Garance Solveg

LES CERISIERS FLEURISSENT AUSSI LA NUIT

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© 2025, Charleston, une marque des éditions Leduc, 2025, 76, boulevard Pasteur, 75015 Paris – France

© Гусакова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Она должна изгнать воспоминание о произошедшем.

Сделать свою память непроницаемой, будто лед зимой на Сунгари[1].

Стереть оскорбления солдат, все еще звучащие в голове. Образы любимых, с которыми ее разлучили чёртовы японцы.

Девушка вернулась к мыслям о грузовике, в который погрузили ее товарищей по несчастью и ее саму. Они выехали из Харбина более часа назад. Куда же их везут?

Кузов окутан тьмой. Она едва различает силуэты других людей – и все же видно: все боятся пошевелиться, несмотря на усиливающийся с каждой минутой холод. Полная тишина, слышен лишь кашель солдат, которым поручено за ними надзирать. И тихий плач младенца на руках у матери, он будто понимает, что малейший крик может вызвать в ответ непостижимую жестокость; ей так жаль малютку.

Внезапно грузовик тормозит. Хриплые голоса резко выкрикивают приказы на японском. Судя по всему, это пропускной пункт. Машина снова трогается и едет еще пару минут, прежде чем окончательно замереть.

Задние дверцы со скрипом открываются, яркий луч прожектора пронзает сумрак. Чьи-то загрубевшие руки хватают и волокут пленников наружу.

Девушка ошеломлена, щурится от яркого света.

Зрелище, представшее ее взгляду, не похоже ни на что виденное ранее, она и помыслить о таком не могла.

Двор за высокой оградой.

Несмотря на ночь, все вокруг ослепительно белое.

Белая земля под застывшим мерцающим снегом.

Клубы белого густого дыма, вихрем уносящиеся в небо над оградой.

Безжалостный белый свет прожекторов, в котором под ударами плетей к центру двора плетется человеческий скот.

Машина, на которой ее привезли, – одна из многих, если судить по количеству мужчин, женщин и испуганных детей, продрогших в своих одеждах, слишком легких для сибирских температур.

Слышна китайская и корейская речь, обрывки русского, испуганный шепот, который быстро стихает под ударами хлыста.

Она сгибается пополам в приступе кашля. Запах дыма… Ни на что не похожий. Густой и зловонный дым щиплет глаза, пронзает горло и отравляет легкие. Она трет покрасневшие глаза и переводит дух.

В паре шагов от нее дрожит мальчик. На нем плетеные сандалии и изношенная курточка. Его беспокойный взгляд скользит по двору, словно кого-то ищет – возможно, мать. Он так похож на ее младшего брата, что ее сердце сжимается при виде детского горя и из-за собственной беспомощности.

Все же кое-что она может сделать.

Хотя она совсем продрогла и ей кажется, что она летит в ледяную бездну, она снимает свою дорогую шубу и закутывает в нее мальчика.

Когда тот поднимает к ней свое испуганное личико, к ним бросается солдат.

Вырвав шубу у ребенка, он властно набрасывает ее на плечи девушки и ведет ее в сторону, к бетонному зданию на другой стороне двора.

В его действиях нет никакого покровительства, думает она, вздрагивая. Это лишь пугающий знак того, что с ней будут обходиться иначе.

Губы солдата растягиваются в насмешливой улыбке:

– Тебе сюда, принцесса.

За спиной закрываются тяжелые стальные двери. И когда она оказывается в ярко освещенном зале с резким запахом эфира, к ней приходит уверенность. Все пережитое до сих пор – лишь бледная тень того, что уготовлено ей здесь.

Я долго мечтала восстановить отношения с сестрой. Представляла, как она ни с того ни с сего мне позвонит, ответит наконец на мои письма. Или я столкнусь с ней на улице, она тепло мне улыбнется, и мы вместе пойдем в ближайшую кондитерскую, чтобы полакомиться яцухаси, нашим любимым печеньем с корицей.

Все будет как раньше.

Надеялась, что годы, почти тридцать лет молчания, сгладили мою ошибку.

Я и подумать не могла, что наша встреча состоится в отделении гематологии центральной больницы Киото, когда я открою дверь кабинета, чтобы пригласить первого пациента по записи.

– Госпожа Масао?

Ко мне подходит женщина лет сорока, ее ведет под руку мужчина, вероятно муж. Несмотря на бледность, худобу и платиновый парик с розовыми прядями, я мгновенно ее узнаю. Сердце замирает.

Согнувшись в поклоне, мужчина с нарочитой вежливостью приветствует меня:

– Доктор Такеши, большая честь с вами познакомиться.

Я по привычке указываю супругам на кресла напротив стола. Ничто во взгляде женщины, кажется, не намекает на то, что меня узнали.

Я наверняка ошиблась. Изо всех сил я надеюсь, что ошиблась.

Но мужчина кладет на стол историю болезни, он делает это с тем почтением, которое большинство людей по привычке выказывают в присутствии врача.

– Мы видели документальный фильм о вашей работе по телевизору, – робко произносит он. – Говорят, вы лучшая в Японии по трансплантации костного мозга, а моя жена… – Он осекается. Так часто ведут себя пришедшие в этот кабинет. Пациенты и их близкие испытывают трудности с тем, чтобы произнести вслух название болезни, как будто бы назвать ее все равно, что впустить в свою жизнь. Он кашляет, а затем бормочет: – Вот я и подумал, что вы точно сможете помочь Аме.

Ама. Эта уменьшительная форма имени пронзает мне сердце. Раньше я звала так свою сестру.

Пытаясь отвлечься от нахлынувших эмоций, я листаю историю болезни.

Аматэрасу Такеши, в супружестве Масао, родилась десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года в Харбине, Маньчжурия.

Никаких сомнений. Новая пациентка точно моя сестра.

– Аматэрасу, – с трудом произношу я.

Она не отвечает, сосредоточенно разглядывает стену за моим столом. Ее взгляд скользит мимо портрета нашего отца, доктора Хадзимэ Такеши. А вот большая коллекция детских рисунков, которой я обязана своим самым юным пациентам, надолго приковывает ее внимание. На одном из них изображена я – летящей по небу как Астробой, с вытянутым кулаком и триумфом на лице. На губах Амы мелькает беглая улыбка. Она рассеянно теребит розовые пряди на своем парике. Мне приходит в голову мысль, что парик идеально соответствует ее характеру: такой же нестандартный, как она сама.

Я снова погружаюсь в историю болезни. Лейкемия у сестры была обнаружена в марте. Ее кроветворная система была почти разрушена. Она прошла срочную химиотерапию в Токийской больнице. Хорошая клиника, конечно, но в борьбе с лейкемией больница в Киото все же остается передовой. Эта первая химия никак не повлияла на ее болезнь: та продолжила стремительно прогрессировать.

Мое сердце сжимается еще раз: Аматэрасу до последнего ждала, прежде чем прийти на консультацию.

Судя по анализам крови, девяносто процентов ее кровяных клеток злокачественные.

– Аматэрасу, – мягко говорю я. – Тебе срочно нужна пересадка костного мозга. Мы найдем донора.

Ее муж с надеждой смотрит на меня. Аматэрасу кажется безучастной к происходящему, она поглощена детскими рисунками на стене. На ее блузке виднеется оранжевое пятно, очевидно от еды. При мысли, что у нее могут быть маленькие дети, меня охватывает грусть. Я не решаюсь спросить об этом и продолжаю:

– Самые высокие шансы найти совместимого донора – среди ближайших родственников. – Когда я медленно наклоняюсь к ней, меня душит волнение. – Аматэрасу, я сочту за честь стать твоим донором.

Мне бы хотелось, чтобы сестра хоть что-то сказала в ответ, посмотрела на меня, но она молчит, о чем-то задумавшись. И все же лицо ее мужа озаряет улыбка. Он медленно кивает, будто не удивился. Значит, Аматэрасу рассказала ему о наших семейных узах.

Я вижу, как он сжимает руку сестры. Кажется, он ее искренне любит. Я вспоминаю Кадзуо, с которым встречалась сестра, и эта мысль поднимает во мне такую волну стыда, что я краснею и опускаю голову, чтобы это было не столь заметно.

Чуть кашлянув, я продолжаю:

– Вы должны знать, что, хотя мы и сестры, вероятность того, что наши ткани совместимы, – лишь двадцать пять процентов.

Господин Масао спрашивает, чуть не поперхнувшись:

– А если вы не совместимы?

Как сказать мужчине, что женщине, которую он любит, осталось жить лишь несколько недель?

Что шансы найти совместимого донора за пределами биологической семьи близки к одному на миллион?

Я просто не могу этого сделать.

Я не говорю ему, что даже при совместимости о победе говорить рано.

Донорские клетки, которые должны будут заменить больные и запустить новую иммунную систему, могут атаковать ткани реципиента, посчитав их враждебными.

Кроме того, организм реципиента тоже может отторгнуть пересадку.

Мой долг врача – внушить пациентам достаточно надежды, чтобы преодолеть это испытание. Преодолевать ежедневно.

– В этом случае мы сделаем все, чтобы найти другого донора, – с уверенностью отвечаю я. – Я внесу вас в список срочных пациентов.

Дрожащей рукой я заполняю направление.

С сегодняшнего дня нам с Аматэрасу предстоит пройти уйму анализов, которые помогут установить нашу совместимость или ее отсутствие.

На этой стадии болезни нельзя терять ни минуты.

Хироми затерялась в толпе, хлынувшей в большой зал отеля «Модерн».

Имя Ёсико Ватанабэ, самой популярной актрисы Маньчжоу-Го[2], было на устах у всех. На торжественный ужин в честь ее нового фильма собралось все высшее общество города. В просторном зале с позолоченными зеркалами рядом с богатыми китайцами и маньчжурскими аристократами сидели японские офицеры в военных мундирах. Одни шли под руку с женами, другие вывели в свет любовниц или содержанок с «цветочными» именами.

Многие из них вторили стилю Ёсико: вечерние платья по западной моде, волосы, каскадом спадающие на плечи, ярко-алая помада. Некоторые элегантные дамы предпочли традиционные японские наряды. Не только разноцветные кимоно приковывали взгляды, но и зрелищные прически, украшенные соцветиями глицинии и черепаховыми гребнями.

Хироми в последний раз проверила сумку, убедилась, что ее записная книжка и перьевая ручка на месте, и слегка коснулась омамори, маленького амулета, который она, не удержавшись, спрятала поглубже в шелковом кармашке. Как обычно перед репортажем, чувство страха сменялось восторгом, приливы адреналина мгновенно вытесняли тошноту из-за недавно обнаруженной беременности.

Она быстро нашла актрису. Та восседала за столиком у оркестра в окружении видных мужчин Харбина. Ее манера хохотать до упаду понравилась Хироми: она сильно отличалась от традиционной сдержанности японок – смеясь, те старались прикрыть рот рукавом кимоно.

Молодая журналистка дожидалась девяти часов и потягивала шампанское, предложенное официантом в ливрее. В киностудии придерживались точности: госпожа Ватанабэ любила пунктуальность. Если явиться раньше времени было бы грубо, малейшая минута промедления могла бы сразу навлечь немилость.

Наконец, стрелки часов Хироми коснулись долгожданной цифры.

Решительным шагом она подошла к столику с респектабельными гостями. Ее волнение улетучилось, уступив место профессиональному хладнокровию. Интервью у такой знаменитости, как Ёсико, было привилегией и обернулось ревностью коллег. Хироми рассчитывала провести его на высшем уровне, к тому же она испытывала особое восхищение перед актрисой.

Каждая кинокартина с ней приводила Хироми в восторг. Фильмы были сняты в Маньчжоу-Го, в них изображалась образцовая страна, где плечом к плечу жили японцы, китайцы, маньчжуры, корейцы и монголы. Пять рас[3], объединенных под эгидой японской армии и Пуи, последнего императора Китая, провозглашенного императором Маньчжоу-Го.

Фильмы с Ёсико воспевали гармоничное сосуществование народов в трогательных, но не слащавых мелодраматических или патетических сюжетах, прославляющих боевой героизм. Они питали идеализм Хироми и ее веру в мечту о Великой Восточной Азии, освобожденной Японией от европейского империализма.

Особенно волновала Хироми актерская игра Ёсико, сочетавшая в себе мощь и грацию. По правде сказать, Хироми провела столько времени в кинотеатре, изучая внушительную фильмографию актрисы, что у нее почти появилось ощущение личного знакомства.

Вблизи красота Ёсико была еще блистательнее, чем на экране. Свет хрустальных люстр мягко подсвечивал ее прозрачную кожу и бликами ложился на волосах, уложенных волнами, затем терялся в складках парчового платья. На губах алела помада, единственный цветовой акцент на черно-белом лице.

– Госпожа Ватанабэ, – произнесла журналистка, низко поклонившись, – знакомство с вами – большая честь для меня. Хироми Такеши, из «Голоса Харбина».

В предыдущие дни она тщательно, в ущерб сну, готовилась к этому интервью, несмотря на повышенную утомляемость первых недель беременности, и без устали работала над общей связностью беседы.

Однако все пошло не по плану.

Насмешливым взглядом Ёсико окинула ее незамысловатый наряд – простое мужское кимоно, которое резко контрастировало с вычурными нарядами других женщин. Затем с глубоким вздохом протянула соседу руку в перчатке. Соседом оказался полковник Отака, глава «Кэмпэйтай», могущественной военной полиции.

– Пригласите меня на танец, полковник. Умираю со скуки.

Хироми растерянно проводила их взглядом до танцевальной площадки. Для военного полковник вальсировал с поразительной грацией. В его руках актриса казалась хрупкой, словно колосок на ветру. Ни один из присутствующих мужчин не предложил Хироми присесть, и она осталась стоять на том же месте, сгорая от стыда.

Она быстро взяла себя в руки, спрятав досаду за вежливой улыбкой. Сосредоточиться на своей цели. Грубые отказы были частью ее профессии. Она приготовилась стоически ждать возвращения Ёсико, когда один из ее сотрапезников, сидящих за звездным столиком, встал, чтобы пригласить ее на танец. Хироми узнала принца Юйжэня Айсинь Гъоро, кузена императора Пуи.

В костюме-тройке с бриллиантовыми запонками принц выглядел под стать европейскому денди. И все же опаленная солнцем кожа и раскосые до висков глаза выдавали в нем маньчжурскую кровь. В воображении Хироми возник образ: степные всадники, мчащиеся во весь опор, и бескрайние просторы на семи ветрах.

Ночную жизнь Харбина сложно было помыслить без принца – любителя маджонга и кабаре, покера и оперы. По слухам, каждую ночь он появлялся с новой спутницей, и Хироми не составило труда в это поверить. Его пухлые губы источали чувственность, а такая уверенная улыбка была свойственна красивым людям благородного происхождения.

Хотя ухаживания мужчин ей досаждали, она позволила принцу сопроводить ее к танцующим: ее охватило волнение, не связанное, однако, с чувственностью вальса.

То, что испытывала Хироми, было схоже с восторгом ученого, обнаружившего крайне редкий вид животного: как и его августейший кузен Пуи, Юйжэнь Айсинь Гъоро принадлежал к династии Цин и был потомком маньчжурских императоров, которые вот уже три века безраздельно правили всем Китаем из Запретного города[4].

После того, как в результате государственного переворота представители династии Цин вынуждены были бежать из Пекина, Япония взяла их под свое крыло, чтоб возвести Пуи на престол только что захваченного Маньчжоу-Го. Хотя члены династии искали забвение в роскоши и светских развлечениях, они понимали, что былое могущество уже не вернуть. Император Пуи продолжал носить желтые одежды с вышитыми на них драконами и требовал жертвенных быков, как встарь, но у него была лишь видимость власти. Все решения принимала Квантунская армия, самая престижная военная группировка Японии.

И все же близость принца позволила ей прикоснуться к тому пленительному миру, очарованию которого сложно было противиться. К Китаю, его прошлому с древними ритуалами и императорами, укрывшимися за алыми стенами огромного дворца.

Она и не представляла, что этот танец образует первую трещину в ее налаженной жизни.

Трещину, которая превратится в серьезную брешь.

А потом в пропасть.

Чэнь потягивается и перекатывается на бок.

Как обычно после близости, он нежно, осторожно целует мои пальцы, один за другим.

Я лежу, широко распахнув глаза и подрагивая от удовольствия, мои чувства обострены.

Из приоткрытого окна долетает шум оживленной улицы. Время от времени мигающие вывески идзакая[5] и залов с пачинко[6] освещают футон, на котором лежат наши обнаженные тела. На крошечном столике, за которым мы ужинали, лежат остатки собы, купленной в маленьком ресторанчике на углу. Груда одежды, свернутой в небольшие рулоны, лежит у входной двери, рядом с приоткрытым чемоданом.

Хотя Чэнь немного старше меня, в его студии царит студенческая беспечность. Он кажется моложе и озорнее, и это мне по душе.

Я пришла к Чэню сразу после дежурства. Мы бы могли уехать из больницы вместе, учитывая наши графики, но мы пытаемся сохранить отношения в тайне. Доктор Чэнь Цзинь – временно откомандированный врач из китайской больницы Шэньяна, в Киото он проходит обучение по трансплантации костного мозга. Как заведующая гематологическим отделением, я – его руководительница и непосредственная начальница; другими словами, если бы наши отношения были раскрыты, это произвело бы неблагоприятное впечатление.

Я не в силах отвести взгляд от любимого. Прожитым годам (а им под пятьдесят) не удалось стереть в нем нечто юношеское, манящее и волнующее. Хоть он и прячет свою красоту под мешковатыми, плохо подогнанными костюмами, стоит ему раздеться, она бросается в глаза, пылкая и первобытная.

Я все еще поражена, как легко пришла ко мне любовь. В мои сорок пять Чэнь – мой первый мужчина. Скажем прямо, я не красавица. В моих чертах нет ничего примечательного, а любовь к сладостям быстро одержала верх над гибкой фигуркой, которая была у меня в детстве. Кроме того, все свое время до сегодняшнего дня я посвящала учебе, работе и совершенствованию в своей области. Эта цель всегда была важнее остального.

Может быть, я не считала себя достойной любви. Но с Чэнем, увлеченная ученая, врач, посвятившая себя пациентам, какой я была, разрешила себе быть женщиной.

Я прислоняюсь лицом к любимой спине, вожу пальцем по шрамам, испещрившим ее, глубоким бороздам, которыми покрыта его янтарная кожа.

Не так давно Китай был охвачен культурной революцией. Мужчина, которого я люблю, носит ее отметины. Будучи врачом, он разделил тяжелую участь интеллигенции. И провел много лет в китайской провинции «на перевоспитании» как «контрреволюционер» и «враг народа».

Он рассказал мне об этом лишь однажды.

«Это случилось со мной там», – просто пояснил он, показав шрамы на спине. Слово «это» вмещало в себя столько горя, унижения и стыда, что у меня пропал дар речи. Не в силах говорить об «этом», я пытаюсь компенсировать недостаток слов ласками, прикосновениями и любовью к этому измученному телу, которого мне всегда мало.

Я целую затылок Чэня, чувственную ямку прямо под линией волос. Его кожа дрожит под моими губами, словно пытаясь вернуть мне этот поцелуй. Мне вдруг хочется рассказать ему о сестре, о нашей внезапной встрече и о тревоге, которая начинает душить меня при мысли, что я не смогу ее спасти.

Но я не решаюсь.

Часть меня боится его разочарования. Я не готова, по крайней мере пока, рассказать о причинах, из-за которых Аматэрасу исчезла из моей жизни тридцать лет назад, когда мне было пятнадцать, а ей – восемнадцать.

А еще у меня нет желания говорить о болезни. Не сегодня вечером. Не в наше последнее свидание.

Завтра Чэнь улетает в Китай. Он добровольно участвует в кампании вакцинации в труднодоступных деревнях, это наша последняя ночь перед разлукой на несколько месяцев.

После его возвращения я бы хотела познакомить его с отцом.

Собрать вместе двух самых важных своих мужчин.

И все же я бы солгала, сказав, что подобная перспектива меня не пугает.

Во время войны мои родители жили в Китае. А точнее, в Маньчжурии, на севере огромной страны. Там они и встретились.

Я не много знаю о тех годах, кроме того, что, как и остальным японцам, отъезд из Маньчжурии дался им с трудом. Они были очень привязаны к этому краю, хотя и не проявляли особенных чувств к китайскому народу. Стыдно сказать: отец – старой закалки и настолько привержен тому, что он называет «чистотой японской расы», что презирает иностранцев.

Но я уже решила представить ему Чэня и, если нужно, обойтись без его одобрения.

Пара месяцев вдали друг от друга пройдет быстро – пытаюсь себя убедить. Тем временем я должна сосредоточиться на том, что важнее.

Спасти Аму.

И насладиться последней ночью вместе.

Сила притяжения Чэня подобна приливной силе луны.

Мои поцелуи все настойчивее, грудь приподнята, а с губ слетают непристойные вздохи.

Чэнь улыбается. С проворством тигра он разворачивается ко мне и лихорадочно натягивает презерватив. Мы снова сплетаемся в объятьях. На улице темнеет, а мигание вывесок становится все ярче. Флуоресцентное свечение игриво окрашивает наши тела то в один, то в другой цвет.

Хироми ощущала завистливые взгляды танцующих дам, обращенные к ее спутнику, их интерес, вызванный не только благородным происхождением принца или его дорогим костюмом. В ярком румянце на их щеках, в чувственных изгибах их тел, когда они вальсировали рядом с Юйжэнем Айсинь Гъоро, проглядывало их желание, обжигающее, словно пар сенто[7].

Принц улыбнулся.

– Волнуетесь? – прошептал он ей на ухо.

Он говорил на японском с непонятным акцентом; среди множества голосов, ежедневно звучавших на улицах Харбина, такого она еще не слышала.

– Почему я должна волноваться? – ответила она с вызовом.

Юйжэнь слегка сжал ее в своих объятьях:

– С Ёсико иногда нелегко. – Поскольку Хироми не отвечала, он продолжил: – Если позволите дать вам совет для интервью, не будьте слишком строги. Щепотка скандала, налет дерзости – это все, что нужно людям.

Легкость, с которой он произнес эти слова, ее задела. Призрак войны, на мгновение забытый, явился снова. Она подумала об участившихся церемониях в память о солдатах, павших на Тихом океане. Об их останках, которые несли по улицам в жестяных коробах, перевязанных белоснежными лентами. Изо всех сил она отгоняла вопрос, коварно проникавший в ее мысли снова и снова: способна ли Япония победить в этой войне? Она просто не могла подумать об обратном.

– Людям нужна надежда, – возразила она.

Юйжэнь весело посмотрел на нее:

– Надежда и скандал – поверьте мне.

За похождениями принца увлеченно следили секретарши из газеты, в которой работала Хироми. Поговаривали, что он якобы обрюхатил девушку из богатой китайской семьи. Обезумев от бешенства, отец девушки, по слухам, обрил голову несчастной, а затем выгнал ее из дома. Хироми содрогалась, думая о ней, беременной и испуганной. Без поддержки семьи что сулило будущее ей и ее ребенку?

– Скандал хорош, когда расплачиваются за него другие, – сухо ответила она.

На лице принца промелькнуло удивление. В течение нескольких секунд казалось, что этот укол пошатнул его уверенность в себе.

Его глаза сузились, пока не превратились в темные щелочки, и он захохотал. Пары по соседству с любопытством посмотрели на них. Кажется, сама Ёсико Ватанабэ наконец заметила Хироми и пристально вперилась в нее.

Хироми и Юйжэнь вернулись к столику одновременно с Ёсико и полковником Отака. Актриса бесцеремонно толкнула соседа справа, тот сделал вид, что сейчас упадет на пол. Она похлопала по свободному сиденью, пригласив Хироми присесть.

– Госпожа Ватанабэ, – сказала та, снова поклонившись, – большая честь для меня.

И снова во взгляде Ёсико сверкнула насмешка. Актриса зажгла сигарету, с наслаждением выдохнув дым. Хироми показалось, что крошечный ребенок, свернувшийся в глубине ее живота, съежился от запаха табака. Стараясь не дышать, насколько это возможно, она вынула свой блокнот и перьевую ручку из сумки и начала бодро задавать вопросы:

– Ваш последний фильм – это история китайского бандита, отказавшегося от преступных планов ради любви прекрасной японки. Это такой поэтичный способ показать гармонию между расами, которая царит в нашем прекрасном Маньчжоу-Го?

Ёсико одним махом выпила фужер шампанского, который полковник Осака только что ей налил.

– Так и есть, – сказала она. – Впрочем, японкам не мешало бы почаще спать с китайцами. Вы как считаете, госпожа Такеши?

Хироми ошарашенно на нее посмотрела. Было наивно сводить актеров к их ролям, но пропасть между образом Ёсико в ее голове и этой женщиной, дразнившей ее с высокомерной улыбкой на устах, совершенно сбила ее с толку. Она не могла расстаться с надеждой, что настоящая Ёсико, элегантность которой так ее восхищала, сейчас появится, как по волшебству, чтобы разрешить недоразумение.

И все же вульгарный ответ актрисы словно развязал языки ее спутникам. Полковник громко рассмеялся, а остальные стали обмениваться сальными шутками. Только принц Юйжэнь Айсинь Гъоро сидел молча, равнодушно допивая шампанское.

– Ну что ж, это любопытная особенность фильма, – в конце концов холодно ответила Хироми. – До сих пор героинями в кино были китайские или корейские сиротки, влюблявшиеся в прекрасного японского офицера. Почему не наоборот?

Ёсико покачала головой:

– Мадам Такеши, я шутила. Кино – это царство иллюзий. Вы считаете, что в реальной жизни уважаемая японка могла бы отдаться низшему существу, например китайцу? Кишику? С маньчжурами все иначе, конечно, – добавила Ёсико, властно накрыв рукой ногу принца. – Маньчжуры – раса захватчиков, как и мы, японцы.

Юйжэнь с непроницаемым лицом оттолкнул руку актрисы:

– Ёсико, вы пьяны.

Он бросил смущенный взгляд на Хироми, но та едва его заметила. Кишику. На нее со всей силой обрушилось это слово. На японском оно значило «дикий зверь». А в более широком смысле – низшее, по отношению к японской расе, существо.

И снова что-то сжалось в животе Хироми. На мгновение она почувствовала, как погружается в кромешную тьму, такую, что возникала в родительском доме в Канадзаве, когда она задергивала шторы блэкаут, в то время как весь город заклеивал окна в преддверии воздушных атак. Ей показалось, что она теряет зрение и вокруг сгущается безмолвие.

Невероятным усилием воли Хироми удалось прийти в себя. За столом повисла мертвая тишина. К ней устремились пристальные взгляды.

– Надеюсь на это, – твердо ответила она. – Надеюсь, что в том мире, который мы строим здесь, в Маньчжоу-Го, японка сможет любить китайца.

Ёсико расхохоталась:

– Мадам Такеши, какая вы развратница!

Актриса вынула бутылку шампанского из стеклянного ведерка на столе. Она наклонилась к Хироми, дыхнув ей в лицо алкоголем. Ее губы ядовито сверкали, словно те ягоды из сада Такеши.

– Позвольте, я помогу вам остудить пыл, – прошептала она. – Или это сделает Маньчжоу-Го.

Мгновение спустя дождь из шампанского хлынул на волосы Хироми. Он полился прямо в вырез ее кимоно, заструился по позвоночнику, забрызгал блокнот, ручку и даже сумку, испортив спрятанный амулет.

Сегодня утром Чэнь улетел в Шэньян. Я сижу в своем кабинете, собираюсь посмотреть досье одного пациента, когда в мою дверь стучат.

Ко мне подходит Сэйдзи, в его руке белый конверт. С пирсингом над бровью и взлохмаченной шапкой волос молодой человек похож на бармена из модного бара. Внешний вид обманчив: доктор Сэйдзи Арухито не кто иной, как глава биолаборатории нашей больницы. Он из тех коллег, которых я больше всего ценю за профессионализм и серьезное отношение к делу.

Тепло его приветствую, стараясь успокоить нарастающую волну беспокойства.

– Юна, вот результаты анализов, которые вы просили сделать.

Мне показалось, или Сэйдзи чем-то смущен? Он не знает о моем родстве с Амой, но он наверняка догадался.

– Слушаю вас.

Скрещиваю руки на груди в надежде сдержать неровное биение сердца.

– Ваши и госпожи Масао антигены[8] несовместимы. – Эта новость наносит сокрушительный удар.

Другими словами, мой костный мозг убил бы Аму вернее, чем ее рак. Не могу скрыть разочарования. Хоть я и знала, что шанс на совместимость у нас был один из четырех, я безумно надеялась, что смогу преподнести этот дар сестре. Искупить свою вину в ее глазах, хоть немного. Я прячу свое огорчение под маской профессиональной отстраненности:

– Спасибо, Сэйдзи.

Встаю и иду к двери, ведущей в зал ожидания; это знак, что беседа окончена.

Мне нужно побыть одной.

Отныне шансы на выживание Амы зависят в основном от неродственного донора, то есть от чужого человека.

А значит, один шанс на миллион.

Кусаю губу. Не думать об этой ужасной вероятности. Наш долг – бороться до последнего и использовать малейший шанс, каким бы ничтожным он ни был.

Мои пальцы барабанят по двери, в темпе стремительно бегущих мыслей.

Начну с того, что лично позвоню в Фонд пересадки костного мозга, чтобы уточнить количество потенциальных доноров, записавшихся в Программу. Немедленного чуда ждать не приходится, но это единственное, что я могу сделать в данный момент.

Я так погружена в свои мысли, что не замечаю Сэйдзи: он стоит не шевелясь, как будто не собирается выходить из кабинета.

– Юна? – серьезным тоном говорит он. – Есть еще кое-что.

И он решительно закрывает дверь. От волнения у меня пропадает голос.

– Что такое?

Я молюсь, чтобы у сестры не выявили дополнительных патологий.

На лице моего собеседника ненадолго появляется выражение неловкости.

– Это насчет ваших собственных анализов.

Это совершенно вылетело из головы. До того, как сестра внезапно возникла в моей жизни, я прошла полную проверку здоровья. Диабет, холестерин, маммография, эхокардиограмма, серологический тест… Классика для женщины моего возраста. Первой моей реакцией было облегчение. Аме не нужна еще одна болезнь. Если придется бороться с новым заболеванием, пусть его найдут у меня, а не у нее. Кивком головы прошу Сэйдзи продолжать.

Заведующий биолабораторией отводит взгляд.

– Мне очень жаль, – шепчет он, – но анализы выявили у вас ВИЧ. Вы инфицированы, Юна.

Запершись в ванной комнате в своем внушительного вида особняке в японском квартале, Хироми наконец залилась жгучими слезами. От нее несло алкоголем, волосы и кимоно промокли, должно быть, на нее страшно было смотреть. К счастью, шофер не промолвил ни слова, как будто видеть хозяйку в таком виде в этот ледяной вечер начала весны было совершенно естественно. Что до Цзиньцзюй, служанки, она уехала в деревню к родным и должна была вернуться только завтра, так что Хироми не пришлось больше никому демонстрировать свой жалкий вид.

Она попыталась раздеться. Ее пальцы так дрожали, что снять свое кимоно ей удалось не с первой попытки. Она лихорадочно помылась, затем взяла полотенце и принялась так сильно растирать тело и волосы, что на коже проступили красные пятна.

Гнев, стыд, грусть разрывали ее на части. Проблема была не только в грубости актрисы и публичном унижении, которому она подверглась. На самом деле речь шла о мельчайших деталях. Ее глубоко ранили слова, которые использовала Ёсико в своей речи.

Низшая. Кишику.

Она знала, что эти ретроградные, расистские идеи еще были живы в Японии. Но услышать их в Маньчжоу-Го, на такой многоликой и податливой земле, где создается новое общество, из уст женщины, фильмы с которой пропагандируют гармонию между расами, стало для нее настоящим предательством.

Как Япония могла считать себя спасительницей Азии, если презирала так называемые освобожденные народы? Разве это не то же самое, что опуститься на уровень могущественных и столь ненавистных европейских колониальных держав? Разве Япония не рискует лишиться дружбы других азиатских народов в решающий час, когда схватка с американцами становится все ожесточеннее?

Но, кроме этого, слова Ёсико вновь открыли зияющую рану, всколыхнули болезненное воспоминание, которое не переставало, несмотря на годы, буравить сердце.

Обсохнув, Хироми почувствовала, что дышит свободнее. Она надела домашнее кимоно и пошла прямо в гостиную.

Казалось, буцудан[9] ждал ее, глыбой возвышаясь в глубине комнате. Восседавшая за открытыми дверцами, позолоченная статуя Будды светилась во мраке. Фотографии умерших предков и памятные таблички с именами усопших стояли у ног статуи, между вазой с лиловыми ирисами и чашей с рисом.

Кишику.

Постыдное слово не выходило из головы.

Хироми зажгла свечу и благовония перед фотографией бабушки. Она смотрела, как спирали дыма окутывают ее лицо. Казалось, что и на том свете та лучится нежностью к своей внучке.

Несмотря на поступок Хироми.

Она встала на колени и соединила руки. Слова на китайском самопроизвольно слетели с ее уст.

– Бабушка, да пребудет в мире твоя душа, присмотри за нашей семьей. Ты столько страдала, пусть твоя душа обретет море блаженства.

Когда благовония сгорели, Хироми погасила пламя свечи рукой и в задумчивости поднялась наверх в комнату, которая служила ей кабинетом. Духовное общение с бабушкой не избавило ее от грусти, но помогло сосредоточиться.

Она села за рабочий стол, подавив желание позвонить мужу – телефоном пользовались лишь в чрезвычайной ситуации. Ее муж, высокопоставленный военный врач Хадзимэ, был еще на работе, регистрировал результаты научных экспериментов и без устали искал лекарства от эпидемий, изнуряющих солдат.

Он никогда не забывал о своей миссии. Даже на несколько дней приезжая в Харбин к жене, Хадзимэ продолжал изучать материалы. Об этом свидетельствовали книги, появлявшиеся на полках библиотеки. Хироми часто заставала его за чтением, на его лице лежала печать глубочайшего сосредоточения: он изучал научные труды о чуме, холере, тифе или дизентерии, а также работы, посвященные гематологии и переливанию крови.

Обязанности Хадзимэ были слишком важны, чтобы отвлекать его рассказом о своих злоключениях.

Как бы он отреагировал, если бы был там тогда, рядом с Ёсико Ватанабэ? Хироми знала, он не вмешался бы. А ограничился бы тем, что бросил на нее тот пристальный сосредоточенный взгляд, который так ее окрылял. Он верил в то, что она способна преодолевать трудности в одиночку. Сильному мужчине нужна сильная женщина. Разве что в ответ на кривлянье Ёсико он бы нахмурился.

Успокоившись, Хироми взяла стопку бумаги в ящике стола. Голова прояснилась, ей было жаль, что инцидент с актрисой пошатнул ее принципы. В конце концов все было очень просто: сказанное Ёсико являлось не чем иным, как заблуждениями охмелевшей женщины, вот и все. В любом случае они не отражали положения дел в Маньчжоу-Го.

Под действием внезапного прилива энергии она начала писать.

Она могла бы сдать свою статью господину Сиге, директору «Голоса Харбина», завтра.

Пусть интервью с Ёсико Ватанабэ там не будет. Она напишет восторженную статью о фильме и его ценностях. Это станет данью уважения пяти народам Маньчжоу-Го.

Японцы, китайцы, маньчжуры, корейцы, монголы. Статья утешит каждого читателя независимо от его этнической принадлежности.

Сдав статью, она отправится прямиком в китайский квартал. При мысли о детях из простых семей, которым она преподавала японский раз в неделю, ее сердце трепетало от нежности. Большинство из них были китайцами и маньчжурами, затесались и несколько корейцев. Ей нравилось наблюдать, как они старательно вырисовывают иероглифы, как доверчивые крошечные личики морщатся от сосредоточения, а прямодушные голоса повторяют за ней: «Мы, подданные великой японской Империи, будем верно и с любовью служить нации».

Об унижении Хироми стало известно всему коллективу газеты. Когда молодая женщина вошла в редакцию «Голоса Харбина» на следующий день после провалившегося интервью, с ней никто не заговорил. Ее коллеги журналисты открыто ее игнорировали, а стенографистки, ритмично ударявшие по пишущим машинкам, еле сдерживали насмешливые улыбки.

Что касается господина Сиге, он тотчас же вызвал ее в свой кабинет. Неужели он собирался ее уволить? Она всегда знала, что любезность директора была лишь видимостью. Если женщина стенографистка, это еще куда ни шло, но журналистка! Опыт Хироми на фронте в качестве репортера оставил его равнодушным. Сиге согласился принять ее на работу лишь потому, что она была супругой полковника Хадзимэ Такеши, вот неприглядная правда.

Хироми поднималась в кабинет директора по лестнице со статьей в руке. Каждый шаг причинял ей боль. Ее пока незаметная беременность утомляла больше обычного – последствия ночи, проведенной за написанием статьи, – и она дала себе обещание поберечься.

– Госпожа Такеши, входите, пожалуйста.

Директор «Голоса Харбина» улыбался, сидя за роскошным столом красного дерева. Его ноги отбивали дробь по полу, что было знаком скрытого недовольства. У окна стоял другой мужчина, казалось, он сосредоточенно разглядывал улицу. Он стоял спиной к Хироми, но по осанке и пижонскому костюму она сразу же узнала принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Тот повернулся к ней, чтобы поздороваться.

– Госпожа Такеши, – сказал он, – приношу свои извинения за ужасное поведение Ёсико вчера вечером. Она не вынесла того, что я пригласил вас на танец. Вы стали жертвой болезненной ревности, мне очень жаль.

Раскаиваясь, он не преминул сверкнуть своей ослепительной улыбкой ловеласа. Ответ Хироми не заставил себя ждать:

– Ваша подруга не может принести извинения в личном порядке?

Господин Сиге пробуравил ее взглядом.

– Ну конечно, Ваша Светлость, – пробормотал он, резко махнув рукой, – госпожа Ватанабэ прощена.

Однако казалось, ее ответ не оскорбил Юйжэня. Он бросил на Хироми пронизывающий взгляд:

– Ваш гнев справедлив.

Несомненно, он думал, что личный визит с извинениями – проявление благородства. Он был воспитан в традициях аристократии, и такой поступок, должно быть, дался ему с трудом. Но Хироми сочла его извинения унизительными. Они заставили ее почувствовать себя жертвой.

– Благодарю, – ответила она, положив статью на стол господина Сиге, – но, чтобы меня оскорбить, нужно нечто большее. Тысячи наших солдат ежедневно жертвуют жизнью на Тихом океане. Вы правда думаете, что пара капель шампанского имеют хоть какое-то значение?

Принц побледнел, его глаза округлились. Вероятно, никто прежде не ставил его на место. Наверняка господин Сиге будет негодовать и устроит ей выговор за дерзость сразу после ухода августейшего посетителя.

Но на лице директора газеты было такое же выражение, как у принца: он молча смотрел на нее, слегка приоткрыв рот. Она осознала: то, что она приняла за ступор, было искренним беспокойством. Побледневшие мужчины неподвижно смотрели на кимоно Хироми.

На что-то в области паха.

Ее сердце сжалось от мрачного предчувствия. В тревоге она опустила голову и тоже это увидела.

На светлом кимоно, словно распускавший лепестки багровый георгин, росло кровавое пятно.

Она не успела закричать.

Боль пронзила ее живот ударом меча, и она оказалась в кромешной тьме.

Пять дней. Уже пять дней я сижу дома.

Такого со мной еще не было. Я редко беру отпуск и во время нечастых каникул и выходных уезжаю из Киото, чтобы навестить в горах отца.

Меня знобит. Ощущение озноба никуда не уходит с тех пор, как я узнала об этом. Я никогда не любила матия, традиционные деревянные дома в старом городе с их постоянными сквозняками, но даже в современной комфортной квартире, где я живу, не удается согреться.

Выпотрошенные фантики от конфет, липкие стаканы и пустые бутылки из-под алкоголя копятся на низком столике. Я брожу в пижаме по квартире с всклокоченными волосами. Лишь при помощи алкоголя я могу вынести – а точнее, стерпеть – страшный удар, обрушившийся на меня. Но когда похмелье проходит, гнев сменяется на ступор.

Диабет, проблемы с сердцем, рассеянный склероз, рак.

Я бы все могла выдержать.

Только не это, только не ВИЧ и его неизбежный исход, СПИД – одно только его упоминание лишает меня сил.

Несмотря на то что я посвятила всю свою жизнь изучению человеческой крови и кровяных телец, рациональность меня покидает, когда речь заходит о СПИДе. Я знаю, что он свирепствует среди гетеросексуалов и может передаваться через кровь. И все же в моем подсознании он остается темной, постыдной, грязной болезнью, заболеванием наркоманов, гомосексуалов и адептов девиантных практик. Уж точно не болезнью женщины сорока пяти лет, которая всего несколько месяцев назад была девственницей.

Думать о том, что смертельный вирус проник в кровь, в самую глубь моего существа, – такая пытка, что приходится принимать душ несколько раз в день. Я часами стою под горячей струей, и моя кожа краснеет и начинает шелушиться – смехотворная и совершенно бесполезная попытка избавиться от ощущения скверны, которое больше меня не покидает.

В минуты опьянения я чувствую всю ироничность ситуации.

Ирония первая в том, что у ВИЧ есть некоторое сходство с лейкемией, на которой я специализируюсь. Он тоже атакует белые кровяные тельца. Но если лейкемия лечится, по крайней мере в некоторых случаях, со СПИДом ситуация обстоит иначе. Когда он объявится, в любой момент в течение нескольких лет, моя иммунная система полностью ослабнет и я умру от одной из бесчисленных болезней, которые набросятся на мой истощенный организм. Достаточно простого насморка, чтобы меня уничтожить.

Не совсем то, чего я ожидала в следующие несколько лет.

Ирония вторая, я чуть не отказалась сдавать на него анализ. Из всего списка этот показался мне почти анекдотичным. После нескольких месяцев отношений с Чэнем я подумала, что мы могли бы обходиться без презервативов и, возможно, попробовать зачать ребенка. В моем возрасте мало шансов забеременеть, но это случается с женщинами и постарше, так почему бы не попробовать? Мечта, которая никогда не воплотится в реальность.

Я хожу кругами, словно разъяренный зверь в клетке. Одиночество одинаково необходимо и невыносимо для меня. У нас с Сэйдзи не было другого выхода: в данных обстоятельствах мы следовали стандартной инструкции. Дирекция больницы была поставлена в известность, после чего меня временно отстранили от должности, временная неопределенность без всякого горизонта.

Любовь и работа – диагноз разрушил мои мечты и все самое важное в моей жизни.

Уже в десятый раз с утра я беру телефон и набираю номер китайской больницы Шэньяна. Сойду с ума, если не удастся дозвониться до Чэня.

Сигнал плохой, большую часть времени звонки тают в пустоте. Иногда мне отвечает запыхавшийся голос, но он не понимает японского, а наши попытки говорить на английском быстро прекращаются.

Сегодня вечером мне вдруг везет. Наконец мне отвечает кто-то, кто смутно понимает английский. Сообщают, что доктор Чэнь Цзинь участвует в кампании по вакцинации жителей труднодоступных деревень. В больницу он должен вернуться лишь через несколько недель. Нет, никакого способа связаться с этими деревнями нет.

Скрепя сердце, я вешаю трубку и наливаю себе очередной стакан. Моя печень болезненно сжимается, во рту вяжущий вкус алкоголя, тем хуже.

Со стаканом в руке я подхожу к панорамному окну. Обычно после долгого дежурства я не утомляю себя созерцанием города: башня Киото, вокзал, река Камо, традиционный квартал Хигасияма с мощеными улочками, храмами и садами, где когда-то жила наша семья…

Но сегодня вечером мой взгляд рассеянно блуждает по этому живописному виду, чтобы наконец задержаться на больнице, очертания которой угадываются в плотной городской застройке. Больница и пациенты, к которым мне запрещено приближаться, не говоря уже о сестре, которую я в очередной раз разочарую.

Сестре, только что переехавшей в Киото с мужем, чтобы быть поближе к больнице, где я работаю. Точнее, работала.

Одним махом я выпиваю стакан.

Одни и те же вопросы не выходят из моей головы вот уже пять дней.

Где, когда и как могла я заразиться?

Мне никогда не переливали кровь, я веду размеренный образ жизни, не употребляю наркотики. Я всегда очень осторожна, когда делаю укол пациентам. А трансплантация происходит по строгому протоколу. Если маркеры HLA кандидатов на пересадку совпадают, мы систематически проводим тесты на ВИЧ у донора и у реципиента. Половой контакт? В таком случае меня заразил Чэнь? Или, наоборот, я подвергла его опасности, сама того не зная? Мы оба ответственно относимся к эпидемии СПИДа и всегда занимались любовью с презервативом. Хотя, думаю я, не получилось ли так, что мы потеряли контроль от эйфории? Я тщетно перебираю воспоминания. Да. Возможно. Уже не понимаю.

Где, когда, как?

Голова вот-вот взорвется.

Недалеко от Башни, словно низкопробная проститутка, примостившаяся в тени гейши, мне ухмыляется убогий квартал Суйдзин. Пальцы резко сжимают стакан. Теперь запятнана я.

Вопль бессилия разрывает мне горло, и я со всей силы бросаю стакан в панорамное окно.

Хироми пришла в себя в спальне своего харбинского особняка. За опущенными шторами темнело. Над ней склонился Хадзимэ.

– Дорогая моя… – прошептал он, поглаживая ее волосы.

Она слушала объяснения мужа.

Но и так все знала. Ее тело прекрасно знало.

Эти знаки не могли обмануть. Смесь печали и облегчения в глазах мужа. И особенно – охватившая ее зияющая пустота. Грудь опала, ощущение тяжести в животе исчезло. Столь долгожданная, драгоценная беременность внезапно прервалась. Ее чрево снова бесплодно. Выкидыш с сильным кровотечением. Она потеряла много крови и чуть не умерла, но все это казалось пустяком, по сравнению с потерей ребенка.

Она отвела глаза, не в состоянии выдержать взгляд Хадзимэ.

– Прости меня, – прошептала она.

Хадзимэ сжал ее руку.

– Тебе не за что просить прощения, – нежно ответил он. – Выкидыши часто случаются в начале беременности.

– Это моя ошибка. Я слишком много работала. Я уделяла недостаточно внимания…

Она замолчала, захлебнувшись рыданиями.

Обращенная к ней улыбка Хадзимэ залила светом темную комнату. Он вытер указательным пальцем слезы, катившиеся по ее щекам.

– Ты тут ни при чем. И ты станешь отличной матерью для наших будущих детей.

Она попыталась машинально подняться. Лежать без дела не входило в ее привычки. Она должна была чем-то заняться, найти дело, на которое можно отвлечься, чтобы забыть о мечте, в которую она так сильно поверила. Но голова начала кружиться с такой силой, что она в измождении упала в кровать.

Хадзимэ оставался с Хироми целую неделю. Никогда еще они не проводили столько времени вместе, с тех пор как полковник был откомандирован в Маньчжурию.

В двадцать восемь лет Хироми чувствовала себя лежачей больной. И хотя ее жизнь была в безопасности, она продолжала терять много крови. Хадзимэ регулярно менял простыни и сменные вкладыши для нижнего белья, поскольку они слишком быстро пачкались. Он давал ей тонизирующие средства, водил в туалет, помогал мыться. И никому другому не позволял отстирывать за ней пятна, а служанку Цзиньцзюй, когда она настаивала на том, чтобы его подменить, сухо выпроваживал.

Сначала Хироми оттолкнула его, она чувствовала себя слишком уязвимой. И испытывала отвращение от того, что ему приходится участвовать в этом спектакле. Но потом она поняла, что Хадзимэ был выше этого. В его взгляде читались любовь, уважение и восхищение, столь же сильные, как и в начале их отношений.

По ночам они лежали обнявшись. Хадзимэ обещал ей, что у них будут другие дети, прелестные маленькие япончики. Его голос дышал такой уверенностью, что мечта Хироми снова становилась почти осязаемой. На мгновение она допускала мысль о том, что сможет однажды прижать маленькое горячее тельце к себе, спрятать нос рядом с его пухленькой шейкой, почувствовать, как крошечная ручка жадно хватает ее руку.

Когда Хироми проваливалась в сон, частичка ее оставалась в объятьях Хадзимэ: она продолжала чувствовать сплетение пальцев и касания ног. Ей казалось, что он не отдыхает. В какой бы час она ни проснулась, днем или посреди ночи, очнувшись от кошмара, вся в испарине, Хадзимэ был рядом во мраке комнаты, спокойный и внимательный. Он был ее якорем среди мрачных и бурных вод, в которых она барахталась после выкидыша.

И все же в глубине души она сомневалась, что заслуживает такой заботы.

Что бы Хадзимэ ни говорил, она оставалась уверенной, что спровоцировала выкидыш своим рабочим пылом.

Но больше всего ее волновало, что у мужа, известного военного врача, была иная, более важная миссия, нежели заниматься бесплодной женой. Она не чувствовала себя в праве так долго задерживать его у своей постели: императорская армия нуждалась в его знаниях.

Наконец она утерла слезы и согласилась отведать питательных блюд, состряпанных Цзиньцзюй на кухне, куда ее отослал Хадзимэ. Кровопотери прекратились, а ее тело снова наполнилось жизненной силой, хотя в душе она чувствовала себя все такой же несчастной.

На утро восьмого дня, когда Хироми открыла глаза, Хадзимэ сидел на краешке кровати. При виде мужа в униформе она ощутила прилив гордости. Он сделал головокружительную карьеру, и его беспрестанно повышали в звании. Три звезды сияли на его красно-золотом воротничке: он получил звание полковника. У его ног стоял черный кожаный чемодан. Хадзимэ взял в руки ее ладонь:

– Едем со мной.

Она была поражена контрастом между бравой выправкой и почти что умоляющим тоном. Хироми уже начинала по нему скучать – их следующая встреча случится лишь через месяц.

Но она подумала о собственной миссии.

О работе в газете, которая ей так нравилась.

О детях из бедных семей, которым она преподавала японский.

О том, что она должна продолжить писать и рассказывать о Маньчжоу-Го, прекрасном крае, которому необходимо служить, не жалея сил.

Она принесет больше пользы здесь, в Харбине, а не в тени Хадзимэ, в заточении на далекой военной базе рядом с женами других офицеров. Это никак не помешает попыткам зачать ребенка во время поездок Хадзимэ в Харбин.

Она нежно пригладила воротник гимнастерки мужа.

– Не волнуйся за меня, – сказала она, придав голосу как можно больше твердости. – Все будет хорошо, обещаю.

Спустя несколько дней после отъезда Хадзимэ Хироми принесли сверток. Черная блестящая лакированная коробочка, а к ней – записка из нескольких строк, написанных элегантным почерком: «Дорогая госпожа Такеши, желаю скорейшего выздоровления. Юйжэнь Айсинь Гъоро».

Хироми с любопытством открыла коробочку. К глазам подступили слезы.

Намагаси.

Сколько же она не ела традиционные сладости из своего родного города, Канадзавы? Настоящие шедевры – форма и узоры на них менялись в зависимости от сезона. Десерты напоминали творение ювелира. Из крошечных кубиков лилового и нежно-зеленого желе были собраны цветки гортензии, символа грядущего июня. Хироми насчитала семь цветков; цифра семь считалась добрым предзнаменованием.

Когда она была ребенком, ее родители покупали намагаси по праздникам. Слюнки у нее текли уже от их вида – изысканной красоты, нежного аромата красных бобов, мягкой текстуры на ладони. Она смаковала их не торопясь, они таяли под языком, пока по телу не разольется сладкая нега.

Хироми уплела сладости одну за другой, проглотив их с несвойственным ей аппетитом. Когда исчез последний цветок гортензии, в отражении на дне коробки, словно в зеркале из обсидиана, она увидела собственное лицо. Она еще дожевывала, щеки были набиты, а на лице – омерзительное выражение довольства. Ее сокрушило осознание собственного ничтожества. Она лакомилась сладостями.

Хотя только что потеряла ребенка.

Хотя Хадзимэ трудится не покладая рук.

Хотя героическому японскому народу продолжают урезать паек. Сладости и выпечка исчезли с прилавков булочных уже очень давно. В начале Тихоокеанской войны еще удавалось найти тоненькие, словно лист бумаги, кусочки хлеба, украшенные еще более тонюсенькими кусочками китовой ветчины. Затем на хлеб стали намазывать пасту из красных бобов, а китовая ветчина совсем пропала с прилавков. Когда в январе она уезжала из Японии, малейший рисовый шарик считался недоступной роскошью.

Что касается армий, которые сражались в непроходимых джунглях Южной Азии, она не смела даже представить, из чего состоял их рацион.

Резким движением она захлопнула коробку.

В дверь звонят. Я пытаюсь не реагировать, но продолжают безжалостно трезвонить, а затем настойчиво стучать.

Я смотрю в глазок. На слабоосвещенной лестничной клетке стоит мужчина с малышом в коляске. Должно быть, это ошибка.

Кажется, гость понимает, что я молча стою за дверью. Он подходит к глазку и четко произносит:

– Юна?

Тишина. Затем:

– Юна? Я Ёити, муж Аматэрасу.

Внимательный взгляд на моего гостя через крошечный дверной глазок подтверждает, что это тот самый мужчина, который сопровождал Аму в больницу. Но теперь он ведет себя иначе. Он кажется смелее, чем при первой встрече, а тот факт, что он зовет меня по имени, а не «доктором», проясняет наши семейные узы, хотя обретены они были недавно.

Мой взгляд скользит от него к малышу, который дрыгает ножками под льняным покрывалом. Я вспоминаю пятна от еды на блузке сестры в прошлую нашу встречу. Значит, у Амы и Ёити есть ребенок? Горло сжимается. Я столько не знаю о жизни сестры.

Десять лет назад, в период невыносимого одиночества и ностальгии, я наняла частного детектива. От него я и узнала, что Ама стала именитым фотографом, что ее работы выставляются за границей. В то время никакого мужа на горизонте не было, и уж тем более ребенка.

Моя сестра, человек прогрессистских взглядов, старалась запечатлеть будни людей, оказавшихся на обочине японского экономического чуда. Конечно, она была на стороне буракуминов[10]. Люди наподобие индийских неприкасаемых оставались жертвами всевозможных дискриминаций, несмотря на официальную отмену кастовой системы в конце XIX века. Благодаря Аме их борьба за жизнь получила большой резонанс в СМИ и подтолкнула правительство прервать бездействие и запустить программу реконструкции трущоб, где теснились буракумины.

Фотографии Амы обессмертили также матерей-одиночек, вынужденных работать ночными хостес в жалких барах, чтобы свести концы с концами, бомжей в картонных домиках и больных проказой, запертых в лепрозориях, смахивающих на тюрьмы.

Я ощутила сильную гордость – ведь она была верна своим подростковым принципам, – а также собственную посредственность. Я написала ей множество писем с объяснениями, насколько я сожалею. Она не ответила ни на одно.

– Мне нужно с вами поговорить, – настаивает муж Амы.

Перед тем как покинуть больницу, я позвонила Аме, чтобы объяснить ей, что наши стволовые клетки несовместимы и что я не смогу стать донором костного мозга. Естественно, я ничего не сказала ей об остальном. Она ответила, что это неважно. От звука ее угрюмого покорного голоса чувство вины, которое я носила в себе все эти годы, стало тяжелее. Мы найдем другое решение, убедила ее я. Иначе и быть не может.

Приоткрываю дверь, что-то бормоча, краснея от стыда, чувствуя, что от меня за версту разит алкоголем и депрессией:

– Мне искренне жаль, но я не могу…

Как раз в этот момент малыш вопит.

– Вы позволите? – говорит муж Амы, бросив на меня умоляющий взгляд. – Хорошо бы сменить ему подгузник, а на лестничной клетке это немного затруднительно.

– Пожалуйста, – неохотно киваю я, отступив в сторону, чтобы они могли войти.

Я смущаюсь из-за беспорядка, царящего в квартире, и нагромождений пустых бутылок то тут то там. Ёити остается невозмутим. Он быстро снимает обувь. Затем ловко и умело, чему я могу только позавидовать, он вынимает пеленку из коляски, стелет ее на диванчик, а сверху кладет ребенка.

Стоит Ёити начать вытирать малышу попу, как тот успокаивается. У ребенка восхитительные миндалевидные глаза и забавный серьезный вид, из-за которого новорожденные похожи на мудрых старичков. Я невольно улыбаюсь.

Ёити ловит мой взгляд и тоже улыбается:

– Кензо, – шепчет он, – скажи привет тете Юне.

Тетя Юна. Значит, малыш – сын Амы. Которой в этом году исполнилось сорок восемь…

Взяв ребенка на руки, Ёити целует его маленькие пухлые щечки.

– Кензо – наша последняя надежда. – Он словно прочел мои мысли. – Аме не удавалось забеременеть естественным путем. Нам посчастливилось его усыновить спустя долгие годы ожидания.

Еще несколько дней назад новость о позднем материнстве наполнила бы меня надеждой. Но сегодня она напоминает мне, что эта радость не для меня. Разве я могу даже помыслить об усыновлении, ведь через пару лет СПИД истерзает мое тело? Стоит этой мысли появиться в голове, как мне становится стыдно. Мне грустно от того, что невинный малыш, сосущий палец, пока его качает папа, может вырасти без мамы.

Лицо зятя мрачнеет.

– Что происходит, Юна? – спрашивает он, нахмурив брови. – Одно дело – вы не можете быть донором Амы, но почему ей занимается другой врач? Моей жене нужны именно вы.

– Мне очень жаль, уверяю вас, это не имеет отношения к вам. Ама в хороших руках.

Сознание собственной бесполезности приводит меня в отчаяние. Моя команда сделает все, чтобы спасти сестру, она числится в списке самых срочных пациентов в Программе доноров костного мозга. Но шансы найти совместимого донора остаются столь малы…

– Значит, вы умываете руки? – продолжает Ёити, вызывающе задирая подбородок в мою сторону.

– Не думайте так. – Пытаюсь добиться того, чтобы моя реплика звучала увереннее.

Доводы моего шурина отчасти правдивы и поэтому причиняют боль. С момента отстранения от дел я лишь оплакивала свою участь. И почти не думала об Аме и ее болезни.

Ёити пристально на меня смотрит:

– Вы проверили все семейные связи? Кузены, дяди, тети?

– Нас только четверо. Мать, отец, Ама и я. У меня было больше всего шансов на совместимость.

– А ваши родители?

Я качаю головой:

– Они уже старые, наша мать больна.

– Но ваш отец? – настаивает муж Амы. – Ведь он здоров? Разве физически невозможно, чтобы он стал донором костного мозга для дочери?

Нашему отцу больше восьмидесяти лет. С точки зрения медицины предложение Ёити звучит почти как научная фантастика, но это сказано из любви, и мне не хватает духа отнять у него надежду.

– Дело в том, – осторожно отвечаю я, – что с возрастом в крови становится меньше стволовых клеток, поэтому крайний возраст донора костного мозга, как правило, ограничивается пятьюдесятью пятью годами. Однако, в крайне редких случаях, возрастной критерий можно обойти, если удается найти совместимого донора…

– Значит, ваш долг – проверить, может ли ваш отец быть совместимым донором, – порывисто отсекает он. – Вы не должны ничего упустить!

Похоже, малыш Кензо чувствует нервозность отца и начинает возиться в его руках. Ёити целует его в макушку.

– Аматэрасу знает, что вы здесь? – спрашиваю я.

Мне сложно представить, что сестра могла бы просить помощи у отца. Даже стоя одной ногой на том свете.

– Конечно нет.

– Ёити, – тихо говорю я, – я попробую. Но не стоит видеть в отце чудесного решения. Даже будь он моложе, отец всегда хуже, чем брат или сестра.

– Спасибо. Есть еще кое-что. Ама не часто говорит о вашей семье. Но она как-то сказала, что ваш отец имел большой успех у женщин. Не хочу показаться грубым, но, возможно, у вас есть сводный брат или сестра, о которых вы не знаете?

Это утверждение кажется мне столь нелепым, что я энергично трясу головой в знак несогласия.

Ёити настаивает:

– Ама говорила мне, что, когда была подростком, случайно наткнулась на вашего отца в цветочном магазине. Он собирался купить шикарный букет красных камелий.

– Это ничего не доказывает, – запротестовала я.

Хотя камелии традиционно символизируют любовь, их покупают и на похороны, и на другие религиозные церемонии. Наверняка отец купил цветы не для тайной любовницы, а по какой-то другой причине.

Женщины любили его, это так. Их очаровывали его харизма, авторитет, железная воля. Редкие подруги, которых я приглашала домой, не сводили с него влюбленных глаз, наша мать его обожала.

И все же единственной любовницей, которую мне удается представить рядом с отцом, была наука о человеческой крови. Он обходил вниманием тех, кто пытался зацепить его при помощи жеманства и льстивых улыбок. Он был выше этого. Не из любви к нашей матери – если он вообще ее когда-либо любил, в чем я совершенно не уверена. Его попросту не интересовали женщины или перестали интересовать.

И все же стоило подумать об этом, как передо мной встает следующий образ, размытое видение, словно я рассматриваю его сквозь стекающие по стеклу потоки дождя: отец в военной форме рядом с незнакомкой чарующей красоты. Молодая женщина держит Хадзимэ под руку, что говорит о близком знакомстве. Ее лицо мне странным образом знакомо. Где и когда могла я увидеть их вместе? Настоящее воспоминание или просто проекция? Когда я пытаюсь выловить этот момент в памяти, он тонет во тьме, словно залитый черными чернилами. Единственная деталь, четко стоящая перед глазами, – красная помада незнакомки, глубокого оттенка роковой женщины.

Отвратительно признавать, но в намеках Ёити есть что-то правдоподобное.

Спустя пару минут после ухода Ёити и Кензо я чувствую себя такой измученной, словно выплакала все свои слезы.

Но у меня снова есть цель.

Я убираюсь, выбрасываю пустые бутылки и готовлю себе суп мисо.

Хватит себя жалеть.

Да, я ВИЧ-положительна, но в данный момент я вполне здорова. Проблема Амы требует немедленного вмешательства, а ее малыш рискует вырасти без матери.

Завтра я уеду из Киото в горы.

Я должна поговорить с отцом.

Ёити прав. Мне необходимо проверить каждую зацепку, найти хоть малейший шанс спасти Аму. Каким бы ничтожным он ни был.

И перед лицом притаившейся смерти ко мне приходит осознание другой, еще более важной, цели: примирить отца и сестру, положить конец ужасной ссоре, вдребезги разбившей нашу семью.

Пару лет назад, если бы Хироми сказали, что ей так важно будет забеременеть, она бы скривилась от недоумения.

Ей было лишь восемнадцать, когда она приняла решение, определившее ее будущую судьбу: уехать из Канадзавы в Токио. Слезы и угрозы матери, опечаленной мыслью о том, что дочь не продолжит семейное дело на фабрике по изготовлению кимоно, оставили ее равнодушной. Она не обладала терпением, необходимым, чтобы ткать и расписывать тончайшие ткани. Ей нравилось работать с идеями, кистью и чернильным камнем. Мало-помалу то, что было лишь мечтой, превратилось в уверенность: она станет журналисткой.

Но не в Канадзаве. Местный менталитет был слишком ограничен, и Хироми прекрасно понимала: если она останется, в конце концов ее поглотят гнев и печаль. Родной город кишел призраками, напоминавшими ей тот период детства, о котором она предпочла бы забыть.

Современная, просвещенная столица помогла ей переродиться. Солгав о возрасте, она устроилась в феминистскую газету, где женщин призывали избегать тесной роли хорошей супруги и рассудительной матери. Отвечая читательницам на табуированные вопросы о девственности, сексуальности или, например, абортах, Хироми и ее коллеги выкручивались как могли, чтобы обойти цензуру.

Вначале женщина была солнцем, подлинным существом.

Теперь женщина – луна, луна с бледным ликом больного, она живет посредством другого и сияет лишь отраженным светом[11].

Хироми наизусть выучила поэму, лежавшую в основе японского феминизма. У нее были любовники, она ходила на танцы и в бары Токио, пила и курила, дискутировала, смеялась, сердилась. Но прежде всего писала, писала и снова писала, писала, пока пальцы не переставали успевать за головокружительным полетом мысли, и обессиленная, с ощущением полноты жизни, она не слагала оружие и не вкладывала свою кисть в чернильный камень. Жизнь без привязанностей ей, всегда ощущавшей себя не на своем месте, идеально подходила.

Затем, как и большинство соотечественниц, она увлеклась кампанией по освобождению Азии, проводимой императором Хирохито. Она была уверена в том, что эта затея будет выгодна всем: другим азиатским народам, освобожденным от европейского колониализма и направленным Японией по пути прогресса, и самой Японии, которая отбросит старый расистский менталитет и, взяв на себя доброжелательную роль «старшего брата», возглавит развитие всей Азии.

Тяжелый тысяча девятьсот сорок второй год укрепил приверженность Хироми режиму. Нападение на Перл-Харбор в декабре сорок первого и разгром американского флота императорской армией спровоцировали США вступить в войну против Японии. Тихий океан был охвачен ожесточенными боями, а блистательные японские армии потерпели первые поражения. Нация была под угрозой, а император нуждался в своих подданных.

Плодитесь и размножайтесь.

Материнство стало священным долгом каждой японки, и Хироми отдалилась от ценностей бескомпромиссного феминизма, которые полностью разделяла в первые годы жизни в Токио. Отныне отказ от материнства казался ей пустым и эгоистичным. Как могла она уподоблять его тюрьме? Теперь она видела в нем нечто благородное, пьедестал, на который была возведена геройская нация, сплотившаяся вокруг фигуры императора. К тому же можно было одновременно стать матерью и быть причастной к эмансипации женщин.

Став женой, Хироми быстро почувствовала желание забеременеть, столь сильное, что вскоре оно переросло в одержимость. Тем большую, что Хадзимэ редко навещал ее из-за командировок.

Однако муж не давил на нее. Все в его отношении к супруге говорило о его к ней уважении. Он обходился с ней как с равной, на улице шел рядом, а не впереди, как большинство японских мужей.

В конце каждого цикла Хироми разрывалась между тревогой и радостью, пытаясь уловить малейшие изменения в своих ощущениях. Набухшая грудь, внезапная тошнота, боль внизу живота, необычная усталость – каждый из этих симптомов она встречала с биением сердца, уверенная в том, что пришла беременность.

Но все они были лишь предвестниками месячных. Каждый раз она надеялась до последнего, уповая на то, что внутри нее растет малыш размером с фасолину, максимально оттягивая момент похода в туалет. Кровь, которую она неизменно обнаруживала на нижнем белье, казалась такой несправедливостью, что ей случалось биться головой о стены ванной.

После отъезда Хадзимэ, несмотря на свое обещание, Хироми по-прежнему сворачивалась калачиком на кровати, не в силах сдержать слезы.

Хотя она стыдилась своей слабости, ей не удавалось встать с постели. Даже страсть к работе, склонившая ее остаться в Харбине, будто померкла. Когда звонил Хадзимэ, она вводила его в заблуждение: изображала активность, торопила вернуться к исследованиям. Но, повесив трубку, снова погружалась в прострацию.

Она понимала, что не обязана была носить траур по ребенку, ведь ее живот даже не округлился, но, однако, эта утрата расстроила ее больше, чем кончина собственной матери, произошедшая на пару месяцев раньше. Понимала, что с точки зрения медицины ни о каком «ребенке» речь не шла – лишь об «эмбрионе». Понимала, что не имела права жаловаться, ведь случались вещи и поужаснее, чем потеря неродившегося ребенка.

Это не мешало ей чувствовать себя такой же опустошенной, как на следующий день после тайфуна.

Лишенной маленькой жизни, за короткий срок наполнившей ее всем, что она могла вообразить.

Утратившей лучшую часть себя самой, самую чистую, самую невинную, самую главную.

Страдающей от ощущения, что, несмотря на утверждения Хадзимэ, она могла быть виновата в его смерти.

Одна мысль доставляла ей особенные страдания. Мысль о том, что, блуждая между миром мертвых и живых, душа ребенка звала ее на помощь, не в силах найти свое место.

Однажды утром, когда обессиленная Хироми с еле теплой чашкой чая неподвижно разглядывала кисть глицинии, которой Цзиньцзюй украсила поднос с завтраком, дверь с грохотом распахнулась. В комнату вошла мужская фигура, следом вбежала покрасневшая от смущения Цзиньцзюй.

– Я ничего не могла сделать, госпожа, простите, – запричитала служанка.

– Довольно, – заявил непрошеный гость. – Вы не выходите из комнаты уже три недели. Подъем.

Очнувшись от тумана, в котором она в последнее время жила, Хироми с изумлением узнала принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Еще более элегантный, чем когда-либо, он смотрел на нее с непонятным выражением лица.

В ней вспыхнул гнев. Он видел, как она истекала кровью. Она потеряла сознание прямо у него на глазах. Теперь же он стал свидетелем ее падения, еще больше унизил ее. Откуда он знал, что она не выходит из дома? Он за ней следил?

– Немедленно выйдите из моей комнаты!

Вместо ответа Юйжэнь подошел к окну и резко распахнул шторы. Свет мгновенно проник в комнату, столь яркий, что Хироми ощутила резь в глазах.

– У вас есть десять минут, чтобы одеться, – спокойно сказал он. – В ином случае мне придется вам помочь.

Моя машина едет по улицам небольшого городка в горах. Так выглядит традиционная Япония: старые дома с узкими проходами, улочками, уставленными растениями в горшках, каменными статуями ками[12] и алтарями, уставленными цветами и свежими фруктами.

Дом престарелых, где живет мать, – последнее здание на выезде из города. Сад при нем всегда ухоженный: мшистые валуны, маленький мостик из красного дерева и пруд в тени клена. Однако красоте пейзажа не удается снять напряжение, которое появляется при мысли о матери. Я навещу ее завтра. Будет ли у нее хороший день? В последнее время так назывались дни, когда она меня узнавала.

Я проезжаю мимо дома престарелых и съезжаю на узкую дорогу, которая поднимается к отцовскому шале, серпантином карабкаясь через лес.

Клочки тумана цепляются за горные склоны, перламутровым сиянием ложась на яркую зелень бамбуковых зарослей и лиственниц. От великолепия пейзажа захватывает дух. Всей жизни не хватило бы, чтобы постичь бесконечность его оттенков: в каждую поездку передо мной предстает его новая версия.

На повороте с виража трое мужчин, собравшихся что-то мастерить перед домиком, примостившимся на обочине дороги, низко кланяются моей машине. Я машу в ответ, смутившись этому знаку уважения: моей личной заслуги тут нет, это пережитки феодализма. В прежние века у моих предков было много земли, а наша семья господствовала над другими семьями региона. Хотя земельные владения давно были проданы, для местных мы все еще наделены особым статусом. Конечно, их преклонение обусловлено еще и прошлым отца: он был военным врачом, а после войны сделал блестящую научную карьеру. Хадзимэ пользуется безмерным уважением, что отражается на отношении к матери и ко мне.

По истечении десяти минут появляется поместье Такеши, просторный деревянный дом, сгорбившийся под покатой соломенной крышей. Многие поколения этот дом остается семейной резиденцией: он принадлежал отцу моего отца, а еще раньше его деду. Вдали за горами, такими же темно-зелеными, как лес, через который я проехала, видна изрезанная линия горных вершин, покрытых снежными шапками.

Паркуюсь перед домом, мне неловко, словно подростку, который ночевал не в своей комнате.

Когда я вчера позвонила Хадзимэ, чтобы сообщить ему, что взяла два дня отпуска и собираюсь навестить его, то говорила самым нейтральным тоном. Поскольку я приезжаю к нему настолько часто, насколько позволяет мой рабочий график, он не выразил никакого удивления, и мы быстро условились, что я приеду к вечеру и останусь на ночь. Но если по телефону сбить с толку легко, то лицом к лицу это сделать будет сложнее. Особенно с кем-то настолько проницательным, как мой отец.

Я чувствую смутную тревогу.

Хадзимэ увлечен изучением человеческой кровеносной системы не только с научной точки зрения; он блюститель чистоты в культурном и духовном отношении.

Чистоты японской расы.

«Об этом тебе кое-что известно, не так ли, Юна?» – с укором шепчет назойливый голосок в моей голове.

Если бы он узнал, то выгнал бы меня? Счел бы оскверненной и недостойной пересекать порог своего дома? Увы, очень вероятно.

Я решительно открываю дверцу машины. Столько времени и так упущено на душевные терзания. Я здесь ради Амы.

Запахи дерева и соломы витают в огромной гостиной. В горах прохладно, поэтому отец подложил дров в ирори, традиционный квадратный очаг, установленный в центре комнаты. У окна стоит котацу[13]. Нас ждут бутылка саке, два стакана, жареные угри и другие закуски.

Каждый раз, навещая Хадзимэ, я очень благодарна ему за внимательность. Несколько лет назад он перенес приступ артериальной гипертонии, тогда мы вынуждены были вернуть мать в дом престарелых, но, к счастью, все быстро пришло в норму. Отцу почти восемьдесят, но преклонный возраст выдает лишь седина. У него все та же стройная и подтянутая фигура, быстрые движения. Пронзительный взгляд глаз, едва подернутых морщинами, напоминает взгляд хищной птицы.

Он трясет экземпляром Asahi Shimbun, одной из самых читаемых ежедневных газет. В ней моя фотография, сделанная в кабинете.

«Пятнадцатого июня доктор Юна Такеши будет награждена премией Японской Академии наук за свой вклад в изучение трансплантации костного мозга, в присутствии Их Величеств Императора и Императрицы».

– Ты хорошо потрудилась, дочка, – спокойно заявляет Хадзимэ.

Выпиваю протянутый мне стаканчик саке.

Премия Японской Академии.

Одна из самых престижных в стране премий, которая присуждается людям, добившимся выдающихся успехов в научных исследованиях. Мечта детства и годы упорного труда.

В связи с потрясениями последних дней это совершенно вылетело из головы, хотя дирекция больницы сообщала об этом. Я была в состоянии транса, но помню, как мне говорили, что «обстоятельства» никак не повлияют на вручение премии.

Мне трудно понять, как мои «обстоятельства» могли бы лишить меня награды за карьеру и проделанную работу. Я не дурочка: больница заинтересована в том, чтобы умолчать о моем отстранении и его причинах. Разделить со мной престиж награды – лучше, чем спровоцировать скандал.

Неважно. Теперь упоминание премии Академии могло бы показаться незначительным, но все же мне приятно. Она нужна мне, ведь теперь это единственное, что связывает меня с любимой работой. Меня переполняет гордость, я вижу ее в глазах отца.

Хадзимэ – специалист по искусственной крови, его имя широко известно в научных кругах Японии. Долгое время он руководил кафедрой гематологии на медицинском факультете Киото, пока не основал собственную лабораторию. Он и открыл мне гематологию. Благодаря ему я заинтересовалась темой трансплантации костного мозга, он подтолкнул меня к изучению головокружительных возможностей стволовых, или «материнских», клеток, из которых образуются остальные кровяные тельца.

Отец не многословен, и все же мы можем часы напролет говорить о нашей работе и исследованиях.

Нейтрофилы, лимфоциты, эозинофилы, базофилы.

Миелолейкоз.

Лимфоцитарный лейкоз.

Кроветворные стволовые клетки.

Наши беседы пестрят терминами, непонятными для простых смертных.

– Как дела в Программе доноров костного мозга? – спрашивает Хадзимэ после второго стаканчика.

– На мой взгляд, число добровольцев еще очень мало, но оно постепенно растет.

Отец внимательно слушает и качает головой:

– Потребуется время, чтобы менталитет изменился, – говорит он. – Через пару лет у нас будет соответствующее количество доноров, и перед нами откроются новые перспективы для борьбы с лейкемией.

Его взгляд сверкает, и я горжусь тем, что причина гордости – я. Кажется, он не видит ничего странного в моем поведении и не замечает поганого вируса.

Прыгаю с места в карьер:

– Ко мне на прием приходила Аматэрасу.

Выражение лица Хадзимэ неуловимо застывает. Я попала в больное место. Все-таки Ама была его любимицей. После стольких лет этот факт все еще ранит меня. Несмотря на то что я делала все, чтобы понравиться отцу, полюбила его увлечения и пошла по его стопам, я была и остаюсь для него кем-то второстепенным.

Ребяческие мысли, не стоит к ним возвращаться.

Излагаю ситуацию отцу. Подбираю слова, сдерживаю эмоции. По привычке мой голос звучит профессионально, словно я интерн, который рассказывает о сложном случае своему руководителю: Ама умрет, если в ближайшие недели ей не сделают пересадку. Может, у нас есть родственники, о существовании которых я не подозревала и которые могли бы оказаться совместимы? Разрешит ли он провести тест на собственную совместимость с Амой?

На горы за окном тихо опускается ночь, окутывая их темным покрывалом. Свет дрожащего пламени в камине слишком слаб и не доходит до нас. Из глаз отца струится тьма.

Повисает неловкое молчание, которое внезапно прерывает глубокий вздох:

– Юна, помимо того, что шансы до смешного малы, ты должна знать… Аматэрасу не моя родная дочь.

Хироми и принц Юйжэнь Айсинь Гъоро сидели в модной чайной на улице Чжунгуан, оживленной артерии в центре города. От чашек, принесенных официанткой, мягко струился пар, источая аромат жареного миндаля.

Яркие афиши на стенах белым шрифтом возвещали: «Благодаря содружеству Японии, Китая и Маньчжоу-Го мир может жить в мире». Трое пухленьких ребятишек махали флажками трех стран. Над их головами, на фоне алого неба цвета солнца с японского флага, летали голуби.

После темпераментного вторжения в особняк Такеши казалось, что Юйжэнь едва замечает присутствие Хироми. Его глаза были устремлены в точку позади нее. Повернувшись, Хироми заметила двух молодых женщин в кимоно с цветочным узором, сидевших на малиновой бархатистой банкетке в глубине чайного салона. Они доверительно шептались, бросая пылкие взгляды в сторону принца. Хироми сделала глоток чая.

– Не нужно сидеть со мной, – отрешенно произнесла она. – Идите к дамам, они только этого и ждут.

Юйжэнь перевел взгляд со своих поклонниц и лукаво ей улыбнулся.

– Наконец вы возвращаетесь к жизни. Такой вы мне больше нравитесь.

Хироми не смогла не улыбнуться в ответ. К ее большому удивлению, несмотря на досадное поведение принца, встреча доставляла ей удовольствие. Возможно, вернувшись домой, она упадет без сил, но на данный момент внешний мир действовал как бальзам, отвлекая от боли. Это напоминало ее журналистский дебют в Токио, когда она часто ходила по барам, кино и чайным. Время минувшей беззаботности.

– Не успела поблагодарить вас за пирожные, – продолжила она. – Вы угадали, это сладость моего родного города.

Теперь принц поднес чашку к губам. В его больших ладонях фарфоровая чашка выглядела игрушечной.

– Я заходил в редакцию газеты спустя несколько дней после печального события, – ответил он. – Меня заверили, что с тех пор вы не подавали признаков жизни. Надеюсь, вы не будете ко мне слишком строги; мне удалось убедить господина Сиге дать ваш адрес. Я очень беспокоился.

Жестом руки она поощрила его продолжать, невольно растрогавшись.

– Волею судьбы, – рассказывал он, – я оказался перед вашим домом как раз в тот момент, когда ваша служанка возвращалась с рынка. Я спросил у нее, что могло бы отвлечь вас от печали. Естественно, она не желала со мной говорить, но я взял на себя смелость настоять на своем.

Хироми представила бедную Цзиньцзюй, такую скромную и впечатлительную, перед блистательным аристократом. Другими словами, ее шансы противостоять силе убеждения Юйжэня сводились к нулю.

– В конце концов Цзиньцзюй объяснила мне, что вы приехали в Харбин пару месяцев назад и, возможно, будете рады подарку, как-то связанному с Канадзавой, вашим родным городом. Эти намагаси – лишь бледное подобие тех, которые делают там, но мой повар старался как мог. После этого я периодически спрашивал о вас у Цзиньцзюй. Ваша длительная изоляция меня встревожила. Что случилось потом, вы знаете…

Хироми уловила крошечное изменение в выражении лица принца. Под уверенной улыбкой таилась непривычная нотка застенчивости. Ее заинтриговало и кое-что еще. То, как он упомянул Канадзаву, свидетельствовало о личных воспоминаниях, как если бы он говорил о давней подруге.

Он пояснил, что ему довелось провести в городе несколько недель в конце тридцатых годов. Его лицо осветилось, когда он упомянул аккуратные аллеи парка Кэнроку-эн, каменный фонарь на берегу пруда Кацумига-икэ и зиму, величие сосен под огромными шапками снега, которые никогда не падали.

Принц выразил надежду, что город и его жители смогут без потерь пережить суровое военное время. Его осторожный тон, словно он справлялся о здоровье больного, раззадорил Хироми. Этого хватило, чтобы пробудить ее патриотизм.

– Наш народ готов умереть за Японию, – пылко заявила она. – Наши жертвы приведут к безоговорочной победе.

Она подумала о последних годах, проведенных в Канадзаве. Она вернулась в родной город в тысяча девятьсот сороковом году, ей было двадцать четыре года.

Это возвращение обернулось большой жертвой с ее стороны. Ей пришлось отказаться от динамичного образа жизни, который она вела в Токио, и от многообещающей карьеры, ведь она первой подготовила репортаж с фронта для престижной газеты Asahi Shimbun, что было редкостью для женщин. Вернуться туда значило забыть мечту о переезде в Великую Восточную Азию, на завоеванные территории Японии.

Но, когда заболела мать, Хироми ни секунды не колебалась. Дочерний долг обязывал ее отложить личные устремления: отец скончался, больше некому было присматривать за старой матерью. Она оставалась рядом с ней до самой смерти, даже после свадьбы, когда Хадзимэ уже служил в Маньчжоу-Го.

В то время у Канадзавы было мало общего с тем утонченным городом, из которого она уезжала в Токио пару лет назад. Большая часть торговых точек закрылась. В храмах снимали колокола и украшения: их переплавляли, чтобы поддержать военные действия. Затем, после вступления в войну США в декабре тысяча девятьсот сорок первого года, окна закрыли непроницаемыми черными шторами, а на тротуарах нарисовали флаги со звездами, чтобы народ мог ежедневно топтать американский флаг.

Однако борьба против общего внешнего врага Японии сблизила людей – даже тех, кто, подобно Хироми, был изгоем. В обществе царили взаимопомощь и солидарность, и она сочла за долг делиться с соседями провизией, которую Хадзимэ привозил в увольнительные. Хотя призраки прошлого не исчезли окончательно, ее жизнь в Канадзаве в годы войны была не такой невыносимой, как в детстве.

– Надеюсь, ваши близкие в добром здравии, – продолжил принц, прервав поток ее воспоминаний.

Хироми попыталась отогнать одно из них – мать на смертном одре. Им так и не хватило смелости заговорить о бабушке. Почувствовала ли мать облегчение после ее смерти или она и потом стыдилась ее? Хироми допила чашку чая и, подавив душившие ее эмоции, внезапно перевела тему разговора:

– Довольно обо мне. Вам не хватает Пекина, хоть иногда?

Юйжэнь задумчиво посмотрел на нее.

– Боюсь, что мои воспоминания об этом городе не очень приятны. После государственного переворота в двадцать четвертом году нас изгнали. Я был еще ребенком, но помню, как оголтелая толпа плевала в нашу сторону и обзывала «маньчжурскими паразитами».

В его голосе не было злобы. Она уловила лишь отзвуки грусти, воспоминания маленького мальчика, каким он был, беспомощного перед столь масштабной демонстрацией ненависти. Внезапно она почувствовала, что человек, которого она считала поверхностным и тщеславным, ей близок.

– Простите, – сказала она. – Не хотела вызвать тягостные воспоминания.

Он положил ладони на чашку, словно пытаясь вобрать тепло чая:

– Не виню их. В те времена Китай страдал от ужасной бедности. Страну раздирали склоки между военными феодалами и коррумпированным окружением Пуи. И потом, для многих китайцев мы, маньчжуры, всегда оставались чужаками. Захватчиками, пришедшими с севера.

Молодые японки, с которыми Юйжэнь, придя в чайную, обменивался пылкими взглядами, нехотя ушли. Их деревянные башмачки печально и разочарованно постукивали по полу: им не удалось удержать внимание принца. Пряди волос выбились из шиньонов прямо на нежные мягкие шейки. Немногие мужчины в Японии остались бы равнодушны к такому зрелищу, но Юйжэнь и бровью не повел.

– Моей семье повезло, – убежденно продолжил он. – У нас были земли неподалеку от Харбина, это нас и спасло. И благодаря Японии династия Цин продолжает жить в Маньчжоу-Го. Здесь мы можем помочь народу, исправить ошибки прошлого.

Пылкость его слов тронула Хироми.

– Здесь хватит места для всех народов, – ответила она. – В этой стране есть что-то новое и волнующее, я больше нигде не встречала ничего подобного.

По ее венам разлилось мягкое тепло; это ощущение напомнило ей о том времени, когда она только приехала в Маньчжоу-Го, пять месяцев назад.

Ее мать как раз умерла, в Японии ее больше ничего не держало. И в одно январское утро она приехала в порт Симоносеки, чтобы сесть на пароход до корейского Пусана. Оттуда ей пришлось ехать четыре дня на поезде до Харбина, где ее встретил Хадзимэ.

Она никогда не забудет, как волновалась, когда поезд наконец оказался на маньчжурской земле. Прижавшись лбом к стеклу и оттирая рукавами испарину, Хироми не могла оторвать взгляда от величественного пейзажа за окном.

Куда хватало глаз простирались бескрайние заснеженные просторы. Небо и земля одинакового молочного цвета смыкались на перламутровом горизонте. От вида морозного, заснеженного края, великолепия, от которого перехватило дыхание, все ее существо затрепетало от глубокой любви. Ей с предельной ясностью открылось ее призвание. Она поможет построить здесь более справедливый мир, родит детей и примирится со своими демонами.

– Да здравствует Маньчжоу-Го! – провозгласил принц. Он торжественно поднял чашку. Его пронзительные глаза сверкали.

– Да здравствует Маньчжоу-Го, – вторила она.

Казалось, что маленькие круглолицые человечки на плакате хлопают в ладоши.

Улицы Харбина мелькали за стеклом машины. Долгое время русские из Сибири по соседству удерживали власть над городом, пока их не выгнали японцы. Город сохранил космополитский облик, который Хироми не надоедал. Ее взгляд радостно скользил по зеленой маковке православного собора Святой Софии, зданиям в европейском стиле из серого камня и трамваю, несущемуся среди рикш и фиакров. Но в глубине души она предпочитала китайские кварталы, с их лавочками с красными вывесками, украшенными золотыми иероглифами, и храмами с изогнутой, будто наперекор небу, линией крыш.

Принц попросил Бао, своего шофера, отвезти Хироми домой. Извинившись, принц сказал, что не сможет ее проводить – ему нужно было уладить одно дело где-то неподалеку.

Машина ехала вдоль набережной реки Сунгари. Пара рыбацких суденышек с ржавыми корпусами качалась на серой глади воды. Внезапно в зеркале заднего вида Хироми встретилась взглядом с шофером.

– Их казнили сегодня утром, – произнес он. Заметив недоумение на ее лице, он продолжил: – Бандитов, которые устроили диверсию на складе боеприпасов для армии.

Вот тогда она их заметила. Пять виселиц, стоявших у реки. Пять повисших, связанных тел, изогнувшихся в последней попытке избежать смерти. Пять трупов, изрешеченных пулями. Почти разложившихся под ярким послеполуденным солнцем.

Хироми вскрикнула. Бао резко надавил на газ. Но она успела отчетливо разглядеть одного из повешенных. Стреляли только в тело, превратившееся в кровавое месиво, лицо осталось целым. Девочка или мальчик? Сказать было невозможно. Щеки еще розовые, губы приоткрыты, казалось, что ребенок спит. Он выглядел чуть старше ребятишек с того плаката в чайной.

Я осоловело смотрю на Хадзимэ, он подливает мне саке.

Ама не родная дочь моего отца. В таком случае, может быть, я тоже?.. Хадзимэ, кажется, читает мои мысли.

– К тебе это не относится, – сухо заявляет он. – Ты моя дочь.

Сейчас эта мысль не утешает. Родители лгали нам всю жизнь, Аме и мне. Они говорили, что Ама родилась десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года. Спустя четыре дня после Хиросимы. На следующий день после Нагасаки. В последнюю минуту родители уехали из Маньчжоу-Го, чтобы с ребенком добраться до Японии. Пятнадцатого августа император Хирохито объявил по радио о капитуляции.

Нам никогда не приходило в голову подвергать сомнению их слова. И вот в сорок пять лет я понимаю, что все ложь.

Чувство предательства пронзает грудь, я так сильно сжимаю кулаки, что ногти впиваются в ладони.

Но учитывая срочность ситуации, я не в праве разбрасываться на такие бесполезные эмоции, как гнев и ступор.

– Кто настоящие родители Амы? – наконец произношу я. – У нее могли бы быть братья и сестры?

Нахмурив брови, Хадзимэ напоминает мне о драматических обстоятельствах поражения и стремительной эвакуации Маньчжоу-Го.

Я жду объяснений, с трудом скрывая нетерпение.

Хадзимэ же наливает себе саке.

Его руки дрожат, я жду, что будет дальше.

– В то время, – продолжает он, – я был женат на другой женщине. Ее звали Хироми.

Когда он произносит имя первой жены, в его глазах появляется особенный блеск, дикий, почти свирепый, но быстро затухает. И я задаю себе вопрос, не почудилось ли мне.

Хадзимэ поднимается и направляется в смежную комнату, где стоит его письменный стол. Он молча делает мне знак следовать за ним. Я подчиняюсь, держась за стакан саке, как за спасательный круг.

Эта комната – единственная в доме – напоминает о китайском прошлом родителей.

Когда мы с Амой были детьми, нам никогда не разрешали находиться в ней больше пяти минут. Желтые занавески с вышитыми драконами всегда вызывали восхищение, а от тяжелого запаха благовоний кружилась голова. Библиотечные шкафы из палисандра от пола до потолка были завалены медицинскими пособиями и китайским антиквариатом. От некоторых предметов – фарфоровых статуэток, украшенных тончайшими цветочными узорами, заколок для волос из жемчуга и нефрита – веяло непередаваемым изяществом и поэтичностью. Другие, напротив, казалось, были готовы наброситься, например тот бронзовый лев с бешеными глазами и высунутым языком, разместившийся перед отцовскими трактатами по медицине.

Кабинет Хадзимэ внушал одновременно восторг и тревогу. В нем отражалась та запретная грань жизни родителей, о которой, по молчаливому согласию, мы не заговаривали с самого детства.

Сейчас комната выглядит опустевшей: мать забрала в дом престарелых немало антиквариата, раньше украшавшего библиотечные шкафы. Однако на одной из полок все так же ревниво бдит бронзовый лев.

За стеклом сверкает коллекционное оружие – увлечение, появившееся у отца на склоне лет. Катана лежит по соседству с вакидзаси, коротким мечом, который используется для сэппуку, ритуального самоубийства самураев.

Хадзимэ открывает один из ящиков стола, достает оттуда конверт, из него вынимает фотографию.

Это старый черно-белый снимок. На нем ослепительно улыбается прекрасная женщина. Ее улыбка дышит надеждой и гордостью. В простом кимоно без узора, со стрижкой каре она производит поразительно современное впечатление.

– Вот Хироми, – говорит отец.

Его палец задерживается на очертаниях лица первой жены так, словно он нежно касается ее бархатистой кожи. Сильные чувства, смесь любви и боли, искажают его черты. Моя мать никогда не имела над ним подобной силы. Я отвожу взгляд, смутившись. Внезапно чувствую острую нехватку Чэня. Подношу стакан к губам и сосредотачиваюсь на жаре саке.

– Хироми была одной из самых ослепительных женщин, которых я знал. Журналистка. Она написала много статей, когда мы жили в Маньчжоу-Го. А до этого работала в крупных газетах Токио.

На мгновение лицо Хадзимэ освещает гордость.

– Но у нас никак не получалось зачать ребенка, – продолжает он. – У нее был выкидыш. А потом, ближе к концу войны, она снова забеременела. К несчастью, роды прошли плохо. У Хироми родилась мертвая девочка, а сама она скончалась из-за кровотечения. Спустя несколько дней я уехал из Маньчжоу-Го со своим подразделением и твоей матерью, Нацу, которая ассистировала мне в качестве медсестры.

Он смотрит в окно. На улице окончательно стемнело. Только в окнах дома на горе напротив, такого же одинокого, как наш, горят огоньки. В темноте я с трудом различаю черты отца, но от волнения в его голосе по коже бегут мурашки.

Он упоминает страшный август тысяча девятьсот сорок пятого года. Непрекращающиеся воздушные бомбардировки. Землю и заводы поджигают отступающие в беспорядке японские солдаты. Последние поезда пересекают огромные просторы Маньчжоу-Го, а потом и корейский полуостров, они идут в порт Пусана. Дороги наводнены потерпевшими поражение солдатами и испуганными колонистами.

Все бегут на восток, пешком или в случайных двуколках с одной-единственной мыслью: уплыть в Японию.

– Я обнаружил Аму, оставленную всеми на обочине дороги. Новорожденную, такую же слабую и хрупкую, как та, которую я только что потерял.

Тщательно спеленатая, она не плакала, выставив навстречу окружавшему ее хаосу маленькое, розовое, сосредоточенное личико. Мой отец скрупулезно осмотрел пеленки в поисках имени или адреса в Японии – ибо было очевидно, что девочка являлась японкой, – но не нашел никаких данных о семье ребенка.

Ему не потребовалось много времени, чтобы решиться: младенец был знаком свыше.

Он назвал ее Аматэрасу, так звали богиню солнца. Это имя успела перед смертью выбрать Хироми для их дочки.

В задумчивости я смотрю сквозь стекло на мрачную громаду гор, черные тени вырисовываются на фоне чуть более светлого неба. Откровения отца напомнили мне недавно прочитанные статьи: в августе сорок пятого тысячи детей японских колонистов остались в Маньчжурии, их бросили или потеряли в хаосе поражения. Сейчас организации в Японии и Китае работают над воссоединением семей, трагически разделенных войной.

Эту информацию я запомнила машинально среди тонны других сведений, которые ежедневно оседают в голове, а потом забыла, так как меня лично она не касалась.

Ушедшая эпоха внезапно оказалась ужасно реальной.

Мой гнев испарился.

Кто я такая, чтобы судить своего отца? Наоборот, его скорбь и этот жест любви до глубины души трогают меня.

И все же я в замешательстве.

Я кладу руку на плечо отца. Обычно я сдержанна и никогда не позволяю себе подобных жестов. Он напрягается, но не высвобождается.

– Ты помнишь, в каком именно месте ты нашел Аму? – спрашиваю я более твердым голосом.

Хадзимэ пожимает плечами:

– Какая разница?

– Это очень важно.

Он трет виски, чтобы оживить воспоминания.

– Это было на окраине деревни, название которой я забыл, – отрывисто говорит он, – недалеко от Синьцзина[14]. Это не очень точно, но спустя пятьдесят лет я вряд ли вспомню что-то еще.

Сердце города билось на его рынке. Хироми прохаживалась среди прилавков, заваленных дынями, тофу и вяленой рыбой, ее убаюкивал характерный гул Харбина, смесь разных языков. Тележки крестьян, пришедших продать продукты в городе, были заставлены джутовыми корзинами, до краев наполненными рисом и сорго. Еврейский торговец расхваливал свои меха. Монголка с оттянутыми огромными серебряными серьгами мочками ушей окликнула ее, чтобы предложить войлочные тапочки. Хироми вежливо отказалась, а пройдя пару метров, остановилась, чтобы понаблюдать за уличным спектаклем. Она похлопала дрессировщику обезьян и бросила монетки пожирателям огня.

Хироми не уставала удивляться изобилию, царившему в Маньчжоу-Го, что было живым доказательством эффективности японского управления. Когда Япония победит в войне, там тоже наступит изобилие.

В последние недели Хироми постепенно вернула контроль над своей жизнью. Существовала специальная церемония, чтобы успокоить «детей воды» – так называли младенцев, умерших в материнской утробе. Она вспомнила об этом спустя пару дней после той встречи с Юйжэнем Айсинь Гъоро в чайной.

Монахи буддистского храма в ее квартале отнеслись к ее просьбе доброжелательно. Они выставили статую божества Дзидзо, покровителя умерших детей. Одев статую в красные одежды, Хироми вместе с монахами произнесла сутру сердца.

Позже она принесла из святилища статуэтку Дзидзо и поставила ее на буцудан рядом с погребальной табличкой бабушки. Теперь душа ребенка больше не была зажата между двумя мирами. Ей хотелось верить, что его душа достигла Сайноковары, песчаного пляжа, на котором в загробном мире резвятся дети.

По возвращении Хадзимэ застал жену безмятежной. Они занимались любовью нежно, почти робко, и она поняла, что больше не относится к возможной беременности как к неосуществимой мечте.

Она снова давала уроки японского в маленькой школе китайского квартала, а остаток времени посвящала делам газеты. Американцы, с характерным для них коварством, начали бомбардировать японские города. К счастью, ущерб от бомбардировок был невелик. Необходимо было поддержать моральный дух народа, и Хироми вкладывала всю душу в написание пылких, патриотических статей, пестрящих националистическими лозунгами:

Мы верим в победу.

Принеси себя в жертву долгу.

Трудись ради императора, даже в ущерб личной жизни.

Ноги сами привели ее к китайскому антиквару, у которого она пару раз была. Хадзимэ, разделявший ее страсть к имперскому Китаю, особенно ценил предметы искусства этой эпохи.

Среди украшенных жемчугом заколок, нефритовых табакерок и головных уборов с перьями зимородка ее внимание привлекла необычайно изысканная ваза.

На фоне синеватых пионов были изображены переплетающиеся дракон с пятью когтями и феникс.

Эмблемы императора и императрицы Китая.

Идеальный подарок для Хадзимэ.

Какая-то женщина ожесточенно спорила с антикваром, судорожно вцепившись в чудесную вазу пальцами. Ее волосы с проседью были собраны на макушке и разделены на два пучка, украшенных цветами наподобие причесок старых маньчжурских аристократок.

Хироми подошла ближе.

– Сколько? – спросила она.

Женщина резко обернулась. У Хироми перехватило дыхание. Как же описать это опустошенное лицо? Бледная кожа, непомерно большой рот и бешеный взгляд напоминали маску театра но, которая изображала призрака.

– Госпожа Такеши, никак не могу вразумить эту даму. Она просит слишком много за эту вазу.

Нечестность торговца вызвала раздражение Хироми. Ваза явно не поддавалась оценке. Старуха судорожно прижимала ее к груди.

– Юани. Много юаней, – путано пробормотала она.

Хироми пошарила в сумочке:

– Назовите вашу цену, госпожа.

– Эта ваза не продается.

Хироми, старуха и антиквар одновременно вздрогнули. Этот голос…

Принц Юйжэнь Айсинь Гъоро возник из ниоткуда и встал прямо перед ними. Он схватил руку пожилой женщины и бросил на Хироми такой ледяной взгляд, что она засомневалась, не причудились ли ей те мгновения симпатии в чайной пару недель назад.

– Матушка, – сказал он так мягко, как будто обращался к маленькому ребенку, – почему вы продолжаете упорно сюда возвращаться? Вы же знаете, что здесь вам не место.

Матушка.

Разве можно было подумать о столь близком родстве между этим падшим существом и блистательным Юйжэнем?

Лицо женщины искривилось в оскале ненависти.

– Как смеешь ты так меня называть? – изрыгнула она. – Мой сын никогда не будет говорить со мной таким тоном! Этой японке есть чем заплатить! Я хочу денег! Ты не отнимешь у меня мои деньги!

Продолжая сжимать вазу, она отвесила Юйжэню несколько пинков ногой, которые он молча сносил, бормоча успокаивающие слова.

Вокруг них собралась толпа, и Хироми оставалось лишь восхититься достоинством принца. Скандал его как будто не волновал, его мысли были заняты лишь той, кого он называл «матушкой».

Он пытался увести старуху за собой, подальше от рынка, но она изо всех сил сопротивлялась. Повернув жадное лицо к Хироми, она пронзительно закричала:

– Дай мне денег!

Хироми так смутилась, что охотно бы провалилась сквозь землю.

– Ваша Светлость, – выдохнула она, – если ваша мать действительно хочет продать эту вазу, я сочту за честь ее приобрести.

– Госпожа Такеши – исключительно честный человек, – торопливо подчеркнул антиквар. – Ваша Светлость, вы можете ей доверять.

Принц гневно сверкнул глазами в их сторону:

– Сколько раз говорить? Эта ваза не продается.

Старуха вырвалась из объятий сына и побежала к Хироми. Она протянула ей вазу, размахивая ею, как тряпичной куклой. Из ее рта пахнуло кислым запахом гнили.

– Деньги, деньги.

Не успела Хироми сделать и шага, как Юйжэнь бросился к двум женщинам. Он схватил вазу и в бешенстве бросил ее на землю. Тончайший фарфор разлетелся на крошечные кусочки. Госпожа Айсинь Гъоро уставилась на осколки у своих ног.

– Вернемся домой, мама. Вам пора на процедуры.

Принц говорил с такой нежностью, что было сложно осмыслить, как только что он изо всех сил бросил наземь старинную вещицу, которую его мать пыталась продать. Казалось, пожилая женщина сдалась. Дико озираясь по сторонам, она послушно взяла сына под руку. Хироми смотрела, как они пробираются сквозь толпу. К ним быстро подошел молодой человек, он помог Юйжэню поддержать старую аристократку. Хироми узнала Бао, шофера, который отвозил ее домой после встречи в чайной.

Антиквар тяжело вздохнул:

– Маньчжурские аристократы. Выродки.

– Отойдите, – оборвала его Хироми, присев на корточки.

И принялась собирать осколки фарфоровой вазы у ног пораженного антиквара.

Уже за полночь, пожелав отцу спокойной ночи, я поднимаюсь в спальню. Детская комната навевает странные ощущения. Каждое лето я жила здесь в каникулы, посреди дикой красоты горного края, где меня снедало чувство горечи, ведь здесь, на природе, особая связь между отцом и сестрой казалась еще крепче. Позже, когда мне исполнилось пятнадцать лет, нам пришлось переехать сюда из Киото, и эта комнатка стала свидетелем моего одинокого отрочества – нескончаемой учебы.

Здесь, слившись с юными версиями самой себя, сорокапятилетняя женщина, какой я стала, исчезает, превращаясь в пятно непонятной формы, далекое и размытое. Меня пожирает прошлое; прежде я была под наркозом, но теперь откуда-то издалека меня наконец настигает боль, вызванная чередой потрясений, которые я пережила за последние несколько дней.

Я внимательно осматриваю комнату. Она сохранила спартанский вид. Футон, лампа с бумажным абажуром, полка, на которой стоит пара книг, и выцветшая семейная фотография; я так и не смогла заставить себя ее убрать.

Обычно я переворачиваю ее и кладу плашмя, так как мне кажется, что предательство, которое я совершу пару лет спустя, уже написано на моем лице.

Но сегодня я дрожащей рукой поднимаю ее. Есть смутное ощущение, что Хадзимэ рассказал мне не все, и я вглядываюсь в лица, застывшие на фотографии, словно ключ к происхождению Амы сокрыт в них.

Видно, что моя мать, Нацу, тщательно подготовилась. Макияж, одно из лучших кимоно, завивка. Склонив голову набок, она чуть встревоженно смотрит на отца. Хотя ее постоянная погоня за его одобрением временами выводила меня из себя, я в точности ее воспроизводила. Хадзимэ держится прямо и строго – образец военной выправки. Что касается меня, то я, с виду тщедушная, стараюсь подражать его осанке. Мне десять лет, и я едва осмеливаюсь дышать, так боюсь ошибиться, прочесть разочарование в его глазах.

Тринадцатилетняя Ама кажется самой естественной из всех нас. Ее ослепительная улыбка восхитительна, а радость и приветливость полностью противоположны моей застенчивости и замкнутости.

Мы были в двух разных командах.

Я – любимицей матери, а Ама – отца.

Ей разрешалось сопровождать его в долгих прогулках по горам, именно ей он рассказывал о своей страсти к гематологии, говорил о мечте создать лабораторию для работы со стволовыми клетками, изготовить искусственную кровь, которую можно было бы переливать пациентам вне зависимости от их группы крови.

Хадзимэ иногда позволял мне сопровождать их. Он никогда не замедлял шага, чтобы подстроиться под мои маленькие ножки. Я изо всех сил старалась не отставать, жадно ловила их реплики, впечатленная кругозором отца. До тех пор, пока Ама, увидев, что я ужасно запыхалась, не делала то, на что у меня никогда бы не хватило смелости: сердилась и требовала передышки.

При малейшем насморке, любой детской болезни – а я постоянно болела – мать оставляла меня дома. Она сидела у изголовья кровати с выражением смутной тревоги на лице. Даже по ночам она оставалась рядом и уходила поспать лишь с первыми лучами солнца. Она присматривала за мной, пока опасность не минует. Как только симптомы исчезали, мне разрешали есть сколько угодно сладостей. Такая забота меня тяготила, напоминала о хрупкости, которой я стыдилась, в то время как Ама никогда не болела.

Мать не проявляла к ней такой привязанности. Хотя она относилась к ней без злобы, в их отношениях несомненно царила холодность.

Несомненно, потому что Ама была не ее кровной дочерью.

Но, оглядываясь назад, думаю, что Нацу пыталась уравновесить обожание отца к моей сестре.

Ама, избранница Хадзимэ.

Не буду врать: это все еще причиняет мне боль.

После всего слова отца продолжают оглушительно, словно раскаты грома, звучать в моей голове – я плоть от плоти Хадзимэ, в то время как Аму удочерили.

Но теперь я понимаю лучше. Она напоминала ему о любимой женщине и их ребенке. Стоило ему потерять их обеих, как провидение послало ему эту прекрасную девочку. Они оба были одиноки в этом мире, жестоко брошены близкими и отчаянно нуждались друг в друге.

Я ложусь на футон, прижав фотографию к груди.

Аматэрасу, моя «сестра», названная в честь богини солнца.

Солнечной – именно такой она и была.

Одареннее, красивее, ярче меня – у нее всегда были лучшие оценки в школе. И она была популярна. Девчонки старались на нее походить, мальчишки соревновались в проделках, чтобы привлечь ее внимание. Но ненавидеть ее было невозможно: она являлась олицетворением щедрости.

Сколько раз она утешала меня, в этой самой комнате, когда наш отец забывал о моем дне рождения или не удостаивал меня и взглядом, несмотря на отличные оценки?

Мать из кожи вон лезла, чтобы возместить нехватку отца. Конфетки компэйто в форме разноцветных звездочек, поцелуй, навязчивая похвала, поход в кино или чайную вдвоем.

Но, подобно Хадзимэ, зацикленному на любви к погибшей первой жене, я предавала ее. Поддержку и внимание Амы я ценила больше, чем внимание собственной матери! Сам факт пребывания в компании сестры дарил мне ощущение, что я могла бы волшебным образом присвоить немного ее солнечного темперамента.

Ама была моей лучшей подругой, наперсницей. В присутствии Хадзимэ, чья суровость была способна заморозить всё, смех был неуместен. Но когда его не было дома, как же безудержно мы хохотали в старом доме в горах или в Киото…

И все же мое сердце разрывалось на части, ведь одновременно я пыталась стать его любимицей.

У меня не было природных способностей Амы, поэтому я упорно трудилась и была готова на все, лишь бы Хадзимэ обратил на меня внимание.

Внутри меня зарождалась тьма.

Ведь, несмотря на мою решимость стать гематологом, как и он, Ама оставалась его фавориткой.

И она сохранила этот статус даже после превращения в бунтарку в год своего восемнадцатилетия, тогда как я оставалась образцовой маленькой девочкой.

Ама стала несносно вести себя с Хадзимэ. По какой-то необъяснимой причине она отчаянно возненавидела его и едва могла находиться с ним в одной комнате.

Я кладу семейную фотографию и закрываю глаза. Каждый раз, проводя ночь в нашем доме, мне нравится слушать звуки горы перед сном. Крик совы вдали, дождь, барабанящий по крыше, тихий скрип деревянных реек, живущих собственной жизнью.

Но полностью расслабиться я не могу. Меня охватывает необъяснимая тревога.

В конце концов, под звуки грозы, я засыпаю. Дождь, сначала мелкий, превращается в потоки воды. Раскаты грома гремят меж горных вершин, словно великан, со всего размаха бьющий своими кулачищами в гигантский барабан.

– Моя мать наркоманка.

Хироми и Юйжэнь сидели рядом в машине принца. Снаружи лил дождь, отделявший их от остального мира. Хироми переворошила сумку в поисках носового платка. Вечер преподнес ей несколько сюрпризов. Сначала Бао, ожидавший ее перед редакцией газеты под большим черным зонтом, чтобы проводить под дождем до машины хозяина. А теперь это резкое и обезоруживающее признание.

– Сожалею, – ответила она, стерев следы влаги с одежды.

– Вы тут ни при чем. Прошу прощения за тот неприятный спектакль.

Хироми смотрела на потоки воды, бегущие по окну. Она не выносила дождя и в непогоду чувствовала себя уныло и тоскливо.

Казалось, ее спутник разделял эту угрюмость. Черные круги под глазами отбрасывали дополнительную тень, на щеке виднелась царапина. Хироми спрашивала себя, кого в ней винить: Ёсико Ватанабэ или мать принца.

– Мать не смогла смириться с отъездом из Пекина, – продолжил Юйжэнь. – Как и с присутствием второй жены отца. Она погрязла в зависимости от опиума. Нам с сестрой неведомо, каково это – иметь мать. Как только у нее появляется возможность, она бежит на рынок продавать первые попавшие ей под руку ценные предметы. Многие бывшие маньчжурские аристократы занимаются этим ради пропитания. Она же делает это, чтобы купить себе наркотик.

Хироми почувствовала укол вины, осознав, что они с Хадзимэ с их любовью к древностям невольно стали соучастниками этого траффика. К счастью, ей удалось найти бо́льшую часть осколков вазы. Ремесленник из японского квартала обещал сделать все возможное, чтобы ее восстановить. Она решила, что говорить об этом Юйжэню бесполезно. Как только вазу склеят, она вернет ее ему.

– Как ведет себя ваш отец, когда видит вашу мать в таком состоянии?

Это был один из самых бесцеремонных вопросов. Вопрос, который она, возможно, не должна была задавать. Но рассказ принца произвел на нее впечатление. У нее тоже были конфликтные отношения с матерью. Уход за ней и проведенные вместе последние годы ее жизни сблизили их, но до самого последнего ее вздоха на них давил груз молчания и раскаяния.

– Отец интересуется лишь шлюхами и японскими дружками, – холодно ответил аристократ.

Она уставилась на него, опешив от гнева, исходившего от его слов; он напомнил ее собственную ярость, которую она испытывала, когда была совсем юной. Ту ярость, которая вынудила ее покинуть родной город, чтобы не дать ей поглотить себя изнутри.

– Что касается его второй жены, – продолжил Юйжэнь, – она спит с мэром города. У нее двое детей от моего отца, но воспитывает их моя сестра Вэньшань. – Он откинул прядь волос, прилипшую ко лбу, и одарил Хироми меланхоличной улыбкой. – Теперь вы знаете все о наших семейных невзгодах. Достаточно жалоб на сегодня. Я отвезу вас домой.

Она молчала, постукивая пальцами по коже сиденья. Юйжэнь только что открылся ей с тревожной искренностью. Тем не менее частичка ее души отказывалась доверять ему.

Угадав ее замешательство, он вопросительно посмотрел на нее. Хироми заколебалась. Этот человек оставался незнакомцем, тем, кого она не должна была впускать в свою жизнь. Возможно, было бы разумнее оставить все как есть. Но в тот вечер ей показалось, что между ними, вслед за дождем, обрушившемуся на город, вот-вот рухнет плотина сдержанности и лицемерия. У них было что-то общее. То, чего она не желала, но что создавало особенную близость между ними.

– Вы критикуете выходки отца, – резко сказала она. – Но повсюду в городе говорят о беременной от вас молодой китаянке.

Он невозмутимо посмотрел ей прямо в глаза. В полумраке его губы были темно-красного оттенка цветка сорго.

– Вот в чем причина вашей сдержанности. – Он вздохнул: – Не собираюсь вас обманывать, Хироми. Девушка и правда забеременела от меня. Она знала, кто я, я не скрывал от нее, что у меня нет желания жениться. Это не оправдывает меня. Что бы там ни было, она и ее ребенок ни в чем не будут нуждаться.

Он говорил правду. Смесь нежности и грусти, прямой взгляд, решительный голос. Столько знаков не обманут.

– Моя бабушка была китаянкой, – сказала она тогда.

Тайна Хироми вышла наружу с обескураживающей легкостью. Бомба без взрыва или облака пепла. В Харбине только Хадзимэ знал о ее происхождении, и они договорились об этом не распространяться. Хотя образ мыслей мало-помалу менялся, полукровки, как Хироми, наполовину японцы, наполовину другой расы, были на плохом счету. Она была уверена, что сидящий рядом человек, так внимательно слушавший ее, мог ее понять. Не его ли обзывали маньчжурским паразитом, когда он был всего лишь ребенком? Что до Бао, шофера, ей были видны лишь его затылок и широкие плечи, она привыкла к его безмолвному присутствию и не воспринимала его как угрозу.

– Над чужаками в Канадзаве часто издевались, – продолжила она. – Моей бабушке приходилось ежедневно терпеть насмешки, в том числе в собственном доме. Моя мать, ее собственная дочь, стыдилась ее. Только отец хорошо с ней обходился. Он влюбился в мою мать, несмотря на ее происхождение, и уважал каждого члена семьи. Но он был слишком мягким человеком. Его слово не имело веса.

Она замолчала, не в силах продолжать. Сам факт упоминания семьи в столь доверительном ключе открыл незарубцевавшиеся раны.

Юйжэнь положил руку на ладонь Хироми. В этот дождливый вечер горьких воспоминаний его прикосновение показалось ей согревающим, как пламя жаровни.

– Я уверен, вашей бабушке повезло, ведь вы были рядом, – тихо сказал он.

Медленно, почти с сожалением, она убрала свою руку:

– Не думайте так. Дети могут быть очень жестокими.

Я просыпаюсь через пару часов, меня мучает страшная жажда.

Комната все еще погружена в темный мрак, и дождь продолжает лить снаружи. Смотрю на часы, сейчас три утра. Я фаталистично вздыхаю. Бесполезно лежать дальше, я буду просто ходить по кругу. Чашка чая будет для меня лучшим благом.

Стараясь поменьше шуметь, чтобы не будить отца, спящего через стенку, я выхожу из спальни и спускаюсь в большую комнату.

Голова в тумане, я машинально готовлю себе горячий чай. Собираясь сесть за котацу, чтобы отпить глоток, я замечаю, что дверь в кабинет отца осталась открытой.

Почему бы не выпить чай прямо там? Мне будет так же удобно, и я смогу полистать один из медицинских трактатов из выдающейся коллекции моего отца.

Захожу в кабинет и устраиваюсь с чашкой за его рабочим столом. Включаю маленькую лампу. В приглушенном свете комната выглядит необычно. На отцовской коллекции оружия мерцает призрачный свет. Вышитые драконы раскрыли пасти на тяжелых желтых шторах, а бронзовый лев, кажется, вот-вот спрыгнет с библиотечного шкафа, чтобы порвать меня на кусочки.

Я не в состоянии сосредоточиться на чтении научных статей, снова и снова возвращаюсь к мыслям о Хадзимэ и его первой супруге.

Хироми.

Перед глазами встает отчаянное выражение лица отца, когда он произнес ее имя. Возможно, другие, не столь благовидные чувства, удваивают горечь от потери? Укол предательства?

Ящик, из которого Хадзимэ вынул фотографию первой жены, манит меня, словно магнит.

В нерешительности я крепко сжимаю чашку чая в руках. Отец не одобрил бы, чтоб я рылась в его вещах.

А если он рассказал не все? В разгоряченной голове мелькают догадки, одна смелее другой: а если, несмотря на все, Ама как-то связана с Хироми? Вдруг у Хироми был любовник? Может, Ама родилась у Хироми от любовника? Я не обнаружила физического сходства между ними, но это ни о чем не говорит.

Затаив дыхание, я дергаю за ручку. Ящик со скрипом отодвигается.

На мгновение я замираю, все еще не решаясь зайти дальше. Все же, если бы отец собирался спрятать содержимое ящика, он бы запер его на ключ. Оправдание не очень убедительное, но любопытство сильнее.

А ты привыкла лезть в чужие секреты, не так ли, Юна?

Заставляю совесть замолкнуть и опускаю руку в ящик, чтобы достать пачку старых бумаг, аккуратно сложенную под фотографией Хироми.

Это вырезки из старых газет.

Статьи, написанные Хироми в период с тысяча девятьсот тридцать седьмого по тысяча девятьсот сорок четвертый год, сначала под ее девичьей фамилией Тода, затем под фамилией Такеши. Отец расположил их в хронологическом порядке, причем последние лежали на самом верху стопки.

Быстро просматриваю первые вырезки. Статьи, написанные для «Голоса Харбина», не представляют особого интереса. Это ни больше ни меньше как пропаганда государства Маньчжоу-Го, хоть автор была явно убеждена в своих доводах.

Статьи, опубликованные в небольшой газете Канадзавы в период с сорокового по сорок третий, были в основном некрологами в память о павших на фронте солдатах. Однако меж ними затерялась и заметка с радостной новостью, она была опубликована в июле сорок второго года, в ней сообщалось о бракосочетании капитана Хадзимэ Такеши и девицы Хироми Тода.

Переворачиваю листки, погружаясь все дальше в прошлое.

До тысяча девятьсот сорокового года Хироми работала на более престижные газеты, например Asahi Shimbun. Ее статьи, посвященные завоеванию Азии, воспевали «военных богов», «непобедимые имперские силы», а также «сферу сопроцветания Великой Восточной Азии». Некоторые тексты были написаны тогда, когда Хироми работала специальным корреспондентом Asahi в Шанхае, в разгар японо-китайской войны.

По крайней мере, можно сказать, что женщина, откомандированная к бронетанковым частям, не из робкого десятка. Ее живой и яркий слог точно описывал траншеи и окопы, вырытые под танками, чтобы укрыть солдат. Я настолько увлеклась чтением, что почти слышала свист в ушах от вражеских пуль.

Но Хироми умела при этом снабдить статьи трогательными деталями. Она рассказывала, как иногда, в редкие минуты отдыха, мужчины просили ее составить им компанию в окопе. Некоторые были моложе нее. В них по крупицам пробуждалось детство. Больше всего им нравилось говорить о доме и о родных, которых они оставили. Они признавались в таких прозаических и трогательных вещах, как любовь к суши, или раскрывали имя своей подружки.

Мое внимание привлечено заголовком «Встреча с настоящим японским героем», статья написана в июле тысяча девятьсот тридцать девятого года. Страницы этой статьи, замусоленные больше, чем другие, говорят о том, что отец без устали перечитывал ее. Написанный от руки текст, кажется, не был ни напечатан, ни опубликован, что разжигает мое любопытство. Разбирая побледневшие за годы буквы, я быстро понимаю, почему. Военная цензура никогда бы его не пропустила.

«Наш эшелон останавливается в сельской больнице у реки Янцзы. Из-за нехватки кроватей солдаты кладут раненых на спешно собранном хворосте вперемешку с листьями. Единственная в своем роде на сто километров в округе больница кажется переполненной. В невообразимом смраде отовсюду свозят тела. В этом хаосе возникает военный врач. Его самообладание и быстрые, точные движения резко контрастируют с морем боли, хрипов и конвульсий. Должно быть, он чувствует мой взгляд, потому что поворачивается.

– Идемте со мной.

Таковы были первые слова капитана Хадзимэ Такеши, обращенные ко мне. Первой реакцией было, стыдно признаться, покачать головой в знак отказа: к несчастью, у меня нет никакого медицинского образования.

– Идемте со мной, – повторяет он.

Тон его голоса, спокойный и непреклонный, не допускает никаких отговорок.

Благодарю за оказанную мне честь ассистировать ему. В следующие несколько часов я подаю инструменты, чтобы зашить кишки, пробитые пулей, меняю повязки на ранах, из которых прямо в лицо брызжет гной. Во время ампутаций придерживаю разные части тела, учусь по его инструкциям делать уколы.

Меня ведет сила, исходящая от капитана, вера в его глазах помогает вынести невыносимое. Солдаты зовут его «Достопочтенный доктор Такеши». Они его боготворят. Одно его слово, простое прикосновение искусных рук поднимает им настроение. Подле него умирающие обретают подобие безмятежности, а во взгляде раненых загорается надежда.

– Отдохните немного. Вы не присели.

Я промываю рану и вздрагиваю от неожиданности. Сколько времени прошло с момента моего приезда? Я потеряла ему всякий счет, наступила ночь. Капитан Такеши указывает на палатку вдали:

– Там есть галеты и вода.

Галеты. Вода. Понимаю вдруг, что целый день ничего не ела. На мгновение все, чего я хочу, – оказаться под брезентовым навесом. Пауза. Есть. Спать. Но по всему лагерю раздаются крики. Человек без рук и ног, с полностью ампутированными конечностями, умоляет нас облегчить его страдания. Не может быть и речи, чтобы я отдыхала, когда наши достославные солдаты так страдают.

– Я остаюсь, – протестую я.

Капитан Такеши с хмурым видом трясет головой:

– Вы не можете помочь мне с этим.

Неохотно иду к палатке. И хотя я пошатаюсь от усталости, мучительное предчувствие заставляет меня насторожиться и предписывает мне повернуть назад.

Иду обратно.

Капитан Такеши беззвучно плачет, сидя на коленях перед человеком без рук и ног с шприцем в руке. Калека только что перестал стонать, его глаза остекленели.

Капитан оглядывается на меня через плечо. Он не удивлен, как будто он с самого начала знал, что я не стану слушать его указания. Краем рукава он вытирает слезы.

– Опиум и хлорид ртути, – говорит он, показывая на шприц. – Он не страдал.

Не говоря ни слова, я опускаюсь на колени рядом с ним. Вместе мы произносим молитву и покрываем тело солдата листвой».

Сама не своя, я аккуратно кладу статью на стол, рассказ Хироми продолжает звучать в моей голове. Во второй раз за вечер я открываю для себя новую грань отца, идущую вразрез с привычным образом жесткого и гордого человека, это глубоко меня трогает: сострадание. На мгновение я замираю, чтобы молча произнести молитву за душу несчастного калеки.

Затем, вернувшись к кипе документов из ящика, я замечаю на дне стопки сложенный вчетверо листок бумаги. Я быстро разворачиваю его, хочется узнать больше об отце.

Это письмо на имя Хироми, которое он написал в январе сорок первого. Так как Хадзимэ не знал адреса молодой женщины, он послал его в главный офис Asahi Shimbun в Токио, но спустя месяцы тот его вернул: Хироми больше не работала на Asahi, а журнал не знал ее нового адреса.

Мои щеки горят, голова идет кругом. Не знаю, что потрясло меня больше: страсть отца к этой женщине, только что пошатнувшая мою преданность матери, или героизм молодого офицера, каким он когда-то был.

Одно я знаю наверняка: мне стыдно усомниться в сказанном отцом.

Если Ама была каким-то образом связана с Хироми, если имелась малейшая зацепка, ведущая к ней, он бы мне сказал.

Я быстро кладу кипу бумаг на место и закрываю ящик. На след биологической семьи Амы меня выведут не эти старые документы.

Я должна сосредоточить свои усилия на том, что произошло в августе сорок пятого года, на опасной дороге в Японию.

И эта задача кажется неподъемной.

Одним махом я допиваю остывший чай и поднимаюсь спать, думая о том, что, в конце концов, откровения отца открыли новую перспективу лечения Амы и возвращения долга перед ней. И хотя тяжесть бессонной ночи внезапно обрушивается на мое тело, этот проблеск надежды держит меня на плаву.

– Не могу поверить, что вы росли на фабрике кимоно!

– Почему же?

Хироми от всей души рассмеялась, глядя на лукавое выражение лица Юйжэня Айсинь Гъоро, что вызвало неодобрительные взгляды других посетителей чайной. Она уже начала привыкать к такой реакции на свои слова, когда встречалась с ним раз в неделю. Куда бы они ни шли, взгляды других женщин обращались на Юйжэня, в них читалось то же вожделение, какое она наблюдала во время торжественного вечера Ёсико Ватанабэ. Хироми было все равно. В компании принца она наслаждалась дружеским общением, которого была лишена после жизни в Токио. Ее не смущало, что Юйжэнь был мужчиной. У нее всегда были друзья обоих полов.

– Никогда не встречал женщины, которая одевалась бы аскетичнее, – продолжил принц.

Тогда она рассказала ему, как стала носить мужские кимоно, познакомившись с феминистскими кружками Токио. Новый стиль одежды радикально отличался от изысканных моделей, которые создавали ее родители.

Выбор одежды Хироми опережал свое время. После начала Тихоокеанской войны жесткая экономия стала нормой на архипелаге. Правила запрещали все, что хоть отдаленно напоминало элегантность; дошло до того, что запретили вышивку на вырезе кимоно. В знак солидарности с японским народом Хироми продолжала одеваться как можно проще и после переезда в Маньчжоу-Го.

– Но моя история довольно скучна, – подытоживает она, набирая горсть арбузных семечек. – Ваши гораздо интереснее.

Хироми особенно любила подробности, которые касались последних лет, проведенных династией Цин в Запретном городе, до государственного переворота, который изгнал их из Пекина. Юйжэнь не жил во дворце, отведенном для императора и его жен, но он часто там бывал, как и все члены клана Айсинь Гъоро. В его историях странный и завораживающий мир словно оживал.

Китай теперь был республикой, и Запретный город приходил в упадок. Вороны гнездились под сводами бывшего тронного зала, среди плит огромных запустелых дворов росла сорная трава, а осы терпеливо строили гнезда на дне бронзовых кадильниц.

Однако в закоулках самого большого дворца в мире все еще оставались следы былых времен. Глаз поражало буйство желтого, цвета «Сыновей Неба»: занавески, шелка, драконы, вышитые на одеждах Пуи, черепица на крыше – все было желтым или золотистым. Евнухи и сопровождающие могли обратиться к императору, лишь трижды ударив лбом о землю, а те, кто на свой страх и риск оказывался с наступлением темноты во Дворце спокойного долголетия, клялись, что слышали стоны несчастной наложницы Жемчужины[15].

В какой момент все начало меняться?

Первые знаки были столь слабыми, что остались полностью незамеченными.

Словно сок, закипающий внутри изможденного дерева посреди зимы.

Но они были неизбежны.

Румянец и игривый взгляд Хироми в дни встречи с Юйжэнем.

То, как она оставляла его вопросы без ответа, когда аристократ приглашал ее и Хадзимэ куда-то вместе, если ее муж был в городе.

Взгляд Юйжэня, подернутый поволокой, когда она смеялась.

Смятение, которое снова охватывало ее, когда она вспоминала прикосновение его ладони к ее руке в тот дождливый вечер откровений.

Молчание, внезапно повисавшее между ними, когда он провожал ее до особняка Такеши.

Обоюдная неловкость в момент прощания.

Да, первые знаки уже появились, но еще можно было притворяться и не замечать их.

Пока Хадзимэ не вернулся в Харбин на несколько дней раньше запланированного срока.

Выйдя из машины Юйжэня, Хироми с удивлением обнаружила, что ее муж курит сигарету перед воротами их дома.

Она поспешила ему навстречу. Ее внимание привлекла новая награда на воротничке Хадзимэ. Одинокая звезда на золотом фоне в обойме тонких красных линий. Его повысили до звания бригадного генерала, одного из самых высоких в японской армии.

– Господин Айсинь Гъоро изредка приглашает меня на чашечку чая, он любезно подвез меня домой.

Ей показалось, что ее собственный торопливый голос звучал притворно. Смущение, которое она ощутила, не понравилось ей самой – ей не в чем было себя упрекнуть. Теперь она стояла так близко к Хадзимэ, что могла слышать его запах, аромат эфира, никогда полностью не исчезавший, смешанный с более резкой ноткой, которую она не могла определить.

Юйжэнь, следовавший за ней, низко поклонился Хадзимэ.

– Достопочтимый Доктор, я счастлив видеть вас снова.

Хадзимэ приветствовал его быстрым кивком головы.

– Ваша Светлость, большая часть для меня, – холодно ответил он.

Хироми поняла, что двое мужчин, вероятно, не встречались с тех пор, как Юйжэнь срочно отвез ее в больницу в день выкидыша. Она всматривалась в лицо Хадзимэ в поисках хоть какого-то намека на ревность, но оно оставалось бесстрастным.

– Я был бы рад воспользоваться вашим присутствием в городе, генерал, – продолжил Юйжэнь. – Могу ли я пригласить в один из вечеров вас и госпожу Такеши в театр?

Он улыбался Хадзимэ той солнечной улыбкой, которую надевал в обществе, улыбкой, которую Хироми сначала возненавидела, улыбкой ловеласа, уверенного в том, что добьется своего. Ее взгляд невольно задержался на пухлых губах принца, и ее пронзил порыв желания, животного и внезапного, настолько сильного, что у нее перехватило дыхание.

Хадзимэ бросил сигарету и раздавил ее ударом каблука.

– Боюсь, я не большой любитель театра, – сказал он. – Но что бы вы сказали о небольшой прогулке? Окрестности Харбина прекрасны в это время года.

– Почту за величайшую честь, – ответил принц.

На этих словах аристократ поклонился им и повернулся спиной. Он уже садился в машину, когда Хадзимэ решительно окликнул его. Юйжэнь обернулся с вопросительным выражением лица.

– Я много слышал о вашей сестре Вэньшань, Ваша Светлость. Вы могли бы прийти с ней?

Хироми стало не по себе, она задумалась, чем вызван такой внезапный интерес Хадзимэ к принцессе. Причина наверняка связана с политикой, попыталась она себя успокоить. Японский штаб на самом деле всегда поддерживал тесные отношения с влиятельным семейством Айсинь Гъоро. Но в голове у нее зародилась менее рациональная мысль: возможно, Хадзимэ оскорбило присутствие Юйжэня подле его жены. В таком случае упоминание о принцессе было способом смутить Юйжэня в ответ?

Тот расхохотался:

– Генерал, моя сестра – дерзкая девчонка. По правде говоря, я боюсь…

Девчонка? Хироми невольно нахмурилась. Когда Юйжэнь упоминал о том, как сестра заботилась о детях, брошенных отцом и его второй женой, она представляла себе серьезную и ответственную женщину лет двадцати.

Хадзимэ отмел колебания принца непреклонным тоном.

– Договорились, – отрезал он. – Мы заберем вас обоих завтра утром.

Хадзимэ вел себя особенно молчаливо весь вечер, его внимание было сосредоточено на научной работе о чуме. Сидя неподалеку, Хироми готовила следующий урок японского языка для своих маленьких учеников. Когда она смотрела в сторону мужа, то видела страницы книги, усыпанные зарисовками больных чумой на разных стадиях заболевания.

Хадзимэ делал пометки на полях с каменным лицом. Она подумала, не расспросить ли его подробнее о предмете его исследований. В Маньчжоу-Го и Китае по-прежнему регулярно случались эпидемии. Какие именно действия японские органы здравоохранения предпринимали для их искоренения? Какие меры были приняты для защиты населения и солдат? Но обстановка в гостиной была столь гнетущей из-за напряжения и недосказанности, что Хироми предпочла оставить эти мысли при себе.

Позже, когда муж присоединился к ней в постели, его тело было напряжено до предела, он страстно желал ее из-за месяца, проведенного вдали, и, конечно, после неожиданной встречи с Юйжэнем.

Он заключил Хироми в свои объятия и начал стягивать с нее юката, легкое кимоно, которое она использовала в качестве ночного белья. Его поцелуи были особенно пылкими. Она стыдливо положила руку на грудь Хадзимэ.

– Что касается сегодняшнего дня… – начала она.

Она опустила глаза, не выдержав его взгляда.

Хадзимэ взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя. Она чуть не отпрянула при виде его глаз – узких, как лезвия стали, щелочек.

– Я видел, как он на тебя смотрит, – сказал он прерывистым голосом, – и я видел, как на него смотришь ты.

Безошибочная интуиция мужа ее поразила. Его слова вынудили ее признать то, что она пыталась скрыть от других и от себя. Сильное влечение, захлестнувшее ее несколько часов назад перед особняком, когда она взглянула на губы принца. Она горячо любила мужа. И знала это с тех пор, как впервые взглянула на него, в сельской больнице на берегу Янцзы, хотя сначала сопротивлялась этому чувству из любви к свободе. Их интимная жизнь ее полностью удовлетворяла, но она стала осознавать, что ее собственное желание к нему в последнее время немного притупилось, несомненно из-за навязчивой идеи забеременеть. Зато чувство, которое разжег в ней Юйжэнь, было подобно извергающемуся вулкану. Смутившись, она задумалась, действительно ли принц разделяет это влечение.

– Хадзимэ…

– Замолчи! – продолжил он. – Ты свободна. Если ты должна любить его, люби. Но когда ты со мной, никогда не говори о нем.

Его последние слова прозвучали как приказ. Но в их грубости чувствовалась боль человека, за которого она вышла замуж, снедавшая его борьба между страстью и самоотречением, свобода, которую он был готов ей предложить несмотря на то, что это могло его ранить или даже убить. Она ощутила всем нутром силу его любви.

Любви, которой она останется верна, она поклялась в этом, выйдя замуж. Она не поддастся чувственному мимолетному водовороту. Став женой Хадзимэ, она окончательно порвала с прежним образом жизни. Таким было ее представление о браке, и она намеревалась его придерживаться: брак был служением, он был превыше всего.

– Я никогда тебя не предам, – взволнованно прошептала она.

Она прижалась к губам Хадзимэ и оставила на них долгий поцелуй.

Той ночью они любили друг друга несколько раз. Никогда Хироми не испытывала такого удовольствия. Оно нарастало в ее чреслах, обрушивалось на влажные простыни, отменяло время и пространство. Слишком осязаемое, почти невыносимое, с оттенком боли.

Ведь когда она закрывала глаза, то видела перед собой Юйжэня.

Юйжэня, которого целовала.

Юйжэня внутри себя.

На следующее утро я собираюсь уезжать. Отец в длинном дождевике готовится выйти на прогулку по горам.

Настороженно, голосом робкой и неуклюжей девчонки, какой я невольно становлюсь в его присутствии, я спрашиваю:

– Ты приедешь в больницу к Аме?

– Дай мне немного времени, – вздыхает отец.

Его лицо черствеет, он прикусывает верхнюю губу.

Я мягко настаиваю:

– Ей осталось не так много времени.

– Разумеется, – сердито бросает он.

Горестно опускаю голову:

– То, что произошло, когда Аме было восемнадцать…

Отец резко поднимает руку. Преклонный возраст не смягчил его характер. Его жест настолько ультимативен, что я немедленно умолкаю. И думаю о сцене, описанной в статье Хироми. Каким был этот старший офицер Квантунской армии во времена славы?

– Юна. Я не глухой. Передай привет матери. Я навещу ее завтра.

Как всегда, по вторникам.

Пока же он энергично удаляется по горной тропинке, петляющей за домом. Трава все еще мокрая от ночной грозы, дорога в лужах. Бесполезно просить его быть осторожным. Он в хорошей форме и знает эти горы как свои пять пальцев.

Наверняка он идет в синтоистское святилище. Они с Амой часто прогуливались к маленькому храму, затерянному в лесу.

Когда я сажусь за руль, чтобы вернуться в город, меня внезапно озаряет: в памяти всплывает одна совершенно забытая сцена.

Дело было в каникулы, в августе, во второй половине дня. Мне было пятнадцать, Аме восемнадцать. Нацу уехала в город за покупками. Ама и Хадзимэ ушли гулять – в то время они еще ладили, – но меня с собой не позвали. Я прокручивала в голове этот досадный факт, дуясь на них у окошка спальни. Ощущение отверженности усугублялось тем, что сестра уже поступила на первый курс медицинского факультета, а это было пределом моих мечтаний, в то время как я все еще была обречена на три года учебы в школе.

Вдруг я увидела раскрасневшуюся Аму, она выбежала к дому, сжав кулаки. Позади бежал Хадзимэ, пытаясь ее догнать.

– Ама! – окликнул он ее.

Я инстинктивно спряталась у оконного проема. Ама обернулась и уставилась на Хадзимэ, словно разъяренная тигрица. Под намокшей от пота рубашкой была видна ее грудь.

Меня захлестнула волна ревности. В восемнадцать лет она стала женщиной. Я же была щуплой и худосочной и походила на нее не более, чем одуванчик на пион.

– Ама, послушай меня, пожалуйста! – крикнул Хадзимэ умоляющим тоном, которого я никогда у него не замечала.

– Ты мне отвратителен! – взорвалась она.

Ярость, исходившая от нее, была настолько сильной, что я застыла на месте. В этот момент она могла бы порвать отца на кусочки, в глубине души я это чувствовала. Вместо этого она заперлась в своей комнате, с грохотом хлопнув дверью.

Хадзимэ с несчастным видом смотрел, как она уходит, а затем поднял голову и взглянул на окно, откуда за происходящим шпионила я. Я едва успела спрятаться. Сердце бешено колотилось в груди. Я была потрясена и заинтригована. Брошенный ребенок внутри меня задрожал от новой надежды. Я бы никогда не позволила себе так разговаривать с отцом. Возможно, он наконец осознает это.

От потрясения я резко жму на газ.

Неудивительно, что тогда я быстро забыла об этом инциденте. По сравнению с тем, что произойдет пару недель спустя, это событие должно было показаться почти незначительным.

Но если взглянуть на это глазами взрослого человека, воспоминание бросает в дрожь.

Низость, на которую я пошла, настолько отвратительна, что хочется дать себе пощечину.

Будь на моем месте Ама, она бы немного подождала, а потом тихонько постучала в дверь с коробкой печенья.

– Ты можешь мне все рассказать, ты же знаешь, – тихо произнесла бы она.

Я бы бросилась в ее широкие объятья и долго плакала, зарывшись лицом в ее роскошные волосы.

А я даже не пыталась понять причин ее гнева. Я думала лишь о том, чтобы использовать напряжение между ней и Хадзимэ.

Я безмолвно еду в дом престарелых, где живет моя мать с тех пор, как ее психическое здоровье несколько лет назад резко ухудшилось.

И уже не способна оценить красоту горного пейзажа, как вчера.

Что же могло произойти между Амой и отцом?

Она была бунтаркой, иногда бескомпромиссной, если тема разговора вызывала ее живой интерес; подростки умеют быть такими. Но она была не из тех, кто устроит истерику или поднимет шум по пустякам. И, прежде всего, она глубоко уважала других людей.

Была ли здесь связь с букетом, о котором говорил Ёити? Ама обнаружила, что у отца была любовница? Но для таких мужчин, как отец, внебрачные связи считались практически нормой. Никто и не упрекнет, пока это не ведет к разводу.

В знак солидарности с матерью, обманутой женой? Но Ама и Нацу были практически чужими друг для друга.

Нет, причина обостренной реакции Амы должна быть гораздо серьезнее.

Язык прилип к нёбу.

Что, если Хадзимэ совершил что-то неподобающее? Вдруг обожание, которое он испытывал к Аме, переросло в нечто более… плотское? Иногда он смотрел на нее с таким волнением… Что, если он перенес на Аму страсть, которую испытывал к первой жене?

Я паркуюсь перед домом престарелых в полной растерянности. Что со мной? Уже второй раз за день я усомнилась в отце.

Возмутившись своим же мыслям, я энергично трясу головой, хлопнув ладонью по рулю.

Хадзимэ – честный человек, герой войны, да еще и гениальный врач. Он никогда не совершил бы что-то подобное.

Госпожа Косино, директор дома престарелых, встречает меня с привычным радушием. Она родилась в этом городе, почти никогда из него не уезжала и глубоко привязана к его жителям. Она относится к тем, кто с большим почтением относится к отцу и нашей семье.

– Доктор Такеши, видеть вас здесь – большая честь. Ваша матушка ждет вас.

В комнате Нацу витает смесь отдушки чистящего средства и аромата цветов. Атмосфера музея, царящая в комнате, не изменилась. Многие безделушки, некогда украшавшие кабинет отца, теперь стоят здесь.

Комод и маленькие этажерки уставлены бронзовыми статуэтками и китайским фарфором. На них нет ни пылинки: мать любит натирать их каждое утро.

Она сидит в кресле-качалке. Рядом с ней на маленьком столике ваза с глицинией и две чашечки чая. Мать тщательно уложила седые волосы и накрасила губы алой помадой. Ее шелковое платье оживляет узор с голубыми ласточками.

Меня трогает ее внимательность к внешности. Отец никогда не ценил те отчаянные усилия, которые она предпринимала, чтобы ему понравиться. Даже в молодости она не обладала красотой Хироми или той женщины, которую я смутно припоминаю рядом с отцом. Черты матери, частично унаследованные мной, грубоваты. Глаза навыкате и непропорциональное лицо. Но она старается. Она всегда старалась. И это непоколебимое желание хорошо выглядеть придает ей, по крайней мере в моих глазах, пикантное очарование.

Нацу поворачивает голову в моем направлении.

– Это ты, Юна? Присядь здесь, дорогая моя.

Я целую ее поседевшую голову.

Состояние матери невозможно предугадать. Иногда она меня едва узнает, словно попадает в ловушку своих же мыслей, куда никто другой проникнуть не может. В эти моменты она фанатично вытирает пыль со своего китайского фарфора, прикрикивая от бешенства, если кто-то еще пытается к нему подойти. Однажды она даже попыталась укусить помощницу медсестры, которая имела несчастье задеть одну из ее драгоценнейших ваз. В моменты ясности я снова вижу, хотя бы на несколько мгновений, женщину, которая меня вырастила.

Я сажусь на диван напротив нее. И сгораю от нетерпения, собираясь задать вопросы о конце войны, о бегстве из Маньчжоу-Го и обстоятельствах удочерения Амы.

Но не задам.

Ведь едва я сажусь рядом, как мама переводит на меня взгляд полный слез. Ее губы дрожат.

– Почему ко мне не пришел Хадзимэ? – спрашивает она жалобным, будто сямисэн[16], голосом.

Автомобиль давно выехал из города и катился вдоль маковых полей.

Повисшее в салоне напряжение стало почти осязаемым.

Хироми не решалась взглянуть на Юйжэня из-за вчерашнего, ее мучила мысль о том, что она уже, в какой-то степени, предала своего мужа. Она положит конец их отношениям, сосредоточится на Хадзимэ и мечте о семье. Еще не поздно покончить с этим безумием.

Вэньшань, младшая сестра Юйжэня Айсинь Гъоро, похоже, злилась. Это была прелестная девушка шестнадцати или семнадцати лет с длинными волосами, заплетенными в две косы. Ее хрупкость и изящество резко контрастировали с физической силой Юйжэня, оба обладали одинаково миндалевидными глазами и пленительной красотой. Девушка буравила брата взглядом полным ненависти и едва поздоровалась с четой Такеши. Когда она садилась в машину, маленький мальчик и девочка цеплялись в слезах за ее платье, и потребовалось вмешательство двух слуг, чтобы отвести их в дом Айсинь Гъоро. Дети второй супруги императора, тут же подумала Хироми. Их залитые слезами личики разбередили ее совесть.

Выражение лица Юйжэня было любезным, но она ощущала его волнение. Только Хадзимэ вел себя совершенно спокойно – если не считать некоторой бледности, оставшейся после бурных переживаний предыдущей ночи. Подарив Юйжэню коробку сигар, он повернулся к Вэньшань.

– Слышал, у вас большой талант к живописи, принцесса.

– Слишком лестное слово для моей мазни, – ответила девушка.

Ее голос был мелодичным, но холодным как лед. Хадзимэ прикурил сигару, затем опустил стекло. На смену маковым полям пришла равнина цвета жженого кофе. Она переходила в бескрайнюю степь, простиравшуюся на запад.

– Вы замечали, что цвета флага любимого Маньчжоу-Го представлены в самой природе? – спросил Хадзимэ.

Девушка посмотрела ему прямо в глаза:

– Я вижу голубизну неба – цвет китайцев, белые облака – цвет монголов, черную землю – цвет корейцев и желтую степь – маньчжуров.

Ее ответ снова был холоден, словно ей было неприятно каждое слово, обращенное к Хадзимэ. Однако это его как будто не задевало. Его взгляд был прикован к ее губам, он буквально ловил каждое ее слово.

Если бы Хироми в глубине души не была уверена в страстной любви Хадзимэ, его горячий интерес к принцессе вызвал бы у нее укол ревности. Впрочем, она бы предпочла ревность. Ведь единственное, что она чувствовала в данный момент, был тяжелый взгляд Юйжэня, который тот украдкой бросал в ее сторону, и непреодолимое желание прикоснуться к нему, провести рукой по его прямым шелковистым волосам, по линии губ.

– Нет только красного – цвета японцев, – подытожила Вэньшань.

Она говорила тем же безжизненным тоном. Но впервые с тех пор, как Вэньшань села в машину, Хироми увидела на ее лице слабый проблеск улыбки.

Хадзимэ выпустил дым от сигары.

– Вы заблуждаетесь, госпожа Вэньшань, – вдумчиво ответил он. – Красный цвет Японии повсюду. В маковых полях, мимо которых мы недавно ехали, в солнце, которое утром взошло над ними, а вечером непременно опустится. Даже у вас на коже, – добавил он, указав на крошечное пятнышко алой краски на запястье девушки.

Быстрым движением Вэньшань одернула рукава платья, чтобы скрыть пятно. И отвернувшись лицом к окну, демонстративно дала понять, что разговор окончен.

Вскоре после этого машина остановилась перед прудом, заросшим камышами. Там под присмотром монгола, опаленного суровым степным солнцем, их ждала четверка лошадей.

Хотя Вэньшань, увидев их, промолчала, не выразив и тени энтузиазма, она первой оказалась в седле. Девушка быстро пустила лошадь во весь опор, ее длинные косы взлетали за спиной, под копытами поднимался столб пыли.

Юйжэнь пустил своего коня вдогонку. Они напоминали двух воинственных кочевников, отправившихся на завоевание бескрайних просторов цвета охры. Хироми и Хадзимэ тоже оседлали лошадей и пустились вскачь. Мимо пронеслась стая диких фазанов. Вэньшань встретила их оглушительным для такой хрупкой девочки криком, отголоски которого продолжали звучать до тех пор, пока последняя птица не скрылась из виду.

На обратной дороге в Харбин, когда машина въехала в китайский квартал, случился неприятный инцидент.

– Принцесса Вэньшань, – заявил Хадзимэ, – вы искусная наездница. В вас течет кровь древних маньчжурских завоевателей.

На его лице читалось искреннее восхищение. На мгновение взгляд девочки показался менее враждебным, но снова застыл.

– Вы уже думали о браке? – продолжил Хадзимэ.

Вэньшань мгновенно напряглась.

– Я никогда не выйду замуж, – ответила она.

– Сестра еще слишком молода, генерал. Молода и романтична, – вмешался в разговор Юйжэнь.

Принц говорил полушутя, но Хироми уловила в его голосе беспокойство. Лицо Хадзимэ внезапно стало торжественным.

– Племянник нашего достопочтимого императора гостит в Харбине, – продолжил он, не сводя с девушки глаз. – На этой неделе он был с визитом в вашем лицее. Припоминаете?

Вэньшань ничего не ответила, ее глаза дерзко сверкнули.

– Вы произвели на него очень сильное впечатление. Завтра он должен вернуться в Японию, но, боюсь, его сердце останется здесь.

– Это большая честь для нашей семьи, генерал, – сказал Юйжэнь, склонив голову.

Его губы едва уловимо дрожали.

Быть замеченной членом японской императорской семьи, а тем более племянником человека, почитаемого за бога во плоти, было исключительной честью. Знаком отличия, получив который любая девушка прослезилась бы от благодарности. Холодность и упрямое молчание Вэньшань казались неподобающими, если не сказать дерзкими. Хадзимэ нахмурился.

– Ваша кровь благородна, принцесса, – решительно заявил он. – Ваш долг – продолжить династию. Тем более, как вы знаете, ваш кузен, император Пуи, не оставил потомства. Япония предлагает вам партию, достойную вашей династии. Наша императорская семья – истинная наследница маньчжурских завоевателей. Только ей удалось сохранить свой победный дух. Китайская нация уже давно в упадке.

Лицо Вэньшань, разрумянившееся от прогулки верхом, оставалось непроницаемым. Лишь на виске пульсировала крошечная венка, пока она пыталась выдержать тяжелый взгляд Хадзимэ: казалось, их молчаливое противостояние никогда не закончится.

Каждая дополнительная секунда подтверждала дерзость принцессы, ведь оскорбление, брошенное Хадзимэ, было обращено непосредственно императору Японии.

Выражение лица Хадзимэ резко переменилось: из благосклонного стало безжалостным. Юйжэнь в ужасе, судя по всему, потерял дар речи. Что касается Хироми, ее смятение росло с каждой секундой. Любое оскорбление в адрес императора было непростительно и требовало сурового наказания. Некоторых людей в Японии приговаривали к каторжным работам за то, что те осмеливались критиковать его даже тайно в личных дневниках.

И все же Хироми не удавалось отделаться от неприятного ощущения, что ее использовали: она была статисткой на экскурсии, организованной для одной-единственной цели – навязать бракосочетание сестре Юйжэня, девушке, которая еще вчера была ребенком. Конечно, браки между членами японской императорской семьи и потомками династии Цин должны поощряться, подобно скрепляющему союзу Пуцзе, брата императора Пуи, и японской принцессы Хиро Сага. И Вэньшань должна была стремиться к подобному союзу, а не противиться ему.

Хироми умиротворяюще положила руку на предплечье мужа.

– Госпожа Вэньшань потрясена, – произнесла она. – Дадим ей время обдумать это в спокойной обстановке.

Хадзимэ ничего не ответил. Его губы растянулись в незнакомой холодной ухмылке, отчего по всему телу Хироми побежали мурашки. В этот момент с улицы раздались крики.

– Фу, китаёза! Что ты тут вынюхиваешь? Отвечай!

Двое солдат нещадно избивали старика, лежавшего на земле. Тот пытался хоть как-то прикрыть лицо, но это лишь подстегивало их жестокость. Они не жалели ударов, их кулаки покраснели от крови.

– Остановите машину! – завопила Вэньшань.

Под действием ее крика шофер сразу же затормозил. Принцесса спрыгнула на землю и кинулась к солдатам.

– Вэньшань!

Бледный как полотно Юйжэнь бросился следом за сестрой. Он попытался вернуть ее в машину, но девушка быстро высвободилась.

– Твари! Немедленно отпустите его!

Солдаты уставились на принцессу. Их взгляд привел Хироми в ужас. Взгляд не людей и даже не животных. Глаза вышедших из ада. Она быстро повернулась к мужу.

– Хадзимэ, нужно вмешаться! – воскликнула она.

Он бросил на нее строгий взгляд, затем как взрослый, уставший от детских капризов, тяжело вздохнул. Наконец, слишком медленно, по мнению Хироми, он тоже вылез из машины.

– Солдаты! Что здесь происходит?

– Мой генерал! – Военные моментально встали по стойке смирно все с тем же зверским выражением лица: – Этот человек подозрителен, мой генерал! У нас есть причины полагать, что он плетет заговор против безопасности Японии!

Старик воспользовался затишьем, чтобы с трудом подняться. Его изорванный в клочья ватник и лапти выдавали простого крестьянина. Хироми до глубины души поразилась достоинству, исходившему от этого распухшего лица, его мужеству и невозмутимости. Хадзимэ настороженно переводил взгляд с солдат на их жертву.

– Прекращайте этот идиотизм, – приказал он, – отведите его на пост, проверьте его показания.

– Нет! – вскрикнула Вэньшань. – Нет! Они убьют его.

Принцесса сделала то, чего Хироми от нее никак не ожидала. Судя по выражению отвращения и отчаяния, исказившему ее черты, принцесса не ожидала такого сама. Она бросилась к ногам Хадзимэ.

– Генерал Такеши, умоляю вас, не позволяйте им его уводить, – прошептала она сдавленным голосом.

Теперь соотношение сил поменялось. Пару секунд Хадзимэ оценивающе смотрел на нее с видом кота, игравшего с добычей, а затем молча сел в машину. Солдаты поволокли старого китайца к военному грузовику, стоявшему у въезда в переулок. Вэньшань бросилась было за ними, но брат схватил и крепко прижал ее к себе, сдерживая ее брыкания сильными руками. И отпустил ее, лишь когда грузовик скрылся из вида.

Девушка, сжав кулаки, упала на землю, от бессилия по ее щекам текли слезы.

Хироми хотелось обнять ее. Сказать ей, что это не Япония. Что ее страна трудится во имя блага и процветания азиатских народов. Но она словно окаменела, не в силах произнести ни единого звука.

Вернувшись в Киото, стараюсь поскорее выйти из дома. Больше никакой хандры, никаких мыслей о болезни, отсутствии Чэня или, что еще хуже, о том, как мало времени осталось Аме.

Я должна действовать.

Я быстро переодеваюсь и еду в традиционный квартал Хигасияма.

У меня уходит добрых двадцать минут, чтобы забраться вверх по крутым улочкам, обгоняя туристов, разгуливающих перед сувенирными лавками. Трудно не замедлить шага перед яркими витринами: бумага васи из коры шелковицы, тушь и кисти для каллиграфии, керамические чайники и чаши, палочки для благовоний, хлопковые ткани с тончайшими узорами, приносящие удачу коты с поднимающейся лапкой…

Когда мы жили в этом квартале, мне нравилось слоняться перед лавочками вместе с Амой, глазея по сторонам. Улыбаюсь. На мгновение мне мерещатся наши фигурки, заходящие под ручку в канцелярский магазин. Слышу наш смех и духи Амы. Меня охватывает неописуемое счастье. В этом воспоминании нет ревности или задних мыслей, оно столь яркое, что я замираю. И вот уже не могу сделать ни шага, затерявшись между прошлым и настоящим. А потом так же быстро видение исчезает. Я продолжаю идти, потрясенная чувством единения с Амой, пусть и воображаемым.

Вот и традиционный деревянный дом, притаившийся в верхней части старого города.

В воздухе слышится легкий аромат глицинии, увившей весь фасад дома. На черепичной крыше стоит статуэтка в виде толстого демона; кажется, он следит за мной. Несмотря на отталкивающую внешность, это божество-защитник, и я невольно обращаюсь к нему с безмолвной молитвой:

«Присматривай за жителями этого дома, они в тебе нуждаются».

Нажимаю на звонок. Через пару минут навстречу выходит женщина лет шестидесяти. Морщины у нее на лбу вызваны не только возрастом, но и заботами, под глазами лежат синие круги. И все же беглая улыбка появляется на ее лице, когда она видит меня в дверях.

– Юна! – восклицает она. – Как я рада!

– Тетя Мидори, я могу поговорить с дядей Дзюном?

– Хорошо… – В ее голосе чувствуется сдержанность. – Не слишком долго, – продолжает она, отводя взгляд. – Он очень устал.

Она отходит, чтобы пропустить меня. С комком в горле я снимаю обувь и иду за ней внутрь. Дядя Дзюн борется с раком поджелудочной железы, и, судя по печальному виду тетушки Мидори, новости, очевидно, плохие.

Тетя Мидори отодвигает бумажную перегородку, ведущую в комнату моего старого друга, доктора Дзюна Ямана.

Он лежит в кровати. Несмотря на теплый день, электропокрывало на нем натянуто до подбородка.

Хотя я подготовлена к худшему, при приближении я испытываю шок. Во время моего предыдущего визита в прошлом месяце он был, конечно, очень слаб, но еще мог садиться, чтобы почитать газету.

Человек передо мной настолько истощен, что похож на мумию. Кожа на его лице приобрела противный желтоватый оттенок, а выступающее под одеялом тело, похоже, превратилось в один скелет. Закрытые веки напоминают увядшие лепестки. Они так иссохли, что рассыпались бы в пыль, прикоснись я к ним. Трудно представить, что он почти на десять лет моложе отца…

– Дорогой мой, посмотри, кто к тебе пришел.

От напускной веселости тети Мидори хочется завопить.

Дядя Дзюн с трудом поднимает веки, словно каждое из них весит как наковальня. При виде меня его глаза оживляются.

– Юна, – шепчет он, протягивая ко мне руку.

С чувством потрясения я сажусь у его постели, тетя Мидори уходит вглубь дома. Она закрывает за собой бумажную перегородку, и я благодарна ей за предоставленное нам время наедине.

В сущности говоря, дядя Дзюн и его супруга Мидори не являются членами нашей семьи – нас не скрепляют кровные узы, – но для меня они как родные.

Давний друг моего отца, Дзюн, работал вместе с ним в Маньчжурии во время войны. Они вместе уехали оттуда в августе тысяча девятьсот сорок пятого года, вернувшись в побежденную Японию, опустошенную ядерным огнем.

– Как дела? – ласково спрашивает он.

В его взгляде читается неизменная доброта.

– Дядя Дзюн, – отвечаю, стараясь не заплакать, – этот вопрос должна задать тебе я.

– Пожалуйста, давай не будем об этом, – вздыхает он. – Все, чего я хочу, – продержаться до вручения твоей премии в следующем месяце.

Долгое время Дзюн возглавлял гематологическое отделение больницы, где я совсем недавно работала. Затем его назначили директором учреждения, он занимал этот пост до своего ухода на пенсию. К счастью, мой старый друг, похоже, не знает о моем отстранении. Я не вынесла бы, если б принесла дополнительное разочарование тому, кому уготован столь страшный конец.

– Эта премия, – шепчу я, – все это благодаря тебе.

Я знаю, чем я обязана Дзюну. Если отец был первоклассным учителем, то мой старый друг оказался настоящим наставником.

Пока Хадзимэ не сводил глаз с Амы, Дзюн был единственным, кто разглядел во мне научный потенциал. В каждый из визитов домой он находил время, чтобы рассказать мне о своей работе в больнице, о проведенных операциях, о вдохновлявших его исследованиях. И он самым серьезным образом интересовался моим мнением. Ни один мой вопрос не казался ему глупым, и, что было важно для такой закомплексованной девочки, я знала, что была его любимицей. Он не восхищался Амой, как все остальные. Наоборот, вел себя достаточно сдержанно с сестрой.

Наступает тишина. Похоже, наш короткий разговор истощил силы Дзюна. Его взгляд останавливается на хурме, усыпанной тяжелыми белыми цветками, в окне во внутренний двор.

Он всегда был молчалив. Не так как отец, чье молчание не умаляло харизму, а, наоборот, подчеркивало ее, как ветер раздувает угли. Молчание дяди Дзюна всегда было с оттенком меланхолии. В разгар оживленной дискуссии он мог внезапно закрыться, как устрица, и долго не произносить ни слова. Потерянный взгляд, необъяснимая бледность на щеках – он словно проваливался в пустоту.

Я беру его пергаментную-морщинистую руку в свои ладони, нежно поглаживая ее. Это его плохая рука. Левая. Два пальца на ней были ампутированы по средние фаланги. В детстве я часто приставала к нему с вопросами об этой аномалии. «Боевое ранение», – неизменно отвечал он, а затем надолго умолкал; тайну этого молчания знал только он. Однажды отец так строго отчитал меня за мое любопытство, что я больше никогда не решалась поднимать эту тему.

– Аматэрасу вернулась, – говорю я. – Она очень больна. Лейкемия.

Его покалеченная рука мягко сжимает мою, это побуждает меня продолжать.

– Ей нужна пересадка, но у нас нет совместимого донора. Я должна найти ее биологическую семью. Отец все мне рассказал, я знаю, что мы не родные…

Дзюн покашливает. По его рукам внезапно пробегает дрожь.

– Что точно он тебе сказал? – спрашивает он охрипшим голосом.

С годами дружба между дядей Дзюном и отцом ослабла. Но, когда Ама была удочерена, я знаю, они были очень близки. Как можно точнее я передаю ему откровения Хадзимэ.

Дзюн слушает меня не глядя.

– Вы уезжали из Маньчжурии вместе, ты же должен был там быть, – продолжаю я. – Ты что-то помнишь? Отец рассказал мне все, что помнил сам, но он кое-что забыл. Он не может вспомнить название деревни, где нашел Аму.

Дрожь в руках дяди Дзюна перешла на все его тело, и я вдруг ужасно злюсь на себя за то, что рассказала ему эту историю.

– Юна…

Он открывает рот, чтобы продолжить, но ему мешает сильнейший приступ кашля. В дыхании свист, грудная клетка вздымается от душераздирающих хрипов. Пытаюсь помочь ему сесть поудобнее. Что я натворила? Согласно буддийской традиции, последние минуты жизни умирающего человека священны. Чтобы помочь душе подготовиться к безмятежному уходу в иной мир, окружающие должны избегать любых проявлений печали или сильных эмоций.

– Прости, дядя Дзюн, мне так жаль…

Бумажная перегородка резко отодвигается. Мидори врывается в комнату и устремляется к мужу со стаканом воды.

– Тебе пора уходить, – сухо говорит она.

– Мне очень жаль.

Вместо ответа она бросает на меня гневный взгляд. Я низко кланяюсь и скрепя сердце ухожу.

От прощального взгляда дяди Дзюна кровь стынет в жилах.

В этом взгляде слились боль и горе.

Но не только это.

В глубине его впалых глаз затаилось еще кое-что.

Чистый ужас.

– Хироми, открой, прошу тебя.

Хироми открыла краны в ванной и села прямо на плитку. Шум воды постепенно заглушил слова Хадзимэ. Сразу же после возвращения домой она убежала в ванную комнату и закрылась там. Ей не хотелось говорить с мужем, не сейчас. Он безжалостно повел себя с тем стариком. В полицейском участке, вдали от чужих взглядов, на него снова посыпятся удары. Сколько он продержится, такой старый и немощный? Слезы беспрерывно катились по щекам Хироми.

Перед глазами стояло лицо старого китайца. Его выражение не выходило из головы. Только у одного человека она видела подобную смесь достоинства и смирения.

У своей бабушки.

– Хироми!

Хадзимэ продолжал звать ее за дверью. Но молодая женщина слышала лишь шум воды, нарастающий и неотступный.

Как в тот сезон дождей в Канадзаве, когда ей исполнилось десять лет.

Другие дети всегда сторонились ее, полукровку. Но в тот год все стало еще хуже. Как будто сам факт взросления и сближения с миром взрослых пробуждал в них долгое время дремавшую жестокость.

Если одноклассники прежде игнорировали ее, теперь они ее решительно невзлюбили.

– Гадкая китаянка! Кишику!

Под эти крики проходил ее день в школе, на глазах у равнодушного учителя.

Другие одноклассники запрещали ей участвовать в играх, дергали за волосы и награждали пинками. Обед был худшим временем дня. Она беспомощно смотрела за тем, как расхищают бенто[17], тщательно приготовленное ее бабушкой.

Перламутрово-белые шарики риса, украшенные улыбающимися рожицами из водорослей, катились по пыльному полу.

Обжаренные в масле побеги бамбука смывали в унитаз.

А кисловатые маринованные сливы, от одного взгляда на которые начинали течь слюнки, кидали об стены двора.

Больше всего страданий Хироми причиняло не чувство голода, мучившее ее до вечера, но осквернение той любви, которую бабушка вкладывала в приготовление ее обедов, и того старания, которое она проявляла, чтобы избежать китайских кушаний и не смущать Хироми перед ее одноклассниками.

По вечерам она часто возвращалась домой в рваной одежде.

Мать давала ей пощечину и уходила на маленькую семейную фабрику по производству кимоно, примыкавшую к дому, где оставалась работать до позднего часа. Хироми всегда поражалась тем изысканным расцветкам, которых ей удавалось добиться, несмотря на негодование. На кимоно, созданных матерью, встречались тончайшие узоры, вплоть до подражания укусам насекомых на листьях деревьев, в соответствии с чистейшей традицией ремесленников Канадзавы. Талант наделял ее особенным статусом, хоть никто не забывал о ее китайской крови. Вообще Хироми казалось, что мать лучше нее и бабушки уживалась с местными жителями.

Отец печально качал головой. Затем, с отсутствующим видом пригладив волосы Хироми, он уходил на фабрику помогать жене. Сколько раз она злилась на них за трусость? Она бы предпочла, чтобы мать не краснела всякий раз, когда бабушка шла рядом, чтобы не делала широкий шаг, когда старушка с трудом успевала за ней. Она мечтала, чтобы отец расправил плечи и поколотил палкой тех, кто глядел на них с презрением.

Только бабушка была рядом и обнимала. Она называла ее маленькой королевой, латала ей одежду, готовила новые бенто на завтра. Хироми не хватало духа рассказать об участи вкусных завтраков и подумать о грядущем дне в школе.

Бабушка ласкала и согревала любовью свою маленькую королеву, коронованную всего на пару часов в день. Они перекидывались словечками на китайском, несмотря на запрет матери говорить дома на этом языке; это был их совместный секрет, кокон нежности, который врачевал их раны. Старушке всегда удавалось зажечь в ее душе крошечное солнышко, придать ей храбрости на то, чтобы встретить новый день в школе.

– Не дай злым победить, дорогая. И не позволяй им сделать тебя злой. Иначе они одержат победу.

Наступил сезон дождей: сквозь потоки воды пробивались робкие солнечные лучи. Положение Хироми оставалось катастрофичным, когда однажды вечером после школы произошло непостижимое.

– Хироми? Мы построили хижину. Пойдешь с нами играть?

Сасаэ, одна девочка из класса, смотрела на нее, робко улыбаясь. Две ее подружки Юко и Акеми стояли чуть поодаль с ранцами в руках.

Хироми привыкла к худшему и поэтому отнеслась к ним с подозрением. Однако в их выражениях лиц, похоже, никакой враждебности не было. Более того, хотя девочки никогда не вставали на ее защиту, когда над ней издевались грубияны, они ни разу не принимали участия в ежедневной травле. Поэтому она робко пошла за ними в маленькую хижину на пустыре за школой.

Чудо. Впервые за долгие месяцы Хироми почувствовала, что ее приняли, она стала членом отдельной группы. За смехом она забыла, который час. Было что-то волшебное в том, чтобы уютно устроиться в этой жестяной хижине, когда снаружи льет дождь. Девочки поделили между собой дораяки – печенье с пастой адзуки, которое Сасаэ принесла из дома. Их приторная сладость благодатью легла в пустой желудок Хироми.

Когда дождь прервался, раздался обеспокоенный голос.

– Хироми, наконец-то! Я повсюду тебя искала! С ума сходила от беспокойства!

У входа в хижину появилась фигура бабушки. Хироми в смущении уронила свой дораяки. Подружки вытаращили глаза: удивление быстро смешалось с презрением.

Внезапно Хироми посмотрела на бабушку их глазами. Маленькую, немного сгорбленную. С ее наспех накинутым кимоно, деревянными сабо на босу ногу, лиловым ногтем на большом пальце ноги, который она пару дней назад ушибла. Ее сережки с изумрудами, единственное украшение, которым Хироми часто восхищалась, внезапно показались до смешного незатейливыми, словно дешевые побрякушки. Старушка, должно быть, воспользовалась затишьем, чтоб выйти, и даже не взяла зонтика.

– Ах да, это же кишику, – прыснула со смеха Юко.

– Ты ее знаешь? – спросила Акеми, с вызовом посмотрев на Хироми, хотя прекрасно знала ответ.

Хироми скрестила руки за спиной, надеясь таким образом скрыть нервную дрожь. Бабушка сделала вид, что ничего не слышала. И обратилась к ней с самой доброй улыбкой:

– Пора домой, дорогая, я приготовила тебе обед.

В этот момент Хироми возненавидела бабушку. Она ненавидела ее за то, что та китаянка, за слово «кишику», которое словно приклеилось к ее коже, что бы она ни делала, ненавидела ее за то, что та прервала их игру, когда она ощутила себя, хотя бы на миг, таким же ребенком, как и остальные.

Сасаэ и ее подружки уставились на нее с вопросительным видом.

– Нет, – громко ответила Хироми. – Нет, я ее не знаю.

И подняв свой дораяки, она яростно откусила от него.

Лицо бабушки окрасила грусть, но она не шевельнулась.

– Прекрасно. Буду ждать тебя здесь.

Дождь снова начался, сначала мелкий, затем сильнее, столь сильный, что он быстро затопил пол в хижине. Девочки принялись хохотать, и Хироми смеялась громче всех, чтобы заглушить нарастающее в ней беспокойство.

Какой дождь… А бабушка без зонта! Почему она не идет домой?

А потом ливень хлынул с такой силой, что девочки без лишних слов разбежались под потоками воды.

Хироми вышла из хижины последней, с низко опущенной головой. Бабушка все еще ждала ее, не двигаясь; она так намокла, что легкая ткань ее кимоно прилипла к ней, словно вторая кожа, а шиньон развалился на лохматые пряди.

Они вернулись домой молча, шли машинально, не ускоряя шага, несмотря на дождь, стекавший по ним ручьями.

Старушка не ругалась на нее, подала ей такой же ободряющий обед, как и обычно, приготовила красивый бенто на завтра. Но ее руки дрожали, а на лице было отсутствующее выражение, которого Хироми еще не видела. Ей было так стыдно за свое поведение, что она не могла больше произнести ни слова.

Ночью ее разбудили приступы кашля бабушки. С ее разгоряченного от температуры тела ручьями стекал пот. Она заболела. Хироми ухаживала за старушкой по ночам по очереди с родителями. Она так злилась на себя, что снова и снова украдкой била себя по щекам.

Через пару недель бабушка ушла из жизни.

Хироми знала, что ее сразило не долгое ожидание под дождем и не последовавшая за ним пневмония.

Нет.

Всему виной была подлость ее внучки.

И все же до самого конца бабушка находила в себе силы улыбаться девочке, гладить ее щеки исхудалой рукой и называть своей маленькой королевой.

В день, когда бабушка покинула мир живых, унеся с собой все самое светлое, Хироми словно одичала. В школе она покусала до крови одного из детей, укравших ее бенто, и так сильно толкнула Акеми во дворе, что девочка разодрала коленку. Хижина за школой пала под яростными ударами ее ног. Она стала неукротимой, даже мать больше не била ее, ограничиваясь лишь таким горьким взглядом, что Хироми поклялась уехать из Канадзавы, как только сможет самостоятельно позаботиться о своих нуждах.

А дождь… Отныне она ненавидела дождь. Малейшая капля, упавшая с неба, ощущение влаги на коже и волосах наполняли ее столь сильной грустью, что ее сердце готово было раствориться.

Годы детства и юности прошли с ощущением того же бешенства, той же боли.

До отъезда в Токио. В столице никто не знал ее происхождения, никто не подозревал о четверти китайской крови – ее позорной метке. И самое главное – никто не знал, что она сделала. Чувство вины стало настолько глубоким, что составляло неотъемлемую часть ее личности, но постепенно, в суете новой жизни, она позволила себе дистанцироваться.

– Дорогая, я уезжаю. Открой, пожалуйста, я должен кое-что тебе сказать.

Хироми, вздрогнув, проснулась. Она спала, свернувшись калачиком на плитке ванной. Который час? Белый свет лился из окна. Ванна была наполнена – к счастью, ей хватило ума выключить кран перед тем, как провалиться в беспокойный сон. Она поднялась с ощущением, будто ее избили, и отомкнула замок на двери.

Хадзимэ явно не ложился. В его впавших глазах читалось беспокойство. Предвестник его отъезда – чемодан – стоял в ногах. Хироми молча смотрела на мужа, скрестив руки на груди.

– Мне позвонил глава военной полиции, – сказал он. – Старый китаец оказался шпионом. Он готовился к теракту.

– Сложно представить, что тот старик способен подложить бомбу! – язвительно возразила она.

– Самые безобидные с виду люди – лучшие рекруты для наших врагов. Хироми, он признался.

Голос Хадзимэ, мягкий и низкий, звучал почти как извинение. Как будто ему было жаль, что он вынужден сообщить ей эту новость. В памяти всплыли страшные глаза солдат. Она рассмеялась:

– Под пыткой, да? В любом случае он ведь был паршивым китайцем, не правда ли?

Ей в голову пришла ужасная мысль. Неужели она ошиблась, приехав в Маньчжоу-Го?

– Ты знаешь, что китайцев, которые уважают наши законы, никто не беспокоит, – терпеливо продолжил Хадзимэ. Хироми молчала, и он добавил: – Теракт планировалось совершить в поезде. Могли погибнуть дети.

Дети. Внезапно она почувствовала себя столь слабой, что ей пришлось схватиться за дверную ручку.

– Ты в этом уверен? – прошептала она.

– Я верю в наших солдат, в нашу полицию, в нашу страну. А ты, любовь моя? Ты веришь?

Глаза Хадзимэ смотрели серьезно и искренне. Внезапно ей стало стыдно за свои сомнения.

– Конечно, – наконец дрогнул ее голос. – Конечно, я верю.

Он привлек ее ближе. В молчаливом примирении они коснулись лбами. Затем Хадзимэ поцеловал ее волосы и, взяв чемодан, спустился по лестнице.

– А Вэньшань? – спросила она тогда.

Он обернулся и сурово посмотрел на нее. Хироми прокашлялась:

– Будут… последствия?

Она не могла не волноваться за девушку, учитывая, что ее поведение способно было навлечь серьезные неприятности со стороны «Кэмпэйтай». Вэньшань бросила вызов сначала Хадзимэ, затем солдатам, а через них и самому императору. Но такая реакция говорила о ее неоспоримом мужестве, качестве, которое Хироми ценила превыше всего. Ни одну женщину не должны принуждать к браку, даже с таким высокопоставленным человеком, как племянник императора Японии. Что касается старого китайца, откуда Вэньшань могла знать, что тот участвует в коммунистическом партизанском движении? То, как она его защищала, говорит лишь о сострадании и доброте.

Хироми выдержала взгляд мужа.

– Думаю, Вэньшань заслуживает твоего милосердия.

Почти каждый день я звоню Ёити, своему шурину. Он держит меня в курсе состояния здоровья Амы. Пока стабильного, но я знаю, что это вопрос нескольких недель, возможно дней, пока не обнаружится новое ухудшение.

После визита к дяде Дзюну я в конце концов призналась Ёити, что Аму удочерили где-то в Китае, в конце войны. Я опасалась, что эти сведения породят новые надежды, надежды, оправдать которые я не сумею. Но потом я сказала себе, что муж Амы заслуживает того, чтобы знать правду о продвижении моих поисков. Он молча выслушал меня, а затем спросил, когда я собираюсь рассказать об этом Аматэрасу. Я пообещала ему сделать это как можно быстрее.

– Когда? – настаивал он.

– Дайте мне время до конца недели, прошу вас.

Мне нужно подготовиться, найти нужные слова. Если с Ёити я общаюсь часто, с Амой мы не говорили с тех пор, как я сказала ей, что не смогу стать донором костного мозга. Мысль о том, чтобы вернуться к ней с пустыми руками, приводит меня в ужас. Хотелось бы, чтобы новость об удочерении сопровождалась чем-то осязаемым, за что мы могли бы ухватиться.

Решив использовать все возможности, я договорилась о встрече в ассоциации, воссоединяющей семьи, члены которых были разлучены войной.

Я отправляюсь туда на следующий день после встречи с дядей Дзюном.

Глава ассоциации, господин Мицухару, принимает меня в небольшой гостиной, загроможденной папками и комнатными растениями. От фотографий на стенах невозможно оторваться: одна пожилая женщина, утирая слезы, улыбается женщине средних лет, двое мужчин с похожими лицами застенчиво смотрят в объектив, будто шепчут мне, что я должна верить.

Мой собеседник тоже присутствует на одном из снимков: стоит справа на групповом фото.

Он ловит мой взгляд, улыбается и предлагает чашку чая.

– Слушаю вас, госпожа Такеши.

Его авторитетный, теплый голос сразу вызывает доверие. А выпирающий под рубашкой живот делает его похожим на того пузатого демона на крыше дома Дзюна.

Я рассказываю ему о нашей ситуации и сообщаю те сведения, которые мне удалось получить от отца. Но реакцию дяди Дзюна, испуганный взгляд которого продолжает меня преследовать, обхожу молчанием. Связан ли ужас в его глазах с обстоятельствами обнаружения Амы при бегстве? Или скорее с сильной болью и галлюцинациями, свойственными раку в терминальной стадии?

Господин Мицухару внимательно слушает, делая заметки. Когда я дохожу до болезни Амы, его лицо омрачается: он не может гарантировать мне ответ так быстро, как требует того ее состояние.

– Но вам повезло больше, чем другим, – продолжает он. – Если Аматэрасу оставили на дороге, ваш отец прав: скорее всего, ее родители были японскими колонистами, бежавшими от надвигающейся на Маньчжурию Красной армии в августе тысяча девятьсот сорок пятого. А значит, сейчас они в Японии – если, конечно, еще живы. Не придется взаимодействовать с китайской бюрократией, это тоже хорошо. Я свяжусь со старожилами Маньчжоу-Го.

Тогда я задаю ему вопрос, который не выходит у меня из головы:

– Думаете, биологические родственники Аматэрасу, если они еще живы, захотят возобновить отношения?

Глава ассоциации доброжелательно улыбается:

– Если бросили ее, вы это имеете в виду?

Я киваю, мне неловко. Хотя я знаю, что поражение обернулось настоящим катаклизмом в Японии и в Маньчжоу-Го, мне не удается понять, как родители могли оставить детей в Китае и вернуться в Японию без плоти от плоти своей.

– Все не так просто, – отвечает господин Мицухару. И показывает на фотографии на стенах. – Пожилую даму со снимка зовут Марико. В конце войны она пыталась добраться с ребенком до Кореи, чтобы вернуться в Японию. Но ее эшелон был перехвачен. Ей удалось передать малышку Ханаэ китайским крестьянам, а потом ее сразу арестовали. Вы и сами можете представить, какой ад она пережила. Когда ее отпустили спустя десять дней, она прибежала в деревню. Та была стерта с лица земли, жители разбежались кто куда. Никаких следов Ханаэ или крестьян, которым она ее оставила, не было.

Мне стыдно, что я так быстро кого-то осудила. Разве это можно назвать отказом от ребенка? Вряд ли я осмелюсь представить муки женщины, раздавленной разлукой с ребенком.

– Марико много месяцев блуждала по Маньчжурии, прежде чем вернуться в Японию. Но она не сдалась, а продолжала искать дочку. Ассоциация поддержала ее в поисках, и в конце концов мы разыскали следы Ханаэ. Китайским крестьянам удалось сбежать с ней в другую провинцию. Они воспитали ее как собственного ребенка. Сегодня Марико регулярно ездит в Китай. Она стала бабушкой. С внуком она восполняет то упущенное время, которое ей не удалось провести с дочерью.

– Спасибо, что рассказали мне историю Ма-рико, – шепчу я. Я медлю, прежде чем решиться на еще один вопрос: – Что-то подсказывает мне, что ваша личная история тоже связана с этой трагедией.

Надеюсь, он не сочтет меня нескромной. Обычно я не стала бы отпускать столь личное замечание, но доброта и простосердечие этого человека пробудили желание узнать о нем больше.

Господин Мицухару наливает мне еще одну чашку чая. Он медлит с ответом. В его глазах читается то добродушие, то серьезность.

– Там остался мой старший брат, – произнес он. – Ему было десять, мне – шесть. Мы были неразлучны, вместе играли. Как только советские войска вошли в Маньчжурию, мы всей семьей поехали в Японию. Отец, мать, брат, я, младшая сестренка и младший брат. Но очень быстро в условиях ужасной антисанитарии старший брат заболел. Дизентерия.

В его размеренном рассказе эмоции становятся практически осязаемыми. Яркие, но обузданные. Меня завораживает его история. Такая же история течет и в венах Аматэрасу.

– По настоянию отца мать поехала дальше со мной и малышами. Брат больше не мог передвигаться, отец собирался остаться с ним, пока тот не поправится, а в Японию они должны были приехать позже. Я благополучно добрался до Японии вместе с матерью и двумя младшими. Но отец и брат…

Он прерывает рассказ, подливает чай.

– Отец был арестован военными и отправлен в лагерь для военнопленных. Его отпустили на свободу лишь спустя десять лет. Что касается брата, потребовалось гораздо больше времени, чтобы его найти. Ему повезло не так, как дочке Марико, никто его не усыновил: он был сыном «японских тварей». Подрабатывал наемным трудом, трудился, как каторжный, то тут то там в обмен на горстку риса или возможность поспать на соломенном тюфяке в конюшне. Сейчас у него есть свой клочок земли, он женился, у него родился сын.

Я представляю ребенка, выросшего без любви и защиты родителей, такого отважного несмотря на все, ведь ему пришлось бороться, чтобы как-то выжить во враждебном мире, и мое сердце сжимается. Мои мысли снова возвращаются к Аме. Какая трагедия вынудила ее семью расстаться с ней?

Господин Мицухару протягивает мне бумажный носовой платок: я понимаю, что по моей щеке катится огромная слеза.

– А знаете, что самое необычное? – говорит он с неожиданно озорным видом. – Брат все такой же проказник. Когда мы увиделись, я разревелся. А он меня утешал. Я до сих пор слышу: «Ну и слабак же ты! К счастью, остался я, ты бы убился за два дня». А пытаться накормить его японской едой и вовсе бесполезно. Он поклоняется лишь свинине в кисло-сладком соусе.

Он от души хохочет, и я подхватываю его смех. Тиски, сжимающие мое горло с тех пор, как весь этот кошмар начался, постепенно разжимаются. Мы договариваемся обсудить результаты поисков на следующей неделе, и я ухожу, окутанная новым ощущением безмятежности.

Но безмятежность, к несчастью, длится недолго. Дома на автоответчике меня ждет много сообщений от Ёити, мужа Амы.

Состояние здоровья Аматэрасу внезапно ухудшилось. Ей сделали срочное переливание крови.

Я звоню предупредить отца и с колотящимся сердцем устремляюсь в больницу.

Внутри меня звучат лишь молитвы и мольбы.

Ама, держись. Мы все сделаем, чтобы вытащить тебя оттуда. Я не предам тебя во второй раз, обещаю.

Рядом с больницей я забегаю в пекарню, чтобы купить яцухаси. Такие же, которые мы с Амой уплетали детьми. Как бы странно это ни выглядело, в больнице мне понадобится что-то из повседневной жизни, что-нибудь безобидное, как сладости с корицей.

Я бодро бегу по лабиринту коридоров, ведущему в палату сестры; некоторые бывшие коллеги провожают меня взглядами, полными отвращения, но мне все равно. Значит, причина моего отстранения недолго оставалась в тайне. Уверена, Сэйдзи тут ни при чем, значит, утечка произошла из дирекции. Я могла бы подать на них в суд за нарушение врачебной тайны, но у меня есть занятия получше. Стать для всех воплощением постыдной болезни – не так уж страшно. Все, чего я хочу – чтобы выжила та, кого я всегда буду считать сестрой.

Когда я вхожу в палату, Ама спит. Ее тело оплетено трубками и зондами. Сидящий рядом с ней Ёити не сводит с нее глаз. В его взгляде такая глубокая любовь, что от него бегут мурашки.

Я тоже сажусь у кровати Амы.

С нее сняли красивый парик – блонд с розовыми прядями. Ее бритая голова испещрена голубоватыми венами: их изгибы напоминают узоры на китайском фарфоре матери. Ее лицо бледное, как мел.

Ама, Дзюн, я… Повсюду болезнь и смерть. Но я даю себе слово, мы с ними еще поборемся. К несчастью, для Дзюна уже слишком поздно и, наверное, мой собственный случай безнадежен, но Ама, она выкарабкается. Иначе и быть не может. Клянусь, у Кензо будет мама.

На столике у изголовья Амы стоит фотография: Ёити обнимает Аму. Ама качает Кензо. Их лица сияют. Мне такая любовь не уготована, но я счастлива видеть ее рядом. Ощущение тепла разливается по сердцу. Частичка того света, который всегда был в Аме.

Я кладу сладости с корицей перед фотографией. Мысли блуждают под покровом ночи у изголовья Амы.

Прекрасно помню тот момент, когда я покупала яцухаси для сестры в последний раз.

Иероглифы, торопливо начертанные на листке рисовой бумаги, путались под взглядом Хироми.

Ее пульс подскочил, когда она прочла пассаж о казни юных террористов – она была почти уверена, что речь шла о телах, которые она видела у реки после первой встречи в чайном салоне с Юйжэнем, и эта мысль укрепила ее эмпатию по отношению к Вэньшань. К счастью, ей удалось добиться от Хадзимэ обещания, что девушку не потревожат.

– Спишу ее дерзость на молодость, – чуть слышно сказал он, а затем добавил: – Делаю это исключительно ради тебя.

Когда Хироми дочитала письмо до конца, ее руки дрожали.

Она прочла послание много раз. Слова Юйжэня раздавались в ней, как эхо гонга. Она не могла оторвать взгляда от его письма, ей нравилось ощущать под пальцами легкую шероховатость бумаги.

Мы. Вас. Моя. Любить. Свадьба.

Слова, которые их связывали.

Слова, которые их разлучали.

Одно-единственное упоминание об отъезде Юйжэня заставило ее почувствовать себя ужасно одинокой.

Потом она подумала о безусловной любви Хадзимэ к ней, о том внимании, которым тот ее окружил после выкидыша, и ей стало так стыдно. Она должна была взять себя в руки: и оставаться верной тому, кого она выбрала в супруги. Она не станет возвращать произнесенные клятвы. К Юйжэню ее толкала лишь страсть, а страсть была слепой и безумной, проходящей и разрушительной. Хадзимэ же был ее опорой и домом. Ее настоящей любовью.

Взгляд и выражение на лице Хироми застыли, она попыталась порвать письмо. Если б она его сохранила, то стала бы перечитывать снова и снова, упиваться им вновь и вновь, подпитывать влечение, обреченное с самого начала.

Их связь должна закончиться.

Пылкие слова должны померкнуть.

Стать такими же размытыми, как старинные фотографии из Запретного города в последние часы правления маньчжурской династии.

Она начала рвать бумагу, рвать клочок за клочком, и остановилась лишь тогда, когда ее пальцам не за что было ухватиться. У ее ног лежали обрывки бумаги, похожие на пепел выкуренной сигареты.

Последний раз, когда я дарила Аме яцухаси, был…

В октябре шестьдесят третьего, через пару недель после той самой сцены, произошедшей между отцом и Амой у нашего домика в горах, свидетелем которой я стала. Мы вернулись в Киото, и жизнь снова вошла в привычный темп. По крайней мере, так казалось.

В четверг днем я вернулась из лицея с пакетиком наших любимых сладостей. В тот день Ама заканчивала учебу пораньше, и я знала, что она будет дома, когда я вернусь.

Я пошла прямо в комнату, которую мы с ней делили в нашем доме в Киото. Он был теснее, чем дом в горах, поэтому мы жили в одной комнате. Это не вызывало у меня недовольства, скорее наоборот. Все, чего я хотела, – чтобы мы рассказывали друг другу обо всем случившемся за день, объедаясь и хихикая, развалившись на кроватях.

Меня будоражило все, что было связано с медфаком, и я забрасывала сестру вопросами буквально о каждой мелочи, пока она, смеясь, не просила пощады. Я даже читала ее лекции и учебники по медицине, постоянно стремясь к знаниям. Я не все понимала, но некоторые термины и понятия были уже знакомы. Достаточно было послушать, как отец учит Аму, или спросить дорогого Дзюна. Я тайно лелеяла одну мечту. Столь амбициозную, что я никогда никому о ней не говорила, чтобы позволить ей обрести форму и беспрепятственно реализоваться: получить однажды престижную премию Японской Академии, которую вручал сам император.

Когда я вошла в нашу спальню, то, к своему сожалению, обнаружила, что она пуста. Из соседней комнаты раздавался плеск воды: сестра принимала ванну.

С нетерпением ожидая ее, я присела на свою кровать. Вещи Амы лежали рядом. Ее рюкзак был широко распахнут. Оттуда торчал фотоаппарат «Полароид», который она купила на деньги, полученные на день рождения, и с которым никогда не расставалась. Стены нашей комнаты были увешаны моментальными снимками, которые она теперь то и дело делала: уличный торговец ямсом, пятиэтажная пагода, майко[18], спешащая на встречу в чайную. Я не понимала, почему Ама теряет время на эту ерунду. Медицина, гематология, пойти по стопам отца – это благородно! Это помогло бы спасти тысячи жизней и изменить мир.

Мое внимание привлекла небольшая тетрадь, лежавшая под «Полароидом» сестры. Я узнала обложку дневника Амы с маками; в последнее время она яростно испещряла его заметками.

Сначала я противилась желанию его открыть. Ама должна была выйти из ванны с минуты на минуту. И потом, это ведь были не мои вещи.

Я несколько минут прождала, лакомясь горстью яцухаси.

Ама все не появлялась.

Какие же тайны хранил этот дневник?

Теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что Ама вела себя странно в последние недели. Слишком лихорадочно.

Я отложила наполовину опустевший пакетик со сладостями и тщательно вытерла пальцы. Я испытывала невероятные муки. Любопытство захлестывало меня, словно речная вода в паводок, оно было столь сильным, что последний бастион воли пал.

Презирая себя за то, что я собиралась сделать, я взяла дневник и начала его листать.

Я была так возбуждена, что читать мне не удавалось. Иероглифы плясали перед моими глазами, а легкий цветочный аромат, духи Амы, кружил мне голову. В какой-то момент я испытала пьянящее ощущение: словно оказалась в коже сестры. Быть может, каким-то волшебным образом, этот шаг сделает меня красивее и ярче.

Наконец я отбросила сомнения, все чувства обострились до предела. Из ванной раздался легкий плеск. Не характерный шум, такой, когда кто-то вылезает из ванны, а скорее плеск от пальца, с наслаждением шлепающего по теплой воде. Ама, очевидно, решила понежиться.

Я решительно перелистнула страницы дневника, чтобы найти самую первую. Затаив дыхание, с колотящимся сердцем из-за предательства и волнения, я полностью погрузилась в чтение.

Сначала я закатила глаза к небу, а потом чуть не подавилась.

– Мы на месте, госпожа.

Цзиньцзюй виновато взглянула на Хироми, словно была ответственна за жалкий вид родной деревни. Хироми улыбнулась служанке и внимательно огляделась.

Деревня находилась не так уж далеко от Харбина, не дальше тридцати километров, но казалось, что она принадлежит другому миру. Чтобы попасть сюда, две молодые женщины ехали до небольшой сельской станции на поезде, а последние километры до деревни их вез на тряской телеге один крестьянин. По сторонам от ухабистой дороги простирались плоские поля, черная земля была изрубцована широкими бороздами плуга. Вдали темная громада ельника перечеркивала горизонт.

Телега остановилась перед скоплением грязных домов из самана. Волосатые черные свиньи и собаки копались, фыркая, в мусоре, наваленном перед домами. Воздух был пропитан ярко выраженным запахом навоза.

Такой была внутренняя Маньчжурия.

Когда Хироми поведала Цзиньцзюй о своем желании съездить в ее родную деревню, девушка сначала энергично отказывалась, в своих доводах доходя до упоминания о разбойниках, которые постоянно атаковали железную дорогу.

Но Хироми настаивала. Из головы не выходило лицо того старого крестьянина, избитого солдатами. Она беспрестанно спрашивала себя о причинах, которые могли вынудить того старика спутаться с террористами. Крайняя нищета, которая свирепствовала в некоторых сельских районах? Впечатление, что изобилие предназначено лишь для японцев? Что другие расы ценят ниже?

В любом случае, судя по запустению в деревне Цзиньцзюй, сопроцветание Большой Восточной Азии не всем принесло пользу.

Хироми пожалела, что не посетила деревню раньше: она была увлечена городской жизнью, а также, с легким уколом совести подумала она, отношениями с мужчиной, который не был ее мужем.

К счастью, она могла что-то с этим сделать. Она могла, она должна была что-то изменить сама.

Журналистка схватила сумки с провиантом и лекарствами, которые привезла из Харбина, передала половину из них Цзиньцзюй и спустилась с телеги.

– Пожалуйста, Цзиньцзюй, познакомь меня со своей семьей.

Девушка поманила ее за собой по грязной дороге, служившей главной улицей. Они шли мимо деревенских жителей, но, хотя Хироми приветливо здоровалась с ними, они спешили прочь, бросив взгляд на ее кимоно.

Как будто один взгляд на это типично японское одеяние наводил на них ужас.

Очевидно, пытаясь отвлечь внимание хозяйки, Цзиньцзюй начала необычайно много болтать. Ненормально быстрый темп речи еще больше подчеркивал ее нервозность, поэтому Хироми вздохнула с облегчением, когда они добрались до лачуги родителей служанки.

Обстановка была самой скромной, какую-то ценность представляли лишь кувшины из песчаника с квашенной капустой, горстка посуды в плетеных корзинах и возвышавшийся посреди комнаты кирпичный кан[19], покрытый стеганым одеялом с выцветшим узором.

Отец Цзиньцзюй еще не вернулся с поля, а мать сидела у кана. Она курила длинную трубку, вокруг нее резвилась стайка детей.

При виде малышей Хироми почувствовала прилив надежды и дрожь в животе. Быть может, скоро придет и ее очередь. Хадзимэ решил приручить природу: он тщательно изучил цикл Хироми и назначил ей множество витаминов, лекарств, а также уколы, которые нужно было делать строго по расписанию в определенные дни цикла. Его таинственные обязанности в армии все так же отнимали все его время, Хироми он навещал раз в месяц, приезжая на один или два дня. Поэтому генерал подгадывал свою поездку в Харбин под дни овуляции жены.

В эти вечера Хироми откладывала мужскую одежду в сторону. В великолепном кимоно семейного производства, доставшемся ей по наследству, накрасив губы алой помадой, она дожидалась шуршания гравия под колесами мужниной машины. Мыслями она возвращалась к счастливым моментам, прожитым рядом с ним, к их первому чувственному, обжигающему объятию, к их общей радости. Когда Хадзимэ наконец появлялся, неотразимый в своей униформе, она очертя голову кидалась в его объятья. Она делала все возможное, чтобы больше не думать о Юйжэне. Сначала это давалось ей нелегко, но теперь воспоминание о принце досаждало ей лишь изредка, как будто географическая дистанция в конце концов его ослабила.

Она заметила, что мать Цзиньцзюй смотрела на нее то ли с вопросом, то ли с беспокойством, и покраснела. Что эта женщина, плодовитость которой была столь очевидна, могла подумать об ухищрениях, которые предпринимала Хироми, чтобы завести хотя бы одного ребенка?

Она поздоровалась с крестьянкой, вручила ей сухую рыбу и пару пачек аспирина. Лицо матери Цзиньцзюй расслабилось, когда она услышала, что к ней обращаются на ее родном языке. Застенчиво улыбнувшись, она сказала, что ее зовут Чуньхуа – «Весенний цветок» по-китайски. Дети сбились в дальнем углу комнаты и с подозрением наблюдали за Хироми. Мальчик лет семи-восьми смотрел на нее с явной враждебностью, она ощущала его пронзительный взгляд даже в темноте.

Им больше нравится стоять в холоде, подальше от кана и от матери, чем находиться рядом со мной. Уязвленная, Хироми дала себе обещание заслужить их доверие частыми визитами.

– Они ходят в школу? – спросила она.

Крестьянка отрицательно покачала головой.

– В соседних деревнях нет школы, – вмешалась Цзиньцзюй. – И потом, дети помогают по хозяйству.

Нужно построить школу, подумала Хироми.

Достав из сумки плитку шоколада, она подошла к детям. Но не успела она сделать шаг в их сторону, как маленький мальчик с серьезным взглядом убежал из дома. Сердце Хироми сжалось от его крика:

– Не хочу к проклятым япошкам!

– Что он имел в виду? – спросила Хироми у Цзиньцзюй, когда они вышли из ее дома и оказались одни на маленькой грязной деревенской улочке.

Реакция мальчика повергла Цзиньцзюй и его мать в состояние, граничащее с паникой. Они разразились слезными извинениями, в то время как его испуганные братишки и сестренки, казалось, остолбенели. Хироми пришлось взять с них обещание не наказывать братика, обещание, которые было дано с трудом и скреплено общей раздачей шоколада.

– Не знаю, госпожа, – ответила служанка.

Она тщательно избегала взгляда Хироми. Та остановилась и положила руку на запястье девушки.

– Цзиньцзюй, прошу тебя. Такое впечатление, что все местные жители чего-то боятся.

Девушка колебалась. Она осторожно огляделась по сторонам, а затем чуть слышно скороговоркой произнесла:

– Пару недель назад приходили солдаты, – прошептала она. – В деревню по соседству. Они забрали деревенских. Молодых мужчин. – Цзиньцзюй махнула подбородком в сторону ельника, на север: – Говорят, по ту сторону леса находится секретная военная зона.

Хироми вспомнила, как они добирались сюда. Прежде чем поезд прибыл на маленькую деревенскую станцию, по вагонам прошли солдаты: они опускали шторы внутри вагонов, погрузив купе в полную темноту. Очевидно, что-то в этой жалкой деревенской глуши должно было оставаться скрытым от глаз. Хотя для неспокойных времен вполне нормально, если армия активнее проводит спецоперации.

– Должно быть, их привлекли к военным работам, – стала успокаивать она. – Уверена, что они скоро вернутся. Хочешь, я спрошу генерала Такеши?

Цзиньцзюй опустила голову.

– Нет, госпожа, вы совершенно пра…

Вдалеке раздался грандиозный удар, заглушив ее последние слова, и земля задрожала под их ногами. Две женщины застыли, окаменев.

На мгновение Хироми показалось, что она снова на китайском фронте, сопровождает танковое подразделение императорской армии для газеты Asahi Shimbun.

Что-то только что с грохотом взорвалось, и, насколько она могла судить, взрыв произошел на станции.

Полковник Отака разглядывал Хироми через стекла очков. Видел ли он ее такой, какой она пришла к нему сегодня, или она так и останется для него той, кого облили шампанским на вечере в честь Ёсико Ватанабэ? Хироми не могла не подумать об этом. И все же глава военной полиции сразу же согласился ее принять, когда она потребовала интервью для «Голоса Харбина».

– Так, значит, вы пишите статью о трагических событиях вчерашнего дня? – спросил он.

– Именно так, полковник. Все пять рас потрясены этими ужасными событиями.

– Эти разбойники-коммунисты – настоящая напасть, – вздохнул офицер.

Взрыв, который Цзиньцзюй и Хироми слышали накануне, произошел на маленьком вокзале близ деревни вследствие теракта. Погибло много японских колонистов, среди них двое младенцев.

Хироми сразу же отправилась на место взрыва, реквизировав телегу у того самого крестьянина, который подвозил ее и Цзиньцзюй с вокзала. Тела жертв, покрытые простыми покрывалами, были разбросаны там же. Одна женщина рыдала, выкрикивая имя своего ребенка, а другая лежала без чувств в пыли.

– Вы уже приступили к арестам? – спросила она без лишних слов.

Полковник с самодовольным видом похлопал по папкам, скопившимся на его столе:

– Естественно. У моих людей надежные каналы разведки.

Все же не настолько надежные, чтобы предотвратить теракты и опасную тенденцию на их учащение, подумала Хироми. Зато люди полковника не теряли времени, чтобы перейти к репрессиям: они подожгли поля вокруг железнодорожных путей и амбары с зерном в окрестных деревнях, в то время как маньчжурские крестьяне беспомощно наблюдали за разграблением. Как им теперь выжить, ведь приближалась зима?

– Кто эти бандиты? – спросила она. – Деревенские жители?

– Не могу раскрыть личности людей, которых мы задержали, – ответил полковник, – но имейте в виду: красные повсюду, и крестьяне им помогают. Они плетут заговор против Японии, несмотря на процветание, которое мы приносим этой отсталой стране.

Хироми удрученно покачала головой. Закончится ли когда-нибудь война? Япония вела сражение на всех фронтах. Угроза, которую представляли коммунисты, усугублялась вселяющим беспокойство продвижением американцев на Филиппинах.

– Многие полукровки также оказываются предателями, – желчно продолжил полковник.

Полукровки.

Хироми выдержала пронизывающий взгляд полковника. Неужели он был в курсе ее китайского происхождения? Несомненно, был. Немногим удалось избежать подробных допросов «Кэмпэйтай». Однако его замечание не ошеломило ее. Оно лишь отражало закостенелость людских взглядов; это было последнее препятствие на пути к построению более справедливого общества, в котором каждому было бы отведено свое место, независимо от национальности. Ее собственная приверженность Маньчжоу-Го виделась ей еще более оправданной. Она станет одной из тех, кто поменяет заведенный порядок вещей.

– Многие полукровки также готовы пожертвовать своей жизнью ради Японии, – гордо ответила она.

Полковник холодно ей улыбнулся:

– Естественно. Что бы там ни было, – продолжил он, – виновники этих ужасных терактов будут наказаны. Но сначала я передам их в опытные руки своих людей. Убийцы детей не заслуживают иной участи, не правда ли, госпожа Такеши?

Улыбка собеседника стала шире, и в ней, как ей показалось, мелькнуло удовольствие. Над столом офицера висел портрет императора Хирохито, который, казалось, пристально и строго рассматривал молодую женщину. Хироми вспомнила о матерях погибших детей. Возможно, она никогда не познает радости материнства, но ее сердце разрывалось от их горя.

И все же в ее сознание закралось сомнение. Что, если «Кэмпэйтай» не арестовал настоящих преступников?

То, с каким ликованием полковник рассказывал об их будущих мучениях, вселило в нее глубокое беспокойство.

Офицер встал, обошел стол и предъявил ей свой меч, вынув его из ножен.

Хироми не разбиралась в оружии, но меч показался ей очень ценным. Цуба, гарда, призванная защищать руку и служить противовесом клинку, вызывала восхищение. Узор на ней изображал бурное море с поднявшимся из него золотым змеем. Клинок был цвета грозового неба. В некоторых местах на стали были видны крошечные бурые пятна. Разве кровь не сводится с металла?

Полковник наклонился к ней. Его лицо приобрело нездоровый красный оттенок из-за угревой сыпи. В глубине его глаз не было ни ненависти, ни гнева, лишь смутное возбуждение.

– Хороший меч может снести голову одним ударом, – доверительно продолжил он, – без единой капли крови на униформе осуществляющего казнь.

Под воздействием внезапного приступа тошноты Хироми отшатнулась. Портрет императора над ней еще больше усилил ее дурноту, словно сам Хирохито вот-вот бросится ее душить. Полковник выпрямился и убрал оружие в ножны. Теперь он говорил низким, слащавым голосом, от чего она вздрогнула:

– Шея осужденного тоже имеет значение. Она должна быть не слишком толстой, не слишком худощавой, такой, чтобы меч скользил оптимальным образом. Но я могу говорить об этом часами, у вас найдутся дела интереснее. Дорогая госпожа, с превеликим удовольствием прочту вашу статью. Передавайте поклон генералу, прошу вас.

Услышав журчание, я вздрогнула. Ама начала сливать воду из ванны.

Я в спешке положила дневник туда, где нашла его, под камеру, и скользнула под одеяло.

Когда Ама вышла из ванной, я притворилась, что у меня болит живот, чтобы с ней не разговаривать. Она пожурила меня за наполовину опустошенный пакетик печенья и ласково похлопала по плечу, прежде чем погрузиться в чтение учебника по анатомии.

Я лежала с закрытыми глазами, свернувшись калачиком, на кровати, оказавшись к ней спиной.

Во мне боролись разочарование, гнев и отвращение.

Буракумины всегда считались низшей кастой, почти нелюдями со склонностью к преступлениям и насилию. На территории всей страны перед свадьбой производились генеалогические изыскания: почтенные семейства не должны были вступать в родственные отношения с оскверненными. Кадзуо производил впечатление хулигана, поэтому это только укрепило мое мнение.

Как Ама смела появляться на людях с представителем презренной касты? Ее безрассудное поведение могло запятнать нашу семью, наш род, нашу кровь.

В следующие дни я продолжила украдкой читать ее дневник. Я не испытывала никакого стыда из-за своей бестактности. Наоборот, мне казалось, что на меня возложен настоящий моральный долг. Ама пошла по наклонной, и я должна была пристально за ней присматривать, чтобы в нужный момент что-то предпринять.

Естественно, Ама приложила немало усилий, чтобы вновь увидеть Кадзуо. Поначалу он пытался оттолкнуть ее: в его жизни для нее не было места. Он хотел выбраться из бураку и очутиться подальше от якудза, среди которых оказался по молодости из-за нищеты. В тот момент в его жизни был промежуточный период. Он продолжал разыгрывать из себя крутого парня, чтобы замести следы, но ходил по стройкам в поисках честной работы. Ему нечего было предложить такой девушке, как она.

В этом он был благоразумнее сестры. Но Ама не собиралась сдаваться. Каждый день она появлялась в бураку и, не дрогнув, принимала упреки Кадзуо. Постепенно он перестал отталкивать ее, но в его отношении к ней оставалась холодность. Она чувствовала, что нравится ему, и все же он избегал малейшего физического контакта с ней. Словно она была создана из драгоценного материала. А он своим статусом буракумина боялся запятнать ее своим прикосновением.

Когда я прочла, что она инициировала их первый поцелуй, меня чуть не стошнило. Напускная отстраненность Кадзуо продлилась недолго. Очень скоро, снова по инициативе Амы, они стали любовниками. Кадзуо был безумно влюблен в нее, это угадывалось по рассказам сестры об их встречах.

Вскоре из дневника выскользнули новые фотографии, сделанные Амой на ее «Полароид». Сначала на них был Кадзуо, один, в саду или во дворе храма. Или Ама, сидящая под красным кленом, в туристическом районе. Затем снимки стали смелее: на них появились татуировки Кадзуо, Ама, лежащая обнаженной на кровати, вызывающе смотрящая прямо в объектив. Фото крупным планом, которое они, очевидно, сделали сами, целуясь взасос.

Мои руки так дрожали, когда я взяла в руки последний снимок, что я с трудом положила его обратно: он словно обжигал. В тот день я чуть не попалась, слишком долго запихивала дневник Амы обратно в сумку.

Даже когда сестра была дома, ее как будто не было рядом: казалось, она постоянно грезит наяву.

Однако если мы с мамой стали как будто прозрачными для нее, то с Хадзимэ дело обстояло иначе. Когда она видела нашего отца, ее лицо искажалось от гнева, а потом застывало, когда она язвительным тоном пресекала все его попытки завязать с ней разговор.

Отец же продолжал с большим уважением относиться к сестре, но я знала, что он страдает от этой перемены в отношениях со своей любимицей.

Я ненавидела Аму за то, что она с ним делала.

Тем более что Хадзимэ переживал переломный период карьеры. Президент Медицинского университета профессор Кагава должен был выйти на пенсию. Хадзимэ выдвинул свою кандидатуру на его место. Ему нужно было получить большинство голосов преподавательского состава и членов администрации университета, поэтому он вел интенсивную предвыборную кампанию, зачастую допоздна оставался на совещаниях, чтобы собрать требования одних и других и улучшить свою программу.

Меня прошибал холодный пот, когда я представляла, что может случиться, если станет известно об отношениях Амы с буракумином. Семья была бы покрыта позором, и Хадзимэ никогда бы не избрали президентом университета.

Так больше продолжаться не могло.

Я решила нанести сильный удар.

Дом семейства Айсинь Гъоро, казалось, спит. Ни один звук не проникал сквозь высокие стены. Луна, напоминающая диск белого нефрита, излучала призрачное свечение, ложившееся на шифер крыш.

Хироми лихорадочно следила за воротами с заднего сиденья машины. В руках она держала ту самую вазу, которую Юйжэнь разбил на рынке; ее наконец восстановили.

Весь город обсуждал новость: принц вернулся.

В редакции газеты его имя не сходило с уст секретарш: они без конца перечисляли приемы, которые он почтил своим присутствием, театр и рестораны, где был шанс его встретить. Похоже, Юйжэнь Айсинь Гъоро вернулся к ночному образу жизни. Хироми решила застать его у дома.

Не для того, чтобы возобновить их отношения: невозможно было забыть его слова из того письма, которое она столь старательно разорвала.

Она бы отдала ему вазу и ушла, вот и все. Она долго колебалась, думая, как себя вести, но потом решила, что медлить глупо. Прошло время. Не было ничего предосудительного в том, чтобы вернуть Юйжэню вазу. С другой стороны, хранение ее у нее дома можно счесть за кражу. Хироми могла бы ограничиться тем, чтобы передать вазу с водителем, но нашла это невежливым.

К тому же реставратор обнаружил в ней кое-что необычное. Диковинку, которую ей не терпелось показать Юйжэню. Ей хотелось увидеть выражение его лица, когда он это обнаружит. Разделить с ним момент удивления в память об их дружбе. Даже если это будет их последняя встреча.

Раздался скрип шин.

Хироми выпрямилась настороже. Хрупкая фигурка вышла из дома, толкая велосипед. Она сразу узнала Вэньшань, дерзкую сестру Юйжэня. Девушка посмотрела по сторонам, затем села на велосипед и скрылась в ночи. Юйжэню вряд ли понравилось бы, что его сестра разгуливает где-то в столь поздний час, но эта сцена вызвала у нее снисходительную улыбку. У нее тоже когда-то была бурная молодость.

Она продолжила ждать. Несмотря на лисью шубу, она стала замерзать. Пришли холода, вот-вот должна была наступить страшная маньчжурская зима. Добираться до деревни Цзиньцзюй и соседних хуторов станет все труднее. Но Хироми не собиралась отменять свои поездки. Встреча с полковником Отака оставила неприятный, но неизгладимый след. Действительно ли Япония справедливо и доброжелательно управляет Маньчжоу-Го?

Чтобы побороть свои сомнения, Хироми ре-шила уделять еще больше времени добровольной работе. Она давала дополнительные уроки японского детям из рабочих кварталов Харбина и несколько раз возвращалась в деревню Цзиньцзюй с провиантом. Она также надеялась, что скоро начнется строительство школы. Недоверие детей таяло с каждым ее приездом, и это был настоящий подарок, который окупал все ее усилия. Ей даже удалось установить особую связь с Вангом, мальчиком, который сбежал в первый день с криками о том, как он боится «японских тварей». Он был веселым и милым ребенком, способным на редкую чуткость. Как в тот раз, когда он подарил ей груши – скромное подношение по меркам Хироми, роскошный подарок для ребенка из такой бедной семьи.

Она стала топать ногами по полу салона, чтобы согреться. Ваза сверкала в ее ледяных руках. Мастер использовал исконно японскую технику кинцуги, которая заключалась в том, чтобы придать красоту линиям раскола, а не в том, чтобы скрыть их. Он соединил осколки при помощи лака с золотой пудрой. А рубцы в вазе с гордостью выставил напоказ, создав сверкающую золотистую паутинку над узорами с драконом и фениксом.

Спустя час темноту наконец осветили фары автомобиля, и перед воротами дома остановилась машина Юйжэня.

На губах Хироми тут же появилась улыбка. Отрицать было невозможно: она скучала по нему. Не из-за непреодолимого влечения, которое она испытала в его присутствии, – она надеялась, что это наваждение осталось в прошлом. Она скучала по их общению, по разговорам. Иногда ей казалось, что она знает Юйжэня лучше, чем Хадзимэ. Хадзимэ с его молчанием, тайнами и отъездами.

Юйжэнь был не один. Следом за ним из машины появилась высокая фигура на шпильках в меховом пальто.

Хироми мгновенно узнала ее.

Ёсико Ватанабэ.

По знаку принца шофер уехал ставить машину за воротами поместья.

Юйжэнь и Ёсико остались одни на улице. Они обменялись парой слов. Хироми видела слетающий с их губ белый парок. Они не заметили машину, припаркованную немного в стороне с другой стороны улицы.

Юйжэнь заключил актрису в свои объятья и поцеловал.

Руки Хироми судорожно впились в вазу.

Казалось, принц и актриса слились в страстном поцелуе, невзирая на холод. Хироми едва могла дышать.

Затем Юйжэнь подтолкнул Ёсико в нишу в стене рядом со входом в особняк. Его руки скользнули вверх по платью актрисы, приоткрыв молочный блеск обнаженного бедра. Ёсико заливисто рассмеялась.

Хироми оставалась на месте, не в силах отвести взгляд от искаженного от удовольствия лица Ёсико. Лицо Юйжэня она не видела: лишь его колыхающуюся спину и все более яростные движения таза, каждое из которых вонзалось лезвием в ее сердце.

Тогда Хироми поняла, что лгала себе с отъезда Юйжэня. Ей казалось, что она делает успехи, но она пребывала в иллюзии. Подумать только, она поздравляла себя с тем, что ей – почти – удалось забыть его! Такого мужчину невозможно забыть. Стоило ему появиться, и в ее душе все перевернулось.

Мучаясь ревностью и нездоровым влечением к нему, она не могла отвести взгляда от этой сцены. Она поняла, почему Ёсико так жестоко унизила ее в отеле «Модерн». Чтобы удержать такого мужчину, женщина должна быть способна на худшее.

Внезапно в памяти с новой силой возник образ Хадзимэ. Его любящее, серьезное лицо. Жертва, на которую он был готов пойти, предоставив ей свободу любить Юйжэня. Хироми вздрогнула, будто пробудившись от страшного сна. Отвращение, которое она испытала к собственной слабости, было безграничным.

– Отвезите меня домой, – резко приказала она шоферу.

Машина шумно тронулась, заставив любовников вздрогнуть от неожиданности. Ёсико отвернулась от яркого света фар.

Я написала анонимное письмо профессору Кагава, ректору медицинского университета Киото, в котором проинформировала его об аморальном поведении сестры. И позаботилась о том, чтобы приложить к нему компрометирующие снимки Амы и Кадзуо.

Я могла бы просто предупредить нашего отца. Но его восхищение перед Амой настолько ослепляло его, что мне было важно привлечь постороннего человека.

Кого же еще, как не ректора Кагава? Он пользовался неоспоримым моральным авторитетом. И, что немаловажно, я знала: он очень уважал отца и был одним из самых верных его сторонников. Я была уверена, что он не отвернется от Хадзимэ, а поможет ловко замять дело.

И все действительно могло бы случиться именно так.

Если бы ситуация не вышла из-под контроля спустя двое суток после того, как я отправила письмо.

Когда Хадзимэ поздно вечером вернулся домой, мы с Амой крепко спали. В кои-то веки Ама не стала долго перечитывать лекции. Она выглядела измотанной, и мы обе легли сразу после ужина.

Отец резко распахнул дверь спальни и в бешенстве хлопнул по выключателю.

Я подскочила, ослепленная внезапным светом.

Сердце громко стучало.

Наконец момент пришел.

Хадзимэ с лицом, исказившимся от ярости, вытаскивал из кровати угрюмую Аму. Он размахивал тем самым письмом и фотографиями, отправленными президенту университета.

– Президент Кагава только что вызвал меня, чтобы показать это. После всего, что я сделал для тебя, так меня опозорить!

Лицо Амы исказилось, и выражение его напомнило выражение отца. Она изо всех сил пыталась вырваться из его рук.

– Мы любим друг друга! – завопила она. – Тебе знаком смысл этого слова?

Хадзимэ беспощадно потащил ее к ванной комнате, не обращая внимания на ее крики.

Я пошла за ними еле дыша. Никто из них, казалось, не заметил моего присутствия. Я услышала слабый шум из родительской спальни и представила, как мама, проснувшись, льнет к стене, чтобы что-нибудь расслышать.

Хадзимэ посадил полностью одетую Аму в ванну. Как бы она ни сопротивлялась, пинаясь и размахивая кулаками, она не могла оказать сопротивление его физической силе.

– Как ты посмела? – проревел он. – Спать с буракумином! У тебя благородная кровь! Ты не имела права ее осквернять!

Ама сумела освободиться и выпрямилась. Как гадюка, готовая укусить, она открыла рот для ответного удара. Но, когда она увидела меня в дверном проеме, неопределенный блеск промелькнул в ее взгляде. Скрестив руки на груди, она молча и вызывающе смотрела на Хадзимэ. Никогда бы не поверила, что кто-то может быть способен на такое презрение.

Ее поведение, казалось, удесятерило отцовский гнев.

Он снова схватил Аму за запястье и, повернув свободной рукой кран, опустил ее в воду.

– Тебя нужно вымыть! Я все еще чувствую его мерзкие касания.

Ледяная вода полилась на волосы, хлынула в глаза, ноздри и уши, ее пижама прилипла к коже, но Ама стоически терпела. Ненависть в ее взгляде была столь сильна, что мое сердце сжалось.

По моим щекам потекли слезы. Хоть я и надеялась, что Хадзимэ положит конец беспутству Амы, я не хотела такого.

– Остановись, умоляю тебя.

Мой голос звучал как жалобное мяуканье.

Хадзимэ держал Аму под струей воды до тех пор, пока из ее груди не вырвался ужасный хрип и пока я не начала вопить от страха, что отец убьет мою сестру.

Только тогда он ее отпустил.

Она упала на колени в ванной, задыхаясь и откашливаясь, содрогаясь всем телом. Хадзимэ бесстрастно посмотрел на нее, а затем голосом, от которого побежали мурашки, вынес вердикт:

– Отныне ты будешь выходить из дома только на учебу. Мы с твоей матерью лично за этим проследим. Один из нас постоянно будет тебя сопровождать. Малейший проступок, и я отправлю твоего дружка в тюрьму.

После этих ужасных слов он оставил нас одних. Перегородка родительской спальни задвинулась, и в доме наступила мертвая тишина.

Ама дрожала всем телом. У нее ушло много времени, чтобы восстановить дыхание. Я, тоже дрожа, подошла к ней, помогла ей снять мокрую пижаму и укутала ее в махровое полотенце, а потом натянула на нее сухие вещи. Ама позволяла себя одевать, как куклу, словно была где-то далеко.

– Пойдем спать, – прошептала я. – Все образуется, обещаю тебе.

Внезапно она словно опомнилась и подняла голову, пристально посмотрев на меня.

Я отшатнулась, увидев нотки огорчения и разочарования на ее лице. Я бы предпочла, чтоб она злилась.

– То письмо, фотографии, – прошептала она. – Их могла отправить только ты, Юна.

– Это все ради тебя! – пробормотала я. – Ради нашей семьи, нашей репутации, нашего отца, который так усердно трудится.

Она печально взглянула на меня.

– Неужели? – только и сказала она.

Остаток ночи был мучителен. Я знала, что Ама не спит, и мне тоже не удавалось уснуть. Ее «неужели» не выходило из головы.

Но я продолжала обманывать себя. Конечно, я действовала в интересах всех, повторяла я про себя как мантру. Ама все еще слишком зациклена на Кадзуо, чтобы признать это. Но скоро она сама поблагодарит меня.

На следующий день, так как Хадзимэ должен был присутствовать на серьезной операции в больнице, Аму в университет провожала Нацу.

Мать проследила, как та скрылась за воротами учреждения, а затем со спокойной совестью – ведь она выполнила свою миссию – вернулась домой.

Я же поехала в лицей, решив помириться с Амой в тот же вечер.

Я и не знала, что увижу сестру лишь через тридцать лет.

Когда я вернулась домой после школы, Хадзимэ обзванивал все городские больницы; он был бледен, его пальцы изо всех сил сжимали телефонную трубку. Нацу молча плакала, стоя на коленях в углу комнаты.

Я застыла на месте, уронив рюкзак к ногам. Случилось что-то ужасное.

– Я ищу свою дочь, – произнес Хадзимэ дрожащим голосом. – Аматэрасу Такеши, восемнадцать лет. На нее сегодня напали. Да… Нет… Меня там не было, но меня заверили, что за ней приехала скорая. Инцидент произошел в медицинском университете. Спасибо. Дайте мне знать, если вы что-нибудь узнаете.

С каждым звонком его голос становился все отчаяннее.

Когда он позвонил в последнее медицинское учреждение в справочнике и ему подтвердили, что некая Аматэрасу Такеши поступила к ним в начале дня, он накинул пальто и стремительно вышел из дома.

Обезумев от беспокойства, я воспользовалась отсутствием отца, чтобы расспросить обо всем мать. По ее словам, секретарша ректора Кагава обнаружила то письмо и фотографии, когда раскладывала бумаги в его кабинете. И в состоянии шока передала их студенческой группе, известной своим консерватизмом и яростно выступающей против любой интеграции буракуминов.

Когда Ама вошла в холл университета после отъезда Нацу, ее встретила оголтелая толпа. Стены были увешаны копиями того самого письма и теми самыми дерзкими фотографиями. Разъяренные студенты и несколько преподавателей размахивали плакатами прямо перед ней, выкрикивая:

– Долой скверну буракуминов в университете! Сохраним чистоту японской расы!

– Хадзимэ Такеши – в отставку! Аматэрасу Такеши – исключить!

Ама не преминула ответить: оттолкнув обидчиков, она порвала на кусочки один из плакатов. Так что вскоре между ними началась драка, и несколько студентов бесславно бросились на нее с кулаками.

Когда Ама, вся в кровоподтеках, потеряла сознание, преподаватели, молча наблюдавшие за этой сценой, испугались и вызвали скорую помощь.

Последствия моего глупого вмешательства в дела семьи ужасали.

Хадзимэ вернулся рано утром, один, в полном отчаянии. Ама сбежала из больницы незадолго до его приезда, и, несмотря на все его усилия, ее нигде так и не смогли найти.

Отцу пришлось уволиться из университета.

Мы переехали из Киото в домик в горах, где я продолжила свое обучение заочно, занимаясь с отцом, под восхищенными взглядами Нацу. Дядюшка Дзюн дополнял мое образование по мере возможности.

Хадзимэ долго искал Аму. Под его давлением полиция провела ряд расследований. Он нанял частных детективов, но от них было мало толка: тот, к которому гораздо позже обратилась я, обнаружил, что Ама сделала карьеру фотографа. Отец размещал мелкие объявления в газетах, обещая невероятные вознаграждения любому за новости о дочери. Он дошел до того, что лично бродил по бураку в других крупных городах страны, где сестра могла укрыться вместе с Кадзуо.

Безрезультатно: Ама словно испарилась. Спустя три года, так же внезапно, как исчезла сестра, Хадзимэ решил оставить поиски. Мы с мамой боялись, что он впадет в депрессию, но он не поддался унынию. После ухода из университета у него появилось много свободного времени, которое он посвятил исследованиям в области гематологии. Благодаря бесчисленным связям, он основал лабораторию, специализирующуюся на искусственной крови. Его звезда, запятнанная эпизодом с Амой, вскоре должна была засиять с новой силой, вернув ему почетное место в мире науки.

Ну а я наконец-то получила его безраздельное внимание и постепенно заняла пространство, оставленное сестрой.

Подозревал ли Хадзимэ, что за тем роковым анонимным письмом стояла я? Как бы то ни было, мы больше никогда об этом не говорили, как и о самой Аматэрасу.

Из соображений безопасности он отправил меня на учебу в ближайший город; я окончила университет с наивысшими баллами. Пришло время практики, и я наконец смогла вернуться в Киото. Скандал был позабыт. Мне было уготовано отличное место в гематологическом отделении под руководством Дзюна. Моя карьера была полностью спланирована.

Я существовала в глазах Хадзимэ, он наконец-то считался со мной.

Я достигла той цели, к которой беспрестанно стремилась с самого детства. Ради которой я пошла на предательство, якобы защищая честь семьи.

И все же в отсутствие Амы мое сердце понемногу каменело. Я отрезала лучшую часть себя.

Вскоре меня стали ставить в пример как специалиста по пересадке костного мозга.

Говорили, что я лучшая в стране.

Но за успехами, за страстью к работе пряталась одинокая женщина, верными спутниками которой давно стали стыд и чувство вины.

Тщательно отобранные гости.

Поэтические чтения в исполнении лучших учеников школы, где Хироми давала уроки японского.

Предатель. Шампанское. Слуги. Флорист. Музыканты.

Хадзимэ пригласил принца Тенно, племянника императора Хирохито, на прием в их особняк. Хироми согласилась стать организатором мероприятия. Нет, ее сомнения насчет режима не рассеялись. Но она отказывалась поверить в то, что все японские военные вели себя так же, как полковник Отака. А встреча с членом императорской семьи могла стать для нее средством приобрести больше влияния и эффективнее бороться за то, к чему она стремилась с самого начала – за лучшее общество.

Огромная работа по организации мероприятия, впрочем, пришлась очень кстати, чтобы помешать воспоминаниям об объятьях Юйжэня и Ёсико терзать ее.

В дверь постучали. Хироми вздохнула. Господин Сиге был так взбудоражен тем, что «Голос Харбина» получит эксклюзивный материал о приеме, что беспрестанно отвлекал ее под предлогом помощи.

– Входите, – ответила она, продолжив подписывать приглашения.

Дверь отворилась и тихо закрылась. Хироми подняла голову. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а на приглашении появилась клякса.

Перед ней стоял не директор газеты, а Юйжэнь с печальным взглядом.

– Это были вы, так ведь? В тот вечер? – сразу спросил он.

Сколько дней она не видела его красивого лица? На нем была заметна печать времени, проведенного вдали от нее. Черты Юйжэня обострились, возможно стали строже, но в то же время привлекательнее. Она быстро отбросила испорченное приглашение, надеясь, что гость не заметит, как дрожат ее пальцы.

– Не извиняйтесь, – ответила она. – Я тогда хотела отдать вам вазу. – Ей удалось произнести это спокойным голосом, несмотря на волнение, охватившее ее в присутствие Юйжэня. – Ту, которую вы разбили на рынке, – пояснила она в ответ на вопросительное выражение на его лице.

Принц невесело усмехнулся.

– Ах, та… Оставьте ее у себя, пожалуйста. Ей лучше будет у вас.

– Я не могу принять столь дорогой подарок.

Слышал ли он ее? Он страстно посмотрел на нее.

– Довольно! – вдруг крикнул он, хлопнув кулаком по столу Хироми.

Она ошеломленно вздрогнула. Бледный, с дрожащими губами и сжатыми кулаками – принц выглядел таким же разъяренным, как и тогда, когда разбил вазу матери на базаре.

– Ёсико ничего для меня не значит, – горячо сказал он. – Я думал только о вас. Все это время. – Он опустился перед ней на колени. – Я не могу вынести разлуки с вами, Хироми.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы не прикоснуться к нему, не поцеловать его. Стоило лишь протянуть руку и дотронуться до его волос, наклониться и ощутить вкус его губ. Но она знала, что ее сердце разобьется. На множество осколков. Она станет лишь одной из бесчисленных побед этого яркого мужчины, словно мотылек, налетевший на керосиновую лампу. Это того не стоило. Это не стоило ее брака. Это не стоило той любви, которая связывала ее с Хадзимэ. Хадзимэ и семья, которая однажды у них появится. Хадзимэ и надежный очаг.

– Могу предложить вам лишь свою дружбу, – сказала она твердым, как надеялась, голосом.

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова, словно ожидая, что она передумает. Хироми, терзаясь, смотрела прямо в его лицо. Она чувствовала боль и в то же время странную решимость. Как бы ни было тяжко, она не отступит от своего решения. С потухшими от печали глазами принц наконец кивнул:

– Ваша дружба станет для меня драгоценным даром, Хироми. – Он встал. – Есть еще кое-что, – продолжил он. – Кое-что, что, я надеюсь, доставит вам удовольствие.

Она подбодрила его взглядом.

– Моя сестра Вэньшань… Несколько месяцев вдали от Харбина пошли ей на пользу. Еще как. Она хочет извиниться перед генералом Такеши за свое поведение. Но это еще не все. Теперь она готова рассмотреть возможность замужества. Если, конечно, Его Превосходительство племянник императора все еще проявляет к ней интерес.

Хироми бросила на него задумчивый взгляд.

– Несмотря на произошедшее, ваша сестра мне очень понравилась. Но как я могу быть уверена, что ее раскаяние искренне?

– У вас есть только мое слово, – кротко ответил он. – Вэньшань проделала длинный путь. Но, если уже слишком поздно, я пойму.

Хироми молчала. Принцесса была вспыльчивой, словно норовистая лошадь, в ее жилах кипела бунтарская кровь. Было ли ее раскаяние искренним? Ей нравилась Вэньшань, но она не могла допустить ни малейшей оплошности перед племянником императора. Если в присутствии их именитого гостя случится что-то неприятное, им с Хадзимэ будет уготовано вечное бесчестье.

Юйжэнь Айсинь Гъоро мрачно кивнул, как будто почувствовал осторожность Хироми:

– Простите меня. Я совершил ошибку, побеспокоив вас. Правильнее будет, если сестра смирится с последствиями своих действий.

С почтением поклонившись, он направился к двери.

Смирение в его голосе тронуло ее. Ей стало стыдно за свое недоверие к Вэньшань. В конце концов, Юйжэнь поручился за девушку. Новый скандал обернулся бы серьезными последствиями и для него, и на этот раз без поблажек. Когда Хироми была в возрасте Вэньшань, ее поведение было далеко не образцовым. Внезапно ей стало невыносимо смотреть, как принц выходит из комнаты, словно она теряла его во второй раз.

– Юйжэнь… постойте.

Принц обернулся, в его взгляде читалась немая надежда.

Она взяла со стола карточку бристольского картона и оставила на нем несколько строк своим лучшим почерком.

– Вэньшань заслуживает второго шанса, – заявила она, вручая приглашение принцу.

– Юна…

Я резко пробуждаюсь, все тело болит после ночи на стуле у изголовья Амы. Я тут же с беспокойством поворачиваюсь к ней. Она все еще спит, и я с облегчением замечаю, что ее щеки вновь обрели подобие цвета. Эффект от переливания крови начинает проявляться.

Тогда я понимаю, что на меня многозначительно смотрит Ёити.

– Что происходит?

Не говоря ни слова, он указывает на дверь палаты.

Сердце едва не останавливается, в дверях я вижу отца. Прямая спина, нахмуренные брови; он наблюдает за Амой издалека, даже не пытаясь переступить порога.

Но он все-таки приехал. Чувство горячей благодарности охватывает меня при мысли, что он сделал первый шаг к примирению с Амой.

Хадзимэ делает мне знак выйти к нему в коридор.

– Спасибо, что пришел, – говорю я, приветственно сгибаясь в низком поклоне. – Посиди с нами.

– Как она? – спрашивает он, не делая ни шага внутрь палаты.

Его голос слегка дрожит.

– Она дешево отделалась, нам удалось выиграть еще немного времени благодаря переливанию крови. Она скоро очнется.

Отец прячет руки в карманах пиджака.

– Мне нужно с тобой поговорить, Юна.

Спешка в его голосе приводит меня в замешательство. Я предлагаю пойти в больничный кафетерий, но он тут же нетерпеливым жестом отклоняет мое предложение:

– Идем к тебе. Это не для чужих ушей.

Я делаю знак Ёити, что вернусь как можно скорее, и иду за отцом, от волнения онемев.

Он удаляется большими шагами, не глядя на меня, с ничего не выражающим лицом.

Я уже знаю: то, что он собирается сказать, мне не понравится.

Оказавшись у меня дома, Хадзимэ сразу же идет на кухню и наливает нам две чашечки саке.

– Я не сказал тебе всей правды, – резко заявляет он, поднося к губам свою чашку. – Не думал, что состояние Аматэрасу настолько серьезно.

Во мне поднимается гнев при мысли о том, что он мог скрыть от меня ценную информацию, тогда как у Амы так мало времени. Я отодвигаю поставленное передо мной саке.

– Мне казалось, я все ясно объяснила.

На краткий миг мой язвительный тон, похоже, сбивает отца с толку. На его лице читается замешательство. Куда же делась Юна, которая заботилась лишь о том, чтобы заслужить его одобрение? И все же он быстро берет себя в руки, одергивая меня, словно упрямого ребенка:

– Дай мне закончить, не перебивай. Обстоятельства рождения Аматэрасу связаны с секретной военной операцией. Разумеется, я не мог рассказать тебе всего.

Но в этот раз я не в том настроении, чтобы меня запугивали.

– Ама – мать маленького мальчика, – произношу я, отделяя каждый слог. – Как могут старые военные секреты быть важнее ее жизни?

– Аматэрасу действительно родилась в Маньчжурии десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, как я и говорил, – продолжает он и сверлит меня взглядом. – Но я нашел ее не на дороге. Она дочь пленницы, содержавшейся в моем подразделении. Женщины по имени Вэньшань. Вэньшань Айсинь Гъоро.

На миг я теряю равновесие; это внезапное, неожиданное открытие оглушает.

– Кем она была?

– Маньчжурской принцессой, родственницей последнего императора Китая. А также коммунисткой и повстанкой, террористкой и врагом Японии.

Маньчжурская принцесса. Вопрос о том, не смеется ли он надо мной, готов слететь с моих уст, но меня переубеждает его торжественное выражение лица. Если, думая об отце, я хоть в чем-то могу быть уверена, так это в его преклонении перед чистотой крови.

– Значит, та женщина – биологическая мать Амы?

– Совершенно верно, – отвечает Хадзимэ, допивая саке. – Ама – очень высокого происхождения. Жаль, что она запятнала свою благородную кровь совокуплением с буракумином.

И снова этот невыносимый расизм. Подумать только, что в юности я по глупости разделяла его.

– А отец? – резко продолжаю я. – Кто он?

– Я не знаю. На момент заключения под стражу она уже была беременна.

Неужели он наконец-то сказал мне правду? Выражение его лица настолько непроницаемо, что я не знаю, что и думать. Ошеломленная, я хватаюсь руками за голову:

– Почему ты решил воспитать ребенка этой женщины?

– Вэньшань родила одновременно с Хироми. Я взял ее младенца сразу после родов. Я только что потерял жену и дочь. Это казалось мне самым естественным поступком.

– Но… Та женщина, Вэньшань… Что с ней стало?

Лицо Хадзимэ бесстрастно:

– Не знаю. Полагаю, ее казнили как врага Японии. Она была замешана в заговорах. Не в моих силах было ходатайствовать за нее. Но я спас ее дочь от верной смерти.

Жестокость его слов выводит меня из себя.

– Я правильно понимаю, что ты совершил добрый поступок, позволив казнить эту женщину и забрав ее ребенка?

Хадзимэ встает. В его поведении нет ни капли слабости или сомнения.

– Была война, Юна. Тебе этого не понять. Кто ты такая, чтобы судить о том, что произошло пятьдесят лет назад?

– И как я могу быть уверена, что ты ничего не скрываешь от меня? – возражаю я. – Я устала от всех этих тайн.

Хадзимэ направляется к двери квартиры, а я не делаю ни малейшей попытки остановить его. Перед тем, как выйти за порог, он оборачивается и пристально смотрит на меня.

– Знаю, я должен был рассказать тебе об этом раньше, – смягчившись, отвечает он. – Но теперь у тебя есть имя биологической матери Аматэрасу. Это уже кое-что. Быть может, тебе удастся найти кого-нибудь в Китае, чтобы помочь Аме. Я искренне надеюсь на это.

Портной отошел на пару шагов, чтобы полюбоваться своим творением.

– Вы само совершенство, – сказал он с нескрываемым удовлетворением.

Хироми смотрела на свое отражение в зеркале ателье. Синее, облегающее, со стоячим воротничком и застежками из позумента китайское платье, которое она сшила на заказ, особенно подчеркивало ее красоту. Она собиралась надеть его с нефритовыми серьгами бабушки тем же вечером на прием в честь племянника императора.

Ведь сегодня вечером она решила открыто заявить о том, что она полукровка. Показать, что можно иметь китайскую кровь и быть верной императору. Она поговорит с принцем Тенно. Объяснит ему, как важно относиться к оккупированным народам как к друзьям, а не как к вечным неполноценным. Она не стала делиться своими намерениями с Хадзимэ: она и так знала, что он скажет. Что это преждевременно. Что людям нужно дать время, и они изменят свои взгляды.

Но этих ответов ей было мало.

Чтобы искоренить предрассудки и построить прочную гармонию между расами, нужны были постоянная вовлеченность и решительные действия. Она расскажет принцу о своих планах по строительству школы в деревне Цзиньцзюй. Она собрала почти все необходимые средства, но императорское пожертвование было бы очень кстати.

Вдруг в зеркале мелькнул знакомый силуэт: он перешел улицу и прошел мимо ателье. Мужчина в рабочей одежде.

Видение длилось лишь долю секунды, но Хироми сразу же узнала его по походке.

Юйжэнь.

Он шел быстро и выглядел мрачным. Он был настолько угрюм, что Хироми, не раздумывая, бросила пачку банкнот на прилавок и, в спешке накинув пальто поверх китайского платья, выскочила на улицу. Удивленные возгласы портного заглушил уличный шум.

В приступе беспокойства она последовала за Юйжэнем по многолюдным улицам. Он прошел мимо небольшой школы, где Хироми давала уроки, и нырнул в китайский квартал.

Отчего у него такой угрюмый вид? И этот наряд рабочего? На днях, когда она вручила ему приглашение на прием, его лицо осветилось, и он прижал тонкий прямоугольник картона к сердцу. Он даже настоял на том, чтобы предоставить в распоряжение Хироми дюжину квалифицированных слуг, которые помогут с обслуживанием. И вот он здесь, с лицом приговоренного к смерти, всего за несколько часов до приема.

Казалось, ни один японец не осмелился бы пройти по улицам, по которым шел Юйжэнь, и она следом за ним. Единственными, кто повстречался им на пути, были китайцы в длинных утепленных ханьфу[22], маньчжуры в изношенных тулупах и корейцы в некогда белых, а теперь засаленных перкалевых пальто. На Хироми в ее китайском наряде никто не обращал внимания.

Примерно через десять минут Юйжэнь свернул в переулок. Запах жареного тофу и супа из требухи донесся до Хироми. Принц вошел в дом с почерневшими стенами. Она подождала пару секунд, прежде чем войти за ним.

На лестничной клетке на сильном сквозняке играли дети. Сидя на ближайшей к земле ступеньке, старушка курила длинную трубку.

Юйжэнь исчез из поля зрения, но Хироми чувствовала, что он где-то рядом. Над головой на лестнице раздался звук шагов. Затем Хироми услышала, как в замке поворачивается ключ: открывается и закрывается дверь.

Молодая женщина поспешила за ним вверх по ступеням. Принц, должно быть, поднялся не очень высоко. На самом деле она была почти уверена, что он остановился на первом этаже.

Слегка запыхавшись, перескакивая через ступеньки, она добралась до узкой лестничной площадки на втором этаже. На нее выходили три двери, расположенные почти вплотную друг к другу. Запах жареного был еще сильнее, чем в переулке. Из одной из квартир как угорелый выскочил ребенок и побежал вниз по лестнице, визжа от восторга, что сейчас присоединится к друзьям у входа в дом.

Несмотря на холод, проникавший на площадку, Хироми вспотела: мокрыми были даже ладони. Куда ее заманил Юйжэнь? Страшное предчувствие скрутило внутренности. Но она последовала за ним, и поворачивать назад было уже поздно.

Из-за двери, из которой выскочил ребенок, доносились детские крики. Интуиция подсказывала Хироми, что Юйжэнь вошел в одну из двух других квартир.

Она оглянулась – никого.

Поэтому, выбрав наугад одну из двух дверей, она заглянула в замочную скважину.

В общем-то смотреть было особо не на что.

Простая, но чистая комната.

Несколько изящных предметов мебели, выглядевших почти неуместно в таком районе.

Очень молодая женщина с короткими волосами и ребенок.

И обнимавший их Юйжэнь.

Сердце Хироми болезненно сжалось.

Неужели это ребенок той забеременевшей от него китаянки? Короткие волосы девушки соответствовали сплетням в газете о том, что ее остригли за плохое поведение. В памяти всплыли слова принца. Они с ребенком ни в чем не будут нуждаться.

Но почему такая странная сцена, будто – это слово ошеломило ее, когда она произнесла его про себя, – прощание?

Комната была такой маленькой, а пара стояла так близко к двери, что Хироми могла заметить крайнюю бледность их лиц. Младенец едва шевелился, словно окаменев от торжественности объятий родителей. В воздухе витало что-то страшное и бесповоротное.

– Значит, сегодня, – сказала молодая мама, высвобождаясь.

Юйжэнь порылся в карманах и протянул ей шелковый мешочек:

– Этого хватит, чтобы продержаться, когда меня не станет. Товарищи позаботятся о вас, обещаю.

Когда меня не станет.

Товарищи.

О чем он говорил? Склонившись перед скважиной, Хироми едва могла дышать.

Юйжэнь погладил девушку по щеке. Это был скорее нежный, дружеский жест, нежели жест любовника.

– Не плачь, Бай-Лань. Передай нашему сыну, что я умер мученической смертью.

Хироми пришлось прикусить губу, чтобы не закричать. Должно быть, все это дурной сон. Она должна была проснуться с минуты на минуту. Юйжэнь взял малыша из рук матери и стал играть с его крошечными пальчиками. Малыш издал восхищенный возглас. Хироми видела, как по щекам принца катятся слезы, когда он улыбался ребенку.

– Мы встретимся в следующей жизни, – прошептал он.

Бай-Лань замолчала. Она пришла в себя только тогда, когда Юйжэнь вернул ей ребенка. Лицо, которое она подняла ему навстречу, застывшее и отчаявшееся, вдруг напомнило лицо старухи.

– Убей как можно больше проклятых японцев, – изрыгнула она.

Младенец закричал.

Абэ Мицухару, глава организации, занимавшейся воссоединением семей, разлученных войной, связался с многочисленными знакомыми из Китая, чтобы найти след Вэньшань Айсинь Гъоро. Он признался мне, что его не покидало ощущение, будто он гоняется за тенью. Когда он называл свое имя, его китайские собеседники спешили сразу повесить трубку.

Однако после долгих уговоров женщина по имени Вэньсюй Айсинь Гъоро, живущая в Харбине, согласилась принять меня.

– Должен сказать, что добиться ее разрешения было нелегко, – предупредил меня Абэ перед отъездом. – Будьте осторожны, Юна. Может, война и закончилась почти пятьдесят лет назад, но некоторые раны еще не зажили…

Не знаю, благодаря ли вмешательству Абэ или деловым связям с больницей Шэньяна, которые я налаживала в течение последних нескольких лет, но китайские власти согласились выдать мне срочную визу. Я сказала Ёити, что мое расследование вынуждает меня срочно уехать в Китай и что я поговорю с Амой, когда вернусь.

И вот, менее чем через неделю после отцовских откровений, я приземляюсь в аэропорту Харбина.

Меня охватывает грусть при мысли о том, что я нахожусь в одной стране с Чэнем и стала к нему ближе, хоть и не знаю, где он сейчас находится. Даю себе обещание съездить в больницу в Шэньяне, чтобы попытаться получить более точную информацию – это будет несложно, ведь Шэньян находится менее чем в шестистах километрах от Харбина. Но это будет после моей встречи с Вэньсюй. А пока нужно сосредоточиться на своей главной задаче: найти биологическую семью Амы.

Местный представитель ассоциации, мужчина средних лет в джинсах и футболке, ждет меня в зале прилета вместе с симпатичной молодой женщиной, госпожой Ли, которая будет выступать в качестве переводчика. Они стоят по бокам от тучного мужчины, политкома, господина Фэна, который, как выясняется, будет осуществлять надзор.

Господин Фэн с подозрением наблюдает за мной. Отношения между Китаем и Японией в настоящее время скверные, они сводятся к обидам, унаследованным от Второй мировой войны. И хотя наши страны отделены друг от друга узким проливом, пропасть между ними так же велика, как и сам Тихий океан.

Обменявшись обычными приветствиями и любезностями, мы садимся в машину знакомого Абэ и едем в город.

Отвернувшись к окну, я пытаюсь унять волнение, разглядывая пейзажи. Многополосная автомагистраль, леса: на первый взгляд, ничего примечательного. Но центр Харбина, путь через который выбрали мои спутники, чтобы развлечь меня, свидетельствует о богатом космополитическом прошлом.

Я уже знакома с китайским Шэньяном, но Харбин сильно отличается от него. Среди типичных для китайских мегаполисов небоскребов разбросаны купола православных церквей и особняки начала века, напоминающие о русском прошлом города. Я вижу здания в стиле барокко с дорическими колоннами, цветочные фризы в стиле ар-нуво и дома, построенные в стиле классицизм, которые пришлись бы ко двору и в Санкт-Петербурге.

Следы другой эпохи. Первые этажи зданий, построенных на европейский манер, теперь заняты магазинами с броскими вывесками. Толпы людей прогуливаются меж прилавков, заваленных одеждой, кожгалантереей, обувью, видеокассетами и различными гаджетами. На вершине одного из фасадов реет коммунистическая звезда.

Мои мысли витают где-то далеко.

Жила ли Вэньшань Айсинь Гъоро в Харбине или выжившие члены ее семьи поселились там после войны? Меня чудным образом утешает мысль о том, что старейшие здания города уже существовали при жизни матери Амы и она могла видеть их так же, как я сегодня. Между нами словно зарождается связь, какой бы непрочной она ни была. Хадзимэ сказал мне, что она, скорее всего, мертва, но я не перестаю надеяться, что она выжила, несмотря ни на что.

Мы проезжаем по огромному мосту через реку Сунгари, а затем едем в невзрачный квартал на окраине города. Смелая архитектура центра Харбина уступает место огромным спальным районам. Машина паркуется перед бетонным многоквартирным домом.

– Это здесь, – говорит госпожа Ли, махнув рукой на мрачное десятиэтажное здание.

Молодая переводчица открывает дверцу, и я выхожу из машины следом за ней, а господин Фэн идет за мной. Наш водитель машет рукой. Он будет ждать в машине.

Чувство страха почти парализует меня, когда мы взбираемся по лестнице, загроможденной велосипедами. Ступеньки усыпаны плевками, а со стен сочится грязь. В такой бедной обстановке трудно представить, что женщина, которая меня примет, императорских кровей. Культурная революция определенно не простила бывшую элиту страны.

Мы поднимаемся на четвертый этаж. Госпожа Ли нажимает на засаленный звонок.

По истечении времени, которое кажется вечностью, дверь квартиры открывает женщина в брюках и поношенном хлопчатобумажном пиджаке. У нее яркие черты лица, на вид ей около шестидесяти. Кем она приходится Вэньшань? Сестрой? Кузиной?

Она держится прямо, ее холодный взгляд пронзает меня. Я кланяюсь в знак приветствия. Мой голос запинается:

– Я имею честь говорить с госпожой Вэньсюй Айсинь Гъоро?

Не успела госпожа Ли начать переводить мои слова на китайский, как женщина оборвала ее на японском:

– Да, я Вэньсюй Айсинь Гъоро. Перевод не требуется, я прекрасно понимаю ваш язык. Так и не смогла его забыть, – язвительно добавляет она.

В этих словах так много недосказанного, так много боли, что я чувствую, как вспыхивают мои щеки, словно я несу личную ответственность за японскую оккупацию пятидесятилетней давности.

Но Вэньсюй уже отходит в сторону, чтобы пропустить нас, и мы входим в крошечную, выцветшую гостиную. Потрепанная одежда свисает с потолка рядом с гирляндами красных перцев. Потертый диван стоит напротив бежевого дерматинового кресла. На стене висит черно-белая фотография молодой женщины в форме Красной армии. Я всматриваюсь в снимок, пытаясь найти сходство с Амой, но лицо, застывшее в низкокачественном разрешении, остается загадочным и непроницаемым.

Наша хозяйка устраивается в кресле, а госпожа Ли, господин Фэн и я втискиваемся на диван. Вэньсюй явно настроена враждебно и не предлагает нам ничего, даже чашку чая. Разве можно ее за это винить? По правде говоря, нельзя не восхищаться ее смелостью: ее бестактность вызвала раздражение политкома, его взгляд сверкает от досады. Но наследницу семьи Айсинь Гъоро, похоже, не волнует, к какому наказанию может привести ее поведение. Она враждебно смотрит на меня.

Я откашливаюсь:

– Я ищу Вэньшань Айсинь Гъоро.

Вэньсюй скрещивает руки на коленях. Извилистые синеватые вены на ее руках напоминают переплетенных драконов. Она слушает меня, не разжимая губ.

– Моя семья причинила много зла вашей во время войны. Моего отца зовут Хадзимэ Такеши. Он…

При упоминании имени отца лицо Вэньсюй вздрагивает.

Так значит она его знает и ненавидит всем своим существом.

Мне плохо. Одно лишь воспоминание о моем последнем разговоре с Хадзимэ повергает меня в пучину стыда и гнева. Я ненавижу резкость, бесчувственность его слов по отношению к Вэньшань. Как будто ее смерть как врага Японии была неизбежна. Как будто он поступил наилучшим образом, забрав у нее Аму. Однако, если быть до конца честной с самой собой, я также знаю: то, что произошло во время войны, выходит за рамки моего понимания. Я не была на месте Хадзимэ, и мне легко судить об этом спустя полвека. Возможно, в том хаосе, что царил в конце войны, остаться с Хадзимэ действительно было лучшим вариантом для Амы.

Взгляд Вэньсюй так холоден, что меня невольно бросает в дрожь.

Знает ли эта женщина, что у Вэньшань был ребенок?

Но я не в праве отступить.

– Десятого августа сорок пятого года Вэньшань родила девочку, – продолжаю я залпом. – Отец забрал ее в Японию и вырастил как свою собственную. Ее зовут Аматэрасу. Я ее приемная сестра.

Я достаю из сумки фотографию Аматэрасу и кладу ее на журнальный столик перед Вэньсюй. Она берет снимок с явным отторжением. Подносит его к глазам, затем бледнеет и кладет обратно на подлокотник кресла, словно не в силах смотреть на фотографию.

– Она не похожа на Вэньшань, – безоговорочно отрезает она.

– Знаю, в это трудно поверить, – настаиваю я. – Но отец говорил мне, что Аматэрасу – биологическая дочь Вэньшань. После стольких лет я смею надеяться, что у него не было причин лгать об этом.

Гримаса ненависти искажает лицо Вэньсюй.

Я смиренно склоняю голову. Груз деяний моего отца давит на мои мышцы, нервы, кости, сжимая их свинцовым покрывалом.

– Госпожа Вэньсюй, – бормочу я, – это мало что изменит, но я искренне прошу прощения за то, что сделал отец.

Вэньсюй сурово смотрит на меня.

– Не мне прощать. Только мертвые могли бы это сделать. Вэньшань была моей сестрой.

Была. Значит, Вэньшань мертва. Мои кулаки сжимаются.

– Ей удалось вернуться из ада, который устроил для нее ваш народ, – продолжает Вэньсюй, – но она так и не стала прежней. Она умерла спустя пару лет после окончания войны. Кто я такая, чтобы простить такое?

В ее голосе появляется тоска, столь неподдельная и сильная, как если бы Вэньшань умерла только что. Я в нерешительности. Ее скорбь отзывается в каждой клеточке моего существа. Хотя я подозревала, что новости будут не такими, как я надеялась, боль от потери близкого человека, словно Вэньшань была частью моей семьи, подступает к горлу. Я бормочу:

– Мне очень жаль.

Вэньсюй смотрит потухшим взглядом на фотографию молодой женщины в военной форме.

– Теперь оставьте меня, – выдыхает она.

Я ненавижу себя за то, что собираюсь у нее попросить. Но я должна стоять на своем. Ради Амы.

– У меня к вам просьба, – мягко говорю я. – Аматэрасу очень больна. Ее может спасти только пересадка костного мозга. Нам нужен совместимый донор. В идеале – кто-то из ее биологической семьи.

Бледные губы Вэньсюй растягиваются в горькой улыбке.

– Так вот какова истинная причина вашего визита.

– Я приношу искренние извинения, прошу вас поверить мне. Но вы нужны женщине, которую я люблю как сестру и которая, возможно, также является вашей племянницей. Если есть хоть малейший шанс, что вы родственники, умоляю вас помочь ей.

– Довольно! – кричит Вэньсюй. Схватив фотографию Аматэрасу, она рвет ее на части. Ее лицо искажено яростью. – Предположим, что эта девочка родилась от Вэньшань, – яростно продолжает она, – а у нас нет никаких доказательств… Она больше не имеет никакого отношения к нашей семье. Она стала японкой. Нам больше нечего ей предложить.

Дверь квартиры скрипит. От входа доносится веселый мужской голос. Этот голос… Нет, не может быть. Мое сердце начинает бешено биться.

– У нас гости, братишка, – отвечает Вэньсюй по-японски. – Но мы уже закончили с ними.

В комнату входит новоприбывший. Увидев нас, он замирает, а его дорожная сумка с глухим стуком падает к его ногам.

Если человек, которого Вэньсюй только что назвала «младшим братом», выглядит ошеломленным, то мое лицо выражает еще большее изумление.

Бежать.

Бежать, прежде чем Юйжэнь сделает шаг к двери и откроет ее.

Хироми вышла из здания, пошатываясь, словно опьянев. Она чувствовала себя опустошенной, как будто всю ее жизненную энергию высосала сила, которой она не могла противостоять.

Она шла наугад по переулкам. Кожу пощипывало от мороза, предвещавшего первый снег, но она едва ощущала его.

Слова Юйжэня и Бай-Лань не выходили из головы, не давая покоя. Совершенно ошеломленная, она все еще не понимала смысла только что услышанного.

Пока истина не предстала перед ней во всем своем ужасе. Одинаково зловещая и бесспорная.

Обольстительный принц Юйжэнь Айсинь Гъоро, потомок маньчжурской династии Цин и двоюродный брат императора Маньчжоу-Го, оказался не кем иным, как агентом коммунистов.

Террористом, который планировал хладнокровно убить ее и ее гостей тем же вечером на приеме, куда она имела глупость его пригласить.

Теперь все было так ясно!

Хорошие отношения Юйжэня с японцами и его полуночный образ жизни были лишь идеальным прикрытием для маскировки его шпионской деятельности. Она вспомнила, как Юйжэнь смутился, когда Вэньшань вступилась за старого китайца. Должно быть, он опасался, что непосредственность девушки скомпрометирует его. А их пребывание в деревне, якобы для того, чтобы Вэньшань могла загладить свою вину, на самом деле преследовало лишь одну цель: чтобы о них забыли и они могли приступить к активным действиям.

А что касается так называемой любви Юйжэня к ней… Он сблизился с ней только потому, что она была для партизан-коммунистов идеальной добычей, ключом для получения доступа к такой важной фигуре, как Хадзимэ.

Хадзимэ, которому она едва не изменила, которого предала в мыслях из-за аморального влечения к этому проходимцу.

Слезы ярости обжигали глаза Хироми.

Он с самого начала манипулировал ею.

Предатель. Предатель из угасшей династии, спасенной Японией и возведенной на престол Маньчжоу-Го, после того как ее изгнал из Пекина китайский народ.

Предатель, который обернулся против тех, кто протянул ему руку помощи.

Конечно, в Маньчжоу-Го многое еще предстояло сделать, чтобы обеспечить справедливое отношение к не-японцам, но терроризм и гнусное насилие ничем нельзя было оправдать. Если Юйжэня так возмущала несправедливость, в его распоряжении было много ресурсов, чтобы действовать и пытаться что-то изменить. Например, дружеские связи с японским высшим обществом или положение кузена императора Маньчжоу-Го.

Она тотчас пойдет в «Кэмпэйтай».

Скорее!

Выдать его полковнику Отака, предупредить Хадзимэ.

У нее не так много времени.

Первые гости приедут через пару часов.

Вынырнув из мрачных мыслей, Хироми огляделась вокруг себя. Переулки опустели, солнце на бледном небосклоне садилось. Ни извозчика, ни рикши не было видно. Где она? Хотя она хорошо знала улицы вокруг школы, где преподавала, она никогда не заходила так далеко в эту часть китайского квартала. И она так долго бродила по лабиринту маленьких улочек, что ей было бы трудно найти дорогу назад.

Внезапно переулок стал шире, и Хироми оказалась у здания, окруженного колючей проволокой; у входа стояла будка, рядом с которой несли караул солдаты.

Японские солдаты.

Наконец-то!

Она была так рада их видеть, что чуть не разрыдалась. Она ускорила шаг.

Внезапно из здания стрелой вылетела девочка и, не останавливаясь, пробежала мимо будки.

Девочка выбежала навстречу Хироми. Легкое кимоно развевалось вокруг ее тонкого тельца, она была босой. Должно быть, ей было не больше двенадцати лет.

– Помогите мне! – завопила она с сильным корейским акцентом.

Хироми замерла, пораженная ужасом, исходящим от девочки. И этот взгляд… Хироми никогда не видела глаз печальнее, чем у нее.

Солдаты начали ругаться.

Никакого ультиматума не было.

Лишь треск автоматов.

Девочка рухнула на тротуар. Хироми услышала свой крик. Она бросилась вперед, встала на колени перед девочкой и подняла ее голову.

На лбу ребенка зияла кровавая дыра. Ее губы подрагивали еще несколько секунд, а затем все было кончено.

Ее несчастное личико застыло в выражении смирения и облегчения, отчего сердце Хироми сжалось. Такое выражение могло бы быть у очень старой женщины, испустившей душу после жизни, полной боли, но не у ребенка.

Лужа крови из-под девочки за считанные секунды запятнала платье и пальто Хироми.

Она судорожно затряслась от шока. Как? Как можно быть таким варваром, чтобы убить беззащитного ребенка?

Топот ног по асфальту. Подбежали солдаты. Их было трое. Они смеялись.

– Без этой маленькой корейской шлюхи будет только лучше, – сказал один из них. – Вечно она скулила и ломалась.

Хироми остолбенело уставилась на них. Она попыталась открыть рот, чтобы заговорить – все это, наверное, чудовищное недоразумение, – но смогла выдавить из себя лишь нечленораздельное мычание.

– А с тобой что, чертова китаянка? – продолжил солдат. – Опусти глаза перед солдатами императорской армии!

Она вспомнила, что все в ее сегодняшнем наряде указывало на то, что она китаянка. И осознала горькую иронию ситуации. А ведь она решила любой ценой примириться со своим происхождением…

Один из солдат со всей силы пнул ее. Потеряв равновесие, Хироми упала назад. Ее шок был настолько сильным, что она не совершила ни малейшего движения, чтобы защититься. Ей казалось, она присутствует там в качестве зрителя. Безвольного зрителя с нелепо разинутым ртом. При помощи штыка солдат приподнял ее окровавленное платье.

– Хочешь занять ее место? – крикнул он. – Армии всегда нужны женщины для утешения.

Я хожу из угла в угол в своем номере, на грани истерики. Та сцена снова и снова прокручивается в памяти, и я никак не могу поставить ее на паузу. Вот брат Вэньсюй входит в квартиру. Вот он роняет сумку при виде меня. Я узнаю его, и с моих губ чуть не срывается крик.

Чэнь.

Брат Вэньсюй Айсинь Гъоро был не кто иной, как Чэнь Цзинь, мой возлюбленный.

Чэнь, соблазнительный врач, приехавший из Китая несколько месяцев назад, чтобы изучать гематологию под моим началом. Мужчина, в которого я так быстро влюбилась. Чуткий, терпеливый, умный: мне казалось, что он именно тот, кого я всегда ждала.

Я призналась ему в своих чувствах, подарив коробку шоколадных конфет на День святого Валентина. Месяц спустя он подарил мне коробку белого шоколада в ответ, подтвердив, что это взаимно[23].

Я заскулила, словно раненый зверь.

Как я могла быть настолько наивной, чтобы поверить, что в меня влюбится такой мужчина?

Тогда, у Вэньсюй, он быстро овладел собой: поприветствовал нас с нейтральным дружелюбием, как обычно обращаются к совершенно незнакомым людям. Не знаю, как я нашла в себе силы выбраться из той убогой квартиры и сохранить подобие достоинства, пока наш водитель, наконец, не отвез меня обратно в отель. Очутившись в этом стерильном месте для иностранцев, я почти испытала облегчение, хотя прекрасно понимала, что каждый мой выход из отеля останется под строгим контролем политкома.

С самого начала Чэнь играл мной. Его появление в моей жизни не было случайностью. Все должно было быть тщательно спланировано. Неужели он хотел отомстить за своих близких после всех этих лет?

Это самый правдоподобный мотив.

И в таком случае…

Меня терзает невыносимое сомнение, вероятность настолько невыносимая, что я едва осмеливаюсь ее озвучить.

Неужели… неужели Чэнь намеренно заразил меня? Я слышала о женщинах, зараженных их ВИЧ-положительными партнерами. Перверсия. Месть.

Подумать только, я запланировала крюк через Шэньян перед возвращением в Японию. Хотела узнать хоть что-то о возвращении любимого человека, попытаться встретиться с ним, рассказать ему о своей болезни, отдать наше будущее в его руки…

В полном опустошении я сворачиваюсь клубком на кровати. Ночь медленно опускается на город, а я не могу даже пошевелиться.

В дверь стучат.

– Обслуживание номеров!

Я не отвечаю, зарываясь головой под подушку.

Назло мне дверь все же скрипит. Я резко выпрямляюсь: в мой номер проник служащий в ливрее, перед ним огромная бельевая тележка. Молодой человек пускается в длинные объяснения на китайском, после чего выходит из номера, оставив тележку напротив моей кровати, безразличный к моим протестам.

Я не вызывала никакой глажки, но какая разница?

Улажу этот вопрос завтра.

Со вздохом я ложусь.

В этот момент простыни и полотенца, уложенные в штабеля на тележке, начинают шевелиться прямо на моих изумленных глазах, и оттуда, потирая затекшие мышцы, вылезает мужчина.

Я так удивлена, что на мгновение забываю о своих страданиях.

– Чэнь! – вскрикиваю я. – Что ты здесь делаешь?

У Чэня смущенный вид, но он не отводит взгляд.

– Прости за вторжение, – говорит он с серьезным видом, – но я обязан объясниться. Не на виду у политкома.

Он берет меня за руку и садится рядом на кровати. Обуздав желание прижаться к нему, я сухо отстраняюсь.

– Разве ты не должен участвовать в прививочной кампании в труднодоступных деревнях? – резко спрашиваю я.

Чэнь печально улыбается.

– Я все объясню, но обещай дослушать меня до конца.

Когда Хироми удалось наконец добраться до особняка, она с головы до пят дрожала, приступы лихорадки сменялись сильным ознобом.

Чудо, что у нее получилось сесть в фиакр и добраться до японского квартала.

Она смогла избежать худшего благодаря вмешательству третьего солдата. Мужчина внимательно посмотрел на нее, а затем непринужденно произнес:

– Стойте. Вы видели новую партию? Кажется, в этой партии была девятилетняя малышка.

Лица его сослуживцев растянулись в недоброй улыбке. Солдат, который ударил Хироми, нанес ей последний удар:

– Тебе сегодня везет. Проваливай и не заставляй нас жалеть о нашем решении.

В голове звучали их шутки. Дрожа всем телом и спотыкаясь, она заковыляла подальше от них, от тела убитой девочки, от будки караульного и борделя, обнесенного колючей проволокой.

Блуждание по тускло освещенным переулкам, вздрагивание от малейшего шума, неудержимые спазмы в животе, казалось, длились часами.

Крики маленькой корейской девочки, град пуль, слова солдат. В ее памяти снова и снова оживала кошмарная сцена.

Женщины для утешения.

Термин с его гнусной нежностью стал для нее пощечиной.

Она слышала об этом в Китае. И ей ни разу не пришло в голову усомниться в официальной версии армии: проститутки на службе у Императорской армии делали это добровольно. Что может быть нормальнее? Какая женщина не сочла бы за честь знаки внимания славных японских солдат – «богов войны»? Она проклинала свою слепоту. В действительности женщины для утешения были девушками и детьми, которых похищали и насиловали в странах, порабощенных японской армией.

Теперь роскошь праздничного убранства в ее собственном доме казалась ей декорацией из папье-маше.

Она рассеянно переводила взгляд с ламп с искусно приглушенным светом на фарфоровую посуду и хрустальные бокалы, а затем на корзины с пышными букетами цветов.

Часы пробили 19:30.

До прибытия гостей оставалось полчаса.

Цзиньцзюй хлопотала, отдавая приказы целой армии официантов в ливреях, вид которых вызвал горькую улыбку на лице Хироми. Они были любезно предоставлены Юйжэнем, а значит, являлись нанятыми им убийцами.

Из соседней гостиной донеслись кристально чистые голоса. Она вспомнила о детях, выбранных для чтения стихов в честь племянника императора, принца Тэнно. Они пришли пораньше и репетировали с директором школы.

Дети.

Опасность, которой подвергались эти невинные существа, оставаясь в ее доме, ошеломила ее.

Хироми ворвалась в маленькую гостиную, словно фурия.

– Вон! – рявкнула она.

Школьники мгновенно замолчали. Помимо непонимания она увидела страх на их личиках. И осознала, как ужасно выглядит: платье в крови, волосы растрепаны, обезумевшее лицо.

– Но, госпожа… – запинаясь, пробормотал директор.

Она бросила на него испепеляющий взгляд.

– Отвратительно! – закричала она. – Племянник нашего достопочтимого императора не должен это слышать!

Заставить их как можно быстрее уйти.

Она схватила за рукав мужчину и с силой, которая в первую очередь удивила ее, толкнула его в сторону коридора:

– Вон!

Школьники уже исчезли, без вопросов сбежав по ступеням.

– Госпожа? – Испугавшись криков, Цзиньцзюй с удивлением уставилась на нее. Она озабоченно положила руку на лоб хозяйки. – Госпожа, вы вся горите! Может, отменить прием? Генерал недавно звонил, чтобы сообщить, что прибудет с Его Высочеством в середине вечера, я еще могу его предупредить…

Хироми пристально на нее посмотрела.

Отменить прием?

Возможно, она располагала властью остановить неизбежное. Большинство гостей, высокопоставленные офицеры, промышленники или члены «Кэмпэйтай», жили неподалеку и, вероятно, еще были дома, наносили последние штрихи, прихорашиваясь перед приемом. Все, что ей нужно было сделать, это позвонить им, упомянув, что принц Тэнно не смог присутствовать и предупредил об этом в последнюю минуту, а затем рассыпаться в извинениях.

И наоборот, если ничего не предпринимать, ее гости приедут, не подозревая о бойне, которая их ожидала. Они прибудут с женами, а их дети останутся в великолепных особняках под присмотром преданных домработниц. И когда эти дети проснутся на следующее утро, их мир будет обращен в прах. Один из их родителей, возможно, оба, будут лежать в гостиной Хироми, их тела будут изрешечены пулями.

Она еще могла помешать этой трагедии. У нее была всего пара минут на решение. Невозможный выбор, от которого сжималась горло и сердце начинало бешено колотиться.

Лицо маленькой кореянки снова предстало перед глазами.

Затем она подумала о детях своих гостей.

Их защитит принадлежность к японской расе, хотя своих родителей они больше не увидят. У маленькой кореянки – и скольких других? – такого преимущества не было.

А Хадзимэ? Неужели она, не моргнув глазом, подпишет ему смертный приговор? Он тоже был на темной стороне. Но он был ее супругом, тем, кому она поклялась в верности. И он действовал из идеализма и патриотизма, а не из жестокости.

Однако, если бы она предупредила мужа, он бы предоставил принцу Тэнно укрытие и вся операция была бы скомпрометирована. Присутствие Тэнно как племянника императора было необходимо. Он больше не казался ей последним средством, рычагом влияния на режим. Ей внезапно стало ясно, что вся императорская семья потворствует преступлениям армии. Преступлениям, за которые принц Тэнно должен заплатить.

– Госпожа? – Цзиньцзюй отважилась прервать ее поток мыслей неуверенным голосом.

Хироми сглотнула. Не думать о Хадзимэ. Не сейчас. Когда придет время, она что-нибудь придумает, чтобы спасти его. Она обязательно что-нибудь придумает. А пока ей нужно дать Юйжэню полную свободу действий.

– Не говори глупостей, – сухо ответила она. – Приготовь мне ванну и чистое кимоно.

Служанка молча поклонилась со слезами на глазах: она не привыкла к таким резким словам со стороны хозяйки.

Бедная, невинная Цзиньцзюй. Ее тоже нужно было спасти от надвигающейся бойни. Безжалостный, словно катана на поле боя, голос Хироми настиг девушку:

– А после – исчезни. Я дала тебе слишком много свободы; ты обнаглела. Ты должна уйти до того, как первый гость переступит порог этого дома.

Шок, в который меня повергла новость о лжи Чэня, не может рассеяться так быстро, мной овладевает то гнев, то разочарование. Но я решила выслушать его покаяние до конца, каким бы болезненным оно ни было. Я сажусь на другом конце кровати, скрестив руки на груди, и делаю ему знак, что внимательно слушаю. Чэнь с несчастным видом склоняет голову, но не пытается сесть ближе. Пару секунд он молчит, словно ему не удается решить, с чего начать. В конце концов он с грустным видом бросается в омут с головой.

– У меня немного воспоминаний о своем детстве, – начинает он свой рассказ.

И хотя он хорошо помнил о клетушке с тараканами, где жил с Вэньсюй, о ледяной квартирке китайского квартала Харбина, у него не осталось никаких воспоминаний о дворце, в котором они жили до этого.

Что касается черт родителей, они стерлись из его памяти. На самом деле он ассоциировал их скорее с ощущениями. Отстраненность. Отсутствие. Если сосредоточиться, он смутно видел, как его биологическая мать, вторая жена принца Юисиня Айсинь Гъоро, уходила из покоев, не взглянув на детей, торопясь сесть в машину, которая везла ее развлекаться. Если сосредоточиться еще больше, он видел блестки на ее платье, портсигар из слоновой кости, небрежно скользящий в ее перчатке. Что до отца, принца Юисиня, тот ассоциировался с закрытой дверью. Дверью большого кабинета, в котором он часами принимал японских друзей.

Старший брат Юйжэнь в его воспоминаниях был обольстительным мужчиной, увлеченным светской жизнью.

Единственным воспоминанием из детства, ясным и четким, будто утренняя звезда, была его старшая сестра. Вэньшань.

Его губы растягиваются в ностальгической улыбке:

– Только она занималась Вэньсюй и мной. Следила за нашим образованием, учила нас китайскому, каллиграфии, живописи. Я без устали смотрел, как она обращается с кистью. Я в этом ничего не понимал, но линии ее мазков, их сила с оттенком нежности казались достойными величайших мастеров.

Взгляд Чэня светится.

– Больше всего, – продолжает он, – я любил истории, которые Вэньшань рассказывала нам перед сном, убедившись, что слуги разошлись по домам и никто не может нас услышать. Она обещала нам, что японцев скоро выгонят из Маньчжурии. Что благодаря коммунистической партии китайский народ построит более справедливое общество, общество, в котором все смогут утолить свой голод. Землю перераспределят между крестьянами, каждый ребенок пойдет в школу, а женщины будут свободны выбрать себе мужа. Я засыпал улыбаясь, мечтая о моменте, когда помогу сестре спасти народ. А потом, – продолжает Чэнь, делая глубокий вздох, – все разрушилось.

Ему было четыре, а Вэньсюй – десять.

Японцы арестовали его старшего брата, а спустя несколько дней – и Вэньшань.

Она вернулась лишь в конце августа сорок пятого года. Она все еще была красива, но трагичной, мрачной красотой. Черты ее лица обострились, взгляд стал отсутствующим. Она похудела, словно стебелек бамбука.

Ни слова не сходило с ее уст, все дни напролет она была погружена в состояние непередаваемого страдания. Что-то терзало ее изнутри. Даже живопись ее больше не увлекала. Ее любовь к Чэню и Вэньсюй не исчезла, она проявлялась иногда в ласке или нежном взгляде. Но она была где-то далеко, словно солнце, подернутое постоянной дымкой. Единственным проблеском страсти, который оставался в ней, единственным, что могло еще вернуть ее к жизни, была ее мечта построить более справедливое общество.

Японцев изгнали с китайской территории, но противостояние коммунистической партии и Гоминьдана[24] продолжалось. Вэньшань не долго оставалась с Чэнем и Вэньсюй. Она быстро присоединилась к Красной армии, несмотря на истощенное состояние после плена у японцев.

Гордость, которую Чэнь испытывает и сейчас, говоря об идейности сестры, пронизывает каждое его слово.

Он делает паузу. Его взгляд блуждает по куполу собора Святой Софии, он виден из окна. Затем, сжав кулаки, словно собираясь с силами, он возвращается к нити рассказа:

– Пару лет спустя, осенним вечером сорок восьмого года, нас удивил стук в дверь нашей лачуги. Такие слабые удары мы сначала приняли за сквозняк. Я все же пошел проверить, надеясь, что соседский сын спустился предложить мне партию игры в го.

Голос Чэня дрожит, когда он говорит о шоке, который испытал, обнаружив Вэньшань на пороге двери. Она была такой же молчаливой, когда уходила от них, чтобы присоединиться к Красной армии, но снова подурнела. В этот раз от красоты, о которой он хранил нежные воспоминания, ни следа не осталось. Ее кожа пожелтела и иссохла. Редкие оставшиеся волосы, сухие и колючие, словно соломинки, жалко свисали по сторонам. Сильная физическая боль искажала ее черты, но взгляд оставался пустым, лишенным жизни. Чэнь сразу понял, что старшая сестра вернулась, чтобы умереть. Вердикт старого врача из квартала, которого привела Вэньсюй, был однозначным. Жизнь Вэньшань должна была прерваться из-за рака. Вопрос нескольких недель, максимум месяца.

Чэнь снова замолчал на пару секунд. Между нами повисла напряженная тишина. Какой бы ни была обида, тлевшая во мне, невозможно не сочувствовать его горю.

– Она продержалась до двенадцатого ноября тысяча девятьсот сорок восьмого года, – продолжает он, украдкой вытирая глаза. – Дня, когда был вынесен вердикт Токийского трибунала над преступниками японской войны.

Я опускаю голову от стыда. Конечно, я слышала о судебном процессе и вердикте, но я не в состоянии вспомнить точную дату его вынесения. Для меня речь идет о далеком, почти апокрифическом событии. Тогда как эта дата каленым железом высечена в памяти тех, кто, подобно Чэню, испытал на своей шкуре жестокость оккупации.

– В тот вечер, – продолжает Чэнь, – я привел Вэньшань слушать вердикт к нашим соседям, семье Сун. На ее губах мелькала легкая улыбка: она только что приняла дозу опиума. Вэньсюй из кожи вон лезла, чтобы достать его для нее. Я помню, как она работала допоздна в трактире вниз по улице, вставая на рассвете, чтобы проводить бродячего торговца, согнувшись в три погибели под весом тяжелых ивовых корзин. Возможность избавить старшую сестру от страданий была бесценна, даже если опиум приносил ей лишь пару часов передышки.

Семья Сун жила в квартирке не больше их, на верхнем этаже здания. Чэнь вел Вэньшань по лестнице, помогая ей взбираться по ступенькам. Она наваливалась всем своим весом на его руку, но даже так была не тяжелее прошлогоднего листочка.

Он немного злился на Вэньсюй за то, что та приказала ему отвести сестру в квартиру Сун. На ее стадии болезни подниматься по лестнице было все равно что лазать по одному из самых высоких пиков Гуйлиня[25]. Когда они наконец дошли до лестничной клетки верхнего этажа, Чэнь с облегчением вздохнул.

– Я думал, что Вэньшань сможет немного отдохнуть у соседей. Но я ошибался. Дверь нам открыла Вэньсюй. Она пришла прямо с работы из ресторана – начальник в тот день отпустил ее пораньше в качестве исключения. Хорошо помню ее передник, покрытый пятнами жира, который она не потрудилась снять. Голос диктора на радио звучал за ее спиной, на лице читалось нетерпение. Она поторопила нас сесть.

Печально улыбаясь, Чэнь объясняет мне, что у Вэньсюй была навязчивая идея: Вэньшань должна была выслушать приговор. Она думала, что это поможет ей снова заговорить. Она постоянно просила Вэньшань рассказать, объяснить, что же произошло после ее ареста. Рассказ помог бы ей уйти с миром, поэтому Вэньсюй не отступалась от этой идеи. Но, несмотря на мольбы, ласку и обиды, Вэньшань не произнесла ни звука.

– Ну а мне, – говорит Чэнь, – эта затея не нравилась.

Ум восьмилетнего мальчика смутно чувствовал, что выслушивание приговора принесет лишь страдания их сестре, которая и так уже знала достаточно.

Он сказал об этом Вэньсюй, но она отмела его протесты одним пожатием плеч.

В свои четырнадцать она пользовалась неоспоримой властью, что подкреплялось ожесточенной работой, которую она взвалила на себя, чтобы их прокормить. Она была главой их семьи, по крайней мере того, что от нее оставалось. Они не знали, что стало с родными и первой женой отца. Вихрь сокрушительного японского поражения разметал их в стороны, словно обычные песчинки.

– А про Юйжэня, моего брата, – добавляет он, – я бы предпочел ничего не знать.

После этих слов лицо Чэня так судорожно скорчилось, что по моей спине пробежали мурашки. Хотя я сгораю от нетерпения, я не решаюсь задать хоть один вопрос. Чэнь трет глаза, словно пытаясь прогнать воспоминание о Юйжэне, и возвращается к рассказу о вечере двенадцатого ноября тысяча девятьсот сорок восьмого года:

– Вэньсюй взяла Вэньшань под руку и отвела ее в центр комнаты. Я, вздыхая, пошел за ними.

Семья Сун собралась вокруг единственного достояния, настоящего сокровища в глазах Чэня: радиоприемника. Новоприбывшие расселись на стертом полу, Чэнь и Вэньсюй, как могли, старались удерживать Вэньшань в положении сидя, не давая ей заснуть.

В благоговейном молчании они слушали, как диктор объяснял, что после восьмисот восемнадцати заседаний, изучив сорок восемь тысяч пятьсот страниц судебных процессов и более четырех тысяч вещественных доказательств, одиннадцать судей Международного Военного трибунала для Дальнего Востока наконец вынесли свой приговор.

После юридических замечаний, которые показались маленькому мальчику, каким Чэнь тогда был, чрезвычайно витиеватыми, оратор перечислил имена приговоренных к смертной казни.

Кэндзи Доихара

Коки Хирота

Хэйтаро Кимура

Сейсиро Итагаки

Иванэ Мацуи

Акира Муто

Хидэки Тодзё

Я поражена: почти пятьдесят лет спустя Чэнь может без колебаний назвать имена этих людей. Мне знакомо только имя Хидэки Тодзё, премьер-министра того времени.

– Семерых, – подчеркивает Чэнь, устремив на меня тяжелый взгляд. – К смертной казни приговорили лишь семерых.

Меня снова охватывает стыд, и я с трудом встречаюсь глазами с Чэнем. Насколько я могу судить, вопросы войны и ответственности Японии всегда были спорными в моей стране. Родители никогда не говорили об этом, но я помню, что смутно придерживалась, из-за отсутствия информации и интереса, общепринятой идеи, что Токийский процесс стал правосудием победителя. Правосудием, навязанным извне американскими оккупационными войсками, пристрастным и предвзятым. Что касается осужденных, то, как и большинство японцев, я считала их шайкой военных, которая манипулировала императором и народом, подстегивая их к войне. Могущественное меньшинство, вряд ли представляющее японский народ в целом.

Столкнувшись с видением Чэня и китайских жертв войны, я осознаю, насколько ошибочным был мой взгляд. Разве каждый солдат, каждый колонист, каждый японец, так или иначе участвовавший в этой войне, в конечном счете не несет часть ответственности?

– Число прозвучало как плохая шутка, – мрачно продолжает Чэнь. – Затем диктор объявил имена обвиняемых, приговоренных к простым тюремным срокам. Помню, как я с изумлением уставился на Вэньсюй. Она так много рассказывала о вопиющем поведении японцев во время войны, что я представлял, как трибунал прикажет казнить тысячи людей. А как насчет императора Хирохито? Его имя даже не было упомянуто. Выходит, что человек, чьи армии все эти годы сеяли раздор по всей Азии, собирался продолжать жить так, как будто ничего не произошло, в своем токийском дворце?

Чэнь вспоминает, как на лице Вэньсюй отразилось чувство горечи. Их соседка, госпожа Сун, выглядела сраженной наповал. Ее муж погиб на Аньшанских сталелитейных заводах, вкалывая как раб ради производства стали, необходимой для войны, которую вела Япония.

Вэньсюй гневно выключила радио.

И тут в тесной квартирке раздался голос. Голос с того света, от которого кровь стыла в жилах: «Не хватает одного».

Все одновременно вздрогнули, словно были частью одного организма. Оглушенные несправедливостью приговора, все позабыли о Вэньшань. Казалось, она наконец пришла в себя, чего с ней не случалось за последние годы. Ее глаза горели животной ненавистью.

Вэньсюй схватила ее исхудалую руку, сжав со всей силой: «Кого, старшая сестра, кого?»

Тогда Вэньшань произнесла последние слова, которые им суждено было услышать из ее уст: «Хадзимэ Такеши».

Девятнадцать часов пятьдесят девять минут.

Хироми совершенно прямо стояла посреди гостиной, не двигаясь.

Ванна уняла лихорадку и прояснила ее мысли.

Снова и снова, до тошноты, она перебирала в памяти знаки, которые не могла правильно истолковать.

Молодых людей, казненных вдоль берегов Сунгари. Маковые поля и губительные последствия опиума. Благородного старика, с которым так жестоко обошлись солдаты. Безжалостно сожженные урожаи несчастных крестьян. И наконец, убийство девочки, совершенное у нее на глазах. Только тогда она все поняла.

Врагом был не Юйжэнь, не те, кого называли террористами и коммунистами.

А Япония и ее пособники.

Жестокая страна, которая насиловала, мучила, убивала.

Ее страна.

Маньчжоу-Го была лишь сказкой для наивных людей вроде Хироми, а межрасовая гармония – приманкой.

И война, эта война, во имя которой требовалось столько жертв, велась не ради освобождения Азии, а ради ее порабощения.

Нет, Япония не изменилась с тех пор, как ее и бабушку называли кишику.

Она просто стала более сильной и более жестокой.

Хироми глубоко вздохнула. Решение было принято. Она не будет мешать теракту.

Действия Юйжэня были законны. Она, которая несколько часов назад пришла в ужас, узнав о его планах, теперь понимала, что жестокость оккупации может вызвать лишь аналогичный ответ.

Оставалось лишь ждать неизбежного.

Раздался первый звонок.

Хироми машинально пришла в движение. Надев на лицо улыбку, она пошла в холл поприветствовать первого гостя.

– Полковник Отака, – произнесла она, согнувшись в глубоком поклоне.

Начальник военной полиции с усмешкой поклонился. И она представила, как выхватывает у него саблю и перерезает ему горло. Ощущение власти было таким успокаивающим, что ее мышцы незаметно расслабились.

Гости прибывали один за другим. Военная полиция и армейские чины. Жены, разодетые, словно фарфоровые куклы. Официанты, предоставленные Юйжэнем, прилежно порхали вокруг них, соперничая за внимание, будто пчелки. К счастью, Цзиньцзюй больше не появлялась. Хироми надеялась, что она на другом конце города. Беднейшие городские трущобы сегодня будут безопаснее резиденции Такеши.

Играя роль идеальной хозяйки дома, Хироми ходила туда-сюда, с одними гостями ела пирожные, с другими – выпивала бокал шампанского. Хотя на ней было одно из ее мужских кимоно без прикрас, от нее исходило поразительное свечение. Ее глаза сияли, щеки пылали от румянца, а нефритовые серьги, единственная уступка элегантности, отбрасывали гипнотическое свечение на ее лицо.

Ее безжалостный взгляд сверлил гостей под маской любезности.

Когда Цзиньцзюй задала ей вопрос, она на мгновение заколебалась, но теперь была уверена.

Они заслуживали смерть.

Хироми сама едва ли заслуживала чего-то другого. Всю свою жизнь она была не на той стороне. Как на журналисте, на ней лежала серьезная ответственность. Ее статьи поддерживали позицию преступной страны. Она должна была что-то заподозрить, подвергнуть сомнению великие идеи и красивые речи, которые принимала за чистую монету. Она давно должна была прочесать вдоль и поперек бедные кварталы и деревни, найти доказательства того, как японцы обращаются с местными жителями.

Но официальная риторика была созвучна ее идеям и личному чувству вины, и она потеряла всякую объективность. Думая, что искупает вину перед бабушкой, она в очередной раз ее предала.

Пора было все исправить.

Наконец пришел Юйжэнь. Она почувствовала его присутствие, не видя его. То, как женщины почти неуловимо оборачивались, чтобы привлечь его внимание. То, как весь свет в зале сосредоточился в одном месте.

Он пришел один. Она взглянула на его смокинг, обжигающе красную розу в его бутоньерке. Как же непохож он был на того, за кем она следила в китайском квартале пару часов назад! Его лицо снова было теплого янтарного цвета. Он был чертовски красив, и его улыбка в очередной раз ее обожгла.

Хироми наблюдала за тем, как уверенно он прохаживался среди гостей, останавливаясь, чтобы перекинуться словом с каждым из них, озаряя их одним своим присутствием.

О чем думают люди перед тем, как отнять жизнь?

Она встала поодаль у окна. Через пару минут принц подошел к ней с двумя фужерами шампанского.

– Вы прекрасно выглядите, дорогая Хироми, – галантно сказал он.

Она посмотрела на руку, которая протягивала ей фужер. Руки, с такой нежностью ласкавшие ребенка, вскоре принесут смерть. Она залпом выпила шампанское – все станет проще, если опьянеть. И почувствовала, что завладела вниманием принца. Раньше она бы решила, что в его глазах читается забота. Теперь она знала, что в них был чистый расчет.

– Вэньшань плохо себя чувствует, – продолжил Юйжэнь, – но она попросила меня передать Его Превосходительству…

Во время всех прогулок и разговоров был ли он искренним хотя бы на миг? Оставалось ли что-то, что не было спланировано, придумано и сыграно?

– Я все знаю, – отрезала Хироми.

Она почувствовала свою власть над ним: ведь она знала то, чего он не знал. Впервые с момента их встречи у нее было больше сведений об этом человеке, в чьих руках она была всего лишь игрушкой. Юйжэнь изобразил удивление, но она уловила легчайшую тревогу в его взгляде.

– Можете меня убить, – продолжила она. – Я этого заслуживаю.

– Хироми, не знаю, о чем…

– Ваша борьба справедлива. Я прошу вас об одном. Пощадите моего мужа. Моя жизнь в обмен на его.

Во взгляде Юйжэня вспыхнул опасный огонек: это была ненависть такой силы, что Хироми чуть не разбила свой бокал с шампанским. Так значит ему нужен был ее муж. С самого начала. Это было логично, в конце концов Хадзимэ занимал высокое положение в военной иерархии. Была ли цель лучше для подвига сопротивления?

– Если вы откажетесь, я им все расскажу, – прошептала она, повернув голову в сторону офицеров «Кэмпэйтай», беседовавших в другом конце комнаты.

Принц одарил ее ледяной улыбкой.

– Мы с моими людьми могли бы убить их всех прямо сейчас.

Хироми кокетливо провела рукой по одной из своих сережек, словно собиралась флиртовать.

Она наклонилась к Юйжэню.

– Но если вы начнете действовать слишком рано, то упустите возможность убить принца Тэнно. Сомневаюсь, что сопротивление простит вам такой шанс.

Она вдруг осознала, что племянник императора и Хадзимэ были не единственными пропавшими гостями. Высшие чины Квантунской армии еще не появились. Как и богатые промышленники, члены могущественных дзайбацу[26]. Это не могло быть простым совпадением.

Неужели операция скомпрометирована? Из-за дурного предчувствия по телу пробежала дрожь.

Хироми внимательно посмотрела на принца, гадая, не закралось ли сомнение и у него. Он серьезно встретил ее взгляд. Твердость, которая сверкнула в его глазах несколько секунд назад, рассеялась, уступив место чему-то похожему на глубокую печаль.

– Простите меня, Хироми, – прошептал он. – В другой жизни, при других обстоятельствах мы могли бы любить друг друга.

Она вздрогнула, от изумления и негодования одновременно. Это была последняя попытка манипулировать ею? Но была ли у него другая причина лгать ей в этот момент?

– Дорогой принц, вы полностью завладели вниманием нашей хозяйки. Я ненадолго украду ее у вас.

Полковник Отака возник между ними, быстро и бесшумно, словно гадюка. Он уже вел Хироми в дальний конец комнаты. Юйжэнь моментально все понял. Он пробежал через гостиную и бросился за буцудан.

Остальное произошло очень быстро.

Дверь в холл особняка с грохотом вылетела, а оконные стекла вдребезги разбились.

В комнату ворвалась группа японских солдат, обрушив шквал огня. Официант рухнул как подкошенный. Его поднос со стаканами с грохотом упал на паркет, где быстро образовалась лужа крови и алкоголя. Какая-то женщина вскрикнула от ужаса.

Ударом ноги полковник опрокинул стол и прижал Хироми к земле, прежде чем открыть ответный огонь.

Спрятавшись за семейным алтарем, Юйжэнь ожесточенно отбивался. Другие псевдоофицианты успели укрыться за мебелью.

Повсюду свистели пули. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы превратить элегантную гостиную Такеши в кровавый хаос. Груда тел лежала среди битого стекла и обезглавленных цветов. Мужчины и женщины, солдаты и бойцы сопротивления – смерть наносила удар без разбора. От загадочной обстановки в начале приема не осталось и следа: повсюду раздавались крики, проклятия и стоны.

Хироми в отчаянии прикусила губу. Как «Кэмпэйтай» пронюхал об этом? Кто предал Юйжэня и его людей?

Она выглянула из-за стола, за которым они с полковником прятались. Тело официанта, упавшего первым, находилось всего в нескольких шагах. Она была уверена, что в его брюках или в одном из карманов был спрятан пистолет. Полковник был поглощен перестрелкой. Если повезет, он не увидит, как она ищет оружие.

Возможно, она успеет выстрелить в нескольких японцев – например, в полковника Отака.

Привнести свой вклад в дело сопротивления, каким бы незначительным он ни был.

Хироми медленно попыталась подползти к безжизненному телу, опираясь на локти. Но едва успела пошевелиться, как получила сильный удар в голову и рухнула без сознания.

Вэньшань никогда не говорила о ребенке Чэню или Вэньсюй, но ее последние слова указали на того, кого она считала достойным смертной казни: моего отца. По крайней мере, это подтверждало откровения Хадзимэ: у Вэньшань действительно были все основания ненавидеть его, если он забрал ее ребенка.

– И в тот момент ты решил отомстить моей семье?

Я всматриваюсь в лицо Чэня в поисках малейшего признака злобы, но вижу лишь огромную скорбь.

Он трясет головой:

– Это не то, что ты думаешь. Я никогда не стремился к мести. По крайней мере, не в тот момент. И не собирался мстить тебе, Юна… Спустя несколько дней после объявления приговора Токийского трибунала Вэньшань умерла. Через год, в конце сорок девятого, Мао Цзэдун провозгласил Китайскую Народную Республику. Мне было всего девять лет, но я прекрасно чувствовал лихорадку, которая охватила страну. Знаю, это может показаться странным, но победа коммунистической партии сметала все на своем пути. Мы были заняты строительством нового государства. Война, японская оккупация, преступления императорской армии… об этом больше никто не говорил. Врагами теперь были Гоминьдан и капиталисты. Мы с Вэньсюй сломя голову бросились в объятия коммунистической идеологии. Мы дорожили ею еще больше, потому что чувствовали, что воплощаем в жизнь мечту Вэньшань о более справедливом обществе. – Его голос дрогнул. – Прошли годы. Я получил диплом врача, а Вэньсюй стала преподавателем китайского. А потом… случилась культурная революция.

В одночасье, несмотря на то что их старшие брат и сестра с непоколебимой преданностью работали на благо партии, Чэнь и Вэньсюй были объявлены «врагами народа». Интеллектуальные профессии и императорское происхождение сделало их мишенью для хунвэйбинов[27].

Для того, кто бережно хранил мечту о коммунизме, унижения, плевки и избиения стали привычным делом. Их волокли по улицам в бумажных колпаках с табличкой на шее, где были описаны их предполагаемые преступления. Затем Вэньсюй пришлось пройти «перевоспитание» в деревне, а Чэнь оказался в тюрьме.

Я вспоминаю его спину, исполосованную шрамами, и понимаю, что мой гнев рассеялся.

Странное чувство. Чэнь вошел в мою жизнь, солгав о своих намерениях, и мысль о том, что он притворялся, будто любит меня, продолжает ранить сердце. И все же, чем больше он открывается, тем больше меня трогает его искренность.

Страх, что он мог намеренно заразить меня ВИЧ, постепенно уходит все дальше. Чэнь не пытался мне как-либо навредить, теперь я уверена. И если по стечению обстоятельств он действительно меня заразил, это могло произойти только в результате несчастного случая.

Обезоруженная, я сажусь ближе и накрываю его руку своей. Он мягко отстраняется. Он должен закончить свою исповедь. Чэнь рассказывает о том, как жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло под занавес Культурной революции, о незаметном смягчении тюремных правил, о менее строгих продовольственных пайках.

Наконец, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – освобождение из тюрьмы. Возвращение в Харбин. Воссоединение с Вэньсюй. А вокруг бывшие преследователи, с которыми они продолжают ежедневно сталкиваться, как будто ничего не произошло. Этот нездоровый накал рискует обернуться взрывом, словно граната с выдернутой чекой. Именно в этот период власти начали поощрять в обществе воспоминания о зверствах, совершенных японцами во время войны. В ход шло все, чтобы отвлечь внимание от десяти кровавых лет, в которые Культурная революция погрузила Китай.

Чэнь вернулся к профессии врача. Он терпеливо добивался перевода в Шэньянскую больницу, жизнь в Харбине его угнетала. Вэньсюй же осталась в родном городе, считая, что ей не в чем себя упрекнуть. Если Вэньсюй продолжала с гордостью демонстрировать имя предков, Чэнь пытался забыть о корнях. Поэтому он взял фамилию Цзинь, ее звучание было более китайским, чем Айсинь Гъоро. Однако значение было тем же. «Цзинь» на китайском языке означало «золото», как и «Айсинь» на маньчжурском.

В Шэньяне Чэнь обрел подобие нормальной жизни. Восьмидесятые прошли довольно мирно. Он много работал и использовал редкие выходные, чтобы навестить Вэньсюй. И, прежде всего, он много думал о Вэньшань, о боли, снедавшей ее в последние годы жизни. Он чувствовал себя все ближе и ближе к ней. Страдания, которые он перенес во время Культурной революции, оставили глубокую рану в его душе. Он следовал рутине, выполнял задачи повседневной жизни, но машинально. Ни счастье, ни радость больше не согревали его душу.

Тем временем Китай стремительно менялся. Накопившееся со времен Культурной революции негодование наконец-то вырвалось наружу. По всей стране вспыхнули восстания. На площади Тяньаньмэнь, той самой площади, которая вела в Запретный город, пролилась кровь студентов, а армейские танки на лету давили молодежь, питавшую надежду на демократию.

После этих трагических событий был провозглашен новый лозунг – обогащение. Страну охватила экономическая лихорадка, бешеная гонка за прогрессом, в ходе которой каждый день вырастали новые здания и новые автомагистрали, в то время как традиционные кварталы постепенно умирали под тяжестью бульдозеров и подъемных кранов.

Следуя новому курсу, жизнь Чэня в очередной раз переменилась. В Шэньянской больнице открылось свое гематологическое отделение, было заключено партнерство с больницей Киото. Собравшемуся в конференц-зале персоналу больницы показали документальный фильм о достижениях врачей из Киото в области трансплантации костного мозга.

Чэнь одаряет меня меланхоличной улыбкой:

– Одного врача отметили особо. Тебя, Юну Такеши, главу гематологического отделения. Авторитета в области трансплантологии. Я помню то интервью с тобой в кабинете, стены которого были увешаны детскими рисунками. Такеши… Твое имя пронзило меня, словно удар кинжала. Я понадеялся, что это просто совпадение. Но первое, что ты сказала репортеру, – что ты всем обязана своему отцу, Хадзимэ. Что твоя работа стала продолжением его исследований и трудов.

Я опускаю голову.

– С того момента я стал одержим вашей семьей. Мои родные погибли, мы с Вэньсюй пережили тысячу смертей… Но имя твоего отца считалось великим в японской медицине, и ты была авторитетом в своей области. Это оскорбляло мое чувство справедливости. Я подал заявку на специализацию по гематологии и в конце концов получил разрешение на обучение в Японии. Под твоим началом. – Он бросает на меня робкий взгляд. – Я обнаружил блестящего, но еще и очень гуманного врача. Того, кто способен провести ночь у постели онкобольного ребенка.

Я грустно улыбаюсь, вспоминая то время. Мне так не хватает пациентов. Что касается первой встречи с Чэнем, я помню ее ярко, будто это случилось вчера. Как он приехал прямо из аэропорта. Он был одновременно компетентным, неформальным и обаятельным. Он сильно отличался от врачей, с которыми я привыкла работать. Я обнаружила в нем пустоту, которую мне немедленно захотелось заполнить. Очень быстро он занял все мои мысли.

Вожу пальцем по воображаемым линиям на кровати. Я попала в заурядную ловушку. Как школьница. Или, скорее, как жалкая старая дева, какой я стала. Я это осознаю, но близость Чэня в гостиничном номере вызывает во мне столько ощущений. Мое желание к нему рокочет, вот-вот захлестнет меня целиком.

Теперь Чэнь объясняет, что никогда не хотел причинять мне боль. Он искал способ через меня подобраться к Хадзимэ. Он еще не решил, что именно будет делать. Он чувствовал физическую потребность увидеть его, поговорить с ним. Потребность, граничащую с пыткой.

– Почему ты ничего не сказал? – спрашиваю я. – Было бы легко организовать встречу.

Он странно смотрит на меня. Застенчивый взгляд. И что-то еще, что я не могу интерпретировать.

– Разве ты не поняла, Юна? – Чэнь внезапно притягивает мое лицо к своему и целует. Его губы тают на моих, по телу разливается тепло. – Потому что я безумно влюбился в тебя, – шепчет он. – Я никогда не испытывал ничего подобного. Поэтому-то я и вернулся в Китай. Чтобы собраться с мыслями. Поразмыслить о том, что же мне делать. Но каждый день вдали от тебя – наказание.

Несмотря на боль, которой дышат эти слова, его лицо светится изнутри.

Во мне нарастает вихрь эмоций, столь же сильных, сколь и противоречивых. Радость, невыразимое счастье любить и быть любимой в ответ. Отчаяние от необходимости отказаться от этой любви.

Я мягко его отстраняю, с таким ощущением, будто ампутировала основную часть себя самой. Меня охватывает ощущение сильной слабости, я пошатываюсь.

Чэнь гладит меня по волосам.

– Я хочу помочь Аматэрасу, – не умолкает он. – Я вернусь в Японию вместе с тобой. Если в наших венах течет одна кровь, возможно, я смогу стать донором костного мозга.

Я пожираю его губы в новом поцелуе, поцелуе, в котором выражается вся моя любовь, а также вся признательность за этот бесценный подарок, за его любовь, которую он дарит мне вопреки всему, несмотря на деяния отца.

Прощальный поцелуй.

Затем я отрываюсь от него, с трудом встаю на ноги. Я покачиваюсь, словно корабль под встречным ветром. Взгляд падает на мой едва распакованный чемодан в углу комнаты. Завтра я возвращаюсь в Киото. Одна.

На лице Чэня отражается беспокойство.

– Юна?

Последние силы уходят на то, чтобы встретить его взгляд. Через каких-то пару секунд на место любви придет страшное разочарование.

– Мне жаль, Чэнь. Уже много недель я пытаюсь с тобой связаться, чтобы это сказать. Я больна. Серьезно больна. И возможно, ты тоже болен.

Хироми пришла в сознание в кресле. В черепе пульсировала страшная боль. Тело горело, ее мучила нестерпимая жажда.

Потребовалась пара секунд, чтобы узнать место, где она находилась.

Кабинет полковника Отака.

Погрузившись в чтение толстой папки, офицер ждал ее пробуждения. От лампы на его столе исходило красное свечение, похожее на отблеск пламени. Двое людей стояли у входа. На их нарукавных повязках алела надпись – «Военная полиция».

Ледяной пот струился по спине Хироми. Юйжэнь мертв? Где Хадзимэ?

Полковник глухим ударом закрыл папку.

– Итак, ваш друг Айсинь Гъоро – отъявленный террорист, – сказал он. – Печально для представителя павшей династии, которую Япония пригрела у себя на груди.

Он не сказал «был». В ней зародилась безумная надежда. Юйжэнь жив.

– Но еще печальнее, – продолжил начальник военной полиции, – предательство супруги генерала императорской армии. – Он смерил ее презрительным взглядом. – Пятеро японцев погибли сегодня вечером, а еще десяток получил серьезные ранения. Вы соучастница, госпожа Такеши. Всем известно, что вы безумно влюблены в принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Вы пригласили его на прием. Вы наняли официантов по его рекомендации, тоже убийц.

Хироми бы убила за глоток воды. Портрет императора, висящий над столом, казалось, готов был наброситься на нее. Сколько раз она кланялась этому высокочтимому символу японского народа? Вместо верховного лидера в парадном облачении, провозглашенного прямым потомком богини солнца Аматэрасу, она видела лишь карлика, вышедшего из ада.

– За несколько часов до праздника вы были замечены в китайском платье в трущобах города, – продолжил Отака. – Не вижу ничего нелогичного в этом, учитывая ваш статус полукровки. По возвращении домой вы выгоняете находившихся там детей и пытаетесь завладеть пистолетом во время перестрелки. Все против вас.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила Хироми на китайском.

Язык бабушки естественным образом пришелся к месту. Впервые за долгое время она чувствовала себя в полном согласии с собой. На лице полковника появилось выражение крайнего бешенства – она не могла выдумать оскорбления хуже, чем обратиться к нему на китайском. Он вскочил и влепил ей такую оглушительную пощечину, что ей показалось, будто ее череп сейчас разлетится вдребезги.

– Предательница-полукровка! Говори, что знаешь о теракте, или я заставлю тебя проклинать тот день, когда ты появилась на свет!

– Я ничего не скажу.

Ее собственный голос, резкий и сухой, казалось, звучал издалека. Полковник вытащил свой меч и медленно провел лезвием по шее Хироми.

Она дрожала. От ядовитой нежности, с которой офицер играл своим клинком, и исходившего от него возбуждения кровь стыла в жилах больше, чем от лихорадки или прикосновения стали к коже. Полковник наклонился к ней, тяжело дыша. Румяным цветом лица и сверкающими глазами он походил на сверхъестественное существо, одного из тех демонов, что украшали фрески буддийских храмов.

– У тебя слишком тонкая шея, – просвистел он. – Не могу обещать, что голова отскочит правильно.

Хироми надменно закинула голову назад.

– Я не боюсь умереть, – заявила она, в этот раз на японском.

Полковник расхохотался.

– Ну что ты, кто говорит о немедленной смерти? – сказал он, убирая оружие в ножны. – Обезглавливание происходит только после долгого процесса. Ты знаешь, что один из самых эффективных методов заставить человека говорить – это подвесить его за плечевые суставы? Для женщин, конечно, есть специальные приспособления. Если только ты не скажешь мне прямо сейчас то, что знаешь.

Вместо ответа Хироми плюнула ему в ноги. Полковник сокрушенно покачал головой.

– Упорно защищаешь этого ублюдка? Думаешь, ему есть дело до тебя? – Он повернулся к двум солдатам, охранявшим дверь: – Отведите ее в камеру номер восемь.

Дядюшки Дзюна не стало.

По возвращении из Китая я узнала грустную новость.

Разрываясь от горя, я смотрю через застекленный проем зала кремации, как языки пламени пожирают гроб с его телом. Можно лишь восхититься достоинством тети Мидори в траурном белом кимоно, ее хрупкости и стати.

Она не плачет, неотрывно смотрит на пламя. Наши взгляды на мгновение встречаются, но она сразу отводит глаза. Конечно, все еще злится на меня за то, что я потревожила дядюшку Дзюна во время последнего визита. Я тоже ужасно сожалею об этом, хотя расспросить его мне пришлось. Обещаю себе зайти к Мидори и попросить у нее прощения, когда все устаканится.

Приехали многие коллеги из больницы, и я уверена, что пришел бы весь персонал, если бы мог. Они продолжают игнорировать меня, а я продолжаю не придавать этому значения. Я рада, что все пришли отдать дань уважения Дзюну. Его ценили за скромность, доброжелательный и гуманный подход во врачебных вопросах. Он был тем, кто вдохновлял меня; подход Хадзимэ к работе казался слишком рассудочным и отстраненным от пациента.

Отец тоже здесь.

Он мрачно наблюдает, как огонь пожирает останки Дзюна.

Мы обменялись приветствиями издалека, а затем разместились на приличном расстоянии друг от друга. Потребуется время, чтобы найти в себе силы подойти к нему.

Я снова думаю о его словах до отъезда в Китай. О том, как он ссылался на войну и упоминал защиту интересов Японии, чтобы оправдать свои действия. Когда я приехала к Вэньсюй, я еще могла понять его точку зрения, какой бы шокирующей она ни была.

Но теперь, когда у меня установилась тесная связь с семьей Айсинь Гъоро, когда я осознала травмы Вэньсюй и Чэня, я все вижу иначе.

Война – удобное оправдание, и отец легко отделался. Для него послевоенные годы прошли успешно и в довольстве. Но его действия причинили много горя одной семье. Одна женщина умерла после потери ребенка и болезни: она так сильно ненавидела отца, что пожелала, чтоб его казнили вместе с главными военными преступниками нашей страны. И эта трагедия все еще лежит тяжким бременем на тех, кто выжил: Вэньсюй, Чэне, а теперь и Аматэрасу.

От богато украшенного гроба дядюшки Дзюна остался лишь пепел.

Для семьи и близких друзей подают обед. Пока гости говорят друг с другом, я поклевываю рисовый шарик в уголке комнаты.

Хадзимэ меня не замечает. Хотя он последний человек, с кем мне захотелось бы говорить, меня поражает то, что он даже не пытается узнать, нашла ли я биологических родственников Аматэрасу.

Вместо этого он что-то вещает в кругу почитателей, радуясь немеркнущей славе. До меня долетают какие-то банальные фразы, брошенные другим гостям, об отеле, где он остановился, после чего он рассказывает об усопшем.

На фоне происходящего мое одиночество кажется еще более пронзительным. Никто не говорит мне ни слова, все меня избегают. Всеобщая дистанция настолько заметна, что Хадзимэ, обернувшись, наконец пристально смотрит в мою сторону. Я встречаюсь с ним взглядом, не моргнув.

Мои мысли улетают к Чэню, к нашим последним минутам вместе в Харбине. Он промолчал, когда я рассказала о своем ВИЧ-статусе, не выразил никакой тревоги о том, что тоже мог заразиться. Он попросту сжал меня в объятьях, так сильно, будто хотел унести часть меня с собой.

Я остаюсь еще на пару минут на поминках из уважения к памяти дяди Дзюна, а после пробираюсь к выходу. Когда я надеваю куртку, тетя Мидори внезапно появляется позади меня, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Она вкладывает мне в руки конверт.

– Он оставил это тебе, – шепчет она.

Ее лицо будто окаменело, и она все еще избегает моего взгляда. Я низко кланяюсь, чтобы поблагодарить ее, тронутая тем, что дядя Дзюн думал обо мне в последние минуты, но ее хрупкая фигура уже скрылась из вида.

Лишь пару часов спустя, уютно устроившись в кровати, с отяжелевшими от усталости веками, я вспоминаю о конверте от тети Мидори.

Я резко выпрямляюсь, скорее включаю свет и в его поисках бросаюсь к своей сумке.

В спешке распечатывая конверт, я обнаруживаю в нем длинное письмо. Узнаю почерк тети Мидори – она явно выступила писарем мужа, тот был слишком слаб, чтобы писать.

Но слова явно принадлежат Дзюну.

Ей приказали спускаться по лестницам и идти по длинному коридору. Справа и слева находились двери камер, напоминавшие кладбищенские плиты. Стоял запах экскрементов. Лихорадка усиливалась, волны пронизывающего холода сменялись волнами раскаленного жара.

Один из солдат открыл дверь в последнюю камеру. Полковник грубо толкнул туда Хироми.

Там был он.

В глубине камеры, источавшей холод и сырость.

Закованный в цепи, будто дикий зверь в плену.

На его лице были следы побоев, сделанная в спешке повязка держалась на плече, а то, что осталось от смокинга, было запятнано кровью. Но его глаза пылали, а влажная от пота кожа блестела, как расплавленное золото. Вопреки всему он сохранил свое величие.

– Айсинь Гъоро, – приказал полковник. – Перечисли имена своих сообщников.

Аристократ смерил его презрительным взглядом.

Затем полковник одним махом поставил Хироми на колени. Он разорвал воротничок ее кимоно мечом, обнажив спину, плечи и основание шеи. Губы офицера изогнулись в насмешливой улыбке.

– Может, глядя на ее страдания, ты разговоришься?

По его знаку один из солдат обрушил бамбуковую трость на спину Хироми.

Обмануть боль. Она сосредоточила внимание на Юйжэне.

– Не говори им ничего, – прошептала она.

Юйжэнь пристально посмотрел на нее и разразился хохотом, похожим на рычание.

– Вы тратите время, полковник, – холодно сказал он. – Мне безразлична судьба этой женщины. У меня были другие, красивее и умнее.

Этой женщины. Это все, чем она была для него? Или он снова играл роль, на этот раз пытаясь избавить ее от долгой пытки? Она вспомнила его загадочные слова, произнесенные шепотом, как раз перед выстрелами. В другой жизни, при других обстоятельствах мы могли бы любить друг друга. На губах Хироми скользнула улыбка. Она никогда не узнает правду. И все же непреклонность Айсинь Гъоро воодушевляла.

Одним своим присутствием в грязных застенках и отчаянно смелым видом он придавал ей сил сопротивляться палачам.

Полковник в свою очередь рассмеялся. Похабным, маниакальным смехом, от которого к горлу подступала тошнота.

Бамбуковая трость все быстрее и быстрее обрушивалась на плечи Хироми, а Юйжэнь невозмутимо смотрел на ее мучения. Все ее тело трясло. Кровь неистово стучала в висках, в ушах звенело. Она чувствовала, как плоть рвется и кровоточит, и гадала, сколько еще выдержат кости, прежде чем сломаются.

Когда ее тело стало походить на куклу с вывихнутыми суставами, она осознала, в чем заключается соблазн трусости. Дать им то, чего они хотят. Признаться во всем, лишь бы это прекратилось.

Но трусость хуже смерти, она часто так писала в своих статьях. Она должна быть последовательной в советах, которые так бодро раздавала другим. Она должна была сдержать свои крики и молчать. До самого конца.

Дверь камеры внезапно распахнулась.

– Полковник, вы в своем уме?

Этот голос. Невозможно. Она бредила. Из-за жара начались галлюцинации. Бамбуковая трость повисла в воздухе.

– Немедленно освободите мою жену.

Агенты военной полиции застыли. Хадзимэ проник в камеру. Он размахивал машинописным текстом с печатью в форме позолоченной хризантемы.

Императорская печать.

Нахмурив брови, полковник всматривался в документ. Черты Юйжэня исказила ненависть. Выпучив глаза, он попытался сделать шаг к вошедшему. Он бы вцепился в горло Хадзимэ, если б его не сдержала цепь, отчего он с громким лязгом рухнул на бугристый пол камеры.

– Сожалею, мой генерал, – натужно произнес полковник Отака. – Ваша жена подозревается в заговоре с коммунистами.

Хадзимэ подошел к нему. Его голос разнесся ревом, словно упавшая граната.

– Этот негодяй воспользовался ей, – сказал он, обвинительно указав пальцем на Юйжэня. – Она восстанавливается после тяжелой депрессии, повредившей ей рассудок. Император требует ее немедленного освобождения. Мне арестовать вас за сопротивление его приказу?

Я заканчиваю чтение исповеди дяди Дзюна в час ночи.

Меня мучает сильная мигрень: как будто чья-то скрюченная рука пытается вырвать у меня правый глаз.

Я многократно извергаю содержимое желудка, стоя на коленях перед унитазом, после чего наконец с трудом выпрямляюсь.

В зеркале над раковиной видно мое изможденное, мокрое от пота лицо.

Кошмар.

Ужасный кошмар, от которого во что бы то ни стало нужно пробудиться.

В истерике я щиплю себя за щеку, даю себе пощечину, вырываю клок волос. Сквозь стиснутые зубы бормочу, сначала приглушенно, потом все громче:

– Проснись, проснись, проснись!

Все напрасно, проснуться не получается.

Ведь я не сплю, и реальность превосходит худшие из кошмаров.

Я не в состоянии оставаться в квартире: натягиваю первую попавшуюся одежду и выхожу на темную улицу.

Снаружи невидимые пальцы, сомкнувшиеся на горле, слегка ослабляют хватку, и в легкие наконец проникает свежий воздух.

Еще никогда я так сильно не хотела оказаться в объятьях Чэня. Но эта нежность больше не для меня.

Тогда я иду в квартал красных фонарей. Письмо дядюшки Дзюна лежит в кармане куртки.

Раз любовь теперь для меня под запретом, мне нужны громкие звуки, яркие краски, неоновые огни и музыка, играющая на полную громкость. Мне нужны проститутки, наркоманы, дилеры, якудза, татуированные до корней волос. Сегодня вечером я вынесу лишь компанию падших существ.

Даже если никто из них не покажется мне несчастнее меня.

Новая бездна только что разверзлась под моими ногами.

То, на чем выстроена моя жизнь, зиждется на самой отвратительной лжи.

Мой отец и Дзюн.

Сколько кумиров, обращенных в пыль.

Я бы предпочла быть Амой.

Украденное дитя, принадлежавшее кому-то другому.

Вместо этого в моих венах течет кровь чудовища. Что до моего наставника и дорогого друга…

Нет, вспоминать Дзюна – слишком мучительно.

Идти, не останавливаться. Находясь в движении, я могу держать на отдалении кошмарные образы из того ужасного письма.

Сосредоточиться на Аме.

Остальное пусть останется за скобками. Пока.

Пара дилеров пытаются предложить мне товар, но, видя мое страшное выражение лица, растерянно уходят. Они разбираются в людях, а я могла бы совершить убийство.

Я хожу по улицам, пока неоновые вывески не гаснут одна за другой. Квартал полностью опустел, лишь парочка хостес со стертым макияжем спешат домой после долгой рабочей ночи.

Ноги болят, я сажусь перед запертой дверью небольшого ресторанчика. Физическая усталость хороша тем, что немного успокаивает разум. Шок еще не прошел, но теперь я чувствую себя в состоянии действовать почти рационально.

Подвергать сомнению откровения Дзюна немыслимо. Моя интуиция вопит мне, что все это правда. Но я должна услышать это от отца, положить перед ним это письмо. Хочу, чтобы он знал, что я знаю и что он достаточно лгал мне. Хочу увидеть его реакцию, услышать, как он все отрицает, лжет или признает. Это единственный способ разорвать все связи между нами, положить конец тому нездоровому обожанию, которое я испытывала к нему с детства.

Над Киото поднялось свинцово-серое небо. Хадзимэ – ранняя пташка и наверняка уже встал. Скоро он покинет город, чтобы вернуться в горы. Так что мне нельзя терять ни минуты.

Поймав первого попавшегося таксиста, я велю ему отвезти меня к отцовскому отелю.

Просмотрев счета, администратор быстро находит номер, в котором остановился отец.

Я стучусь, дрожа от гнева и отвращения.

Хадзимэ приоткрывает дверь в простом домашнем кимоно. Вопросительно смотрит на меня.

Я отстраняю его и захожу внутрь. Комната погружена в полумрак. Простыни смяты, полупустая бутылка саке стоит на ночном столике рядом с таблетками от давления. Значит, проблемы со здоровьем, которые Хадзимэ испытывал несколько лет назад, вернулись. День назад подобная новость внушила бы мне тревогу, но теперь я не в силах испытать ни малейшего сочувствия к отцу.

Хадзимэ закрывает дверь и идет за мной.

Ни мое вторжение, ни мой безумный взгляд, похоже, его не смущают. Как бы много он ни выпил после похорон, он выглядит совершенно трезвым и оценивает меня с привычной строгостью.

Я протягиваю письмо Дзюна:

– Как ты мог?

Отец раздраженно трясет головой.

– Юна, что за драматизм? О чем ты говоришь?

О письме Дзюна можно столько всего рассказать. Столько достоверных фактов, которые с грохотом обрушиваются на меня.

– То, что ты натворил в Маньчжурии. В… Пинфане.

Одно только название вызывает у меня рвотный позыв.

– Ты выдумываешь, – говорит отец, пожимая плечами.

– Отвечай! – кричу я. – Дзюн оставил точные свидетельства!

Хадзимэ на несколько секунд закрывает глаза, словно пытаясь собраться с мыслями. Когда он снова их открывает, они напрочь лишены эмоций: по моей спине бегут мурашки.

– Твой дорогой Дзюн был прекрасным врачом, но он всегда оставался трусом, – медленно произносит он. – Я работал только во имя Японии. И ради прогресса всего человечества.

Я так крепко сжимаю письмо Дзюна, еще немного, и оно порвется.

– Ложь! Ты… ты чудовище. Ты мне противен.

Пощечина отца так сильна: я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Ты первая извлекла пользу из моих трудов, – хрипит он. – Не забывай об этом. А теперь вон отсюда!

В глазах все расплывается, стены комнаты покачиваются, но я не хочу, чтобы он видел мою слабость. Выпрямившись, я смотрю прямо в его глаза.

– Я не закончила. Вэньшань Айсинь Гъоро была твоей личной пленницей. Ты ее?.. – Делаю глубокий вдох. – Ты брал ее силой?

На лице Хадзимэ появляется выражение глубочайшего презрения.

– Не будь смешной, – парирует он. – Я никогда не желал никого, кроме Хироми.

На меня накатывает бессилие. Глупо продолжать задавать этому человеку вопросы. Что бы он ни сказал, я никогда не узнаю правды. Дотронувшись до дверной ручки, я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него в последний раз:

– Начиная с сегодняшнего дня считай, что у тебя больше нет детей. Я запрещаю тебе приближаться к нам с Амой.

– Ты уверена?

Хадзимэ коснулся запястья Хироми. Она кивнула в знак согласия.

Они шли в толпе, следовавшей за телегой с осужденными на смерть к месту казни на набережной. Уличные зеваки расступались перед генералом императорской армии и его супругой. Хироми шла с трудом: она была еще слаба из-за ударов, полученных в тюрьме, ее поддерживал муж. При их появлении некоторые лица вокруг них хмурились. Новость об ее аресте «Кэмпэйтай» обошла весь город, люди перешептывались и провожали их взглядами. Ее имя было осквернено запахом скандала, и господин Сиге, смущаясь, дал понять Хадзимэ, что «Голос Харбина» не сможет далее публиковать статьи, подписанные его супругой. Она отнеслась к этой новости с безразличием. Статьи, написанные ей для этой газеты, были не чем иным, как паутиной лжи, прославляющей преступный режим.

Хироми прищурилась, чтобы попытаться найти Юйжэня, но с той дистанции дюжина мужчин, теснившихся в телеге, были похожи друг на друга – мешки с костями, одинаково истерзанные пытками, со связанными за спиной руками.

Это была ее первая прогулка на улице с тех пор, как Хадзимэ вырвал ее из когтей «Кэмпэйтай». Они не вернулись в их особняк, пострадавший в результате перестрелки, и отныне жили в апартаментах отеля «Модерн». Хироми оставалась в постели около двух недель и была не в состоянии встать. Как и после выкидыша, Хадзимэ самозабвенно ее выхаживал. Он не задал ей ни одного вопроса и не сделал ни единого упрека.

А потом, утром того дня, при смене повязки на спине он поделился с ней новостью:

– Сегодня казнят Айсинь Гъоро.

Хоть молодая женщина и знала, что принца неминуемо ждала смертная казнь, что-то в ней оборвалось.

– Я знала о теракте, – ответила она.

Она должна была быть честна с Хадзимэ. Предстать перед ним настоящей: утратившей иллюзии, поддерживающей сопротивление. Предоставить ему возможность развестись и расстаться. Но он не выразил какого-либо удивления. Ни капли разочарования. Его прикосновения оставались нежными, а голос ровным.

– Не говори ничего, дорогая моя, – прошептал он. – Этот подонок заморочил тебе голову.

Она хотела возразить, сказать, что поступки Юйжэня были справедливыми, что она решила помочь ему, зная их причину, и что она поступила бы так же, если ей предоставили выбор снова. Но пустота внутри нее была столь велика, что она была не в силах произнести ни слова. Именно в этот момент она поняла, что ее единственным желанием было разделить последние мгновения жизни Юйжэня.

Они вышли к набережной. Застывшая Сунгари напоминала огромный саван. Телега достигла мрачного места назначения. Ударами штыков солдаты заставили осужденных спуститься.

Хироми прошлась взглядом по толпе. Одни смотрели на осужденных с выражением ужаса на лице, на других лицах была апатия или, что еще хуже, нездоровое любопытство. Вот что они с нами сделали, подумала она, сжав кулаки.

Орудуя локтями, Хироми удалось подойти к заключенным, Хадзимэ следовал за ней как тень. Обезумев, она искала Юйжэня. Она решила во что бы то ни стало отдать ему последнюю дань уважения, став свидетельницей казни. Использовал он ее или нет – уже не имело значения. Если б не он, вероятно, она бы никогда не пробудилась, заблуждаясь всю жизнь.

Юйжэнь.

Ни один из мужчин, которых выстроили лицом к толпе, не обладал той манерой держаться, той яркой харизмой, которая так бросалась в глаза. На миг ее согрела безумная надежда, что его там нет, а приговор отменили. Быть может, его августейшему кузену императору Пуи удалось добиться помилования?

Разве что…

Неужели это тот, сгорбленный, словно старик: голова втянута, подбородок опущен к земле? Словно почувствовав ее взгляд, осужденный слегка расправил плечи и повернул голову в ее сторону.

Да, это был он, теперь Хироми была уверена. Она узнала его по губам. Тот же чувственный изгиб, который так часто завораживал ее, хотя уголки губ теперь жалобно опущены. Взгляд потух. Она увидела все то, чего боялась: поражение и унижение. Что они с ним сделали? Что отняли за несколько недель заключения? Его опустошенный вид говорил о том, что ответ на эти вопросы, вероятно, настолько чудовищный, что она никогда не сможет его постичь.

Теперь осужденный пристально на нее смотрел. Узнал ли он ее? Заметил, что Хадзимэ стоит прямо позади нее? Выражение его лица не изменилось. Опустошенное. Слабое. Отвратительное. Она ощутила волну возмущения. Юйжэнь не может умереть так!

Тогда она вложила в свой взгляд всю твердость, все презрение, на которое была способна. Сначала принц оставался аморфным, но потом ей показалось, что его губы слегка дрогнули.

Солдаты приказали осужденным преклонить колени. Палач ждал, его меч был в ножнах. Это был не полковник Отака, а молодой офицер, преисполненный чувством значимости своей миссии. Его рука не дрогнет в последний момент: свирепое выражение лица, твердые мышцы, угадывавшиеся под мундиром, – все говорило о ее твердости.

Палач подошел к первому осужденному, несчастному, лицо которого превратилось в кровавую кашу. Тогда Юйжэнь выпрямился во весь рост. Хироми задрожала. Потребовалась пара секунд, и принц преобразился. На его лице появилась маска воина. Следы слабости исчезли, будто сметенные бурей.

Он больше не был несчастным молодым оленем, отупевшим от пытки.

Он снова стал принцем Юйжэнем Айсинь Гъоро, представителем императорской династии Цин, потомком Сынов Неба. Раздался его голос, яростный и гордый, голос вождя, обращающегося к своему народу, воина, насмехающегося над врагом.

– Маньчжуры! – прогремел он. – Красные знамена повсюду! Но не цвет Японии! А цвет коммунизма, цвет крови мучеников! Близок день, когда мы победим этих тварей!

Но вот его заставили замолчать прикладами винтовок.

Вот его повалили вниз.

Вот его накрыла тень палача.

Взгляд Хироми затуманился, живот скрутило.

Она почувствовала, как сильные руки Хадзимэ удержали ее, когда она падала назад.

Меч палача на мгновение сверкнул на белом солнце, затем ударил, словно молния.

– Юна, что случилось? У тебя пугающее выражение лица.

Я не удосужилась хоть немного привести себя в порядок и переодеться после встречи с отцом. Влив в себя кофе на ходу, я отправилась прямиком в больницу.

Не могу больше скрывать все от Амы.

Сажусь рядом с ней. Ее изможденное тело выглядит крошечным на больничной койке, но глаза сверкают озорным блеском, на ней снова ее красивый, необыкновенный парик. Она протягивает мне пакетик яцухаси:

– Моя очередь покормить тебя, сестренка.

Слезы наворачиваются на глаза.

Как давно мы не делали этого?

Я осознаю, что ничего не ела с похорон Дзюна накануне. Мы делим друг с другом маленькие треугольники теста с корицей. Ама клюет свой аккуратно, словно воробушек, я уплетаю за обе щеки свою половину. В моем состоянии еще одна жировая складка не имеет значения. Когда мы опустошаем сумку, я иду в ванную, чтобы взять два полотенца и смочить их теплой водой. Ама тщательно удаляет все следы сахара со своих пальцев, прежде чем вопросительно посмотреть на меня.

– Я узнала, что мы не кровные сестры, – начинаю я.

Мне не хватает слов, чтобы продолжить.

Поэтому я достаю письмо Дзюна из сумки и передаю ей.

Ужас и боль мелькают на ее лице, когда она читает его. Ненавижу себя за то, что вывалила это на нее, но я не могу больше держать ее в неведении.

После долгой паузы она дрожащей рукой возвращает мне письмо.

– Та заключенная, о которой говорит Дзюн, – шепчет она, – это была моя мать?

Я подбираю слова с предельной осторожностью, словно иду по минному полю:

– Я не могу быть абсолютно уверена, но да, это вполне возможно. Ее звали Вэньшань Айсинь Гъоро. Она умерла в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Ама… Мне очень жаль. Я отправилась в Китай, чтобы найти ее. У нее все еще есть семья, но… они не могут нам помочь.

Ама кивает. Она ошеломлена, измотана этими откровениями. Не смею представить, что она чувствует. Найти след матери и сразу же узнать о ее смерти. Не говоря уже о вопросе, который она не задает, но который висит над нами, вопросе, на который у меня нет ни малейшего намека на ответ: кто ее отец?

– Как бы то ни было, – продолжаю я, – Хадзимэ заверил меня, что он не твой биологический отец. – Я закрываю лицо ладонями. – Прости меня, Ама! Я разрушила твою жизнь, когда мы были молодыми, и теперь я не могу тебе помочь.

Ама мягко раздвигает мои руки. Несмотря на болезнь, я снова вижу в ней удивительную твердость.

– Я простила тебя давным-давно, – выдыхает она. – Меня душила та жизнь, которую Хадзимэ наметил для меня. Открыв правду о моих отношениях с Кадзуо, ты лишь ускорила мой бунт. Мы сбежали в Токио и насладились нашей страстью так, как было суждено. Так случилось, что мы расстались, но я ни о чем не жалею. Фотография наполняла мою жизнь смыслом. А потом у меня появились Ёити и Кензо. Не плачь, Юна. У меня была хорошая жизнь.

Эти слова словно утешительный бальзам. И все же мне нужно кое-что прояснить:

– Но тогда почему ты никогда не отвечала на мои письма? Почему ты не искала встречи, если простила меня? Мне так тебя не хватало, Ама.

Она вздыхает.

– Это из-за Хадзимэ, да? – настаиваю я.

Как же я завидую Аме, ведь она не связана с ним кровью! В отличие от нее, он остается моим отцом, и его кровь будет течь в моих жилах до самой моей смерти.

Ама берет пустой пакет яцухаси и нервно разглаживает его между пальцами.

– Я узнала то, о чем никогда не должна была знать. Это случилось на одной из наших прогулок к синтоистскому святилищу, куда мы ходили от нашего дома в горах. Мы обсуждали одну научную тему. И не сходились во мнениях. Я настаивала на том, что что-то физиологически невозможно. Он вышел из себя, заверив меня, что знает, о чем говорит. Что он проводил эксперименты над «террористами» во время войны. Я была в ужасе, потому что эксперименты, на которые он намекал, должны были причинить большие страдания тем, кто их перенес. С того дня я была не в силах с ним заговорить.

Вот и настоящая причина того спора, свидетельницей которого я стала, и исток бунта Амы.

– Почему ты ничего не сказала?

– Ты так им восхищалась, Юна.

– Восхищение, основанное на лжи! – Я не смогла сдержаться и закричала. Если бы Ама поделилась со мной тем, что узнала, возможно, я бы не провела лучшую часть жизни, восхищаясь преступником. – Ама, по какому праву ты лишила меня правды?

Ее рука тянется к моему лицу. Она гладит мои глаза, мои щеки.

– Потому что тебе суждено было стать врачом. Потому что я видела в тебе желание спасти мир, облегчить страдания других. И я знала, что Хадзимэ, несмотря ни на что, станет тем, кто раскроет твой талант. Поэтому я решила больше не искать с тобой встречи. Я боялась лишить тебя призвания.

По моим щекам неудержимо текут слезы. Указательный палец Амы скользит по ручейкам на моем лице, осторожно утирая их.

– Юна. Сестренка. Я так тобой горжусь.

Сестренка. От этого простого слова мое сердце расцветает радугой. Несмотря ни на что, Ама считает меня полноправным членом своей семьи. Она улыбается мне.

– Через неделю, не так ли? Великий день?

Я не сразу понимаю, о чем она говорит. Премия Японской Академии наук. Я качаю головой. Когда-то моя самая заветная мечта, эта премия теперь кажется чудовищным обманом.

– Ты должна туда пойти, – настойчиво продолжает Ама. – Ты заслуживаешь этой премии больше, чем кто-либо другой. Поверь мне, пожалуйста. Хадзимэ тут ни при чем.

Машина удалялась в южном направлении. Позади остался отель «Модерн», улица Чжуцзян и оживленный центр города.

Хироми и Хадзимэ окончательно уезжали из Харбина. Они держались за руки, сидя на заднем сиденье автомобиля. Хироми парила мыслями где-то далеко. Внутри нее вели спор робкое счастье и усталость. Она провела свободной рукой по животу. Хрупкая надежда возродилась снова.

Она долго не осознавала этого, так как последние недели прошли в каком-то исступлении, но кровотечения не было почти два месяца. Хадзимэ, который скрупулезно записывал все, что касалось ее циклов, напротив, отнесся к ее задержке очень серьезно.

Медицинское обследование подтвердило ее беременность, что стало настоящим чудом после побоев в тюрьме.

Тогда Хироми пошла на немыслимое. Последовать за Хадзимэ на военную базу, где он работал, в место, окутанное тайной, название и точное местоположение которого она не знала.

Улицы Харбина проносились одна за другой за стеклами, побелевшими от инея и тумана: она догадалась, что они проехали мимо зеленого купола собора Святой Софии, ведь его было не видно. Деревья, посаженные вдоль тротуаров, в своей наготе казались нарисованными тушью. Закутавшись в шубы, прохожие торопились в обреченной попытке спастись от пронизывающего холода.

Машина проезжала квартал с улицами, окаймленными высокими стенами, за ними торчали изогнутые крыши в китайском стиле. Хироми узнала место, где жила семья Айсинь Гъоро.

– Остановись здесь, – внезапно приказала она.

В зеркало заднего вида водитель вопросительно посмотрел на Хадзимэ. Хироми почувствовала, как напрягся ее муж, как его рука сильнее вцепилась в ее. Он тоже узнал это место, место, куда они приезжали искать Юйжэня и Вэньшань пару месяцев назад. Однако он кивнул в знак согласия, и машина остановилась, чтобы выпустить Хироми.

Молодая женщина направилась ко входу в резиденцию семьи Айсинь Гъоро, куда ее неодолимо влекло.

Заскрипев, ворота приоткрылись под нажимом ее руки, и она увидела квадратный двор, припорошенный снегом. По обеим сторонам расположились пристройки. Резные деревянные полуоткрытые двери хлопали на ветру. Единственный красный фонарь жалко висел на одном из фасадов, осколки других фонарей валялись в снегу.

Хироми вошла в главную постройку, нервничая так, словно ожидала увидеть там хозяина дома. В этих стенах жил Юйжэнь, возможно даже приводил сюда своих многочисленных пассий.

Она подавила всплеск сентиментальности. Что стало с семьей Айсинь Гъоро? С Вэньшань и детьми? А с Бао, верным шофером Юйжэня, который так часто отвозил ее домой после встреч в чайной? Вот что было важно, и она пообещала себе, что задаст их Хадзимэ.

Казалось, дом лишился не только своих жителей, но и всех ценностей. Глубокие царапины на лакированном полу из красного дерева указывали на то, что кто-то небрежно двигал мебель, а в воздухе висел запах увядших цветов. Она бродила по анфиладе. В одной из комнат на полу были разбросаны чернильные палочки и испачканные каллиграфические свитки. В другой валялась маленькая женская вышитая атласная туфелька. Вэньшань, с тревогой подумала она.

Глухой стук заставил ее подпрыгнуть. Тяжелые, неуклюжие шаги застучали по паркету. Кто-то мерил шагами комнаты, где она только что была.

Хироми стало любопытно, она положила туфельку на место и пошла обратно.

– Деньги, деньги.

Мать Юйжэня рыскала по опустевшему дому, обшаривая каждый уголок в поисках ценных предметов, которые можно было бы сбыть. Похоже, она окончательно ополоумела. Посреди абсолютной пустоты дома раздавалось раздосадованное брюзжание старухи, перемежаемое мощными плевками.

За ней шел слуга. С болью в сердце Хироми узнала Бао.

– Деньги, деньги.

Старая аристократка прошла мимо Хироми, не заметив ее. А ту внезапно охватило желание устроить ей взбучку. Ее сына только что казнили, а ее интересовала лишь новая доза опиума. И все же она вспомнила то уважение и нежность, которыми Юйжэнь окружил свою мать на рынке, и ей стало стыдно за свои мысли. Старуха была больна.

Теперь Хироми понимала, почему в Маньчжоу-Го так легко было достать опиум, если имелось хоть что-то ценное для обмена. Опиум был государственной политикой. Японские власти были заинтересованы в том, чтобы одурманить оккупированные народы, тем самым подавив в них любое поползновение мыслить критически.

– Госпожа Такеши, какое несчастье!

Водитель заломил руки. То, как он спонтанно и доверительно к ней обратился, словно говорил с другом семьи, вызвало слезы на глазах Хироми.

– Бао, что случилось? Где все?

– Господин Юйжэнь устроил так, чтобы все уехали до… до того ужасного вечера. Все, кроме его отца и мачехи. Они в лучших отношениях с японцами и отреклись от него, как только прослышали о произошедшем.

Он шептал, словно боялся, что их подслушивают.

– Госпожа Вэньшань и малыши в безопасности? – спросила Хироми.

Глаза водителя сверкнули.

– Он отправил их накануне теракта. Не представляю, где они, но, зная господина Юйжэня, я уверен, что в надежном месте. Господин поручил мне присмотреть за его матерью, – добавил водитель, махнув головой в сторону старухи.

Та обнаружила маленькую туфельку Вэньшань и трясла ее, несомненно, надеясь, что атлас обернется бриллиантами.

– А дом? – спросила Хироми. – Почему он в таком состоянии?

– Ах, госпожа, – вздохнул молодой человек. – Говорят, офицеры «Кэмпэйтай» пришли сразу после ареста господина Юйжэня. Они забрали все ценное.

Хироми открыла сумку и достала все деньги, которые у нее были.

– Бао, возьмите эти деньги, прошу вас. Они вам понадобятся, чтобы присматривать за хозяйкой.

– Это слишком много…

Он хотел было вернуть ей деньги, но она обхватила его руки и крепко сжала ими пачку купюр с изображением Конфуция.

Их напугал бешеный крик. Несомненно, поняв, что атлас отказывается превращаться в бриллианты, старуха швырнула туфельку в одну из стен комнаты. Теперь она бормотала неразборчивые слова.

Бао наклонился к Хироми.

– Позади дома есть потайная дверь, – пробормотал он. – Вы можете выйти через нее; она приведет вас к друзьям.

Она вздрогнула. Впервые с момента знакомства она внимательно посмотрела на Бао. В чертах его лица чувствовалась такая решимость и авторитет; его неприметный скромный вид был ничем иным, как ширмой. Теперь она увидела перед собой молодого тигра в расцвете сил, закаленного члена сопротивления.

Не дожидаясь ответа Хироми, Бао взял хозяйку под руку и повел старую курильщицу опиума обратно. Эхо их шагов раздавалось пару минут, затем все стихло.

Не в силах больше оставаться в опустевшем доме, Хироми вернулась во двор.

Снег успел засыпать следы Бао и старухи-аристократки, их появление было лишь сном. Но в дальнем конце двора она различила маленькую деревянную дверь, такую незаметную, что она, казалось, сливалась с оградой.

Достаточно было открыть ее, чтобы выйти отсюда, без необходимости проходить мимо машины Хадзимэ.

Ее подбородок задрожал. Она сунула руки глубже в свою меховую муфту.

Если бы не ребенок, которого она носила, возможно, она тоже исчезла бы в снегу. Несмотря на ее любовь к Хадзимэ, для нее было бы невозможно с точки зрения морали оставаться женой офицера Императорской армии. Она бы присоединилась к движению сопротивления и к свободному Китаю, Западному Китаю, который много лет бросал вызов Японии.

Она бы встала на сторону коммунистов, пошла бы по стопам Юйжэня в память о его жертве.

Но она не имела права лишать Хадзимэ его ребенка, не имела права лишать их той семьи, которую они так долго пытались создать.

Беременность была знаком во тьме. Возможностью нового начала вопреки всему. Хадзимэ можно было спасти, она была в этом убеждена.

Он был человеком порядочным.

Эта жестокая война не должна длиться вечно.

Они вместе увидят ее конец, вместе воспитают ребенка подальше от призраков прошлого.

И она прошла мимо манящей потайной двери в глубине двора, а потом, осторожно закрыв ворота старого дома, вернулась к машине мужа.

Когда автомобиль выехал за черту города, Хадзимэ перевязал платком глаза Хироми.

– Таковы правила, – извиняющимся тоном сообщил он.

Она кивнула. Теперь она ощущала только рев двигателя и усиливавшийся холод, едва смягченный обжигающе горячей ладонью Хадзимэ на тыльной стороне ее руки. Она сосредоточила все мысли на их ребенке, этом крошечном, но уже таком важном присутствии, от которого распирало грудь, сводило низ живота и пело сердце.

Все к лучшему, повторяла она себе. Она сделала наилучший выбор для своей семьи.

Ко мне приближается императорская чета. Императрица сияет в кремовом кимоно, расшитом золотой нитью. На императоре темный костюм по западной моде. Оба излучают достоинство и простоту.

Я сгибаюсь в глубоком поклоне.

К императору[28], осмелившемуся выступить против кровавого наследия отца, я испытываю лишь уважение. В прошлом году он совершил официальный визит в Китай и выразил глубокое сожаление о страданиях, причиненных Японией китайскому народу за время войны. Кто еще в высших кругах государства может похвастаться таким мужеством?

Император улыбается мне.

Он протягивает мне награду Академии, Gomontsuki Ginkabin. Ваза из серебра с позолоченной хризантемой, символом императорского дома, сверкает в его руках. Она озаряется сиянием от вспышек фотокамер.

Когда мои ладони смыкаются на драгоценном предмете, в зале раздаются аплодисменты.

Несколько месяцев назад достаточно было просто упомянуть об этом, и я трепетала от радости.

Сейчас внутри меня полный штиль.

Штиль, какой случается перед тайфунами.

Я встаю перед публикой у пюпитра с микрофоном. Стоя на цыпочках, оператор пытается увековечить этот миг. Я думаю об Аме. Церемонию показывают в прямом эфире по телевидению, я знаю, она тоже смотрит на меня в своем больничном номере, полулежа на подушке. Я чувствую ее присутствие, словно она находится в зале.

Наклоняюсь к микрофону. Мало-помалу аплодисменты затихают, и в аудитории раздается мой громкий и решительный голос.

– Я благодарю Ваше Величество за несказа́нную честь, оказанную мне. Эта премия – наследие. Моего отца, Хадзимэ Такеши, и моего наставника, Дзюна Ямана. Эти выдающиеся ученые открыли для меня мир гематологии. Мое знание вытекает из их знаний, их исследования сделали возможной мою работу. Мне выпал бесценный шанс, но еще и тяжелое бремя.

Я на мгновение прерываюсь. Лица аудитории напротив меня лучатся искренним участием, когда я упоминаю отца и наставника.

Почитание родителей – не пустое слово в нашей стране.

Я сжимаю ладонями Gomontsuki Ginkabin, чувствую его прохладу.

И наконец бросаюсь в омут с головой.

– Бремя, но не потому, что я никогда не смогу уподобиться им, а потому, что я только что узнала, что они оба были не теми, кем притворялись всю жизнь. Особенно отец. Его наследие зиждется на преступлении и обмане.

Потрясенно слушавшая мои заявления публика в итоге прерывает молчание.

Раздаются возгласы изумления, ослепительно сверкают вспышки фотокамер, а журналисты начинают лихорадочно листать блокноты. Члены Академии бледнеют. На лице императора выражение недоумения. Ожидая объяснений, он едва заметно кивает мне. Я повышаю голос, чтобы перекрыть шум в зале:

– Научные знания, полученные докторами Такеши и Яманом, стали результатом бесчисленных опытов, проводимых в Маньчжурии во время войны. В ближайшие дни я подробно расскажу об этом прессе.

Я поворачиваюсь к Императору. Его черты выражают величайшую кротость, что резко контрастирует с негодованием аудитории.

– На мне тоже лежит ответственность за ошибки моих близких, – продолжаю я. – Поэтому, Ваше Величество, я не могу принять эту награду. Я прошу прощения у китайского народа и у всех невинных жертв за захватническую войну, которую вела Япония! От всего сердца.

Я в последний раз кланяюсь императору и смиренно отдаю Gomontsuki Ginkabin в его иссохшие руки.

Хироми ударила сапогами один об другой, чтобы стряхнуть снег, и вошла в бакалею, не снимая рукавиц. Чтобы согреть окоченевшие, посиневшие руки, уйдет уйма времени.

Жены военных и несколько медсестер уже стояли в очереди у ящиков с провизией. В деревню Того – так называлось место, отведенное под жилье сотрудников базы и их семей, – ежедневно привозили отборный провиант. Консервированный лосось, конфеты, грибы шиитаке, икра, пучки редиски, сахарный песок и масло – лучшие продукты Маньчжоу-Го отправляли прямиком сюда.

После появления Хироми последовало несколько поклонов напоказ.

Она была не глупа. Ее терпели только потому, что она была женой одного из самых высокопоставленных военных врачей на базе, но скандальная слава о ней после ареста, очевидно, дошла и сюда. Впрочем, лицемерили не все. Женщина по имени Нацу, представленная ей как старшая медсестра, бросила на нее откровенно ненавистный взгляд.

Доктор Дзюн Яман, один из ближайших коллег Хадзимэ, потягивал чай за прилавком. Молодой доктор был единственным, кто здоровался с ней приветливо.

Но она ходила в бакалейную лавку не для того, чтобы восполнить жажду человеческого тепла, и не для того, чтобы запастись провиантом. Хадзимэ несколько раз предлагал, чтобы покупки им, «учитывая ее состояние», доставлял сын бакалейщика.

Нет.

Она приходила послушать чужие разговоры в надежде почерпнуть хоть какие-нибудь сведения об ужасном сражении на Филиппинах.

Согласно официальной версии, Япония понесла лишь ограниченные потери, в то время как потери противника были значительно больше. Точных данных об итоговом числе погибших никто не приводил, но генеральный штаб слепо верил в победу.

Чаще всего прославлялась жертвенность молодых пилотов, которые пикировали на своих самолетах прямо на американские суда. Камикадзе. Дочь доктора Танеды вязала им белые шарфы. С пылом возлюбленной она порезала себе палец, чтобы своей кровью раскрасить восходящее солнце родины.

– Они с честью умрут в бою! – кричала она. – Порадуемся за них!

Однако с каждым днем лица жен военных становились все печальнее. В разговоры просачивалась тревога, непреклонная, словно морской прилив, и Хироми догадывалась, что солдат, павших на фронте, – десятки тысяч.

Конвульсии агонизирующей нации разрывали ей сердце. Она ежедневно молила Будду даровать императору Хирохито прозорливость, заставить его подписать безоговорочную капитуляцию, пощадить невинных, которых не успело смести под собой смертоносное безумие войны. Каждой клеточкой своего существа она ощущала приближение ужасного события, последнего взрыва насилия, разрушительная сила которого превзойдет все границы мыслимого.

Она опасалась неизбежного, но в глубине души жаждала его. Ей нужно было верить в уничтожение – не Японии, а преступного режима, втянувшего ее в этот водоворот огня и крови. Питать надежду на то, что ее ребенок сможет вырасти в мире, свободном от зверств, свидетельницей которых она стала. В мире, где они с Хадзимэ смогут начать все сначала и переписать свою историю.

Она сосредоточилась на разговорах между женщинами, стоявшими в очереди перед ней.

– Американцы начали бомбардировки Иводзимы, – говорила одна и них. – Муж был там, когда генерал Исии узнал об этом по радио вчера.

Иводзима. Хироми сняла варежки и подышала на онемевшие пальцы, чтобы восстановить кровообращение. Она смутно представляла себе остров, его стратегически выгодное расположение в тысяче километров от Токио. Если бы американцам удалось захватить этот опорный пункт, бомбардировка Японского архипелага стала бы пугающе легкой. Эта ужасающая для мирного населения перспектива все же могла ускорить окончание войны. По ее спине пробежала дрожь надежды.

Словно прочитав ее мысли, Нацу внезапно обернулась к Хироми.

– Этим подонкам нас не напугать, так ведь, госпожа Такеши?

Медсестра пристально смотрела на нее своими глазами навыкате из-за запотевших очков. Хироми, не моргнув, встретила ее взгляд.

– Сто миллионов японцев готовы умереть вместе, – ответила она.

Когда Хироми вышла из лавки с мешком провианта, порыв ветра хлестнул ее по лицу. Она никогда не испытывала столь пронизывающего холода. Ветер задувал под пальто и через многочисленные слои одежды впивался в каждую пору кожи. Здешний снег не был мягким. Колючие, словно осколки стекла, смешанные с градом снежинки кружили вокруг нее в воинственном танце, безжалостно покалывая щеки.

– Госпожа Такеши? – Дзюн Яман вышел следом за ней из бакалеи. Он неловко махнул на ее сумку. – Позвольте вам помочь.

Не говоря ни слова, она протянула ему свою ношу. Они побрели через деревушку Того. Усадьба Такеши находилась в стороне от остальных домов. По соседству стоял лишь огромный дом доктора Исии, директора базы и непосредственного начальника Хадзимэ, человека, к которому вся база испытывала почти религиозное почтение.

Яман не стал заводить разговора, и она была ему за это признательна. Все ее внимание привлекли вызывающие тревогу очертания военной базы в паре сотен метров к северу от дороги.

За рвами и стенами, унизанными колючей проволокой, простиралась, казалось бы, необъятная территория. Из высоких труб постоянно валил густой дым, наполняя окрестности ужасным смрадом – Хироми теперь узнавала тысячекратно усиленный, немного едкий запах, который она чувствовала на одежде Хадзимэ, когда тот приезжал к ней в Харбин. Днем и ночью за окрестностями наблюдали тяжело вооруженные часовые, что дразнило ее журналистское чутье. Что же происходило в этой крепости?

«Это зона засекреченных научных исследований, – в день приезда объяснил ей Хадзимэ, когда снимал повязку, наброшенную на глаза. – Запретная зона. Каждого, кто проникнет туда без разрешения, – добавил он серьезным тоном, – ждет смертная казнь».

Однако у огромного количества людей такое разрешение, похоже, было. Ежедневно сотни военных врачей, медсестер и ученых выходили за пределы деревни Того, чтобы попасть на базу. Ежедневно сюда приходили эшелоны по дороге или через железнодорожную ветку, идущую через деревню.

Увидев свой дом, она согнулась пополам, внезапно закашлявшись. Дым, исходивший от комплекса, становился все гуще и обжигал ей легкие.

– Госпожа Такеши?

Дзюн Яман с беспокойством смотрел на нее. Она выпрямилась и взяла у него робко протянутую сумку.

– Пустяки, – ответила она. – Мы пришли. Спасибо за помощь.

Молодой врач молча пошел в темноту, а Хироми вошла в дом и зажгла весь свет в гостиной.

Хадзимэ старался создать уютную, элегантную обстановку. Он купил новую мебель, восстановил буцудан. Каким-то чудом надгробная табличка бабушки Хироми осталась целой, а вот защитная статуэтка, которую она достала в храме после выкидыша, развалилась на части – она пыталась не видеть в этом плохого предзнаменования для нынешней беременности. Хадзимэ перевез все ценные предметы, которые удалось спасти от перестрелки, в том числе вазу Юйжэня, принятую за новое приобретение Хироми у антиквара.

И все же ей не удавалось почувствовать себя здесь как дома.

Она неподвижно постояла у окна, положив руку на свой округлившийся живот. Наличие живота здесь казалось ей неуместным, какой-то аномалией.

Ее мысли обратились к погибшим и пропавшим без вести. Маленькая корейская девочка, старик-китаец, Бао, Вэньшань, Юйжэнь… В этот унылый февральский вечер они казались близкими. Слишком близкими. Ей чудилось, что она слышит их крики сквозь завывание ветра. Как будто они обвиняли ее в том, что она предала их страдания и борьбу против жестокости оккупации, оставшись на этой японской базе.

А дети, которым она преподавала японский в Харбине? А Цзиньцзюй и ее семья? Что с ними стало? Они были в безопасности или тоже стали жертвами варварства?

Обычно ей удавалось оттолкнуть эти мысли, удержать прошлое на расстоянии, повторяя себе, что она здесь из-за преданности мужу и их будущему ребенку. Что конец войны уже близок.

Но в тот вечер этот аргумент не принес ожидаемого утешения.

Термометр за окном показывал двадцать градусов ниже нуля. Несмотря на отопление, включенное на максимум, Хироми дрожала. Прилив оптимизма, охвативший ее после того, как она узнала об американских маневрах на Иводзиме, вдруг показался преувеличенным. На улице снег превращался в снежную пургу, а ветер разгонял дым из труб базы. Как бы она ни старалась успокоиться, в голове множились вопросы. Откуда берутся эти облака? И откуда мог исходить этот тошнотворный запах?

Хадзимэ вернулся после полуночи с блуждающим взглядом и лопнувшими сосудами на глазах. Тело, прижавшееся к Хироми под плотным ватным одеялом, горело, опьяненное своей миссией. Он казался столь возбужденным, что забыл о своей привычной сдержанности.

– На базе реализуются проекты первостепенной важности, – заверил он ее взволнованным голосом. – Исследования, которые обеспечат окончательную победу Японии.

Ничего подобного их враги еще не практиковали. У них не хватало смелости и никогда не хватит.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Хироми.

Слова Хадзимэ не просто заставили ее почувствовать себя неловко. Они вселили в нее неподдельный ужас. Она вдруг вспомнила книги об инфекционных заболеваниях, которые он неустанно изучал, и почувствовала, как все ее тело окаменело, напрягся каждый мускул, словно только что прозвучала сирена, возвестившая о воздушной тревоге. Хадзимэ, однако, будто не замечал ее напряжения.

– Я ничего не могу тебе рассказать, – пробормотал он, нежно поглаживая ее по спине. – Пока нет. Терпение, любовь моя.

На лице зятя, вернувшегося вечером из больницы, выражение крайней усталости. Быть рядом с больным, ежедневно погружаться в больничную обстановку – изнуряющий опыт для близких. Многие ломаются, физически и эмоционально. Но Ёити не отступит от своего решения. Он там ради жены и останется до самого конца.

Я прикладываю палец к губам, даю понять, что малыш Кензо крепко спит. Несмотря на глубокую усталость, Ёити находит силы улыбнуться и в знак победы показывает большой палец, значит, состояние Амы не ухудшилось. Переливание позволило выиграть немного времени, сестра борется как львица.

Шурин участливо спрашивает меня о здоровье; заверяю его, что все в порядке, после чего, как обычно, машу на прощание. Это значит, что завтра я буду тут, чтобы посидеть с Кензо, что бы ни случилось. Разумеется, я рассказала Аме и Ёити, что у меня ВИЧ, и, если бы они не захотели оставить со мной Кензо, я бы держалась в стороне. Но они заверили меня, что для них это не имеет значения, и я с радостью взяла на себя роль тети.

Надев обувь и пальто, я выхожу из дома, как можно тише закрыв за собой входную дверь.

Стоило ступить за порог, как на меня хлынул дождь. Я раскрываю зонтик и оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого. Похоже, не только поздний час, но и погода отпугнули журналистов, осаждавших меня с тех пор, как я предала огласке письмо Дзюна.

Иду в сторону своего района. Загадочный золотистый свет падает от уличных фонарей на залитую дождем дорогу. Огоньки в лужах напоминают бумажные фонарики, которые пускают по рекам на Обон, праздник мертвых. Испугавшись мыслей о смерти, я ускоряю шаг. Завтра, пока Ёити с Амой будут в больнице, отведу Кензо в храм, мы помолимся о том, чтобы поскорее найти подходящего донора.

Дальше по улице на дне водосточной канавы лежит газета, заголовки почти смыты дождем, но их все еще можно разобрать:

«Необоснованные заявления Юны Такеши».

«Обвинения – выдумка», – возражает доктор Хадзимэ Такеши.

Я пожимаю плечами. Уже месяц после моих откровений не утихают споры. Хотя некоторые считают меня смелой, а мой поступок – достойным похвалы, большинство соотечественников обвиняют меня в том, что я разбередила старые раны Китая и Кореи: разве Япония многократно не извинялась за преступления Императорской армии? Разве Хиросима и Нагасаки не стали стократной расплатой за наш долг? Националисты и правые кричат об измене. Что касается больницы, то мое отстранение заменили на увольнение.

В особенности меня критикуют за отсутствие доказательств о предполагаемых зверствах «Отряда 731». Упрекают в том, что я верю бреду обезумевшего от болезни старика. Некоторые даже утверждают, что я полностью выдумала письмо Дзюна.

Я же жалею лишь об одном: что не очнулась раньше. Я знала, что в период войны отец был военным врачом в Маньчжоу-Го. Меня должны были взволновать те немногие голоса, которые пытались пошатнуть стены, возведенные нашей страной с ее статусом жертвы ядерных ударов, вокруг ее криминального прошлого. В тысяча девятьсот восемьдесят первому году вышла книга, осуждавшая преступления «Отряда 731». Охваченные чувством вины старожилы Пинфана прервали свое молчание.

Но вещественные доказательства деятельности Отряда были уничтожены, а риторика отрицания была слишком сильна. Как и большинство людей, занятых повседневной суетой, из трусости и соображений удобства я не интересовалась этим вопросом. Не стоит обманываться: мои заявления стали резонансными исключительно из-за моей репутации в мире медицины и благодаря хорошему освещению в СМИ награды Японской Академии.

После доброй четверти часа ходьбы начинает ощущаться усталость за день, и я решаю свернуть на узкую мрачную улочку, чтобы сократить путь домой. Поднявшийся ветер задувает в спину, словно подталкивая в том же направлении.

Стоило сделать пару шагов, как я вздрагиваю из-за глухого шума позади. Я оборачиваюсь, мне не по себе.

Я никогда не любила это место после наступления темноты: мрачные деревянные дома и магазины с опущенными шторами, словно спящие в тишине и мраке. После восьми вечера здесь обычно нет ни души, и я ни разу не видела, чтобы эту улицу освещал хоть один уличный фонарь или неоновая вывеска.

Однако, сколько бы я ни выискивала в темноте животное или предмет, который могло бы повалить ветром, например доску или мусорный бак, я не вижу ничего необычного. Слышен лишь гипнотический шум дождя, стучащего по жестяным крышам, и завывание ветра между нежилыми зданиями.

Ругаюсь на себя. Сейчас не время психовать! Наверняка это кошка или крыса, она уже успела убежать и спрятаться. Мне нужны нервы покрепче, если я хочу и дальше поддерживать Аму, Ёити и Кензо.

Я ускоряю шаг, чтобы поскорее свернуть с переулка, и наконец выхожу на свет своей улицы с таким ощущением, будто вернулась в цивилизацию.

Оказавшись в квартире, я иду в спальню с единственным желанием рухнуть в кровать.

Пока иду по коридору, тишину пронзает телефонный звонок. Аматэрасу. С подступившим к горлу волнением, опасаясь плохих новостей, я тороплюсь в гостиную, но в трубке раздаются лишь холодные гудки, как будто собеседник уже повесил трубку.

Вероятно, ошибка. Возвращаюсь в спальню.

Открыв дверь, я застываю на пороге, сбитая с толку.

Кажется, дождь и ветер усилились. Яростный порыв стихии с воем врывается через широко распахнутое окно, разметав все в комнате. Ставни, подпрыгивая, словно марионетки, равномерно ударяются об оконную раму. Блестящий от дождя паркет будто плачет.

У меня сжимается горло.

Кажется, я все же закрывала окно перед тем, как уехать. Это почти точно: я всегда запираю все на замки.

С головы до ног пробегают мурашки, как будто я не одна, а в комнате есть кто-то посторонний.

Приди в себя, Юна. Наверняка, уходя, ты забыла закрыть окно, так и есть.

С досады делаю несколько шагов к окну и закрываю ставни. Ноги холодные и влажные от ходьбы по мокрому паркету, неприятное ощущение распространяется по всему телу.

С подозрением осматриваю комнату. Кажется, все в порядке: аккуратно заправленная кровать, книги на местах на полке, торшер стоит вертикально в углу.

Я морщу нос.

Нет.

Необычно что-то другое.

Воздух… Теперь, когда я закрыла окно, мне в ноздри внезапно со всей силой ударяет смрад разложения, свежесть ветра и дождя не может скрыть его.

Резко сдергиваю одеяло с кровати.

У меня вырывается крик.

Похожая на мерзкую плюшевую игрушку, на простыне лежит дохлая крыса. Ее когтистые лапы, слегка сжатые, вытянуты вдоль неподвижного тельца. Острый резец торчит из искривленной пасти, словно смерть застала животное в последней попытке укусить.

На простыне черным выведено послание:

«В следующий раз это будешь ты».

Музыка сделалась громче.

Под пение мощного хора и гипнотический бой барабанов раздались звуки флейты.

Появился главный актер, ситэ.

Он медленно пересек деревянные мостки, ведущие к сцене.

Поначалу неясный темный силуэт постепенно приближался к свету, с каждым шагом являя свое великолепие.

Морщины, избороздившие его маску, напоминали меандры рисовых террас. Огромная белая грива спускалась до пояса. Парчовое кимоно сияло бесконечными отблесками, мириадами мерцающих пятен, которые переливались, принимая форму озер и лесов, тайфунов и пожаров.

Сидевшая в заднем ряду Хироми завороженно смотрела на сцену. Единственное, что ей нравилось в этих краях, – маленький театр но в деревне Того и труппа актеров-любителей. Хадзимэ всегда возвращался с базы слишком поздно, чтобы сопровождать ее, но Хироми ни за что на свете не пропустила бы спектакль – миг благодати в белой и промозглой вселенной, которая стала ее домом.

В зал проскользнула тень, сев на свободное место рядом с Хироми. Она узнала доктора Дзюна Ямана. Он слегка поклонился в знак приветствия и тоже увлекся действием.

В тот вечер ситэ играл призрака старого воина, павшего в бою: он умолял помочь его душе обрести покой.

С каждым поворотом головы маска актера словно меняла выражение: то вбирала боль проклятой души, то обретала в приступе гордости надменные черты самурая, кружащегося в боевых доспехах. Движения ситэ, то замедленные, то резкие, отражали разлад в душе героя, неспособного порвать со славным прошлым и смириться с поражением и смертью. Хор музыкантов затянул скорбную песню.

Мрачная атмосфера полностью соответствовала той, что царила на базе в тот день марта тысяча девятьсот сорок пятого года.

Иводзима пала, а Токио, пострадавший от бомбардировок союзников, был охвачен огнем. Точных данных о числе жертв, как обычно, не было. Обитатели базы предпочитали осуждать безнравственность противника и утверждать, что эти разрушения – лишь небольшая превратность на пути к победе.

Несмотря на наступление союзников и то, что срок беременности Хироми перевалил за первый триместр с его неизвестностью и достиг четвертого месяца, в ее сознание проникала смутная тревога.

Бомбардировка Токио раздавила ее. В этом городе никто не судил о ней по китайской крови, по той четверти крови, из-за которой она все детство была чужачкой. Там две ее ипостаси – японская и китайская – могли сосуществовать. Оглядываясь назад, она понимала теперь, что толерантность была лишь химерой, свойственной большим городам, такой же искусственной, как толстый слой белил, которые гейши наносят на лицо. И все же она вспоминала о Токио с ностальгией первой любви.

Но не только разгром японской столицы был причиной ее тревоги.

В последнее время по ночам, не в силах заснуть, она взяла привычку пить горячий чай и через окно в гостиной наблюдать за военным комплексом.

Изрыгающая обильные клубы дыма крепость, казалось, дразнит ее за завесой тайны.

Ночь за ночью повторялась одна и та же схема. К двум часам колонна полностью крытых военных грузовиков взбиралась по улице и, преодолев рвы и ограду, проникала на базу. Приоткрытые массивные ворота тут же с грохотом захлопывались, а гортанные голоса начинали выкрикивать приказы.

Накануне, стоя в очереди в бакалее, она услышала странный диалог врачей:

– У вас хватает дров, уважаемый доктор Сабуро?

– Мы завалили немало марута. К счастью, пришла новая партия.

Они обменялись понимающими улыбками, а Хироми, делая вид, что выбирает овощи на прилавке магазина, терялась в догадках. Как связана деятельность комплекса с обычными дровами?

Она задала этот вопрос Хадзимэ тем же вечером, пока он наслаждался приготовленной ею закуской. На слове «марута» палочки Хадзимэ на мгновение зависли, а затем, как ни в чем не бывало, завершили свою траекторию к его рту.

– На жаргоне базы, – ответил он, – марута – это морские свинки. Лабораторные крысы, если угодно.

Хироми обратила внимание на его взгляд. Непроницаемый, скрытный. Словно взгляд незнакомца. Она вдруг осознала, что они постепенно отдаляются друг от друга, хотя никогда не жили вместе так долго. Не то чтобы их любовь исчезла, но ее муж был сильно поглощен чем-то в Пинфане.

Дожевав, Хадзимэ пошел спать, извинившись за то, что больше не может бодрствовать. Рабочий день его утомил, а на следующий ему нужно было рано вставать.

Хироми осталась сидеть в просторной гостиной на первом этаже дома. Она задумчиво посмотрела на полку, где стояла ваза Юйжэня. Золотистый узор подчеркивал красоту росписи с драконами и фениксами, и ваза показалась ей еще восхитительнее, чем прежде. Этот предмет – все, что осталось у нее от Юйжэня, опустошенно подумала она. Принц манипулировал ею, но еще он на многое открыл ей глаза, за это она будет ему вечно благодарна.

Но так ли верна эта мысль, как ей хотелось верить? Действительно ли ее глаза открыты или она продолжает обманываться? Правильно ли она поступила, последовав за Хадзимэ в столь отдаленные места? С тягостным сожалением она вспомнила потайную дверь в глубине сада особняка Айсинь Гъоро.

Она мучилась сомнением; от этого веяло холодом больше, чем от зимы, которая, по ощущениям, никогда не закончится.

Что же в действительности происходило в Пинфане? Вопросы терзали ее все больше.

Хотя она возненавидела это место в тот же момент, как здесь оказалась, она не решалась об этом задуматься.

В первые недели она предполагала, что речь идет о чем-то вроде передовой больницы, где лечили тяжело раненных солдат, а параллельно проводили медицинские исследования.

Правда, линия фронта находилась в тысячах километрах от Маньчжоу-Го.

А подозрительных деталей становилось все больше. Тошнотворный дым. Запрет на вход на территорию комплекса под страхом смертной казни. Секретные эксперименты, которые должны были обеспечить победу Японии. Ночные конвои. А теперь еще и эта история с марута.

Хадзимэ только что солгал ей, Хироми сразу это поняла.

Она всегда была уверена в том, что ее муж непогрешим, даже после приезда в Пинфан. Это место сразу же вызвало у нее интуитивное отторжение, но тот факт, что здесь работал Хадзимэ, придавал ему видимую благопристойность.

Но что она об этом знала на самом деле?

Насколько хорошо она знала своего мужа?

Хироми влюбилась в молодого самоотверженного врача, который облегчал боль тяжело раненных на поле боя. Она увидела прообраз героя или, по крайней мере, нечто близкое. В первую встречу она отвергла эту зарождающуюся любовь: ей еще слишком много предстояло прожить, прежде чем связать судьбу с мужчиной.

Три года спустя в Канадзаве она снова столкнулась с Хадзимэ – высокопоставленным офицером, приехавшим вернуть личные вещи погибшего товарища его скорбящей семье. Ее до сих пор пробирала дрожь, когда она вспоминала, как он произнес ее имя, узнав на улице:

– Хироми-сан.

В том хриплом, слегка дрогнувшем голосе промелькнуло все, что было между ними: полевой госпиталь на Янцзы, борьба со смертью и последовавшие за этим страстные объятия. Под его суровой военной выправкой, под кажущейся сдержанностью жестов она сразу увидела, что его чувство к ней не ослабло. Напротив, оно стало сильнее, чем когда-либо, и она была готова на него ответить.

На этот раз необходимость брака была очевидна. Призванный в ряды прославленной Квантунской армии, Хадзимэ уехал в Маньчжурию через неделю. Он навещал ее в коротких отпусках. Они любили друг друга в перерывах между разлукой: этот ритм продолжался и после переезда Хироми в Харбин.

Но сегодня под ее ногами разверзлась пропасть неизвестности.

На сцене ситэ готовился сыграть кульминационный момент драмы – собственную смерть.

Каждый его жест, нарочито медленный, был словно вне времени. Взгляд через тонкие прорези маски источал бесконечную печаль.

Ситэ в последний раз повернулся вокруг себя, затем пошатнулся. Дрожащей рукой он прерывисто раскрывал и закрывал веер, подражая неуклюжим ударам меча.

Флейта заиграла душераздирающую мелодию, и поверженный самурай упал на колени, словно ветка, сорванная ветром.

По залу пронесся поток ледяного воздуха.

Хироми подавила крик. Дзюн, нахмурившись, вопросительно посмотрел на нее. Она заставила себя обнадеживающе покачать головой. Это был всего лишь ветер. Еще недавно он хлопал дверьми небольшого театра, но один порыв, более сильный, чем остальные, все же проник внутрь.

На самом деле ее тревога достигла такой степени, что она ощутила невыносимое чувство подавленности. Словно ее погребла под собой, сдавила ей конечности, стеснила дыхание и закрыла все горизонты каменная осыпь.

В тот же миг ребенок впервые зашевелился в утробе Хироми, сделав сильный пинок.

Она вздрогнула, охваченная чувством такой мощи, что глаза наполнились слезами. Она попыталась сделать глубокий вдох, но горло и легкие сдавило спазмом. Затем удушье слегка отступило, словно угроза даровала ей передышку, и тонкая струйка воздуха смогла прорваться в парализованное тело.

Дыхание постепенно восстановилось. Хироми провела рукой по животу и погладила его крошечного жителя. Она представила свернувшегося калачиком малыша с большим пальцем во рту и закрытыми веками, нежными, словно лепестки сакуры, и попросила у него прощения за приступ слабости.

Ребенку понадобится сильная и смелая мать.

Она не могла просто сидеть сложа руки и ждать окончания войны, прикрываясь беременностью.

Ей нужно было выяснить, что происходит на базе.

Я подала жалобу. Других отпечатков пальцев, кроме моих, в квартире не было обнаружено, и мне дали понять, что не стоит рассчитывать найти виновных. И все-таки я получила защиту полиции. Моя квартира и дом Ёити теперь под постоянным наблюдением, за мной всюду следует полицейский.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы вернуться в квартиру, настолько меня обеспокоило ночное вторжение. Что касается спальни, хотя комната и кровать были тщательно продезинфицированы, я больше не могу там находиться и предпочитаю спать на диване в гостиной, прислушиваясь ко всем звукам.

Кто мог угрожать мне в моем собственном доме?

В крайне правых кругах полно бывших офицеров Императорской армии, ностальгирующих по японскому господству в Азии. Нет ничего удивительного в том, что они пытаются меня запугать. Кому как не мне знать, на что они способны.

Но если взглянуть правде в глаза, очевидно, что эта зловещая инсценировка была посланием отца. Конечно, Хадзимэ не пришел ко мне домой лично, чтобы подложить крысу в постель, как и не пытался связаться со мной: после публикации письма Дзюна он довольствовался формальными опровержениями для прессы. Но у него столько связей и шестерок: найти исполнителя на грязную работу для него, должно быть, детская забава.

Его послание совершенно понятно: разговор не окончен.

И у него есть возможность добраться до меня, где и когда он захочет.

Погрузившись в эти мрачные мысли, я укладываю Кензо на дневной сон и вдруг понимаю, что тревога проникла во все сферы моей жизни и отравляет такие драгоценные моменты, как сон племянника. Меня охватывает волна гнева: кто бы мне ни угрожал, я дам им то, что они ищут.

Я расправляю плечи, высоко задрав голову. Не может быть и речи, я не буду жить в состоянии постоянного страха! Я буду жить. Точка. Возможно, наш разговор с отцом еще не окончен. Но это подождет, сначала пусть поправится Ама.

Кензо засыпает почти сразу же, прижав любимую игрушку к груди. Задерживаюсь на пару секунд в его комнате. Не устаю наблюдать за ним. Черты его лица становятся четче, выдавая решительного и энергичного мальчика.

Сердце наполняется нежностью. Мои тревоги внезапно отступают на второй план. Быть может, вскоре мне останется лишь наблюдать, как растет этот человечек, но какая разница? Он больше всего нуждается в своей матери, и я без колебаний отдала бы свою жизнь в обмен на жизнь Амы. Время идет, а потенциального донора все нет. Мое пристанище – в молитве, я теперь использую каждую ежедневную прогулку с Кензо, чтобы зайти в храм.

Я вздрагиваю от шума. Звук ключа в замке от входной двери дома.

Я сразу же напрягаюсь. Неужели с Амой что-то произошло? День только начался, Ёити никогда не возвращается домой так рано.

Дверь открывается, до меня долетают звуки голосов.

Ёити не один.

Однако звук его голоса меня успокаивает. Мой зять, кажется, перевозбужден. Даже в эйфории. Он гулко зовет меня.

Моя рука сжимается, уперевшись в стену комнаты Кензо.

Эти голоса на заднем плане. Их интонации знакомы. Прислушиваюсь, словно кошка, учуявшая птичье щебетание.

Китайский акцент.

Неужели?..

Сердце колотится в груди, а я несусь по коридору.

Первое, что я вижу, – это Ёити. Его лучезарная улыбка, глаза, сияющие надеждой и радостью.

– Юна, наши молитвы были услышаны, – говорит он хриплым от волнения голосом. – У нас есть три потенциальных донора для Амы. Три! Это настоящее чудо.

В оцепенении я иду к трем фигурам с чемоданами, застывшим позади моего зятя.

Мысли разбегаются, кровь стучит в висках, передо мной все расплывается. Глаза отказываются в это поверить.

А потом, через несколько мгновений, картина проясняется. Формы вокруг меня обретают четкость, а цвета – яркость.

Первым мой взгляд притягивает он.

Чэнь.

Он нежно, почти робко мне улыбается. Вэньсюй стоит рядом с ним. На ее лице улыбки нет, но нет и ненависти.

Третий человек, высокий, красавец-мужчина с золотистым загаром, мне незнаком. Он кажется немного младше Чэня. Его сходство с Аматэрасу поразительно.

– Юна, – говорит Чэнь, – это Хайфэнь.

– Честь знать вас, – произносит тот на ломаном английском, сгибаясь в поклоне.

Переполнившая меня благодарность настолько огромна, что у меня пропадает дар речи.

Зато шурин хлопочет за всех. Он властно хватает чемоданы новоприбывших и ведет их в свободные комнаты дома. Чэнь снова улыбается мне и, пожав плечами, следует за Ёити.

Я падаю на диван, воспользовавшись одиночеством, чтобы собраться с мыслями. Внезапный переход от нуля к трем потенциальным донорам – новость в равной степени неожиданная и прекрасная.

Но радость быстро омрачается тревогой. Сколько бы я ни уговаривала себя перестать жить в страхе, он тут же возвращается, когда речь заходит об Аме. Что, если я ошиблась? Что, если сходство Амы и Хайфэня – всего лишь плод моего воображения? Что, если Ама все-таки не дочь Вэньшань? У нас нет никакой уверенности. Только слова Хадзимэ и несколько зацепок из темного прошлого. И потом, даже если Ама действительно из рода Айсинь Гъоро, есть статистика. Даже внутри семьи не гарантирована совместимость.

Мои размышления прерваны шумным возвращением Ёити и остальных в гостиную.

– Мы едем в больницу, – энергично сообщает зять. – У нас уже назначен прием и взятие анализов на совместимость.

Они возвращаются поздним вечером.

На их лицах видна не только усталость, но и надежда, удовлетворение от того, что они сделали первый шаг к – кто знает – спасению Амы.

Я горячо благодарю наших китайских гостей, затем неловко желаю им спокойной ночи. Внезапно я чувствую, что не могу оставаться рядом с ними. Снова нахлынул уже знакомый стыд. Как забыть, что я дочь двух членов «Отряда 731»? Это ужасное родство невозможно ничем стереть.

– Я провожу тебя, – сразу же говорит Чэнь.

Я пускаюсь в путаные протесты, которые Чэнь отметает одним взглядом.

Мы идем рядом сквозь тихую ночь. Я по привычке оглядываюсь в поисках полицейского, приставленного для защиты, он непринужденно идет по тротуару примерно в десяти метрах позади нас.

Рукав Чэня периодически задевает мою руку, его прикосновение вызывает во мне невыносимую, сладкую муку. Воспоминание о страхе притупилось – страх не сравнится с воспоминанием о наших объятиях. Яркий лунный свет напоминает те флуоресцентные лампы, которые круглосуточно горели рядом с квартиркой Чэня, освещая наши тела во время занятий любовью. Но я не должна думать об этом. Я незаметно отхожу, увеличивая дистанцию между нами.

– Думаю, тебе есть что рассказать, – пытаюсь произнести это игривым тоном.

Чэнь с улыбкой качает головой:

– Должен признаться, не знаю, с чего начать…

Мы оба смеемся, будто сговорившись и смутившись одновременно. Чэнь прячет руки в карманы. Я чувствую и облегчение, и разочарование, ведь он не пытается ко мне прикоснуться.

– Ну, – произносит он, – после твоего ухода я сразу же захотел пройти тест. Но мне пришлось ждать, пока пройдет три месяца с нашей последней ночи вместе. Иначе результаты были бы не совсем достоверными. Я думал, что сойду с ума. И вот наконец пришел вердикт: у меня ничего нет.

Эта новость приносит облегчение, хотя в его взгляде как будто мелькает грусть. Ему жаль, что он ВИЧ-отрицателен? Неужели хотел оказаться инфицированным вместе со мной? Эта мысль настолько нелепа, что я быстро отбрасываю ее. И все же ее отголоски продолжают звучать, словно навязчивая мелодия.

– Я решил сделать все, что в моей власти, чтобы помочь Аме, – продолжает он. – Тем временем в СМИ рассказали о твоем заявлении. Его транслировали по всему Китаю. Все говорили лишь об этом. Ни один японец еще не обнажал душу так, чтобы рассказать о преступлениях своей родины. Никто не рисковал, как ты, со всеми вытекающими последствиями для семьи и карьеры.

Я отвожу взгляд, смутившись.

– На это ушло время, но благодаря твоему поступку мне удалось убедить Вэньсюй и Хайфэня, что эта женщина, заболевшая лейкемией в Японии, возможно, наша родственница и мы должны что-то сделать для нее. Что ты протянула руку Китаю, и теперь наша очередь – сделать шаг к Японии. Что это единственный способ выйти из круговерти ненависти и мести.

Я шучу, чтобы скрыть волнение:

– Собственно, кто такой Хайфэнь? Еще один твой брат?

– Это может показаться странным, но Хайфэнь мой племянник. Сын моего брата Юйжэня и молодой китаянки, с которой у него была связь. – Взгляд Чэня становится задумчивым. – Юйжэнь таким и был, – продолжает он. – Обольститель, ставший причиной множества скандалов. Но он взял на себя ответственность и защитил ту девушку и ее сына перед смертью. Мы с сестрой, конечно, об этом не знали. Мы нашли друг друга гораздо позже, после Культурной революции.

Мы идем домой самым длинным путем, миновав неуютный переулок, насмешливо дразнивший меня из темноты. Но вот вырастает глыба моего дома, слишком рано, на мой взгляд. Между нами повисает тишина. Мы замедляем шаг, словно каждый из нас пытается продлить эти минуты вместе, прежде чем остановиться у входной двери. Чуть выше по улице на скамейку садится полицейский, которому поручено меня защищать. Мне вдруг хочется, чтобы он исчез.

– Чэнь, – в конце концов шепотом произношу я, – не знаю, как тебя отблагодарить, тебя и твоих близких. Ты даже не представляешь, как много для нас значит ваш приезд…

– Прекрати благодарить, – отвечает он, нахмурив брови. – Это ничто в сравнении с твоей жертвой. – Он серьезно смотрит на меня: – Ты заслужила ту награду, Юна.

– Зная то, что знала я, я не могла ее принять.

– Что ты будешь теперь делать? Твоя работа так важна для тебя.

Пожимаю плечами:

– Не так уж важна. Сейчас важнее всего выздоровление Амы.

Он смотрит на меня с большой нежностью, и мой живот сводит от волнения.

– Я счастлив, что нашел ее, – говорит он. – Она похожа на нас. В ее венах течет кровь Айсинь Гъоро, мы сразу же почувствовали это, увидев ее.

– Даже Вэньсюй? – спрашиваю я, вспомнив, как резко та порвала фотографию Амы, отвергнув любое сходство с Вэньшань.

– Особенно Вэньсюй. – Он серьезно смотрит на меня, а потом радостно смеется, его глаза озорно сверкают. – Конечно, она никогда в этом не признается, но я знаю, что она тоже так думает.

Не раздумывая, я встаю на цыпочки и целую его в уголок губ. Прикосновение, пусть и мимолетное, пронзает меня. Смутившись, я тут же отступаю.

– Спокойной ночи, Чэнь.

Я слышу собственный неуверенный голос, под стать сумятице чувств.

Чэнь притягивает меня к себе, обнимает. Он прислоняется головой к ямке на моей шее, глубоко вдыхает мой запах. Его рука прикасается к моей пояснице.

– Юна… – вздыхает он.

Любовь в его голосе пьянит и ранит меня одновременно. Я отступаю, чтобы не слышать того, что будет дальше. Сердце и живот горят, я убегаю в вестибюль здания и с силой захлопываю за собой дверь.

Жалкая попытка сдержать вихрь эмоций, захлестнувших меня.

Любовь и радость, отречение и горе.

Эта любовь не может, не должна существовать.

Чэнь зовет меня с улицы. Не в силах взглянуть в его глаза, не оглядываясь, я бросаюсь к лифту.

Когда двери наконец закрываются, задыхаясь и покрываясь испариной, я сползаю на пол кабины.

Меня охватывает ярость. На себя, на свою слабость, на свою глупость. Что я могу предложить Чэню?

– Вам было грустно в тот день в театре.

Дзюн констатировал это нейтральным тоном, пока провожал Хироми до поместья Такеши.

Теперь она предпочитала ходить в продуктовую лавку в те часы, когда вероятность столкнуться с молодым врачом была выше всего. В таких случаях она всегда использовала легкий макияж. Хироми была уверена, что Дзюн это видит и не остается равнодушным. В конце концов, он был молод, довольно привлекателен и жил один. Молодой врач теперь при любой возможности предлагал ей донести сумку с покупками.

– Мне больше не грустно, Дзюн. Я кое-что придумала. Кое-что, с чем только вы можете мне помочь.

Улыбка Хироми могла бы растопить огромные сугробы, покрывшие деревню. Она хотела, чтобы он почувствовал свою исключительность и значимость.

Он заинтригованно улыбнулся ей в ответ:

– Неужели?

– Вы знали, что я ассистировала Хадзимэ во время Китайской кампании? – продолжила она. – Во время первого свидания с мужем я меняла повязки и училась делать уколы. Не говоря уже об ампутациях! – Она бросила на него проникновенный взгляд: – Дзюн, я бы хотела работать с вами на базе. Я могла бы принести пользу до рождения ребенка.

Почти детский восторг отобразился на лице молодого человека.

– Прекрасная идея. Вы говорили об этом генералу Такеши?

– Хадзимэ много раз просил меня об этом. Думаю, он сошел бы с ума от радости. Но я бы хотела сделать ему сюрприз. Вот почему вы должны мне помочь. Мне нужно разрешение.

Она почти удивилась той обескураживающей легкости, с которой ей далось это притворство, а потом с горечью подумала, что прошла хорошую школу. Дзюн ответил не сразу. Казалось, он был погружен в созерцание снега, устилавшего тропинку к дому Такеши. Снег только начинал таять, обнажив несколько участков черноватой земли. Скорое наступление весны воспринималось еще как нечто отвлеченное в Маньчжурии, а в этих краях и подавно.

– У нас строгие правила, – наконец произнес Дзюн. – На базе действует закон об охране военных тайн.

Хироми накрыла своей ладонью руку офицера. Интимность прикосновения заставила его вздрогнуть. Мужчине и женщине не полагалось прикасаться друг к другу на людях, тем более если они не были женаты. Но никто никогда не заходил в этот отдаленный уголок деревни, и Хироми усилила нажим ладони.

– Дзюн, у вас есть полномочия, – уверенно заявила она. – Вы ответственны за набор персонала для отдела Хадзимэ. Каждый месяц на работу поступают новые медсестры, каждый месяц новые врачи и биологи проходят обучение. Я ежедневно вижу их в деревне Того. Так почему же не я?

Она почувствовала, как офицер невольно заколебался. Он нахмурился, словно взвешивая все за и против. Тогда Хироми выдвинула весомый аргумент:

– Я хочу служить родине. Пройти обучение, чтобы наилучшим образом позаботиться о наших солдатах. Если придется голыми руками сражаться с американцами, я буду готова.

– Вы не похожи на других жен врачей, – задумчиво проронил Дзюн.

– Вот именно! Мой поступок мог бы их вдохновить. Представьте, как замечательно: пары, которые сообща трудятся на благо родины!

Они стояли перед домом Такеши. Дзюн поставил сумку с продуктами перед дверью. По молчаливому согласию он никогда не пересекал порога дома.

– Хорошо, – сказал он. – Ничего вам не обещаю, но я подумаю об этом.

– Хадзимэ так много работает, вы же знаете, – звонким голосом настояла она. – Он будет в восторге, узнав, что я самостоятельно и сознательно с вами обо всем договорилась.

Дзюн смерил ее оценивающим взглядом. Хироми чувствовала, как он разрывается между опасением нарушить правила и желанием поделиться гордостью за свою работу.

– Работа в нашем отделе не для слабонервных, – торжественно заявил он. – Вы выдержите?

Хироми гордо встретила его взгляд и твердым голосом сказала ему то, что он хотел услышать:

– Вы забыли, что я японка? Мое сердце не знает трусости.

Наши китайские гости постоянно в разъездах между домом шурина и больницей. Они постепенно знакомятся с Амой, рассказывают историю своей семьи и слушают ее.

Ама призналась мне, что почувствовала невыразимую радость, воссоединившись с биологической семьей. Они с Вэньсюй быстро сблизились. Через нее Ама чувствует связь с матерью, Вэньшань. Что касается меня, я рада тому, что резкая враждебность, проявленная Вэньсюй по отношению ко мне при нашей первой встрече, исчезла, уступив место нейтральной отстраненности. Я искренне надеюсь, что мы станем ближе. Возможно, это покажется странным, но у меня такое чувство, будто я давно знаю эту замечательную женщину по рассказам Чэня в Харбине.

Что касается Чэня… Мне удается его избегать. Всякий раз, когда мы сталкиваемся дома у Ёити и его тревожный взгляд останавливается на мне, я упрямо отвожу глаза. Это положение дел явно причиняет ему боль, но он не настаивает и с уважением относится к моей отчужденности.

Радость по поводу приезда семейства Айсинь Гъоро сменилась волнением: оно растет изо дня в день по мере того, как подходит дата готовности анализов на совместимость Аматэрасу и трех наших потенциальных доноров.

У всех на устах судьбоносный вопрос, хотя никто не решается задать его вслух. Что, если ни один из них не подойдет?

Время играет против нас. Как бы Ама ни старалась, ее организм не сможет противостоять массовому нашествию раковых клеток, разъедающих ее кровеносную систему.

В один из дней, когда с Кензо вызвалась погулять Вэньсюй, я решила выспаться, устав от нервного напряжения, накопившегося за последние несколько недель.

Я знаю, малыш в надежных руках. Как и у меня, у Вэньсюй нет детей, и она сразу безудержно влюбилась в его мордашку.

Около одиннадцати утра, когда я сползаю с дивана – все еще не могу спать в своей постели, – раздается звонок в дверь. Быстрый взгляд в глазок – и я чувствую, как под ногами плывет пол.

Это Чэнь.

Я уже готова вернуться на диван, заткнув уши, как вдруг кое-что привлекает мое внимание.

В руках Чэня листок бумаги, я сразу его узнаю, поскольку много раз держала подобные документы, когда работала в больнице.

Анализ на совместимость HLA.

Сердце колотится так сильно, кажется, грудная клетка не в состоянии его удержать.

Недолго думая, я открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Чэнем.

С сияющим видом он размахивает результатами перед моим лицом. Я выхватываю из его рук отчет об анализе и несколько раз перечитываю его, ничего не понимая, в полном замешательстве. Научные термины мельтешат перед глазами, они вроде бы знакомы, но вдруг кажутся совершенно непонятными. Чэнь пресекает эту пытку.

– У Хайфэня высокая совместимость с Амой, – переводит он. – Донором будет он. У нас с Вэньсюй процент совпадений недостаточно высокий.

Я стою несколько секунд с открытым ртом – крайне непривлекательная поза, что меня сейчас совершенно не волнует, – осмысливая всю важность новости.

Хохочу, подпрыгиваю на месте и хлопаю в ладоши, как ребенок. Чэнь тоже громко смеется, и на мгновение мы наслаждаемся ощущением того, что мы всего лишь парочка сообщников, дети, еще не познавшие уродства мира, опьяневшие от радости из-за самого чудесного подарка.

Чэнь первым приходит в себя.

– Это значит и кое-что еще, – шепчет он, прижимая меня к себе. – Мне больше не нужно защищаться от ВИЧ, чтобы не заразить Аму. Причин для разлуки больше нет.

Как бы мне хотелось прижаться к нему, раствориться в его нежном тепле. Но я не имею права. Ценой неимоверных усилий я отстраняюсь:

– Мне нечего тебе дать, Чэнь. Я не допущу риска, не хочу тебя заразить. И ты подумал о том, в какой ад превратится твоя жизнь рядом со мной, когда ВИЧ наконец проявится? Не говоря уже о том, что я дочь военных преступников.

Боль во взгляде. Из влажных глаз струится свет. Наконец – всплеск эмоций, гневный голос:

– В ад превратится жизнь без тебя! Ты не несешь ответственности за поступки своих родителей. Что касается ВИЧ, мне все равно, даже если я им заражусь.

– Я запрещаю тебе это говорить. Ты блестящий, привлекательный мужчина. Ты можешь встретить прекрасную, здоровую женщину, которая родит тебе детей. Взвалить на тебя бремя моей болезни – преступление.

Во рту соленый привкус. По моим щекам текут слезы.

Чэнь качает головой.

– Без тебя мне ничего не нужно, – яростно протестует он. – Ты – та, кого я ждал всю свою жизнь. Я ждал тебя в нищете, ждал, терпя побои и унижения, ждал, когда стал врачом. Я не знал этого, но именно ради тебя я держался все это время.

Его губы прижимаются к моим в горячем поцелуе, язык устремляется внутрь. Тот страстный поцелуй в моем гостиничном номере в Харбине, тот поцелуй, который должен был стать прощальным, словно продолжается с того места, где мы остановились, с теми же ощущениями, с той же сокрушительной силой. Чэнь толкает ногой входную дверь. Я смутно слышу, как она с грохотом захлопывается, пока мы падаем на пол.

Слабость.

Ватные ноги.

Все во мне тоскует по любимому, я жажду его всем сердцем.

Но у меня нет на это права.

Слова Чэня искренни, я знаю.

Но что будет, когда угаснет первоначальная страсть? Когда останется только ВИЧ, который может перейти в СПИД? Я думаю о тех пациентах в терминальной стадии, состояние которых мы пытались облегчить в больнице. Болезнь превращала их в иссохших существ, в прямом смысле сожрав то, что когда-то было плотью, изгибами и выпуклостями, оставив лишь груду костей и нервов. Их кожа покрывалась красными пятнами и язвами. Они страдали от хронического кашля, лихорадки и сильной диареи. Малейшая инфекция могла оказаться смертельной, распространяясь с молниеносной скоростью по их ослабленным организмам.

Я ни за что не стану обрекать Чэня на это зрелище. Если он не способен мыслить здраво, я должна сделать это за двоих.

Я отрываюсь от его губ и скрещиваю руки на груди.

– Уйди, – с содроганием сердца произношу я хриплым, сухим голосом.

Чэнь возмущен. Он смотрит мне в глаза. Пронзительным, словно кинжал, взглядом.

– По какому праву ты решаешь за меня? – рычит он.

– Потому что ты не сделаешь этого один. Ты слишком добр, слишком великодушен. Я не позволю тебе пожертвовать жизнью ради меня.

Он отворачивается, вздыхает и проводит рукой по лбу.

На его лице испарина. Он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, хватает меня за подбородок и поворачивает лицом к себе. В его взгляде сквозит непоколебимая решимость.

– Обещаю навсегда уйти из твоей жизни, если ты не испытываешь ко мне любви.

Навсегда… Слова застревают в горле. Чэнь не сводит с меня своих огромных властных глаз.

– Скажи это, – громогласно повторяет он.

– Я не люблю тебя! Ты это хочешь услышать? Не люблю тебя, никогда тебя не любила!

Мы оба вздрагиваем от моего неистового крика. Сердце разрывается. Я только что подписала смертный приговор нашим отношениям. И вот, потеряв контроль, я бросаюсь на Чэня и осыпаю его яростными поцелуями.

Между поцелуями я повторяю, что не люблю его. Я бью его кулаками в грудь и одновременно ласкаю, моя рука проникает под его рубашку и скользит по спине, пальцы гладят бороздки его шрамов.

Он не сопротивляется. Не сгибаясь, не делая никаких движений, чтобы сдержать мою ярость, он ждет, когда буря утихнет. Мои «я тебя не люблю» звучат уже не так резко. Измучившись, я наконец замолкаю и закрываю глаза. Когда я осмеливаюсь снова открыть их и встретиться взглядом с Чэнем, то, что я вижу, полностью обезоруживает меня.

Моя любовь безусловна. Я знаю, что ты страдаешь, и знаю, что ты лжешь. Я принимаю тебя такой, какая ты есть. Я готов разделить с тобой все.

Вот что я в них вижу, и многое другое, что останется только между нами.

Я прислоняюсь к его груди, побежденная, и тихим голосом произношу:

– Прости, Чэнь, прости…

Его палец с бесконечной нежностью касается моих губ, водит по ним и ласкает, стирая ужасы, которые они вымолвили.

Двадцать три часа.

В указанное Дзюном время Хироми ждала у синтоистского святилища недалеко от деревни.

Ее волосы были спрятаны под меховой шапкой, а лицо закрыто большими очками. Живот был незаметен под длинной широкой шубой. К счастью, она оставалась стройной, а беременность проходила незаметно. В руках у нее был пропуск на имя Харуко Нагаты, недавно приехавшей в Пинфан медсестры.

Хироми настояла на том, чтобы назваться вымышленным именем. Жену генерала Такеши знали все: проникновение на базу под настоящим именем привлекло бы внимание часовых, что поставило бы под угрозу конфиденциальность, необходимую для расследования. Чтобы мотивировать свою просьбу, она сказала Дзюну, что хочет сама сообщить мужу о своей инициативе. Ей не пришлось сильно настаивать. Дзюн тоже, похоже, был убежден в том, что взять чужое имя – оправданное решение. Ему явно не хотелось, чтобы чрезмерно ревностный охранник уточнял у Хадзимэ, есть ли у его жены особый допуск.

Накануне, когда она выходила из бакалеи, Дзюн передал ей мешок с рисом, где был спрятан драгоценный пропуск. «Вы заступите вместе с ночной сменой», – уточнил он.

Примерно через десять минут торопливая фигура Дзюна в военном кителе цвета хаки появилась снова. От него исходила такая нервозность, что Хироми невольно отпрянула.

– Это была плохая идея, – отрезал он. – Верните мне пропуск.

Его лицо было бледным, вокруг глаз появились лиловые круги. Хироми рассмеялась подчеркнуто женственным смехом, означавшим, что она, слабая женщина, полностью верит в способность Дзюна довести начатое до конца.

– Что с вами, друг мой? Вы сомневаетесь в моей смелости?

Однако ее кокетству не удалось разжечь мужественность молодого человека. Руки у того так дрожали, что прикурить ему удалось не с первого раза. Он все время опасливо оглядывался по сторонам, словно боясь быть застигнутым в ее обществе.

– Не в этом дело, – прошептал он. – Мне только что сообщили. Сегодня… особенный вечер.

Заразившись напряжением своего спутника, Хироми с трудом удержалась, чтобы не вырвать у того сигарету и не затянуться самой. Хадзимэ предупредил ее, что у него так много работы, что он, вероятно, проведет ночь на базе. Так что сегодня был идеальный момент. Она не позволит этому идиоту сорвать его.

– Ну и что? – возразила она с налетом высокомерия. – Новенькая может заступить на работу и в особенный день.

Он мрачно взглянул на нее.

– Если нас раскроют, мы рискуем головой. Особенно сегодня вечером.

Что же могло происходить, особенно сегодня вечером, на базе, которая и так в обычное время находится под охраной? Повышенная секретность лишь подхлестнула решимость Хироми.

– Если так, я возьму всю вину на себя, – сообщила она успокаивающим тоном. – Генерал Исии уехал на несколько дней. И я достаточно хорошо знаю Хадзимэ, уверена, он будет поражен моей смелостью. Вы ничем не рискуете, Дзюн.

Очевидно, она лгала. Судя по тому, как трепетно Хадзимэ хранил в тайне все, что касалось базы, рассчитывать на его понимание не приходилось. Она не забыла его предостережение: любое несанкционированное вторжение каралось смертью. Но она делала ставку на то, что он переночует на базе, а затем снова примется за работу. А домой вернется только к следующему вечеру и не заметит, что она провела ночь не дома. К тому же риск – неотъемлемая часть журналистской работы, и он не должен отвлекать ее от цели.

Казалось, ее энтузиазм слегка успокоил Дзюна. Он продолжал колебаться, сигарета догорала между окоченевшими пальцами, но страх, исказивший его черты всего несколько мгновений назад, как будто стих. Хироми решила не давать времени на раздумья.

– Идем, – отрезала она, направившись к базе.

Она чувствовала такой же прилив адреналина, как во время Китайской кампании, когда она сопровождала танковую дивизию. Только в этот раз она предпочла быть на стороне правды, а не пропаганды.

Правды, к которой она должна была стремиться на протяжении всей журналистской карьеры, какой бы опасной та ни была, вместо того чтобы прельщаться официальной идеологией.

Пару минут Дзюн стоял не двигаясь, вероятно надеясь, что Хироми вернется. Но, видя, что она не оборачивается, выругался и ускорил шаг, чтобы ее догнать.

Вскоре они оказались у входа в комплекс.

Хироми никогда не подходила к нему так близко.

Вблизи ров казался глубже, а стены, усеянные колючей проволокой – более зловещими. Словно гигантский корабль-призрак, база возникла из густого тумана, подернувшего своей пеленой звезды на небе. Дым, более едкий, чем обычно, резал глаза и вызывал тошноту.

Двое часовых проверили их пропуска. В слезящиеся глаза Хироми ударил луч фонаря, нетерпеливые руки начали ее обыскивать.

– Новая медсестра в бригаде доктора Такеши, – пояснил Дзюн.

Голос молодого врача дрожал, и она испугалась, как бы солдаты их сразу же не арестовали. Взгляды часовых настороженно перебегали с одного на другого. На лице Хироми играла характерная улыбка новобранца, что-то среднее между застенчивостью и волнением.

– Все в порядке, – наконец буркнул один из охранников.

Тяжелая дверь приоткрылась, и они вошли внутрь здания.

От громадности комплекса у нее закружилась голова. Насколько можно было судить, крепость должна была вмещать добрую сотню ангаров, бетонных строений, соединенных друг с другом длинными прямыми переходами. Повсюду стояли военные грузовики. Через равные промежутки времени территорию прочесывал ослепляющий луч прожектора.

Дзюн направился к внушительному трехэтажному квадратному зданию. Военные снова проверили их бумаги, после чего открыли огромную бронированную стальную дверь.

Хироми устремилась следом за Дзюном по лабиринту коридоров и дверей. У каждой из них их ожидала новая охрана и новые проверяющие. Ее горло сдавили невидимые тиски.

Если здесь удерживают что-то или кого-то, сбежать не получится.

Наконец они пришли в безлюдную раздевалку. Дзюн протянул ей белый халат, шапочку и хирургическую маску и отвернулся, чтобы она могла одеться. Переодевшись, Хироми посмотрелась в маленькое зеркальце на стене. С маской, шапочкой и очками ее лицо было неузнаваемым, а сестринский халат был достаточно свободным, чтобы скрыть живот.

Однако Дзюн старательно избегал ее взгляда. В свисающем с худых плеч широком халате он был похож на мальчишку, переодевшегося во врача.

– Следуйте за мной, – прошептал он.

Он сожалеет. Ему кажется, что он совершил предательство, и он боится гнева Хадзимэ, если мое проникновение на базу будет раскрыто. И все же он зашел так далеко, что не может отступить.

Дзюн провел Хироми в помещение для медсестер. Среди дюжины молодых женщин возвышалась Нацу, она явно имела над ними власть. Она почтительно склонилась в поклоне перед Дзюном; почти сразу же поклон повторили остальные.

– Это Харуко Нагата, ваша новая коллега, – заявил Дзюн, указав на Хироми.

Хироми склонилась перед Нацу, всем сердцем надеясь, что та ее не узнает – они с ней много раз сталкивались. Но переодевание сработало. Глаза главной медсестры скользнули по ней, словно она была прозрачна; так на нее смотрела Ёсико Ватанабэ на торжественном вечере в отеле «Модерн».

– Хорошо, достопочтимый доктор, – бесстрастно ответила Нацу.

– У марута все в порядке? – спросил Дзюн.

Перемена, произошедшая в нем всего за несколько минут, было поразительна. Под восхищенными взглядами медсестер он расправил плечи и заговорил сухо и уверенно, как опытный врач.

– Конечно, – ответила Нацу. – Мы готовим номер шестьсот шестьдесят два, и операционная уже готова. Что касается гостей генерала Такеши, они должны скоро прибыть.

Во взгляде старшей медсестры появился лихорадочный блеск, остальные девушки с трудом сдерживали шепот. Обстановка была напряженной, наполненной тягостным ожиданием.

Дзюн повернулся к Хироми.

– Госпожа Нагата, – церемонно произнес он, – что бы вы ни увидели сегодня вечером, помните: мы лишь подчиняемся приказам, чтобы обеспечить нашей стране полную победу.

За несколько дней до назначенной для трансплантации даты, пока Чэнь и Хайфэнь проводят время с Амой, а малыш Кензо – с папой, я веду Вэньсюй в Золотой храм, знаковое для Киото место.

Мы с Вэньсюй часто гуляем по городу с остальными или, как сейчас, только вдвоем.

Я чувствую ее сдержанность, словно мое родство с Хадзимэ остается барьером, который сложно преодолеть. Но мне кажется, что с каждой совместной прогулкой мы понемногу становимся ближе. Бо́льшую часть времени мы молчим, но это не тягостное молчание. С моей точки зрения, оно скорее приятно: каждая из нас погружена в свои мысли, мы не пытаемся искать тему для разговора или изрекать банальности.

В парке при Золотом храме царит атмосфера безмятежности, ранний час гарантирует отсутствие толпы туристов.

Мы садимся на скамейку. Храм возвышается посреди озера, обрамленного пахучими соснами. Покрытые золотыми чешуйками своды, призванные воплотить идеальную красоту, сверкают в утреннем свете. Но мне больше нравится смотреть на отражение храма в зеленых водах озера. Та, другая пагода не так вычурна и своей зыбкостью больше похожа на подводный дворец. В окружении пышных кувшинок и камней, возвышающихся из воды словно миниатюрные острова, она будто живет собственной жизнью, игривой и таинственной.

Вэньсюй долго смотрит на золотого феникса на крыше пагоды, а потом заявляет охрипшим голосом:

– Я не знала, что в Японии таится столько красоты. Я часто задаюсь вопросом, как цивилизация, способная создать это великолепие, могла впасть в такое варварство во время войны.

На миг я задумываюсь над этими словами, а затем отвечаю:

– Быть может, варварство и красота в конечном счете не так уж далеки друг от друга.

И я рассказываю ей о том, как в тысяча девятьсот пятидесятом году один молодой монах поджег Золотой храм, сославшись на его красоту, чтобы объяснить свой поступок. Полиция арестовала его в тот момент, когда он собирался покончить жизнью, и он сказал, что так завидовал совершенству храма, что решил погибнуть вместе с ним.

Вэньсюй молча слушает меня. Вокруг нас летает стрекоза, а затем бросается к воде; ее крылья сверкают, будто хрусталь.

– Аматэрасу спрашивала меня о своем отце, – внезапно произносит моя спутница. – Ее мучает эта тема.

Мои ладони становятся влажными. Бедная Ама. За три дня до трансплантации, когда пора бы очистить голову и обрести хоть каплю спокойствия, ее продолжают терзать драматические обстоятельства рождения. Я кусаю губу. Как бы мне хотелось вернуть ей душевный покой.

– Что вы ей ответили? – спрашиваю я.

– Что никто не знает, кто ее отец.

Старательно избегая моего взгляда, сестра Чэня не отрывает глаз от золотой пагоды.

Я настаиваю:

– Что именно вам известно об этом?

Вэньсюй глубоко вздыхает:

– Все возможно. До ареста Вэньшань часто уходила из дома. Она возвращалась разрумяненная, с сияющим взглядом.

– Думаете, у нее мог быть возлюбленный?

– Все может быть. Она была настоящей красавицей. Сам племянник вашего императора обратил на нее внимание во время визита в Харбин. Когда речь зашла о браке, реакция Вэньшань была очень резкой. Может, она была тайно влюблена в другого мужчину. После этого события наш брат Юйжэнь отвез всех нас в деревню. Последовали ужасные недели. Вэньшань почти не разрешалось выходить из комнаты. Они с Юйжэнем постоянно ругались, она обвиняла его в трусости и предательстве. Только когда Юйжэня арестовали, она поняла, что он был агентом коммунистов, как и она сама. Он скрывал это от нее до самого конца, чтобы защитить. Она плакала от горя и гордости. Но было слишком поздно. Вскоре после этого ее стали искать люди «Кэмпэйтай». До сих пор не понимаю, почему они пощадили нас с Чэнем, они едва на нас взглянули. Их интересовала только Вэньшань. Помню победоносное выражение их лиц, когда они уходили вместе с ней. Я всегда думала, что им, должно быть, обещали большую награду за ее поимку.

Вэньсюй сжимает кулаки.

– Может, у Вэньшань и был мужчина, – продолжает она, – мужчина, от которого она могла забеременеть до ареста, а Юйжэнь обнаружил это и решил прервать их идиллию. Но в глубине души я знаю, что ничего такого не было. – Она переводит свой взгляд на меня, и в нем вспыхивает вся ее ненависть к оккупантам, цепкая, как негасимый уголек. – Мою сестру наверняка изнасиловали люди из «Кэмпэйтай» перед тем, как ее перевели в Пинфан, – заявляет она хриплым, как наждачная бумага, голосом. – У них так было принято.

После этих ужасных слов, которые, к несчастью, соответствуют одной из самых вероятных гипотез, повисает ледяная тишина. Я тяжело опускаю голову.

Если верить Хадзимэ, беременность Вэньшань была выявлена после прибытия в Пинфан. Но в какой мере можно верить преступнику, который лгал мне всю свою жизнь? Меня вновь охватывает ужасное подозрение. Неужели Хадзимэ насиловал свою пленницу во время ее заключения в «Отряде 731»? Эта мысль не выходит из моей головы. Вспоминается то, как надменно он это отрицал. Он любил только Хироми, желал только ее. Я цепляюсь за эту мысль, за единственный относительно ощутимый элемент, который у меня есть. Остается только прояснить, что было до Пинфана.

Вэньсюй хмурит брови. Ей не сидится спокойно, и она начинает нервно стучать по скамейке. И снова она избегает моего взгляда, неотрывно глядит куда-то вдаль. У меня стойкое ощущение, что она не все мне рассказала.

Я кладу руку ей на плечо. Она напряженно замирает.

– Расскажите ей, Вэньсюй. Расскажите ей все, что вы знаете. Нет ничего хуже незнания. Не бойтесь ее ошарашить. Она дочь Вэньшань, не забывайте об этом.

В операционной собралось много народа. Множество врачей, некоторые из которых были очень молоды и могли бы легко сойти за студентов. Нацу с медсестрами, успевшие проведать марута. Вооруженные до зубов солдаты.

Хироми заметила двух высокопоставленных чинов, увешанных орденами. Должно быть, это были те самые гости, о которых ранее упоминала Нацу. Дзюн подобострастно беседовал с ними. Она слышала, как он несколько раз обращался к ним «Ваши Высочества», что указывало на их принадлежность к японской императорской семье. А значит, высшие эшелоны государства проявляли большой интерес к сегодняшнему событию.

Стоя за раковиной в глубине комнаты, какой-то врач тщательно мыл руки. Хироми видела только спину мужчины, но по фигуре сразу же узнала своего мужа. Его медленные и степенные движения напоминали жесты жреца, готовящегося к жертвоприношению.

Со рвением новичка, стремящегося произвести хорошее впечатление, Хироми помогала медсестрам дезинфицировать операционный стол. Зажимы всех размеров, скальпели, пилы, ножи и ножницы ждали своего часа на небольшом передвижном столике.

Персонал хранил почти религиозное молчание. На напряженных лицах отражалась глубокая сосредоточенность, а когда Хадзимэ подошел к ним, их разом охватило волнение. Хироми не удивилась бы, если бы они выстроились по стойке смирно.

Однако доктор, казалось, никого из них не замечал, и меньше всего Хироми. Медсестры были для него всего лишь инструментами вроде скальпеля или зажима. Хадзимэ повернулся к Нацу.

– Приведите номер шестьсот шестьдесят два, – приказал он.

– Сию минуту, достопочтимый доктор Такеши.

Старшая медсестра сняла трубку настенного телефона у входа в палату, чтобы передать приказ Хадзимэ. Затем, повернувшись к Хироми, сухо сказала:

– Принеси ведра с формалином из кладовки. Пошевеливайся.

Хироми пошла в небольшую примыкающую комнатку, куда только что нетерпеливым жестом ее послала Нацу.

На кафельном столе, на самом видном месте, стояло несколько ведер с прозрачной жидкостью. Хироми схватила два из них, задержав дыхание из-за удушающего запаха.

Ее внутренности резко скрутило. Она знала, что формалин используется для консервации тканей и органов, особенно при вскрытиях на факультете медицины.

Однако она сомневалась, что члены императорской семьи проделали бы такой путь, чтобы присутствовать на обычном вскрытии.

Хироми достаточно знала о японской армии, чтобы понимать, что их злодеяния не знают границ.

У нее было предчувствие: то, что должно было произойти в операционной, бросит вызов человеческой морали. А ее отношение к мужу изменится навсегда, хотя она всем сердцем надеялась, что ошибается и что присутствие Хадзимэ не даст ситуации выйти из-под контроля. Тогда она пообещала себе: что бы ни случилось сегодня вечером, она не отступит. Она посмотрит правде в глаза и поступит соответственно.

Но она была одна. Беспомощная и уязвимая. Ей необходимо было оружие. Хироми оглянулась вокруг себя, быстро оценив запасы. Шприцы, таблетки, склянки непонятного назначения. Она попыталась расшифровать их этикетки, столкнулась с непонятными научными терминами. И когда она в отчаянии уже собиралась выходить, две надписи привлекли ее внимание:

Опиум.

Хлорид ртути.

Слабая улыбка озарила ее лицо. Хадзимэ использовал эти вещества, чтобы сделать смертельную инъекцию тому солдату с ампутированными конечностями в день их первой встречи.

– Нагата! Что вы делаете?

Хироми вздрогнула. Нацу звала ее из операционной голосом, который не предвещал ничего хорошего. Она схватила по дозе каждого препарата и второпях смешала их в шприце, который сунула поглубже в карман.

Когда она вернулась в операционную, медбратья мощного телосложения укладывали номер шестьсот шестьдесят два на операционный стол.

Сердце Хироми похолодело и застыло, покрывшись коркой льда. Она не понимала, как ее держат ноги. Она поставила ведра с формалином возле стола, не обратив внимания на взбешенный взгляд Нацу.

Номер шестьсот шестьдесят два оказался женщиной.

Женщиной, которую она знала.

Матерью Цзиньцзюй, ее бывшей служанки. Женщиной по имени Чуньхуа. Хироми периодически заходила к ней в гости во время своих поездок в деревню.

Все было как в тумане: Хадзимэ со скальпелем приближался к крестьянке, а Нацу вынимала хирургическую пилу.

Правда обрушилась на нее со всей силой и была столь невыносимой, что разум поначалу отказался ее принять. Сердце упало, ведь все доверие, которое она испытывала к мужу, отцу будущего ребенка, тому, кого она считала своей опорой и пристанищем, разбилось вдребезги.

Хадзимэ намеревался провести вскрытие.

Не на трупе, как это было принято.

А на живом человеческом существе.

– Привяжите самку марута, – приказала Нацу.

Марута.

Ей вспомнились слова, которые цинично использовал Хадзимэ.

Морские свинки. Лабораторные крысы.

Чуньхуа ремнями привязали к операционному столу. Она не сопротивлялась, но в ее взгляде сквозило бесконечное презрение. Хироми была поражена достоинством жертвы. Палачи забрали у нее даже имя, низвели до жалкого номера, и все же она нашла в себе силы противостоять им.

– Черти японские! – изрыгнула она на китайском.

Хироми ошеломленно смотрела, как Хадзимэ разрезает кожу несчастной чуть выше колена. Чуньхуа стиснула зубы и исступленно смотрела на него.

Хироми не могла пошевелиться. Вопреки очевидному, часть ее все еще надеялась, что это была ужасная ошибка, что Хадзимэ не способен на такой ужас, что он не причинит вреда Чуньхуа, а исцелит ее. Да, исцелит. Возможно, крестьянка серьезно больна, возможно, ей срочно нужна операция?

Но, когда Нацу протянула Хадзимэ хирургическую пилу и тот начал резать кость пленницы, не вколов ни малейшей анестезии, когда несчастная женщина издала вопль, который не умолкнет до последнего ее вздоха, Хироми подскочила.

К ней внезапно вернулись рефлексы опытного репортера. Другая версия ее самой, более быстрая и эффективная, взяла ситуацию под контроль.

Хадзимэ и Нацу застыли, широко раскрыв глаза от ступора. Медсестры отчаянно ахнули. Пара широкоплечих медбратьев, отступивших, чтобы не мешать Хадзимэ, не успели вмешаться.

На долю секунды муж был в ее полной власти. Эту долю секунды она мешкала, не решаясь воткнуть шприц в его тело, а потом передумала. Врачи, завороженно наблюдавшие за происходящим, дьявольская база, функционировавшая день и ночь… Тело Хадзимэ не успело бы остыть, как другой помешанный врач закончил бы работу за него.

Но она могла еще помочь Чуньхуа.

У нее был выбор.

Ужасный, постыдный выбор.

Хироми толкнула Нацу к Хадзимэ и резким, но точным движением ввела в руку пленницы смесь опиума и хлорида ртути.

Потребовалась всего пара секунд, чтобы успокоить ее. Сильные судороги, сотрясавшие ее конечности, почти мгновенно прекратились, а безмолвная благодарность смягчила ее лицо, искаженное болью. Хироми схватила ее за руку и сжала изо всех сил.

– Простите меня, – прошептала она на китайском.

Хироми почувствовала, как силы покидают ее, когда Чуньхуа испустила последний вздох. По ее лицу струились слезы, она упала на колени перед телом несчастной женщины. Пустой шприц выскользнул из ее ладоней, с глухим стуком упав на кафельный пол. Сильные руки схватили ее за плечи и грубо дернули назад. Она услышала крик Нацу и спокойный, слишком спокойный голос Хадзимэ, который приказал отвести ее в его кабинет.

Сегодня у меня встреча с моим дантистом, доктором Китано.

Это неформальное свидание, поскольку оно состоится не в его кабинете, а в чайной неподалеку от вокзала.

Доктор Китано позвонил мне пару дней назад и спросил, можем ли мы поскорее увидеться. Он хотел сообщить мне что-то важное. Меня заинтриговала его просьба и я сразу же его об этом спросила, но он отказался говорить по телефону:

– Прошу прощения за настойчивость, Юна, но мне необходимо с вами встретиться.

Его голос звучал так серьезно, что в итоге я согласилась.

Конечно, меня посетила мысль, что это может быть ловушка ультраправых или сторонников отца. В конце концов, хоть я и хожу к этому стоматологу уже много лет, я понятия не имею, какие у него политические взгляды. Но риск все равно кажется мне оправданным: встреча назначена в общественном месте, и я все еще нахожусь под надежной охраной полиции.

Оказавшись в чайной, я вижу доктора Китано. Он тут же встает, чтобы поприветствовать меня. Я поражена, насколько резко изменились его черты. Он выглядит на десять лет старше, чем в последний мой визит в кабинет пару месяцев назад. Его запавшие глаза с темными кругами выдают бессонницу и беспокойство.

Мы садимся друг напротив друга. Судя по пустой чашке на столе, мой собеседник уже выпил кофе – неужели для храбрости? Руки у него слегка дрожат, а на лбу выступила капля пота, хотя летняя жара давно прошла.

От внезапного приступа тревоги у меня сжимается горло, и я заказываю себе кофе, доктор Китано просит вторую чашку, которую тут же залпом выпивает.

– Я не смог не позвонить вам, – начинает он таким тихим голосом, что приходится прислушиваться. – Промолчать. Уехать из города, как трус. – Он глубоко вздыхает. – Я не имею на это права. Это было бы слишком гнусно, грош цена такому человеку. Поэтому я закрыл свой кабинет навсегда. И теперь звоню по очереди своим бывшим пациентам. Чтобы сообщить им.

– Сообщить что?

Хотя я сохраняю внешнее спокойствие, внутри меня нарастает нервозность. Я делаю глоток кофе. Доктор Китано избегает моего взгляда. Не поднимая глаз, он неотрывно глядит на чашку.

– Пару недель назад, – продолжает он, – я обнаружил, что один из моих ассистентов забывал стерилизовать врачебные инструменты.

Я начинаю понимать. По моим предплечьям бегут мурашки.

– Продолжайте, – еле слышно говорю я.

Отодвигаю свою чашку, внезапно почувствовав, что не могу проглотить ни капли горького напитка.

– Один из моих пациентов был ВИЧ-инфицированным. В январе прошлого года я принял его, чтобы вырвать сломанный зуб. Вы пришли на консультацию сразу после него. Для удаления зубного камня.

Как я раньше об этом не подумала? Стоматологические услуги сопряжены с высоким риском инфекционного заражения. Десны пациентов часто кровоточат во время процедур, даже самых незначительных, таких как удаление зубного камня. Если тщательно не стерилизовать инструменты после каждого пациента, последствия, связанные с передачей вирусов, таких как ВИЧ или гепатиты, могут быть катастрофическими.

– Мне очень жаль, – тихо произносит стоматолог. – Это все моя вина. Мне следовало следить за работой каждого сотрудника.

Я в шоке смотрю на него.

Теперь я припоминаю. В январе во время манипуляций доктора Китано у меня действительно было небольшое кровотечение.

Вот как меня заразили ВИЧ.

Во время визита к стоматологу.

Кажется так банально и незначительно. Но сколько жизней перевернули несколько секунд невнимательности? Десятки? Сотни?

И все же мне повезло. Немногим ВИЧ-положительным посчастливится иметь любящего партнера, который останется с ними, несмотря на болезнь. Мной завладевает мысль о Чэне. Меня переполняет сила нашего чувства. Я переехала к нему в квартиру несколько дней назад. Я только что выскользнула из его объятий, моя кожа еще горит от его поцелуев.

А потом я думаю о сестре. С момента пересадки в прошлом месяце день за днем мы следим за малейшими признаками отторжения костного мозга. Трех-четырехнедельный послеоперационный период – самый важный, и мы уже выходим из него. Мы пока не решаемся поверить в это, но пока прогноз благоприятный. У Амы нет рвоты, кровотечения, кожных высыпаний или даже отеков. Она постепенно восстанавливает силы. Все указывает на то, что ее стволовые клетки начали вырабатывать новые кровяные тельца.

Нет, я не имею права жаловаться. Возможно, другие пациенты заразились из-за халатности ассистента доктора Китано, но скольким из них повезет так же, как мне, кто получит такую же поддержку, как я? Скольким из них придется столкнуться с одиночеством, скольких из них отвергнут?

Я смотрю на мужчину напротив, он сгорблен и раздавлен чувством вины, и понимаю, что не чувствую гнева. Только печаль. И сострадание.

Я тоже врач и знаю, что мы всего лишь люди. К сожалению, мы не можем проконтролировать всех медсестер, всех ассистентов, всех лаборантов.

– Вам нужно пройти обследование, Юна, – умоляющим тоном продолжает доктор Китано. – И, если вдруг результат будет положительным, я возьму на себя все необходимые расходы.

Хотя новость о моем заражении, похоже, обошла всю больницу, до кабинета моего стоматолога она явно не дошла.

Тем лучше.

Потому что я не собираюсь говорить доктору Китано о том, что я ВИЧ-положительна. Его ноша и так тяжела, она будет мучить его всю оставшуюся жизнь. Теперь, когда первоначальный шок позади, я понимаю, что его откровения принесли мне что-то вроде облегчения. За неимением настоящего лечения от этой болезни важно знать, как я заразилась.

Я накрываю его руку своей:

– Вы сделали все что могли. Спасибо, что встретились со мной. Мало у кого хватило бы смелости.

Стоматолог робко поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. По его щекам текут слезы.

– Со мной все будет хорошо, – добавляю я. – Но не бросайте других пациентов. Пообещайте мне, что сделаете все возможное, чтобы поддержать их.

Доктор Китано согласно кивает. Мы молчим несколько мгновений, затем он осторожно убирает руку.

– Я всегда восхищался вами, Юна. Особенно после ваших откровений об «Отряде 731». Позор для нашей страны… Но я волнуюсь за вас. Умение этих людей причинять зло остается очень высоким даже сегодня. – Он с тревогой смотрит на меня, а затем продолжает: – Боюсь, они никогда не оставят вас в покое. Будьте осторожны, прошу вас.

Я еду в горы.

Плотная застройка из одноэтажных и многоэтажных зданий вскоре сменяется широкими золотистыми рисовыми полями.

В этот прекрасный осенний день, вырвав себя из сладких объятий Киото, я чувствую легкий укол в сердце, как будто сознательно отворачиваюсь от того счастья, которое пришло в мою жизнь с момента успешной трансплантации у Амы в сентябре.

На первый взгляд в моей жизни наступила белая полоса.

У сестры продолжается посттрансплантационный период без осложнений: каждый прожитый день отдаляет нас от риска неудачи, приближая к надежде на нормальную жизнь.

Мы с Чэнем наслаждаемся каждым мгновением совместной жизни с изумлением, словно мы чуть было все не потеряли, робея перед счастьем, на которое, как казалось, у нас нет права.

Журналисты больше меня не преследуют; СМИ нашли другие, более скандальные темы. Я не получала новых угроз, и с меня наконец-то сняли защиту полиции. Честно говоря, с тех пор, как я переехала в студию Чэня, мне самой трудно поверить, что кто-то мог проникнуть ко мне домой.

И все же… В глубине души я знаю, что отец и его сторонники на этом не остановятся. В моих мыслях все еще звучат предостережения доктора Китано: «Боюсь, они никогда не оставят вас в покое».

Но дело не только в риске отмщения.

Я не могу избавиться от чувства незавершенности.

Поэтому я пришла к выводу, что не могу просто так все оставить.

Теперь, когда Аме стало лучше, я должна завершить начатое Дзюном, предоставить доказательства того, что «Отряд 731» действительно существовал.

И если такие доказательства имеются, уверена, они где-то там. В краю туманов и гор, где стоит наш дом.

У меня есть один козырь.

Ненадежный и опасный, но я все же попытаю удачи.

Через пару часов езды перед моим взглядом возникают первые предгорья. Вдали появляются острые пики, похожие на усеянную шипами спину дракона. Дальнейшая дорога проходит по долине, зажатой между скалами, после чего резко поднимается к вершинам. Скалистые утесы и осенние леса, окрашенные красными и охристыми мазками, сменяют друг друга.

То тут то там виднеется густая пелена тумана. Мне вспоминаются фумаролы мрачного вулкана, притворившегося спящим, хотя внутри него уже кипит лава, готовая стереть все на своем пути.

Горы строго оценивают меня, бросают вызов. Под этим сланцевым небом они кажутся суровыми и негостеприимными с их ущельями по краям. Я ловлю ощущение, будто ступаю на территорию Хадзимэ, туда, где с ужасами эпохи Сёва[30] не только свыклись, но и почитают их, как и деяния свирепых воинственных духов.

По истечении часа езды по извилистой дороге я приезжаю в маленький городок. При взгляде на дома из темного дерева и статуи ками по коже бегут мурашки, словно их мнимая безмятежность скрывает гнусные тайны.

Паркую машину перед домом престарелых матери и выхожу из салона. Лицо обдает холодом. Пара прохожих косятся на меня с неприкрытой враждебностью, что неудивительно, учитывая то почтение, с которым относятся здесь к отцу. Его так уважают, что после моих заявлений у меня, несомненно, появилось множество врагов.

Однако, когда я подхожу к стойке регистрации, госпожа Косино, хозяйка дома престарелых, почтительно кланяется. Она лично провожает меня на этаж, где находится мать. Когда мы заходим в коридор, ведущий к комнате Нацу, она на мгновение замирает и взволнованным голосом сообщает мне:

– Доктор Такеши, должна вам сказать… я восхищаюсь вашим поступком.

Я благодарю ее, меня трогает ее доброта, а также деликатность, с которой она продолжает обращаться ко мне словом «доктор». Она качает головой, кажется, собирается что-то добавить, но осекается.

Я прохожу в комнату матери, та сидит в кресле-качалке.

– Госпожа Такеши, приехала ваша дочь, – холодно объявляет директриса. – Я принесу вам чай.

Мать не реагирует. На ней лиловое кимоно, но она не причесана и не накрашена. От ее пристального взгляда сквозит чем-то пугающим. Сегодня среда, завтра – день еженедельного визита отца. Если раньше мама всегда готовилась к нему, кажется, сейчас она впала в состояние прострации, которое скорее всего продлится до следующего вторника.

В ее руках одна из драгоценных китайских ваз, она качает ее словно младенца. Это синеватый фарфор с изображением переплетенных дракона и феникса. Во время предыдущих визитов я едва замечала ее, она терялась в куче вещей, загромоздивших комнату. Может быть, дело в том, что сейчас она на руках у матери? Красота вазы поразительна. Не столько из-за классической росписи вручную, сколько из-за испещрившего ее тонкого золотистого сетчатого узора. Должно быть, в прошлой жизни она разбилась на тысячу осколков и была склеена в технике кинцуги при помощи золотого порошка, благодаря чему трещины остались видны.

Госпожа Косино уходит.

Я сажусь на диванчик напротив матери.

Меня охватывает тошнота. Безразличная к моему появлению старуха, угрюмо раскачивающаяся в кресле с вазой на руках, – настоящий монстр.

Мне неизвестно, при каких обстоятельствах ее прикрепили к «Отряду 731», но я легко могу себе представить, что она присутствовала при огромном количестве зверств и даже активно принимала в них участие. В отличие от Дзюна, вероятно, ее никогда не мучали ни угрызения совести, ни чувство вины. Насколько знаю я, всю свою жизнь она заботилась лишь о том, чтобы понравиться отцу.

Но как бы я ни всматривалась, сейчас я вижу в ней лишь брошенную старуху, беспомощную, как ребенок, столь слабую, что жалость внезапно берет верх над отвращением. На меня накатывают образы из прошлого. Этот монстр – еще и моя мать. Женщина, которая, несмотря на кровь на своих руках, без устали окружала меня любовью, стараясь худо-бедно компенсировать явное предпочтение отца Аматэрасу.

Кладу свою ладонь на ее руку. Она поднимает на меня пустой взгляд. Я обращаюсь к ней голосом, которому пытаюсь, насколько возможно, придать теплоту. Она не должна заметить мое отвращение к ее поступкам.

– Мама, это я, Юна. Ты мне нужна.

В ее выражении лица нет никаких признаков того, что мои слова проникли в ее сознание.

– Это касается Маньчжоу-Го, – продолжаю я. – И вашей работы там, твоей и отца. Я ищу следы ваших опытов. Это важно для моих исследований.

Никакой реакции. Я сильнее давлю ладонью на тыльную сторону ее руки.

– Мама, ты всегда была на моей стороне, ведь так? Ты должна мне помочь.

Но Нацу закрывает глаза и начинает покачивать головой, словно собирается задремать.

В дверь стучат.

Входит госпожа Косино с подносом, на котором стоят две чашки чая и блюдце с печеньем в форме кленовых листьев. От нее не ускользает мое расстроенное выражение лица.

– Если позволите, – говорит она, с сочувствием глядя на меня, – ваша мама редко бывает в лучшей форме к концу дня. Уверена, завтра утром она станет более восприимчивой.

Хироми провела много часов в кабинете Хадзимэ под враждебным надзором пары солдат.

Она не могла отделаться от мыслей о Чуньхуа, от того, что вынуждена была сделать. Она будет нести бремя вины за свой поступок до самой смерти. И все же, если бы ей пришлось прожить это еще раз, она бы не колебалась ни секунды. Это не умаляло тяжести ее поступка – формально Чуньхуа убила она, – но мысль о том, что она сократила ее страдания, хотя бы немного ее утешала.

Измученная, она обвела взглядом комнату.

Кабинет Хадзимэ был уютным и просторным. Случайный гость мог бы предположить, что его хозяин – человек весьма утонченный, увлеченный династией Цин.

Трактаты по медицине в библиотечном шкафу стояли по соседству с предметами старины, которые Хироми никогда не видела в их харбинском поместье. Это были статуэтки, изображавшие мифических существ и буддистских демонов. Безупречное мастерство исполнения напоминало изделия, некогда созданные в мастерских Запретного города, и Хироми с горечью подумала, что они, несомненно, были похищены из резиденции Айсинь Гъоро.

Впрочем, хотя все эти изделия были отлиты из чистейших металлов, взгляд прежде всего приковывали их страшные гримасы: например, морда бронзового льва, готового разорвать ее на части. В конечном счете обстановка кабинета Хадзимэ была под стать хозяину: за изысканностью таилась жестокость.

Когда он вонзил пыточные инструменты в беззащитное тело Чуньхуа, Хироми искала признаки нерешительности, всплеска отвращения, который показал бы, что, исполняя ненавистный приказ, он действует против своей воли. Или даже слабоумия; это означало бы, что Хадзимэ болен, что он утратил рассудок.

Но перед ней стоял лишь сосредоточенный, бесстрастный, совершенно уравновешенный хирург. Был ли он когда-то способен на сочувствие? Неужели это тот самый человек, который так нежно заботился о ней после выкидыша? Тот, кто проявил сострадание к солдату, потерявшему все четыре конечности? Возможно, слез, которые ей померещились, когда он помог солдату отойти в мир иной, на самом деле никогда не было. Возможно, все это было лишь фантазией влюбленной женщины. Или тогда он все еще был хорошим человеком, а потом его безнадежно испортила армия?

Хадзимэ пришел на рассвете, с тусклыми лучами солнца. Его команда солдатам прозвучала резко, словно взмах скальпеля, и, как только те ушли, он повернулся к мнимой медсестре.

– Встань, – приказал он.

Хироми медленно поднялась.

Он подошел прямо к ней, снял очки, хирургическую маску и медицинскую шапочку. Она стиснула зубы, будучи уверенной в том, что он впервые в жизни применит физическое насилие – из-за нее он потерял лицо перед персоналом бригады и, что было высшим бесчестьем, перед членами императорской семьи.

Но Хадзимэ довольствовался тем, что нежно поправил ее волосы. Она тут же отстранилась. Все в нем теперь вызывало отвращение, руки палача, рубашка в пятнах крови, которую он не потрудился поменять.

Хадзимэ покачал головой.

– Знай, что твоя храбрость была напрасной, – вздохнул он. – Место твоей протеже тут же занял другой марута. Как ты уже поняла, цель этого эксперимента – воссоздать условия ожесточенных боев или города, подвергшегося вражеской атаке. Никакой анестезии, никаких обезболивающих. Таким образом мы можем измерить реальное время агонии…

– Замолчи! Ты лишь мучаешь невинных людей. – В глазах Хироми стояли слезы. – Я любила тебя, – продолжила она. – Верила в тебя больше, чем кто-либо. Как ты дошел до такого?

– Марута – враги Японии, – спокойно ответил Хадзимэ. – Опасные коммунисты.

– Та женщина не была коммунисткой! – произнесла она срывающимся голосом. – Она была крестьянкой, многодетной матерью. Матерью нашей верной Цзиньцзюй. Ее звали Чуньхуа. Я ее знала!

– Она жила в деревне террористов. Все они заодно.

Хироми чуть не потеряла сознание. Деревня семьи Цзиньцзюй, несомненно, находилась в окрестностях Пинфана. Это объясняло то, почему в поездах опускали окна. Секретная военная зона по ту сторону леса. Деревенские жители, увезенные армией и так и не вернувшиеся. Всеобщий ужас. Деревня стала поставщиком марута. Она подумала о детях, о школе, которую пыталась для них построить, и ее сердце заныло еще сильнее.

Хадзимэ пожал плечами. Его взгляд был полон восторга:

– Мы трудимся во имя императора и победы нашей родины. Но наши эксперименты идут еще дальше. Какими бы экстремальными они тебе ни казались, они – прогресс для всего человечества. Здесь мы исследуем самые сокровенные тайны жизни. Любовь моя, ты не можешь презирать это.

Вместо ответа Хироми плюнула ему в лицо.

Как ни странно, этот жест лишь разжег нежность Хадзимэ. Вытерев щеку тыльной стороной рукава, он поднес теплую руку к округлившемуся животу Хироми. Его рука гладила гладкую, упругую кожу, поднимаясь к груди. Глаза, расширенные до предела, пожирали ее лицо.

– Я люблю тебя, – пробормотал он, – глупышку и изменницу. Сегодня вечером ты доказала: у тебя есть должная хватка, чтобы работать здесь. Мне не следовало держать тебя в неведении. Поддержи меня, будь моей медсестрой, как в Китае. Первое время всегда трудно, но ты привыкнешь. Вместе мы многого добьемся.

В отвращении Хироми изо всех сил оттолкнула его. Она ненавидела его. Ей была ненавистна сама мысль о том, что такой мужчина может ее любить.

– Считаешь себя ученым? – отрезала она, отступив на шаг. – Великим врачом? Ты всего лишь трус, человек без чести.

В глазах Хадзимэ мелькнула смесь удивления и разочарования, словно у ребенка, у которого сломалась любимая игрушка. Он ожидал, что жена будет восхищаться и последует за ним. Вместо этого она усомнилась в его чести и обвинила в трусости – что было величайшим оскорблением для японца. Его лицо окаменело, зрачки сузились.

Его улыбка была столь приторной, что Хироми поняла: пройдена точка невозврата. Теперь она осознала всю глубину клокотавшей в нем жестокости, его разрушительное всесилие, готовое вот-вот обрушиться на нее.

– Без чести… – прошептал он. – Что же сказать о тебе, которую так легко использовал этот проходимец Айсинь Гъоро?

Призрак Юйжэня возник между ними. Воспоминание о нем сияло звездой в окружавшем ее мраке, далеким светом, указавшим ей путь. Путь мужества и борьбы. Она цеплялась за это воспоминание изо всех сил.

– К счастью, – продолжил Хадзимэ, – «Кэмпэйтай» долго наблюдал за ним.

Хироми посмотрела на него с презрением. Игра мужа теперь стала ясна.

– Ты знал, – хрипло произнесла она. – Ты знал, что за ним следят. Теперь мне понятнее твоя снисходительность к нашим отношениям. Тебе это ничего не стоило. Ты знал, что Юйжэня рано или поздно арестуют. – Она махнула на предметы старины в шкафу: – Вижу, ты торопился завладеть его богатствами.

Хадзимэ не взял на себя труда отрицать это. Он медленно приближался, словно кот, готовящийся к прыжку.

– А ты, – подхватил он, – несмотря на твою так называемую любовь к Маньчжоу-Го, ты тем не менее сразу же согласилась танцевать под его дудку. За него ты бы продала отца и мать.

– Он сражался за благородное дело и умер героем. Тебе это неведомо.

– Он тебя одурачил! – завопил Хадзимэ. – В то время как я дал тебе все. Женился на полукровке! Терпел бесплодие, простил преступные мысли. Вырвал из когтей «Кэмпэйтай» и снова спасаю сегодня. Ребенок, рожденный от моего семени, скоро смоет твою грязную кровь!

Хироми почувствовала его дыхание на своем лице. Не в силах вынести близости, она отступила назад и сильно ударилась головой о стену позади себя. Боль разлилась по черепу, словно яд. Она заметила тень улыбки на губах Хадзимэ.

Перед глазами промелькнуло видение: руки мужа обхватывают ее шею и ломают ей позвонки один за другим, а он, не мигая, наблюдает за ее мучениями, глядя ей в глаза. Странным образом она остро ощутила физическую нехватку кислорода. В висках стучало, словно голова вот-вот лопнет, сердце бешено колотилось. Что же касается ребенка, обычно беспокойного и энергичного, то он словно спрятался в глубине ее чрева.

Но Хадзимэ не поднял на нее руку.

Жестокость на его лице рассеялась, сменившись совершенно иным выражением.

Выражением чистой тревоги, которое Хироми уже видела годом ранее.

На лицах Юйжэня и господина Сиге.

В ужасном предчувствии она опустила взгляд.

Похожая на пиявку, по ее ноге ползла кровавая слеза.

Я провела ночь на диванчике в спальне матери.

Беспокойную ночь: то проваливалась в дремоту, то много раз просыпалась. Кошмары сменяли друг друга. Ночи в спальне Нацу было достаточно, чтобы перенестись в мрачный мир Пинфана.

Я блуждала по операционным, освещенным зеленоватым светом. Где-то ревел младенец. Я пыталась его найти, но терялась в бесконечном лабиринте, из которого вдруг резко вынырнула, еле сдержав крик.

С чувством облегчения увидев забрезживший сквозь шторы рассвет, я наконец заснула на пару часов без сновидений.

В одиннадцатом часу утра я просыпаюсь.

Персонал проявил обычную тактичность и деловитость. Мать снова сидит в кресле-качалке. У нее подведены глаза, на ней кимоно с цветочным узором. Кровать застелена, а на низком столике стоит завтрак – омлет, рисовые шарики и дымящийся чай.

Однако Нацу ни к чему не притронулась.

По ее щекам стекают слезы.

– Мама, – спокойно говорю я, – что случилось?

– Твой отец почти не приходит ко мне, – жалуется она.

– Он вернется во вторник, ты же знаешь.

От моей реплики ее раздражение только растет:

– А ведь я всегда была лучше той, другой. Этой дряни Хироми… Она только и делала, что шпионила и наносила удары в спину. Не сподобилась даже родить Хадзимэ ребеночка. А у меня родилась ты. Ты, наш талант!

Последняя фраза, произнесенная торжествующим тоном, вызывает оживление. Она поднимает голову с видом триумфатора.

Несмотря на гнев, который душит меня при словах о радости за смерть ребенка соперницы, я проявляю упорство:

– Бедняжка Хироми. С мертворожденным ребенком она в подметки тебе не годится, мама.

– Мертворожденным? – ухмыляется мать.

В этот миг ее глаза навыкате горят такой злобой, что мне становится дурно. В беззащитной старухе я вижу Нацу, какой она была, должно быть, пятьдесят лет назад. Всесильную, в белом халате, с ее склонностью к издевательствам. Ясно как день: ей нравилось работать в «Отряде 731». Я содрогаюсь от ярости, вспыхнувшей как из-за нее, так и из-за прилива любви, который испытала накануне по той единственной причине, что моя мать пестовала раненое эго ребенка, брошенного отцом.

– Для мертворожденного тот мальчик слишком громко кричал, – продолжает она удовлетворенным тоном. – Как свинья, которую режут. И был страшным, как свинья. Родился неполноценным. Хадзимэ чуть сознание не потерял, когда мы вытащили его из живота Хироми. Он унаследовал уродство и испорченность матери.

Голова идет кругом.

Хадзимэ упомянул маленькую мертворожденную девочку. А Нацу говорит о мальчике с физическими изъянами, но абсолютно живом. Конечно, деменция сказалась на ее разуме, но даже у сумасшедших бывают вспышки поразительной ясности.

Я встаю и подхожу к матери так близко, что чувствую кислый запах изо рта. Возвышаюсь над ней. Во мне кипит ярость, и я больше не пытаюсь ее сдержать или скрыть. Должно быть, Нацу чувствует угрозу: она съеживается в кресле, прижимает голову к груди так, что становится видна ее тонкая морщинистая шея.

– Что вы сделали с тем ребенком? – похолодев, спрашиваю я.

– Хадзимэ долго молился за него, – отвечает она срывающимся голосом. Недобрый огонек во взгляде матери гаснет, на смену ему приходит выражение тревоги. Она заламывает руки: – Дорогая, как тебе мой макияж? Твоему отцу не нравится, когда я выгляжу неухоженно.

Не в состоянии больше этого выносить, я выхожу в коридор.

Острая боль пронзает мое тело изнутри. Я буквально сгибаюсь пополам, схватившись руками за живот.

Ребенок Хироми не был мертворожденным, как сказал мне отец.

Правда была хуже.

Теперь я уверена, что ребенок родился живым.

Живым, но с физическими изъянами. Вот точная причина, по которой родной отец его убил, заменив на Аматэрасу.

По крайней мере, это самое достоверное объяснение.

Теперь я понимаю, почему при малейшем насморке в детстве мать с тревогой следила за мной, отказываясь отойти от постели, пока я полностью не поправлюсь. То, что я приняла за чрезмерную заботу, в реальности было основано на интуитивном страхе. Она боялась, что Хадзимэ подвергнет меня той же участи, что и ребенка Хироми. А почему бы и нет? Он ненавидел слабость и поклонялся лишь чистоте крови. Прекрасная и крепкая Ама, вероятно благородных кровей, удовлетворяла его по всем критериям.

Мимо проходит медсестра с тележкой таблеток и лекарств. Несмотря на спазмы, которые продолжают скручивать желудок, я выпрямляюсь и придаю своему лицу более-менее нормальное выражение.

Через пару мгновений появляются госпожа Косино и невысокий мужчина с черным кожаным саквояжем. Она провожает его к комнате одного из жильцов. Я узнаю врача, у которого наблюдаются постояльцы дома престарелых. Он бросает на меня мрачный взгляд, недвусмысленно говорящий, что именно он думает о моем «предательстве» в СМИ.

Жду, чтобы они отошли, после чего начинаю мерить коридор шагами, схватившись рукой за живот. Мысленно прокручиваю весь свой разговор с Нацу. Что-то от меня ускользнуло. В ее словах был ключ, незаметная подсказка.

Внезапно замираю. Молитвы. Она сказала, что отец много молился за сына Хироми. Как же я не подумала об этом раньше?

– Ночь прошла хорошо?

Вздрагиваю. Госпожа Косино незаметно подошла и участливо смотрит прямо на меня.

– Тяжело, – отвечаю я, не потрудившись притвориться, чтобы соблюсти приличия.

Хозяйка осматривается. Убедившись, что мы одни, она наклоняется ко мне. Она говорит так тихо, что приходится прислушиваться к ее шепоту.

– Доктор Такеши, жаль, что я говорю это только сейчас, но… я должна вам кое-что показать.

Мой пульс ускоряется. Прошу ее продолжить. Она откашливается.

– Нужно было рассказать вам, как только я это обнаружила, но… Вы же знаете, какие здесь нравы. Никто не осмелится навредить вашему отцу, вот только… Я больше не могу молчать. – Она решительно смотрит на меня и продолжает уже увереннее: – В вашей машине через полчаса. Пик утренней активности немного спадет, и я смогу без труда ускользнуть.

Платой за проникновение на базу для Хироми стала не смертная казнь. Вместо этого Хадзимэ выбрал полную изоляцию.

Весь апрель Хироми провела взаперти дома в деревне Того. Выходить было запрещено, солдаты дежурили ночью и днем, осуществляя слежку. В отсутствие Хадзимэ только Фумико, жене бакалейщика, было позволено бывать в доме, чтобы занести пленнице продукты и немного прибраться.

В тот майский день Фумико была в особенно плохом настроении.

Она резко взбила подушку за спиной Хироми. Сразу же удовлетворившись результатом, она поставила – точнее было бы сказать, бросила – поднос с завтраком на колени Хироми.

Два рисовых шарика и несколько ломтиков грибов шиитаке. По мере того, как увеличивался ее живот, приемы пищи скудели. Либо эта бережливость говорила о том, что военное положение Японии было совсем плохо и лишения не обошли стороной и Маньчжоу-Го, самую богатую из японских колоний, либо это было новым наказанием, придуманным Хадзимэ, но ей сложно было поверить, что он лишил бы собственного ребенка драгоценного питания. Поэтому первая гипотеза была наиболее вероятной. Хироми сгорала от желания узнать больше. Без походов в лавку у нее не было никаких ценных сведений о ходе военного конфликта.

Хироми заговорила умоляющим тоном:

– Фумико, можно кое о чем тебя спросить?

Молчание.

– Есть ли новости с фронта? У меня остались родственники в Японии, – наплела она, – а мужа одной из лучших подруг послали сражаться на Филиппины.

Жена бакалейщика смерила ее раздраженным взглядом, а потом шумно фыркнула, подбоченясь:

– Не пытайтесь применять эти ваши штучки. Из-за вас бедняге доктору Дзюну отрубили две фаланги.

Абсурдность ситуации вызвала у Хироми горькую усмешку. В сравнении с тем, чему ежедневно подвергались марута, «наказание», которому подвергся Дзюн за то, что помог ей проникнуть на базу, казалось слишком добродушным, словно хлопок по руке.

– Знаю, на что вы способны, мне дали строгие инструкции, – закончила Фумико.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты. Даже ее шаги звучали гневно, словно каждую ступеньку она вколачивала в лестницу. Хироми услышала, как захлопнулась входная дверь и резко повернулся ключ в замке.

До завтра Фумико не вернется. Она оставила на столе в спальне две тарелки супа мисо на ужин.

Поклевав немного завтрак, Хироми осталась без дела лежать в кровати. Теперь она проводила большую часть дня в постели, совершая за день лишь несколько шагов.

Она чудом избежала выкидыша. Шейка матки раскрылась. Всего один лишний шаг, одно чрезмерное усилие – и она бы потеряла ребенка. Такой диагноз язвительно озвучил ей Хадзимэ, даже не взглянув на нее.

С тех пор он возвращался домой позже, чем когда-либо. Их разговоры состояли из медицинских терминов относительно развития беременности. Для блага ребенка она соглашалась на осмотры и терпела его прикосновения. Он даже установил телефон рядом с кроватью, чтобы она могла связаться с ним в случае необходимости.

Вне этих вынужденных контактов он ее игнорировал. К счастью, вопрос о сексуальной близости между ними больше не стоял. По ночам Хадзимэ ложился на противоположном краю кровати, демонстративно повернувшись к ней спиной, и сразу же засыпал, пока Хироми до раннего утра страдала от бессонницы из-за присутствия мужа. Обстановка дома становилась менее напряженной, когда он наконец уходил, давая ей несколько часов чуткого сна.

В этом проклятом месте ее жизнь была в его власти. Беременность была лишь отсрочкой, она это знала.

Не в силах больше лежать и пережевывать эти мрачные мысли, Хироми отдернула лоскутное одеяло и осторожно спустилась по лестнице. За последние дни она обзавелась новой привычкой: останавливаться на каждой ступеньке, чтобы отдышаться и прислушаться к ощущениям в теле. Не было ни усталости, ни особенной боли, поэтому она набралась смелости продолжить.

Оказавшись в гостиной, она убедилась, что из-за окна на нее никто не смотрит. К счастью, дежурный сегодня находился к ней спиной. Он сидел на крыльце и курил сигарету, глядя на военную базу и ее нескончаемые клубы дыма.

Хироми подошла к тайнику, где хранились бумага и перьевая ручка, и, стараясь производить как можно меньше шума, достала несколько листов, исписанных торопливой рукой.

Свою последнюю статью.

Она уже несколько дней работала над ней, стараясь как можно точнее описать события, свидетельницей которых стала, пытаясь воссоздать примерный план местности, записывая имена врачей и медсестер, которые знала. Она чувствовала острую необходимость все это зафиксировать.

Хироми никогда не писала ничего настолько сложного. Работа над статьей заново открывала для нее чудовищность человека, в которого она верила, разжигала в ней стыд за свою слепоту. И все же она давала ей и небольшое облегчение от прострации, наступившей после проникновения на базу. Подобно промокашке для пролитых чернил, работа частично притупила боль, отогнав мысли о смерти Чуньхуа. Хироми часто думала о Цзиньцзюй, ее братьях и сестрах, особенно о маленьком Ванге, о детях, которые больше никогда не увидят матери. Тревога и печаль так терзали ее, что без трудов над статьей она сошла бы с ума.

Хироми подняла голову и вздрогнула.

Стоявший по ту сторону стекла караульный смотрел прямо на нее. Он был молод, лет восемнадцати, максимум двадцати. Над его верхней губой наметились усики. Лицо было красным, как гранат, а глаза блестели.

Хироми быстро взяла себя в руки и уверенно выдержала взгляд своего надзирателя, словно исписывать бумагу на софе в гостиной вместо того, чтобы покорно ждать родов, лежа на кровати этажом выше, было совершенно нормально.

Солдат скрылся из поля зрения, а ею овладело чувство тревоги. Если он донесет об увиденном Хадзимэ, к ее заключению прибавятся дополнительные ограничения. Статью уничтожат, а запасы бумаги конфискуют.

Хироми положила руку на живот, чтобы успокоиться. Ребенок ответил. Она почувствовала, как крошечное тельце ищет прикосновений и тянется к коже живота, словно карп кои, когда тот задевает руку, опущенную в воду, чтобы его погладить. Она закрыла глаза на пару минут, вдохнула. Можно было бы попытаться договориться с солдатом в обмен на его молчание.

Сунув статью под подушку, Хироми с трудом встала и подошла к входной двери. Она знала, что солдат сидит перед ней. Слышала запах сигаретного дымка.

Когда она собиралась легонько постучаться в дверь, с другой стороны раздался сдавленный звук. Призыв повторился, легкий, но настойчивый шум. Она прислушалась: то, что солдат ее опередил, сбило ее с толку. Он тоже явно пытался установить контакт. Она снова поскребла в дверь, чтобы подтвердить, что она тут.

– Откройте окно позади дома, – приказал он ей.

Хироми предпочла бы продолжить беседу, стоя за дверью, но окно небольшой кладовой в задней части дома действительно было безопаснее. За дверью начиналась тропинка, которая, петляя, вела деревне Того, а слуховое окошко кладовой выходило на одиноко стоящие деревья, куда никто никогда не заглядывал.

Маленькими шажками Хироми дошла до кладовой и открыла окошко.

– Я знаю, кто вы и что вы сделали, – сходу выпалил солдат.

Его голос звучал мужественнее, чем можно было предположить по внешнему виду. Хироми не ответила, ожидая продолжения.

– Вы смелая и красивая.

Его глаза блестели от вожделения. Хироми охватило облегчение. Наметилась почва для взаимопонимания.

– Говорят, мы победим, но я-то знаю, что война проиграна, – продолжил молодой человек. – Через пару месяцев максимум это место будет уничтожено.

Безумная надежда закралась в сердце Хироми.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Уезжайте со мной, – стремительно ответил он. – Завтра. Я могу спрятать вас в грузовике.

– Чего вы хотите? – сухо повторила она.

Он на мгновение отвел взгляд, и на его лице отразилось нечто похожее на стыдливость.

– Вы знаете, чего я хочу.

Хироми вздрогнула. Адреналин внезапно пронзил каждую клеточку ее существа, а ребенок запрыгал в чреве, будто уцепившись за безумную надежду, охватившую его мать.

– Я беременна, – настаивала она. – Куда мы поедем дальше? Что вы задумали?

Но солдат уже скрылся. Один лишь ветерок ответил Хироми своим сладким дуновением: он влетел в комнату через окно и нежно поиграл ее волосами.

Мы идем по лесной дороге. Госпожа Косино, хозяйка дома престарелых, шагает передо мной. Мы приехали на моей машине, оставили ее за выездом из города на парковке, откуда началась наша прогулка.

Под ногами хрустят опавшие листья, от земли исходит легкий запах гниения. Вокруг нас на ветру колышется красная и желтая листва, словно пламя от свечей. Начал моросить дождь.

Через полчаса перед нами возникают ярко-красные тории[31], символ перехода между материальным миром и миром духов. Госпожа Косино оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Мне кажется, я слышу ее мысли так же четко, как если бы она произнесла их вслух: еще есть время повернуть назад.

Она не знает, что с ней или без нее я бы все равно сюда пришла. Отец и его молитвы. Отец и его ежедневные прогулки до синтоистского святилища в горах. Теперь это кажется очевидным.

Вместо ответа я обгоняю ее и прохожу под тории.

Хотя я была здесь с Хадзимэ и Амой всего один-единственный раз, я сразу же узнаю вымощенную дорожку к святилищу. По краям виднеются каменные фонари и кусты физалиса, оранжевые ягоды которого выглядывают из полураскрытых чашечек. Узловатые корни опутывают поросшие мхом плиты. После крутого подъема, во время которого я чуть не поскользнулась в кедах, наконец-то появляется святилище.

Логово моего отца.

Темные деревянные стены святилища и черная, блестящая от дождя черепица навевают мрачные мысли. Статуи животных-хранителей этого места, свирепые каменные кабаны словно бросают гостю вызов, приглашая пройти дальше.

Хозяйка дома престарелых прерывает тишину:

– То, что я хотела показать, находится в молельне.

Я киваю, и мы преодолеваем последние метры, которые отделяют нас от входа в здание.

Старая деревянная дверь легко распахивается под ладонью. Молельня погружена в такую тьму, что поначалу я слышу лишь стук наших шагов. Через несколько секунд мои глаза привыкают к темноте и пытаются хоть что-то разглядеть.

Дыхание учащается. Кажется, в глубине комнаты есть движение.

И тут я вздрагиваю от ужасного грохота. Дверь только что захлопнулась.

Резко оборачиваюсь. Госпожа Косино, подпирая дверь, преграждает дорогу. Несмотря на мрак, я различаю ее искаженные черты лица, дрожащий подбородок. Маска доброты вдребезги разбилась.

– Вы не должны были раскрывать секреты достопочтимого доктора Такеши, – шипит она.

Из глубины до меня доносится треск – характерный звук чиркающих спичек. Сокрушаясь от собственной наивности, я медленно оборачиваюсь. Участливость госпожи Косино должна была меня насторожить. Теперь мне очевидно, что она всегда будет предана отцу, ведь ей неведом мир за пределами этого маленького городка и его устаревших клятв верности.

Стоящие тут и там на полу бумажные фонарики отбрасывают призрачный свет в помещении. На дальней стене висит флаг японской армии времен войны – солнечный диск, от которого исходят шестнадцать кроваво-красных лучей.

В какую же западню я угодила? А ведь Чэнь не ждет от меня новостей раньше вечера. Еще немного, и влеплю себе пощечину.

Тогда они наконец подходят ко мне.

Впереди отец в униформе генерала Императорской армии. За ним стоят одиннадцать человек. Десять мужчин в униформах Второй мировой войны и пожилая дама в элегантном вечернем платье.

Я сглатываю, на горле затягивается петля. Несомненно, это Sekonkai, Лига Высшего Мужества, о которой говорил Дзюн в своем письме, бывшие члены «Отряда 731», которые продолжают собираться, чтобы почтить память о своем чудовищном прошлом. Однако, хотя некоторые из присутствующих – ровесники Хадзимэ, большинство – молодые люди. Молодые и вооруженные. Они не знали войны, но сознательно выбрали худшее, что породила наша страна.

Госпожа Косино приветствует их глубоким поклоном, а потом в последний раз испепеляет меня взглядом и выходит из святилища. Один из молодых людей занимает ее место перед дверью, двое других наводят на меня револьверы.

Отец и его люди молча смотрят на меня. На их лицах откровенное презрение. Я их враг, предательница, которую следует наказать.

Мой взгляд неудержимо приковывает к себе пожилая женщина; она держится слегка в стороне. Ей должно быть около восьмидесяти, но она по-прежнему ошеломительно красива. Ее черты надменны, облегающее платье подчеркивает все еще соблазнительные изгибы. Она кажется равнодушной ко мне, вид у нее почти скучающий. Она закуривает сигарету, демонстрируя маникюр под стать пурпурной помаде. На указательном пальце сверкает огромный бриллиант.

В глубинах памяти брезжит воспоминание…

После стольких лет не могу в этом поклясться, но…

Ее лицо, ореол дивы – то, что больше всего напоминает ту загадочную красавицу, которую я видела еще ребенком рядом с отцом.

Но есть еще кое-что. Чем больше я на нее смотрю, тем больше ее лицо кажется мне знакомым.

Внезапно по знаку Хадзимэ один из молодых людей сильным пинком заставляет меня упасть на колени. Он грубо прижимает ствол револьвера к моему виску.

Ко мне приближается Хадзимэ.

В его руках сверкает меч.

Это вакидзаси из его коллекции, короткий меч самураев, которым совершалось ритуальное самоубийство сэппуку.

В святилище раздается отцовский голос, одновременно твердый и отрешенный, торжественный, словно голос судьи, выносящего приговор:

– Юна. Я был к тебе милосерден. Всему тебя научил. Даже больше, я дал тебе возможность спасти Аматэрасу, раскрыв имя ее биологической матери. Но тебе этого было мало. Тебе потребовалось очернить мое имя, предать огласке болтовню труса Дзюна. И, словно всего этого позора было недостаточно, ты заразилась самой постыдной из всех болезней. Этот скандал нужно прекратить.

Значит, он узнал о моем заражении. Легко могу представить, с какой радостью его многочисленные друзья из больницы оповестили его о моем состоянии здоровья.

На его лице отвращение. Он поднимает клинок, любуясь зеленоватыми отблесками на стали.

– Sekonkai видит лишь один способ смыть твое бесчестье. Ты должна умереть. Мы предлагаем тебе выбор: пуля в голову или сэппуку. Твое самоубийство не вызовет ни у кого никаких подозрений. Мы взяли на себя труд написать письмо, в котором ты объясняешь, что мнимые откровения Дзюна были выдуманы из-за тяжелой депрессии.

Кусаю губы. У Хадзимэ столько образцов моего почерка, что подделать его проще простого. Что до самоубийства, учитывая мое заражение ВИЧ, увольнение из больницы и споры вокруг моего заявления в СМИ, в глазах большинства оно будет вполне закономерным.

Я задаю вопрос:

– Значит, в квартиру в июле вторглись вы? Почему сразу меня не убили? Зачем ждали до сегодняшнего дня?

– Это было лишь предупреждением. Смерть должна быть под стать твоим преступлениям. Я знал, что ты вернешься в горы. Это был всего лишь вопрос времени. – Он изучает меня ледяным взглядом: – Какую смерть ты выбрала?

– Убивать детей стало для тебя привычкой. Ведь ты убил малыша Хироми, так?

Моя провокация привлекает внимание загадочной незнакомки. До сих пор я была ничтожеством, пылинкой, которую можно было без раздумий смести в сторону, но мои слова ее заинтриговали. Пронзительный взгляд ее глаз останавливается на мне.

– Он был калекой, – холодно отвечает отец. – Я лишь избавил его от жизни, полной страданий.

– Ложь! Ты действовал, исходя из своего эгоизма, как и всегда. Ты стыдился этого ребенка, так ведь? Для тебя было невыносимо породить несовершенное существо!

Моя дерзость выводит из себя юнца, и он приставляет оружие прямо к моей голове. Сгорая от нетерпения нажать на курок, он сильнее давит дулом на висок. Но взгляд Хадзимэ затуманивается, из него сочится глубокая меланхолия.

– Хироми так и не узнала, – шепчет он. – Она не успела увидеть нашего сына. Я забрал его, как только он вышел из ее чрева, и… избавился от него. Потом я пошел за новорожденной Аматэрасу и положил ее на руки любимой жены. Аматэрасу… Это имя выбрала Хироми, ее ангельский образ она и унесла с собой в могилу.

Выражение отчаяния искажает его лицо, когда он вспоминает последние мгновения жизни жены. На мгновение кажется, что прошлое полностью поглотило его, словно пятьдесят лет разом стерлись из памяти.

В святилище раздается мой голос, столь же непреклонный, как голос Хадзимэ:

– Ты не способен любить. Сколько невинных людей погибло по твоей вине в ужасных муках? Сколько семей было разлучено навсегда? После смерти не видать тебе ни Хироми, ни сына. Только адское пламя.

С губ отца срывается смешок, сухой, как треск пулемета.

– Хватит болтать, – говорит он. – Твой выбор?

Щелчок взведенного курка ударяет мне в висок.

На меня обрушивается лавина ощущений, словно мои чувства, осознавая неминуемую смерть, принялись изо всех сил протестовать, чтобы удержать меня в мире живых. Холод стали револьвера на коже и щербатые половицы под онемевшими коленями. Запах перегноя и плесени, смешанный с ароматом туберозы. Надо мной витает зловещая аура Sekonkai, горький привкус растекается по губам.

Меч в руках отца выглядит вызывающе. Меня охватывает дрожь. Сэппуку – один из самых мучительных способов самоубийства. Меч вонзается в левую часть брюшной полости, затем его тянут вправо, после чего резко поднимают вверх, что вызывает долгую и ужасную агонию.

Но я не хочу, чтоб в меня стреляли, словно в собаку.

Не хочу.

Заглянув в глаза отца, я указываю ему на вакидзаси. Вспышка удивления озаряет его лицо. Он никогда бы не подумал, что я выберу меч. В глубине души он всегда меня недооценивал. Он задумчиво качает головой.

– Ты храбрая, Юна. Твой поступок станет искуплением. Я буду чтить твою память.

Медленно снимаю куртку и рубашку.

Когда я остаюсь без верхней одежды, ко мне подходит женщина. Ее аромат на мгновение окутывает меня, будто последняя ласка перед необратимым. Она протягивает мне чашу саке, а затем отступает на несколько шагов, с отрешенным видом затягиваясь сигаретой.

С этой женщиной связано что-то еще. Больше, чем смутное воспоминание из детства. Я где-то видела ее. Мой мозг спотыкается и отключается всякий раз, когда я пытаюсь понять, где именно. Но это уже не имеет значения.

Образ незнакомки ускользает, а я обращаюсь мыслями к тем, кто мне дорог. Ама, Ёити, Кензо, Чэнь. Сестра и любимый мужчина не поверят в это инсценированное самоубийство. Они будут бороться, чтобы узнать правду и добиться справедливости.

Одним глотком я осушаю чашу саке. И, пока алкоголь обжигает горло, резким движением вонзаю лезвие в живот.

На следующий день в тот же час солдат снова постучался в дверь дома Такеши.

Хироми не сомкнула ночью глаз, долгие часы взвешивая все «за» и «против» побега.

Быть может, солдату удастся вывезти ее из Пинфана, но что дальше?

Он не скрывал своих мотивов, что само по себе не было для Хироми особым препятствием. Обстоятельства заставили ее пересмотреть представления о морали. Она была бы готова переспать со всем гарнизоном Пинфана, если бы это гарантировало безопасность ее ребенка.

Но хватит ли у ее тела сил выдержать все риски побега и пыл юноши? Ей нужно было как можно больше времени проводить лежа, в безопасности ожидая предполагаемого дня родов в августе, через три долгих месяца.

С другой стороны, может, Хадзимэ ей солгал. Может, он придумал эту историю с раскрытием шейки матки, чтобы подавить в ней любые поползновения бежать.

Однако одно было ясно: он обойдет каждый дюйм Маньчжоу-Го, пока не найдет их с ребенком. У него много единомышленников. В любой момент кто угодно может их предать. А военное командование, вспомнила она со спазмом в животе, карало попытки побега ни больше ни меньше ампутацией ноги.

Она подошла открыть окно подвала.

Ее раздирало на части, разрывало в двух противоположных направлениях; не только ее беременная походка была неуверенной, но и она сама. Молодой солдат ждал, нервно затягиваясь сигаретой.

– Идемте, – сказал он.

У нее перехватило дыхание. Казалось, вереница деревьев на горизонте звала ее за собой. Их листва колыхалась на весеннем ветерке, мышцы ног напряглись и задрожали, изнывая от желания броситься на свободу.

Солдат раздавил сигарету подошвой и махнул на стену деревьев позади дома.

– Нас ждет грузовик. Он отвезет нас в надежное место.

– Куда? – спросила Хироми с пересохшим горлом.

– К друзьям. Поторапливайтесь. У нас не так много времени.

Она вдохнула полной грудью. Впервые в воздухе не чувствовалось дыма. Можно было уловить ароматы весны: запах земли, согретой первыми лучами солнца, запах деревьев, разбухших от сока, запах цветов, спешащих взорваться теллурическим фейерверком, который всегда ее очаровывал.

Солдат протянул ей руку через открытое окно, сделав ей знак забраться на выступ.

– Идемте.

Соблазн был невыносим, ему почти невозможно было противиться. Если его план сработает, свобода была лишь в паре метров. Но Хироми была ответственна и за другое существо. Внутри нее тлела хрупкая жизнь, и она могла внезапно оборваться, если Хироми не позаботится о своем теле.

Молодой человек начал проявлять нетерпение. На смену гранатовому румянцу пришла неестественная бледность.

– За солдатом, который сегодня несет караул на пропускной, числится должок, – заторопил он ее. – Сегодня его последний день здесь перед переводом на Окинаву. Такой случай больше не представится.

Над их головами пискнула птица; тревожный крик прозвучал, словно предупреждение. Хироми скрестила руки на груди. Она уже потеряла одного ребенка и чуть не потеряла этого. Воспоминание о выкидыше и ужасе, охватившем ее, когда в кабинете Хадзимэ у нее потекла кровь, каленым железом отпечаталось в памяти.

Решение было принято.

– Я не могу, – твердо сказала она.

Солдат широко распахнул глаза, взглянув на нее, словно на умалишенную.

– Поторопитесь. Мы опаздываем.

– Желаю вам удачи, – кивнула она.

Хироми торопливо закрыла окно, отрезав себя от внешнего мира, преградив соблазнительный вид на деревья и свободу, которую те сулили. Но успела услышать последние слова, произнесенные молодым человеком равнодушным спокойным голосом, как будто он довольствовался объективной констатацией:

– Пинфан станет вашей могилой.

Хироми быстро, насколько позволяло отяжелевшее тело, ушла из кладовки. После чего без сил, с выпрыгивающим из груди сердцем рухнула на диван гостиной.

Через несколько минут раздался шум мотора. Завели машину. Она услышала, как та доехала до границы лагеря, после чего скрылась на соседнем поле.

Она обхватила голову руками. Неужели она совершила ужасную ошибку, проявила трусость, думая, что выглядит смелой? Пытаясь защитить ребенка, обрекла его на худшую жизнь?

Она утерла выступившие слезы отворотом износившегося рукава. Разглагольствовать бесполезно, что сделано, то сделано.

Если союзники одержат победу до августа, у нее появится шанс выбраться отсюда.

И наоборот, если Маньчжоу-Го останется во власти Японии, когда она родит, ничего не помешает Хадзимэ избавиться от нее. Когда появится ребенок, она больше не будет ему нужна.

Да, подумала Хироми, кусая губы, Пинфан, наверно, станет мне могилой.

Но перед смертью она завершит два дела.

Родит ребенка и закончит последнюю статью.

Она зафиксирует ужасы Пинфана при помощи слов и всем расскажет о них. Потому что однажды, она была уверена, кто-то обязательно призовет их к ответу. И тогда у него будет ее показания. А пока нужно сделать так, чтобы они дождались своего часа. Ее шансы на удачу были не самые большие, она себе не льстила.

Был, правда, еще способ, и Хадзимэ мог, сам того не ведая, ей помочь.

Гудки машины.

Капельница на руке.

Чэнь и Аматэрасу рядом с кроватью ждут моего пробуждения со смесью тревоги и облегчения.

В моей голове мелькают клочки образов. Святилище в горах. Алое солнце на флаге. Приговор Sekonkai… Не могу сказать, сон это или нет. Может, после тяжелых месяцев сдали нервы. Может, у меня то, что зовется декомпрессией.

Сестра гладит меня по щеке. А Чэнь молча и страстно сжимает мою ладонь в своих руках, чуть ли не раздавливая ее.

При виде любимых по венам разливается тепло. Пытаюсь привстать, чтобы их обнять, но резкая боль в животе приковывает меня к постели. Осторожно проведя рукой по животу, обнаруживаю повязку.

– Тише, – говорит Ама. – Она еще долго будет на тебе.

Значит, все так и было. Сэппуку.

– Клянусь, я не пыталась покончить с собой, – шепчу я.

Ама гладит меня по волосам.

– Тебе не нужно это объяснять, дорогая.

Теперь я ясно вспоминаю: когда Хадзимэ протянул мне меч, надо мной возобладал инстинкт самосохранения. Безумное решение, на грани здравого смысла, за которое я уцепилась. Бороться до последнего дыхания. Использовать небольшие преимущества. Наверное, Чэнь встревожится, что я не позвоню ему вечером. Наверное, он поднимет тревогу. А пока что мне нужно было замедлить агонию, насколько это возможно, продержаться еще несколько часов. Я призвала все мои знания по анатомии, чтобы наметить траекторию лезвия: оно должно пройти по касательной. Не слишком глубоко. Над ребрами. Не задеть внутренние органы. Впервые в жизни я благословила лишние килограммы, набранные за последние годы, и сопутствующий защитный жировой слой.

А потом меня поглотила боль невообразимой силы, отключив сознание и ту ненависть, которую вызывал отец.

– Ты была полужива, когда тебя обнаружила скорая помощь, – объясняет Чэнь с упреком в глазах.

Я улыбаюсь:

– Я знала, что ты начнешь беспокоиться. Я продержалась, потому что знала, что ты их вызовешь.

Веки плавно закрываются. Я проваливаюсь в глубокий сон, словно эти несколько слов высосали из меня остаток сил. Издалека долетает заботливый голос Чэня:

– Если бы пришлось ждать, когда я подниму тревогу, ты была бы мертва, Юна. К счастью, в скорую обратился кто-то другой. Звонок был анонимный.

Долгожданное лето обещало быть коротким и жарким. Солнце вело ежедневную осаду лагеря, небо избавилось от сероватых лохмотьев и распростерло ярко-синий балдахин. Над сухой травой жужжали шершни. Стояла жара без малейшего дуновения ветерка, а дни вяло тянулись в духоте и суете.

Чем ближе был август, тем сильнее менялись надежды Хироми.

До сегодняшнего дня она думала лишь о родах. Продержаться до них. Произвести на свет ребенка. Но теперь она понимала, что не сможет довольствоваться этим.

За последние месяцы ее любовь к малышу день ото дня росла, пока не стала такой же огромной, как живот. С нежностью в сердце она мысленно качала младенца, в то время как в ее душе звучали тысячи признаний в любви, тысячи клятв, которые сливались в одну единственную: я тебя никогда не оставлю.

Фумико, казалось, уже не так сильно ее ненавидит, словно вид цветущей беременности наконец ее смягчил. Жена бакалейщика все еще хмурилась, но мало-помалу разоткровенничалась.

Она поведала Хироми о своих страхах за семью, оставшуюся на архипелаге, о непрекращающихся бомбардировках японских городов, голоде и болезнях, терзавших японский народ.

От нее она узнала, что Дзюн наконец вернул благосклонность Хадзимэ. По слухам, генерал снова звал молодого врача ассистировать на экспериментах. Дзюн следовал напряженному рабочему графику своего начальника. Если Хадзимэ периодически возвращался на ночь в деревню, то Дзюн, казалось, чаще всего засыпал в своем кабинете прямо на базе.

Но Фумико поведала и две главные новости: о капитуляции Германии в мае и захвате американцами острова Окинава в июне.

Эти сведения так сильно разволновали Хироми, что у нее началась страшная мигрень. Если СССР больше не надо сражаться против Германии на западном фронте, у него развязаны руки, чтобы атаковать Японию на восточном. И проникнуть в Маньчжурию. Что касается американцев, они могли в любой момент высадиться на островах.

Японии было уготовано неизбежное поражение.

Однако саму Хироми скорее всего ожидала смерть, особенно если она родит до поражения.

Но она больше не могла смириться с этой еще пару месяцев назад теоретической развязкой. Она отказывается мучиться в ожидании смертоносной атаки союзников.

Она должна стать частью жизни своего ребенка. Она чувствовала это с животной силой.

Такова была суть материнства, теперь Хироми это поняла. Больше себе не принадлежать. Яростно цепляться за жизнь, но не из эгоизма, а чтобы сопровождать первые шаги невинного существа, пытаться защитить его от подлости мира и заранее зная, что задача эта обречена. Не сдаваться.

И для этого она была готова пойти на самые ужасные крайности.

Однажды вечером она снова надела переливчатое кимоно, полученное в наследство с фабрики родителей, одно из тех, которые она носила для Хадзимэ в Харбине, когда они пытались зачать ребенка.

Хадзимэ вернулся относительно рано в тот вечер. Она узнала его по характерному щелчку ключа в замке, резкому и бескомпромиссному. Она отчетливо услышала, как он сделал несколько шагов в гостиную, выдвинул стул и сел.

Тогда она принялась спускаться по лестнице.

Несмотря на поздний час, жара все еще стояла невыносимая, но Хадзимэ довольствовался тем, что снял фуражку, не расстегнув ни одной пуговицы на униформе. Сидя за столом в гостиной, он читал объемный документ, похожий на отчет. Хироми прикусила губу, чтобы не думать о зверствах, о которых, вероятно, шла речь. Хадзимэ нахмурился, заметив ее у лестницы.

– Вернись в постель, – холодно сказал он. – Быть на ногах – неразумно для ребенка.

Еще пару месяцев назад кимоно на ней пробудило бы сильное желание, но теперь не было ни намека на страсть.

Хироми преодолела пару метров, которые их разделяли; шелк кимоно шелестел от малейшего движения. Когда она подошла к нему настолько близко, что достаточно было лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до него, она встала на колени в позе полнейшего смирения.

Ее живот, казалось, вот-вот лопнет, колени протестовали на твердых половицах, все ее существо сопротивлялось. Ей надо было представить себя кем-то другим. На ум пришла мысль о Ёсико Ватанабэ, что принесло неожиданное утешение.

Ей оставалось лишь притвориться Ёсико.

Она наклонилась вперед, приблизив лоб к полу настолько, насколько позволял живот.

– Прости меня, Хадзимэ, – прошептала она. – Я оказалась недостойной твоей доброты. Я была плохой женой.

Хироми ждала, казалось, целую вечность, уставившись в пол, с ноющими коленями, пытаясь истолковать тишину. Была ли эта тишина той, что предшествует взрыву, или это означало, что обида Хадзимэ ослабла? Наконец прогремел ответ – несколько слов, сказанных резко и без какой-либо надежды на примирение:

– Встань и вернись в постель.

Хироми с большим трудом поднялась. Хадзимэ снова погрузился в чтение, словно она уже ушла из комнаты. Но вместо того, чтобы покорно подняться по лестнице, она положила свою ладонь на руку мужа.

– Дай мне еще один шанс, – тихо сказала она. – Последний. За эти дни одиночества я много думала. Позволь мне снова быть твоей женой. Позволь мне быть матерью твоего ребенка.

Он сделал вид, что не слышит ее, но руки не высвободил.

Хироми смотрела, как он продолжает переворачивать страницы своего отчета.

Его ладони были крупными и в то же время ухоженными, почти не поврежденные частым мытьем, необходимым для его профессии.

Руки палача.

Она не должна была смотреть на его руки.

Она снова ухватилась за мысль о Ёсико.

Ёсико и ее помада цвета ядовитых ягод, Ёсико и ее вульгарная самоуверенность.

Она села на свободный стул рядом с Хадзимэ, восстановив между ними близость, исчезнувшую несколько месяцев назад. Он упорно игнорировал ее.

– Позволь доказать мою искренность, – прошептала она.

С бесконечной осторожностью, словно приближаясь к дикому зверю, Хироми слегка коснулась его затылка: ее ласка была легкой, будто летний ветерок, затем стала настойчивее.

На пару секунд Хадзимэ растерялся. Она ощутила, как под ладонями напряглись его мышцы, словно приглашая продолжать. Ладонь Хироми опустилась вниз по торсу Хадзимэ. Дыхание Хадзимэ почти неуловимо участилось. Он отложил документ, который читал.

Затем ее рука скользнула под ремень Хадзимэ. Она ненавидела то, что делала, но привычная стыдливость больше не работала. К счастью, жара действовала на нее анестезирующе, что помогло ей не сбиться с пути. То, что она собиралась сделать, будет лишь временным, повторяла она себе. Ей просто нужно было продержаться до поражения.

Лицо Хадзимэ перекосило. Его взгляд дрогнул от сильного желания. Хироми всегда была его слабостью. Он вдруг вскочил на ноги и стиснул ее в объятиях, жадно вдыхая аромат ее волос.

Их губы слились в поцелуе с привкусом пепла, ей пришлось призвать всю способность абстрагироваться, чтобы не останавливаться.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть мужа, чтобы отвлечься от отвращения, которое он ей внушал. Вместо Хадзимэ возник образ Юйжэня. Она не стала его прогонять, а попыталась возродить чувственное влечение к нему, изо всех сил цепляясь за воспоминания о его пухлых губах, его врожденной соблазнительности, представляя, что целует именно Юйжэня.

В другой жизни, при других обстоятельствах мы могли бы любить друг друга.

К ней вернулись воспоминания о его последних словах. Она дала им согреть себя и наконец разрешила себе согласиться: да, он действительно любил ее. Долю секунды она наслаждалась этой мыслью.

Хадзимэ первым прервал их поцелуй. Когда он отстранился, Хироми распахнула глаза и поймала пытливый взгляд, оглушивший ее, словно удар в грудь. Хадзимэ долго смотрел на нее.

– На мгновение, – наконец пробормотал он, – мне показалось, что ты искренна.

– Так и есть, Хадзимэ, – ответила она предельно убедительно.

– Довольно! – взорвался он. – Ты думаешь мной можно так легко манипулировать? – Резко оттолкнув ее протянутую руку, он начал ходить по комнате. – Я не забыл твои оскорбления. Думаешь, я не понял, что, притворяясь, что целуешь меня, ты все еще думала о нем?

Он не назвал имени покойного соперника, но это единственное слово, источавшее обиду, слетело с его губ словно струя кислоты. Хироми опустила голову.

– Скажи мне, что я должна сделать, чтобы заслужить твое прощение, – выпалила она на одном дыхании. – Я сделаю все что захочешь.

Хадзимэ молча надел фуражку и направился к выходу. Он вновь превратился в грозного военачальника, словно вожделение, охватившее его минуту назад, осталось далеко позади. Козырек отбрасывал тень на лицо. Схватившись за дверную ручку, он разразился неприятным смехом:

– Считаешь себя незаменимой, Хироми? Это далеко не так! – рявкнул он перед тем, как хлопнуть дверью.

После того как я пришла в сознание, полиция долго меня допрашивала. Я рассказала все как было, ничего не утаив о роли отца, пока следователи бесстрастно записывали мои слова.

Затем они сообщили мне, что на напавших на меня донес анонимный источник, вероятно, тот же, который вызвал скорую помощь, и что, как только я достаточно поправлюсь, будет организована очная ставка. Эта новость меня не впечатлила. Мне хватит ума предположить, что членов Sekonkai, вероятно, больше не побеспокоят, учитывая протекцию, которой они пользуются у высших эшелонов власти.

Только перед уходом следователи сообщили сенсационную новость: отец не пережил моего неудавшегося самоубийства. Сказалось повышенное кровяное давление: когда он вернулся в святилище на следующий день после моей казни, надеясь якобы случайно обнаружить мой труп во время ежедневной прогулки, у него случился сердечный приступ.

Известие о смерти отца обрушилось на меня как гром среди ясного неба.

Как только полиция вышла из комнаты, я зарылась головой под подушку и закричала.

Что именно я чувствовала? Могла ли я грустить о потере родителя, человека, который без колебаний обрек на смерть двух детей, свою собственную плоть? Мне было ужасно стыдно признаться в этом, но я ничего не могла с собой поделать. Я не была готова отпустить Хадзимэ в мир иной. Он был слишком силен, слишком харизматичен, чтобы умирать. Я хотела, чтобы он раскаялся, чтобы страдал. Я хотела, чтобы весь мир осудил его за его деяния.

Часть меня желала простить его, часть – верить, что та крошечная крупица добра в нем, та, что сделала возможной пересадку для Амы, открыв имя ее биологической матери, в конце концов одержит верх.

Но я ошибалась, и это осознание привело меня в отчаяние. До самого конца Хадзимэ оставался чудовищем. Не чувство вины сразило его сердечным приступом, а скорее потрясение от осознания того, что я выжила. Что же до проявления человечности по отношению к Аме, за которое я пыталась ухватиться, то именно оно и делало зло таким устрашающим: способность, пусть и ничтожно малая, творить добро.

Легкий стук в дверь возвращает меня в настоящее. Дежурный полицейский просовывает голову в створку и весело кричит:

– У вас гости!

Я хмурюсь. Чэнь ушел почти двадцать минут назад, а Аматэрасу вернулась в Киото к мужу и сыну. Так что я никого конкретно не жду.

– Дама, – продолжает полицейский. – Она говорит, что знает вас. Уверен, вы тоже ее знаете. – Он делает паузу, а затем театрально объявляет: – Ни за что не угадаете: Ёсико Ватанабэ!

Я потрясенно замираю.

Ёсико Ватанабэ. Имя вызывает ассоциации с плакатами из черно-белых фильмов, красавицами пятидесятых с пухлыми губами и волнистыми волосами. Но карьера знаменитой актрисы на этом не закончилась. Она появлялась на телеэкране до самого недавнего времени: снималась в фильмах и сериалах, старея с изяществом и элегантностью.

Конечно.

Ёсико Ватанабэ – та самая таинственная женщина, которая в тот день была рядом с отцом в святилище. Вот откуда взялось это тревожное чувство дежавю: с самого моего рождения японские медиа пестрели ее образом.

– Пригласите ее, – беззвучно говорю я.

Ёсико Ватанабэ подходит к моей кровати; аромат туберозы и сигарет щекочет ноздри. В шубе и туфлях на шпильках она выглядит словно гламурная двадцатипятилетняя старлетка.

Небрежным жестом она спускает пальто с плеч, приоткрывая шелковое платье с глубоким вырезом. Почему у нее так мало морщин?

В один миг воздух наполняется драмой и электричеством, словно от одного ее присутствия все вокруг становится ярче. Даже цвет хризантем, которые принес мне Чэнь, кажется более насыщенным.

– Рада, что вы выжили, дорогая, – говорит она, устраиваясь у моей кровати. – Вы смелая. Вы как будто не совсем это осознаете, и это мне нравится.

Ее низкий, почти мужской, прокуренный голос еще больше подчеркивает ее харизму. Взгляд пронзителен, как и тогда, в святилище.

– Это вы вызвали скорую помощь? – отвечаю я.

– Верно. Я должна кое-что пояснить на этот счет.

Закуривая сигарету, Ёсико запрокидывает голову, чтобы сладострастно выдохнуть дым. Эта манера, призванная подчеркнуть изгибы ее бюста, наверняка в прошлом вскружила немало голов.

– Вы догадались, что я состою в Sekonkai. Как и многим знаменитостям того времени, мне довелось в качестве зрителя присутствовать на некоторых операциях в Пинфане. Полвека я пытаюсь убедить себя, что во время войны поступала достойно. – Саркастический смешок срывается с ее губ. – Но, конечно, это далеко не так. Ваша вспышка гнева в прессе заставила меня задуматься. В моем возрасте у меня не так много возможностей искупить свою вину, согласитесь. Так что наблюдать, как вы умираете, ничего не предприняв, я не могла.

Она долго молчит с затуманенным взглядом, словно собирается с мыслями.

– Это случилось двадцать шестого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года, – наконец произносит она. – В ту ночь была буря. Эта ночь потом постоянно мучила меня. А ведь все началось очень просто. Я была в доме своего возлюбленного, принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Мы занимались любовью, и я смотрела, как он спит.

Имя Юйжэня сразу же вызывает интерес. Из всех членов семейства Айсинь Гъоро его фигура наиболее размыта. Чэнь в конце концов признался, что он был казнен вскоре после ареста «Кэмпэйтай», но больше мне об этом ничего не известно.

– Мне хватало проницательности, чтобы понять, что он меня не любит, – с ухмылкой говорит Ёсико. – Он утолял со мной свои позывы, как мог бы делать между бедер любой другой женщины, и, получив удовольствие, быстро перекатывался на другой конец кровати.

Актриса встает, чтобы открыть окно, стряхивая пепел с сигареты на подоконник.

– Но чувство было сильнее меня, – продолжает она. – Я была одержима Юйжэнем. Я им дышала. Мне хотелось, чтобы он проснулся и возжелал меня снова. Особенно после долгого отсутствия в Харбине, после ужасных недель, когда я думала, что умру от тоски. Я протянула к нему руку, охваченная неудержимым желанием ласкать его лицо, погрузить пальцы в его волосы. Но Юйжэнь мотнул головой – жестокий ответ, заставивший меня замереть, словно даже во сне он приказывал мне не приближаться. Хотя он спал, на его лице не было выражения безмятежности. Напротив, его черты отражали напряженную внутреннюю борьбу. И затем он заговорил. Пара слов на китайском, которые он порывисто пробормотал. Слова, смысл которых должен был остаться для меня неясен, если бы я не произносила их много раз перед камерой, играя китайских сирот, влюбленных в японского офицера: «Я никогда никого не любил, кроме тебя». Это признание, конечно же, было адресовано не мне, – продолжает актриса, затягиваясь сигаретой. – Я была в ярости. Ведь любовные муки должна была вызывать я, Ёсико, а не наоборот. Поэтому я сделала то, что сделала бы любая униженная женщина. Я тихо оделась и вышла из комнаты.

По моей коже бегут мурашки, когда она описывает, как сильно завывал той ночью ледяной ветер во дворе поместья Айсинь Гъоро, раскачивая под изогнутыми крышами алые фонари, которые повсюду отбрасывали дрожащие красные отблески.

Становится ясно, почему Ёсико на протяжении всей карьеры восхваляли как невероятно талантливую актрису. Ее чарующий голос с хрипотцой переносит меня на полвека назад, словно я стою рядом с ней в доме Айсинь Гъоро.

Ёсико поясняет: несмотря на мрачную обстановку, она испытала облегчение, почувствовав холод на лице. Мысли прояснились. Она отомстит за себя. Она накажет Юйжэня за причиненные унижения, за эту далеко не единственную связь.

Кинозвезда тушит сигарету о подоконник, затем закуривает вторую.

– Но сначала мне нужно было добраться до дома. Принять снотворное и поспать. Я решила постучать в окно флигеля Бао, шофера Юйжэня, чтобы попросить его тотчас же отвезти меня домой. Но не успела. Костлявая рука с длинными, острыми, как когти стервятника, ногтями внезапно схватила меня за запястье. Из ниоткуда возникла мать Юйжэня, косматая, с безумной ухмылкой на губах. Красноватый свет фонарей отбрасывал на ее лицо кровавый отсвет.

Ёсико попыталась высвободиться, но старая аристократка вцепилась в нее с нечеловеческой силой, впиваясь своими непропорционально длинными ногтями в ее кожу. Она наклонилась к Ёсико и, обдав ее лицо гнилым дыханием, прошептала: «Уже скоро».

Эти невнятные слова прервало душераздирающие завывание ветра. В тот же миг один из фонарей с грохотом разбился, усыпав землю осколками стекла.

Неуверенным голосом актриса спросила старуху, что же скоро произойдет. Госпожа Айсинь Гъоро с вызовом взглянула на нее и с недоброй улыбкой прошипела: «Конец твоей проклятой расы».

Теперь докурена и вторая сигарета Ёсико. Она захлопывает окно и возвращается, чтобы сесть рядом со мной. На ее лице внезапно появляется усталость. В уголках глаз расползаются крошечные морщинки-звездочки.

– У меня было такое чувство, будто меня не держат ноги, – продолжает она. – Внезапная ясность в глазах матери Юйжэня охладила меня даже больше, чем смысл ее слов. Я попыталась собраться с мыслями. Не поддаваться замешательству. Разузнать больше. Старушка точно только что приняла свою дозу опиума; надо воспользоваться ее говорливостью.

«Полно, – проговорила я как можно мягче, – кому вздумается убивать честных японцев? Мы находимся в респектабельном доме. У друзей».

Старуха остановила на ней отсутствующий взгляд. На мгновение показалось, что она недоумевает, почему актриса оказалась у нее во дворе посреди ночи. И тут же ненависть снова исказила ее лицо.

«Убирайся отсюда, шлюха! – сплюнула она, сильно толкнув Ёсико. – Мой сын тебя использует, но скоро он убьет вас всех!»

Пышная шуба Ёсико смягчила падение на мощеную улицу, но не уберегла от яростных ударов матери Юйжэня. Ёсико инстинктивно свернулась калачиком, прикрывая руками глаза и щеки. На несколько мгновений забота о карьере пересилила страх. Лицо. Защитить лицо любой ценой. Удары, однако, быстро прекратились. Ёсико осторожно огляделась. Двор был пуст. Госпожа Айсинь Гъоро исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Актриса замолкает. Она достает из сумочки карманное зеркальце, без всякого самолюбования разглядывает свое лицо и вздыхает:

– Я с трудом поднялась на ноги. Боль отдавала в ребра и заставляла меня сгибаться пополам. Я все же попыталась постучать в дверь Бао, но безуспешно. Света не было, и он не открывал. Поэтому я вернулась в комнаты Юйжэня. Паркет скрипел под ногами, мое сердце замирало от каждого стона половицы. Я вернулась в постель, полностью одетая. К счастью, Юйжэнь не проснулся, и на этот раз мне этого не хотелось. Я пыталась убедить себя, что раздуваю из мухи слона. Но слова старухи-маньчжурки кружились в голове, словно стервятники. Он убьет вас всех. Я вспоминала ее взгляд, остановившийся на мне, когда она произносила их, и на меня снизошло внезапное озарение. В глубине души я знала: госпожа Айсинь Гъоро сказала правду. Готовилось нечто ужасное. Знаков было предостаточно: поведение Юйжэня, его отъезды, внутреннее смятение, которое преследовало его с тех пор, как он вернулся в Харбин… Он был частью Сопротивления, это вдруг стало очевидным.

И тут, в полумраке, мой взгляд привлекло бледное пятно. Прямоугольник бумаги, небрежно брошенный на прикроватный столик. Меня охватило тягостное предчувствие. Я крадучись подошла, чтобы взять листок. Даже сегодня я могу прочесть ее наизусть: «Генерал и госпожа Такеши имеют честь пригласить господина Юйжэня Айсинь Гъоро и госпожу Вэньшань Айсинь Гъоро на прием, устроенный в честь Его Превосходительства принца Хиро Тэнно 28 ноября 1944 года в 20 часов». Обычно упоминание о первой жене вашего отца, журналистке, которую я подозревала в связи с Юйжэнем, свело бы меня с ума от ревности. Но я могла думать только о племяннике императора. Это не могло быть совпадением. Есть ли повод лучше, чем прием с его участием, для крупного теракта? Я вернулась в постель, дрожа от холода. Мне было так холодно, что я не снимала шубу в кровати. Решение было принято. Я донесу на Юйжэня в «Кэмпэйтай» с первыми лучами рассвета.

В тот день Фумико пришла позже обычного. Она обнаружила Хироми перед кроватью: та с гримасой боли сжимала руками живот, присев на корточки. У ее ног была лужа с примесью крови. Она пыталась дозвониться до Хадзимэ из спальни, но звонок остался без ответа.

Фумико вскрикнула, попыталась позвать караульного, но солдат испарился. Жена бакалейщика тоже набрала номер, оставленный Хадзимэ. На том конце трубки были слышны лишь гудки. Фумико была готова повесить трубку, когда кто-то наконец ответил и истерично проорал указания. По выкрикам из трубки Хироми узнала Нацу. От чрезмерной нервозности старшей медсестры у нее по коже, несмотря на жару, побежали мурашки, и она поняла, что этот августовский день с самого начала и до конца будет полон необычайных потрясений.

Вскоре вбежал Хадзимэ, весь в поту. Его лицо перекосилось, когда он увидел замаранный жидкостью пол. Это не к добру, подумала Хироми и изо всех сил попыталась отогнать эту мысль.

– Помогите ее отнести, – приказал Хадзимэ Фумико.

Вдвоем они подняли ее и отнесли к машине. Схватки становились все сильнее, ее корчило от боли.

Хадзимэ, как ураган, помчался к военной базе, а Фумико, стоя перед виллой, махала рукой на прощание. Распластавшись на сиденье и тяжело дыша, Хироми смотрела, как пот стекает по затылку мужа, впитываясь в гимнастерку. Зрелище в равной степени необычное и тревожное: никогда она не видела, чтобы он так потел.

Машина стремительно пронеслась через деревню Того. Казалось, это место вот-вот погрузится в хаос небытия, под стать толчкам, готовым разорвать тело Хироми на части. Изнуренные женщины сваливали перед домами тюки с одеждой, мешки с рисом и самые разнообразные вещи, а дети с пронзительными криками гонялись друг за другом.

Хироми сразу поняла, что происходит: семьи сотрудников базы эвакуировались. Ее пульс резко подскочил, и волна неистовой радости захлестнула сердце.

Поражение. Наконец-то близилось поражение Японии. А вместе с ней и ее ребенок.

Через несколько минут машина пересекла рвы и ограду и въехала на территорию комплекса. Сверкающие белые здания бросились в глаза Хироми, своим видом напомнив пирамиды из костей. Из мусоросжигательной печи поднимался густой белый дым. Едкий запах пепла пришел на смену зловонию, царившему прежде, а солдаты спешно грузили джутовые мешки в грузовики.

Как же изменилась обстановка с той апрельской ночи, когда она тайком пробралась сюда! Суета солдат говорила о панике и дезорганизации, врачи и медсестры входили и выходили из зданий в беспорядочной суматохе. Глаза одних были широко распахнуты от страха, свирепые лица других носили печать бесстрашия. Со всех сторон раздавались приказы, вдали были слышны пулеметные очереди.

Хадзимэ резко затормозил перед квадратным зданием, где свою смерть встретила Чуньхуа, и отнес Хироми внутрь. Какой-то офицер преградил ему путь, но он с воплем прогнал его.

Хироми охватила тошнота, когда она представила себе всех несчастных, которых пытали в этих застенках, и она ухватилась за мысль о том, что это проклятое место доживает свои последние часы. Затем началась схватка невообразимой силы, сведя на нет все остальные размышления.

Хадзимэ бежал по коридорам здания, словно шальной, с такой скоростью, будто она была не тяжелее перышка. Губы его дрожали, лицо побелело.

По отчаянному взгляду Хадзимэ Хироми поняла, что роды будут еще опаснее, чем она думала. Она целиком сосредоточилась на ребенке, который боролся за свою жизнь, пытаясь выбраться из нее. Ее маленький карп кои.

– Дорогая моя, – прошептал Хадзимэ, – будь умницей.

Она почувствовала, что он кладет ее на операционный стол и снимает с нее одежды. Он завопил, чтобы ему принесли горячей воды и ножницы, затем склонился над Хироми, смахнув со лба пару намокших от пота прядей.

Внутри него прорвало плотину, обида и угрозы последних недель улетучились. Слезы ручьем хлынули по лицу. Он осыпал ее яростными поцелуями.

– Я запрещаю тебе умирать, Хироми.

Страх потерять ее затмил все остальное и возродил его неистовую и безрассудную любовь. Эта любовь не смогла отвратить его от преступлений, но, возможно, ей удастся спасти ее ребенка и ее саму. Не то чтобы Хироми придавала хоть малейшее значение своей жизни как таковой, но мысль о том, что она не сможет быть рядом с малышом, была невыносимее, чем когда-либо.

Позади Хадзимэ появилась зловещая фигура с горячей водой и ножницами, которые он что есть мочи требовал принести. Хироми узнала Нацу. Та пожирала Хадзимэ взглядом, ее глаза сияли надеждой и восхищением.

Она влюблена в Хадзимэ, подумала Хироми, прежде чем провалиться в забытье. Она хочет занять мое место и надеется, что я умру.

Теперь Хироми превратилась в одну сплошную боль, ее сотрясали волны страданий, сколь ужасных, столь и прекрасных, они уносили ее далеко от Хадзимэ, далеко от Нацу, далеко от зверств, свидетелем которых стало это квадратное здание.

Ребенку потребовалось время, чтобы проложить себе путь. Боль больше не накатывала волнами; она стала постоянным спутником. Силы ее таяли, операционный стол был весь в крови, которую она теряла в огромных, слишком больших количествах. Хадзимэ продолжал подбадривать ее и умолять остаться с ним в этом мире, но его голос казался все более далеким, словно непреодолимое течение уносило ее прочь.

Боль достигла нового предела, когда он погрузил внутрь нее руки, чтобы вытащить ребенка. Ощущение разрыва было таким мощным, что она села, закричав с немыслимой силой.

А потом боль утихла, ее затмил льющийся через полуоткрытое окно сияющий свет, столь яркий и ослепительный, как сама богиня Аматэрасу.

Последнее, что услышала Хироми перед тем, как потерять сознание, был плач новорожденного.

Смерть отца прорвала плотину.

У Нацу, окончательно лишенной его визитов по вторникам, начался особенно тяжелый кризис. В приступе бешенства она разбила одну из своих ваз, ту, на которой были изображены феникс и дракон. Сиделка с удивлением обнаружила в вазе двойное дно, где лежала стопка пожелтевших бумаг.

Они были подписаны рукой Хироми Такеши, таинственной первой супруги отца.

В этих записях, словно в личном дневнике, молодая женщина изливала душу. Чтение бумаг, как и письма Дзюна когда-то, было столь серьезным испытанием для меня, что приходилось заставлять себя это делать.

Хироми в подробностях описала невыносимую сцену вивисекции, свидетельницей которой она стала, проникнув в комплекс Пинфан.

В ее словах было столько сочувствия, человечности и бессильного гнева. Странно было читать их после пылких патриотических статей, опубликованных в Asahi Shimbun и «Голосе Харбина». И все же они были пропитаны тем же идеализмом. Идеализмом, который не дал себя потушить. Несмотря на ошибки, на которые он толкал Хироми, он же вел ее к истине.

Ее записи не объясняли, что побудило ее усомниться в имперской идеологии, что, безусловно, мотивировано той спешкой, в которой она их составляла. В каждой строчке чувствовалось напряжение, и можно было предположить, что она писала лихорадочно, тайно, под страхом быть застигнутой врасплох. Журналистка также упомянула о приближающемся сроке родов, о горечи, которую она ощущала при мысли о разлуке с ребенком, о безмерной любви, которую уже испытывала к нему.

Передо мной был уникальный, волнующий текст. Репортаж из одного из самых зловещих мест, когда-либо известных Земле, свидетельство, ради которого его автор рисковал жизнью, крик, погребенный под покровом молчания на полвека. Как ни парадоксально, именно жадность моего отца позволила ему добраться до нас. В августе сорок пятого года Хадзимэ не смог заставить себя бросить в Пинфане награбленные в Маньчжурии реликвии и отвел им особое место в военном конвое, следующем в Японию.

Но дневник Хироми – лишь вершина айсберга.

Уверена, есть еще кое-что.

Что-то более чудовищное.

Поэтому одним январским утром, когда я уже достаточно окрепла, чтобы встать на ноги, я возвращаюсь к синтоистскому святилищу.

Одной рукой держась за Чэня, другой – за большую палку вместо трости, я поднимаюсь по ступеням, ведущим к маленькому храму.

Голые деревья дрожат, гранитные одеяния статуй кабанов-хранителей сливаются с цветом зимнего неба. Погребальная стела с надписью, сделанной тушью, указывает на то, что мой отец покоится здесь. Согласно традиции, имя матери также выгравировано на камне и покрыто красными чернилами, что символизирует ее желание присоединиться к мужу после смерти.

Передо мной появляется темный силуэт святилища. Резкая боль в животе внезапно парализует меня, словно мои шрамы пронизаны электричеством. Яркость картинки вдруг меркнет, и лес смыкается вокруг храма, чтобы его поглотить.

Чэнь с беспокойством глядит на меня.

Но я не должна останавливаться.

Когда боль от шрамов наконец стихает – она приглушенная, но терпимая, – я снова прихожу в движение.

Вход в святилище остался открытым, подобно пасти, распахнутой в мир сумрака.

Попросив Чэня подождать меня снаружи, я вхожу в темную молельню.

С ощущением затягивающейся на шее удавки я включаю маленький фонарик, который предусмотрительно сунула в сумку, и освещаю им комнату.

Пятна моей крови въелись в половицы, оставив коричневые следы на гниющем дереве; вряд ли их заметит кто-то, кроме меня.

Зал совершенно пуст. Ни ящика для подношений, ни священного колокола. И все же, несмотря на кажущуюся простоту, это место наполнено энергией. Здесь царит гнетущая, зловещая, леденящая кровь атмосфера. Голые стены, древесина которых изъедена влажностью, дышат злобой и тайной. Эти места пронизаны духом отца.

Я направляюсь в небольшое помещение в задней части святилища, хондэн. Это место считается наиболее священным: оно посвящена духам ками и недоступно для посетителей.

Луч фонаря освещает статую в небольшой нише в глубине помещения. Узнаю божество войны, Хатимана. Перед статуей лежит засохший букет. Бог, кажется, радостно попирает цветы, его рот открыт в яростном крике. Это камелии, некогда кроваво-красные, очевидно, последнее подношение от Хадзимэ. Цветы смерти и любви. Я вспоминаю слова Ёсико Ватанабэ перед уходом: мой отец каждый год заказывал ей такие же цветы в годовщину смерти принца Юйжэня. Ёити ошибался: у моего отца никогда не было других связей. Он до безумия любил лишь одну женщину. Так же сильно, как ненавидел соперника, смерть которого отмечал с почти религиозным фанатизмом.

Что-то слабо блестит на полу, на потертых половицах виден серебристый отблеск.

Зеркало. Священное зеркало, предназначенное для того, чтобы привлечь дух Хатимана в святилище.

Заглядываю в его гладь.

За неимением божества, вижу лишь женщину средних лет с бледным осунувшимся лицом.

Беру зеркало в обе руки.

Предмет легче, чем кажется, и я поднимаю его без труда, если не считать небольших судорог в животе. Под ним незакрепленные половицы, которые я поспешно разбираю, открывая нечто вроде люка, в котором находится деревянный ящик.

В нем нет даже замка, как будто Хадзимэ никогда не предполагал, что святилище могут обыскать.

Со смесью облегчения и отвращения я опускаю руки в ящичек.

Интуиция меня не подвела.

Именно в этом святилище, затерянном в горах, у ног божества войны, отец хранил свои секреты: груды документов, фотографий, кинопленок и отчетов об экспериментах, тщательно завернутых в полиэтиленовую пленку для защиты от влаги. Другими словами, те самые знаменитые доказательства деятельности «Отряда 731», в отсутствии которых меня столько упрекали.

На дне ящика лежит жестяная коробка.

Она слегка сопротивляется нажатию пальцев, прежде чем со скрипом открыться, явив мне блокнот.

Блокнот в коричневом кожаном переплете с пометкой «Аматэрасу».

С пересохшим горлом я листаю блокнот, испещренный четким и точным почерком Хадзимэ.

Очевидно, передо мной медицинская карта. Но вместо того, чтобы начаться с рождения Аматэрасу десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, она начинается в январе сорок пятого с установления беременности Вэньшань.

За ней следили с пугающей дотошностью. Каждый день Хадзимэ записывал в блокнот вес молодой женщины, состояние шейки матки и результаты многочисленных анализов крови. Оказывается, у Вэньшань было низкое кровяное давление и ранние схватки, что привело к родам незадолго до начала девятого месяца беременности.

Я быстро перелистываю пожелтевшие страницы, и сердце замирает при мысли о том, что единственными спутниками Вэньшань в период беременности были мучительная тоска и одиночество, а ведь ее должны были поддерживать любящие родные. Мой отец отнял у нее все.

Наконец я добираюсь до десятого августа. Свидетельство Дзюна с чередой ужасающих образов живее, чем когда-либо, встает в моей памяти. Уничтожение лагеря. Убийство всех марута. Смерть Хироми во время родов, в тот самый момент, когда рождалась Ама. Эта обстановка передана в нескольких неразборчивых фразах, которые мой отец наспех настрочил в тот день:

Вагинальные роды. С наложением щипцов. Девочка, развита идеально, ростом 46 см и весом 2,1 кг. Первичные рефлексы нормальные.

Холодность этих слов производит отрезвляющий эффект.

Я представляю Вэньшань, которая даже не успела подержать ребенка на руках, прежде чем его отняли, и мои руки судорожно впиваются в бумагу.

Шрам снова вызывает страдания, словно предостерегая.

Согнувшись пополам, корчась от боли, я продолжаю читать.

На следующих страницах нет ничего необычного.

Перед моими глазами проносятся графики веса и роста Амы с младенчества, даты ее прививок, редкие детские болезни, которыми она переболела, а также упоминание о ее первых месячных и результаты тестов на IQ, гордо подтверждающие «исключительный» потенциал моей сестры.

Когда Ама достигает половой зрелости, заметки и графики исчезают. Последние страницы блокнота пусты.

Тогда я вижу два листа бумаги, сложенные вчетверо и заправленные в переплет.

Голова идет кругом, дыхание учащается.

Внезапно моя решимость слабеет, и я сомневаюсь, хватит ли у меня сил разобраться с этими таинственными бумагами. Меня охватывает дурное предчувствие.

Готова ли я узнать, что будет дальше? Я уже раскопала доказательства существования «Отряда 731». Не пора ли остановиться на этом и покинуть это проклятое убежище?

Разозлившись из-за внезапного проявления трусости, я энергично мотаю головой и, задыхаясь, дрожащими пальцами разворачиваю первый листок.

Это машинописный формуляр. К нему прикреплена фотография молодой женщины с длинными косами. Чуть ниже написано:

На административной печати в нижней части бланка значится дата – тринадцатое декабря тысяча девятьсот сорок четвертого года.

Мой отец добавил от руки пометку внизу документа, как будто заполнил бланк позже. Возможно, он не присутствовал при прибытии Вэньшань в Пинфан. Или, может, информация была настолько конфиденциальной, что он настоял на ее сокрытии даже от администрации комплекса:

Мое потрясение настолько велико, что листок бумаги падает на ветхие половицы. Значит, Ама родилась не от плотского союза мужчины и женщины. Ее зачатие было результатом искусственного оплодотворения.

Но с какой целью? А главное, кем был донор спермы?

К горлу подступает тошнота. Руки трясутся так же сильно, как тряслись у Дзюна, когда я приходила с расспросами об Аме в мае прошлого года.

После нескольких безуспешных попыток мне наконец удается развернуть второй лист бумаги, тоже машинописный.

Несколько аккуратно напечатанных строк.

Перечитываю их снова и снова и только потом замираю, окаменев.

Немыслимо.

То, что я только что прочла, немыслимо.

Листок бумаги падает из рук.

Шрам болит все сильнее, словно мстительная рука тычет в него пылающей головешкой.

Правильно ли я поняла то, что прочла? Неужели отец действительно оплодотворил Вэньшань семенем ее родного брата?

И все же теперь это кажется таким логичным.

Одержимость моего отца чистотой крови.

Его увлечение маньчжурской династией Цин.

Его восторженные заявления о «благородной крови» Амы.

Реконструирую события вопреки собственной воле. Арест Юйжэня, а затем, через несколько дней, Вэньшань. Если сопоставить с тем разговором с Вэньсюй у Золотого павильона, то станет очевидно: коварный план у отца возник сразу после ареста принца, за Вэньшань он обещал щедрое вознаграждение. Это объясняет, как «Кэмпэйтай» так быстро обнаружил укрытие девушки.

В течение нескольких дней в декабре сорок четвертого года Юйжэнь и Вэньшань содержались в заключении «Кэмпэйтай», в полной власти Хадзимэ. Долгожданная возможность создать ребенка исключительной чистоты крови.

Полагаю, получить сперму Юйжэня было не так уж сложно. У Хадзимэ было множество способов давления на принца, начиная с Чэня и Вэньсюй, которые тогда были еще малолетними детьми. Юйжэню пришлось согласиться на сотрудничество, чтобы уберечь их от худшего. Затем Хадзимэ перевез Вэньшань в Пинфан, в камеру, ключ от которой хранился только у него, где он мог день за днем следить за ходом своего «эксперимента»…

В мыслях роятся мучительные вопросы, будто в плоть вонзаются иглы. Знал ли Юйжэнь, для кого было предназначено его семя? Поняла ли Вэньшань, кто биологический отец ее ребенка? Смогли ли брат с сестрой попрощаться?

Несмотря на все это, я нахожусь в святилище, хоть и оскверненном отцом и его злобными приспешниками из Sekonkai. И я ловлю себя на том, что молюсь Хатиману, местному ками, о том, чтобы Юйжэнь и Вэньшань остались в неведении.

Не знаю, сколько времени я сижу без сил в хондэне святилища, рядом с тем зловещим деревянным ящиком, проклиная себя за то, что извлекла его.

– Юна?

Понимаю вдруг, что надо мной склонился Чэнь. Сложно понять, давно ли он здесь или только что пришел. Он смотрит на меня со смесью любви и беспокойства. Молча я указываю на коричневый блокнот и машинописные листы у своих ног. Он складывает их, не читая, и кладет в карман пальто вместе с блокнотом.

– Нам пора, – твердо говорит он, помогая мне встать.

Ноги ватные, шрам на животе протестует при малейших движениях, и мне трудно дышать. Чэнь подбадривает меня с привычной мягкостью, направляя шаг за шагом. Не знаю, нашла бы я силы выбраться из хондэна без него. Статуя Хатимана сверлит меня взглядом, в ноздри внезапно ударяет сильный запах гниения – от увядших лепестков камелии. Пройдя молельню, мы наконец выходим за дверь, ведущую наружу, и я, ослепленная, моргаю.

Вскоре после нашего появления в святилище, вероятно, пошел снег, который впоследствии усилился. Вращаясь, снежинки падают с молочного неба и постепенно покрывают храм и статуи стражей-кабанов. Надгробие отца почти полностью скрылось под слоем свежего снега, и мне кажется, что дышать стало легче.

Чэнь подводит меня к каменной лестнице. Мы спускаемся по скользким ступеням, изо всех сил пытаясь не поскользнуться на узловатых корнях, обвивших плиты.

Несколько минут мы идем по лесу.

Наконец, перед нами возникают красные тории, ярко-красный портал среди заснеженных деревьев, словно огненная дуга.

Мы проходим под ним, держась за руки, символично покидая мир духов и возвращаясь в мир живых. Я утыкаюсь лицом в плечо Чэня. Он нежно гладит мои волосы, усыпанные снежинками, шепчет мне успокаивающие слова.

Я вдыхаю его запах, впитываю его тепло и любовь. Боль в животе отступает. Ко мне возвращаются силы, а мысли проясняются, словно я пробуждаюсь от злого заклятия.

Снег продолжает кружиться вокруг нас, но мне не холодно. Наоборот, пушистая шаль из снежинок дарует мне утешение.

Я еще не решила, что делать с коричневой тетрадью: отдать ее Аме или уничтожить, но наличие доказательств деятельности «Отряда 731» – это огромная ответственность, я полностью это сознаю.

И когда мы снова отправляемся в путь по заснеженной тропе, я даю себе обещание: до последнего вздоха я буду делиться памятью о прошлом.

Чтобы оно больше никогда не повторилось.

Позади Амы остался музей, ее увлекли руины лагеря: она снимала простирающиеся перед ней скорбного вида развалины.

Музей, посвященный военным преступлениям «Отряда 731», существовал с восьмидесятых годов, но она впервые нашла в себе мужество туда отправиться.

Из сотен некогда стоявших здесь зданий и ангаров сохранилось лишь одно: то, в котором расположился музей. В остальном бывшая военная база была лишь обширной пустошью, заросшей сорняками. Виднелись останки несущих конструкций зданий, фрагмент стены пепельного цвета и высокие трубы мусоросжигательной печи.

Ама направилась к пустырю неподалеку от печи. Судя по изученным картам, именно здесь находился «Блок Ро» – тюрьма, в которой над подопытными людьми проводили самые жестокие эксперименты.

Место, где она родилась.

Она встала на колени на черную землю и закрыла глаза.

От этого места исходила острая боль, словно история навсегда пометила его своим клеймом. Ама ощущала, что воздух вокруг нее пронизан безмолвным криком, эхо которого продолжает звучать и поныне.

Подышав на пальцы, чтобы согреть их на морозе, еще сильном в начале весны, она убрала камеру в рюкзак и вынула блокнот в коричневой кожаной обложке, переданный Юной пару лет назад.

В этом блокноте, предостерегла сестра, хранилась тайна ее происхождения и личности ее отца.

Невидимая сила всегда мешала Аме его открыть. Она говорила себе, что, быть может, найдет в себе смелость сделать это в Пинфане.

Но теперь она понимала, стоя на коленях на мертвой земле, посреди сорняков, что в действительности не чувствует в этом никакой нужды. Этот дневник, исписанный рукой Хадзимэ Такеши, в ее глазах не имел никакого значения.

Важным было письмо ее матери, письмо, которое тетя Вэньсюй принесла за день до трансплантации, резко и неуклюже положив его на кровать.

Она хорошо помнила, как Вэньсюй замерла у изголовья; медицинской маске не удалось скрыть ее волнение. Ее глаза были одновременно наполнены печалью, чувством вины и тревогой.

– Твоя мать оставила это для тебя, – заявила она. – Я нашла его в кармане ее куртки, когда готовила тело к похоронам. Я так и не отважилась его прочесть. – Ее узловатые пальцы ласкали голый череп Амы, пока та шептала: – Я буду думать о тебе завтра.

А потом, так же внезапно, как появилась, она исчезла.

Ама положила блокнот в коричневой кожаной обложке на землю и достала из кармана письмо матери. Она всегда носила его с собой.

Она развернула смятый листок, который перечитывала много раз. Текст был написан на китайском и японском. Японские иероглифы выглядели скованнее, заметно было, что Вэньшань пересиливала себя, заимствовав язык захватчиков, чтобы быть уверенной, что ее поймут. Китайские иероглифы являли собой образец каллиграфии редкого мастерства. Ама брала уроки китайского и отныне могла их прочесть, хотя в этом больше не было необходимости: она знала наизусть каждое слово Вэньшань.

Эти слова спасли ей жизнь так же, как трансплантация. В тот мрачный период, убежденная в том, что родилась в результате изнасилования, Ама сомневалась, что ее собственная мать, выживи она, нашла бы в себе силы полюбить ее. Эта мысль терзала ее так же сильно, как рак. Она ни с кем не поделилась своими тревогами, даже с Юной или Ёити – они и так уже многое вынесли по ее вине.

Хотя Ама знала любимый текст наизусть, она перечитала его снова, впитывая его силу и способность отгонять мрачную атмосферу.

Ама убрала письмо в карман. Ее переполняла безмятежная сила, словно ее мать с того света только что поделилась с ней своей нежностью. Не так уж важно, кем был ее отец. Ей достаточно знать, что мама ее любила. Голыми руками она начала энергично копать унылую землю Пинфана, пока не вырыла приличных размеров яму. Ни секунды не колеблясь, она положила туда коричневый кожаный блокнот. Суровый маньчжурский климат вскоре уничтожит его, унеся с собой последний секрет Хадзимэ Такеши.

Ама встала и, отряхнув одежду, направилась к выходу из лагеря.

По пути к метро она думала о том, что ближайшие дни она проведет со своей китайской семьей, и эта перспектива наполняла ее радостью.

Хайфэнь и Вэньсюй ждали ее в оживленном центре города, чтобы провести последний вечер в Харбине вместе. На следующий день она должна была встретиться с Юной и Чэнем в Шэньяне. А через неделю она вернется в Японию вместе с сестрой.

При мысли о ней Ама улыбнулась.

Кто бы подумал, что они вновь встретятся?

Кто бы подумал семь лет назад, когда болезнь и тайна отравляли их существование, что жизнь уготовила для них столько хороших моментов?

Ама вернулась к фотографии почти сразу после пересадки. Она посвящала съемкам несколько дней в неделю, с радостью проводя остальное время с Ёити и Кензо. Этот баланс помогал ей справляться с тяжелыми ограничениями после трансплантации: постоянной усталостью, пожизненным иммунодефицитом, непрекращающимися усилиями, призванными не дать ей подхватить инфекцию. Но это того стоило. Жизнь никогда не казалась ей такой насыщенной и драгоценной, как сегодня.

В жизни Юны тоже задул попутный ветер.

Она вышла замуж за Чэня. В отличие от Киотской больницы, Шэньянская не стала разбрасываться талантом сестры. Теперь Юна вместе с Чэнем возглавляла отделение трансплантации костного мозга.

Хотя иммунная система Юны оставалась слабой, появление тройной терапии кардинально изменило ее жизнь и жизнь многих ВИЧ-инфицированных пациентов, обеспечив им практически нормальную продолжительность жизни. Ее ВИЧ не перешел в статус СПИДа, и Ама питала надежду, что это никогда не произойдет.

Каждый год Юна возвращалась на несколько недель в Японию, работая волонтером в ассоциации Абэ Мицухару, и Ама с радостью ей помогала, когда могла.

Она прислонилась лбом к стеклу в метро и смотрела, как перед ее глазами проплывают пригороды. Жилые дома возвышались всего в пятидесяти метрах от бывшего лагеря смерти.

Чуть дальше отъезжал школьный автобус, привозивший в музей детей. Что им запомнится в этой поездке? И что запомнит она?

В Японии музей Пинфана изначально подвергался критике за отсутствие вещественных доказательств. Эта критика была похожа на ту, с которой столкнулась Юна, и ее было еще труднее опровергнуть, учитывая, что японская армия уничтожила практически все следы «Отряда 731» в августе сорок пятого года.

Однако постепенно, благодаря признаниям бывших членов Отряда и скрупулезным исследованиям, инициированным Китаем, музей стал более содержательным. Экспонаты, обнаруженные Юной, теперь занимают видное место в коллекции музея: письмо Дзюна, отчеты об экспериментах Хадзимэ, разбитая ваза и, конечно же, последняя статья Хироми.

Там представлены витрины, воссоздавшие ужасающие эксперименты японских врачей на подопытных людях, а также фотографии, на которых члены «Отряда 731» гордо улыбаются в камеру или, смеясь, перетягивают канат во дворе комплекса во время «перемены».

Самым трогательным местом в музее, несомненно, был мемориал с черными мраморными табличками в память о жертвах: каждый год десятого августа сюда приходила почтить память погибших Юна. На одной из них белыми буквами было выгравировано имя Вэньшань Айсинь Гъоро, выше была прикреплена фотография молодой женщины в форме Красной армии. На соседней табличке было написано только имя, поражающее своей простотой: Чуньхуа – Весенний цветок. Но большинство табличек оставались анонимными. Хотя в Пинфане погибли несколько тысяч человек, удалось опознать лишь небольшую горстку.

Столкнувшись с этими зверствами, трудно было не испытывать гнева к Японии и ее нежеланию, даже сегодня, признать преступное прошлое. Сложно было не видеть в ней ничего, кроме вечного врага, пока ее политический класс продолжал отрицать массовые убийства и чтить память военных преступников в святилище Ясукуни[32].

Ама задумчиво достала из сумки небольшой блокнот и в порыве вдохновения принялась записывать случайные идеи.

Внезапно она поняла, какой станет тема следующей выставки.

Она станет чем-то большим, чем просто выставкой о музее Пинфана и преступлениях «Отряда 731». Она станет посланием мира и примирения.

Она не утаит ничего из того, что представлено в музее. Прошлое не может быть позабыто, не должно.

Но, несмотря на все, в отношениях Китая и Японии начинала брезжить надежда, пусть и понемногу, и долгом Амы было это показать.

Абэ Мицухару и его ассоциация.

Чэнь, осмелившийся полюбить дочь военного преступника.

Хайфэнь, ставший донором костного мозга.

Вэньсюй, простившая ее за то, что она стала японкой.

Хироми, которую она знала только по текстам и которая вызывала у нее глубокое восхищение.

Юна, с ее мужеством и жизнью на две страны.

Вэньшань, ее мать, которая любила ее вопреки всему.

И пока поезд набирал скорость, оставляя стремительно удалявшийся Пинфан позади, бледно-желтый луч солнца, цвета первых первоцветов, через окно ласково коснулся щеки Амы.

Этот роман появился на свет благодаря моему увлечению Японией. Я родилась в начале восьмидесятых, и мое детство прошло за просмотром японских мультфильмов. Позже я с радостью открыла для себя чудесную вселенную Хаяо Миядзаки, а путешествие в Японию, которое я совершила много лет назад, продолжает вдохновлять меня и по сей день.

В то же время я всегда увлекалась историей и темой Второй мировой войны. Я с ужасом обнаружила, что у Японии, страны и культуры, так пленивших мое воображение, есть темная сторона. В период между вторжением в Маньчжурию в тысяча девятьсот тридцать первом году и поражением в сорок пятом японская армия совершила чудовищные преступления.

Зверства особенно процветали в Маньчжоу-Го, государстве, полностью созданном японской армией на северо-востоке Китая, где происходит действие моего романа.

Формально страной правил Пуи, последний император Китая. Японская пропаганда изображала Маньчжоу-Го как идеальное место, где мирно живут пять азиатских «рас», а именно японцы, маньчжуры, китайцы, монголы и корейцы. В тридцатые и сороковые годы местные киностудии под руководством японцев выпустили огромное число пропагандистских фильмов. Государство Маньчжоу-Го в них идеализировалось, а Япония изображалась в роли доброжелательного старшего брата, действующего во благо и ради «освобождения» других народов Азии.

Реальность, к несчастью, была совсем иной.

Из страны выкачивали ресурсы. Неяпонцы, считавшиеся «низшей расой», постоянно подвергались дискриминации, жестокому обращению и принудительному труду. Император Пуи, полностью подчинявшийся японским покровителям, оставался их марионеткой. Японская армия наращивала производство опиума, чтобы подавить любые поползновения к мятежу среди населения – сегодня Маньчжоу-Го назвали бы наркогосударством.

Что касается бесчеловечных экспериментов, проводимых «Отрядом 731» на огромной военной базе Пинфан, в тридцати километрах от Харбина, то они долгое время оставались одной из строжайших тайн Второй мировой войны. Эта тема до сих пор табуирована в Японии. По оценкам, в Пинфане погибли от трех тысяч до двенадцати тысяч, а в результате применения бактериологического оружия в Китае и Маньчжоу-Го могли пострадать почти триста тысяч человек. В августе две тысячи второго года японский суд признал существование «Отряда 731» и факт применения биологического оружия во время войны, но отказал жертвам в выплате компенсации, сославшись на то, что международные договоры уже урегулировали вопросы послевоенных репараций. В две тысячи пятом году это решение было утверждено Верховным судом Токио.

Этот факт пробудил во мне желание исследовать тему памяти и необходимости помнить прошлое, чтобы оно не повторилось. Ведь тысяча девятьсот сорок пятый год в масштабах истории был совсем недавно… Мне хотелось представить, что произойдет, если порядочная во всех отношениях женщина, известная ученая, обнаружит, что ее уважаемый отец и наставник был военным преступником, лгавшим ей всю жизнь. И что, если поиски истины, на которые отправится моя героиня, окажутся еще более важными, так как спустя почти полвека после окончания войны от них будет зависеть спасение одной человеческой жизни.

Возможно, вам интересно, были ли герои книги реальными людьми.

Неоднократно упомянутые в романе Сиро Исии, основатель «Отряда 731», и Пуи, известный как Последний император, – реальные исторические личности, как и императоры Хирохито и Акихито. Династия Айсинь Гъоро, из которой происходил Пуи, была одним из самых знатных родов маньчжурской аристократии. Потомки этой династии живы и сейчас. Однако Юйжэнь, Вэньшань, Чэнь и Вэньсюй были выдуманы специально для моей истории.

То же самое касается Хироми, Хадзимэ, Юны, Амы, Дзюна и других персонажей романа. Я также выдумала принца Тэнно, племянника императора Японии, увлекшегося Вэньшань.

Дорогие читатели, это то, что касается предыстории романа.

Я искренне благодарна вам за совместное путешествие по страницам этой книги; надеюсь, что оно пробудит интерес и к другим моим произведениям.

Также я хотела бы выразить глубочайшую благодарность моим первым читателям, тем, кто поддерживал меня в самые трудные моменты сомнений. Моему любимому мужу, прежде всего за его энтузиазм, терпение и доброту, моим друзьям и коллегам и, конечно же, маме… Спасибо, что читали меня и просили продолжения.

Я также искренне выражаю особую благодарность издательству Charleston Editions и жюри премии Prix du Livre Romantique («Лучшая книга о любви»), которые поверили в этот текст. Спасибо вам от всего сердца!

Наконец, я хочу поблагодарить Librinova, платформу, на которой я впервые самостоятельно опубликовала эту книгу под оригинальным названием La Sœur retrouvée, и ее очаровательную команду, особенно Шарлотту, Андреа и Матье, за их поддержку и вдохновение.

И, дорогой читатель, хочу сказать, что ваше мнение очень ценно и имеет решающее значение!

Если вам действительно понравилась эта история, я буду бесконечно благодарна, если вы поможете мне рассказать о ней, оставив отзыв в Интернете, в социальных сетях или в своем кругу.

И если у вас найдется пять минут, не стесняйтесь поделиться мнением о книге, написав мне в социальных сетях или по адресу garance.solveg@gmail.com. Я всегда рада отзывам от читателей.

Не могу закончить без заключительного слова на японском, потому что уверена, вы будете скучать по моим маленьким сноскам.

Итак…

Ogenki de! Берегите себя!

Река на северо-востоке Китая, правый приток Амура.

Северная провинция Китая, аннексированная японской армией в 1931 году и преобразованная в подконтрольное Японии государство.

В империалистической Японии другие азиатские народы считались отдельными «расами», отличными от «японской расы».

Дворцовый комплекс в Пекине, главный дворцовый комплекс китайских императоров начиная с династии Мин и до конца династии Цин, то есть с 1420 по 1912 год.

Разновидность японской закусочной.

Нечто среднее между денежным игровым автоматом и пинболом.

Общественная баня в Японии.

Человеческие лейкоцитарные антигены. При трансплантации костного мозга антигены HLA донора и пациента должны совпадать.

Алтарь, посвященный предкам семьи.

Каста исключенных из японского общества людей; ее представители занимались «нечистыми» профессиями: кожевенным делом, разделкой мяса, похоронными церемониями.

Цитата Хирацуки Райтё, писательницы, политической активистки, одной из первых японских активисток.

Божества или духи, почитаемые в синтоизме.

Низкий стол с электрообогревателем, накрытый покрывалом, за которым японцы сидят во время еды.

Столица Маньчжоу-Го.

Жемчужина была любимой наложницей императора Гуансюя. В 1900 году ее утопили в одном из колодцев Запретного города по приказу вдовствующей императрицы Цыси.

Традиционный струнный щипковый музыкальный инструмент.

Коробочка с едой.

Ученица гейши.

Система отопления в традиционных китайских домах (печь для приготовления пищи и широкая лежанка на возвышении, соединенные между собой).

Член японской мафии.

Квартал, расположенный на западе Киото.

Традиционная одежда китайцев, представляющая собой комплекс свободных, струящихся одежд с V-образным запахом, широкими рукавами и поясом.

В Японии 14 февраля каждого года женщины дарят мужчинам, к которым испытывают чувства, шоколадные изделия. Месяц спустя, 14 марта, мужчины, получившие шоколад на 14 февраля, могут сделать женщинам ответный подарок, обычно белый шоколад, ювелирные украшения или белое нижнее белье.

Националистическая китайская партия. С 1949 года, когда над ней одержали верх коммунисты, укрывается в Тайване.

Живописные скалистые пики, расположенные на юге Китая.

Крупные предприятия в Японии, представленные во всех секторах экономики, как, например, Mitsubishi.

Члены созданных в 1966–1967 годах отрядов студенческой и школьной молодежи в Китае, ставшие главной движущей силой Культурной революции Мао Цзэдуна.

Речь идет об императоре Акихито, старшем сыне и наследнике императора Хирохито, который правил во время Второй мировой войны.

Сверхъестественные существа в японском фольклоре, которые в сумерках превращаются в таинственных девушек.

Посмертное название периода правления императора Хирохито (1926–1989).

Ворота, расположенные на входе в синтоистские святилища.

Синтоистское святилище в Токио, где чтят души японских воинов, погибших в сражениях за императора, в том числе многих военных преступников Второй мировой войны.