в какой части»? – почти прокричала Хема мужу.

– Я имею в виду, в какой части это правда: там, где речь идет о семейных связях, или там, где о хозяине особняка Супарны.

– В обеих! – хором выдохнули женщины.

Ашвин поднял руки, громко смеясь.

– Успокойтесь, девочки. Ладно-ладно. Думаю, Нирмала, брат за границей у твоего дедушки был, но вот в правах собственности я не уверен. Это же весьма ценный актив. Если бы кто-то мог действительно на него претендовать, то, надо полагать, уже заявил бы свои права. – Ашвин снова посмотрел на письмо и постучал пальцами по журнальному столику. Казалось, он что-то обдумывает.

– Да говори уже, – не выдержала Хема.

– Есть кое-что, стоящее внимания. При определенных условиях люди могут утратить право на собственность, если в ней долгое время проживал кто-то другой. Но это долгий и сложный процесс для тех, кто хочет пойти таким путем.

Нирмала подняла брови.

– То есть, по-твоему, не исключено, что этот Прамод-бхаи по прошествии стольких лет не сможет претендовать на владение? – Когда Ашвин кивнул, она задала следующий вопрос: – А если было соглашение, как в нашем случае? Ведь братья, Моханлал и Харилал, договорились друг с другом.

– Я не уверен. Мы точно знаем, что они были братьями?

– Думаю, да. – Нирмала заметно посерьезнела. – Вчера я узнала кое-что, и это вселило в меня уверенность. – И она подробно пересказала свой разговор с Саледжи-дада прошлым вечером.

– Значит, из Зимбабве и раньше приходили письма, – резюмировала Хема.

– Я много думала об этом, – призналась Нирмала. – Должно быть, они перестали приходить, когда умер Харилал-дада. И еще я спрашиваю себя: если бы вчера это письмо отдали Джасу-фои, передала бы она его мне?

Ее друзья обменялись взглядами. Нирмала знала, что ее тетю они, мягко говоря, недолюбливают.

Хема подняла брови.

– Держу пари, старая даакан многое от тебя скрывает.

Ашвин нахмурился.

– Хема, ну зачем так грубо!

– Но ты же не собираешься ей рассказывать? – обеспокоенно спросила Хема у Нирмалы.

– Не уверена.

Ашвин прокашлялся.

– На твоем месте я бы сначала попытался выяснить, что правда, а что нет. Человек, написавший это письмо, дал тебе свой электронный адрес. Так напиши ему, и всё узнаешь. У тебя у самой-то электронная почта по-прежнему есть?

– Есть. Но я ею уже много лет не пользуюсь.

– Тогда, вероятно, срок действия истек, – пожала плечами Хема. – Можешь воспользоваться моей.

Нирмала медленно покачала головой.

– Боязно.

Ее подруга фыркнула и встала.

– Господи, какая же ты трусиха! Пошли, – распорядилась она. Подойдя к буфету в столовой, взяла лежавший там ноутбук, переставила на стол, открыла и села перед экраном. Войдя в систему, она отошла в сторону и заставила Нирмалу занять ее место.

– Вот. Начинай сочинять письмо.

Все еще сомневаясь, Нирмала села и повернулась лицом к экрану. Долго думала, потом нерешительно начала печатать. Хема ободряюще похлопала подругу по плечу и ушла, оставив завязывать электронный диалог с троюродным братом.

– Как думаешь, не слишком грубо? – спросила Нирмала Хему, которая читала написанное через ее плечо.

– Ничуть. Наоборот: коротко и по делу. Отправляй. Вопросами засыплешь его позже.

Нирмала нажала на кнопку «отправить». Через несколько секунд на экране появился текст: «Сообщение отправлено».

– Отлично, – заметил Ашвин из соседней комнаты. – Теперь нужно просто подождать.

– Интересно, а который в Зимбабве час? – задумчиво спросила Хема. – Давай погуглим.

Нирмала открыла новую вкладку и ввела запрос. Через мгновение на экране появилась информация: «Разница во времени между Индией и Зимбабве составляет 3 часа 30 минут. В Индии суббота, 15:26; в Зимбабве суббота, 11:56».

– Там еще рано, так что он вполне может ответить сегодня, – сказала Хема. – Давай узнаем расстояние между странами.

Поисковик сообщил, что их разделяет 6983 километра.

– Далековато. – Закусив нижнюю губу, Нирмала уставилась на экран. – Почему два брата вздумали жить так далеко друг от друга?

– А вот на этот вопрос интернет вам не ответит! – весело крикнул Ашвин и посмотрел на часы. – Мне нужно ненадолго уйти, поэтому я оставлю вас наедине друг с другом. Уверен, вы найдете о чем поговорить.

Нирмала поймала взгляд, которым обменялись супруги, и задумалась над заключенным в нем безмолвным посланием. Она очень любила своих друзей, но не могла не завидовать их близости.

– Пошли, – сказала Хема, когда муж ушел, – развеемся. Но компьютер на всякий случай не выключай…

Она достала из холодильника коробку кокосового сока, налила два стакана, и подруги поудобнее устроились на диване.

– Скоро мне нужно будет забирать Варуна.

– Да еще уйма времени, даже четырех часов нет.

– Да, но я беспокоюсь о нем. Не люблю надолго оставлять сына. Приступ ведь может случиться в любой момент.

– Расскажи об этом, Нирмала. Что на самом деле происходит?

Нирмала вздохнула.

– Варун не бьется об пол и не трясется, как это бывает при эпилептическом припадке. Просто иногда начинает очень быстро дышать, потом замолкает, глаза становятся пустыми и смотрят в никуда. Он словно уходит в себя. И не слышит нас, если мы пытаемся с ним заговорить. Это называется детской абсансной эпилепсией.

– И долго продолжается приступ?

– Иногда целую минуту. А потом он чувствует такую слабость, что приходится ложиться в постель. Пока приступы случаются не слишком часто, но я боюсь, что дальше будет хуже.

– Да, признаки тревожные. А что Аджай говорит?

– Злит меня невероятно! – фыркнула Нирмала. – Он думает, что Варун просто проказничает: специально дурачком прикидывается, чтобы нам досадить. По-моему, в глубине души Аджай затаил злобу на Варуна. И на стоимость лекарств жалуется. Представляешь?

Хема взяла подругу за руку и подняла голову.

– Тебе нужно кое-что знать об Аджае. Я уже давно пытаюсь сказать, но ты все время увиливаешь.

Нирмала прикрыла глаза. Похоже, предстоит очередная накачка от Хемы, что ей следует держаться более независимо с Аджаем.

– Собираешься опять его песочить?

– Нет. Просто очень советую отправить его обратно в деревню, откуда он вылез с твоей помощью.

– Ты же знаешь, что я не могу его выгнать. Варуну нужен отец.

– Только не такой… – сердито начала Хема. Нирмала бросила на нее предостерегающий взгляд, и Хема сделала большой глоток сока, прежде чем рискнула продолжить: – Но ты должна меня выслушать.

У Нирмалы екнуло сердце. Интересно, что еще натворил Аджай? Он уже достаточно опозорил ее перед соседями, которые видели, как муж не первый вечер возвращается домой в пьяном угаре. И жаловались, что он нередко обзывает их детей всякими словами. Конечно, в округе Аджая недолюбливали, да и умом он не отличался. Но человек он все же неплохой. Недостатки недостатками, а семью старается обеспечивать, разве нет?

– Видели, что он довольно часто посещает дом вдовы рядом с площадью Индиры Ганди. Похоже, он все выходные там проводит. – Тон у Хемы был сочувственно-ласковый, она глядела прямо на подругу, поглаживая ее по руке.

Нирмала с непреклонным видом нахмурилась и обиженно отдернула руку.

– Как ты можешь мне такое говорить? – Голос у нее горестно задрожал. – Это ложь!

– Нирмала…

– Нет! Люди вечно выдумывают небылицы. Сама же знаешь.

Хема поджала губы и грустно покачала головой.

– Я твоя лучшая подруга и никоим образом не хочу причинять тебе боль. Но скрывать похождения твоего мужа не собираюсь.

Нирмала опустила голову в смятении и ужасе. У Аджая другая женщина. Неужели это правда? С замиранием сердца она поняла, что такое возможно. И даже объясняет, почему жить с Аджаем в последние годы все труднее.

– Прости, дорогая, но это еще не всё.

В животе у Нирмалы скрутился тугой узел страха, она с тревогой смотрела в полное печали лицо Хемы.

– У вдовы есть маленький сын… и ходят слухи, что… что отец – Аджай.

– Что?! – Нирмала вскочила. – Нет!

Хема тоже встала.

– Прости, милая. – Она мягко принудила Нирмалу снова сесть. – Я попросила Ашвина разузнать.

Сердце Нирмалы колотилось: она уже поняла, что будет дальше.

– Он своими глазами наблюдал, как они все вместе выходили из домика вдовы. Ашвина они не заметили, а у него было сильное искушение припереть Аджая к стенке прямо на месте. Он удержался только потому, что понимал: последнее слово за тобой.

К Нирмале вдруг пришло холодное осознание, почему Аджай так враждебен к ней, жесток с Варуном и постоянно раздражается и брюзжит. Теперь все прояснялось. Как же она сама не догадалась, что у него есть другая?

– Послушай, Нирмала. Ты уж будь поосторожнее. Как думаешь, он не набросится на тебя, если ты скажешь, что тебе все известно?

Нирмала опустила плечи.

– Вряд ли. Он никогда меня не бил. Хотя… – Невидящим взглядом она уставилась в окно, пытаясь понять мужа. Как он мог так поступить с ней? Любовница и ребенок! Может, она сама виновата? Сама толкнула мужа в объятия другой женщины?

Хема пихнула ее.

– Что ты собиралась сказать? К чему это «хотя»?

Нирмала вздохнула.

– Я не уверена. Когда он злится, то орет и ругается. Становится омерзительным и пугает Варуна. Я не могу такого допустить. – Она закрыла глаза. – Наверное, весь город уже знает?

– Нет. Можешь не беспокоиться.

– Как тут не беспокоиться? Ведь неловко же и стыдно! И люди обязательно будут обвинять меня, потому что всегда отвечает жена, разве нет? – Она застонала и уронила голову на руки. – Ребенок! О боги. Бедный мой сынок, – пробормотала она сквозь пальцы.

При мысли о Варуне к горлу подступил комок. Аджай всегда придирался к мальчику, жалуясь, что тот слишком слаб, слишком ленив, всего боится. И постоянно злился на сына.

Нирмала вспомнила, как мгновенно муж разъярился накануне, когда она заговорила, что неплохо бы и ей устроиться на работу. А в последнее время Аджай казался особенно недовольным, когда приходилось обсуждать финансы. Внезапно ее осенила тревожная мысль: неужели он тратил их деньги на эту женщину и ее ребенка? Ах да, это же вроде и его ребенок! Может, поэтому их семья перебивается с хлеба на воду? В ней потихоньку поднималось возмущение.

– Надо же быть такой дурой, – процедила она сквозь зубы. – Последнее время он давал мне так мало денег, что мы только бобы и рис ели. Теперь-то понятно, куда денежки утекали.

Нирмала подошла к окну и застыла, опустив руки и стиснув кулаки. Глубоко вздохнув, она попыталась успокоить бушующую внутри бурю. Муж повел себя возмутительно, непростительно. Как она с такой легкостью позволила себя подавить? Гнев рвался наружу, и потребовались все силы, чтобы сдержаться.

Через некоторое время, почувствовав, что уже лучше владеет собой, Нирмала вновь подсела к Хеме на диван.

– Я должна была понимать, что происходит. Присматриваться к нему, быть внимательнее. Но без Аджая в доме и дышалось легче, и домашняя работа делалась быстрее. Я радовалась, что он уходит, и даже не интересовалась куда. Господи, какая же я дура.

– Это он дурак, а не ты, – возмутилась Хема. – Перестань постоянно себя принижать. Ты лучше его во всем. Брось этого подлеца, Нирмала. Отошли назад, в его зачуханную деревню. До сих пор не понимаю, почему ты вышла за него замуж.

Нирмала нахмурилась.

– Давай не будем снова об этом. Я ведь рассказывала тебе, как все случилось. У меня не было другого выхода. – С глубоким вздохом она рухнула на диван. – Я очень старалась, чтобы наш брак был счастливым, ты ведь и сама знаешь. Я хотела выйти замуж за Судхира, но, когда поняла, что это невозможно, выбросила его из головы и изменила весь свой образ жизни, чтобы отвечать желаниям Аджая. Он хотел по старинке быть хозяином в доме, когда все решает мужчина, а женщина подчиняется. Мне пришлось учиться у его матери и быть послушной невесткой. И все это я делала, надеясь, что мы сможем найти друг в друге если не любовь, то хотя бы взаимопонимание и уважение. Но посмотри, как он со мной обошелся!

– Да ублюдок он! Мне твой муженек всегда казался похожим на ракшаса, злого демона.

Нирмала шумно выдохнула.

– Что же делать?

– Что бы ты ни делала, будь осторожна, – забеспокоилась Хема. – Я не доверяю Аджаю. Он может попытаться навредить тебе.

Ее собеседница прикрыла глаза.

– Я пока просто ничего не буду делать. Мне нужно все обдумать. – Она взглянула на цифровые настенные часы. – Слушай, мне уже пора.

– Но ты ведь выдержишь?

Нирмала кивнула, и Хема смиренно улыбнулась ей. Потом глянула на компьютер.

– Думаю, вряд ли тебе захочется узнать, ответил ли твой новообретенный родич Прамод-бхаи из Зимбабве.

Нирмала и в самом деле потеряла всякий интерес к письму. Предательство Аджая стало сокрушительным ударом, и она не могла думать ни о чем другом. Хема сочувственно похлопала ее по плечу.

– Ты ведь будешь осторожна?

– Буду. – С тяжелым сердцем, едва двигая рукой, Нирмала подняла сумку и встала. – До завтра.

На следующее утро Нирмала внимательно наблюдала за Аджаем, высматривая признаки блудливого поведения. Теперь, зная, куда муж собирается уйти на весь день, она следила за ним особенно пристально. Но он был таким же, как всегда: сварливым и капризным.

Крутясь по дому, она слышала, как Аджай расспрашивал Варуна о походе к Хеме и Ашвину, у которых не было детей, поэтому играть в их квартире мальчику было не с кем. Муж говорил ядовитым тоном, злорадно насмехаясь над бездетностью пары. У Хемы никак не получалось забеременеть. Нирмале хотелось наброситься на него, потребовать, чтобы он оставил ее друзей в покое, и обвинить в лживости. Но она не знала, как он отреагирует, и оттого нервничала. Прежде чем начинать войну, нужен четкий план действий. Тогда удастся справиться с изменщиком.

Варун же был в восторге, что они с мамой снова идут к Хеме и Ашвину, у которых всегда чувствовал себя особенным. Стоило ему там появиться, и супруги тут же принимались суетиться вокруг ребенка. Ашвин охотно играл с ним, поддразнивая и показывая новые гаджеты. Варун его обожал, считая суперзвездой. Нирмала, наблюдая, как они оживленно общаются, горько сожалела, что с родным отцом у сына нет таких отношений.

– Вчера ты сильно переволновалась. – Хема беспокойно нахмурилась, оглядывая подругу. – Спала-то хорошо?

Нирмала поморщилась.

– Да куда там. Но давай поговорим об этом позже. – Она кивнула в сторону Ашвина и улыбнулась: – В один прекрасный день он станет замечательным отцом.

Хема вздохнула.

– Кто знает, наступит ли этот прекрасный день когда-нибудь. Пока ничего не помогает, даже ЭКО. Сейчас я пытаюсь уговорить Ашвина на суррогатное материнство, но он совсем не хочет.

Нирмала посмотрела на беспорядок рук и ног на полу, где Ашвин в шутку боролся с ее сыном. Она знала, как отчаянно ее друзья хотят детей. Возможно, для них выходом могло стать именно суррогатное материнство, как и для многих пар, у которых все получилось.

– Дай ему время, – прошептала она. – Уверена, Ашвин передумает.

Хема обреченно глянула на подругу и направилась на кухню.

– Давай-ка принесем еду сюда.

Вскоре все наслаждались вкусным домашним пав баджи, теплым хлебом с маслом и острым картофелем с пряностями. Нирмала с удовольствием наблюдала, как Варун уплетает еду, и почувствовала прилив любви к друзьям. Они делали жизнь намного более сносной.

– Кто после этого хочет посмотреть Гарри Поттера? – спросил Ашвин, зная, каким будет ответ.

– Я, я, я! – вскричали все.

Вскоре зазвучал саундтрек культового фильма, и Варун с широко раскрытыми глазами замер рядом с Ашвином перед DVD-плеером и телеэкраном.

Хема отвела Нирмалу в спальню.

– Пойдем посидим в покое.

Комната была небольшая, но светлая и наполненная воздухом. Окна, выходящие на задний двор, были открыты, впуская приятный ветерок. Стены нежного кремового цвета контрастировали с яркими красными покрывалами на двух односпальных кроватях.

В тон покрывалам были подобраны занавески и коврик между кроватями.

На прикроватной тумбочке стояла высокая лампа с хромированной металлической подставкой и конусообразным стеклянным абажуром. Рядом с лампой гордо красовался тигр размером с ладонь. В отличие от обычных фигурок ярко-оранжевого цвета с черными полосами, эта была хрустальной и словно переливалась изнутри оттенками красного, синего и золотого.

Нирмала взяла ее и повертела в руке, изумляясь меняющимся цветам, создаваемым эффектом призмы.

– Как же мне нравится этот твой тигр.

– А у тебя сохранились те старые слоники, с которыми мы играли? – задумчиво поинтересовалась Хема.

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Хема пристально посмотрела на подругу.

– Помнишь, как мы обе раньше удивлялись их большим ушам?[43] Может, слоников прислали из Африки?

На мгновение Нирмала нахмурилась, а потом, поняв, рассмеялась.

– Ну конечно! Слоны с большими ушами. Должно быть, их и в самом деле кто-то прислал или привез из Африки.

Хема усмехнулась и растянулась на одной кровати, а Нирмала – на другой. Некоторое время они лежали молча, разглядывая хрустальный светильник на потолке и прислушиваясь к приглушенным звукам музыки и диалогов, доносившимся из гостиной. Затем Хема повернулась на бок.

– Ты же и в самом деле понятия не имела об Аджае, верно? Прости, что пришлось тебе сказать.

– Перестань. Я даже рада, что ты открыла мне глаза. С ним становится все труднее ладить, мне и самой следовало давно обратить внимание на его странности.

– Вот только не начинай винить себя за его отвратительное поведение!

Нирмала снова уставилась в потолок. Она очень долго молчала. Веки отяжелели, а тело словно утонуло в кровати. Вдруг показалось, что по лбу ее гладит рука, нежно отводя назад волосы. Она услышала мягкий голос матери и увидела отца, который смотрел на нее сверху вниз. Его светлые глаза сияли любовью. Нирмалу охватил блаженный покой, глаза закрылись.

Когда она их снова открыла, в комнате уже никого не было и стало темнее, хотя через открытое окно еще лился дневной свет. Слышались писк и жужжание компьютерных игр. Нирмала медленно поднялась, привела в порядок волосы, поправила шальвар-камиз и вышла к остальным. Варун с Ашвином погрузились в видеоигру, а Хема сидела за компьютером в столовой.

– Проснулась. – И она указала на стул рядом.

– Ну да, меня сморило. Ночью-то почти глаз не сомкнула. Который сейчас час?

– Чуть больше четырех. – Подруга кивнула на экран: – Глянь-ка.

Нирмала удивленно выгнула брови.

– Пришел ответ?

– Да. Только что.

Ошарашенная и расстроенная известием об измене Аджая, Нирмала совершенно забыла о сообщении, отправленном в Зимбабве, и теперь уставилась на экран, не сразу сосредоточившись на словах. Затем придвинула ноутбук и начала читать.

Нирмала надула щеки и откинулась на спинку кресла, глядя на письмо.

– Ну, что скажешь? – спросила Хема.

– Даже не знаю, что и думать.

Подруга постучала пальцами по столу.

– А я вот думаю, что нужно прямо сейчас ответить ему и дать наш номер, чтобы он тебе сразу же и позвонил.

– С ума сошла? Я не могу этого сделать, – заволновалась Нирмала.

– Почему нет? Письмо очень милое и любезное. Он даже пригласил тебя в гости.

– Ага! Как будто такое возможно.

– Просто поговори с ним, Нирмала, и посмотри, что он скажет.

Вступать в разговор с совершенно незнакомым мужчиной, пусть даже и родственником, было страшновато.

– Нет, мне будет удобнее отправить электронное письмо.

Хема указала на экран.

– Отлично. Тогда вперед. – И ушла.

Нирмала перечитала письмо Прамода и начала печатать.

Нирмала проверила текст и нажала «отправить». Затем снова принялась перечитывать письмо Прамода, осмысливая, что он, собственно, того же поколения, что и она, но уже дедушка. Какая же у него огромная семья: пять дядьев и тетя, причем у каждого уже свои семьи.

Подошла Хема.

– Хорошо, что ты рассказала ему о Джасу-фои. Пусть знает, какая она даакан.

– Перестань, Хема, – упрекнула ее подруга.

– Но ведь это правда. Она настоящая ведьма. Карга старая. Судя по тому, что ты мне рассказывала, она вила из матери веревки.

Нирмала вздохнула.

– Ну, любимицей-то Канты-ба она определенно была. Отца особо не замечали. Он…

Ее прервал внезапный писк компьютера. Обе повернули головы к экрану. От Прамода пришел моментальный ответ. Хема выразительно посмотрела на подругу: «Я же тебе говорила», а затем протянула обе руки к сообщению.

Затаив дыхание, Нирмала повернулась к экрану и прочитала вслух.

– Ух ты, Нирмала! У тебя появился фей-крестный.

– Не глупи. Нет такого понятия.

– А вот и есть! Этот человек – ответ на все твои молитвы. Наконец-то жизнь у тебя начнет налаживаться.

– Нет, погоди. Ты же не думаешь, что я должна принять его предложение?

– А почему бы и нет? Он твой троюродный брат и способен тебе помочь. Родные люди именно так и поступают: помогают друг другу.

Нирмала неодобрительно покачала головой.

– Нет, Хема. Не говори так. Я не могу принять его помощь, даже если он мой брат.

Ее подруга откинулась назад с разочарованным видом. Глянув на Варуна, на мгновение замерла, потом коснулась руки Нирмалы.

– Не позволяй гордости застить тебе глаза, дорогая. Для начала хотя бы подумай хорошенько.

Глубоко вздохнув, Нирмала встала.

– Предложение слишком уж щедрое. И потому кажется неправильным. В любом случае у меня сейчас голова совсем другим занята. Сначала нужно с Аджаем разобраться. Я… Я буду на связи.

Второй день подряд Нирмала уходила от подруги с тягостными мыслями. Надо поскорее определить, как дать отпор Аджаю и облегчить свалившийся на плечи груз.

На следующее утро Нирмала встала с сильной головной болью. Всю ночь она не спала, думая о том, как бороться с Аджаем. Учитывая его вспыльчивый характер, следовало быть осторожной, но и сильной, чтобы стоять на своем. У Нирмалы болело все тело, она была совершенно измотана, но взяла себя в руки и собралась с силами, подготовив план действий.

Первое, что нужно сделать, это попросить Чанду какое-то время присмотреть за Варуном. А поймать ее можно у ворот школы, куда она должна привести старших детей. Приняв от головной боли две таблетки парацетамола, Нирмала дала Варуну его лекарство. К тому времени, когда они вышли из дома, ей стало немного получше, хотя при резком движении голова отзывалась пульсацией.

Пробираясь сквозь плотное движение, мать с сыном вскоре добрались до школьных ворот. Как и следовало ожидать, Чанда болтала с другими мамочками; ее пронзительный голос был слышен издалека. Нирмала позвала ее и помахала. Чанда подошла сразу.

– В чем дело? Что-то случилось?

– Да. У меня дома небольшая проблема, и я хочу попросить тебя пару часиков присмотреть за Варуном.

– Разумеется. Надеюсь, ничего серьезного?

Покачав головой, Нирмала наклонилась к сыну.

– Сейчас ты иди с Чанда-маси, а позже я за тобой зайду. И веди себя хорошо, ладно? – Она говорила твердо, давая Варуну понять, что не потерпит споров или возражения.

Чанда протянула руку, и мальчик нерешительно ее взял. Нирмала благодарно улыбнулась и проследила, как они уходят. Затем повернулась и пошла обратно к дому.

Аджай сворачивал матрас и готовил комнату к шитью. Увидев Нирмалу, он выпрямился и хрипло заявил:

– Сегодня уже придут покупатели, а блузки не готовы. Так что садись и дошивай вручную.

Нирмала кивнула и пошла на кухню, настраиваясь на то, что собиралась сделать. И на мгновение остановилась, задумавшись над словами мужа. Он только что отдал жене приказ, ожидая, что она, как послушная собака, тут же его выполнит. К своему стыду, Нирмала осознала, что всегда так и делала. Не сопротивляясь, полностью подчинилась мужу и даже позволила ему нагло бесчинствовать. Эта мысль заставила ее вспыхнуть от гнева, как на Аджая, так и на себя.

Нирмала вздернула подбородок. Вот сейчас она и попробует привести свой план в действие. Муж сам дает ей такую возможность. С бешено колотящимся сердцем она вернулась в гостиную, изо всех сил стараясь держаться спокойно.

Аджай сидел за швейной машинкой, перебирая детали блузки. Когда Нирмала подошла, он протянул ей стопку, даже не подняв головы.

– А скажи-ка мне, Аджай, – почти небрежно спросила она, – почему блузки не готовы? Чем ты занимался все это время?

Его голова откинулась назад, как будто жена ударила его по лицу. Он уставился на нее с недоверием, которое сменилось раздражением. Потом Аджай медленно встал и положил руки на стол для шитья, не сводя глаз с Нирмалы. Наклонившись вперед, он открыл было рот, но жена его опередила:

– Я знаю чем. Обхаживал вдову в доме на площади Индиры Ганди.

У Аджая глаза сделались размером с блюдца, а челюсть отвисла. Что бы он ни собирался сказать, слова застыли у него на губах. Но он быстро оправился и скривил рот в усмешке. Выпрямившись, скрестил руки на груди и презрительно фыркнул.

Нирмала прищурилась и ответила таким же взглядом. Потом продолжила, сохраняя жесткий тон:

– Ты спал с ней.

Вот. Сказала наконец вслух. Чувствуя себя необыкновенно смелой, она ждала ответа мужа.

А у того лицо перекосилось в презрительной улыбке. Обойдя швейную машинку, он встал прямо перед ней, наклонился к самому лицу, глядя в упор.

– А если и так, то что? – прохрипел он угрожающе. – Что ты сделаешь? Остановишь меня? – Изо рта у него вылетело несколько капелек слюны.

Нирмала почувствовала отвращение и отступила на шаг, но выдержала его взгляд. Старательно контролируя себя, заговорила негромко, со спокойным достоинством:

– Нет, останавливать тебя я не намерена. Можешь продолжать. Вот только сперва соберешь вещи и покинешь мой дом.

Аджай отпрянул. Потом издал короткий пренебрежительный смешок, выпрямился и ухмыльнулся, уперев руки в бока.

Нирмала повысила голос:

– Я хочу, чтобы ты сегодня же собрал свои вещи и ушел!

Ухмылка сползла с лица Аджая. Он опустил руки и стиснул кулаки.

– Я никуда не уйду, – отчеканил он, подчеркивая каждое слово и злобно сверкая глазами.

Нирмала снова выдержала его взгляд.

– Ты знаешь, что дом принадлежит мне. По закону я могу выставить тебя в любое время. А за измену имею право подать на развод. И подам. Но прямо сейчас ты соберешь свои пожитки и уедешь жить в другое место. Мне все равно куда.

Она помолчала, давая мужу время осмыслить сказанное. Выражение лица Аджая изменилось. Гнев и презрение ушли, их сменило недоверие. Он медленно отвернулся и вернулся к швейной машинке.

– Я узнала два дня назад, – продолжила Нирмала. – Вот уж не ожидала, что ты поступишь так подло. Но подлее всего, что ты способен отобрать еду у сына, чтобы накормить своего ребенка на стороне!

Аджай снова вскочил позади швейной машины, лицо его опять наполнилось яростью.

– Кто тебе сказал? – проревел он. – Кто сказал, что у меня есть ребенок на стороне?

Где-то на самом дне души Нирмала наскребла сил ответить спокойным голосом:

– Неважно, кто мне сказал.

Аджай в мгновение ока схватил огромные портновские ножницы и с угрожающим видом ринулся к жене. Встревоженная, она сделала шаг назад. Страх пронзил тело, грудь сдавило. Аджай занес ножницы у нее над головой.

– А если и есть ребенок, – прошипел он, – что тогда? Ты-то разве способна дать мне то, что я хочу? Нет. От тебя толку чуть, как и от твоего сына. Он слаб, как девчонка, да еще и больной на голову. Так чего ты от меня ждала?

Аджай уже не в первый раз бросал ей такие упреки. И каждый раз они воспринимались как удар под дых, причиняли глубокую боль и заставляли вскипать от ярости. Но сегодня у него в руке было оружие, и Нирмалу пронзил парализующий укол страха.

Откинувшись назад, она смотрела на ножницы. Внутри все дрожало и панически вопило. Но она старательно держалась и, подняв голову, заговорила с уверенностью, которой не испытывала:

– Значит, ты это признаёшь. Признаёшь, что у тебя есть ребенок на стороне.

Аджай выпучил глаза и выругался. Схватив Нирмалу за плечо свободной рукой, другой он приставил острие ножниц к ее горлу. Его лицо было всего в нескольких дюймах: глаза дикие, дыхание горячее и тяжелое. Паника, клокотавшая внутри Нирмалы, грозила вырваться из берегов. Затаив дыхание, она замерла, не сводя с мужа глаз. Он возвышался над ней огромным кошмарным чудищем.

И простоял так, казалось, целую вечность. Затем словно сдулся и даже стал как будто меньше ростом. Опустив ножницы, он вернулся к швейной машинке. Испытывая безмерное облегчение, Нирмала выдохнула.

– Тебе следует знать и еще кое-что, – вырвалось вдруг у нее безо всякой подготовки, удивив ее саму. – На прошлой неделе мне пришло письмо из другой страны. Оказывается, у меня за границей есть троюродный брат. И он приглашает нас с сыном в гости.

Аджай нахмурил брови. Он был явно сбит с толку.

– Что ты несешь? Какой брат?

– У отца нашлась родня в Зимбабве.

Муж выглядел озадаченным.

– Где-где?

– Это такая страна в Африке. Там Варуну могут оказать хорошую медицинскую помощь. – Она расправила плечи. – И я намерена его туда отвезти.

Аджай на мгновение оторопел, а затем оглушительно расхохотался, насмешливо качая головой.

– И с каких это, интересно, денег? Дом продашь?

– Брат предложил оплатить поездку, – ровным голосом ответила Нирмала.

Муж умолк и скривился, словно проглотил горькую пилюлю. На мгновение опустил глаза, затем снова уставился на нее. На лице появилось знакомое выражение тупого упрямства.

– Вот только не трудись уверять, что я не имею права уехать, – твердо заявила она. – Все свои права на меня ты потерял.

Аджай сощурился.

– Да делай ты что хочешь, но только я никуда отсюда не уйду.

Слабая надежда выпроводить мужа без особых усилий у Нирмалы, конечно, имелась. Но, зная его твердокаменность, женщина была готова и к такому.

– Отлично. Если ты не уйдешь, я сегодня же схожу к Ашвину и попрошу его помочь мне подать заявление на развод. К тому времени, как мы с Варуном вернемся из поездки, развод уже оформят, и тебе придется съехать.

Нирмала понятия не имела, возможно ли такое, но догадывалась, что и муж тоже не разбирается в юридических тонкостях.

Аджай в слепой ярости ударил кулаком по столу швейной машинки.

– Ты, гребаная ранд и бенчод![44] Да будет проклят тот день, когда я женился на тебе! – взревел он и принялся всячески поносить жену и осыпать грязными оскорблениями, расхаживая взад и вперед по их маленькой гостиной, как тигр по клетке.

Нирмала словно в землю вросла и упорно молчала, подавляя желание стремглав убежать. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать льющиеся на нее потоки грязи, и закрыть глаза, чтобы не видеть исходящее ненавистью лицо мужа. Но она заставила себя сохранять спокойствие и самообладание.

– Во всем твоя Джасу-фои виновата! – вдруг объявил он. – Это она устроила наш брак. А ты! Почему ты согласилась? Почему?

Нирмала нахмурилась, но промолчала.

– Почему? – снова спросил он.

– Ты же знаешь почему, – тихо сказала она.

– Нет! Не знаю. Зачем ты, такая образованная и обеспеченная, пошла за меня? У меня же ничего не было. Ни денег, ни дома.

Она отвернулась.

– Говори! – проревел Аджай.

После стольких лет он только сейчас заинтересовался, подумала Нирмала, а ведь раньше даже не задавался таким вопросом. Рад-радешенек был вырваться из своей деревни.

– Я пошла за тебя, чтобы угодить матери. Она умирала и хотела видеть меня пристроенной.

– Врунья! – прорычал он. – Думаешь, я не знаю о твоем тайном дружке? Том, из семьи браминов, который тебя отверг? Ты для него кастой не вышла, верно?

Нирмала вскинула голову. Значит, муж знал о Судхире. Она зажмурилась и отвернулась. Прежде он никогда не бросал ей в лицо такие упреки. Очевидно, ему было стыдно осознавать, что она хотела выйти замуж за другого. За того, с кем он не шел ни в какое сравнение. Закрыв глаза, она попыталась успокоить расходившиеся нервы. В ней постепенно закипал гнев. Этот подлец пытается переложить вину на нее. Нирмала с трудом взяла себя в руки.

– Аджай, – жестко сказала она, – прекрати! Ты сам во всем виноват, а не я. Это ты мне изменил, а не я тебе. – Сердце грохотало в ушах, руки тряслись. Она спрятала их за спину. – Это было много лет назад и не имеет ничего общего с сегодняшним днем. – Голос у нее дрожал от ярости. Она снова попыталась успокоиться. – Подумай о том, что я сказала. Сейчас я пойду за Варуном, а когда вернусь, больше никаких разговоров. Ребенку нельзя расстраиваться. А ты уходи. Мне все равно, куда ты направишься, но ты должен собрать вещи и забыть дорогу сюда. – И с этими словами Нирмала опрометью кинулась вон.

Напуганная сверх всякой меры, Нирмала почти бежала по дороге. Краем глаза она видела, как с порога своих домов ей вслед смотрят соседи. Они наверняка слышали их перебранку. Некоторые знакомые окликали ее, но она была не в настроении с кем-либо разговаривать и лишь ускорила шаг, обдумывая противостояние с Аджаем.

Она так погрузилась в свои мысли, что машинально направилась к Дудхья-Талав, озеру неподалеку от фруктово-овощного рынка, куда иногда приходила в поисках уединения. Это был оазис спокойствия, где можно найти местечко в тени, посидеть на скамейке и посмотреть на воду. Так Нирмала поступила и сейчас, глубоко и размеренно дыша, и постепенно буря в душе начала утихать. Сердце стало биться медленнее, страх растаял, и она почувствовала, что успокаивается.

Но потом вспомнила ножницы, прижатые к горлу, и страх вернулся. Аджай раньше не позволял себе ничего подобного. Она даже считала, что муж неспособен на физическое насилие. Но сегодня он показал свое истинное лицо.

С некоторым усилием Нирмала отогнала страх и осмотрелась. Ей нравилось бывать у озера, хотя отец всегда избегал этого места. Когда-то здесь утонула его сестра Пушпа, так что территория была запретной для всей семьи. Отец огорчился бы, увидев ее здесь, но Дудхья-Талав служило Нирмале убежищем. Желая побыть одна и прояснить мысли, она всякий раз приходила сюда прогуляться или посидеть у воды.

Правда, Нирмале хотелось бы, чтобы вокруг озера было больше деревьев и меньше многоэтажек, из окон которых всегда кто-нибудь лениво наблюдал, глядя вниз, как другие наслаждаются спокойной атмосферой. Даже сейчас на нескольких балконах сидели обитатели квартир и смотрели на нее. Конечно, несколько лет назад уединения было больше, когда берег у озера был шире, но его урезали, отдав часть столь необходимой земли под строительство жилья для постоянно растущего населения.

На дереве над головой чирикала птичка. Нирмала подняла голову и увидела воробья с его типичной круглой головкой, толстым клювом и крыльями в желтовато-черную и коричневую полоску. Он несколько секунд чирикал один, а потом к нему присоединился другой воробей и они принялись громко и весело щебетать вместе.

Мысли Нирмалы обратились к Хеме. Что сказала бы подруга, услышав о таком агрессивном поведении Аджая? Наверняка пришла бы в ярость и настояла, чтобы Нирмала взяла Варуна и немедленно покинула дом. Но тогда Аджай получил бы именно то, что хотел. Купить себе жилье он не может, поэтому и из дома уходить не желает. Как же его выставить? Нирмала решила попросить совета у Ашвина. К тому же ей отчаянно хотелось рассказать Хеме об утреннем «разговоре» с Аджаем. Надо вечером зайти к ним.

Громкий щебет над головой снова привлек внимание Нирмалы к птицам. Она начала размышлять об этих пернатых существах. Воробьи встречались повсюду: на деревьях, электрических проводах, в щелях и на крышах домов. Некоторые даже называли их летучими крысами. Но только не Нирмала: ей птички нравились, особенно их радостное чириканье.

А эта парочка тем более привлекала внимание: они словно ухаживали друг за другом, как влюбленные. А может, были пожилой парой, давно обитающей вместе, и теперь спокойно «обчирикивали» свои птичьи семейные дела. Совсем как ее родители, Суреш и Тара, счастливые в обществе друг друга. У них был брак по любви, это она знала точно. Совершенно непохожий на ее супружество.

Если бы она смогла выйти замуж за Судхира! Интересно, как бы он отреагировал, узнав об агрессивном поведении Аджая. Без сомнения, пришел бы в ужас. Нирмале вдруг до дрожи захотелось увидеть Судхира, довериться ему, попросить помочь выбраться из капкана, в который ее загнала жизнь. В памяти всплыли его ласковое и великодушное лицо, теплые руки, готовые защищать и оберегать.

Горячие слезы подступили у Нирмалы к глазам. Она погрузилась в глубокую жалость к себе, хоть и понимала, что не следует раскисать. Судхир ведь вовсе не обязан заботиться о ней, и было бы нечестно давать бывшему возлюбленному понять, что ее все еще тянет к нему. Однако вдруг сильно заболело сердце, захлестнуло нестерпимое желание увидеть Судхира, услышать его голос. Потребовались все силы, чтобы побороть порыв.

О намерении отправиться в Зимбабве она объявила Аджаю совершенно неожиданно для самой себя. А это и вправду возможно? Прамод Даял, несомненно, приглашал от всей души и чистого сердца. Если поездку оплатят, может, следует принять приглашение. Медицинская помощь Варуну явно требуется, и упускать такую замечательную возможность просто глупо. Здоровье ребенка важнее всего.

К тому же там, в Зимбабве, возможно, получится найти ответы на вопросы, которые ее давно мучили. Например, почему тетя Джасумати относится к ней с таким пренебрежением и почему она так не любила своего брата Суреша. Что произошло между ними много лет назад? И почему отец отказался от роскошной жизни?

Да, пожалуй, будет правильно принять предложение съездить в Зимбабве. Добраться туда с Варуном ей по силам. Но вот хватит ли решимости и уверенности выгнать Аджая из своего дома и своей жизни, Нирмала не была так уверена.

Нирмала выбралась из самолета и на мгновение замерла на верхней ступеньке трапа. Ее захлестнула волна послеполуденного тепла и солнечного света. Подняв глаза, она увидела сапфирово-синее небо с лениво плывущими по нему пушистыми комочками белых облаков. В отличие от жаркого и влажного воздуха в Мумбаи, здешний был свежим и прохладным. Она глубоко вдохнула, наполняя им легкие, и с облегчением осознала, что они наконец-то в Хараре.

Нирмала неторопливо спускалась по трапу, держа в одной руке дорожную сумку, а в другой – ладошку Варуна. Тот пошатывался, только что проснувшись. Ребенок хорошо выспался за четырнадцать часов пути, особенно пока они летели сюда из Аддис-Абебы.

Нирмала первый раз путешествовала самолетом и нервничала из-за таможенного и паспортного контроля. В аэропорту Мумбаи он оказался долгим и сложным из-за Варуна и багажа, и ей не хотелось такой же тягомотины в Хараре.

Однако беспокоилась она напрасно, поскольку здесь все оказалось весьма просто. Аэропорт был значительно меньше, чем в Мумбаи, и их самолет оказался единственным, приземлившимся за последний час. Очередь из пассажиров двигалась размеренно и споро, сначала у визовой стойки, затем у паспортного контроля. Спокойно и сноровисто сотрудники иммиграционной службы проштамповали их новенькие паспорта и помахали рукой.

В багажном отделении, после того как просканировали каждую сумку, Нирмала взяла два чемодана, одолженных у Хемы, и попыталась водрузить их на тележку. Безуспешно. Увидев ее мучения, на помощь пришел работник аэропорта. Без особых усилий он сложил чемоданы один на другой, а потом, глянув на усталое лицо Варуна, усмехнулся и посадил мальчика сверху.

– Нирмала! Сюда! – раздался крик посреди толпы встречающих.

Она направилась к паре, машущей ей.

– Добро пожаловать в Зимбабве, – широко улыбнулся мужчина. – Я Прамод, а это моя жена Рина. Рад видеть тебя во плоти после стольких электронных писем и видеозвонков.

Среднего телосложения, среднего роста, с редеющими седыми волосами, он был одет в повседневные черные брюки и синюю рубашку с короткими рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Рядом стояла красивая женщина средних лет в элегантных темно-синих брюках и розовой шелковой блузке. Каре прямых каштановых волос до плеч с косой челкой обрамляло ее улыбающееся лицо. Яркие глаза искрились дружелюбием. В женщине чувствовалось искреннее радушие, и Нирмала сразу же ощутила симпатию к ней.

– Намасте, Рина-баби.

Рина обняла ее и прижала к себе.

– Намасте. Я так рада, что ты приехала. – И повернулась к Варуну: – А это, должно быть, твой сын.

С серьезным лицом мальчик склонил голову над сложенными ладонями.

– Намасте, Варун, – поздоровался Прамод. – А теперь давай-ка спустим тебя с этой горы, хорошо?

Как только его опустили на землю, Варун низко поклонился, коснувшись рукой ног родственников, чтобы получить благословение. Супруги похлопали его по спине.

– Приятно видеть, как дети следуют традициям, – улыбнулась Рина. – Боюсь, в этой стране больше никто так не делает.

– Идемте же. – Прамод взялся за тележку. – Поедем прямо домой, и вы отдохнете после долгого перелета.

Всей гурьбой вышли на солнышко, и Нирмалу поразило, какое оно здесь яркое. За стенами аэропорта ее охватило ощущение распахнутого неба и необыкновенного простора: чего-то такого, к чему она не привыкла. А когда она оглянулась на впечатляющий фасад терминала, ее ослепили блики солнца на стекле.

Вскоре они добрались до открытой автостоянки, где к ним подошел строгого вида африканец в серой форме. Его легкая куртка и брюки напомнили Нирмале фотографии людей, отправляющихся на сафари. Прамод передал ему тележку.

– Это Эббот, наш водитель.

– Добрый день, мадам. Добро пожаловать в Зимбабве. – Улыбка продемонстрировала ряд идеально ровных белых зубов.

Нирмала отметила его сильный зимбабвийский акцент: «мадам» больше напоминало «медем», а в «добро пожаловать» звучало раскатистое «р». И вообще, он говорил заметно по-иному, чем Прамод с Риной, у которых в английской речи слышалась странная гнусавость. Интересно, откуда взялся такой акцент и что они думают о ее английском?

Двигатель с тихим рычанием завелся, заурчал, и минивэн плавно выехал из аэропорта на современную дорогу с двусторонним движением. Нирмала заметила на обочинах рекламные щиты и портреты президента страны. На высоких сверкающих столбах через равные промежутки размещались уличные фонари, чистые и новые.

Все казалось на удивление грандиозным. В интернете Зимбабве считали бедной страной третьего мира, однако пока никаких признаков бедности не наблюдалось. Дорога впечатляла, хотя машин по ней ехало немного.

– Ты впервые за пределами Индии, да? – Рина смотрела на нее с интересом.

– Да.

– Тогда тебе должна показаться странной здешняя пустынность.

– Верно. Интересно, куда подевались все люди.

– Ничего, еще увидишь, когда подъедем ближе к городу.

Прамод обернулся.

– Ты, верно, слышала о нашем финансовом кризисе. Инфляция взлетела до небес, и бо́льшая часть коренного населения потеряла всё. К счастью, сейчас ситуация немного исправляется.

– Посмотрите вперед. – Рина указала на каменное сооружение, возвышающееся над дорогой. Оно было похоже на птицу, дугой изогнувшую длинную шею через проезжую часть и уткнувшуюся клювом в газон с другой стороны. На арке были выгравированы слова «Независимость Зимбабве, 1980».

– Раньше эта страна называлась Родезия, – пояснил Прамод.

Нирмала улыбнулась:

– Я знаю. Один старик, живущий в особняке Супарны, припомнил, что моему деду Харилалу-дада приходили письма из Родезии.

Прамод стал серьезным.

– Должно быть, их присылал как раз мой дед Моханлал. До сих пор не могу понять, как так: они ведь были родными братьями, но тщательно это скрывали.

Рина сменила тему:

– Вы очень удачно приехали. В мае погода замечательная: каждый день сухо и солнечно. Сезон дождей с влажной жарой только что закончился, и только посмотри, как все пышно расцвело. Правда, скоро земля начнет сохнуть, но какое-то время цветы и кустарники порадуют нас красотой.

Нирмала оглядела зеленый пейзаж за окном. Вдоль всего маршрута росли деревья с пышными кронами и кусты, усыпанные великолепными цветками. Сквозь деревья виднелись поля, покрытые изумрудной зеленью. Время от времени минивэн проскакивал то одно, то другое симпатичное бунгало, окруженное низким побеленным заборчиком. Через ворота можно было разглядеть сады, полные ярких цветов.

– Если вы посмотрите вперед, – сообщил Прамод с переднего сиденья, – то увидите на горизонте Хараре. Там всегда пробки, так что скоро повернем налево, чтобы их избежать.

Деревья и поля уступили место бунгало, многоквартирным домам и маленьким придорожным магазинчикам. Наконец Нирмала смогла увидеть людей, которые шли пешком, ехали на велосипедах или сидели на обочине дороги, продавая фрукты и овощи. Женщины носили длинные юбки или платья неярких оттенков, на головах – шарфы, а мужчины были облачены в серую поношенную одежду. Рядом с ними сидели или играли маленькие дети, какие-то малоподвижные, как показалось Нирмале. Лица у жителей были сумрачные, все лениво смотрели вверх, когда их машина проезжала мимо. Нирмале стало ясно: вот та самая бедность Зимбабве, о которой она читала.

– Надеюсь, ты любишь плавать, – обратилась Рина к Варуну. – У нас в саду за домом есть бассейн. А вокруг много парков и детских площадок, так что тебе будет чем заняться.

Нирмала посмотрела на сына. Он молча глядел в окно. Мальчик сидел так неподвижно, что она забеспокоилась, не приступ ли у него, и встревоженно потянулась, чтобы погладить его по лицу. Ребенок тут же обернулся. Нирмала вздохнула с облегчением.

Вскоре минивэн замедлил ход и свернул на обсаженный деревьями проспект, а затем сразу же выехал на короткую проселочную дорогу. Через несколько минут автомобиль остановился перед внушительными коваными воротами. Сквозь вертикальные решетки был виден впечатляющий двухэтажный особняк.

Нирмала зачарованно наблюдала, как ворота автоматически открылись, и машина плавно въехала на широкую асфальтированную дорогу, величественно изгибавшуюся в сторону еще одних ворот на другом конце.

Минивэн остановился перед открытыми французскими дверями из массивных стеклянных панелей. Жалюзи на высоких, от пола до потолка окнах по обе стороны дверей были открыты. Выйдя из минивэна, Нирмала попыталась заглянуть внутрь, но слепящие блики на стекле не позволяли ничего разобрать. Щурясь от яркого солнечного света, мать с сыном стояли рядом с сияющим Прамодом. Он уже собирался что-то сказать, когда из дверей выскочили две маленькие девочки лет трех.

– Дада! – закричали они, возбужденно подпрыгивая. Прамод представил гостям своих внучек-близняшек, Соню и Сурайю.

Вслед за девочками вышли две женщины: одна пожилая, в белом сари, а другая молодая, в джинсах и ярком цветном топе.

– Это моя матушка, а это наша невестка Кавита.

Когда все обменялись приветствиями, Кавита повела их в дом. Они вошли в длинную прямоугольную комнату. В центре располагался овальный журнальный столик, окруженный темно-бордовыми диванами и креслами. В дальнем конце стоял огромный дубовый шкаф с книгами и разной старинной мелочью, аккуратно расставленной на полках. В центр шкафа был встроен большой телевизор с плоским экраном.

Рина пригласила всех сесть, а затем распорядилась, чтобы домашняя прислуга отнесла чемоданы в гостевую комнату.

– А теперь, Варун, скажи мне, ты проголодался? – Рина протянула мальчику тарелку с печеньем: – Вот, близнецы помогали печь для тебя имбирных человечков.

Варун уставился на маленькие коричневые фигурки с крохотными цветными пуговками на груди. Кусать их было боязно. Нирмала взяла одно печенье и показала сыну, что делать, – первое из множества новых приятных впечатлений.

Напоив гостей чаем, Рина повела их в отдельную комнату.

– Чувствуйте себя как дома. Обычно мы ужинаем около семи. Но сегодня решили поесть раньше, потому что кое-кто из нашей большой семьи заедет познакомиться с вами.

Они прошли по коридору, мимо ванной и высоких шкафов под лестницей, и попали в большую прихожую. Пол в ней был покрыт полированным паркетом.

Под маленькой полкой в нише стоял зеленый стационарный телефон, а рядом на подставке возвышалась красивая ваза со свежесрезанными цветами. Очевидно, тут тоже был парадный вход. Интересно, сколько же еще таких в доме.

Они поднялись по длинной деревянной лестнице, застеленной посередине широкой ковровой дорожкой рубинового цвета. На стенах висели в рамках репродукции могольских миниатюр.

Наверху первого пролета Рина открыла дверь и вошла в большую комнату. Там имелись двуспальная и две односпальные кровати, между которыми стояли прикроватные тумбочки. У стены в дальнем конце размещались большой платяной шкаф, туалетный столик и два кресла. С трех сторон в комнате были большие окна, через которые лился яркий солнечный свет. Изящные шнуры подхватывали красивые зеленые шторы.

– Ванная наверху, на второй лестничной площадке, – пояснила Рина. – Прими душ, если хочешь. Полотенец там должно хватить.

За ней прибежали близнецы и принялись сосредоточенно рассматривать приезжих. Рина выгнала внучек из комнаты:

– Ступайте вниз, девочки. Нашим гостям нужно прийти в себя. У вас еще будет время познакомиться и подружиться. – Она улыбнулась Нирмале: – Присоединяйтесь к нам, когда будете готовы. Спешить некуда. – Перед уходом она по-матерински потрепала Варуна по щеке. – Увидимся позже.

Какое-то мгновение Нирмала с Варуном безмолвно смотрели друг на друга. Затем мальчуган восторженно завопил, забрался на двуспальную кровать и начал подпрыгивать от радости.

– Мамочка, какая мягкая да пышная! Не то что наши.

– Знаю, солнышко! Думаю, здесь еще много чего куда лучше, чем у нас. – Подняв сына с кровати, она его крепко обняла. – А теперь давай-ка отыщем ванную, чтобы помыться. А потом приляжем.

Вскоре оба оказались под одеялом. Варун закрыл глаза и очень быстро уснул.

А вот к Нирмале сон долго не шел. Новые места, новые люди – ей и хотелось отвлечься от домашних проблем, но в глубине души она не переставала думать об Аджае и беспокоиться о том, что ждет впереди их семью.

Вспоминался предотъездный день в Навсари. Хема и Ашвин пришли попрощаться на вокзал. Нирмала не знала, как и благодарить их за помощь, которую они оказывали ей во всем. Хлопот оказалось много, особенно с получением паспорта, денег с переводов, отправленных Прамодом, а также бронированием билетов. Сама она никогда бы не справилась. Когда поезд тронулся, Нирмалу при виде удаляющихся лиц друзей охватила теплая волна любви и благодарности.

Но стоило в мысли ворваться Аджаю, как у нее в животе скрутился узел. Вновь всплыли в памяти его злобные выкрики: «Ты-то разве способна дать мне то, что я хочу? Нет. От тебя толку чуть, как и от твоего сына». Нирмала попыталась выбросить из головы эти злобные и болезненные слова.

В вечер их противостояния Нирмала вернулась домой с Ашвином, который хотел поговорить с Аджаем и потребовать держаться подальше от жены. Однако Аджай попросту сбежал, улизнул, словно трус, каковым и был. Исчез на несколько дней и вернулся только за кое-какими вещами. При этом пообещал, что за месяц, пока они будут в Зимбабве, он полностью освободит дом. Однако Нирмала не поверила мужу: она знала, что он не уйдет без боя, и это наполняло ее парализующей тревогой.

Сразу после шести Нирмала и Варун присоединились к остальным в гостиной, где семейство, сидя за столом с напитками и закусками, смотрело телевизор. Комнату украшали роскошный синий диван, ковер и шторы тщательно подобранных оттенков. Мягкое освещение создавало приятную глазу теплоту. С высокого потолка свисала хрустальная люстра.

Стоило войти в гостиную, как внимание привлекала впечатляющая картина, расположенная в дальнем конце перед элегантным камином. Точнее, это была не картина, а огромная медная панель с изумительной гравировкой. Художник изобразил под деревом слониху с двумя слонятами. Они словно позировали фотографу, глядя прямо на зрителя.

Нирмалу слоны просто завораживали. В этих прекрасных гигантах было нечто, не перестававшее ее удивлять. Да, слоны были прекрасны, но сейчас все выжидающе смотрели на них с Варуном. Улыбаясь, подошел молодой человек. Она сразу поняла, что это сын Прамода: сходство было очевидным.

– Намасте, фои. Я Хемел. – У племянника оказался на удивление звучный и глубокий голос. – А это, должно быть, Варун. Как дела, юноша?

Мальчик тем временем косился на близнецов, которые сидели на ковре и увлеченно собирали пазл. Нирмала подтолкнула его к девочкам, но он предпочел вместе с ней подсесть на диван к Рине.

– Обычно мы перед ужином выпиваем и перекусываем. Сегодня я приготовила овощные самосы[45]. Хочешь попробовать, Варун? – Рина протянула полную тарелку пирожков.

Он взял один, не раздумывая, и съел в мгновение ока. Потом потянулся за следующим.

Прамод просиял:

– Ну вот, теперь мы знаем, что Варун любит самосы. А ты, Нирмала, обязательно скажи, что ему не нравится, чтобы мы такого не готовили.

Вопрос застал Нирмалу врасплох. Хозяева явно не представляли, насколько тяжело им живется в Индии. Бобы и рис – вот почти все, что они могли себе позволить. Остальное считалось лакомством. Раздумывая над ответом, Нирмала привычно вертела кольцо на пальце.

– Что-то не так? – коснулась ее руки Рина.

– Нет-нет, не беспокойтесь. Варун у меня всеяден. – Она слабо улыбнулась, глядя на Прамода: – Как же мило с твоей стороны столько сделать для нас. Оформить бумаги, прислать денег… ну и все остальное. Ты слишком щедр.

– Ерунда. Мы же семья, не так ли? – отмахнулся Прамод.

Рина погладила ее по руке.

– Мы просто счастливы, что нашли вас обоих и вы согласились приехать.

– Остальные не могут дождаться встречи с вами, – добавил Прамод.

– Часам к восьми подъедет Супарна-фои.

Нирмала растерялась, а Прамод громко рассмеялся.

– Да-да, Супарна-фои. Нашу тетю назвали в честь фамильного особняка. А может, особняк назвали в ее честь.

Нирмала растерялась еще больше.

Ее кузен продолжил:

– Супарна-фои – младший ребенок моих бабушки и дедушки. Дочь Моханлала и Бхану. Значит, твоему отцу она двоюродная сестра. Супарна-фои – младшая из их шести детей и единственная девочка. Дедушка с бабушкой были в восторге, когда она наконец-то родилась после пяти мальчиков. Видимо, счастье было таким огромным, что, когда особняк в Навсари достроили, его, как мы все полагаем, назвали в ее честь.

Нирмала потеряла дар речи, а Прамод снова рассмеялся.

– То есть это мы думаем, что все так и было. Ведь особняк Супарны закончили строить сразу после рождения Супарны-фои, в пятьдесят втором году. Время вроде бы подходит, не так ли?

– М-м-м. Пожалуй, так…

Нирмала не находила слов. Всю жизнь она смотрела на четырехэтажный особняк и думала, почему его назвали именно так. А оказывается, он принадлежал Моханлалу, чью дочь звали Супарной, так что объяснение было вполне правдоподобным.

Рина снова погладила ее по руке.

– Потому-то Супарна-фои и мечтает поговорить с тобой. У нее будет к тебе много вопросов об особняке.

На лице у Прамода мелькнула досада.

– Тетушка может быть весьма напористой. Но ты не переживай: я ей не позволю давить на тебя. Хоть она мне и тетка, но старше-то ненамного, и я могу с ней свободно общаться.

Интересно, почему Прамод почти ровесник тете?

– Твой отец был намного старше Супарны-фои? – спросила Нирмала.

– Да. Он же был первенцем, а она самой младшей. – Он посмотрел на спокойно сидящего Варуна. – Первым делом нужно показать Варуна специалисту. Постараюсь записаться на завтра. После того как ты рассказала про диагноз, я навел справки и выяснил, что у нас прямо здесь, в Хараре, есть выдающийся невролог, который руководит частной клиникой.

У Нирмалы сжалось горло. Как же она была благодарна этому доброму и щедрому человеку! Если с его помощью Варун выздоровеет, она останется у брата в вечном долгу.

Рина сжала ее руку и встала, глядя на невестку:

– Пойдем, Кавита. Давай приготовим стол. – Нирмала тоже начала было подниматься, но Рина ее остановила: – Нет-нет. Ты гостья. Мы позовем, когда все будет готово.

Еда была великолепна: несколько аппетитных видов карри, гарниров, пападов[46] и маринованные огурцы на закуску. Все расселись вокруг большого стола, накрытого белой льняной скатертью и уставленного изысканными фарфоровыми тарелками и хрустальными стаканами для воды. Рядом с каждой тарелкой лежали серебряные столовые приборы, но Нирмала заметила, что большинство из них остались нетронутыми, потому что многие ели руками, как в Индии.

В углу столовой имелась изящная эмалированная раковина, а под ней – двойная дверца. Сбоку лежало мыло и висели полотенца, чтобы вымыть руки до и после еды.

Один за другим все умылись, а затем последовали за Прамодом обратно в гостиную.

Его пожилая мать принялась готовить маленькие треугольные сверточки паана: фаршированных листьев бетеля. Ингредиенты у нее хранились в специальной коробке. Нирмала видела много шкатулок для паана, но эта была особенно утонченной: серебряная, с орнаментом в виде павлинов в цветочном саду.

Первый сверток тетя протянула Нирмале:

– Как ты относишься к паану?

Нирмала подтвердила, что паан ей нравится, и положила угощение в рот. Она смаковала сладкий ореховый вкус, стараясь не открывать рот, чтобы красный сок не стекал по подбородку.

– Знаешь, а тебе, пожалуй, вредно, – поддразнил ее Хемел.

– Да ладно, в паане нет ничего плохого, – возразил ему отец. – В Индии его постоянно жуют для пищеварения. Правда, Нирмала?

Та кивнула, по-прежнему крепко сжав губы.

– Мой дедушка Мохан-дада всю жизнь по два паана каждый день жевал и не страдал от каких-то побочных эффектов. Эта серебряная шкатулка как раз ему и принадлежала, и мы его вспоминаем всякий раз, как берем ее в руки.

В этот момент раздался звонок в дверь. Хемел встал и быстро пошел к входной двери. Нирмала услышала громкий металлический щелчок, когда замок открылся, а дальше последовали шумные приветствия от целой толпы народу.

– Привет, Хемел, как дела? Они уже здесь?

– По одному, пожалуйста! Проходите и убедитесь сами, – раздался в ответ звучный голос Хемела.

Вбежали два маленьких мальчика. Быстро оглядевшись, они бросились прямиком к близнецам, которые по-прежнему лежали на ковре с пазлом.

Прамод и Рина встали, и Нирмала последовала их примеру. Вошло несколько человек во главе с женщиной средних лет, глаза которой светились нетерпеливым ожиданием. Ее внимательный взгляд обежал комнату и остановился на Нирмале.

Нирмала взглянула на нее и ахнула. Женщина была точной копией тети Джасумати в Навсари: рослая, стройная, с такими же высокими скулами, чуть вздернутым носом, пухлыми губами и заостренным подбородком. Прямые длинные волосы на затылке перехватывал зажим. Кожа у нее была намного темнее, чем у Джасу-фои, но рост и телосложение те же. Даже манерой держаться с прямой спиной и поднятым подбородком женщина напоминала Нирмале тетю Джасу.

Незнакомка поспешила вперед, улыбаясь так широко, что у нее даже глаза сузились. Но вдруг осеклась при виде потрясенного лица Нирмалы и недоуменно взглянула на Прамода, который с удивлением повернулся к новообретенной сестре:

– Это же моя тетя Супарна. Помнишь, мы тебе говорили, что она придет познакомиться?

Нирмала собралась с духом и сделала шаг вперед.

– Конечно помню. Намасте, фои.

– Намасте. – Супарна прижала ее к себе, а затем отодвинула, чтобы разглядеть лицо. – Да ты словно привидение увидела.

– Я подумала… Нет, просто дело вот в чем… Вы кое на кого очень похожи.

– И на кого же?

– На мою тетю Джасу-фои.

– Вот это да.

– Так и неудивительно, – заметил Прамод. – Они же все-таки двоюродные сестры. Теперь давайте-ка все сядем, а ты, Нирмала, познакомишься с остальными родственниками. А то Супарна-фои забыла все свои манеры.

Когда приветствия закончились, Супарна села рядом с Нирмалой и взяла ее за обе руки.

– Услышав, что ты с сыном приедешь в Зимбабве, я пришла в полный восторг. Хочу знать все о тебе, твоей семье и о доме, который носит мое имя. Но сначала скажи: неужели я так похожа на Джасумати?

– Да, очень. Правда, говорите совершенно по-другому.

– Надо же. А как она говорит?

– Ну, вообще-то она очень молчалива.

– А вот я могу уболтать всю Африку! И произвожу столько шума, что меня слышит даже президент Мугабе в своем дворце!

Хемела заинтересовали семейные связи:

– А с этой индийской тетушкой кем вы друг другу приходитесь?

– Мы с Джасумати – именно двоюродные сестры, поскольку наши отцы, Моханлал и Харилал, были родными братьями. Их родила Годавари-ба, бабушка и мне, и Джасумати.

Хемел задумался.

– А отец Нирмалы-фои, Суреш?

– Суреш и Джасумати – брат и сестра. Так что Суреш мне тоже двоюродный.

– Удивительно, – заметил Хемел.

Тут впервые подал голос муж Супарны:

– Что ты думаешь о нашей стране, Нирмала?

Прамод вскочил, не дав ей ответить:

– Мы им еще толком ничего не показывали. Завтра начнем.

Супарна повернулась к нему:

– Тогда прямо сейчас следует составить программу. Их нужно свозить по всем достопримечательностям: на озеро Кариба, реку Замбези, водопад Виктория, в национальный парк Хванге, пещеры Чинхойи, а еще…

– Остановись, пожалуйста, – поднял руку Прамод. – Они же только сегодня приехали.

Супарна секунду смотрела, потом запрокинула голову и засмеялась – громким сердечным смехом, от которого все заулыбались, а дети оторвались от игры.

Откинувшись на спинку стула, Нирмала слушала, как родственники переговариваются и обсуждают планы. Это была громкоголосая, шумная семья, где все то и дело говорили одновременно. Сейчас они разделились по поколениям: младшие пары болтали друг с другом, малыши валялись на ковре, а хозяева спорили с Супарной, кто куда повезет гостей.

Это были совершенно незнакомые ей люди, но как же тепло, как ласково ее встретили. И они невероятно богаты! Внутри вдруг зашевелился, извиваясь, червячок зависти, который иногда вторгался в ее чувства, когда она сравнивала свое существование с жизнью богачей. Закрыв глаза, Нирмала попыталась прогнать эти мысли из головы.

Незаметно подкралась усталость. Голоса вокруг зазвучали приглушенно, будто издалека. Она заметила, что Рина наблюдает за ней.

– Думаю, гостям пора спать, – вполголоса произнесла хозяйка дома.

Супарна смолкла на полуфразе и огорченно повернулась к Нирмале:

– Ах, стыд какой! Ты же наверняка порядком устала. Ложись-ка спать, а поговорить мы можем и завтра. Я каждый день буду приходить, если у тебя хватит на меня терпения!

Нирмала позвала Варуна и пожелала всем спокойной ночи. Потом обвела взглядом гостиную, остановившись на Прамоде.

– Это похоже на сон. Не верится, что мы здесь.

Кузен кивнул с задумчивым видом.

– Все-таки загадка, почему никто нам не рассказывал о наших семейных связях. Нужно выяснить, почему родство так долго держалось в секрете. Теперь, когда ты здесь, мы можем попытаться разгадать эту тайну вместе. Но не сегодня. Хороших снов, Нирмала. Увидимся утром.

Когда Нирмала проснулась, в комнате стоял полумрак. Первые минуты она не могла понять, где находится. Когда глаза привыкли к темноте, в памяти пронеслись события последних дней, и у нее заколотилось сердце. Предстоящие недели обещали множество новых и захватывающих событий.

Маленькие электронные часы у кровати в темноте мягко светились красным. Было 5:45 утра. Нирмала окончательно проснулась, но вставать было слишком рано. На внутренних часах время еще оставалось индийским. Окруженная полным безмолвием, она наслаждалась тишиной и покоем, несвойственными ее родному городу.

Через некоторое время уши уловили тихий звук, доносившийся снаружи. Это была нежная трель птицы. Звук стал громче, к нему постепенно присоединились чириканье, разнообразный щебет и попискивание – началась повальная птичья болтовня. Такого утреннего хора она прежде не слышала.

Птицы пели так громко и с таким удовольствием, что это напоминало благодарственную молитву.

Нирмала встала с кровати и отдернула ближайшую занавеску. Всего в нескольких футах от окна высились деревья с толстыми стволами и пышной кроной. На их ветвях и сидели птицы, так громко распевавшие свои утренние мантры. Нирмала всмотрелась поверх деревьев и увидела рассвет. Темное небо расцветало у горизонта розовым, фиолетовым и золотым.

Пока она наблюдала, небо стало ярче, и в комнату начал проникать свет. Подняв руку, Нирмала нажала на кнопку блокировки на ручке окна и осторожно повернула ее, открыв створку наружу.

В комнату влетел прохладный ветерок, принеся с собой благоухание цветов. Нирмала глубоко вдохнула и попыталась определить запахи. Мгновенно обнаружился отчетливый аромат роз, но другие оттенки были ей неизвестны. Вспомнились цветники в Навсари, благоухающие пикантными бархатцами, медовым жасмином и фруктовой плюмерией. Сады в Африке должны быть совсем другими, и она предвкушала встречу с новыми и необычными цветами.

Окончательно подниматься было слишком рано, так что Нирмала вернулась в постель и вытянулась, давая отдых глазам. Наконец на лестнице послышались шаги, а затем отдаленный звук открываемой двери. На часах было 6:35 утра.

– Розмари! Идите сюда! – позвала Рина служанку.

Нирмала нежно встряхнула Варуна.

– Просыпайся, дикра. Давай-ка встанем посмотрим, что происходит.

Приняв душ и одевшись, они направились на кухню. По ароматам, разносящимся по дому, Нирмала поняла, что готовится завтрак.

– Боже мой! Какие вы ранние пташки, – просияла Рина, вытирая руки о фартук. – Присаживайтесь, а я заварю вам чаю.

Кухня была большая, квадратная, а сбоку имелась еще комнатка, ведущая в сад за домом. Розмари возилась в раковине, но повернулась, чтобы поздороваться с вошедшими. На служанке была светло-голубая униформа с фартуком. Нирмала с Варуном сели за кухонный стол, уже заставленный чашками, блюдцами и тарелками. Дневной свет заливал окна. Они располагались слишком высоко, и через них можно было разглядеть только ярко-синее небо, но через открытую заднюю дверь Нирмала видела лужайку и тропинку, ведущую к чему-то вроде огорода. Она уже собиралась спросить, нельзя ли выйти наружу, когда из гостиной донеслись громкие голоса. Там, похоже, спорили. «Почему ты вечно так упрямишься!» – этот глубокий голос определенно принадлежал Хемелу, который ворчал на отца.

Рина оторвалась от дел и поспешила в гостиную. Нирмала слышала, как она отчитывает мужчин, напоминая, что в доме гости. Вернувшись, она извинилась, небрежно махнув рукой по поводу разгоревшегося спора:

– Мужчины нашей семьи очень вспыльчивы. Порой даже манеры забывают.

Прамод и Хемел вошли вместе и сели за стол. Оба выглядели раздраженными.

Прамод одарил гостью натянутой улыбкой.

– Не обращай на нас внимания, Нирмала. У нас проблема с одним из моих дядей, который иногда доставляет нам неприятности.

– Простите, фои, – сконфуженно опустил глаза Хемел.

– Что-то вы рано, – заметил Прамод.

– В Индии уже перевалило за десять утра, – усмехнулась Нирмала, пытаясь поднять настроение родичам. Какие бы разногласия ни были между отцом и сыном, это не ее дело.

– В таком случае вы хорошо выспались! – отозвался кузен с легким смешком.

Рина поставила на середину стола чайник, затем хлопья, тосты, масло, сыр и джем. Наконец, водрузила тарелку с дымящейся горячей дхоклой[47] и кориандровым чатни. Мужчины принялись за еду и через десять минут управились с завтраком. Они вышли вместе, забыв про разногласия либо решив доспорить позже. Их места заняли Кавита с дочерьми-двойняшками, которые тоже ушли, как только поели.

– По утрам девочки ходят в детский сад, – пояснила Рина. Позавтракав, они вышли в сад за домом. На лицо Нирмале тут же упал горячий солнечный луч, но воздух был еще прохладным, и пришлось завернуться в одхани. Садовая дорожка раздваивалась: одна ветвь вела к огороду, а другая к бассейну, окруженному деревянным забором с воротами. Варун уже вприпрыжку мчался туда. Рина подняла задвижку и впустила мальчика.

Нирмала смотрела, как сын бежит к воде. Внезапно ее окатило холодом, внутри все сжалось, и она замерла как вкопанная. В голове мелькнул образ тонущего ребенка.

– Стой! Не подходи близко к воде! – встревоженно крикнула Нирмала, у которой подкосились ноги.

Рина увела Варуна от кромки воды.

– Все нормально. Мальчик в безопасности.

Пошатываясь, Нирмала подошла к ним. Рина коснулась ее руки.

– Нирмала, не переживай так. Я бы не допустила, чтобы с ним что-нибудь случилось. К тому же ворота всегда закрыты, и детей туда без взрослых не пускают. Наш садовник следит за обстановкой.

Оглянувшись, Нирмала увидела, что садовник действительно наблюдает из ворот. Тем не менее она не сводила с Варуна глаз.

Рина обняла ее.

– Я знаю про твою тетушку, которая утонула в детстве. Прамод рассказывал, что ее звали Пушпа и ей было всего девять лет. Какое горе для твоих родных!

Нирмала кивнула. За несколько недель до отъезда они с Прамодом поделились друг с другом историями своих семей.

– Отец так толком и не оправился. И считал себя виноватым в смерти сестры, ведь она утонула, пытаясь спасти его.

Рина сочувственно прижала ее к себе.

– Мой муж считает, что гибель тетушки Пушпы может быть связана с семейной тайной.

– Да, мне тоже так кажется. Надеюсь, мы найдем в бумагах Моханлала-дада сведения, которые прольют свет на эту историю.

Варун стоял у мелкого края бассейна и наблюдал за солнечными лучами, которые отражались в воде, заставляя ее вспыхивать ослепительными серебряными искорками. Вода сверкала, словно бриллианты, переливающиеся на мерцающем шелке голубого сари.

Неподалеку раздался громкий лай собак, и Варун подпрыгнул от неожиданности.

– Все хорошо, – улыбнулась Рина. – Наши сторожевые псы сообщают, что кто-то стоит у ворот.

И она провела гостей через боковые ворота, к которым подходила подъездная дорожка. Там как раз парковалась Кавита. Невестка вышла из машины и сообщила, что записала Варуна к врачу на 14:00.

– После обеда я отвезу вас в город, – пообещала Кавита и ушла в дом.

Рина же направилась в палисадник. Последовав за нею, Нирмала узнала деревья, которые утром видела в окне. Сами они росли за пределами участка, но ветки нависали пологом над частью подъездной дорожки. Шуршание листьев напоминало шелест волн на пляже.

– А от моря вы далеко? – спросила Нирмала.

– Очень. Если хочется отдохнуть на побережье, мы едем в Мозамбик или Южную Африку. Но в Зимбабве много прекрасных рек и озер, и нам не терпится их вам показать.

Они сошли с подъездной дорожки на широкую лужайку, разделенную на две части и обнесенную аккуратно подстриженными живыми изгородями. Перед домом в три ряда были высажены цветы. Нирмала поняла, что утренние ароматы доносились отсюда. Тут росло не только множество розовых роз, но и других ярких, совершенно незнакомых Нирмале цветов. Второй раз за день она наслаждалась пьянящим благоуханием.

Дом явно стоял недалеко от оживленной дороги: рева и завывания автомобильных гудков слышно не было, но отчетливо доносился гул двигателей.

– Да, одна из главных дорог, ведущих в город, всего через улицу от нас. – Рина указала в сторону живой изгороди из бугенвиллеи и гибискуса сбоку от дома. Затем кивнула на три дерева посреди сада: – А это личи. Каждый декабрь они дают столько плодов, что мы наполняем целые ведра и раздаем родным и друзьям.

Потом Рина повела гостей к главному входу. По нескольким широким бетонным ступеням они поднялись за ней к большому крыльцу. Пол был выкрашен в темно-красный цвет и отполирован. Низкое сиденье у стены закрывало часть крыльца, на котором стояли трехместные садовые качели.

Нирмала посмотрела на Варуна:

– Совсем как джула у нас дома, точно?

Мальчик, засмеявшись, тут же забрался туда и начал раскачиваться взад-вперед. Нирмала и Рина расположились на сиденье у стены спиной к саду.

– Знаешь, Варун, у нас в саду есть кое-что особенное. Если обойдешь палисадник, то как раз и упрешься. Готов поискать?

Варун сразу же бросился прочь, радостно взволнованный.

– У близнецов там маленький игровой домик со множеством всяких развлечений. Они его обожают и могут возиться там часами, особенно если есть с кем разделить игры. Попасть туда можно и через дом, и через сад.

Нирмала откинулась на спинку качелей и вздохнула. Душа радовалась при виде того, как весело сыну. Здесь его все любили и баловали, и он заслужил каждую минуту удовольствия, каждое проявление этой теплоты, особенно после всего того, что произошло дома. Нирмала вспомнила угрюмое лицо Аджая за пару недель до их отъезда. Он несколько раз под разными предлогами возвращался в дом, нарушая свое обещание держаться подальше. Нелегко готовиться к путешествию, когда муж шныряет вокруг. Хоть серьезных проблем он не доставлял, но смотрел на нее и Варуна обиженным и даже обвиняющим взглядом, как будто его предали.

Нирмала объяснила Варуну, что папа от них уходит, но пообещала позволять им встречаться, когда он захочет. Сын принял ситуацию без лишних вопросов. Заглядывая к ним, Аджай теперь брюзжал меньше обычного, но и расположить к себе сына не особенно старался. Нирмалу беспокоили душевные раны, которые наверняка остались у Варуна, но она надеялась, что праздник, в который они попали, поможет их излечить.

– Все хорошо? – обеспокоенно спросила Рина.

Нирмала кивнула, втягивая воздух сквозь зубы.

– Тяжело вам живется в Индии, верно?

Женщина опустила взгляд, и Рина поостереглась настаивать. В конце концов Нирмала подняла глаза и печально улыбнулась.

– Прамод-бхаи, должно быть, рассказал тебе о моем муже. Мы…

– Я знаю, – сочувственно прервала ее Рина. – Не расстраивайся. Лучше постарайся забыть о семейных неурядицах, пока вы здесь, и наслаждайся покоем.

Тут они услышали, как в доме звонит телефон, и почти сразу в дверях показалась обеспокоенная Кавита.

– Это Раму-дада. Хочет поговорить с вами.

– Да что ж такое! – Досада Рины застала Нирмалу врасплох. – Почему он не может оставить нас в покое?

Нирмала, сдвинув брови, оглядела ее раздраженное лицо.

Того, кто хотел говорить с Риной, явно не жаждали ни видеть, ни слышать.

– Скажи ему, что я занята с гостями, а позже ему позвонит папа.

Кавита отступила, закрыв за собой дверь. Нирмала старательно рассматривала прекрасный сад и молчала.

– Это дядя моего мужа, – негодующе прищелкнула языком Рина. – Тот самый, из-за которого сегодня утром спорили Прамод и Хемел. С тех пор, как в прошлом году умер Мохан-дада, Раму-чача стал сплошь и рядом демонстрировать свой авторитет. Он же теперь у нас самый старший, вроде как глава нашей большой семьи, вот и пытается запугать всех, особенно Прамода. Такие попадаются в каждой семье, не так ли? – Пожав плечами, она встала. – Пойдем-ка отдохнем. Вам ведь с Варуном после обеда к врачу ехать.

Когда они вошли в кабинет, доктор Кристофер Кварамба сидел за столом перед экраном компьютера. Он тут же встал и пошел навстречу, приветствуя пациентов. На вид ему было лет шестьдесят; низкорослый и коренастый, с копной седых волос, точно серебряное пламя сияющих вокруг головы, и в очках на темнокожем лице. Широкая улыбка открывала аккуратный ряд ослепительно-белых зубов.

Доктор сердечно пожал руки Прамоду и Нирмале, затем наклонился вперед, чтобы поздороваться с Варуном. В темном костюме с галстуком врач выглядел весьма импозантно. Светло-коричневые кожаные башмаки добавляли элегантности облику.

– Присаживайтесь, пожалуйста. И ты тоже, дружок. – Он погладил Варуна по голове и вернулся к своему столу, чтобы проверить записи на экране. – Вааруун, не так ли?

Услышав имя сына в докторском исполнении, Нирмала улыбнулась и глянула на Варуна, сидевшего рядом, такого маленького в кресле с высокой спинкой, что его ноги не доставали до пола. Ребенок явно боялся врача и напоминал взъерошенного воробушка. Нирмала ободряюще стиснула ему руку.

– Итак, расскажите мне, – обратился к ней доктор, – что именно происходит, когда у Ваарууна случается приступ? Мистер Даял мне кое-что поведал. Но теперь, пожалуйста, опишите мне ситуацию сами.

Нирмала изложила, что могла: симптомы, когда они начались, какой поставили диагноз, какое назначили лечение и чего она опасается. Доктор Кварамба слушал внимательно, с дружелюбным выражением лица, иногда задавая вопросы, когда ему нужно было что-то уточнить, и тем самым помогая матери рассказывать не колеблясь и ничего не тая. Время от времени он с теплотой поглядывал на Варуна, а когда Нирмала закончила, что-то записал в компьютер.

Затем с улыбкой повернулся к Варуну.

– Ну-у-у хорошо-о-о, – протянул он нараспев. – А теперь давай поговорим с тобой, дружок. Ты понимаешь, что с тобой происходит, когда ты замираешь?

Лицо у Варуна затуманилось, и он бросил быстрый взгляд на Нирмалу.

– Все в порядке, дикра. Расскажи доктору, как ты себя чувствуешь во время приступов.

– Понимаю. Потом, – нерешительно ответил мальчик.

– Значит, позже ты понимаешь, что с тобой произошло, да?

Варун кивнул.

– Всегда?

Ребенок задумался, прежде чем ответить.

– Нет, не всегда.

– Значит, иногда не помнишь. Хм. И как ты себя чувствуешь после?

– Как будто падаю.

– Потому что у тебя кружится голова?

– Да.

– А прежде чем ты замрешь, у тебя не бывает предчувствия, что это произойдет?

– Иногда бывает.

– Тебе тогда становится жарко или холодно?

– Жарко. И немного страшно.

– Это часто с тобой происходит?

Варун нахмурился.

– Я имею в виду, каждый день?

– Нет, даже не каждую неделю.

У доктора сделался отрешенный вид.

– Хорошо. Это мне о многом говорит. – Он выстучал пальцами какой-то ритм. Затем подвинул стул поближе к Варуну и повернулся так, чтобы сидеть лицом к мальчику. – А теперь я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Закрой глаза и очень быстро вдохни и выдохни. Знаешь, как бывает, когда взбегаешь по лестнице и перехватывает дыхание? Начинаешь дышать очень часто, верно? Именно так тебе и нужно сделать сейчас. И одновременно считать от одного до десяти.

Варун выглядел смущенным и слегка встревоженным. Доктор усмехнулся.

– Это несложно. Сейчас покажу.

И принялся демонстрировать, выпячивая грудь и громко дыша в ускоренном темпе. Когда он начал считать, его голос стал странно музыкальным, а весь вид сделался таким комичным, что Нирмала едва сдержалась, чтоб не захихикать. Варун покосился на мать, и она поняла, что он тоже изо всех сил старается не рассмеяться.

Наконец доктор остановился и, увидев улыбку на лице Варуна, громко расхохотался.

– Глупо выгляжу, да? Знаю. Но это ведь весело. Попробуй теперь сам.

Варун начал медленно дышать. После нескольких неудачных попыток ему наконец удалось выполнить указания доктора, который тем временем описывал рукой круги, понуждая маленького пациента дышать учащенно. Нирмала беспокоилась, как бы малыш не потерял сознание, но его хватило на целых три минуты. Затем он неожиданно остановился и уставился прямо перед собой широко открытыми глазами. Нирмала озабоченно сжала губы.

Кварамба внимательно наблюдал за Варуном. Помахал перед ним, щелкнул пальцами: никакой реакции. Тогда врач встал, снова сел и позвал Варуна по имени. Мальчик был неподвижен, как статуя, и безучастно глядел перед собой, полностью отключившись.

Затем так же неожиданно моргнул и шумно выдохнул. А потом, обессиленный, осел на стуле. Нирмала притянула сына к себе, и он уронил голову ей на колени. Прамод наклонился и, беспокойно цокая языком, потер мальчику спину.

Нирмала гладила сына по волосам, но глаза ее вопросительно смотрели на доктора. А тот откинулся на спинку кресла, глядя на лицо Варуна, а потом потянулся вперед и пощупал мальчику лоб.

– Хм. Ему действительно жарко. – Снова сев ровно, врач некоторое время выстукивал на клавиатуре новые записи, а потом обратился к Нирмале и Прамоду: – Необходимо провести электроэнцефалограмму, чтобы подтвердить диагноз. ЭЭГ покажет активность головного мозга. Но тест, который я только что провел, и вся история болезни предполагают, что у Ваарууна действительно детская абсансная эпилепсия.

Нирмала нахмурилась и втянула воздух, не в силах скрыть разочарование.

– Но мы это уже знаем, доктор. Я надеялась, что вы скажете мне, как его можно вылечить.

Доктор Кварамба прищурил глаза и откинулся на спинку стула. Постучал пальцами по столу, сосредоточившись на Варуне. Нирмала пристально смотрела на невролога, взволнованно ожидая ответа.

– Ваш врач в Индии, полагаю, сказал вам, чего ожидать, да и сами вы наверняка почитали в интернете. Прогноз благоприятный. Девяносто процентов детей с ДАЭ перерастают это состояние, достигнув половой зрелости.

Нирмала поежилась.

– Но окажется ли в этих девяноста процентах мой сын?

Доктор опустил уголки рта.

– Вот тут никаких гарантий я вам дать не могу.

Приунывшая мать отвернулась.

– Но могу рассказать, чем ему помочь.

Нирмала стремительно повернулась к врачу, и тот усмехнулся ее порывистости.

– Видите ли, выучившись на невролога, я отправился в Англию, чтобы специализироваться на детской неврологии. ДАЭ не такая уж редкость, и я лечил многих детей с таким же диагнозом, как у Ваарууна. И большинство из них, когда выросли, совершенно избавились от приступов.

У Нирмалы перехватило горло, но глаза засияли надеждой. Слово взял Прамод:

– Это хорошие новости, доктор. Что нам делать дальше?

– Что ж, прежде всего записываемся на ЭЭГ и МРТ. Они дадут нам подробные изображения мозга, чтобы исключить другие возможные патологии. Кроме того, сделаем несколько анализов крови. И я бы сменил вальпроат натрия на этосуксимид. Он подороже, но, по моему опыту, эффективнее и безопаснее. Вы согласны?

У Нирмалы прорезался голос:

– Подороже, значит. Не думаю…

– Да, мы согласны, – вмешался Прамод, отмахиваясь от ее возражений.

– Вот и ладно. Тогда остальное предоставьте мне. А завтра или послезавтра вам сообщат. – Поднявшись, он посмотрел прямо на Нирмалу. – Есть все шансы, что ваш сын перерастет болезнь, поскольку приступы случаются нечасто и вы обратились к нам на ранней стадии. – В голосе доктора появились ласковые нотки. – Так что, пожалуйста, не переживайте. Мы будем лечить его препаратами, которые сделают приступы еще более редкими или даже полностью остановят. В любом случае пусть это не мешает вам наслаждаться отдыхом в нашей прекрасной Зимбабве.

Прамод встал, протягивая неврологу руку:

– Я позабочусь об этом. Спасибо, что приняли нас сегодня.

– Рад помочь. – Доктор Кварамба широко улыбнулся, провожая их из кабинета. – Будь осторожен, Вааруун. Пока-пока-пока.

Визит к врачу внушил Нирмале надежду. Из клиники она почти летела. Крепко обняв сына, она поверх его головы благодарным взглядом посмотрела на Прамода, сложив руки.

– Перестань благодарить меня. Мы же семья. – Он погладил Варуна по голове. – А теперь поехали-ка в наш магазин. Покажу вам выставочный зал.

И они направились к задней части клиники, где Прамод припарковал машину. По пути они миновали нескольких уличных торговцев, сидевших на широких тротуарах и продававших всякую всячину, от носков и обуви до кастрюль и сковородок. Многие вещи были подержанными и даже откровенно старыми, а продавцов было больше, чем покупателей.

– Они не должны располагаться здесь со своим товаром, – пояснил Прамод, – но большинству живется очень тяжело. Правительство у нас, к сожалению, крайне коррумпированное и ничем не помогает нуждающимся. Эти люди приезжают в город издалека, чтобы заработать несколько долларов.

Нирмале сразу вспомнились бедняки в Индии с такими же грустными, опустошенными лицами. Разве что народу тут было гораздо меньше.

– До чего же тихо. Так везде в городе?

– Нет, – рассмеялся Прамод. – Есть и очень шумные места. Здесь-то офисная зона, поэтому работники выходят только после пяти вечера. А торговцы и покупатели сосредоточены в основном вокруг железнодорожного вокзала в Хараре. Южнее есть районы вроде Мбаре, где народу столько, что ты почувствуешь себя в Индии. Вот там действительно настоящий город. Но за покупками мы туда не ездим. Разве что показываем гостям, как выглядит истинный Хараре.

– А где же вы тогда всё покупаете?

– Обычно за городом в крупных супермаркетах и торговых центрах. В них цены выше, поэтому отовариваться там могут только достаточно обеспеченные люди. К счастью, у большинства индийских семей бизнес здесь вполне успешен и доходен даже в нынешних непростых экономических условиях.

– Много здесь индийцев?

– Нет. Во всей стране не более девяти тысяч жителей индийского происхождения. Это при общей численности населения около шестнадцати миллионов.

До места работы Прамода было всего десять минут езды на запад.

Здание выглядело новым и современным, сплошь из стекла и стали. Когда они вошли внутрь, Нирмалу поразила яркость освещения. Свет лился со всех сторон, а высокие потолки делали огромное помещение воздушным и просторным. Ряды полок и прилавков были заставлены разнообразной бытовой техникой: микроволновыми печами, электрическими чайниками, блендерами и прочей утварью.

Покупателей почти не было, хотя несколько человек бродили по проходам, разглядывая выставленные товары.

– Это наш демонстрационный зал. Пойдем сперва в игровую комнату сзади. Здесь можно осмотреться позже. – Они прошли мимо небольшой стойки с молодой африканкой в элегантном сером деловом костюме, затем вдоль рядов светильников и запчастей к ним. В центре зала находилась круглая стойка с двумя кассовыми аппаратами, за которыми сидело целых четыре сотрудника. Увидев, что босс идет мимо, все тут же встали по стойке смирно. Прамод кивнул им, затем провел Нирмалу и Варуна мимо последней секции с холодильниками, морозильниками и плитами, которая упиралась в застекленную дверь. Прамод открыл ее и провел гостей внутрь.

В комнате по периметру стояли книжные полки и маленькие стулья, а в центре на ковре размещался стол в окружении множества подушек. Возле двери сидела молодая женщина со шнурком для бейджа на шее.

Еще здесь было не меньше десятка детей всех возрастов: одни читали, другие возились с конструкторами или во что-то играли. Некоторые мельком взглянули на вошедших и тут же вернулись к своим занятиям.

Варун с восторгом смотрел на детальки лего на маленьком столике. Прамод улыбнулся и предложил мальчику поиграть с ними, пока он ненадолго уведет маму. Затем обратился к девушке у двери:

– Блессинг[48], эта мадам – наша гостья из Индии. Мы идем наверх, так что присмотри за ее сыном, ладно?

– Да, баас[49].

Нирмала пообещала Варуну вернуться поскорее и пошла за братом.

– Благословение? Ее так зовут? – спросила она, когда они поднимались по лестнице.

– Да. Люди из племени шона часто выбирают имена, которыми выражают благодарность Богу. Благословение – это перевод ее имени с языка шона на английский.

– Вы все говорите на языке шона?

– Увы, нет. В школе нам такой возможности не давали. Только английский. Чтобы и на родном-то языке выучиться читать и писать, мы специально штудировали гуджарати. Так-то вот. Но разговариваем все равно на английском.

Они добрались до главного офиса, где обнаружили Хемела, разговаривающего по телефону, и его жену Кавиту, сидящую за компьютером. Хемел повесил трубку и, подвинув Нирмале стул, радостно улыбнулся ей, но при взгляде на отца улыбка тут же погасла.

– Что случилось? – спросил Прамод. – С кем это ты сейчас разговаривал?

– С Раму-дада.

Воцарилась тишина. Нирмала вспомнила, что это был проблемный дядя Прамода.

– И что ему опять надо?

Хемел заколебался, бросив взгляд на жену.

– Он снова вмешивается? – Прамод явно злился.

– Нет. Просто хочет поговорить с тобой.

– А вот я не хочу с ним разговаривать.

Вмешалась Кавита:

– Раму-дада и домой звонил. Мама обещала, что вы ему перезвоните.

– Что? У него хватило наглости звонить к нам домой?

– Успокойся, папа, – тихо сказал Хемел.

Разъяренный Прамод уже открыл рот, но его быстро перебила Кавита:

– Показать Нирмале-фои остальные залы?

Прамод секунду помолчал, затем смиренно покачал головой.

– Нет. Думаю, Нирмале стоит узнать, что происходит. И лучше от нас, чем от всяких семейных сплетников. – Скрестив руки на груди, он откинулся на спинку стола. – Раму-чача – мой дядя, следующий по старшинству после моего отца. Ему семьдесят четыре года, но он очень крепок и жутко упрям. После смерти дедушки он стал для всех головной болью.

Нирмала молча задавалась вопросом, зачем ей это знать.

– Раму-чача недоволен, что я унаследовал особняк Супарны.

Нирмала подняла брови.

– Он считает, что дом должен был достаться ему. Он ведь риелтор по роду деятельности, поэтому, услышав, что в Индии есть семейный особняк, сразу же решил, что недвижимость должна принадлежать ему.

Нирмала молчала.

– Дедушка был очень проницательным человеком и оставил дом мне не без причины. В чем именно дело, я не знаю, но намерен выяснить.

– Мой приезд создаст проблему? – нахмурилась Нирмала.

– Никоим образом. Все счастливы тебя здесь видеть.

– Даже твой дядя Раму?

Прамод надул щеки.

– Раму-чача никогда не бывает счастлив. Требует от меня продать особняк и злится, что я его не слушаю. – Прамод задумчиво уставился в окно. – Проблема в том, что Раму-чача собирается оспорить дедушкино завещание. И пойдет на все, лишь бы отобрать у меня особняк Супарны.

– Почему твой дядя так стремится продать этот злополучный дом? – Нирмалу тревожило обеспокоенное лицо брата.

– Потому что помешан на деньгах. И думает, будто получит кругленькую сумму. А кроме того, убежден, что выиграет судебный процесс и заграбастает все деньги, вырученные от продажи.

– Так… почему ты сам не продашь дом?

– Не думаю, что дедушка хотел бы этого. Особняк Супарны был для него особенным, я убежден. И собираюсь выяснить почему.

– И все же тебе надо поговорить с дядей, – покачал головой Хемел. – Пожалуйста, объяснись с Раму-дада.

– Почему ты так настаиваешь, Хемел?

– Потому что он угрожает отправить в Индию своих людей, чтобы разогнать жильцов и найти покупателя.

– Вздор. Он не может так поступить. Дом ему не принадлежит.

– Но ты же знаешь: от него только и жди проблем.

В голове Нирмалы зазвенели тревожные звоночки.

– Тогда и Джасу-фои может ему напакостить.

– Ерунда, – фыркнул Прамод. – Пустые слова: ничего дядя не сделает, так что не переживай. – И он широко улыбнулся ей. – А теперь идите и развлекайтесь. Пусть Кавита покажет вам с Варуном окрестности, а потом отвезет домой.

Нирмале хотелось верить ему. Ведь если на Джасу-фои наедут, от нее тоже проблем не оберешься.

Нирмала попыталась выбросить эти мысли из головы, но в душе поселилось зерно сомнения. Идя вслед за Кавитой, она не могла не волноваться.

Кавита осторожно въехала на крутой холм. Узкая дорога вилась среди густых разросшихся кустов, в тени которых они поднимались к вершине. Добравшись до небольшой полянки, Кавита припарковалась и заглушила двигатель.

Нирмала вышла и оглядела окружающие их кустарники. Потом неторопливо развернулась вокруг своей оси, рассматривая заросли тростника. Подняв глаза, она увидела высокие лиственные деревья, образующие над головой плотный навес, скрывающий солнце и делающий местность темной и мрачной. Место имело дикий и заброшенный вид.

– Это наш ко́пье[50], – обвела рукой окрестности Кавита. – Я знаю, фои, вам этот ландшафт кажется безрадостным и даже грубым. Но давайте поднимемся по ступеням на самый верх, и там откроется потрясающий вид. Обещаю.

– Хорошо. Пойдем.

И они вместе с Варуном двинулись вверх по крутому склону, в котором было вырублено примерно пятьдесят широких ступеней. Вокруг клубилась необузданная зелень, а кроны деревьев едва пропускали солнечные лучи. Яркие цветы, попадавшиеся среди пышных кустов по обе стороны каменных ступеней, привносили немного красок в монотонный пейзаж, но запах в воздухе стоял неприятный.

Через несколько минут они были наверху. Деревья уступили место широкой ровной мощеной площадке, огороженной трехфутовой стеной, которая явно знавала лучшие времена. На вершине холма простирался своего рода террасный сад с вечнозелеными деревьями, папоротниками и кактусами. Нирмала была рада снова оказаться под голубым небом и солнечным светом, но от кустов справа по-прежнему доносилось зловоние. Оглянувшись, Нирмала заметила в глубине кучу мусора и роющуюся в ней собаку.

– Не смотрите туда, фои! – Кавита широко раскинула руки и повела родственницу на другую сторону. – Любоваться нужно отсюда.

Виды, конечно же, впечатляли. Перед Нирмалой открылась панорама городского центра Хараре с жилыми домами, большим стадионом и тщательно спланированной дорожной сетью. Инфраструктура казалась солидной и современной.

– В детстве мы сюда часто приезжали. Здесь росли прекрасные сады со множеством деревьев, цветов и всяких декоративных культур. – Кавита обвела площадку грустным, обреченным взглядом. – Сейчас вся местность в руинах. У страны нет денег, чтобы ее содержать.

Нирмала похлопала ее по спине.

– Ну, возможно, за этими местами уже не следят, как прежде, но вид все равно захватывающий. Жаль, в Навсари ничего подобного нет.

Кавита печально улыбнулась в ответ:

– По легенде, именно здесь первые поселенцы из Европы и задержались, увидев обширные зеленые равнины с огромными стадами буйволов. Они разбили вокруг этого холма лагерь и построили город, который назвали Форт-Солсбери.

– А почему это место называется копье?

– На африкаанс это означает холм. Африкаанс – язык голландцев, или буров, поселившихся в Южной Африке.

– Но ведь здесь до европейцев уже жили какие-то племена. Куда они делись?

– Им пришлось переселиться, потому что вождь Лобенгула продал землю Сесилу Джону Родсу. Причем, как говорят, вождя обманули. А эти территории вскоре официально объявили британской колонией. Белым поселенцам здесь так понравилось, что они отказались уезжать, когда Британия решила вернуть страну коренным жителям. Они сформировали правительство белого меньшинства, а темнокожее большинство заставили существовать отдельно[51]. Говорили, что это очень усложнило жизнь всем, кроме белых. Слава богу, этой системы у нас больше нет.

Нирмала задумалась о временах, когда дедушка Прамода впервые приехал сюда.

– Ты знаешь, когда Мохан-дада здесь появился? В каком году?

– Точно не знаю, но Родезия тогда была еще совсем молодой страной. То есть, скорее всего, в тридцатые годы. Семейных индийцев здесь в то время селилось очень мало. Некоторые холостяки даже уезжали на родину, чтобы жениться. Но потом возвращались с женами, и дети рождались уже здесь. Вот так на протяжении десятилетий и разрасталась индийская община. Многие стали успешными бизнесменами вроде Мохана-дада.

Нирмала снова посмотрела на открывавшийся перед нею вид на город и представила, что выросла здесь, в окружении многочисленной родни. Если бы дедушка Харилал пошел по стопам Мохана-дада, она могла бы стать частью богатой семьи. Понравилось бы ей это? Жить в достатке определенно понравилось бы.

Внезапно их отвлек крик Варуна:

– Мама, иди сюда! Посмотри на это!

Он сидел на плоском камне, взволнованно указывая на что-то на земле. Женщины быстро подошли. По каменистой земле двигалось нечто вроде червя, но с лапками. Блестящее черное чудище около шести дюймов в длину и полдюйма в ширину неторопливо шевелило множеством крошечных парных ножек.

– Что это? – спросила Нирмала.

– Это чонгололо.

Варун принялся повторять название, всякий раз истерически смеясь.

Кавита рассмеялась вместе с ним.

– Это король всяких ползучих тварей, но безобидный. Хоть ножек у него сотни, передвигается он очень медленно. Посмотри, что он сделает, когда я его трону.

Она взяла ветку и осторожно коснулась спинки существа. Оно тут же свернулось в тугую спираль. Варун ахнул. Нирмала удивленно покачала головой.

– Никогда не видела ничего подобного!

– До чего странно, – подхватил Варун.

Кавита рассмеялась.

– Ты в Африке, малыш. Тут вам попадется еще много странных существ.

Варун нервно огляделся.

– Даже змеи?

– Даже змеи. Но не бойся, сюда они не приползут.

Вскоре пора было возвращаться домой.

– Сегодня вечером к нам придут еще родственники, – сообщила Кавита. – Хочу предупредить: некоторые из них не очень-то приятны. Они завидуют папе, считая его любимым внуком Мохана-дада. И тоже убеждены, что особняк Супарны должен был унаследовать Раму-дада.

Нирмала закатила глаза к небу, рассмешив Кавиту. Все вновь уселись в машину, и Кавита медленно повезла их вниз по холму.

– Это дорога с односторонним движением, так что встречного транспорта можно не бояться.

«Вот и к лучшему», – подумала Нирмала. На такой узкой дороге ощущения были не из приятных.

Между тем дома их ждал сюрприз: там уже в нетерпении сидела тетя Супарна.

– Здравствуйте, мои милые. Я прямо дождаться не могла, когда снова вас увижу. – И она обняла Варуна, а затем и Нирмалу.

– Я отведу Варуна поиграть с близнецами, – сказала Кавита. – А вы пока поболтайте вдвоем в синей гостиной.

Когда они с тетей уселись поудобнее, Нирмала описала весь их день. Услышав, что сказал врач, Супарна сочувственно кивнула:

– Ну что ж, прогноз неплохой. Значит, можно с надеждой смотреть в будущее. Давай-ка завтра сходим в наш храм Омкар и хорошенько помолимся за Варуна.

– Я бы с радостью.

– Вот и ладно. А теперь расскажи мне всё о себе. Как вы там, в Навсари, живете, чем ты и твой муж каждый день занимаетесь, как там моя двоюродная сестрица Джасумати и так далее и тому подобное. Хочу все знать.

Нирмала отвела взгляд, чувствуя себя немного не в своей тарелке из-за шквала вопросов. Но, подняв глаза, увидела, что губы у Супарны дернулись.

– Я любопытна до ужаса, точно? – усмехнулась она. – Необязательно отвечать. Просто скажи, чтобы я не лезла не в свое дело. Я не обижусь.

Нирмала не могла не рассмеяться вместе с ней.

– Да нет, я и правда не против.

– Ты очень милая девочка, Нирмала. Сколько тебе лет?

– Двадцать девять.

– Значит, когда умерли твои родители, ты была совсем молоденькой?

Нирмала сразу посерьезнела. Замолчала на мгновение, затем втянула воздух сквозь зубы.

– Когда папы не стало, мне было пятнадцать. Это был сильный удар, потому что умер он скоропостижно. Острое сердечно-сосудистое заболевание. А мама после инсульта уже была прикована к постели. Чтобы ухаживать за ней дома, папа продал бизнес. Когда он умер, мне пришлось бросить школу. Мама умерла у меня на руках через три месяца после моей свадьбы. – Нирмала посмотрела на свои руки, чувствуя, что печаль вновь окутывает ее темным плащом, как и всякий раз, когда она вспоминает тот ужасный день.

Супарна погладила ее по волосам.

– Да уж, видать, хлебнула ты горя. Надеюсь, Джасумати заботилась о тебе.

Нирмала ничего не сказала. Повисло долгое тягостное молчание, прежде чем тетя снова заговорила:

– А что муж?

Опустив голову, Нирмала медленно покачала головой. Супарна тихо цокнула.

– Бедняжка. Трудно пришлось, верно?

Ее собеседница наконец подняла голову.

– В то время да, очень было трудно, но я справилась. Ну а после того как родился Варун, появилось очень много новых занятий и жалеть себя стало некогда.

– Уверена, что да. – Тетя склонила голову. – Ты смелая девушка, Нирмала. Отправиться невесть куда к почти чужим людям, хоть и родственникам, – на это нужна немалая отвага.

Сама Нирмала об этом даже не задумывалась, хотя решение бросить дома все как есть и отправиться с Варуном в неведомую даль и впрямь было смелым. Ведь проблемы с Аджаем так и не разрешились и, чтобы справиться с предстоящими трудностями, ей потребуются все силы.

– Знаете, а в детстве я была намного смелее, – усмехнулась Нирмала. – Отец даже называл меня тигренком, потому что считал бесстрашной.

– М-да, папенькин тигренок… Каким он был, мой двоюродный брат Суреш?

Нирмала представила себе доброе лицо отца.

– Тихим. Мягким и спокойным. Чаще всего добродушно-веселым и жизнелюбивым. Все говорили, что характер у него такой же, как у отца, Харилала.

– Добродушно-веселый и жизнелюбивый. Если Харилал был таким, то он сильно отличался от брата Моханлала, который, как правило, был угрюмым, суровым и громогласным. Большинство окружающих его боялись. – Глаза у Супарны блеснули. – Но только не я. Полагаю, потому что была единственной дочерью. – Она изогнулась, чтобы посмотреть на фотографию, висевшую на стене над окном. – Вот они с мамой на снимке.

Нирмала встала и подошла к черно-белой фотографии в красивой рамке. За маленьким столиком с цветочной вазой сидела пара лет шестидесяти. Хоть фото и было нецветным, умело использованная светотень делала изображение очень четким и выразительным. Мужчина в двубортном костюме, темном галстуке и черных башмаках выглядел утонченно. С хмурым выражением лица он смотрел прямо в камеру. Нирмала с легкостью представила, как этот человек устанавливает свои законы, раздает распоряжения и приказывает их исполнять.

Жена, напротив, выглядела сердечной и добродушной. Облаченная в сари с цветочной каймой, она опиралась локтем на стол и с тенью улыбки смотрела прямо в камеру. В ее лице Нирмале почудилось что-то знакомое, но она не могла определить, что именно. Глаза женщины словно поблескивали. Поднявшись на цыпочки, Нирмала попыталась рассмотреть портрет поближе, но фотография висела слишком высоко.

– Я забыла, как звали вашу матушку, – извиняющимся тоном сказала Нирмала.

– Бхану. Ее звали Бхану. Прамод говорил, что твою бабушку звали Кантой. Должно быть, когда-то они были знакомы. Или хотя бы знали друг о друге. – Супарна посмотрела на лицо матери. – Жаль, что я пошла не в нее… А в мать отца, Годавари-ба. По-видимому, и Джасумати тоже, раз мы с ней так похожи. Годавари-ба ведь и ее бабушка. А ты на кого похожа?

– На маму. Ее звали Тара.

– Хотелось бы увидеть портреты Тары и Суреша.

– У меня в сумочке есть маленькая фотография. Сейчас покажу.

Взяв снимок, Супарна сняла очки и поднесла его близко к глазам, пояснив:

– У меня близорукость. – Она долго рассматривала фотографию и наконец заявила: – Они выглядят очень счастливыми.

– Они и были счастливы.

– Полагаю, фото Джасумати у тебя нет?

– Нет. Извините.

В этот момент вошла Рина.

– Вы же останетесь на ужин, фои?

– О, нет-нет, я не могу! Пора бежать, меня уже дома наверняка потеряли. Завтра снова приду. – И она выскочила за дверь, даже не успев как следует попрощаться.

Рина покачала головой.

– Вот в этом вся Супарна-фои. Вечно спешит.

В тот вечер после ужина приехали другие члены большой семьи Прамода. Когда народу в гостиной стало слишком много, детей отправили играть в соседнюю комнату. Нирмала гадала, кто из всей этой многочисленной родни тоже считает, что особняк Супарны должен унаследовать Раму-чача. На первый взгляд все были дружелюбны и приветливы. В очередной раз обсудили достопримечательности страны и обменялись дружескими шуточками насчет того, кому и куда лучше сводить гостей. Прамод осаживал весельчаков, говоря, что сообщит, когда составит план.

В комнате стоял такой гомон, что Нирмала не услышала звонка в дверь. И только когда внезапно повисла тишина, заметила в дверях двух мужчин. Старший смотрел прямо на нее.

Хемел, впустивший гостя, проводил его к стулу, который специально освободили. Как только старик сел, Хемел повернулся к Нирмале:

– Это Раму-дада, старший член нашей семьи.

Ага, значит, это и есть тот самый дядя, который служит для всех источником головной боли. Нирмала подошла и наклонилась к его стопам, чтобы получить благословение по индийскому обычаю.

– Намасте, чача.

Тот глянул на нее поверх очков. Она смотрела без стеснения, а старик впился в нее колючими глазами, настороженно взиравшими с костистого лица. Худощавый, слегка сутулый, в свои семьдесят четыре года он сохранял элегантность, судя по классическим брюкам, рубашке и серому кардигану.

– Так-так. Значит, это тебя отец скрывал от нас столько лет, – хриплым, каркающим голосом произнес старик.

Лицо ничего не выражало, но в голосе слышалась жесткость. Нирмала почувствовала, что ее пытаются смутить. Она мягко улыбнулась, но вздернула подбородок с легким вызовом.

– Джи, чача. Мы тоже ничего не знали об этой ветви семьи.

Он прищурился, словно пытаясь сфокусировать взгляд, и сжал в ниточку и без того тонкие губы.

– А твоя родня до сих пор живет в доме, принадлежавшем моему отцу.

Это был не вопрос, поэтому Нирмала ничего не ответила. В гостиной повисла тяжелая тишина. Она знала, что все слушают, и продолжала вежливо смотреть на дядю.

Лицо у старика из угрюмого стало высокомерным. Он ехидно хмыкнул, а затем огорошил Нирмалу, негромко, но злобно заявив:

– Надеешься всю жизнь бесплатно пользоваться чужой собственностью?

Прежде чем Нирмала успела ответить, к ним подскочил Прамод.

– Перестаньте, чача! Зачем грубить? – Он выглядел рассерженным и смущенным.

Подошла Рина, чтобы отвести Нирмалу обратно на ее место.

Старик невозмутимо посмотрел на племянника:

– Ну ты и дурак. Эта девица со своими родственничками – настоящие захребетники. Или ты не видишь?

– Раму-чача! Это уже ни в какие ворота!

Нирмала смотрела, как двое мужчин меряют друг друга сердитыми взглядами. Она хотела было объяснить, что вовсе не живет в особняке Супарны, но Рина положила ладонь ей на руку, как бы предупреждая: молчи и сиди тихо.

Раму нахмурился.

– Я пришел сюда дать тебе добрый совет. Но вижу, что попусту трачу время. Эта молодка, – повысив голос, выплюнул он и ткнул в сторону Нирмалы, – эта нахлебница явилась сюда тебя ободрать, а ты так глуп, что у себя под носом ничего не замечаешь! – Теперь он уже кричал во весь голос, яростно жестикулируя и указывая пальцем на Прамода: – Отец не должен был оставлять этот особняк тебе, ты же ничего не смыслишь в недвижимости. В толк не возьму, почему он думал, что ты справишься!

Все еще сердясь, он повернулся к двум своим братьям, которые сидели молчком и выглядели смущенными.

– И никто из нас этого в толк не возьмет! – громогласно объявил он.

Братья скандалиста вдруг очень заинтересовались кто собственными руками, кто ковром, напомнив Нирмале оробевших школьников, которым не повезло рассердить строгую учительницу. Но резкость старшего брата перед гостями, похоже, не только внушила им священный трепет, но и обескуражила.

Взгляд Раму снова обратился к Прамоду, который стоял всего в нескольких футах от него.

– Тебе следует прислушиваться к старшим! – выкрикнул старик. – Нас-то жизнь научила справляться с попрошайками, но ты слишком упрям, чтобы с кем-то считаться. – Дядя на мгновение смолк, сверля племянника убийственным взглядом. В горле у него захрипело, он шумно откашлялся, похлопал себя по груди и вроде бы немного успокоился.

После чего медленно поднялся со стула и выпрямился перед Прамодом. Сильно прищурившись, низким угрожающим голосом Раму проговорил:

– Ты всегда был мягкотелым. Как и твой отец. Не понимаю, почему дед этого не видел. Видать, был не в своем уме, когда решил подарить вам особняк. Не понимал, что делает, и я собираюсь доказать его несостоятельность. Предупреждаю, Прамод: я подам на тебя в суд и выиграю! – Бросив ядовитый взгляд на Нирмалу, он вышел, высоко подняв голову.

Как только за ним закрылась входная дверь, оставшиеся закачали головами и забормотали. Прамод смущенно покосился на Нирмалу.

Она же попросту утратила дар речи. Случившееся настолько ее потрясло, что не находилось слов, дабы успокоить расстроенного хозяина дома. Поведение дяди испортило настроение всем, и вскоре народ начал расходиться, причем некоторые женщины на прощанье извинялись перед Нирмалой.

Когда все ушли, Прамод тяжело сел, с отвращением качая головой.

– Раму-чача разошелся не на шутку!

Хемел стоял с сердитым видом, уперев руки в боки.

– Я же пытался предупредить, что он непременно взорвется. Тебе следовало поговорить с ним заранее и помешать ему прийти сюда.

– Его и танком не остановишь, Хемел. Он всегда поступает по-своему. А поскольку он мой дядя, я не могу быть с ним слишком грубым.

К Нирмале вернулся голос:

– Как ты думаешь, Прамод-бхаи, твой дядя попытается связаться с Джасу-фои?

– Маловероятно. Но даже если он это сделает, толку от этого будет мало.

Рина резко встала.

– Думаю, сейчас лучше выкинуть Раму-чача из головы. Нирмала здесь всего на месяц, а мы до сих пор ни одной экскурсии не распланировали.

– Сегодня вечером я не в состоянии строить никакие планы. – Прамод все еще злился. Он тяжело выдохнул, затем кивнул: – Займемся расписанием завтра. – И, повернувшись к Нирмале, добавил: – А вообще-то, начать нам следует с бумаг Мохана-дада. Там есть где порыться. Если хотим разгадать тайну, почему мы ничего не знали о нашем родстве, придется тщательно изучить документы.

– Ладно, утро вечера мудренее, – объявила Рина. – Пошли, Нирмала. Варун уже устал, да и нам всем пора спать.

Когда на следующее утро Нирмала зашла к Прамоду и Хемелу в кабинет, они уже работали. Брат пододвинул стул, чтобы она села рядом.

– Где Варун? – поинтересовался он.

– Дома. Ему нравится проводить время с Кавитой и играть с близнецами.

– Отлично. А теперь я тебе кое-что покажу. Но сначала хочу еще раз извиниться за ужасное дядино поведение вчера вечером. Я попросил Супарну-фои приструнить его.

Нирмала нахмурилась.

– Надеюсь, они не поссорятся из-за меня?

– Не переживай. Супарна умеет с ним обращаться. Раму-дада, конечно, ей старший брат, но если кто и может вправить ему мозги, так это она. Хватит, забыли о нем. Лучше взгляни сюда, – и он повернул к ней экран.

Нирмала улыбнулась. Там был изображен водопад Виктория: великолепная водная завеса, каскадом падающая вниз с отвесной скалы высотой в сотни футов. Перед тем как отправиться в Зимбабве, она кое-что почитала и посмотрела об этой стране.

– Скоро ты увидишь водопад своими глазами. В следующий понедельник махнем туда и целую неделю будем любоваться всей этой красотой. Супарна-фои с мужем поедут с нами.

Потом Прамод показал ей фотографии озер, гор, парков, диких животных и впечатляющих скальных образований.

– За четыре недели, что вы здесь пробудете, мы покажем вам все эти места. Толпы не будет, поскольку туристов мало. Многие считают, что в нашей стране опасно, но это, конечно, не так. Сама увидишь. – Прамод выключил компьютер и отодвинул стул. – Нужно пересмотреть бумаги дада. Но прежде чем мы этим займемся, я хочу тебе кое-что дать. – Выдвинув верхний ящик справа, он достал белый конверт и протянул Нирмале. – Здесь деньги на мелкие расходы. Тебе понадобится местная валюта, если вдруг на прогулке захочется что-то купить. Держи их при себе.

– О нет, я не могу брать у тебя деньги, – смутилась Нирмала.

– Можешь и возьмешь, – твердо возразил Прамод. – Считай, что я даю тебе в долг. Вернешь, когда захочешь.

Нирмала вспомнила слова Хемы, что не стоит из ненужной гордости отказываться от помощи. И решила согласиться, но непременно отплатить, когда сможет, даже если на это уйдут годы.

Прамод встал.

– А теперь пойдем к папкам.

– Папки? Я думала, ты говорил про документы.

– Бумаги, документы, письма, фотографии и многое другое. Все они сложены во множество пухлых папок. Дада был приверженцем строгого порядка. Но, обнаружив у него в сейфе столько бумаг, я понял, что он попросту не мог выкинуть ни одной мелочи и напихал в десятки папок всякой всячины. Иди и посмотри, что мы нашли.

Они вышли из кабинета и поднялись по лестнице на верхний этаж.

– Раньше здесь было царство Мохана-дада. Он приходил сюда, к себе в кабинет, почти каждый день и трудился над разными рабочими проектами или собственными делами. Правда, с возрастом бывал в кабинете все реже.

– Должно быть, ему стало трудно подниматься по лестнице.

– О нет, таких проблем у него не было, даже когда ему перевалило за девяносто. Он до самого конца оставался крепким и на вопросы о здоровье отвечал, что он в форме и отлично себя чувствует. Никогда не жаловался. А однажды просто не встал с постели. Ночью у него случился обширный инсульт, и на следующий день в больнице он умер.

Прамод направился к закрытой двери в конце коридора, вынул из кармана связку ключей и открыл дверь. Потом вошел внутрь и щелкнул выключателем на стене. Вслед за ним и Нирмала шагнула в небольшую прямоугольную комнату без окон.

Из мебели здесь имелись письменный стол в углу, кресло на колесиках перед ним и стеллаж высотой по пояс вдоль стены. Доминировал в помещении огромный сейф в дальнем конце кабинета. Изготовленный из прочной стали, явно очень старый, он был около пяти футов в высоту, с черным поворотным диском в центре и замочной скважиной. Он напоминал старомодный холодильник. Нирмала никогда не видела ничего подобного.

– Этот сейф в семье с незапамятных времен. Дада единственный входил в эту комнату и ключ всегда держал при себе.

– И никого сюда не впускал?

– Во всяком случае, никого не приглашал, вот никто и не заходил.

– Даже твой отец?

Прамод покачал головой.

– И вам не было любопытно, что же здесь хранится?

– Да не так чтобы очень. Мы знали, что в кабинете стоит сейф и в нем дед хранит драгоценности и деньги, но не придавали этому особого значения. Он всегда и всё держал под контролем, и мы попросту ни о чем не думали. Странно, да?

– Пожалуй. Наверное, все-таки следовало его расспросить.

Прамод рассмеялся.

– Если бы ты знала дада, то поняла бы, что это бесполезно. Он всегда был сам себе закон.

Нирмала посмотрела на сейф.

– А когда вы наконец открыли сейф, что там обнаружилось?

– Немного золотых украшений с бриллиантами, несколько дорогих наручных часов, наличные деньги и десятки папок. И всё, кроме папок, включили в наследное имущество дада.

Ключом из связки он открыл сейф и распахнул дверцу. Нирмала ахнула, увидев груды документов. Она насчитала пять полок, на каждой из которых громоздились одна на другой коричневые папки с бумагами. – Сколько же их там?

– Всего шестьдесят шесть. Пока мне удалось просмотреть только семь.

Нирмала поджала губы и обвела взглядом кабинет. Стол и полки тоже были завалены бумагами. Прамод проследил за ее взглядом.

– В этом беспорядке виноват я: просматривал содержимое папок и пытался разобраться. Здесь ведь все вперемешку, не разложено ни по датам, ни по событиям – никак. Есть документы, которым более ста лет. – Он уперся кулаками в бока и оглядел стол и полки. – Я пытался разработать какую-то систему.

Нирмала вздохнула, представляя, сколько материалов предстоит перелопатить, и принялась размышлять, как облегчить труды.

– А ты не думал перевести информацию в цифровой вид и подключить к делу компьютер?

– Нет. Знаешь, когда дело доходит до современных технологий, я немного луддит[52]. Просил Хемела помочь, но он, едва взглянув, сразу сбежал. Сына не интересует, как он выражается, древняя история.

Интересно, как Прамоду удалось из такого количества папок выудить сведения о ее родных.

– Как ты узнал о моем отце?

– Из завещания Мохана-дада. Зачитав его, адвокат взорвал сразу две бомбы: во-первых, мы узнали, что дед владел особняком Супарны, а во-вторых, что у него есть младший брат по имени Харилал. Помимо свидетельства о праве собственности и других юридических документов имелось еще заявление от дада, что он разрешает брату с семьей проживать в принадлежащем ему доме, а вместо арендной платы поручает управлять индийской недвижимостью и всеми связанными с нею финансами. Было еще и более позднее дополнение о том, что, поскольку брат Харилал умер, теперь договоренность переходит на его сына Суреша. Вот так я и понял, что твой отец – мой дядя, потому и написал ему.

– Но папа ничего не знал. И умер четырнадцать лет назад.

– Видно, дада потерял с вами связь еще до того. Наш дедушка умер в прошлом году, уверенный, что Суреш еще жив.

– Может быть, контакты оказались утеряны еще в те времена, когда умер мой дед Харилал.

– Может быть. А вот интересно, как Мохан-дада узнал о смерти Харилала?

Нирмала задумалась.

– Бабушка Канта после смерти деда прожила еще очень долго, так что, скорее всего, она и сообщила Моханлалу. Знаешь, я вот тут думала о наших бабушках, о Канте-ба и Бхану-ба. Как они относились ко всей этой таинственности?

– Кто знает, – пожал плечами Прамод.

– В те дни женщины ведь не имели права голоса. Все решения принимали мужчины, а жене следовало лишь соглашаться с желаниями супруга. Вероятно, хранить секрет им было проще, поскольку две семейные ветви оказались так далеко друг от друга.

Прамод кивнул, осматривая бумаги вокруг них.

– Ответы на наши вопросы кроются где-то в этих записях. Я уверен.

– Надеюсь, ты прав.

Теперь Нирмале пуще прежнего хотелось найти ответы. Почему братья скрывали свои отношения? Если бы в документах нашелся ответ на этот вопрос, возможно, прояснились бы и другие загадки, например почему бабушка Канта любила Джасумати больше Суреша и почему Суреш распрощался с роскошной жизнью. Нирмала всем сердцем надеялась, что некоторые ответы помогут сделать их с сыном жизнь лучше.

Прамод потряс ключами.

– После того как Мохан-дада скончался, я открыл сейф и передал все материалы адвокату. Он подтвердил, что папки можно оставить здесь, поскольку это просто личные документы, не представляющие финансовой ценности, и я могу поступать с ними по своему усмотрению.

– Что думают остальные члены семьи?

– Сказали, что, если бумаги не имеют юридического значения, я могу оставить их себе. А Раму-чача и вовсе велел мне выбросить архивы.

– Поразительно! – ахнула Нирмала.

– Ну да, он такой. Думаю, дядя завидовал моему отцу, потому что дедушка был больше расположен к первенцу. Раму-чача вечно лез в драку со старшим братом.

– А другие братья уважали твоего отца?

– Да. Но некоторые родственнички тоже требовали избавиться от этих папок. И объясняли, что, дескать, неэтично копаться в прошлом без отцовского дозволения.

Такие доводы Нирмала понимала, хоть и не разделяла.

– А по-моему, они неправы, – с чувством продолжал ее брат. – Я знал дада лучше большинства из них и считаю, что он оставил здесь архив намеренно. Он был очень скрытным. И если уж столько лет записывал свои мысли и хранил архивы, значит, хотел, чтобы мы их прочли и что-то узнали.

Интересно, а почему Моханлал из всех внуков доверил ключ от сейфа именно Прамоду? Возможно, тот и в самом деле был любимчиком, как подозревал кое-кто из родни.

– Почему ты знал Мохана-дада лучше других? – спросила Нирмала.

– Потому что дада жил в нашей семье, ведь мой отец – его старший сын. Моханлал всегда был рядом с нами, особенно когда отца не стало тридцать с лишним лет назад. Мне тогда только-только двадцать два исполнилось. Мохан-дада был моим кумиром. Он в немалой степени сформировал мой характер и многому в жизни научил, в частности, как усердно работать и добиваться успеха. Не только в бизнесе, но и в общении с окружающими.

Нирмалу тронули слова Прамода.

– Я вижу, ты скучаешь по нему.

– Очень, – вздохнул Прамод. – Но я считаю, что мне здорово повезло столько лет провести под его присмотром. И теперь мне хочется понять, что именно он заповедал мне найти в этих бумагах.

Нирмала снова обвела взглядом стопки папок, потом подошла к столу и заглянула в коробку с фотографиями и картинками. Ей попался черно-белый снимок размером с открытку: портрет обворожительной красавицы – пухлогубой, с длинными волосами, волной ниспадающими на одно плечо. Красотка выглядела странно знакомой. Перевернув фото, Нирмала прочитала имя и улыбнулась: «Мадхубала, 1969 год». Мохан-дада был явно увлечен этой прекрасной кинозвездой прошлых лет.

– Она ведь считалась тогдашней Айшварией Рай?

Нирмала взяла еще одну фотографию и сразу узнала вид. Это был особняк Супарны, величественный, красивый, роскошный. На обороте значился 1952 год, год окончания строительства. Так вот как выглядел дом, когда был новым. Нирмала вспомнила его сейчас: рушащиеся стены, облупившаяся краска и поврежденная каменная кладка.

– Это был прекрасный дом папиного детства, – произнесла она с грустью. – Сейчас он выглядит ужасно. Я живу через дорогу и каждый день наблюдаю, как здание постепенно разваливается.

Прамод некоторое время молчал. Затем спросил:

– А что, Джасу-фои не следит за ним?

Нирмала вздохнула, покачав головой.

– Ее это, похоже, совсем не волнует. Их апартаменты на верхнем этаже красиво обставлены дорогими вещами, но на внешний вид дома она внимания не обращает. Боюсь, у нее туго с деньгами.

– Ладно, эту тему обсудим как-нибудь в другой раз. А сейчас необходимо начать разбираться с архивом, – и он обвел комнату рукой. – Если ты согласна, можем приступить завтра.

– Да. Завтра. – Нирмале требовалось время все обдумать, и она была рада, что Прамод не призвал ее к работе прямо сейчас. Она в последний раз взглянула на фотографию и вслед за братом вышла из кабинета.

Но грандиозные планы по работе с папками сорвала Супарна, которая заявила, что завтра кровь из носу намерена забрать Нирмалу и Варуна с собой на весь день. Вечером раздался телефонный звонок, и своевольная тетушка велела Прамоду перенести раскопки в старых бумагах на другое время. Нирмала видела, как расстроился брат.

– Я бы предпочел приступить к папкам Мохана-дада. Но тебе лучше послушаться тетушку, иначе все равно не отвяжется.

Нирмала тоже неотступно думала о папках, но к девяти утра они с Варуном были готовы. Супарна ворвалась вихрем, жизнерадостная и громкоголосая, как всегда. И сразу успокоила племянницу:

– Я слышала, что случилось прошлым вечером. Братец Раму снова нес вздор. Он безумец, знаешь ли, и с возрастом становится все безумнее.

Нирмала неуверенно улыбнулась.

– Правда-правда. Думаю, у него окончательно шарики за ролики заехали. Жаль, меня там не было, когда он так говорил с тобой, уж я бы ему вправила мозги. Остальные наши братья трусливы и следуют за Раму-бхаи, как овцы.

Собираясь в предстоящую поездку, Нирмала размышляла, какие же они с Супарной разные. Она бы ни за что не решилась спорить с Раму, так он ее напугал. Супарна же явно не боялась старшего брата.

Пока они ехали по тихому жилому району, Нирмала размышляла об имени тети и о том, как оно связано с названием особняка, в тени которого прошла вся ее жизнь.

– Так все-таки кого в чью честь назвали: особняк по вашему имени или наоборот?

– Судя по метрике, я родилась незадолго до завершения строительства, поэтому мне нравится думать, что особняк получил имя в мою честь.

– Отец тоже родился в пятьдесят втором году, – заметила Нирмала.

– Правда? А в каком месяце?

– В феврале. Двадцать шестого.

– Да неужели? – восхитилась Супарна. – Всего за два дня до меня. Мой день рождения двадцать восьмого февраля. Так мы почти близнецы. Говоришь, он был мягким и тихим? Да уж, про меня так никто не скажет! – Глаза у нее блеснули.

Нирмала рассмеялась и стала смотреть в окно.

Вдоль тихих улиц выстроились нарядные бунгало с ухоженными садами. Супарна повернула руль, и они въехали в ворота, от которых длинная подъездная дорожка, окруженная высокими деревьями, вела к красивому кирпичному строению посреди живописной обихоженной территории. Над широким входом красовалась крупная надпись «АУМ», и Нирмала поняла, что они приехали в храм Омкар. Внутри она подивилась прекрасному интерьеру и, как всегда, произнесла особую молитву о здоровье Варуна.

– Отец очень много сил отдал сбору средств, когда возводили этот храм и обустраивали участок. – Всякий раз, когда Супарна упоминала Моханлала, в ее голосе звучала нескрываемая гордость.

После храма они отправились в самый центр города, который бурлил и от машин, и от толпы. Некоторые старые здания напоминали Нирмале колониальные постройки в ее родной стране, но хватало и современных высоток: административных корпусов и жилых домов. Одни были в хорошем состоянии, другие же явно знавали лучшие времена.

– А сейчас мы проезжаем Эйвондейл. Тут у нас в изобилии парадные магазины, а подальше за ними имеется блошиный рынок, который открыт каждый день. Там можно купить интересные сувениры домой, но туда я вас отвезу в другой раз.

Упоминание о доме вернуло Нирмалу к мыслям о Навсари. Интересно, чем там Хема с Ашвином занимаются? Наверняка друзья ждут от нее вестей. Надо при первой же возможности отправить им электронное письмо.

– Мы сейчас в сельской местности?

– Нет. Мы в пригороде под названием Маунт-Плезант. Видишь вон те деревья? Это жакаранда. В октябре они выглядят потрясающе: каждая веточка усыпана ярко-фиолетовыми или пурпурными цветками. Когда они опадают, улицы словно устилают невероятной красоты ковры.

– У нас в Индии они тоже есть, но хотелось бы увидеть вашу жакаранду во всей красе.

– Я покажу тебе фотографии. А ты знаешь, что когда-то эти жилые районы предназначались только для белых людей?

– Да. Я читала о системе апартеида.

– Было много ограничений. Мы не могли выбирать, где нам жить или где открыть бизнес, нам запрещалось ходить в определенные школы, больницы и рестораны. Даже в кинотеатрах и парках не могли сидеть, где хотели. При виде знака «Только для белых» следовало держаться подальше.

Нирмала вспомнила истории, которые слышала о расизме и невзгодах, выпавших на долю индийцев во время британского владычества. Хорошо, что те времена прошли.

Супарна въехала на машине в открытые ворота и по длинной дорожке поднялась на возвышенность.

– А сейчас мы на территории университета. Я училась здесь в начале семидесятых.

– И что изучали?

– Английский язык. Сейчас-то я уже на пенсии, но много лет проработала учителем в средней школе.

Нирмала смотрела, как одни студенты прогуливаются или что-то бурно обсуждают, другие торопливо перебегают из одного корпуса в другой, а третьи с книгой в руке наслаждаются солнцем на обширном газоне. Молодежь выглядела счастливой и беззаботной. Сердце вдруг уколола тоска. Перед Нирмалой разворачивалась студенческая жизнь, которую она разделила бы с Судхиром, будь у нее возможность учиться дальше.

– Ведь и я хотела поступать в университет, – пробормотала она.

Супарна бросила на нее взгляд.

– Не вижу причин, которые тебе помешают, когда Варун немного подрастет.

Нирмала скептически хмыкнула.

– Чудеса, знаешь ли, случаются, – упорствовала тетушка. – Посмотри на себя. Разве ты думала, что сможешь забраться так далеко от дома?

Пришлось признать, что она права.

– Ладно, давай-ка двигать отсюда, – и Супарна направилась к воротам кампуса. – Поехали, купим Варуну мороженого.

Она отвезла их в местечко под названием Борроудейл-Вилледж: современный торговый комплекс под открытым небом, состоящий из множества самых разнообразных бутиков, магазинов, лавок, ресторанов и кафе, которые образовывали живописные патио с великолепными ухоженными клумбами и альпийскими горками и соединялись друг с другом прелестными дорожками.

Здесь продавалось все необходимое для современной красивой жизни: модная одежда и обувь, книги и мебель, имелись даже агентства по туризму, спорту и недвижимости. Нирмала с наслаждением разглядывала витрины, сияющие под голубым небом и ярким солнцем. Однако людей вокруг было не так много.

– Здесь всегда так тихо?

– Боюсь, что да. Большинство жителей, которые могут позволить себе делать здесь покупки, покинули страну или собираются. Они не верят, что экономика когда-нибудь восстановится. И это по-настоящему грустно.

Они направились к большому супермаркету, где сквозь витрины виднелись полки со свежими фруктами и овощами. На входе их сразу окатило волной прохладного воздуха из вентиляционных отверстий сверху. Шагнув дальше, Нирмала окунулась в сильный сладкий аромат, идущий с одной из широких полок. Прямо перед ней на огромном прилавке были разложены самые большие, самые круглые, самые ослепительные апельсины, которые ей случалось видеть в жизни. Нирмала даже почти ощутила вкус сочной мякоти.

Оглядевшись, она поразилась обилию и разнообразию фруктов и овощей: как будто вернулась в Навсари с его знаменитым рынком под открытым небом у озера. Вокруг лежали прямо-таки горы плодов. Некоторых она и не видела прежде, например гранадиллы.

Взяв несколько фруктов, Супарна пошла с ними на кассу. Заплатив и положив покупки в тканевую сумку, она повела родственников в универмаг, где стояли ряды вешалок с модной одеждой. Там по ее настоянию Нирмале с Варуном купили теплую одежду и кроссовки для предстоящей поездки. Нирмале доставляло огромное удовольствие видеть, как счастлив ее ребенок, которому дома обновки перепадали нечасто.

Остаток поездки прошел гладко. Они подкрепились в уютном ресторанчике и на десерт полакомились мороженым. Уезжать собрались уже за полдень. По дороге домой Супарна показала выбоины на дорогах и сломанные уличные фонари.

– У нас здесь проблем хватает. Электроэнергию и воду в домах то и дело отключают, уличное освещение не работает, и так происходит постоянно. Мы, конечно, обходимся бытовыми генераторами и скважинами для питьевой воды, но иногда это непросто.

Нирмала кивнула, думая, как же это похоже на многие места в Индии, где тоже нет элементарных удобств. У двух стран оказалось куда больше общего, чем можно было подумать.

Наконец они добрались до дома Супарны – большого бунгало с белеными стенами и черной черепичной крышей. Хозяйка провела их на задний двор с широкой лужайкой, окруженной тенистыми деревьями. С краю лужайки была устроена детская площадка с качелями, горкой и батутом.

Варун сразу же побежал на батут. Нирмала, усевшись на скамейке в тени дерева, болтала с Супарной. Неожиданно для себя она разоткровенничалась и принялась рассказывать о Хеме и Ашвине, о том, что друзья были для нее роднее тети Джасумати и без них она бы просто пропала. Нирмала ужасно по ним скучала и спросила, нельзя ли отправить им электронное письмо.

– Конечно. Пойдем со мной.

Они вошли в небольшой кабинет, из которого еще одна дверь вела в просторную столовую. Супарна села за стол и включила компьютер. Нирмала огляделась и заметила в рамке на стене фотографию родителей Супарны, Моханлала и Бхану, такую же, как и у Прамода в гостиной. Здесь снимок висел ниже, на уровне глаз, и Нирмала могла его рассмотреть. И снова обнаружила, как ее тянет к женщине на фото. В лице Бхану было что-то родное и цепляющее. Кого-то она Нирмале явно напоминала.

Супарна прервала ее размышления:

– Можешь входить в систему.

– Вы разрешите воспользоваться вашим почтовым ящиком? Своего-то у меня нет.

– Конечно, но лучше мы заведем тебе собственную почту, если хочешь. Это займет всего две минуты.

Вскоре все было готово. Супарна похлопала Нирмалу по плечу и ушла.

Едва успев отправить письмо, она услышала снаружи шум. Из палисадника доносились громкие голоса. Нирмала подошла к окну и, к немалому своему удивлению, увидела, как по подъездной дорожке идет Раму, дядя Прамода.

– И у тебя хватает наглости заявиться сюда?! – во весь свой громовой голос закричала Супарна с крыльца, заставив старшего брата остановиться на полпути.

– Я хочу поговорить с тобой об этой девице из Индии, – заявил он в ответ. – Нужно вразумить Прамода.

Подслушивать Нирмала не хотела и потому поспешно отскочила от окна и направилась в сад за домом. Сердце нервно заколотилось, и она села на скамейку. Прибежал Варун, пообнимался с матерью, а затем вернулся к игре. Хоть и приглушенно, но до Нирмалы все же доносились сердитые голоса брата с сестрой, явно устроивших у парадного крыльца перебранку. Сжавшись, она стиснула руки, чтобы не дрожали. Неприятно и боязно было ощущать себя объектом такой агрессии.

Голоса стали громче, и Нирмалу охватил настоящий страх. Задняя дверь открылась, и в сад вышли Супарна с Раму. Встревоженная Нирмала встала. Дядя с яростным и угрожающим видом сделал к ней несколько шагов.

Нирмала тут же вспомнила Аджая, его злобный взгляд и портняжные ножницы в руке, острие которых смотрело ей в горло. В ужасе она отшатнулась и встала за скамейкой, где, затаив дыхание, ожидала нападения. И облегчением услышала, как Супарна осадила брата.

– Не смей к ней приближаться! – закричала она, заставив Раму остановиться. – Что же ты за мужчина? Стыда у тебя нет? Оставь девочку в покое!

Раму стоял неподвижно между двумя женщинами, в безудержной ярости сверкая глазами на Нирмалу. А потом еще и злобно плюнул на землю.

– Раму-бхаи! – Супарна подошла к нему, пылая не меньшей яростью. – Ты ведешь себя отвратительно. Немедленно убирайся отсюда.

Несколько мгновений они мерили друг друга гневными взглядами. Затем Раму, выпрямившись, моргнул.

– Что ж, понятно, на чьей ты стороне. Но позволь мне кое-что сказать: в суде я выиграю дело, и этой маленькой выскочке, – он указал на Нирмалу, – придется поискать другого дурачка, которого можно обвести вокруг пальца.

С этими словами он пренебрежительно фыркнул и ушел.

Вся дрожа, Нирмала медленно обошла скамью и опустилась на сиденье. Варун подбежал и бросился ей в объятия. Раньше, не в силах двинуться с места, мальчик следил за стычкой с вершины горки.

– Все хорошо, дикра, – прошептала ему мать, больше стараясь убедить себя, чем его.

Супарна уселась рядом.

– Мне очень, очень жаль. Я понятия не имела, что братец сегодня заявится. Пожалуйста, не переживай. Теперь он у меня будет за милю тебя обходить. Обещаю.

Казалось, они просидели так целую вечность. В конце концов прислуга принесла чай и пирожные, и Супарна уговорила гостью подсластить горечь произошедшего.

– Можно и чего-нибудь покрепче, если хочешь. Как насчет глоточка виски?

Нирмала улыбнулась:

– Нет, спасибо. Хоть Раму-чача и правда нагнал на меня страху.

Супарна кивнула.

– Он может. Но не смей ему поддаваться. Сама знаешь, что нельзя уступать агрессору. Стоит только разок показать ему свой страх, и тебя будут запугивать еще больше. Никогда не позволяй задирам почувствовать, что боишься их.

Мудрые слова, подумала Нирмала. У Супарны можно многому поучиться. Буянам вроде Аджая и Раму ни в коем случае нельзя давать спуску. Нужно держать себя в руках и быть сильной. Нирмала пообещала себе, что, если впредь кто-нибудь попытается ее запугивать, она будет бороться и стоять на своем. Ведь именно так она и поступала, когда была моложе, но с годами искра неповиновения постепенно угасла. Надо вернуть прежнюю Нирмалу.

На следующий день Прамод отвел ее прямо в комнату с сейфом. Оказавшись внутри, Нирмала посмотрела на огромную кучу бумаг и решила взять инициативу в свои руки.

– Давай разложим заметки, письма и фотографии в хронологическом порядке по разным лоткам. Начнем со стопок, которые ты уже просмотрел, а затем перейдем к папкам.

– Отлично. Сейчас принесу лотки.

Нирмала села и принялась разбирать сваленные в кучу бумаги на столе. Они были разных форм, размеров и цветов, одни явно очень старые, а другие, судя по желтым бумажным стикерам, совсем новые. Чаще всего попадались отдельные листки с какими-то сведениями, но были и длинные отчеты о событиях, программы, каталоги и многое другое. Она разложила их по отдельным стопкам.

У заднего края стола стояла коробка с фотографиями, которые они рассматривали накануне. Нирмала решила передвинуть ее на полку. Но когда она подняла коробку, снизу выпал белый конверт, набитый листами голубой бумаги. Снова повернувшись к столу, она заметила, что под коробкой прячутся еще три таких же конверта. Они оказались адресованы Моханлалу и распечатаны.

Нирмала затаила дыхание. Может, они как раз от Харилала, ее дедушки? Она разложила конверты на столе и быстро проверила почтовые марки. Захлестнула волна разочарования: все три пришли из-за границы, но ни один – из Индии.

Она села, молча коря себя за ложные надежды, и принялась разглядывать почерк. Все конверты были надписаны разной рукой. Нирмала вытащила из них письма и заглянула сразу на последнюю страницу. Имена отправителей ничего ей не говорили.

– Ты знаешь, кто эти люди? – спросила она Прамода, когда тот вернулся. – Три письма от них лежали у тебя на столе.

Прамод проверил имена и покачал головой. Потом внимательно прочел письма.

– Ни в одном ничего важного нет.

– Ну и ладно, – отозвалась Нирмала, глядя на открытый сейф. – Лучше начать с этих папок. Может, вот с тех, выцветших? Они выглядят более старыми.

– Давай. Но, боже мой, чтобы все их разобрать, нам понадобится целая вечность.

– Вовсе нет, если работать планомерно. Мы справимся гораздо быстрее.

– Мне нравится твой оптимизм, – рассмеялся Прамод.

Следующие три часа они работали спокойно и методично, не останавливаясь, обмениваясь парой фраз только в тех случаях, если натыкались на что-то интересное. Вскоре Нирмала поняла, что у нее получается быстрее Прамода заполнять лотки, поскольку он внимательно читал все бумаги.

– Ничего не могу с собой поделать, Нирмала. Это так увлекательно. Здесь попадается о Мохане-дада такое, чего я никогда не знал. Вот, например, пачка корешков от билетов на поездки дедушки в Индию и обратно. Оказывается, он, когда был моложе, часто плавал на пароходах, которые назывались «Каранья» и «Кампала». По суше добирался до Мозамбика и садился на корабль в порту Бейра. Ты только взгляни на эти фото. Пароходы выглядят потрясающе.

– Старые океанские лайнеры. На таких люди раньше путешествовали, верно?

– А тут, смотри, школьные табели и аттестаты из Индии. Еще двадцатых годов!

– И что в них?

– Ну, они на гуджарати, но я вижу, что учился дед хорошо. Это и неудивительно, ведь он был очень умен. Отец говорил, что благосостояние семьи во многом возникло благодаря Мохану-дада. В школу он ходил в Индии, но уехал в Африку, когда ему еще не исполнилось и двадцати. Причем принял решение сам, когда какой-то знакомый отца предложил там работу. Это был небольшой магазин самообслуживания рядом с вокзалом. В то время здесь проживала лишь горстка индийских семей, и Мохан-дада быстро влился в их круг. Он остался и вскоре сам стал успешным бизнесменом. И, наверное, заработал достаточно денег, чтобы вернуться в Индию и построить особняк Супарны.

– Похоже, он был куда смелее моего Харилала-дада.

– Да, Мохан-дада был сильным человеком. И все вокруг считали его весьма решительным и властным. Это подтвердят и его сыновья. Но с нами, внуками, он был мягким и ласковым.

Нирмала продолжала просматривать и сортировать, работая быстро, но стараясь не ошибаться. Стопка личных посланий росла быстрее. Некоторые представляли собой старомодные аэрограммы – бланки, которые после складывания по специально намеченным линиям превращались в конверты. Марки на них были индийские, но ни одна не пришла от Харилала. Нирмала отложила их, намереваясь прочитать позже.

– Как думаешь, не мог Мохан-дада уничтожить письма брата?

– Вряд ли. Если уж он хранил письма друзей, то письма брата точно не стал бы выкидывать. Только посмотри, ему же со всего света писали: Южная Африка, Фиджи, Индия, Мозамбик, Восточная Африка – откуда угодно. И это наверняка давнишние знакомые, я никого из них не знаю.

– Хорошо. Надо продолжать.

Остановившись только на перекус сэндвичем, они трудились весь день. Обоим удалось настроиться на четкий ритм, и работа спорилась. Выяснилось, что у Моханлала был широкий круг интересов. В юности он увлекался фильмами, пьесами и мюзиклами, как на английском, так и на хинди. Интересовался он и спортом, особенно крикетом. Судя по туристическим рекламным листовкам и корешкам от билетов, много путешествовал по миру. Человек с обширными интересами.

Позже, за чаем с печеньем, Нирмала отдала Прамоду отложенные аэрограммы. Они были отправлены из Индии в 1950-х и 1960-х годах.

– Мы должны прочитать это. Они не от Харилала-дада, но из того времени, когда был построен особняк Супарны. Прочтешь?

– Непременно! – Прамод развернул одно и издал стон: – Ох, написано на гуджарати.

– Я думала, ты умеешь читать на гуджарати.

– Умею, но медленно. По-английски быстрее. – Он откинулся на спинку стула и стал разбирать текст.

Нирмала сортировала бумаги дальше, с тревогой размышляя о Варуне, которого оставила на попечение Кавиты. Она не привыкла так надолго разлучаться с сыном.

– Боже! – вскочил на ноги Прамод. – Вот это да.

– Что такое? – Услышав возбуждение в его голосе, Нирмала тоже встала.

– Тут целая страница о наших бабушках и дедушках. Вот, прочти сама. Хочу убедиться, что правильно понял.

Взяв у него письмо, Нирмала молча прочитала и подняла глаза на Прамода:

– Это написано женщиной по имени Умагаури. Ты знаешь такую?

– Нет.

Нирмала затаила дыхание, сама не веря тому, что собиралась сказать.

– А я, кажется, знаю.

Глаза ее брата расширились от удивления.

– Увидев подпись внизу, я вспомнила разговор, который случился у меня с мамой, когда мне было лет десять. Умагаури – имя необычное. В начальной школе у нас была девочка, которую так звали. Помню, мама говорила, что знает только одну женщину с таким же именем. – Нирмала примолкла, переводя дух.

– И о ком шла речь? – нетерпеливо спросил Прамод.

– У бабушки Канты в городе Сурат жил брат. Его-то жену и звали Умагаури. Сама я с ними знакома не была, но мне о них рассказывала мама. И письмо это, скорее всего, именно от этой женщины. Она очень хорошо знала Канту, поскольку была ей невесткой.

– Ух ты! Как здорово, что ты все это помнишь.

Нирмала снова прочитала письмо. Оно было датировано мартом 1952 года, и Умагаури поздравляла Моханлала и его жену Бхану с рождением дочери Супарны. Но главная часть письма рассказывала о бабушке и дедушке Нирмалы, Канте и Харилале, у которых примерно тогда же тоже родился ребенок. И этим ребенком был Суреш, ее отец.

– Такое впечатление, что Канта ополчилась на своего маленького сына. Умагаури просит Моханлала помочь брату вразумить жену и говорит, что Канта не любит сына и все время на него злится. Мальчик, о котором она толкует, – Нирмала сделала паузу, – мой отец.

Снова вернувшись к письму, она прочитала, что Канта никогда не обнимает сына и не берет на руки, а с мужем и вовсе не разговаривает, утверждая, что ненавидит его и всю его семью.

Прамод вздернул голову.

– Ничего себе! Значит, твоя бабушка ненавидела своего мужа?

Нирмала ошеломленно кивнула.

– Эта Умагаури упоминает и Бхану, мою бабушку, – отметил Прамод. – Говорит, что Канта знать ее больше не хочет.

– Вот и я так поняла. Что же у них случилось?

Нирмала задумалась над тем, что говорилось в письме о поведении Канты.

Бабушка Канта явно очень злилась. Она только что родила Суреша, первого сына после двух дочерей. Обычно рождение мальчика – всегда праздник. В чем же дело? Бабушку мучила послеродовая депрессия? Нирмала перечитала письмо и подумала, что это вполне вероятно. Симптомы весьма похожи.

– Похоже, бабушка срывалась на всех. Может, она была в депрессии, как иногда случается с женщинами после родов.

– Может, ты и права. Но я не понимаю, почему она сказала, что знать больше не хочет мою бабушку Бхану.

Нирмала задумчиво покачала головой. Харилал мог сравнивать двух женщин, а его невестку Бхану хвалили за то, что она лучше справляется с ребенком. Он же, ничего не зная о послеродовой депрессии жены, мог повести себя неправильно.

– Давай прочитаем и другие письма, вдруг из них узнаем больше.

Всего было четыре аэрограммы, датированные разными годами и присланные разными людьми. Во всех речь шла о двух братьях, их женах и родных, но о каких-либо проблемах никто не упоминал.

– Вот в этом послании, от шестьдесят третьего года, – постучал Прамод по одному из них, – дада спрашивают, почему он так долго не приезжал в Индию. Но я, честно говоря, не могу припомнить, чтобы он вообще когда-либо туда ездил. Отец несколько раз брал нас в отпуск посмотреть Тадж-Махал и другие достопримечательности, но Мохан-дада, насколько я знаю, со времен юности в Индии больше не бывал. Интересно, он перестал ездить из-за разногласий между семьями?

Нирмала же думала о своем бедном отце. Да, в детстве он не был маминым любимцем. И ушел от нее, когда вырос. Но из письма выяснилось, что Канта не приняла сына с самого рождения. С болью в сердце Нирмала вернула листок Прамоду. Даже в то время, когда физический контакт необходим для всех младенцев, бедному папе не досталось утешения в маминых объятиях.

– А в каком году умер твой дед? – услышала она вдруг вопрос брата.

– Вроде бы в шестьдесят пятом. А что?

– Понятно. Должно быть, тогда же Мохан-дада и узнал от кого-то о смерти брата.

– Да. Тут должны быть письма об этом. Сейчас поищем. – Нирмала пошла к сейфу еще за одной папкой.

– Нет, на сегодня хватит. Уже почти пять вечера.

Но Нирмала не желала останавливаться. Она отчаянно хотела узнать, почему Суреша так не любили с самого рождения.

– Не переживай. Времени у нас еще много. Я не меньше тебя хочу понять, что произошло. Мы вернемся к этому завтра.

С тяжелым сердцем Нирмала согласилась и последовала за братом, поглощенная образами новорожденного, который исходит криком, требуя, чтобы мать взяла его на руки и прижала к себе. Этого заслуживает любой ребенок, и ее захлестывали печаль и обида за своего доброго и любящего отца.

Вернувшись домой, Нирмала первым делом крепко обняла Варуна. Бегая по саду с близнецами, он чувствовал себя совсем как дома.

– Мам, а мы в парк ездили. Было ужасно весело. – Глаза у Варуна сияли.

– Угадай, что будет завтра? – рассмеялась Нирмала. – Мы поедем на водопад Виктория. А потом в сафари-парк, где много разных диких животных вроде львов и жирафов.

– Он, оказывается, много знает о диких животных, – присоединилась к ним Кавита. – Особенно о слонах. Сказал, что у африканских слонов уши больше, чем у индийских. А я и не знала.

– Это правда. У меня есть несколько старинных деревянных слоников, которые, похоже, родом отсюда, потому что уши у них огромные.

– У нас тоже есть такие фигурки. Скорее всего, их купили одновременно, а один набор кто-то прислал твоим родным в Индию.

– Или привез лично, – уточнила Нирмала. – Ведь именно эти слоники заставили меня поверить, что у меня могут быть родственники в Африке. Поначалу-то я решила, что это неправда.

Кавита улыбнулась.

– Может, войдем в дом? Сегодня вечером приедет Супарна-фои, чтобы обсудить детали вашей завтрашней поездки. А сейчас нужно умыться и перекусить.

Когда позже вечером приехали Супарна с мужем, тетушка как торнадо пронеслась по дому, всех переобнимав и болтая без умолку. Прамоду с трудом удалось ее усадить, чтобы уточнить маршрут.

– Отличный план. Можем отправляться.

Нирмалу восхищало, как Супарна быстро принимает решения, даже не посоветовавшись с мужем. Не вызывало ни малейшего сомнения, кто в их браке главный. Мысли Нирмалы переключились на Аджая и на то, как он контролировал всю их жизнь.

– Нирмала? – ворвался в ее мысли голос Прамода, ждавшего ее ответа. Она встряхнулась. – Расскажем им, что мы выяснили сегодня?

Нирмала кивнула и жестом предоставила родственнику слово. Он принялся объяснять, как они нашли письма и что там вычитали. Когда речь зашла о том, как Канта пренебрегала маленьким сыном, Нирмала заметила, какой ужас постепенно охватывает Супарну.

– Это же твой отец был тем малышом, да? – спросила она Нирмалу, широко раскрыв потрясенные глаза. Та медленно кивнула.

– И это еще не все, – продолжил Прамод. – Канта почему-то писала, что знать больше не хочет Бхану, нашу бабушку.

Брови Супарны удивленно приподнялись.

– Маму? А она-то что могла натворить?

Прамод пожал плечами.

– Понятия не имею. Но мы завтра еще поищем.

Тетушка фыркнула, качая головой.

– Бедный Суреш. Да и Канта тоже бедняжка. Видать, для всех то было ужасное время. Мы просто обязаны выяснить причины.

– Но займемся этим, только когда вернемся из путешествия, – предупредил Прамод. – Мы же завтра уезжаем.

Нирмала поджала губы. Ей почти хотелось остаться: сердце было в бумагах Моханлала.

Когда на следующее утро они все-таки отправились в путь, Нирмала по-прежнему была погружена в события 1952 года. Отбросить эти мысли и отдаться праздничному настроению никак не удавалось. Но, видя, как радуется Варун, она старалась быть веселее.

Прамод объяснил, что ехать предстоит пять часов. Супарна с мужем Ишваром прибыли как раз в тот момент, когда сумки грузили в микроавтобус. Прамод сел рядом с шофером Эбботом, и машина, неторопливо прокатившись по изогнутой подъездной дорожке, выехала за ворота.

Потом несколько часов они ехали по хорошим асфальтированным дорогам, где машин было немного. Расставленные вдоль дорог знаки ограничивали скорость до 120 км/ч, и Эббот старательно соблюдал указание.

По пути они миновали несколько небольших городков. Первый, практически с пустыми улицами, больше походил на деревню. Вдоль дороги выстроились побеленные домики, несколько магазинчиков, супермаркет и гостиница.

– Это Чегуту, – пояснила Супарна, – старый шахтерский город. Раньше здесь добывали золото, а теперь в основном медь.

По дороге Прамод и Супарна рассказывали краткую историю интересных мест, которые они проезжали. Если чего-то не знали или сомневались, обращались к Ишвару.

– Ишвар – наша ходячая Википедия. Знает о Зимбабве все. – Супарна похлопала мужа по колену. Тот закатил глаза, но одарил жену короткой улыбкой.

Нирмала откинулась на спинку кресла и обнаружила, что наконец-то способна наслаждаться живописными видами, проплывавшими в окнах микроавтобуса. Ей нравились названия на дорожных знаках: Читунгвиза, Муромбедзи, Лалапанси, Кадома, Квекве. Время от времени они проезжали мимо небольших круглых глинобитных хижин с соломенными крышами, стоящих немного в стороне от дороги. Возле хижин сидели люди, лениво наблюдая за проезжающими машинами. Рядом с некоторыми были привязаны козы, а вокруг свободно бродили куры.

– Эти деревни напоминают мне Индию, – заметила Нирмала, глядя на хижины.

– Как и в Индии, жизнь селян тяжела, – согласилась Супарна. – Здесь нет ни воды, ни газа, ни электричества. Местные обитатели проходят мили, чтобы набрать из близлежащей реки не самой чистой воды, отчего часто болеют тяжелыми формами гельминтоза.

Они остановились пообедать в ресторане, который располагался в доме на окраине городка под названием Гверу. Проехав под симпатичной кирпичной аркой, а затем по короткой гравийной дорожке к просторному коттеджу, Эббот припарковался под лиственным деревом мсаса рядом с несколькими другими автомобилями.

– Этот дом превратили в ресторан, – пояснил Ишвар.

Они остановились у входа полюбоваться потрясающим садом со свежескошенной травой и благоухающими клумбами. Воздух наполняло птичье щебетание. Нирмала глубоко вдохнула. День был прекрасен, и в доме сидеть не хотелось. Очевидно, Супарна чувствовала то же самое, потому что попросила столик на веранде.

Пока они ели пиццу, куриные бургеры и чипсы, Нирмала смотрела на счастливое лицо Варуна. Эта еда ничем не напоминала их обычный рацион, состоящий из бобов и риса. И тут же в мозгу нарисовался образ Аджая, который тратил деньги отнюдь не на потребности собственного сына. Нирмала молча корила себя за слепоту.

После еды они с Супарной прогулялись по саду. Когда они вернулись к столу, Нирмала услышала, как Ишвар преподает Варуну урок истории:

– Этот ресторан назвали в честь англичанина Сесила Джона Родса. Когда он умер, его похоронили в красивом месте под названием Мотопос-Хиллз, недалеко отсюда.

– Мы туда поедем? – спросил Варун.

– Нет. У нас нет времени, потому что до водопада Виктория еще далеко.

Нирмале стало любопытно.

– А разве его могилу все еще посещают? Ну то есть с тех пор, как страна стала независимой.

– Посещают, – улыбнулся Ишвар. – И говорят даже, что из уважения к умершему могилу никогда не оскверняли. Но, думаю, это скорее из уважения к деньгам, которые платят туристы.

Супарна похлопала мужа по щеке.

– Ты в своем репертуаре, вечный циник.

В Булавайо они прибыли в полпятого вечера. Залитый лучами солнца, застроенный колониальными домами с верандами, весь в тенистых ухоженных аллеях, город выглядел прекрасно: широкие улицы с удобными парковками, многолюдный торговый квартал.

Отель был большим и роскошным, с длинной стойкой регистрации. Варуну так понравился их семейный номер, что Нирмала с трудом уговорила его пойти на ужин.

После ужина все, кроме Нирмалы и Супарны, легли спать. А женщины расположились в холле отеля, попивая кофе и болтая.

– Расскажи о себе, Нирмала, о своих интересах. Чем ты любишь заниматься?

Нирмала откинула голову на удобную спинку и принялась разглядывать хрустальную люстру над головой.

– Вообще-то, у меня не так уж много времени на посторонние интересы, – призналась она обреченно.

Супарна какое-то время рассматривала ее.

– Ну хорошо, а чем ты любила заниматься до замужества? Тебе нравилось гулять с друзьями, смотреть фильмы, читать книги?

– Да я уж давно и не читаю ничего, – помолчав, выдавила Нирмала.

– Почему?

– После замужества чтение перестало доставлять мне радость. – Она отвернулась. – Жизнь резко переменилась. Аджаю не нравилось, что я читаю. – Вспомнился злобный взгляд мужа, когда тот заставал ее погруженной в чтение. – Мы часто ругались из-за этого, и я в конце концов сдалась. Думаю, видя меня с книгой, он чувствовал себя покинутым или что-то в этом роде. Не знаю.

– Натуральный зануда, как я погляжу. Да еще и помешан на тотальном контроле. – Супарна наклонилась вперед, ловя взгляд племянницы. – А скажи-ка мне честно, девочка, – спросила она тихо и ласково, – тебя заставили выйти за него?

Об этом Нирмала ни с кем не говорила, считая слишком личным. Но теплота Супарны словно магнитом притягивала ее, вызывая желание распахнуть душу. С тетей она чувствовала себя в безопасности. Лицо Судхира всплыло у нее в голове, и взгляд сразу же смягчился.

– Я любила другого. Его звали Судхир. Мы собирались пожениться и жить долго и счастливо.

Супарна удивленно отодвинулась.

– Но ведь никто не живет долго и счастливо, не так ли? – добавила Нирмала с грустной улыбкой.

– Что произошло?

– Его родители положили конец нашим отношениям. Дали понять, что я для них недостаточно хороша. – Нирмала откинулась назад и уставилась вдаль. – Они нагрянули к нам домой и заявили маме, что не согласятся на брак, поскольку мы для них слишком низкая каста. Его семья была из браминов, а это, как вы знаете, в индуистской религии высшая каста. Судхир как раз уехал, вот они и воспользовались этим, доходчиво объяснив, что мне в их доме не рады.

Супарна нахмурилась. Вид у нее сделался озадаченный.

– Но Судхир ведь боролся за тебя, да?

– Да он и не знал ничего, поскольку отправился в Мумбаи учиться в университете. Мы договорились рассказать его родителям обо всем, когда он закончит учиться. Но его семья каким-то образом прознала о наших планах.

– А когда Судхиру стало известно об их маневре, он?..

– Было слишком поздно. По тону его родителей я поняла, что они меня никогда не примут. И не хотела стать девушкой, из-за которой Судхир порвал бы с семьей. Так что я ему ничего не сказала. – Нирмала вздохнула. – К тому времени, когда он узнал, я уж была замужем за Аджаем.

– Что?! Так быстро? – Супарна выглядела потрясенной.

– Просто родные Аджая уже сватали меня за него. Он был знаком с мужем Джасу-фои, который родом из той же деревни, вот тетка и познакомила его с нами. Забавно: она терпеть нас не могла, но была готова устроить мой брак.

Тетушка молча поджала губы.

– Позже я поняла, – продолжила Нирмала, – что ей было выгодно выдать меня замуж за человека без всяких перспектив. Она не хотела, чтобы я добилась успеха в жизни. Но я любом случае знала, что Судхиру будет трудно, если он женится на мне, поэтому и решила освободить его, выйдя замуж за другого.

– Да как же это, милая? Выйти за совершенно незнакомого человека!

Нирмала почувствовала, как на нее накатывает усталость.

– Ну, вообще-то, мы с Аджаем познакомились перед свадьбой. Он вел себя просто образцово и этим обманул меня, заставив поверить, будто он добрый и милый.

Супарна аж дар речи потеряла.

– Мама пыталась меня отговорить, но я решила все сама. Знала, чувствовала, что мы не подходим друг другу, но мне было восемнадцать лет, как говорится, молодая и глупая. – Она примолкла, допивая кофе. Потом, грустно улыбнувшись собеседнице, пожала плечами. – Ошибку-то свою я вскоре осознала. Но было слишком поздно что-то менять.

– И давно ты замужем?

– Одиннадцать лет. – Нирмала глубоко вздохнула. – Варун родился после двух выкидышей. Два выкидыша! Было очень тяжело. Потом появился наш чудо-ребенок. Я думала, муж будет счастлив, что у него есть сын, но нет. Он стыдится Варуна, называет слабаком. А Варун не слабый, он просто чувствительный малыш. – Она покачала головой. – Знаете, я была готова остаться с Аджаем навсегда. Но теперь… – Она замолчала, глядя вдаль.

Супарна, склонившись к племяннице, подхватила:

– Но теперь?..

Нирмала вздернула подбородок и повернулась к ней:

– Но теперь не уверена.

И ровным голосом поведала Супарне о неверности Аджая и другом его ребенке. Она наблюдала, как выражение лица тети менялось с потрясенного на разгневанное и, наконец, на опечаленное.

– В конце концов моя жертва оказалась напрасной. Судхир все равно порвал с родными и ушел из дома, потому что не смог им простить того, как они поступили со мной и мамой.

– Он женился на другой?

Нирмала помолчала.

– Нет. Держит аптеку в Навсари и живет холостяком в квартире над ней. – Глаза у нее затуманились. – Я пыталась убедить себя, что больше не люблю Судхира, но на самом-то деле так и не сумела его забыть.

Некоторое время они сидели тихо, погруженные каждая в свои мысли, потягивая напитки.

В конце концов Супарна похлопала племянницу по руке:

– Все будет хорошо. Просто продолжай надеяться и смотреть вперед.

Но в сердце Нирмалы скопилось слишком много печали, чтобы думать о счастье, которое могло ожидать ее в будущем.

Прамод с широкой улыбкой распахнул руки:

– Вот он, водопад Виктория. Или, как его называют у нас, Моси-оа-Тунья, «гремящий дым». – Рев падающей позади воды был таким оглушительным, что пришлось кричать.

Они стояли как раз перед каноническим видом на легендарный водопад. Мощные каскады воды обрушивались на край утеса напротив. Зрелище внушало благоговейный трепет. Уже вся мокрая от брызг, летящих из ущелья, Нирмала смотрела в изумлении, потеряв дар речи.

– Прикройте головы! – крикнула Супарна. – Накиньте капюшоны дождевиков.

Ишвар достал камеру.

– Встаньте ближе друг к другу. И скажите «сы-ы-р»!

Варун закричал: «Сыр!» – и с хохотом подпрыгнул, когда брызги попали ему в лицо.

Когда все вдоволь нафотографировались, Прамод подвел их к статуе, которая в натуральную величину изображала сурового мужчину, смотрящего на водопад. Памятник выглядел внушительно, но как-то неуместно среди природной красоты.

– Это Дэвид Ливингстон, – объяснила Супарна. – Человек, который открыл водопад в девятнадцатом веке. – Она подчеркнула интонацией слово «открыл».

Все утро они гуляли по национальному парку, рассматривая водопад с разных точек. Влажная земля источала приятный аромат. Над головой, звонко щебеча, посвистывая и распевая, носились бесчисленные птицы с ярким оперением. Глядя в голубое небо, Нирмала позволила мыслям блуждать в вышине, а себя представила неторопливо дрейфующим облаком, испытывая блаженный покой и упоение.

– О чем думаешь? – Супарна шла рядом.

– Просто наслаждаюсь красотой этого места. Не знаю почему, но оно вызывает во мне ощущение… свободы.

Тетя наморщила лоб.

– Для тебя это непривычно?

Нирмала задумалась. Чувствовала ли она себя когда-нибудь свободной? Приходилось признать, что нет. Всегда казалось, что ее, словно шахматную фигуру, передвигают другие, не давая поступать так, как хотела она сама. Думая о своем замужестве, Нирмала ощущала себя в западне, из которой была не в силах выбраться по многим причинам, но главным образом из-за Аджая. Муж подавлял ее и внушал ощущение ущербности. Вся уверенность, свойственная ей до замужества, бесследно улетучилась. Нирмала проклинала себя, что с самого начала позволила издеваться над собой и терпела травлю.

– Что-то ты загрустила, голубка. В чем дело?

Нирмала попыталась стряхнуть с себя уныние. Она словно падала в бездонную яму.

– Да что-то сердце не на месте. Слишком многое тревожит.

Супарна кивнула, понимая бурлящие эмоции племянницы. Потом мягко взяла ту под руку:

– Будь сильной, Нирмала. Что бы ни преподнесла тебе жизнь, будь сильной. Все переменится, причем обязательно к лучшему. Я точно знаю. – Она улыбнулась, ласково подтолкнув спутницу: – А теперь отбрось тоску-печаль и наслаждайся ощущением свободы. Оглянись. Разве мать-природа не прекрасна?

Днем они прокатились на паровозе по крутому арочному мосту над рекой Замбези, любуясь из окон серебристой лентой на дне глубокого ущелья и громокипящим водопадом, который виднелся сбоку. Вытянув шею, Нирмала с удивлением наблюдала, как позади поезда, с пыхтением карабкающегося по мосту, вздымаются клубы водяного пара.

– Видишь пешеходный мост вдоль железнодорожных путей? – спросил Прамод. – Когда мы доберемся до середины, посмотришь, как людям привязывают к ногам веревку, и они прыгают с моста. Это называется тарзанкой. – Он рассмеялся над выражением ужаса на лице Нирмалы: – Не волнуйся, мы такого делать не станем. Такие развлечения для искателей острых ощущений, которые любят сплавляться на плотах по бурным рекам или бегать вверх-вниз по горам. Мы займемся кое-чем куда более безопасным: полетаем на вертолете.

Этот полет на следующее утро Нирмала не забудет никогда. Сверху, с небесной высоты открывался ошеломляющий вид: над водопадом вздымалось облако брызг и тумана. Вода низвергалась с невероятной силой, и грохот стоял поразительный. Пилот заявил, что это одно из официальных семи чудес света.

Варун был настолько очарован всем происходящим, что весь вечер потом только об этом и говорил. Нирмала дала ему бумагу и карандаш и оставила в комнате рисовать увиденное, а сама пошла к взрослым на террасу. Отель представлял собой старое здание в колониальном стиле, с арочными верандами, выходящими на мост через водопад. Дом дышал историей и выразительностью.

– Если бы все было иначе, ты могла бы вырасти здесь, с нами, и уже повидала бы местные красо́ты, – заметил Прамод.

– Моя жизнь была бы совершенно другой, – улыбнулась Нирмала в ответ. – Но я была счастлива и в Навсари. Ходила в среднюю английскую школу и с надеждой смотрела в будущее. Возможностей у нас было много.

– Ты ведь выросла в домике напротив особняка Супарны, да? – уточнил брат.

– Да. И по-прежнему там обитаю.

– А тебе не было обидно, что Джасумати и ее дети прямо напротив живут в такой роскоши? – полюбопытствовала Супарна.

Нирмала посерьезнела.

– Иногда бывало. Особенно после того, как папа умер, а денег на лечение мамы стало уходить больше. С мыслью об университете пришлось расстаться. А было бы неплохо, если бы Джасу-фои хоть чуточку помогла.

– Ты хоть представляешь, почему она тебя избегает? – нахмурилась тетя. – И чем ее так раздражал собственный брат, твой отец?

– Если бы я знала, – вздохнула Нирмала. – Но мне известно лишь одно: и она, и Канта-ба плохо обращались с моим отцом. Теперь мы знаем, что от него почти отказались сразу после рождения.

– Но с чего Джасумати затаила злобу на тебя? – Супарна сердилась все сильнее.

Нирмала пожала плечами.

– Возможно, Канта-ба настроила Джасу-фои против ее брата. Вы ведь знаете, что другая моя тетя, Пушпа, утонула в озере? Может, Джасу-фои всю жизнь винила папу в том, что сестренка погибла из-за него. А поскольку я его дочь, тень этой вины падает и на меня.

Прамод всматривался в ее лицо, явно желая что-то сообщить, но колеблясь.

– Я тут думал о Джасу-фои. Что ты скажешь, если мы и ее пригласим к нам в гости?

Нирмалу его слова застигли врасплох. Вот уж о чем она никогда даже не задумывалась, так это о приезде Джасумати в Зимбабве. Замявшись, ответила она не сразу.

– Боюсь, от этой дамы не миновать проблем, когда она узнает, что особняк Супарны принадлежит тебе.

– То-то и оно, Нирмала. Думаю, Джасумати уже знает.

Нирмала подняла брови.

– Откуда?

Ее брат раздраженно щелкнул языком.

– Хемел прошлым вечером признался, что ему звонил Раму-чача. И сообщил, что написал Джасу-фои, предлагая подыскивать другое жилье.

– Что?! – Нирмала была потрясена. – И как она отреагировала?

– Пока неизвестно. Письмо отправлено неделю назад.

Супарна пришла в ярость.

– Да врет он все! Я своего братца знаю. Полный бред.

– Может быть. Однако при этом очень интересно, что затевают его юристы. Не удивлюсь, если Раму-чача с командой состряпают какую-нибудь небылицу и представят ее в качестве доказательства в свою пользу. Он жаждет заполучить особняк Супарны и сделает все возможное, чтобы выиграть дело в суде.

– Разве ты хоть на секунду допускаешь, что он может победить? – удивилась Супарна.

– Вряд ли ему удастся. Но дядя наверняка ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своего. Я ему не доверяю. – Прамод посмотрел на Нирмалу: – А не пора ли мне самому поговорить с Джасу-фои и дать понять, что съезжать не нужно?

Нирмала смотрела в пол, мысли ее метались. Тетушка ополчится на любого, кто рискнет попытаться выпроводить ее из дома, который она считает своим по праву. Для нее просто немыслимо, что у дома может быть другой хозяин. Как она отреагирует на предложение Прамода остаться в особняке? Да все равно станет воевать с родичами. Приедет ли она в Зимбабве, если ее пригласят? Может быть. Но Нирмале не хотелось, чтобы тетка явилась сюда и доставила этим добрым людям неприятности. Из самых глубин ее существа начало подниматься сосущее чувство страха.

– Прамод! Ну вот обязательно было обсуждать это прямо сейчас? – раздраженно воскликнула Супарна. – Из-за тебя Нирмала опять растревожилась.

У мужчины сделалось покаянное лицо, а его тетя фыркнула.

– Давайте-ка поговорим о более приятных вещах.

Однако той ночью мысли Нирмалы вернулись к Навсари и Джасумати. Тетя, скорее всего, уже знает, что они с Варуном уехали из города. Может, ей даже известно, куда они отправились. Не исключено, хоть и маловероятно, что Аджай рассказал ей всю историю. И если Джасу-фои получит письмо Раму-чача, в котором ей предлагается съехать, то обязательно разозлится на всех, особенно на племянницу.

Поняв, что снова падает в черную дыру бессмысленной тревоги, Нирмала упрекнула себя, что тратит энергию на беспокойство о немилой тетке. Нет, ну сколько же можно! Пора уже перестать себя изводить и начать с удовольствием отдыхать, беззаботно наслаждаясь красотами природы и достопримечательностей. Но как же трудно отгонять непрошеные мысли, не давая им омрачать оставшуюся часть путешествия!

На следующий день семейство, озаряемое ярким солнечным светом, прогуливалось по главной улице города. На ней группками расположились местные жители, продававшие всевозможные кустарные изделия. Тут были плетеные корзины, салфетки, фартуки, статуэтки из мыльного камня и разные другие вещицы. Торговцы, стараясь перекричать друг друга, зазывали прохожих и громогласно объявляли цену.

Все они отчаянно пытались продать хоть что-то и соперничали друг с другом за внимание немногочисленных туристов, прогуливающихся вокруг. Если это для них единственный способ заработать на пропитание, трудно было представить, как они выживают. Нирмала снова вспомнила о бедных уличных торговцах в собственной стране.

В тот вечер они наслаждались коктейлями и безалкогольными напитками на веранде. Потягивая апельсиновый сок, Нирмала любовалась прекрасным африканским закатом. Солнце пылающим огненным шаром неторопливо опускалось за горизонт, окрашивая небо в ярко-оранжевый и золотой цвета. На краткий миг чувство вселенского покоя охватило Нирмалу, и она погрузилась в него, откинувшись на спинку кресла.

На следующий день они два часа провели в сафари-парке Хванге. Потом в отеле Супарна подвела их к задней части просторного холла, одна стена которого была из толстого закаленного стекла и открывалась на замечательный пейзаж. Увиденное заставило мать с сыном ахнуть от удивления. За продолговатым участком лужайки виднелось небольшое озеро, а на его берегу пили воду полдюжины слонов и небольшое стадо оленей.

– Слоны, – выдохнул Варун. – А наружу можно выйти?

– Нет, – покачала головой Супарна. – Это дикие слоны. К ним нельзя приближаться.

– Почему?

– Если мы их напугаем, они могут на нас напасть. Лучше держаться от них подальше.

Следующие три дня путешественники из безопасного укрытия своих лендроверов наблюдали за изобилием диких животных. Рейнджеры водили их смотреть на львов, леопардов, носорогов, буйволов, антилоп и слонов в естественной среде обитания.

К сожалению, в тот вечер у Варуна случился очередной приступ – впервые с тех пор, как он начал принимать новое лекарство. Нирмала села на пол гостиничного номера и, уложив голову малыша себе на колени, нежно гладила его по волосам и ждала, когда он придет в себя. Очнувшись, сын лежал усталый и истощенный.

– Все в порядке, дикра. – Нирмала говорила мягко и тихо, изо всех сил стараясь скрыть беспокойство. Не паникуй, приказала она себе. Новое лекарство, хоть и замечательное, подействует не сразу. Надо просто верить. Но, глядя на сына, она не переставала задаваться вопросом, освободится ли он когда-нибудь от своего ужасного недуга.

Какими бы увлекательными ни были достопримечательности Зимбабве, но Нирмала с огромным облегчением и удовольствием вернулась в дом брата, чтобы вновь погрузиться в папки с бумагами Моханлала. Она начала с того места, где они остановились перед отъездом. Правда, Прамод неожиданно сказал, что ей придется продолжать одной, так как у него возникли неотложные дела.

Поиски истины превратились для Нирмалы в самую насущную задачу: до возвращения в Индию оставалось всего две недели. Узнавая больше о жизни Моханлала, она чувствовала, что скоро поймет, почему они с братом так скрывались от всех. Не делай они тайны из своего родства, ее отец Суреш знал бы о зимбабвийской ветви и они бы все встретились. У нее была бы большая, дружная семья, тогда как тетя Джасумати не проявляла к ней не только любви, но и малейших родственных чувств. И все же, зная, что случилось в прошлом, отношения можно попытаться наладить и жизнь станет намного лучше.

Впрочем, жизнь уже стала лучше после встречи с новообретенными родственниками. Но Нирмале нужно было знать, почему отцу выпали в жизни такие трудности, из-за чего он рассорился с матерью, Кантой-ба, и ушел из особняка Супарны, перебравшись в скромный домик через дорогу, и почему сестра Джасумати относилась к нему и его семье с таким пренебрежением. Нирмала не сомневалась, что ответы на эти вопросы каким-то образом облегчат ее бремя.

Сидя за столом, заваленным бумагами, Нирмала просматривала их и раскладывала по соответствующим лоткам. Особое внимание она уделяла письмам. Хотя ничего важного там больше не находилось, представление о жизни Моханлала на протяжении десятилетий она все же получила. К сожалению, никаких особых сведений о семейных отношениях там не было.

Нирмала решила еще раз просмотреть коробку со старыми фотографиями, ведь зачем-то Моханлал их собирал. Должно быть, они имели для него большое значение. В коробке лежали десятки очень старых черно-белых, а также более свежих цветных фотографий родных, друзей, индийских кинозвезд и даже политиков. На нее смотрели лица таких известных еще со времен борьбы за независимость Индии людей, как Махатма Ганди и Джавахарлал Неру. Был даже снимок молодого Моханлала Даяла: он стоял рядом с премьер-министром Неру в каком-то официальном кабинете. Должно быть, однажды специально ездил в Дели, поскольку явно интересовался политикой и судьбой родной страны.

Нирмала выбрала семейные фотографии, где на обороте имелись имена и даты. Сейчас она держала в руках те, что были датированы 1952 годом. Внимательно осматривая каждую, она пыталась понять, кто там изображен, после чего складывала обратно в коробку. На одном снимке обнаружилось трое детей, один из которых явно позировал перед камерой. Интересно, что это за дети… Фотография была черно-белая, зернистая, размером три квадратных дюйма и с белой каемкой. Перевернув ее, Нирмала попыталась прочесть имена, нацарапанные мелкими буквами, но надпись с годами выцвела и разобрать было трудно.

Внезапно ее словно что-то толкнуло. А ведь имена-то знакомые: Джасумати, Пушпа и Суреш – ее отец с двумя старшими сестрами. С бьющимся сердцем она перевернула фотографию и вгляделась в лица детей. Отец, которому было около четырех или пяти лет, улыбался во весь рот, цепляясь за руку средней сестры.

В нетерпении Нирмала бросилась искать другие фотографии детей и их родителей, Харилала и Канты. Она перевернула коробку вверх дном, перерыла всю стопку и нашла еще два снимка: на одном Канта была с кем-то из детей, на другом – средняя сестра одна. Харилала не было нигде. Он, должно быть, снимал. Все кадры датированы одним днем, 27 июня 1956 года.

Нирмале даже не верилось в увиденное. Значит, эта маленькая девочка и есть Пушпа, сестра отца, которая утонула в озере. Фотографии сделаны за год до ее трагической гибели. На обратной стороне фотографии Пушпы под ее именем и датой были еще строчки. Нирмала напряженно всмотрелась в них.

Нирмала закусила губу. Горло перехватило. Она снова и снова перечитывала строки, пытаясь расшифровать их значение. «У нас отняли и Пушпу». Кого еще забрали у ее деда? Может, был еще ребенок, о котором никогда не говорили? Или у Канты случился выкидыш.

«Канта снова потеряла рассудок». А это, верно, отсылка к тому времени, когда после появления на свет Суреша у Канты случилась послеродовая депрессия. Но что означает последняя строчка? Вероятно, это написал Харилал: «Меня наказывают за то, что я совершил». И что же он совершил? Нирмала долго смотрела на оборот снимка, пытаясь разобраться. Она слышала о Харилале только хорошее. Что такого ужасного он мог сделать?

Смысл не отыскивался. В конце концов Нирмала сдалась и, сложив обратно в коробку все фотографии, кроме трех, пошла показать последние Прамоду. Тот сидел за столом, просматривая какой-то отчет. Переполненная нервной энергией, она положила перед ним фотографии.

– Смотри, что я нашла! – Она задыхалась от волнения.

Брат взглянул на нее, а затем изучил каждую фотографию одну за другой. Переворачивая их, он качал головой, молча читая имена, даты и слова. Нирмала с нетерпением ждала его ответа. Когда Прамод наконец поднял взгляд, глаза у него потускнели, а лицо побледнело.

– Как мы их пропустили? – произнес он приглушенно. Потом встал и поднял фотографию Пушпы. – Можешь прочесть для меня?

Нирмала подошла ближе и прочитала надпись вслух.

– Как ты думаешь, что это значит?

– Должно быть, они потеряли еще одного ребенка. Возможно, был выкидыш.

– Вот и я подумала о том же. А как насчет последней строчки: «Меня наказывают»?

Прамод качал головой в недоумении.

Нирмала тяжело вздохнула.

– Как же это утомительно – пытаться разобраться в прошлом. Должно быть, случилось что-то ужасное.

Брат сочувственно улыбнулся ей.

– Смотри не переусердствуй. Скорее всего, дело просто в чувствах отца, который не смог защитить дочь. Любой отец винил бы себя, – хмыкнул он. – Иди к себе, Нирмала, и отдохни. А я при первой же возможности вернусь и снова буду тебе помогать. Постарайся не волноваться об этом.

Она покачала головой.

– Я не могу не волноваться.

– Да знаю. Но придется все же дать себе передышку. Вам предстоит очередная поездка. Вот и переживай лучше об этом. К тому же подумай о Варуне. Почувствовав твою тревогу, он тоже забеспокоится. Послушай, так как на этот раз я не поеду с вами, то просмотрю бумаги между делом. И если найду что-нибудь важное, позвоню тебе. Хорошо?

Нирмала снова вздохнула.

– Хорошо. Но только позвони сразу же. Обещаешь?

– Обещаю, обещаю, – рассмеялся Прамод, подняв обе руки, словно сдаваясь в плен. – Надо же, а ты умеешь быть такой же беспощадной, как Супарна-фои.

С большим трудом Нирмале все же удалось отбросить заботы. На этот раз поехали только четверо: Рина, Варун, Нирмала и Эббот, водитель. Взяли седан «мерседес-бенц», одну из многих машин Прамода. Рина села рядом с водителем и, пристегнувшись, пояснила, что они направляются в место под названием Чинхойи, примерно в семидесяти милях отсюда, известное целой системой таинственных древних пещер.

Войдя в первую, они прошли несколько метров по крутому склону, давая глазам привыкнуть к полумраку, а потом направились к продолговатому прямоугольному гроту, окруженному высокими каменными стенами. Перед ними открылась почти отвесная лестница, ведущая глубоко под землю. Откуда-то из самых недр просачивался естественный свет.

Нирмала взяла Варуна за руку и пошла за Риной. Примерно на полпути они остановились и отошли чуть в сторону, чтобы осмотреться. Нирмала глянула вниз и поняла, откуда исходит свет. Далеко внизу, там, где ступени заканчивались, часть свода пещеры отсутствовала и виднелось открытое небо. Дневной свет озарял озерцо на дне пещеры. От цвета воды у Нирмалы перехватило дыхание. Она была до невероятности синей, и глубина оттенка подчеркивалась небом, которое в ней отражалось и словно подсвечивало прожектором. Царила благодатная тишина. Атмосфера вокруг была таинственной и даже мистической. Вода внизу выглядела зеркалом.

– Это очень древнее место, – начала рассказывать Рина. – Говорят, здешние племена во время своих войн укрывались в этих пещерах от врагов. – Она подошла ближе и зашептала Нирмале на ухо: – Легенда гласит, что именно тут было убито очень много людей, которых сбросили в озеро, кстати очень-очень глубокое.

Нирмала в притворном ужасе распахнула глаза.

По мере того как они продолжали спуск, тишина словно бы становилась гуще. Добравшись до конца ступеней, они встали за большими камнями, служившими оградой над кобальтово-синей водой, такой прозрачной, что подводные скалы были прекрасно различимы на много футов в глубину.

– Похоже на синее стекло, – заявил Варун. – А вон рыбы. – Он указал на маленьких серебристых рыбок, плавающих у кромки водоема.

Вглядываясь в эту синь, Нирмала не могла не подумать о мертвых телах, лежащих на дне, и вздрогнула, несмотря на свою недавнюю браваду. Внезапно ей стало жутко, и она повернулась, собираясь подняться по ступеням, но Рина решила пофотографировать виды на свой смартфон. Как только она закончила, вся троица осторожно выбралась наверх.

Эббот терпеливо ждал у машины. Увидев их, он вытащил из багажника корзины для пикника, складные стулья и деревянный столик, на котором разложил сэндвичи. Погода была теплая; трава, густо росшая на обширной поляне, так и манила Варуна размяться. Он и принялся носиться вместе с Эбботом, который достал из машины футбольный мяч.

– Он счастлив и весел, верно? – заметила Рина.

– В основном да. Но иногда, бывает, замирает. Обычно это происходит, когда он голоден или чего-то боится.

– Чего бояться такому малышу?

– Что отец разгневается, что я не справлюсь с Аджаем и случится что-нибудь плохое. Много чего. Я рядом с ним стараюсь быть веселой, но он чувствует, когда я нервничаю.

– Да, сложно тебе, – хмыкнула Рина и, помолчав, продолжила: – Непонятно, почему Джасу-фои тебе не помогает. Как получилось, что она осталась в особняке, а твой отец съехал?

– Папа ушел после того, как рассорился с матерью, Кантой.

Нирмала вспомнила бабушкино изображение на маленькой фотографии, которую она нашла в коробке. Молодая, привлекательная, в элегантном сари, она смотрела в камеру с легкой улыбкой и вовсе не походила на женщину, способную оттолкнуть единственного сына. Но именно так она и поступила не только с новорожденным Сурешем, но и с уже подросшим.

– Джасу-фои приняла сторону матери? – продолжала расспрашивать Рина.

– Наверное. Когда я росла, она уже практически не общалась с нами. Родители о ней почти не говорили, разве порой упоминали, что она думает в первую очередь о себе.

– Джасу-фои повезло, – скривилась Рина. – Но ведь это нечестно по отношению к тебе и твоей семье.

– Пока родители были живы, меня это не беспокоило. Отец успешно занимался бизнесом, нам всего хватало. Несправедливость ситуации я почувствовала только недавно. Обидно, что мой сын нередко вынужден обходиться без самого необходимого, а у детей и внуков Джасу-фои всего в избытке.

– Да уж, неправильно, что она унаследовала все семейное достояние.

– Но теперь-то мы знаем, что особняк Супарны никогда и не был ее наследством. – Нирмала гадала, действительно ли Джасумати могут выставить за дверь. – Ты веришь, что Раму-чача отправил ей письмо?

– Нет. Он только пустозвонит. И если бы он связался с твоей теткой, разве мы уже не получили бы ответ от нее? Ведь почти две недели прошло.

– Знаешь, я вот тут подумала, что она может отреагировать и по-другому, – печально заметила Нирмала. – Не злиться, а попросту проигнорировать письмо. Возможно, она считает, что раз уж прожила в особняке столько лет, никто ее не выселит. Может, так и есть.

– Ну, нам об этом беспокоиться не стоит, поскольку Прамод и не станет ее выселять.

Нирмала промолчала, переключившись мыслями на Аджая. Интересно, чем он занимается в ее отсутствие?

Рина внимательно смотрела на нее.

– Что тебя гнетет, Нирмала?

Медленно вздохнув, та объяснила, что боится вернуться в дом и обнаружить там мужа.

– Мне плохо от одной мысли о нем.

Рина погладила ее по руке.

– Я знаю, что это непросто, но постарайся сейчас не думать о муже. Не позволяй ему испортить тебе отдых. А мы тем временем отправимся еще в одно весьма интересное место – на совершенно потрясающую плотину Кариба, а потом прокатимся на лодке по водохранилищу Кариба. Полюбуемся дикой природой и ее невероятными животными.

Прогулка по озеру безусловно стала изюминкой всей поездки, а восторг на лице Варуна окупал все усилия. Отплыли в полдень, и катер, словно лебедь, грациозно заскользил над спокойной гладью воды. Озеро было огромным, почти как море. Они миновали несколько роскошных экскурсионных яхт, где туристы загорали или ловили с палубы рыбу.

Гид на борту указывал на что-то сбоку от их катера. Там, широко распахнув к небу огромные пасти, на поверхность всплывали две группы бегемотов. Над ними, издавая пронзительный свист, пролетела стая крупных птиц.

Позже, когда солнце уже садилось, катер подошел ближе к берегу, и путешественники насладились изысканным зрелищем семьи слонов и нескольких импал на водопое. Нирмале стало интересно, угрожает ли животным опасность, и она спросила Рину, не могут ли в воде прятаться крокодилы.

– Могут. Они порой часами лежат тихо, а потом молниеносно выскакивают и вцепляются острыми зубами в жертву. Но знаешь, у наших слонов и носорогов есть куда более опасный враг: человек.

– Браконьеры? – удивилась Нирмала. – Я думала, с ними покончено.

– Увы. В некоторых частях света до сих пор платят большие деньги за слоновьи бивни и носорожий рог.

Нирмала смотрела на великолепных существ, занятых своими делами на берегу, и ей было грустно оттого, что люди способны с такой легкостью их убивать.

Варун звал ее, взволнованно указывая на что-то дальше. Позади пьющих животных росла невысокая трава вперемежку с колючим кустарником. Дальше шел лесной массив с высокими лиственными деревьями. Листья с веток объедало целое стадо жирафов, числом не меньше двадцати. Они тянулись вверх длинными шеями и вытягивали языки, обирая листья и почки с верхушек деревьев.

– Настоящие жирафы! – прошептал Варун, пока все с трепетом наблюдали за обычной жизнью прекрасных животных.

Усталые и счастливые, они вернулись в отель, готовые на следующий день отправляться назад в Хараре. Нирмала уже собиралась лечь в постель, когда в дверь настойчиво постучали. В коридоре стояла Рина, взволнованная и чуть запыхавшаяся.

– Это Прамод, – она показала мобильный телефон. – Хочет с тобой поговорить.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, все хорошо. Вот, – и невестка сунула ей трубку, – тебе нужно поговорить с ним. – А сама уселась на ближайшую к двери кровать.

Нирмала нахмурилась и некоторое время наблюдала за ней, прежде чем ответить брату.

– Слушаю.

– Нирмала, привет. Я кое-что нашел. Действительно важное.

Это было письмо Канты к Моханлалу, написанное через несколько месяцев после смерти ее мужа. Она сообщала деверю, что Харилал скончался. Держа в руке единственный лист бумаги, Нирмала чувствовала, как слова бабушки словно прожигают ей кожу. Они были жесткими, суровыми и безжалостными. Она прочитала письмо дважды и только потом посмотрела на Прамода и Рину, сидевших напротив нее на качелях на крыльце. Явно потрясенные до глубины души, родственники ждали, что она скажет.

– Когда ты сообщил мне об этом вчера вечером по телефону, я тебе не поверила. – Нирмала дрожащей рукой подняла письмо. – И до сих пор не могу поверить. Разве такое может быть правдой?

– А почему нет? Зачем ей обманывать? – Лицо у Прамода было мрачным.

– Такого не выдумаешь, – согласилась Рина.

Нирмала посмотрела на бумагу, которая когда-то, наверное, была белой и хрустящей, а теперь сильно пожелтела и помялась, как будто кто-то скомкал письмо, а затем попытался разгладить.

Вверху стояла дата: 12 сентября 1965 года. Конверта не было.

– Нашлись ли другие послания от нее? – спросила она у Прамода.

– Не от нее, а от ее мужа: пачка открыток к Дивали[53], адресованных Мохану-дада. Но там, кроме небрежно накорябанных поздравлений, ничего больше нет. Все это было спрятано в невзрачном коричневом конверте с надписью «Квитанции». Я его чуть не выбросил в лоток для мусора, считая неважным.

Рина наклонилась вперед:

– Нирмала, прочти нам письмо, пожалуйста. Мы не сильны в гуджарати.

Нирмала сжала губы, поднялась, подошла к входной двери и немного постояла, глядя в сад. Затем вернулась, села на стул у стены, откинулась на спинку и принялась читать глухим напряженным голосом.

Оттого, что письмо читали вслух, его смысл шокировал еще сильнее. Прамод и Рина просто онемели. После того как Прамод пересказал ей суть по телефону, Нирмала не могла уснуть. Обменять детей! Как до такого можно было додуматься? Отца обменяли на Супарну сразу после рождения. Уму непостижимо. Не случись этого, Суреш жил бы в Зимбабве, а Супарна – в Навсари с сестрой Джасумати. Они родные, а вовсе не двоюродные сестры. Неудивительно, что так похожи.

Но что-то не складывалось.

– Прамод-бхаи, разве тетя Супарна родилась не здесь, в Зимбабве?

– Здесь. То есть я так всегда считал, но мог и ошибаться. Один или два моих дяди точно родились в Индии, так что, возможно, и она тоже. Я никогда об этом особо не задумывался.

– Надо маму спросить, – предложила Рина. – Она должна знать.

– Погоди, – возразил Прамод, – пока лучше помолчать. Сначала должна узнать Супарна-фои. – Он присвистнул сквозь зубы. – Вот только как же мы ей расскажем?

Все снова замолчали. Нирмала думала о бабушке Канте.

– Значит, мой папа не был ей родным сыном. Вот почему она его не любила. – Голос у нее дрогнул. – Наверное, он всю жизнь это ощущал.

Прамод хлопнул себя по лбу.

– Нирмала, теперь слова на фото приобрели смысл! Как там было? – Он прищурился, припоминая. – «У нас отняли и Пушпу. Канта снова потеряла рассудок. Меня наказывают за то, что я совершил?» – Он выдохнул через сжатые губы. – Значит, никакого выкидыша не было. Двумя потерянными детьми были Пушпа и Супарна.

Нирмала кивнула:

– А Харилал-дада думал, что потерял их потому, что согласился на обмен детьми. Бог наказал его, забрав и Пушпу.

Ее брат уронил голову на руки.

– У меня мозги уже плавятся. А Супарна-фои и вовсе с ума сойдет!

– Вам обоим завтра следует пойти к ней сразу после завтрака, – посоветовала Рина. – Я позабочусь о Варуне.

Позднее тем же вечером, когда мать Прамода жевала послеобеденный паан, он притворно небрежным тоном поинтересовался:

– Мамочка, скажи, а все папины братья и сестры родились в Зимбабве?

– Не все, – столь же безразлично ответила та. – Трое из шести родились в Индии. В том числе и Супарна.

Прамод продолжал задавать вопросы, пока Нирмала смотрела себе на руки, не в силах справиться с волнением.

– Почему?

– Ну, как мне рассказывали, тогда твои Мохан-дада и Бхану-ба на несколько лет уехали в Индию, чтобы наблюдать за строительством особняка. И взяли с собой твою прабабушку Годавари-му. Вся эта история, конечно, случилась еще до моего рождения.

Так вот, значит, как все было. У Нирмалы в голове внезапно возник образ двух братьев, живущих в одном доме и ожидающих, пока жены разродятся. За парой бокалов они и заключили этот судьбоносный договор, совершенно не считаясь с чувствами жен.

Головоломка вдруг сложилась, и Нирмала представила Канту и Бхану, родивших в одном доме почти одновременно. Ей вспомнился разговор с Супарной, когда они говорили о дате ее рождения. Тетушка появилась на свет всего через два дня после Суреша. Нирмала представила себе, как разочарован был Моханлал, когда Бхану родила шестого сына, и как обрадовался, когда у Канты появилась маленькая девочка. В голову пришла ужасная мысль: пока Канта спала, Моханлал забрал и увез эту маленькую девочку. Нирмала даже потерла глаза, пытаясь прогнать этот жуткий образ из головы.

На следующее утро, вооружившись письмом, Нирмала и Прамод отправились в путь.

– Супарна-фои знает, зачем мы идем к ней? – спросила она.

– Нет. Думает, что просто в гости. Поэтому там наверняка будут какие-нибудь вкусности, и нас быстренько потянут в столовую.

Именно так и произошло.

– Я сделала твои любимые патуди, Прамод. Надеюсь, тебе, Нирмала, тоже понравится. – И Супарна выложила на тарелку не менее десятка маленьких аппетитных рулетиков из нутовой муки.

– Да, но… – Нирмала посмотрела на брата. Оба моментально посерьезнели.

– Что такое? – нахмурила брови Супарна.

– Думаю, вам лучше присесть, фои. У нас есть новости. – Прамод смолк, дожидаясь, пока тетка усядется на стул во главе стола. Она настороженно переводила взгляд с одного на другую. – В одной из папок дада мы нашли письмо, в котором объясняется, что произошло много лет назад.

Лицо Супарны осветила улыбка.

– Правда? Ну-ка, ну-ка, расскажи.

– Новости плохие, – поджал губы Прамод.

– Вот как. – Лицо у Супарны вытянулось. Она повернулась к племяннице: – От кого письмо?

Нирмала взглянула на Прамода, затем потянулась к своей сумке за сложенным листом бумаги и передала его Супарне, сказав:

– Вы должны прочитать сами. Вас это касается больше, чем кого-либо другого.

Озадаченная, Супарна какое-то время всматривалась в их лица и только потом развернула письмо. Положила его на стол, сняла очки и слегка наклонилась вперед. Но через несколько секунд разъяренно вздернула голову.

– Что за чертовщина? Кто у кого забрал ребенка?

Прамод положил руку ей на плечо:

– Погодите с выводами. Сначала прочтите все письмо. Пожалуйста.

С еще более озадаченным видом Супарна снова принялась читать. И все это время издавала разнообразные звуки: вздыхала, постанывала, взвизгивала и шипела. Один раз подняла голову, затем снова опустила, чтобы прочитать письмо второй и третий раз. И наконец воззрилась на родичей.

Нирмала видела, что тетушка в ужасе. Рот у нее округлился до большого «О», а глаза широко распахнулись. Она сжала руку Супарны и проговорила:

– Да уж, сведения потрясают. Сложно поверить. Но…

– Ты уверена, что это правда? – Шепот Супарны был едва слышен.

Нирмала кивнула.

– Мы знаем, что и вы, и мой отец родились в феврале пятьдесят второго года с разницей в два дня. А вчера подтвердилось, что вы родились в Индии.

Прамод вопросительно посмотрел на тетю:

– И это оказалось для нас внове.

Супарна равнодушно пожала плечами.

– Да, все считают, что я родилась здесь, поскольку провела в Хараре всю жизнь. Ну, большую часть жизни. Но родилась я действительно в Индии. – Она снова посмотрела на письмо и медленно покачала головой. – Представления не имею, что с этим делать. Ни малейшего. – Голос ее дрожал от волнения.

Нирмала попыталась объяснить:

– Думаю…

Супарна уставилась на нее, ошеломленная и озадаченная одновременно.

Нирмала продолжила:

– В Индии вы услышите всякие странные истории. Как в семьях бедняков убивают дочерей при рождении, потому что предпочитают сыновей. А в семьях богачей детей рожают по заказу, выбирая и пол, и внешний вид. Поэтому кто знает, что там происходило шесть десятилетий назад. – Она помедлила, чтобы дать собеседникам высказаться, но оба молчали, и Нирмала заговорила снова: – Мне известны случаи, когда супружеские пары отдавали одного из детей родственникам, которые не могли иметь своих. Это не редкость. Люди считают такой поступок проявлением доброты. – Она снова помолчала. На этот раз выражение лица Супарны изменилось. Глаза ее полыхнули гневом.

– Доброты?! И как это связано с тем, что младенцев обменяли и увезли за тысячи миль?

– Это не то же самое, – поспешно согласилась Нирмала, – далеко не то же самое. Но я хотела сказать, что возможно – всего лишь возможно, хотя и этому нет оправдания, – братья считали свой договор приемлемым, поскольку дети остались в одной семье.

Супарна поставила локти на стол, опершись подбородком на пальцы.

– Приемлемым, – тихо повторила она, и глаза ее горестно потемнели. – Едва я родилась, как меня вырвали из рук матери, а взамен подложили твоего отца. Из-за этого моя родная мать страдала и всю жизнь испытывала смертельную обиду на мужа.

У Нирмалы сжалось горло.

– Не только на мужа, но и на мальчика, который занял ваше место. На моего отца. Он ведь тоже страдал.

Супарна тут же схватила ее за руки.

– Конечно! Наверняка бедный Суреш страдал куда больше меня. Мне-то повезло, я никогда не чувствовала себя нелюбимой. – По тетушкиным щекам потоком хлынули слезы. Нирмала обнаружила, что тоже плачет. Она оплакивала и отца, который вырос, зная, что мать никогда не любила его, и свою бабушку, у которой отняли ребенка.

Через некоторое время Нирмала заметила, что Прамода за столом больше нет. Подняв глаза, она увидела, что он стоит у окна и смотрит вдаль, глубоко задумавшись. Супарна принесла коробку салфеток, и они обе высморкались.

– Что будем делать? – спросила тетушка.

– Не знаю. У меня из головы не идет Джасу-фои, которая, как выяснилось, моему отцу не сестра. Брата у нее, оказывается, и не было. Зато теперь есть сестра: вы.

– О боги, – ахнула Супарна. – А мои братья – они же мне больше не родные, а двоюродные. Я всю жизнь живу во лжи. Что мне со всем этим делать?

Прамод вернулся на место.

– Чтобы осмыслить ситуацию, потребуется время, поэтому лучше просто подождать. Не гадая о том, что будет дальше. Пусть все постепенно укладывается в голове.

Нирмала погладила тетушку по плечу:

– Обсудите это с Ишваром-фуа. Мы ничего предпринимать не станем, пока вы не будете готовы.

Супарна кивнула, все еще сохраняя потерянный вид.

– Хотите, я сегодня останусь с вами? – предложила Нирмала.

Тетя прикрыла глаза, потом покачала головой:

– Все нормально. Да и скоро Ишвар вернется.

Прамод откинулся на спинку стула.

– Мы его дождемся. Он обязательно даст дельный совет. А еще рекомендую вам хорошенько выспаться и не принимать поспешных решений. У нас в руках бомба, и, если не соблюдать осторожность, она может взорваться и многим навредить.

Супарна помахала письмом:

– Эта бомба уже взорвалась у меня в голове. И разрушила все, что я знала или думала о себе.

– И я тоже, – подтвердила Нирмала.

– А кстати, ведь муж Канты умер в шестьдесят пятом году. – Супарна показала на дату в начале письма. – Мне тогда было тринадцать. Почему она не приехала за мной? Мужа-предателя рядом больше не было, удерживать ее никто не стал бы.

– Мы не знаем, что творилось у нее в голове, – пожала плечами Нирмала. – Может, не хотелось бередить старые раны. Или огорчать вас.

– Она могла бояться моего деда, – добавил Прамод. – Он, признаться, застращал бы кого угодно.

Супарна, щелкнув языком, отмахнулась от замечания племянника:

– Канта не похожа на женщину, которая кого-то боится. А дада, вообще-то, в глубине души был большой добряк. И понял бы, приди она за мной, как моя родная мать.

Прамод молчал, и Нирмала видела, что ему неловко. Он прокашлялся.

– Вряд ли он отдал бы вас без боя.

– То есть? – поразилась Супарна.

– Канте было бы трудно доказать, что она ваша мать. В вашем свидетельстве о рождении стоит не ее имя.

Супарна закрыла лицо обеими руками и тихо застонала. Нирмала потянулась, чтобы утешить ее. Тут открылась входная дверь, и послышались шаги.

– Отлично. Вы еще здесь. – Ишвар был рад их видеть.

– Нам уже пора, – поднялся Прамод.

– Нет-нет, я же только вошел. Садись, парень, садись.

Прамод покачал головой:

– Нам действительно лучше оставить вас. Фои сейчас перенесла ужасное потрясение, и ей нужно поговорить с вами.

Нирмала в последний раз сжала руку Супарны и тоже встала.

– Позвоните нам, когда что-то решите. И не надо спешить.

Обернувшись, она кивнула Ишвару, но тот ее даже не заметил, с тревогой глядя на осунувшуюся жену. Нирмала пошла за Прамодом к выходу.

По дороге домой они молчали, размышляя о реакции Супарны. В душу Нирмале закралось чувство вины. Она кляла себя за то, что так расстроила милую тетушку. Не ответь она тогда на самое первое письмо Прамода, никто не узнал бы постыдных болезненных тайн, и Супарне не пришлось бы так страдать.

Потом Нирмала припомнила слова Прамода, что Мохан-дада способен застращать кого угодно. Она слышала, что старик был строгим, властным и непреклонным, даже немного тираном. Так может, он был больше младшего брата виноват в обмене детьми? Надо выяснить. Тщательно подбирая слова, она спросила Прамода:

– В письме Канта-ба обвиняет Мохана-дада, что тот увез ребенка из страны до того, как ее муж успел передумать. Думаешь, она намекала, что идея принадлежала Моханлалу?

Прамод молчал так долго, что Нирмала забеспокоилась, не обидела ли его.

В конце концов он ответил:

– Возможно, она именно так и думала. Правда, нам точно известно, что Мохан-дада, который, как ты теперь знаешь, и твой родной дед, был более волевой и доминирующей личностью, чем его младший брат. Сам ли он придумал этот обмен и давил ли на брата, мы никогда не узнаем. Но надо учесть следующее: после двух дочерей Харилал наверняка хотел сына и вполне мог думать, что и Канта хочет того же. Однако заключил договор с братом и позволил обменять детей, не только не обсудив с женой саму идею, но даже не поставив Канту в известность. У него был выбор, и он предпочел брата жене. По моему твердому убеждению, виноваты оба.

Прошло три долгих дня, прежде чем Супарна дала о себе знать. Нирмале ожидание показалось бесконечным. Ей не терпелось сделать что-нибудь с тайной, которую они раскрыли. Внутри словно туго сжалась пружина, которую необходимо было отпустить.

– Ты явно взволнована, Нирмала-фои, – заметила Кавита, ничего не знавшая об их открытии. – Беспокоишься о чем-то?

– Нет. Не совсем. Ну, разве что немного о Варуне.

– У него был новый припадок?

– Нет. С прошлой недели ни одного.

– Не волнуйся, фои. Я уверена, что мальчик выздоровеет.

Нирмала была благодарна ей за доброе отношение, особенно к Варуну. Кавита много времени проводила с ним и близнецами, устраивая разные игры и развлечения, и Варун был так доволен, что ни разу даже не заговорил про Индию.

– Не забывай, что мы скоро поедем домой, – напомнила она сыну.

Мальчик насупился.

– А нельзя нам остаться подольше?

– Нет, нельзя. Через несколько недель тебе в школу.

– Можно я пойду в школу здесь?

– Нет. Мы должны вернуться. Но у нас впереди еще целая неделя.

– Мам, а мы когда-нибудь еще приедем сюда?

– Тебе так понравилось в Африке? – улыбнулась Нирмала.

Варун кивнул.

– Тогда постараемся.

Широкая улыбка осветила лицо мальчика, как будто внезапно выглянуло солнце. Он выглядел совершенно счастливым. И Нирмала поняла, как изменился сын за последние несколько недель: заметно поправился, на щеках засиял здоровый румянец. Хорошая еда и свежий воздух сделали свое дело. Наверняка это и от припадков его уберегало. Нирмала всем сердцем надеялась, что болезнь окончательно отступит.

А потом позвонила Супарна и попросила зайти при первой же возможности. Они с Прамодом отправились к ней вечером, уложив Варуна спать. Рина пошла с ними, так что за столом было пятеро родственников. Супарна с торжественным выражением лица сидела рядом с мужем, сложив руки на коленях; перед ней на столе лежало письмо Канты.

Не было ни радушного приема, ни закусок, ни громкой жизнерадостной болтовни. Нирмала еще не видела тетку такой тихой и серьезной.

– С вами все в порядке? – встревожилась она.

– Получше, чем было, – слабо улыбнулась в ответ Супарна и глянула на письмо, а потом на Ишвара. Нирмала увидела, как муж ободряюще кивнул ей, словно говоря: продолжай, ты справишься. Супарна сжала губы, затем повернулась к Прамоду: – Впервые прочитав письмо, я не знала, как его воспринимать и что делать. Сначала не верила, считая, что такой подлый поступок не может быть правдой. Потом разозлилась: на родителей, на Канту, на всех причастных. Принялась снова и снова перечитывать письмо. За минувшие три дня настроение и ощущения у меня сто раз менялись на противоположные. Но в итоге пришлось принять случившееся как факт. – Она снова взглянула на Ишвара. – Мне было горько и больно, словно я потеряла кого-то очень близкого. И я, как при смертельной болезни, прошла через весь цикл эмоций: потрясение, отрицание, гнев, депрессия и принятие. – Она помолчала. – Я никак не могла понять, почему Канта не приехала за мной, когда умер ее муж, мой родной отец. Мне тогда было тринадцать. Но Ишвар сумел объяснить, что она, видимо, понимала, насколько тяжело будет и ей самой, и мне, и обеим семьям. И сейчас мне нужно считать случившееся еще одной главой своей жизни. Запутанной и тягостной главой, но ее следует закончить и жить дальше. Думаю, я готова.

Повернувшись к Нирмале, она улыбнулась мягкой, извиняющейся улыбкой.

– Будь твой отец жив, он бы чувствовал то же самое, я уверена. Как жаль, что его уже нет с нами.

– А будь он жив, что бы вы сделали? – спросила Нирмала, глядя тете в глаза.

– Попросила бы прощения за то, что заняла его место. И от имени своего – или, точнее, его отца извинилась бы, ведь Моханлал фактически лишил Суреша матери, причинив Канте такую боль и обиду, что она так и не смогла полюбить мальчика.

У Нирмалы к горлу подступил ком, глаза наполнились слезами. Рина под столом сжала ей руку.

– Все будет хорошо, – решительно заявила Супарна. – Мы разберемся. – Она еще раз обменялась взглядами с мужем. – А теперь хочу поделиться нашей идеей, как нам следует поступить. Если наш план вам не понравится, можно придумать что-нибудь другое.

Все взгляды были прикованы к ней.

– Первым делом нужно рассказать Джасумати, что она моя родная сестра. И вообще объяснить ей всё. – Супарна помолчала. – Мне не нравится, как она обращалась с Сурешем и как сейчас ведет себя с Нирмалой, злобно и эгоистично. Но я очень хочу с ней встретиться. У меня к Джасу-бен прямо-таки миллион вопросов.

– А как насчет ваших братьев? – спросила Рина.

– Мои братья теперь мне двоюродные. Но да, они тоже должны знать. Хотя не сразу.

– Мы считаем, что сначала нужно поговорить с Джасумати, притом при личной встрече, – подал голос Ишвар.

– Вы намерены отправиться в Индию? – удивился Прамод.

– Да. Ты и Супарна составите компанию Нирмале, когда она поедет домой.

Брат с сестрой уставились друг на друга.

– И еще, – продолжил Ишвар, – о поездке лучше ничего никому не говорить, даже самой Джасумати.

– Почему? – в унисон поинтересовались Рина и Нирмала.

– Если кто-то предупредит Джасумати, что вы собираетесь ее навестить, она начнет задавать вопросы.

– А это имеет значение? – спросила Рина.

– Думаю, да. Помните, что говорил Раму-бхаи? Якобы он написал Джасумати и потребовал освободить особняк. Если она все-таки получила это письмо, вряд ли вас примут с распростертыми объятиями.

– Знает она уже или нет, но мы должны сказать ей, что она не хозяйка особняка Супарны, – вступил Прамод. – Он принадлежал Мохану-дада, а теперь мне. – Он замялся. – Ну, по крайней мере, до тех пор, пока Раму-чача не выиграет свое судебное дело.

– Не выиграет, – фыркнул Ишвар, – можешь не беспокоиться.

Прамод пожал плечами.

– Придется подождать и посмотреть. Но просить Джасу-фои съехать я не собираюсь. Зато собираюсь убедиться, что она понимает: Нирмала – законная наследница особняка.

Нирмала неловко поерзала на стуле.

– И как ты это докажешь?

– Да легко. Твой отец Суреш был сыном Моханлала, а не Харилала. И ты внучка Моханлала, который выстроил означенный особняк на деньги, которые заработал здесь, в Зимбабве. Повторяю, ты внучка Моханлала и входишь в число его наследников. Сейчас недвижимость оформлена на меня. Но изменить это – пара пустяков.

– У тебя доброе сердце, Прамод, – улыбнулась ему тетя. – Потому-то отец и оставил недвижимость тебе. Был уверен, что ты поступишь правильно. Думаю, и письмо Канты он намеренно положил так, чтобы ты его нашел.

Нирмала взяла письмо.

– Бумага вся мятая, как будто письмо комкали. Мохан-дада, должно быть, поначалу собирался его уничтожить. Но не сделал этого.

– И на то наверняка имелась причина, – согласилась Супарна. – Ты должен был найти исповедь Канты, Прамод. Дед ведь даже дал тебе ключ от своего сейфа.

Прамод закусил губу, и жена ласково похлопала его по руке. Супарна снова положила письмо перед собой и вздохнула. Затем с бесконечной печалью в голосе заговорила, глядя прямо на Нирмалу:

– Отец во многих отношениях был трудным человеком, но я его любила. Когда в прошлом году он умирал в больнице, я сидела у его постели. Папа целую вечность смотрел на меня, прежде чем испустить последний вздох. Теперь остается только гадать, о чем он тогда думал. Вспоминал о своем поступке? Сожалел о нем? – Супарна зажмурилась и медленно покачала головой. – Не надо было ему затевать подмену. Столько боли причинил другим. – И, открыв глаза, добавила резко: – Из-за него моя родная мать и его собственный сын страдали всю жизнь. Отец совершил грех.

Нирмала молчала в растерянности. Она подозревала, что Моханлал определенно виноват больше брата. В голове мелькнули слова Канты: «Но Вы украли мою девочку и сбежали… до того, как Харилал передумал». Вполне вероятно, что именно Моханлал и придумал, и осуществил обмен детьми. Харилал же малодушно полагал, что Канта это переживет. Как бы то ни было, но после рождения детей Моханлал, не теряя времени, покинул страну, забрав новорожденную племянницу, записанную как его дочь.

Прамод разговаривал с Супарной, пытаясь поднять ей настроение:

– Ты же была любимицей дада. Мы все это знали. Не позволяй печальным событиям прошлого испортить твои воспоминания о нем.

– И помни, что говорил тебе я, – добавил Ишвар. – Шесть десятилетий назад все было иначе. Не следует судить людей того времени по сегодняшним меркам. Раньше мужчины считали жен своей собственностью, а женщины обязаны были подчиняться мужьям.

Супарна расправила плечи.

– Знаю. И постараюсь оставить это в прошлом. Давайте жить дальше. Что ты думаешь о нашем плане, Прамод?

Прамод сел и посмотрел на жену, которая слегка кивнула с улыбкой.

– План хорош, – заявил он, выпрямившись на стуле, и продолжил: – Но если мы собираемся в Индию, надо срочно заниматься авиабилетами и визами. Нирмала уезжает через неделю. Времени мало.

Обсудив детали, гости направились к выходу. Идя мимо кабинета, Нирмала невольно засмотрелась на черно-белую фотографию родителей Супарны на стене. К этому снимку ее словно притягивало с того самого момента, как она впервые увидела его в гостиной брата. Портрет ее просто зачаровал.

– Что ты там разглядела? – Прамод посмотрел ей через плечо.

– В лице Бхану-ба что-то есть. – Внезапно Нирмала повернулась и пошла обратно к Супарне: – Скажите, фои, какого цвета были глаза у Бхану-ба? По черно-белому фото не понять.

– Глаза? – удивилась та. – Светлые, серо-зеленые. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что у отца тоже были серо-зеленые глаза.

Супарна отшатнулась.

– Шутишь!

Нирмала покачала головой, ее лицо светилось торжеством.

– Люди постоянно отпускали на этот счет всякие замечания. А нам всегда было интересно, от кого папа получил такие глаза.

Тетя вздохнула.

– Невероятно! Знаешь, Суреш единственный, кому они передались. Я всегда хотела, чтобы и у меня были такие же прекрасные светлые глаза, и удивлялась, почему никто из детей и внуков Бхану-ба их не унаследовал.

Нирмала решилась спросить:

– Какой была Бхану-ба?

Супарна расплылась в мягкой улыбке:

– Прекрасной матерью. Полной любви.

Нирмала наклонилась вперед и обняла тетю сбоку. Вернувшись к фотографии, она посмотрела Бхану в глаза и прошептала:

– Ваш сын тоже был прекрасен. Вы бы любили его.

В компании Супарны и Прамода полет обратно в Индию показался Нирмале намного короче. Часы пролетели незаметно, пока они обсуждали подробности плана и волновались по поводу того, как сложатся события. Больше всего, конечно, их тревожило, как отреагирует Джасумати. И только Варун был счастлив: еще бы, такие попутчики. Он очень огорчался, расставаясь с новой родней в Хараре, поэтому общество бабушки и дяди счел особым подарком на прощание.

– А где они будут спать, мама? – спросил он.

– Увы, не у нас, дикра. В гостинице рядом с домом Хемы-маси.

Нирмала заранее позвонила подруге и сообщила о том, что удалось выяснить. И до сих пор не могла удержаться от улыбки, вспоминая ее реакцию. Услышав об обмене детьми, Хема сначала потеряла дар речи, что было совершенно на нее не похоже, но затем посыпались восторженные восклицания от радости за подругу, дела у которой теперь точно улучшатся. По словам Ашвина, жена носилась по квартире как сумасшедшая.

Из аэропорта Мумбаи до Навсари Прамод заказал такси. Было уже за полночь, но машины и грузовики плотным потоком мчались вперед, тормозили и обгоняли друг друга на безумной скорости, приводя Супарну в ужас.

– Боже мой! Мы так попадем в аварию и погибнем.

Прамод нервно хохотнул.

– Я и забыл, как в Индии водят. Нужно довериться шоферу и просто надеяться на лучшее.

Нирмала выглянула в окно и представила свое крошечное жилище. Как же приятно возвращаться домой! Но к радости подмешивался страх: несмотря на обещание съехать, Аджай вполне способен ждать их там. Ее по-прежнему тревожило, что муж может и отказаться уйти. От мысли, что она откроет дверь и обнаружит Аджая в гостиной, Нирмалу начинала бить нервная дрожь.

В Навсари они прибыли в четыре часа утра. В магазинах и высотках окна были еще темными, но от уличных фонарей шел уютный теплый свет. Было приятно видеть знакомые дороги и здания. Наконец-то дома.

– Сначала отвезите нас в отель «Звезда», – приказала Нирмала водителю.

Тот остановил машину у входа. Отель располагался на одной из самых оживленных улиц Навсари, но столь ранним утром мимо проехало всего несколько машин и авторикш.

– Я зайду к вам позже, как мы и планировали, – пообещала Нирмала и, попрощавшись, проследила, как тетя с братом поднимаются вслед за шофером по ступеням и входят в двустворчатую стеклянную дверь.

Ее дом тоже был погружен в темноту. Веранду слегка освещал тусклый свет, падавший с улицы. Пока водитель нес их сумки к дверям, она встряхнула Варуна и повела внутрь. Щелкнув выключателем, обвела взглядом комнату, и с губ сорвался шумный выдох облегчения: Аджая нет. Нирмала позволила себе минутку насладиться чувством свободы. Огромная тяжесть свалилась с плеч.

Едва волоча ноги, Варун сонно прошел в заднюю комнату и сразу улегся в постель. Усталость настигла и Нирмалу, не сомкнувшую глаз с момента отъезда из Хараре. Задвинув дорожные сумки в угол, она развернула свой матрас, свернулась калачиком под простыней и провалилась в крепкий сон, едва голова коснулась подушки.

После долгого и утомительного путешествия Нирмала спала как убитая почти до полудня и проснулась от звуков тихой музыки. Варун слушал детские песенки на айподе, который Кавита подарила ему на прощание. Потягиваясь и зевая, Нирмала наслаждалась ощущением родного дома.

Повалявшись немного, она пошла к Варуну.

– Иди почисти зубы и умойся. Через час поедем к Хеме-маси.

Сын остановил музыку и встал. Ее удивило нервное выражение лица ребенка. Его взгляд метнулся к шкафу.

– В чем дело? – спросила мать.

– Папа вернется? – спросил он приглушенно, как будто Аджай мог его услышать.

Нирмала ободряюще улыбнулась.

– Нет, не вернется. Помнишь, что я тебе сказала? Он будет жить отдельно от нас.

Мальчик некоторое время молчал. Затем указал на шкаф.

– Но его одежда все еще здесь. И швейная машинка.

Нирмала метнулась к шкафу. Ну да, на полках по-прежнему лежали мужнины рубашки, курты и штаны. С замиранием сердца она вошла в первую комнату. Там, отодвинутая к стенке, все так же стояла швейная машинка с сари, деталями блузок и портняжными инструментами. Вчера вечером Нирмала слишком устала, чтобы это заметить. Сейчас взгляд притянули большие ножницы, и в памяти промелькнул образ Аджая, держащего лезвия у ее горла. Нирмала разозлилась. Если муж надеется, что она передумает и позволит ему остаться, то сильно ошибается.

Она почувствовала, как Варун взял ее за руку.

– Мам, а это чья одежда? – Ребенок указал на нижнюю полку, куда мать не заглянула.

Она не верила глазам. У задней стенки были аккуратно сложены два комплекта чужих шальвар-камизов. А рядом с этой стопкой она увидела детские шорты и футболки, которые точно не принадлежали Варуну.

С губ сорвался невольный крик гнева. Нирмала рухнула на пол, точно понимая, что произошло. Пока их не было, Аджай привел в этот дом свою любовницу и ребенка.

– Что случилось, мама? – Варун стоял рядом на коленях и тянул к себе мамины руки, которые она прижала ко рту.

Нирмала глубоко вздохнула, после чего сумела встать и улыбнуться сыну.

– Все в порядке, дикра. Твой отец придет и все заберет. Он не будет здесь жить, так что ни о чем не беспокойся, ладно?

Варун мгновение смотрел на нее, а затем широко улыбнулся. Она знала, что малыш будет рад отделаться от жестокого отца.

Но сама Нирмала вовсе не радовалась, а кипела от ярости. Как он посмел?! Неужели и в самом деле думал, что она смирится? Кровь у нее кипела, хотелось, чтобы муж в этот момент оказался рядом и она могла бы высказать ему все, что думает о нем. Она была готова дать отпор, ничего не боясь и не беспокоясь о том, как отреагирует наглый обидчик.

Прижав руку к груди, Нирмала заставила себя успокоиться. Срочно требовалось облегчить душу, поговорив с кем-нибудь, и лучше всех для этого подходила Хема.

Через час они с сыном стояли у дверей квартиры любимой подруги. Хема открыла и застыла, как громом пораженная. Затем взвизгнула и стиснула гостью в объятиях, так что у той ребра затрещали. Обняв подругу в ответ, Нирмала словно вернулась из другого мира. Столько всего произошло с тех пор, как они виделись в последний раз!

Мимо протиснулся Варун, торопясь к Ашвину, который стоял сзади, раскинув руки и широко улыбаясь. Он поднял мальчика на руки и понес в квартиру.

Хема подвела Нирмалу к дивану.

– Ашвин специально взял выходной, ему не терпелось увидеть Варуна. Ну, рассказывай. Как ты?

– Я в ярости, Хема. Аджай до сих пор не убрался из дома.

– Что? – удивилась Хема. – Мы слышали, что он живет с той вдовой.

Когда Нирмала рассказала ей о чужих вещах в шкафу, Хема тоже пришла в ярость.

– Вот свинья! У него хватило наглости привести их к тебе домой? Расскажи Ашвину. Он пойдет и разберется с Аджаем.

– Спасибо, но я хочу сама сию же минуту пойти в дом вдовы и высказать ему все, что думаю.

– Сама? Прямо сейчас? – Хема была поражена.

– Да! Я не собираюсь мириться с этим.

– Ух ты! Никогда не видела тебя такой воинственной. И все же дай-ка я позову Ашвина. Он должен знать, что произошло. К тому же ему нужно с тобой еще что-то обсудить. Я покормлю Варуна, а вы пока поговорите.

Когда Ашвин уселся рядом на диван, Нирмала рассказала ему о последнем фокусе Аджая. Он присвистнул от такой неприкрытой наглости, ведь перед поездкой Нирмалы лично предупреждал этого человека, чтобы держался подальше от ее дома.

– Аджаю определенно нужно еще одно предупреждение. Предоставь это мне. Попозже загляну к вдове и как следует тряхну его.

– Нет! – возразила Нирмала.

Ашвин удивленно изогнул брови.

– Я хочу пойти сама. И наплевать, если его любовница все услышит.

– Ладно. – Ашвин помолчал. – Но все-таки тебе небезопасно идти одной. Я должен быть рядом на тот случай, если он начнет махать кулаками, понимаешь?

Пожалуй, в его словах был смысл.

– Я собиралась пойти часов в шесть. Ты будешь свободен?

Ашвин на мгновение задумался. Затем, покачав головой, предложил другой план:

– Почему бы не подождать немного? Вы с сыном только что вернулись из непростой поездки, вдобавок тебе нужно время, чтобы разобраться со своей Джасу-фои.

Нирмала нахмурилась. Она-то уже загорелась идеей встретиться с мужем и высказаться.

– Ты пойми, – продолжил Ашвин, – Аджаю следует хорошенько втолковать, чтобы держался подальше. Но он должен знать и о твоем решении развестись. Чтобы бракоразводный процесс запустить, ему придется подписать документы. Так почему бы нам с тобой сразу не пойти к нему с заявлением о разводе? – Он потянулся к журнальному столику, взял прозрачную пластиковую папку и вынул пачку бумаг, скрепленных вместе. – Вот здесь написано, какие причины считаются основанием для развода и как подавать заявление на расторжение брака. Вам обоим нужно поставить подписи, а потом как можно скорее подать документы в суд.

Нирмала вздохнула, пролистала несколько страниц и отложила в сторону.

– И сколько времени после подачи заявления понадобится, чтобы нас развели?

– При обоюдном согласии всего полгода. Потребуется представить доказательства, что вы в течение года жили врозь, и несколько раз явиться в суд. И все будет кончено.

– Аджай тоже должен дать согласие?

Ашвин кивнул.

– Если он не согласится, процесс может занять два года или больше. Но я уверен, что ему нет смысла упрямиться. Твой муж ведь совершил прелюбодеяние, да еще и угрожал тебе расправой. Ему есть чего опасаться. Вот тут в соответствующем разделе указано, – он взял у нее пачку документов и зачитал: – «Веским основанием для развода остается супружеская измена, поскольку при этом муж считает жену своей собственностью и тем самым нарушает ее человеческое достоинство и право на равенство».

Нирмала подняла брови:

– Что, прямо так и написано? Муж считает жену своей собственностью?

– Да.

Она снова вздохнула.

– Вот-вот. Именно как к собственности и относились к женам мой дедушка и его брат. Словно женщины – не люди и у них нет человеческих чувств. Не представляю, как им вообще мог прийти в голову такой жуткий план.

Ее друг согласился и добавил:

– Самое печальное, что радикальных перемен не видно. Во многих слоях нашего общества мужчины до сих пор обращаются с женами именно так.

Нирмала вспомнила, когда в последний раз видела Аджая. Это было за неделю до отъезда в Зимбабве. Он бросил на нее такой злобный взгляд, что даже воспоминание об этом заставило ее содрогнуться.

– Знаешь, меня еще кое-что беспокоит, – нахмурилась она. – Дом, разумеется, оформлен на мое имя. Но есть ли у Аджая как у моего мужа какие-то права на него?

– Никаких. У нас в стране вступление в брак не означает, что супруги автоматически получают право на собственность друг друга.

Нирмала с облегчением вздохнула.

– Вот и ладно. Тогда мы и в самом деле встретимся с ним позже. Ты убедишь его подписать заявление, а я наконец-то выскажу все, что о нем думаю. И пообещаю спалить одежду, оставшуюся в моем шкафу, и расколошматить его швейную машинку, если он в ближайшее время не заберет свое барахло.

– Ого, да ты прямо дева-воительница! Что с тобой произошло, Нирмала? Похоже, воздух Зимбабве тебя полностью изменил.

– Я просто хочу объяснить этому наглецу, что больше ему не удастся запугивать меня. Что я намерена снова распоряжаться собственной жизнью.

– Хорошо, – улыбнулся Ашвин, – очень хорошо. А теперь скажи-ка, голубушка, не одолжить ли тебе денег, пока ты определишься с дальнейшими планами?

– Нет, спасибо. Денег мне хватит еще на несколько недель, пока Варун не пойдет в школу. А сразу после этого я собираюсь снова пойти работать.

– Но если тебе понадобится…

– Я знаю, – Нирмала тепло улыбнулась ему. – Непременно попрошу у вас с Хемой.

После обеда Нирмала оставила Варуна в доме друзей и пешком прошлась до отеля «Звезда». Супарна с Прамодом ждали ее в холле в уютном уголке с удобными креслами вокруг журнального столика. Она подсела к ним с серьезным видом.

– Ну как, готова встретиться с Джасумати? – улыбнулся Прамод.

Нирмала надула щеки.

– Совсем не готова. Вы не поверите, что я обнаружила, вернувшись домой. – Она рассказала, как повел себя Аджай в их отсутствие, и поделилась планом дать ему отпор с помощью Ашвина.

Прамод тихонько присвистнул.

– Уму непостижимо. Похоже, твой супруг так ничего и не понял. Хочешь, я тоже пойду с тобой?

– Ага, – нетерпеливо поддакнула Супарна, – тебе и точно лучше взять с собой двух мужчин. Тогда мерзавец дважды подумает, прежде чем решиться тебе насолить.

– Спасибо, но нет. Муж всегда боялся авторитетных людей, а Ашвин может быть очень убедительным. При нем Аджай всегда тише воды, ниже травы. Он же на самом деле трус и задирает только тех, кого считает слабее. Прямо как Раму-чача.

Ее брат кивнул:

– Ладно, но дай мне знать, если передумаешь. Теперь давайте поговорим о Джасумати. Предстоит важная встреча.

Нирмала посмотрела на Супарну:

– Вы-то как чувствуете себя перед знакомством с родной сестрой?

– Нервничаю. И желудок у меня бунтует.

– Да с чего нервничать-то, – фыркнул Прамод. – Не съест же она нас, верно?

Нирмала усмехнулась:

– Съесть-то, может, и не съест, но в остальном… вы просто не знаете Джасу-фои. Мы ведь ее не предупредили, так что неизвестно, как нас встретят: могут и выгнать взашей.

Супарна вертела в руках солнцезащитные очки. На ней были темные брюки и красивая белая блузка. Волосы, обычно стянутые заколкой, свободно ниспадали на плечи.

Нирмала одарила ее восхищенным взглядом:

– Вы, тетушка, выглядите как типичная заграничная индианка. Джасу-фои не заметит сходства. Во всяком случае, не сразу.

– Вот на это я и надеюсь. Хочу составить мнение до того, как она поймет суть дела, или до того, как мы ей скажем. Ты уверена, что она дома?

– Должна быть. В это время дня люди стараются не выходить на улицу, чтобы не изжариться.

– Верно, – хлопнул в ладоши Прамод. – Ладно, пора. – Тон у него стал тревожным, а лицо напряженным. – Далеко нам ехать?

– Десять минут на рикше. – И Нирмала повела тетю с братом на улицу.

Взобравшись на четвертый этаж особняка Супарны, все запыхались. Нирмала остановилась у металлического барьера перед входом в квартиру, а Прамод и Супарна задержались двумя ступенями ниже, чтобы отдышаться. Сквозь вертикальные решетки слева виднелся просторный балкон с белым мраморным полом и изящным парапетом. Яркое солнце заливало все вокруг, отражаясь от металлического каркаса больших качелей в дальнем конце.

– Как хорошо, что мне не нужно карабкаться по этой лестнице каждый день! – Супарна едва переводила дух.

Нирмала указала на дверной звонок сбоку от барьера. Супарна кивнула, показывая, что готова. Нажали на кнопку, и раздался громкий продолжительный писк. Они ждали. Когда никто не ответил, Нирмала позвонила снова. Наконец открылась первая дверь справа, и по другую сторону решетки появилась Джасумати.

Она выглядела какой-то растрепанной, со всклокоченными волосами и в мятом сари, словно намотанном впопыхах. Гости явно потревожили ее, и тетка выглядела недовольной. Она посмотрела сначала на Нирмалу, потом, прищурившись, ей за спину. Потом снова уставилась на племянницу. К счастью, Джасумати была без очков, так что вряд ли увидит, что одна из гостий очень на нее похожа.

Джасумати стояла напряженная, с холодным и враждебным лицом.

– Нирмала, – произнесла она без намека на приветствие.

– Намасте, фои. Мы можем войти?

Хозяйка дома взглянула на ее спутников.

– Я спала. – И даже не пошевелилась, чтобы открыть калитку.

– Извините, что беспокою, но со мной люди, которые очень хотели вас видеть.

На мгновение Нирмале показалось, что тетка собирается их выпроводить, но затем что-то в лице у Джасу-фои изменилось.

Нирмала поймала любопытный взгляд, который та попыталась скрыть, но было поздно. Сдвинув засов, Джасумати распахнула калитку, повернулась к гостям спиной и пошаркала вперед, ведя всех в гостиную.

Это была большая светлая комната. На пушистом белом ковре располагались стол со стеклянной столешницей, коричневый диван и два кресла. На столе стояла чаша со смесью сухих трав, заполняя комнату приятным ароматом корицы и гвоздики. Окно было широко открыто, но воздух внутри оставался горячим и тяжелым. Джасумати жестом пригласила их сесть, а сама принялась щелкать пультом, чтобы включить потолочный вентилятор.

Нирмала устроилась в кресле, остальные уселись на диван. Джасумати тяжело опустилась в другое кресло. Она казалась усталой и прерывисто дышала.

– Как дела, фои? – заговорила Нирмала.

– Нормально. – Враждебность на лице Джасумати сменилась скрытым интересом. Она повернулась к дивану и вопросительно посмотрела на пару.

Нирмала подалась вперед.

– Эти люди проделали долгий путь, чтобы встретиться с вами.

Джасумати снова прищурилась, всматриваясь. Супарна, сидевшая с застывшей улыбкой на лице, затаила дыхание.

– Намасте, – поздоровался Прамод.

– Намасте, – отозвалась Джасумати. Какое-то время она смотрела на них, потом раздраженно щелкнула языком. – Я на минутку, за очками.

Поднявшись, она ушла вглубь квартиры. Супарна надула щеки, приложив руку к сердцу. Прамод похлопал ее по другой руке.

Джасумати вернулась уже в очках с золотой оправой, снова села и посмотрела прямо на гостей. Нирмала наблюдала, как она внимательно разглядывает Супарну, потом Прамода и снова Супарну.

Наконец тетка покачала головой и повернулась к племяннице:

– Не думаю, что мы встречались раньше. – Тон ее был вежливым. В конце концов, они гости в ее доме, хоть и пришли с Нирмалой.

Прамод прокашлялся.

– Вы правы. Мы никогда раньше не встречались, но мы родственники. Притом очень близкие.

Джасумати нахмурилась.

– Вот уж вряд ли.

Тогда Супарна сняла темные очки и закрутила волосы в узел на затылке. Потом выпрямилась с той же застывшей улыбкой.

– Смотрите внимательнее, Джасу-бен.

Джасумати с интересом уставилась на собеседницу, и Нирмала увидела, как меняется выражение ее лица. Сначала неприкрытое любопытство, потом недоверие. Дальше тетя нахмурила брови и медленно покачала головой, но тут глаза у нее расширились, а челюсть отвисла. Джасумати вскочила и потрясенно выдохнула. Теперь на лице у нее отразился испуг. Разинув рот, она уставилась на женщину, так похожую на нее. Затем протянула дрожащую руку и схватилась за спинку кресла.

– Что?.. Кто?.. – задыхаясь пролепетала Джасумати и смолкла, не в силах оторвать глаз от своего двойника.

Супарна встала, ласково улыбнувшись ей.

– Пожалуйста, не пугайтесь. И не волнуйтесь. Вы догадались, кто я?

В ответ ни звука: Джасумати словно онемела.

– Меня зовут Супарна, а это Прамод, мой племянник. Мы приехали из Зимбабве познакомиться с вами.

Нирмала заметила страх на лице тетки, и Супарна тоже его видела.

– Все хорошо, – заверила она. – Мы приехали с добрыми новостями.

– Да, – дружелюбно улыбнулся Прамод. – Мы очень рады нашей встрече. – Он посмотрел на кресло, за которое схватилась Джасумати. – Присядем?

Все еще ошеломленная, Джасумати опустилась на свое место.

– Вижу, наш приезд для вас полная неожиданность, – заговорил Прамод. – Вы последнее время не получали писем из Зимбабве?

У хозяйки дома сделался озадаченный вид, но она откашлялась и, похоже, начала отходить от потрясения.

– Нет.

– Мой дядя не писал вам?

– Ваш дядя?

– Раму-чача. Он сказал, что писал вам насчет особняка Супарны.

Джасумати выпрямилась и с подозрением прищурилась.

– А при чем тут особняк Супарны?

Супарна положила руку на плечо племяннику:

– Нет, нужно начать с самого начала. – Она вздохнула и повернулась к Джасумати: – То, что я сейчас скажу, прозвучит невероятно. Вам даже может показаться, будто я выдумываю. Но клянусь, все это правда.

Сестра глядела на нее с еще большим подозрением. Она сидела прямо, словно проглотив кол, и молчала, ожидая, что скажет странная гостья.

– Наверняка вы поражены нашим сходством. А все потому, что мы сестры. Сестры по крови, родные. У нас общие отец и мать.

Если не считать подрагивания челюсти, Джасумати никак не реагировала.

– То есть Канта и Харилал были родителями нам обеим, – продолжала Супарна. – И нашей сестре Пушпе.

Джасумати подняла голову и внимательно посмотрела на собеседницу.

– И доказать можете? – В ее голосе послышался вызов.

– Дедушка, который скончался в прошлом году, оставил документы, подтверждающие, что вы сестры, – вмешался Прамод.

– Документы. – Она произнесла это с язвительным скептицизмом.

– Да. И еще письмо, которая ваша матушка Канта написала после смерти вашего отца в шестьдесят пятом году. – Прамод замялся и взглянул на Супарну, как бы прося разрешения продолжать. Та слегка кивнула. – Видите ли, у моего дедушки Моханлала был в Индии младший брат, о котором нам никогда не рассказывали. Его скрывали от нас все эти годы. Этим братом был ваш отец, Харилал.

Джасумати слушала, не проявляя никаких эмоций, словно отключилась. Интересно, думала Нирмала, а понимает ли она вообще, о чем идет речь. Все ждали, когда же она заговорит. Через долгую минуту Джасумати наконец ответила Прамоду ровным, почти безразличным тоном:

– Отец никогда не упоминал о брате. – И, повернувшись к Супарне, добавила: – А моя сестра умерла в детстве.

– Знаю, – кивнула Супарна. – Она была и моей сестрой. А Суреш нам не родной, а двоюродный брат. Мы с ним родились с разницей в несколько дней, здесь, в Навсари, в пятьдесят втором году, когда был построен этот особняк. – Она умолкла и на мгновение закрыла глаза, прежде чем погрузиться в далекое прошлое. – Я была третьей дочерью нашей матери, а Суреш – шестым сыном своей. Не считаясь с чувствами наших матерей, Моханлал и Харилал обменялись детьми. Меня увезли в Зимбабве, когда мне было всего несколько дней от роду, а Суреша оставили здесь, чтобы его воспитывали как вашего родного брата.

В комнате повисла гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к Джасумати. Та по-прежнему сидела бесстрастно, не дрогнув ни единым мускулом.

Потом она обвела взглядом каждого человека в комнате, посмотрела на открытую дверь. И вдруг задышала быстрее, тело задергалось. Уголки рта поднялись вверх, как будто она собиралась улыбнуться. И неожиданно вся затряслась, сначала животом, потом плечами. Изо рта стали вырываться странные звуки.

Нирмала перепугалась. В голове пронеслись тревожные мысли: у тетки припадок? истерика? она сейчас рухнет на пол?

– Джасу-фои! Что с вами?

Когда тетка повернулась к ней, то выглядела так, как будто вот-вот взорвется от еле сдерживаемых эмоций. Губы плотно сжались, словно не выпуская что-то наружу. А затем она вдруг открыла рот и разразилась хохотом, громогласным и язвительным.

Пораженная Нирмала покосилась на остальных. Все ошеломленно молчали, наблюдая за Джасумати, и казались сбитыми с толку. Ее же внимание было приковано к Супарне. Отсмеявшись, она недобро фыркнула и нахмурилась.

– Я знаю, кто ты. – Ее голос сочился враждебностью. – Вот уж никогда не думала, что увижу тебя своими глазами.

Супарна сдвинула брови.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я имею в виду, что знала о тебе. И давно знаю о том, что произошло в пятьдесят втором году.

Супарна ошеломленно откинулась на спинку дивана. Нирмала решила, что ослышалась: Джасумати не могла знать.

Прамод откашлялся.

– Вы хотите сказать, что знали о Супарне-фои и нашей семье в Зимбабве?

– Да. Особенно про Моханлала, твоего деда-злодея. Мама рассказала мне, какой он мошенник и подлец. Она его ненавидела. Моханлал обманом заставил моего отца отказаться от своего ребенка.

Прамод вздрогнул, явно встревоженный ее словами. Нирмалу замутило. Значит, Джасу-фои все это время знала, что детей обменяли и что Суреш ей не родной брат. Наверное, потому она и была так с ним жестока. Какое сокрушительное осознание. Подавив тошноту, она повернулась к Джасумати и заговорила сквозь стиснутые зубы:

– Когда вы узнали?

Тетка пренебрежительно махнула рукой:

– После смерти отца.

Нирмала пристально посмотрела на нее и тяжело сглотнула.

– А папа знал, что его подменили?

– Нет, – грубо отрезала Джасумати. – Мама не хотела, чтобы он знал.

– Но вы же могли ему помочь! – со слезами выкрикнула Нирмала. – Могли проявить хоть капельку любви к нему, пусть даже ваша матушка этого не делала.

Джасумати пожала плечами. Ее холодный жест переполнил чашу терпения Нирмалы.

– Вы обе оттолкнули его, изгнали из своей жизни! – крикнула она и сдавленно зарыдала.

Тетя скривилась.

– Вот уж нет. Суреш сам ушел. Воспротивился маминой воле и женился на твоей будущей матери, которая происходила из слишком низкой для нашей семьи касты.

Нирмала прижала дрожащие пальцы к губам, от потрясения не в силах произнести ни слова.

Супарна выглядела до крайности огорченной.

– Джасу-бен, – заметила она, – я знаю, что ты потрясена, но зачем причинять боль Нирмале? И зачем ты мучила Суреша, ведь в том, что произошло, не было его вины.

– Тебе легко говорить. – На лице Джасумати отразилась обида. – Ты не росла с матерью, чье сердце разбилось, потому что у нее отняли ребенка!

Все в очередной раз потеряли дар речи. Нирмала подняла голову и моргнула.

– Значит, вы хотели отомстить за свою мать? И как, легче вам стало оттого, что вы мучили брата и всю его семью?

Джасумати раздраженно фыркнула и закатила глаза. А потом скрестила руки и сжала губы в жесткую линию. Было ясно, что говорить она больше не станет, хотя Супарна несколько раз окликнула ее по имени.

Они долго сидели в тревожном молчании. В конце концов Прамод кивнул спутникам, показывая, что им лучше уйти. Супарна поднялась на ноги.

– Для всех нас эта встреча была трудной, – напряженно произнесла она. – Мы уходим, а ты подумай о том, что сегодня было сказано. Но нам нужно встретиться опять, – ее голос смягчился, – все же мы сестры. И мне многое хочется обсудить с тобой.

Джасумати молчала и даже не смотрела в ее сторону. Тут встал Прамод.

– Есть еще одно дело, о котором мне нужно с вами поговорить, но оно может подождать. Мы придем снова послезавтра в это же время. Надеюсь, вы не против?

Какое-то время Джасумати молчала. Затем кивнула, по-прежнему стараясь ни на кого не глядеть. Прамод повернулся к остальным и кивнул в сторону двери. Нирмалу переполняли гнев и печаль, но, увидев осунувшееся лицо Супарны, она обняла ту за плечи и медленно вывела из квартиры.

– Надо было все-таки предупредить ее о нашем приезде, – сокрушалась Супарна, входя в отель. – Наше появление оказалось для нее слишком сильным потрясением.

– Нет, мы все правильно сделали, – возразил Прамод. – Иначе она могла бы просто отказаться нас видеть.

Нирмала закусила губу.

– Поверить не могу, что она все это время знала о вашей ветви семьи. Конечно, пора бы уже и привыкнуть, что тетя меня недолюбливает, но ее жестокие насмешки все равно каждый раз ранят.

Супарна поежилась.

– Есть и еще кое-что… Узнав обо мне, сестра могла приехать и познакомиться. Но не сделала этого, как и наша мать Канта.

– Да будет вам, женщины. Дадим ей немного времени, – остановил их Прамод. – Вдруг в следующий раз новообретенная тетушка будет милой и любезной.

Нирмала нервно рассмеялась:

– Мне почему-то так не кажется. – Она посмотрела на часы за стойкой администратора. – Мне пора бежать. Но буду очень рада, если завтра вы придете на обед. Придете?

– Конечно, – согласилась Супарна. – Адрес не нужен. Мы точно знаем, где ты живешь.

– Ну, как все прошло? – нетерпеливо спросила Хема, когда Нирмала пришла за Варуном.

– Ой, не спрашивай.

Нирмала отвела подругу в сторону и подробно рассказала о беседе с теткой. Как и ожидалось, Хема была донельзя возмущена и яростно ругалась, порываясь сама пойти к этой Джасумати и устроить хорошую выволочку проклятой даакан.

Подняв руку, Нирмала еле уговорила подругу успокоиться, а потом спросила:

– Сможешь посидеть с Варуном, когда мы снова пойдем к Джасу-фои?

– Могу. И послушай, – Хема погладила подругу по воздетой руке, – не расстраивайся из-за того, что наболтала даакан, хорошо? Она просто чокнутая старая ведьма.

Когда они с сыном наконец добрались до дома, уже почти стемнело, и Нирмала была измотана. По пути они остановились купить продуктов на завтрашний обед, а потом Нирмала прилегла отдохнуть на кровать Варуна. Смена часовых поясов брала свое, хотя сына это, похоже, обошло стороной. Он от души веселился, пока она лежала, подняв усталые ноги.

На ужин сын попросил тосты с джемом, которые так полюбил в Зимбабве. Рина напихала в чемоданы множество всяких банок, баночек и упаковок с едой, которая им наверняка понравится. Кроме огромного количества шоколада и печенья, там нашлись и чудесные закуски, которые можно было растянуть на несколько месяцев.

Прежде чем лечь спать, Нирмала распаковала чемоданы и прибралась, готовясь к приему гостей на следующий день.

Дом у нее был маленьким, и она не могла предложить родственникам ту же роскошь, с которой ее саму встретили в Хараре, но надеялась, что тетя и брат почувствуют душевную щедрость ее гостеприимства и оценят теплоту и заботу.

Когда Нирмала заталкивала Варуну под кровать пустые чемоданы, ей послышались голоса за входной дверью. А уж при скрежете ключа в замке она, больше не сомневаясь, с тревогой поспешила в переднюю комнату. Дверь открылась, и Нирмала с изумлением увидела, как через порог шагнул Аджай, разговаривая с кем-то через плечо. Но на полуслове он остановился, наткнувшись взглядом на жену, и замер, забыв вынуть ключ из замка. Мимо него протиснулся маленький мальчик, а рядом встала женщина. Ребенок остановился в нескольких футах от Нирмалы.

На мгновение все застыли. Аджай опомнился первым и мрачно скривился.

– Что ты здесь делаешь? – угрожающе поинтересовался он низким, хриплым голосом.

Нирмала недоверчиво уставилась на него.

– Что я здесь делаю? Вернулась в свой дом! А вот что здесь делаешь ты?

– Это и мой дом! – От его внезапного вопля малыш кинулся обратно к матери. Та обняла его и встала позади Аджая, словно пытаясь спрятаться от Нирмалы.

Аджай вздернул подбородок и усмехнулся.

– И зачем же ты вернулась? Твои богатые родственнички не захотели тебя оставить?

Варун стоял позади Нирмалы, в страхе глядя на отца. Аджай бросил на него презрительный взгляд, затем снова хмуро посмотрел на жену.

– Тебе и твоему слабоумному отродью лучше было бы остаться в Африке.

– Аджай, – возмутилась Нирмала, – да как ты смеешь?! Как тебе хватило наглости прийти сюда и привести с собой любовницу? Уходи. Убирайся немедленно!

– Ни за что! – Рванувшись вперед, муж схватил ее за руку.

Нирмала инстинктивно выдернула руку и, ударив его в грудь кулаками, с силой оттолкнула назад. Ее внезапное сопротивление застало его врасплох. Аджай неловко споткнулся, и его пятка приземлилась на ногу малышу. Взвизгнув от боли, тот уткнулся лицом в сари матери.

– Аджай, не надо! – закричала женщина, схватила ребенка за руку и потащила на крыльцо. Нирмала слышала, как она упрекает Аджая за жестокость и умоляет уйти, а он отказывается, уговаривая не беспокоиться.

Нирмалу колотило от ярости. Она бросилась в заднюю комнату, распахнула шкаф и схватила в охапку чужую одежду, а потом швырнула ее к ногам троицы, все еще стоящей на крыльце. Они аж отшатнулись, пораженные. Женщина выглядела удрученно, а Аджай попросту не верил своим глазам. Онемев, он смотрел на жену с открытым ртом.

– Бери вещи и уходи. Пошел вон. – В душе у Нирмалы клокотал гнев, но голос она повышать не стала, стараясь держать себя в руках. – И никогда не возвращайся.

Аджай выпрямился и хотел было снова подойти к ней, но Нирмала вытянула руку вперед, останавливая его.

– Все кончено, Аджай. Смирись. Этот дом никогда не принадлежал тебе по закону, и я забираю у тебя ключ. – Со спокойной уверенностью она вытащила забытый в скважине ключ. Муж смотрел в изумленном молчании. – И держись отсюда подальше, – продолжила она. – Я подаю заявление о разводе.

Лицо Аджая потемнело, а рот сжался в жесткую линию. Теперь пришла очередь Нирмалы удивляться. Вздернув губу, мерзавец прорычал:

– Я и сам не хочу больше иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоим придурочным сынком. – Потом кивнул на свою подругу с ребенком: – Вот теперь моя женщина и мой настоящий сын. И чем раньше нас с тобой разведут, тем лучше.

Они долго смотрели друг на друга. Удивленная, что муж так легко воспринял предупреждение о разводе, Нирмала с подозрением наблюдала за ним.

Вдова между тем настойчиво дергала его за курту. Очевидно, она хотела уйти, но и его не желала оставлять здесь. В конце концов Аджай взглянул в дальний угол комнаты и, погрозив Нирмале пальцем, угрожающе предупредил:

– Не трогай мою швейную машинку. Я еще вернусь за ней.

– Нет, не смей сюда приходить! – вскрикнула Нирмала. – Вся кипя, она посмотрела на Аджая и на мгновение задумалась. Затем с ледяной решительностью пообещала организовать доставку: – Когда Ашвин принесет тебе на подпись заявление о разводе, я попрошу его захватить и машинку.

Аджай еще хмурился, но смотрел уже вроде бы без злобы и угроз. Открыл рот, хотел что-то сказать, но тут же закрыл. Несколько секунд помолчав, он все же произнес:

– Пусть придет поскорее. А после этого у нас с тобой все будет кончено. Слышала? Кончено.

Потом он резко повернулся на каблуках и не оглядываясь пошел прочь. Вдова наклонилась подобрать одежду, схватила сына за руку и поспешила за любовником.

Нирмала смотрела им вслед, едва дыша. Застыв рядом с Варуном, она целую минуту ждала, прежде чем закрыть и запереть дверь. После чего с облегчением опустилась на колени и обняла сына.

– Не волнуйся, дикра. Его больше нет. Надеюсь, он ушел навсегда.

Утешая сына, Нирмала задавалась вопросом, сдержит ли Аджай обещание на этот раз. Действительно ли он больше не вернется? Только время могло дать ответ.

Утром, готовя обед для гостей, Нирмала старалась не зацикливаться на своих проблемах. Родственники так много для нее сделали, и ей хотелось, чтобы им было уютно и тепло в ее непритязательном жилище. Когда они приехали, она с улыбкой вышла их встречать.

– Добро пожаловать в мой маленький домик, – Она махнула рукой на джулу, показывая, где можно сесть. Себе она вынесла стул из передней комнаты. Как только все расселись, вышел Варун с бутылками минеральной воды.

Супарна жадно выпила целый стакан, потом похлопала себя по животу и засмеялась:

– Теперь у меня как будто Дели-пузо[54], хотя от Дели мы далековато.

– Обычная проблема для гостей нашей страны, – посочувствовала Нирмала. – Следует пить только бутилированную воду и никогда не покупать еду у уличных торговцев.

– Кстати о еде: пахнет чудесно. – Прамод повел носом, вдыхая ароматы, доносящиеся из дома.

– Я приготовила местное блюдо, надеюсь, вам понравится. Но прежде чем мы приступим к еде, хочу вам кое-что рассказать.

И, стараясь не проявлять эмоций, она поведала о вчерашнем визите Аджая. Оба родственника встревожились, услышав, что Аджай снова пытался применить насилие. Но узнав, как храбро она отшила наглеца, просияли.

– Молодец, Нирмала! – восхитилась Супарна. – Я горжусь тобой.

Прамод поинтересовался:

– Думаешь, он наконец оставит тебя в покое?

Нирмала закусила губу.

– Прошлой ночью он впервые сказал, что не хочет иметь со мной ничего общего. И у меня возникло ощущение, что развод нужен и ему.

– Знаешь, что я думаю? – улыбнулась Супарна. – Он, верно, хочет жениться на этой вдове.

– Я тоже об этом думала, – рассмеялась Нирмала. – Не странно ли, как разлучница обернулась для меня спасительницей?

Прамод кивнул.

– У меня хорошее предчувствие на этот счет, Нирмала. Твои проблемы с Аджаем вполне могут наконец-то закончиться.

Тихое спокойствие окутало Нирмалу, когда она представила себе жизнь без постоянно нависающего над ней черного облака по имени Аджай. Она мирно сидела с гостями, впервые со смерти мамы ощущая поддержку любящих сердец. И смотрела, как эти люди, ставшие ее семьей, разглядывают высокое здание через дорогу.

Супарна не могла оторвать глаз от возвышающегося перед ее глазами и названного ее именем помпезного особняка. Она словно ушла в другой мир. Нирмала наблюдала, как тетушка водит глазами по зданию вверх и вниз, а затем справа налево, читая слова, выгравированные на балконах: ее имя и год рождения на английском и гуджарати.

Прамод тоже смотрел на дом, но его взгляд блуждал по фасаду в поисках архитектурных достоинств и недостатков. Он тихонько присвистнул.

– Представляю, каким было это здание в пятьдесят втором году!

– Мне говорили, что тогда оно было в Навсари единственным в своем роде, – подтвердила Нирмала.

Ее брат оглядел строения по обе стороны особняка.

– Оно и по-прежнему одно из самых высоких. Но остро нуждается в НЛЗ.

– НЛЗ? – наморщила лоб Нирмала.

– Нежной любящей заботе, – рассмеялся Прамод. – То, чего Джасу-фои явно не обеспечивает. Она ведь запросто может на деньги, которые получает за аренду, время от времени приводить дом в порядок.

Нирмала кивнула, с грустью глядя на особняк.

– Впрочем, теперь это неважно, – усмехнулся Прамод. – Мы все исправим. Конечно, понадобится некоторое время, да и средства могут уйти немалые, но мы сделаем все возможное, чтобы вернуть зданию былую красу и славу.

Нирмала улыбнулась:

– Было бы чудесно. Я часто представляю отца в этом доме. Очень хотелось бы увидеть особняк таким, каким он был когда-то.

– Нирмала, – посерьезнел Прамод, – тебе нет нужды ничего представлять. Ты будешь там жить. Разве ты еще не поняла?

Нирмала нахмурилась.

– Но ты же обещал не выгонять Джасу-фои.

– Так вот что тебя беспокоит? – изумился Прамод. – Я и не собираюсь этого делать. И никогда не собирался. Пусть живет себе сколько вздумается. Но и ты тоже переберешься в этот дом.

– То есть?

Прамод смолк на мгновение, снова посмотрев на особняк.

– По моим подсчетам, там еще шесть квартир, помимо апартаментов на верхнем этаже, где обитает Джасу-фои. Ты не в курсе, они все заняты?

– Все. Старший сын Джасу-фои живет с ней наверху, а другой сын занимает одну из квартир на третьем этаже.

– Итак, пять квартир сдаются. Значит, одну семью арендаторов придется уведомить, чтобы съезжали как можно скорее. Я намерен попросить Джасу-фои переехать в освободившуюся квартиру, чтобы четвертый этаж могла занять ты.

– Что?! Нет! – ошеломленно вскричала Нирмала.

Голос Прамода был тверд.

– Ты законная наследница этой недвижимости. Я унаследовал ее от нашего деда, Моханлала, но передам тебе. Мы найдем агентство, которое будет следить, чтобы всю арендную плату каждый месяц собирали и вносили на твой счет. А вам с Варуном останется только переехать и начать наслаждаться жизнью, которой вы оба заслуживаете.

– Послушай, Нирмала, – начала Супарна ласково, и по лицу у нее разлилась неподдельная нежность, а уголков рта коснулась улыбка. – Особняк Супарны принадлежит тебе. Мой отец хотел бы, чтобы ты жила там. Тебе не из-за чего расстраиваться.

Нирмала смотрела через дорогу и вспоминала своего отца, который рассказывал, как интересно жить в большом доме. Понравится ли там Варуну? Она бросила взгляд на сына, который безмятежно играл в крошечной гостиной, ничем не напоминающей просторные покои в особняке Супарны. Почему бы не подарить мальчику возможность вкусить хоть капельку роскоши? Вот такими словами Нирмала пыталась себя приободрить. Нужно быть смелой и не стесняться дать сыну то, чего он заслуживает. Улыбнувшись Супарне, она кивнула, соглашаясь переехать.

Прамод поерзал на джуле и вытянул шею, чтобы рассмотреть навес. Качели явно произвели на него впечатление.

– Какая крепкая джула. Очень прочная.

– Да. Моя любимая часть дома. – Нирмала встала. – Хотите, заглянем во дворик?

Супарна хотела, но Прамод предпочел остаться в тени и прохладе.

Женщины миновали две комнаты и кухню и снова вышли на дневной свет сзади. Понимая, что домик у нее крохотный, Нирмала очень хотела дать Супарне понять, как хорошо здесь им с сыном.

– Я никогда не хотела жить где-либо еще, даже в особняке Супарны. В этом домике обитало счастье. – Ее улыбка была наполнена ностальгией. Потом она вспомнила об Аджае, и улыбка истаяла. – До тех пор, пока я не вышла замуж.

– Аджай – злобный недоумок. Считай, что ты избавилась от него.

Нирмала вздохнула.

– Зря я была с ним такой кроткой и мягкой. Его давно следовало поставить на место.

От задней двери их уже звал Прамод:

– Может, хватит уже болтать? У меня сил больше нет терпеть все эти дразнящие ароматы.

Супарна рассмеялась.

– Иди, – сказала она Нирмале. – А мне нужно заглянуть в ванную.

Когда все с удовольствием поели, Нирмала решила оставить уборку на потом и повела гостей обратно на крыльцо. Она сидела с ними на джуле и рассказывала о родителях, соседях и друзьях. Перед квартирой на первом этаже особняка Супарны старый сказочник, вечный любимец детей, поливал растения в горшках. Заметив Нирмалу, он помахал ей.

Она помахала в ответ.

– Это Саледжи-дада. Он один из старейших жильцов дома, поэтому лично знал моих бабушку и дедушку.

– Правда? – удивилась Супарна. – Сколько же ему лет?

– Точно не знаю. Наверное, уже хорошо за девяносто. Мы все его очень любим. Я знаю, что он очень помог семье, когда Пушпа-фои утонула в Дудхья-Талав.

– Интересно, а Моханлала он знал?

– Нет. Я его спрашивала. Он вспомнил только, что много лет назад Харилалу приходили письма с почтовыми марками Южной Родезии.

Мягко покачиваясь на удобной джуле, каждый из них погрузился в свои мысли. Нирмала не переставала удивляться, сколько всего произошло с тех пор, как старик упомянул о письмах. Она ведь и понятия не имела, что в Африке у нее есть большая семья, но теперь сидела здесь с родными, размышляя об ужасной тайне, когда-то их разделившей.

Воздух наполняли жара и пыль с улицы, а также шум мотороллеров и моторикш. Мычали проходившие мимо коровы и перекликались дети, у которых еще не закончились школьные каникулы. Из соседней мечети раздался призыв к полуденному намазу.

Прамод наклонился вперед.

– Готовы ли мы к завтрашней встрече?

Его тетя кивнула.

– У Джасумати было достаточно времени, чтобы переварить информацию. Будем надеяться, что в этот раз она будет приветливее.

На следующий день к Нирмале пришла Хема. Полуденное солнце палило немилосердно, и молодая женщина, скинув босоножки, направилась прямиком к джуле, чтобы остыть. Вскоре приехали и Супарна с Прамодом.

– Фу, ну и жара! – воскликнул Прамод. – Градусов сорок, не меньше.

– Так и есть, – рассмеялась Хема. – У нас лето в разгаре. Ну ничего, скоро пойдут муссонные дожди и будет прохладнее. Вы должны остаться, чтобы это прочувствовать.

– Нет уж, спасибо, – запротестовал Прамод. – Я наслышан о местных потопах.

Нирмала заметила, что Супарна еще ни слова не проронила и словно ушла в себя. Поймав взгляд племянницы, она покачала головой и прищелкнула языком.

– Угадай, кто прошлой ночью звонил мне на мобильный. Братец Раму!

Нирмала нахмурилась.

– Он вас расстроил?

– Совсем наоборот: это я его расстроила. Он начал со своих обычных угроз и бахвальства, но потом успокоился. А звонил с целью обругать нас с Прамодом за то, что мы поехали с тобой в Индию, а ему не сообщили. И в очередной раз хотел, чтобы я убедила Прамода поступить правильно. То есть, конечно же, выставить особняк на продажу.

Прамод и Хема притихли на джуле, слушая Супарну.

– Я позволила ему немножко поразглагольствовать о том, какое знатное судебное разбирательство он устроит, а потом велела заткнуться и послушать. И коротко рассказала о письме Канты и обмене детьми. Сначала он мне не поверил, но, поняв, что у нас есть доказательства, замолчал. И молчал довольно долго. И очень подозрительно. А потом просто повесил трубку.

Тему продолжил Прамод:

– С Супарной-фои он не стал пускаться в разговоры, но, как я и ожидал, позже позвонил мне. И общался на удивление спокойно, без крика и ругани, не прерывал меня. Я ему все объяснил и на всякий случай еще раз подчеркнул, что Суреш оказался родным сыном Моханлала, а не Харилала, а ты, соответственно, родная внучка Моханлала.

– И как он отреагировал? – спросила Нирмала, когда брат умолк.

– Опять-таки на удивление спокойно. Но когда я сказал, что намерен передать право собственности тебе, назвал меня тупой бестолочью.

– А как же иск? – уточнила Нирмала.

– Вот это самое странное. Дядя заявил, что я ему опротивел и он умывает руки. А потом тоже бросил трубку.

Нирмала и Хема уставились на него, ожидая объяснений.

– Полагаю, это значит, что он и в самом деле перестанет меня дергать с особняком Супарны. То есть в суд подавать не станет.

С облегчением выдохнув, Нирмала посмотрела на Супарну в поисках подтверждения. Та медленно кивнула.

– Думаю, Прамод прав. Раму отказывается от борьбы. Наверное, понял, что шансов на победу у него мало, а раз мы все против, не стоит и напрягаться, да еще с таким поворотом событий, когда ты оказалась прямым потомком Моханлала. Он явно не видит смысла ввязываться в бой. Впрочем, ждать, что братец вдруг заделается этаким добряком, не стоит. Он легко найдет повод для скандала.

– Ладно, хватит, а то мы что-то слишком увлеклись разговорами о дядюшке. – Прамод поднял черный портфель. – Нам предстоит нелегкая встреча с Джасу-фои, к которой нужно подготовиться. У меня здесь собраны документы, подтверждающие, что особняк Супарны принадлежит именно мне, а не ей.

Хема посмотрела через дорогу.

– Гляньте-ка, старая злыдня, похоже, обзавелась сообщниками.

Все проследили за ее взглядом. На балконе верхнего этажа виднелись три неулыбчивых лица: Джасумати и двое мужчин помоложе.

Прамод выругался себе под нос.

– Кто они, черт возьми?

– Вон тот безбородый – сын Джасу-фои, наш двоюродный брат Раджу. А другого я не знаю.

– А что за человек Раджу?

– В общем-то нормальный, но полностью подчиняется матери.

Прамод фыркнул.

– Значит, нам он не помощник. И теперь придется ждать, пока они уберутся.

– Может, ваша тетя как раз и пригласила их на встречу, – возразила Хема. – Если готовы, лучше идти сейчас. Я побуду здесь с Варуном.

Нирмала повернулась к Супарне:

– Как вы себя чувствуете?

– Честно говоря, немного нервничаю. Просто надеюсь, что получится уладить дело без каких-либо неприятностей.

Прамод склонил голову.

– Не волнуйтесь, фои. Если возникнут проблемы, я разберусь. Я готов ко всему, что нам подкинет эта дама.

Джасумати открыла им калитку, не говоря ни слова. Только посмотрела на Прамода, прежде чем идти вперед. Они проследовали за ней в гостиную, где уже гудел вентилятор. Из вазы на столе все так же пахло корицей и гвоздикой.

Двое мужчин сидели на стульях с высокими спинками и вполголоса беседовали, наклонившись друг к другу. Оба носили элегантные деловые костюмы: темные брюки и белые рубашки апаш с короткими рукавами. Раджу, на вид примерно сорокалетний, был невысоким и стройным, с густой шевелюрой. Его собеседник выглядел постарше – коренастый, с прямыми черными волосами, усами и козлиной бородкой. Когда вошли гости, мужчины резко отодвинулись друг от друга и поднялись.

– Намасте. – Оба с серьезными лицами склонили головы над сложенными ладонями. Глаза Раджу при виде Супарны превратились в блюдца. Та тепло ему улыбнулась:

– Да, я похожа на твою мать. Мы родные сестры, разве она тебе не сказала?

Раджу словно онемел и недоуменно оглянулся на Джасумати. Та резким голосом отрывисто заявила Прамоду:

– Я позвала сюда Раджу и Джагдживана Рама. – Она опустилась в кресло и жестом пригласила всех садиться. – Джагдживан – наш семейный адвокат.

Атмосфера в комнате была напряженной. Нирмале это напомнило дни траура, хотя никто не умер. Прамод дружелюбно улыбнулся адвокату.

– Полагаю, вы хотите увидеть доказательства наших слов, убедиться, что мы действительно родственники.

Адвокат казался удивленным.

– Я…

– Он здесь как наш друг и консультант, – агрессивно перебила Джасумати.

Прамод кивнул:

– Хорошо. Что ж, приятно познакомиться со всеми вами. Джасу-фои, я хочу для начала извиниться, что в тот раз мы появились у вас без предупреждения. Надеюсь, вы понимаете, почему нам пришлось так поступить. Нужно было убедиться, что вы нас призна́ете. Когда выяснились детали нашей семейной истории, мы захотели встретиться с вами и познакомиться поближе. И по-прежнему хотим.

Сжав губы в жесткую линию, Джасумати невозмутимо смотрела на него. И словно в упор не замечала Супарну, которая нервно теребила край блузки. Она явно переживала, что сестра так откровенно ее игнорирует, и нервничала все сильнее, а потом не выдержала и произнесла страдальческим голосом:

– Посмотри на меня, Джасу-бен! Неужели ты винишь меня в том, что произошло? Я же не виновата, что меня увезли.

Повернувшись к ней лицом, Джасумати раздраженно прищурилась, но потом как будто немного оттаяла.

– Знаю. Но все равно ты мне чужая.

– В наших жилах течет одна и та же кровь! И теперь мы наконец-то можем быть сестрами.

Джасумати на мгновение прикрыла глаза, затем, пренебрежительно покачав головой, процедила:

– Поздно. Слишком много боли и страданий пришлось перенести.

Супарна подавленно опустила голову. Нирмала гневно уставилась на Джасумати, но та уже переключила внимание на Прамода:

– Вы, кажется, говорили, что хотите обсудить другие вопросы? – Она смотрела на него с холодной надменностью, подняв брови.

Прамод прокашлялся, достал из портфеля два коричневых конверта из оберточной бумаги и один показал ей:

– Вот здесь все письма и несколько открыток на праздник Дивали, которые ваш отец отправил Мохану-дада. Письмо от вашей матери, которое привело нас в содрогание, тоже там. – И он наклонился вперед, передавая конверт Джасумати.

Сначала она равнодушно смотрела на протянутую руку, как будто бумаги ее не интересовали. Потом вдруг как-то судорожно сцапала конверт и положила себе на колени. Но даже не попыталась открыть, пристально уставясь на другую руку Прамода.

Тот украдкой посмотрел на Нирмалу, которая, закусив губу, гадала, как он объяснит суть документов во втором конверте. Прамод сел прямо и расправил плечи. Его лицо приняло профессиональное выражение готовности обсуждать деловые вопросы.

– Когда мать рассказывала вам о Мохане-дада, она говорила что-нибудь о том, кому принадлежит особняк Супарна? – Он помолчал в ожидании ответа, но Джасумати не проронила ни слова, холодно и невозмутимо глядя на него, а вот Джагдживан Рам чуть наклонился вперед, словно стараясь не пропустить ни слова. Прамод продолжил: – Спрашиваю, поскольку в прошлом году при оглашении завещания деда мы обнаружили, что он единственный владелец этой недвижимости, о которой никто из нас ничего не знал. Нам предоставили все юридические документы, подтверждающие право собственности: земельный кадастр, записи о покупке участка, разрешение на строительство, контракты с архитекторами, строителями, торговцами и прочими участниками работ. В этом конверте лежат некоторые из этих документов, а также соответствующие квитанции от прорабов, датированных временем около пятьдесят второго года.

Он показал конверт, но никому не предложил его взять. Нирмала заметила, как у Джасумати сверкнули глаза и слегка дернулись губы. Но тетка по-прежнему не произнесла ни слова.

– В итоге хочу сообщить, что особняк Супарны Мохан-дада отписал мне, поэтому я законный владелец этого здания.

Тишина в гостиной словно уплотнилась. Все молчали, ожидая реакции Джасумати, которая сидела в кресле неподвижно, как статуя, и пристально смотрела куда-то вдаль.

Через долгую минуту она выдохнула и опустила плечи. Потом, протянув руку, спокойным ровным голосом произнесла:

– Я хотела бы, чтобы бумаги посмотрел мой адвокат.

Поколебавшись минуту, Прамод отдал ей конверт и проследил, как она передала его Джагдживану Раму, который взял документы, слегка кивнув. Затем он пододвинул стул, отставил в сторону миску с ароматными травами, открыл клапан, вытащил все бумаги и принялся их быстро просматривать одну за другой, аккуратной стопкой складывая на столе.

Со своего кресла Нирмале было видно, что Супарне нехорошо от дневной жары, хоть вентилятор и гонял воздух по комнате. Тетя прикрыла глаза и даже дышала вроде бы прерывисто.

– Тетушка, вам нехорошо? – заволновалась Нирмала. Та открыла глаза, но не ответила. Обеспокоенная, Нирмала с упреком посмотрела на Раджу. Где его манеры? – Не могли бы вы принести минеральной воды для Супарны-фои?

Раджу тут же вскочил:

– Конечно, – и одарил ее извиняющимся взглядом. Поспешно ушел и вернулся с тремя стаканами на подносе. Улыбаясь, предложил воду Супарне, и у него хватило воспитанности извиниться перед Нирмалой, когда он протягивал поднос ей.

Вода была ледяной, и, выпив весь стакан, Супарна ожила и откинулась на спинку дивана, более уверенная в себе. Все сидели тихо, ожидая, пока Рам досмотрит бумаги. Он управился быстро, сложил их обратно в конверт и обратился к Джасумати:

– С документами все в порядке. Но я хотел бы взять их в офис и тщательно изучить.

Прамод покачал головой:

– Не сегодня. Я принесу их вам в офис через пару дней, когда все подготовлю.

Рам и Джасумати обменялись короткими многозначительными кивками, после чего документы вернули Прамоду. Хозяйка квартиры с какой-то нерешительностью подняла с коленей второй конверт, словно не зная, что с ним делать.

Племянник посоветовал ей заглянуть внутрь.

– Там письмо вашей матери. Не торопитесь. Времени у нас достаточно.

Джасумати моргнула, покрутила конверт в руках, а затем вернула Прамоду.

– Незачем мне туда заглядывать.

Нирмала подавила тихий вздох удивления. Неужели ей не хочется прочитать письмо Канты?

– Вы ведь уже видели письмо, верно? – понимающе кивнул Прамод. – Канта писала его при вас.

Супарна сидела тихо, наблюдая за реакцией сестры. Потом со спокойным самообладанием, удивившим Нирмалу, спросила Джасумати, привлекая наконец к себе ее долгожданное внимание:

– Почему же наша мать не приехала за мной? Она ведь знала, где я.

В комнате словно сгустились тучи. С лица Джасумати упала маска надменности, и оно внезапно стало измученным. Женщина вздохнула, медленно покачала головой и, не отводя взгляда от Супарны, усталым голосом ответила:

– Потому что ба не хотела забирать тебя из ставшего родным дома. Она была доброй, любящей матерью и всю жизнь страдала из-за случившегося. И думала, что тебе лучше оставаться там, где ты оказалась.

Лоб Супарны прорезала глубокая морщина. Голос дрожал от глубокого страдания.

– Но почему, почему же она не попыталась хотя бы повидаться со мной?

Сестры молча смотрели друг другу в глаза. Нирмала затаила дыхание, переводя взгляд с одной на другую, пытаясь понять, о чем думает каждая. Долго ждать не пришлось. Джасумати скривилась и снова ожесточенно набросилась на Супарну:

– Понятия не имею, ясно? Может, хотела забыть прошлое. – Резко повысив голос, она закашлялась, отчего разъярилась еще сильнее. – Мы так хорошо жили. Так нет же, вам надо было заявиться сюда и все испортить!

Супарна отшатнулась, как будто ее ударили.

– Почему ты так говоришь?

Джасумати вздернула голову и враждебно промолчала. Прамод, не сводя с нее проницательного взгляда, сам ответил на вопрос:

– Потому что вы, тетушка, разоблачили Джасу-фои. Она ведь только притворялась хозяйкой особняка Супарны, а теперь больше не сможет этого делать.

Лицо Джасумати вспыхнуло гневом и презрением. Она пренебрежительно скривила губы.

– Ведь правда же, разве нет? – усмехнулся Прамод.

Ее губы по-прежнему желчно кривились. Раджу с Рамом обменялись встревоженными взглядами.

Прамод продолжал ровным тоном:

– Вы все время знали, что ваш отец вовсе не владелец этого особняка, а только смотритель, назначенный братом. И были уверены: никто никогда не пронюхает, что истинные наследники – Суреш и Нирмала. Вы собирались и дальше жить здесь на доход от съемщиков, но вдруг заявились мы с Супарной-фои, чтобы потребовать свое наследство, и ваши планы рухнули. Довожу до вашего сведения, что намерен взять на себя полное управление недвижимостью, включая сбор арендной платы. И прошу учесть, что при желании имею право попросить вас съехать из этого здания.

Он умолк, давая оппонентам осознать услышанное. Джасумати погрузилась в каменное молчание, а двое мужчин уставились на Прамода в полном изумлении.

– Но так уж случилось, что я дал слово Нирмале не выгонять вас. Она хочет, чтобы вы и ваши сыновья остались здесь.

Со стороны Раджу послышался явственный вздох облегчения. Нирмала чувствовала на себе его взгляд, но не могла отвести глаз от Джасумати, которая смотрела на Прамода с прежним презрением.

– Джасу-фои, мы одна семья, – продолжил Прамод уже мягче. – И вы заботились об этом месте, как могли, долгие годы. Я не буду заставлять вас съехать. Разумеется, вы можете и дальше жить здесь с Раджу и его семьей. Но… – Тон его снова стал жестким. – Вам придется перебраться на этаж ниже. Тамошних съемщиков я предупрежу. Когда они освободят жилье, вы переедете туда.

Джасумати по-прежнему сидела как каменная, с непроницаемым лицом. Только грудь вздымалась чуть сильнее, поскольку стало труднее дышать.

Подал голос Раджу:

– А какие у вас планы насчет этой квартиры? – В его голосе не было злобы, только беспокойство.

Прамод удовлетворенно улыбнулся в ответ:

– Сюда переедут Нирмала с Варуном.

У Джасумати вырвался короткий саркастический смешок.

– Да ты, видать, совсем сбрендил! – Бросив на племянницу взгляд исподлобья, она сморщила нос, словно учуяв вонь. Нирмала вжалась в спинку кресла, чувствуя себя крайне неуютно.

– Уверяю вас, я в здравом уме. – Улыбка Прамода была почти веселой. – В ближайшие несколько месяцев я перепишу дом на Нирмалу, и она станет здесь новой хозяйкой. Как законная наследница Моханлала, она имеет все права на особняк Супарны.

– Что-о? – недоверчиво протянула Джасумати. – У тебя ничего не выйдет!

Ее взгляд метнулся к Джагдживану Раму, который и сам был настолько ошеломлен, что у него отвисла челюсть. Впрочем, стряпчий поспешно взял себя в руки и забормотал:

– Но… Но это неправильно. Есть же определенные законы, которые…

– Законы мне известны. Успел дома основательно изучить, поэтому знаю, что переоформить право собственности можно достаточно быстро. Но, разумеется, обращусь за советом к экспертам по недвижимости, чтобы все было законно.

Джасумати в ярости вскочила.

– Да как ты смеешь! Приходишь ко мне домой и начинаешь тут распоряжаться. Убирайся! Пошли вон вы все! – кипя от бешенства, зарычала она, указывая рукой на дверь. Постепенно рычание превратилось в хрюканье, перешедшее в кашель. У нее начался настоящий приступ. Но Джасумати все еще пыталась говорить, хрипя: – Пошли вон!

Раджу бросился к ней.

– Мамочка! Успокойся. – Он отвел ее вытянутую руку и погладил по спине, усаживая поудобнее.

– Воды. Кто-нибудь, принесите ей воды! – Супарна явно беспокоилась о состоянии сестры.

Между приступами кашля Джасумати сумела выпить немного воды, после чего наконец оправилась и села прямо, прикрыв глаза.

– У мамы слабые легкие, – пояснил Раджу. – Иногда случаются вот такие приступы.

Прамод встал.

– Очень жаль это слышать, но нам пора. – И он двинулся к выходу, жестом позвав остальных за собой.

Нирмала встала, но Супарна осталась сидеть, с тревогой глядя на Джасумати.

– С ней все будет хорошо? – спросила она Раджу.

– Да. Не волнуйтесь, – заверил ее тот.

Супарна вздохнула, потом подошла к сестре и положила руку ей на плечо. Джасумати открыла глаза, и они долго смотрели друг на друга.

– Прости, – прошептала Супарна. – Прости за все.

Джасумати сощурилась, а затем выразительно отвернулась. Она явно не собиралась отвечать взаимностью на отчаянное стремление сестры подружиться. Было грустно видеть страдание на лице Супарны, и Нирмала, сама чувствуя себя усталой и эмоционально выпотрошенной, нежно взяла удрученную тетушку за руку и увела прочь из этого дома.

Хема ждала их у входной двери. В ответ на ее вопросительно приподнятые брови Нирмала покачала головой. Хема посмотрела на несчастное лицо Супарны, фыркнула и предложила:

– Почему бы всем не сесть на качели, а я попробую утешить вас отличным масала-чаасом. Бьюсь об заклад, старая выжига вас ничем не угостила.

Прамод закатил глаза.

– Даже водой. Пришлось специально просить. Я бы с удовольствием выпил чашку чааса, спасибо.

Хема удалилась на кухню.

Нирмала села рядом с тетушкой на джулу и обняла за плечи.

– Очень жаль, что вам пришлось пройти через такое.

Супарна поникла плечами.

– Сама виновата. Зря я надеялась на горячий родственный прием.

– Вот только не надо винить себя, фои, – Прамод был явно раздосадован. – Вы не сделали ничего плохого. Любой нормальный человек был бы вне себя от радости, обретя давно потерянную сестру. Думаю, Хема права, и у Джасу-фои не все в порядке с головой.

– Я слышала свое имя? – Хема высунула голову из-за входной двери.

Прамод рассмеялся:

– Да, вы не ошиблись.

– Я же говорила, что она даакан. Нирмале не нравится, когда я так называю ее тетку, но она очень противная. И такой же была и с родителями Нирмалы.

Супарна покачала головой.

– Могу себе представить. Как же печально, что, пока я в Зимбабве наслаждалась счастливой жизнью и любовью родственников, бедный Суреш здесь страдал. – Она притянула Нирмалу к себе. – Безмерно жаль, что твоего отца уже нет с нами.

Хема принесла дымящиеся чашки с чаасом. Пока они пили, Прамод рассказал Хеме о встрече. Глядя через дорогу, Нирмала заметила, что Джагдживан Рам, выйдя на улицу, окликнул рикшу и уехал. Она подняла глаза на верхний этаж и увидела, что сверху вниз на них смотрит Раджу. Не желая показывать, что узнала его, она отвернулась и стала слушать Прамода, который давал выход чувствам.

– Она ведь давно знала, что отцом Суреша был Моханлал и что особняк принадлежит именно ему, – горячился тот. – Однако спокойно наблюдала, как Нирмала бьется, пытаясь выжить, и даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь. Я твердо намерен освободить для Нирмалы с сыном квартиру на верхнем этаже. И обоим сыновьям придется платить арендную плату. Уж у меня они не отвертятся.

Хема откинулась на стуле с торжествующим выражением лица.

– Отлично! С удовольствием посмотрю, как они окажутся в положении простых жильцов.

Прамод пристально посмотрел на нее, о чем-то размышляя.

– А скажите, Хема, не согласитесь ли вы мне помочь? Требуется подыскать хорошее агентство по управлению арендой жилья. Такое, которому я мог бы доверить заботы о жилой недвижимости. Порекомендуете нужных людей?

Хема ухмыльнулась.

– Сама не могу, но знаю кое-кого, кто может. – И она повернулась к Нирмале: – И этот кое-кто будет очень рад помочь тебе.

Нирмала расплылась в улыбке и пояснила:

– Муж Хемы Ашвин – лучший адвокат в городе.

Ее подруга рассмеялась.

– Вынуждена согласиться, хотя могу быть немного пристрастной. Ашвин знает нужных людей и сделает для Нирмалы что угодно. Сейчас он готовит ее заявление о разводе.

Супарна отставила чашку в сторону и повернулась лицом к племяннице:

– Я рада, что ты решилась на этот шаг. Вы оба с Варуном заслуживаете счастья с человеком, который вас любит и хорошо к вам относится. Может, он тебя до сих пор ждет?

От сочувствия тети у Нирмалы сжалось горло. Она мысленно вернулась к разговору о Судхире, который они вели, потягивая кофе в холле роскошного отеля в Булавайо во время поездки к водопаду Виктория.

Нирмала несколько раз сглотнула и моргнула.

– Вряд ли. Прошло одиннадцать лет.

– Ждет-ждет, не сомневайся! – Хема нетерпеливо прищелкнула языком. – Не тушуйся, Нирмала. Тебе давным-давно следовало развестись с Аджаем.

– Это было нелегко, Хема, уж кому, как не тебе, это знать.

Прамод снова привлек внимание Хемы:

– Не могли бы вы сообщить мужу, что мне нужна его помощь? А точнее, я хочу посоветоваться, как законно передать другому человеку права на недвижимость и управление доходами от аренды.

Хема несказанно обрадовалась:

– Наконец-то Нирмале не придется беспокоиться о деньгах! Замечательные новости. – Увидев мрачное лицо будущей наследницы, она воскликнула: – Подруга, ты чего хмуришься? Радоваться же надо!

– Это трудно принять так сразу, – ответила та, слабо улыбнувшись. – Перемен очень уж много, и происходят они слишком быстро.

Прамод рассмеялся.

– Привыкай! Станешь богатой молодой домовладелицей.

– Нирмала, к тебе гость, – вмешалась в разговор Супарна.

Повернув головы, все увидели, как к крыльцу с серьезным видом приближается Раджу. Он замер в неловкой позе, глядя на Нирмалу. Та, спрыгнув с джулы, пошла ему навстречу.

– Иди сюда и сядь.

Хема уступила гостю стул, а сама встала у входной двери, Нирмала же вернулась на свое место. Всем было любопытно услышать, что скажет сын Джасумати. Он прокашлялся, всматриваясь поочередно в каждого из присутствующих, и остановил взгляд на Супарне. Лицо его было исполнено раскаяния.

– Мне очень стыдно за поведение матери. Ей не следовало так разговаривать с вами.

Все тело Супарны словно обмякло от облегчения. Сидя рядом, Нирмала чувствовала, как при виде Раджу эмоции так и рвутся из тетушки.

– Вы очень похожи на маму, но совершенно другая. Пожалуйста, простите ее за грубые слова.

У Супарны будто язык отнялся.

Раджу тем временем повернулся к Прамоду.

– Поймите, я ведь и понятия не имел, что мы в этом особняке всего лишь смотрители. Мама ни разу и словом не обмолвилась. Но будьте уверены, мы выполним все ваши условия, передадим вам имущество и переедем, когда скажете.

– В самом деле? – В Прамоде тут же проснулся профессионал. – Однако ваша матушка этому, похоже, не слишком обрадовалась.

– О матери можете не беспокоиться. – В голосе Раджу вдруг прорезались властные нотки. – После вашего ухода я объяснил ей, что выбора нет. Мы переедем, даже если ей это не нравится.

Нирмала смотрела на него с некоторым скептицизмом. За долгие годы, что она знала и его, и брата, они неизменно производили впечатление маменькиных сынков и во всем покорялись матери. Джасумати железной рукой управляла семьей, в том числе и покойным мужем, и очень сомнительно, чтобы роли у них в доме переменились.

– Ты в этом уверен? – От неприкрытого недоверия голос ее прозвучал уныло.

Раджу натянуто улыбнулся в ответ.

– Матери уже за семьдесят. Она и телом, и духом уже не так крепка, как прежде. Ей трудно подниматься по лестницам. Одним пролетом меньше будет только лучше для ее здоровья. Она моя мать, поэтому я стараюсь не расстраивать ее по пустякам, но при необходимости способен и настоять на своем. – Он на мгновение замолчал и с искренней печалью посмотрел на Нирмалу. – Знаешь, никогда не понимал, почему мать относилась к тебе как к чужой. Не поверишь, – голос его опять дрогнул, – но я много раз пытался убедить ее предложить вам помощь. Но она никогда не слушала. Я… Извини.

Нирмала отвернулась. Оправдания звучали неубедительно: если бы брат по-настоящему хотел помочь, старался бы усерднее.

Раджу продолжал уже более твердым голосом:

– Особняк Супарны, разумеется, ваш дом, а не наш. За мать говорить не могу, но обещаю: когда ты переедешь, со мной и братом проблем у тебя не будет. Мне пора, – сказал он, вставая, и снова повернулся к Супарне: – Но надеюсь, до того, как вы вернетесь в Зимбабве, мы еще пообщаемся.

Нирмала видела, что Раджу пытается держать себя в руках. Удивив всех, он прошел вперед и поклонился, почтительно коснувшись стоп Супарны, а потом развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь благословения в ответ.

– Ну и ну, – поднял брови Прамод. – Вот уж чего не ожидал!

Хема сдавленно фыркнула.

– Слишком мало и слишком поздно. Ему давным-давно надо было обуздать мамашу.

Прамод рассмеялся:

– И как, например? Трясти, будто грушу, пока у нее мозги не встанут на место?

– Вроде того. Непонятно, почему он не приструнил ее еще много лет назад.

– Зато теперь, похоже, управился. – Повернувшись к сестре, Прамод спросил: – Ты ему веришь?

– Не знаю. Вроде бы говорил искренне, но стоит подождать и посмотреть. – Нирмала посмотрела на Супарну: – Вы хотели бы увидеть его снова? Может, познакомиться с его семьей.

Тетушка задумалась.

– Знаешь, а было бы неплохо. Я надеялась, что у нас сложатся родственные отношения с Джасумати, но сестрица явно не хочет иметь со мной ничего общего. Как это ни больно, придется смириться. Зато, если ее сын хочет общаться, мне это очень нравится.

– Предоставьте хлопоты мне, фои. Я устрою встречу с Раджу и его семьей. А может, и с братом с его женой и детьми тоже.

– Верно, – одобрил Прамод. – У меня есть идея. Надо всей компанией пойти в ресторан, но сперва попросим Раджу найти здесь хорошее место.

– Ага, а еще потребуем, чтобы он заплатил за обед! – встряла Хема, рассмешив Прамода.

Нирмала звала гостей остаться ужинать, но все отказались и пошли на улицу, где не без труда втиснулись втроем в одну кабинку авторикши.

На улице было оживленно и шумно: люди возвращались домой с работы. Нирмала долго сидела, рассеянно глядя вдаль и обдумывая события дня. Неожиданные телефонные звонки Раму, обидные слова Джасумати, за которыми последовало раскаяние Раджу… Мысли, точно волны, нахлестывали, разбивались о берег, отзываясь эхом в голове, и снова отступали.

От неудачи, постигшей Супарну, и ее огорчения сжималось сердце. Нирмала вспоминала доброе лицо тетушки, которое светилось надеждой на радостную встречу с сестрой. А как она мечтала, чтобы Нирмала воссоединилась с Судхиром: «Может, он тебя до сих пор ждет…» В глубине души Нирмала верила, что любимый не забыл ее. Но как бежать к нему теперь, после того как разбила ему сердце? Она хотела быть с Судхиром, но сказать ему об этом не могла. Если ее планы развестись с Аджаем расстроятся, воссоединение не состоится и им обоим снова будет больно. Этого просто нельзя допустить.

Вздохнув, Нирмала встала и пошла в дом. Пожалуй, пора объяснить Варуну, что происходит.

Несколько дней спустя все снова встретились в квартире Хемы. Не прошло и пяти минут, как Прамод и Ашвин уже болтали, словно старые друзья. Они устроились на диване и принялись наперебой делиться историями на самые разные темы, включая крикет, политику и любимое хобби Ашвина – электронные устройства. Женщины оставили их поговорить, а сами уселись с Варуном за обеденный стол. Мальчик обсуждал с Хемой предстоящий переезд в особняк Супарны.

– Думаешь, тебе понравится жить в большом доме? – лукаво поинтересовалась Хема.

– Да! – Глаза ребенка сияли. – Дом такой большой. Как в Зимбабве. – И он принялся описывать разные виллы и особняки, в которых они останавливались во время отпуска.

Сидевшая за другим концом стола Супарна спросила Нирмалу, стало ли сыну лучше после нового лечения.

– В последнее время приступов не было вовсе, но я понимаю: это не значит, что все прошло. Буду за ним следить и регулярно возить к врачу.

– По крайней мере, тебе больше не придется беспокоиться, что его лечение дорого обходится. Все ваши денежные проблемы решатся в ближайшее время.

Тут Нирмалу позвал брат, и она подошла к двум новоявленным друзьям. Те сообщили, что Ашвин собирается открыть на ее имя отдельный банковский счет, куда будет поступать арендная плата от съемщиков, живущих в особняке Супарны. Ашвин также порекомендовал Прамоду нескольких надежных юристов по недвижимости и агентов по жилью. Однако имелась проблема.

– Я не успею закончить все до отъезда, – посетовал Прамод. – Обстоятельные деловые переговоры займут несколько месяцев, поэтому кое в чем вам придется разбираться тут уже без меня.

Ашвин кивнул.

– В Индии и правда на любые действия требуется вагон времени. Очень много бюрократии, приходится долго ждать.

– Я не спешу переезжать в особняк Супарны, – с улыбкой сказала Нирмала. – Да и развод мой наверняка затянется.

– Вот с ним как раз не будет никаких задержек, – возразил Ашвин, – я об этом позабочусь. На днях отнес швейную машинку в дом вдовы, и Аджай безо всяких возражений подписал заявление. Так что от него неприятностей, вероятно, не будет.

Прамод задумчиво закусил губу.

– К тому же можно не беспокоиться, что Раму-чача оспорит завещание. Вернусь домой и прямо спрошу его об этом, а потом дам вам знать, что он сказал.

Ашвин одобрительно кивнул.

– А мы тем временем начнем готовить документы к окончательному подписанию. На следующей неделе я запущу процесс передачи собственности, – заявил Прамод.

Нирмала нахмурилась:

– А если понадобится твое участие?

Брат помахал мобильным телефоном:

– Для этого имеется вот такой гаджет. Можно и через компьютер. Мы живем в цифровом мире, и теперь многое можно сделать, находясь на разных континентах.

Ашвин рассмеялся.

– Это правда. Послушай, Нирмала, ты же хотела изучать информатику. Теперь можешь начать и сама станешь специалистом.

– Боюсь, мне уже поздно, – закатила глаза Нирмала.

– Вовсе нет. – Прамод с уверенностью посмотрел на нее. – Ничто не мешает тебе вернуться к учебе, если ты этого действительно хочешь.

Нирмала позволила себе на мгновение представить впечатления, которые могут ждать ее на этом пути, перспективы, о которых она прежде могла только мечтать. И, улыбнувшись своим мыслям, кивнула:

– Может, однажды я и решусь. Кто знает.

Следующие несколько дней пролетели незаметно в заботах о том, чтобы Супарна и Прамод ни в чем не нуждались. Вечер с Раджу и его семьей прошел без сучка и задоринки. Присоединился и его младший брат. Все новые родственники были с Супарной очень ласковы и внимательны, рассказывали ей о своих детях и жизни в Индии. Было ясно: они готовы общаться и дальше.

По настоянию Прамода Нирмале купили мобильный телефон и ноутбук, чтобы поддерживать постоянный контакт. Пришел мастер и все настроил.

В ночь перед отъездом из Навсари Супарна с Прамодом пришли к Нирмале попрощаться. Такси должно было забрать их из гостиницы очень рано утром. Нирмала ощутила, что сильно привязалась к новым родственникам, хоть и знала их совсем не долго.

Вихрем влетев дом, Супарна тут же заключила племянницу в объятия.

– Мы очень скоро встретимся снова. Обещаю, – прошептала она.

Прамод сжал плечи Варуну, а затем заключил и Нирмалу в крепкие ласковые объятия.

– Я позвоню тебе, когда мы доберемся до дома.

Супарна обхватила руками сразу обоих – и Варуна, и Нирмалу.

– Я буду скучать по вам. Берегите себя, ладно?

Мать с сыном проводили гостей на залитую солнцем улицу. Прамод остановил проезжающую моторикшу и помог Супарне усесться. Тетя наклонилась и в последний раз сжала руку Нирмалы.

– До свидания, милая. Держись.

Едва сдерживая слезы, Нирмала махала рукой, пока они не скрылись из виду. Она уже печально побрела обратно в дом, но что-то заставило ее обернуться к особняку Супарны. И вдруг вместо старого полуразрушенного здания ей привиделся высокий дом, только что отреставрированный и свежевыкрашенный. Закрыв глаза, Нирмала дала себе обещание вернуть фамильному особняку былое великолепие. Этот дом снова станет красивым и счастливым. И Варун будет расти там, как и ее отец когда-то.

Нирмала критическим взглядом взглянула на свое отражение в стеклянных витринах аптеки, завела за ухо выбившуюся прядь волос и поправила одхани на шее. Варун терпеливо ждал, пока они зайдут внутрь за лекарством. Вытирая влажные ладони о камиз, Нирмала подняла глаза на вывеску над головой: «Аптека Судхира». От одного только вида имени возлюбленного у нее вдруг затрепетало внутри, словно по сердцу забила крылышками крохотная птичка. Нирмала положила руку на грудь и тихонько рассмеялась.

Мысли закручивались в вихре нервного возбуждения. Так всегда происходило, когда Нирмала видела или вспоминала Судхира. Но на этот раз она собиралась поговорить с ним начистоту о тех переменах, которые происходили в ее жизни. Вряд ли ему много известно. И как он отреагирует после стольких лет взаимного отчуждения? Несмотря на всю вновь обретенную смелость, ей было тревожно.

Взяв Варуна за руку, она направилась внутрь. Обоих тут же окутали прохлада кондиционированного воздуха и едва уловимые специфические запахи антисептиков, лекарств и химикатов. В зале стоял гул голосов: народу собралось много, и все фармацевты были заняты.

Нирмала взглядом искала в задней части аптеки того, к кому пришла. Небольшая очередь ждала, пока им проверят рецепты. Чуть привстав, Нирмала попыталась разглядеть Судхира, стоящего за прилавком, но толпа клиентов, ожидающих приема, его совершенно скрывала.

Решив подойти к нему сама, она двинулась с Варуном вперед мимо толпы покупателей. Когда она приблизилась к прилавку, стоявший за ним аптекарь в белом халате поднял голову, и Нирмала с сокрушительным разочарованием увидела, что это не Судхир, а другой мужчина.

Застыв на месте, она онемела. Ей и в голову не приходило, что Судхира здесь может не оказаться. Улетучились слова, столько раз мысленно отрепетированные, а из тела словно выбили весь воздух.

Опустошенная, злясь на себя, она уже собиралась повернуть назад, когда краем глаза заметила в рецептурном отделе движение. И, подняв глаза, увидела, как по ступеням спускается Судхир. Нирмала затаила дыхание, а в сердце словно влился теплый ручеек.

А он заметил ее, еще не успев подойти к прилавку. На мгновение остановился в изумлении, потом лицо его просветлело. Поспешив к ней, он наклонился вперед; на губах у него играла легкая улыбка.

– Нирмала, – произнес он ласково и проникновенно, – здравствуй. Я тебя ждал.

Васундра Тейлор родилась в Индии, но выросла в Зимбабве, когда страна еще называлась Южной Родезией. Писательница окончила факультет фармацевтической микробиологии в Университете Стратклайда в Глазго и получила степень магистра, став дипломированным фармацевтом. Потом она перебралась в Лондон и, чрезвычайно заинтересовавшись историей родственников, сейчас живущих в доме, некогда принадлежавшем ее отцу, решила написать об этом роман, ставший ее дебютом. Концентрируясь на человеческих отношениях, писательница любит встречаться с людьми из разных слоев общества и наблюдать, как они общаются с окружающими. На конкурсе художественной литературы Мо Сьючаррана в ноябре 2019 года отрывок из ее романа занял второе место.