Серия «Сибириада. Собрание сочинений»

© Топилин В.С., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Прежде чем написать эти строки, я долго обдумывал сюжет, не мог определиться с расположением событий. Такими насыщенными и впечатляющими они были. Если объединить всё в один рассказ с общим названием – получится подобие «пересоленной каши». Если излагать все действия от начала до конца – читателю откроется серое, нудное изложение шестиклассника-троечника на тему «Как я провел это лето». И я решил разбить общую тему на несколько коротких глав. Так бывает в любом деле. Насколько правильным было это решение, судить тем, кто закроет последнюю страницу моего повествования.

Начиналось всё просто, быстро и бесповоротно. Во время очередной встречи с Анатолием Николаевичем Глимазенко я обмолвился о своём заветном желании:

– Всю жизнь мечтал побывать на Тридцатых озерах, но, вероятно, так и не получится.

– На Верхней Тридцатке?! – удивленно воскликнул он и уверенно улыбнулся. – Я тебя туда свожу! У меня там свой дом!

– Как?.. – не понял я и начал подавленно объяснять причины невозможности присутствия. – Кто же меня там носить будет?!

– Хм!.. Нашел проблему! – со смелой улыбкой заверил Анатолий Николаевич и протянул крепкую руку в честь заключения договора. – Было бы сказано! Собирайся!

Я ответно пожал его ладонь, хотя сознанием не был уверен, что слова превратятся в действия. Были люди, зимой предлагавшие мне побывать на природе в том или ином труднодоступном месте. А летом по каким-то причинам забывали о своих обещаниях. Я не обижался: у каждого свои проблемы. В этот раз всё было иначе. Может, потому, что наш разговор с Анатолием Николаевичем состоялся не «за столом в зимнее время», а в салоне машины? Или причиной тому было его твёрдое слово и настойчивый, неугомонный характер? Так это или иначе, но уже через неделю в телефонной трубке я услышал шокирующую новость:

– Ты готов? Послезавтра выезжаем!

– Куда?! – не сразу понял я.

– Как это куда? – продолжал меня «добивать» веселым голосом Николаевич. – На Верхнюю Тридцатку! Забыл о нашем разговоре?! Я же тебе сказал – свожу! Значит, поехали! Тебя там ждут!

В моей голове взорвался хаос противоречий. Понятно, что к такому повороту событий я не был готов совершенно. С детских лет по рассказам отца и закоренелых охотников Тридцатка представлялась мне дивным, диким миром, где живут угрюмые, строгие, необщительные бородатые кержаки-староверы, по соседству с медведями, и добывающие себе пропитание в тайге. Величие гор, красота озер рисовали образ девственной, первозданной таинственности, где обитают самые большие медведи, бродят лоси с неохватными рогами, а рыба достигает такой величины, что у рыбака не хватит раскинутых рук, чтобы показать её размеры.

В добавление к моим фантазиям хочу сделать небольшое пояснение. Горно-озерные места многие таёжники Кизиро-Шиндинского кряжа называют Тридцатые озера. Знаменитые на весь Красноярский край озера Тиберкуль, Тагасук, Убинское, Можарское находятся в бассейне реки Казыр, у подножия Восточно-Саянского хребта с западной стороны. Недалеко от этих озер расположились староверческий поселок Нижняя Тридцатка и метеостанция Верхняя Тридцатка. В рассказах знатоков описание этих мест доходило до смешного. И я думал, что Тридцатка – это одна деревня с метеостанцией и стоит на озере Тиберкуль. С этим мне предстояло ехать в «медвежий угол». Впоследствии, когда все увидел своими глазами, растёкся, словно болотная жижа, было стыдно выглядеть в глазах старожилов бывалым таежником. Впрочем, обо всем по порядку.

Внезапное приглашение Анатолия Николаевича словно разложило меня, как холодец по тарелкам. Я не знал, как быть и что делать. За короткий период времени предстояло решить много проблем, связанных с моим состоянием – ограничением в самостоятельном передвижении. Как ехать? Что брать: продукты, бензин, коляску и прочее, что могло стать необходимым в тайге. Главная проблема – кто меня будет таскать на себе? Тайга – это не асфальтированная дорожка вдоль киосков на торговом центре «Заречный». Упавшие деревья, колодник – не фикус на окошке. Увидев мои глаза вразбежку, растерянное состояние, Анатолий Николаевич только улыбался:

– Ничего не бери! У меня там все есть! От тебя требуется только коляска, твоё присутствие и диктофон, потому что на всём протяжении дороги тебя ожидают несколько сюрпризов.

После слова «сюрпризы» он хитро усмехнулся, так как прекрасно знал, что нас ждёт впереди. Было очевидно, что всё решено без меня, за меня и в мою пользу. Мне оставалось только удивляться, когда и как Николаевич успел всё организовать?! Наверное, не спал три ночи.

Общий состав путешественников определился в четыре персоны. Без всякого сомнения, главным в путешествии выступал Анатолий Николаевич Глимазенко. За ним по старшинству моим «нянькой» стал наш общий друг, житель деревни Черемшанка Виктор Николаевич Краснов. Третьим, самым сильным, молодым и проворным представителем из нашей группы выделялся мой брат Александр Казанцев. Ему была уготована роль ещё и моего носильщика. Четвертый – автор этих строк, то есть я.

Определившись со временем выезда, мне на моем «высокопроходимом джипике» по имени «Ока» следовало выехать заранее. На этот счёт было две причины. Одна из них – громоздкая коляска, одежда и какие-то продукты занимали много места, которого у Николаевича в машине было не так много из-за своего груза. Первая причина вытягивала вторую. Моя черепашка «Окушка» значительно уступала по скорости ястребу «Паджеро» Анатолия Николаевича. Если бы мы поехали вместе, ему пришлось бы ждать меня возле каждого верстового столба. Поэтому, быстро упаковав всё необходимое в машину, я выехал в Черемшанку вечером. Там мне предстояло провести ночь у Виктора Николаевича Краснова, чтобы утром, соединившись с друзьями, уже двумя машинами продолжить наше путешествие.

Дорога от Минусинска до поселка Черемшанка проходит через районный центр – посёлок Курагино. Далее – на восток, по берегам рек Туба, Кизир, Казыр. Достаточно частые для подтаёжной местности населенные пункты встречаются через десять – двадцать километров, что говорит о плотном заселении Курагинского района. Плодородные сибирские земли со времен раскола церкви патриархом Никоном в 1640 году служили надёжным убежищем для староверов, немного позже – казаков, а с начала XIX века – для крестьян-переселенцев. Люди бежали от гнета и голода в поисках лучшей жизни родами и деревнями. По рассказам старожилов и аборигенов, деревни Тюхтяты, Таяты, Петропавловка, Нижняя Тридцатка когда-то были полностью староверческими. Имис, что стоит на левом берегу Кизира, основали казаки. А знаменитая Черемшанка имеет мордовское наследие. Сибирь давала приют всем, кто сюда приходил. Места хватало. Распрей и конфликтов с коренным населением, в данном случае с хакасами, не было, хотя это были их исконные земли. Остались и первоначальные названия рек, озер или гор. Например, озеро Тиберкуль переводится как Небесное озеро, река Казыр (Хазыр Упсу) – Бурная или Стремительная река, Кизир – Режущий, Бугуртак (Пугур таг) – Горбатая гора, Тагасук – Девять рек. Самая высокая вершина Восточного Саяна, в верховьях реки Казыр – пик Грандиозный – Хайбыты, что значит Величие.

Расстояние от Курагино до Черемшанки составляет что-то около девяноста километров. Я уже ездил здесь не раз. Всегда с большим удовольствием приезжаю к своему другу Виктору Николаевичу Краснову. Дорогу изучил хорошо. Смотрю в окно своей «Окушки» – глаза радуются. Какие же здесь красивые места! Проехав от Курагино километров двадцать, слева наблюдаю красивейший склон, поросший березовыми колками. Красота! Всегда любуюсь этим склоном с крутыми, изрезанными водой овражками. Дальше дорога идёт по берегу Казыра и его протокам, весной – бурному и шумному, даже страшному, а летом – спокойному и чистому, манящему к себе свежестью и прохладой. Нередко на дороге можно встретить рыбаков, оставляющих свои машины на обочине. Слева крутосклоны чередуются с живописными скалами, где в труднодоступных местах весной устраивают себе гнёзда утки. Однажды я наблюдал, как мамаша-кряква летом переводила своё уже окрепшее потомство к реке, на острова, коих на Казыре очень много.

Дальше подъезжаю к брату Казыра – Кизиру. На левой стороне, за мостом расположилась красивая казацкая станица Имис. Дальше, до реки Можарки, вокруг раскинулись засеянные культурными растениями поля: здесь сельское хозяйство ещё как-то держится «на плаву». За Можаркой дорога врезается в тайгу. Воздух становится чище, свежее, насыщен запахом хвойных деревьев и разнотравья. Пытаюсь себе представить эту дорогу лет эдак сто назад. Боже, сколько же здесь было леса: кедров, сосен, пихт, елей!.. Но пришел человек с могучей техникой и где по уму, но большей частью бездумно стал влезать в размеренную жизнь тайги. Сколько кубометров древесины было вырублено и ушло, уплыло в неизвестном направлении. Да что там говорить, и так понятно.

А вот и деревня Тюхтяты. В глаза бросаются небольшие, недавно построенные домики. Их срубили новые поселенцы из общины Виссариона, приехавшие в эти края из разных концов страны и даже из-за рубежа. Они вдохнули новую жизнь в дряхлеющие поселения Курагинского района.

Между тем за окном моего «лимузина» сгущались вечерние сумерки. А вот и Черемшанка. Едва я успел остановиться перед хорошо знакомыми зелёными воротами, как они гостеприимно распахнулись. Это Дима, сын моего друга, с улыбкой и неподдельной радостью приглашает заехать во двор. Появился Виктор Николаевич:

– Володя, дорогой! Банька нас с тобой ждет! Давай, выбирайся из своей «погремушки» – и сразу туда!

– Было бы сказано!

Баня у Виктора Николаевича – это особый разговор! Грамотный температурный режим, чистая проточная вода и веничек – ни в сказке сказать, ни пером описать!

Не прошло и часа, как мы уже сидели за праздничным столом. Наши встречи, будь то у меня дома в Минусинске или здесь, в Черемшанке, – всегда праздник. Потому что встреча близких друзей, возможность свободно общаться другого и не предполагает. Хозяюшка, супруга Николаевича, Тамара, щедро угощала нас ужином. Мы приняли по первой, активизировав тем самым и без того непрекращающийся процесс общения. Слава богу, нам есть о чем поговорить. Далеко за полночь решили отойти ко сну.

Утро разбудило нас настойчивым телефонным звонком. Из трубки послышался весёлый голос Анатолия Николаевича:

– Так, мужики! Спите?! Мы уже в Можарке. Через полчаса будем у вас!

Мы посмотрели на часы: половина девятого. По обоюдному согласию с Виктором Николаевичем мы решили, что полчаса нам вполне предостаточно, чтобы привести себя в порядок, умыться, выпить по чашечке кофе и «разгладить утюгом» лица после ночной посиделки.

Решили неправильно. Успели только умыться, налить в чашки кофе и «включить утюг», как к воротам лихо подскочил проворный ястреб Анатолия Николаевича. Как оказалось, скорость у «Паджеро» действительно в два или три раза быстрее, чем у «Оки». Переодетые в походные одежды Анатолий Николаевич и Саша выглядели более достойно, чем мы. Моё внимание привлекла фуражка с якорем над козырьком на голове Анатолия Николаевича. Такие фуражки продавались в магазине для одежды когда-то по цене два рубля семьдесят пять копеек. В городе на голове человека она ничего не значит. Здесь же головной убор говорил о многом и был к месту! Поэтому мы с Виктором Николаевичем почтительно приветствовали его в чине адмирала. Но если есть адмирал, значит, рядом должен присутствовать генерал. Этот высокий чин мы тут же присвоили Виктору Николаевичу. Несмотря на две ночных смены, Саша выглядел бодренько и свежо. Смена городской обстановки, прекрасный воздух и предстоящая рыбалка действовали на брата положительно. Он шутил, смеялся и торопил в дорогу. Саше не терпелось поскорее схватить удочку.

Строгий голос Адмирала подействовал на нас отрезвляюще:

– Вы еще не собрались?! Как это?! Мы в семь выехали, а вы еще зеваете! Какой «утюг»? Вам на сборы десять минут!

Быстро сложив немудреный скарб в машины, мы выдвинулись по черемшанским улицам к очередной точке нашего маршрута. Адмирал с Сашей на «ястребе» – впереди. Мы с Генералом на «хрюшке» – сзади.

Для горно-таежного региона Черемшанка – большой населенный пункт. Не могу, к сожалению, назвать точные данные численности населения, но предположительно здесь проживает не меньше двух тысяч человек. На двух длинных вдоль реки Казыр улицах – активное движение. Кто-то куда-то идет, едет, бежит, везёт, скачет на лошади. Первое впечатление – жизнь кипит в каждом доме. Каждый человек занят каким-то делом. Вот мужик на лошади в телеге везет сено. Ему навстречу грузовик перевозит дрова. У соседнего дома хозяин колет чурки на поленья. Вон женщины идут с тяпками, вероятно, на огород. Там старушка перегоняет через дорогу гусей. Другая хозяйка гонит коров. Несмотря на утро, пусть и позднее, на дороге – обилие транспорта, начиная от велосипеда и заканчивая гусеничным трактором. Возле небольших коммерческих магазинов нет людей в нетрезвом виде, как это бывает в умирающих деревнях, где мужики и женщины с бутылками пива восседают на лавочках и завалинках. На широких улицах – обилие живности: тут и там пасутся овцы, козы, лошади, коровы, гуляют куры, гуси. В каждом доме есть какое-то хозяйство.

Наблюдается контраст в строениях: рядом со старенькой избушкой можно увидеть новый дом, построенный без единого гвоздя. За крепкими, в два обхвата столбами и плотными воротами притаилась староверческая усадьба. Рядом живут люди разной веры. Староверы не мешают паломникам. Те, в свою очередь, с достойным уважением относятся к коренным жителям. Рядом с церковью Виссариона строится часовня православных христиан, её красота восхищает. Видно, что люди обустроились здесь надолго и основательно, вкладывая в жилище разумные и неразумные средства. Поэтому дома и квартиры здесь продаются и покупаются по баснословным ценам.

Рядом с деревней – молодая тайга. Куда ни посмотришь – везде растут густые темнохвойные деревья, преимущественно кедры. На мой взгляд, им до ста пятидесяти лет. Если отнять это время, получим период, когда ловкая купеческая рука шуршанием бумажек заставляла простолюдинов рубить, валить и плавить по Казыру могучие, в два обхвата кедры.

Окружающие деревню и пойму реки горы заставляют поднимать голову выше. Здесь от Черемшанки начинается настоящая чёрная горная тайга. С улицы виден первый недалекий, на расстоянии около двадцати километров голец со снежной вершиной. Естественное сочетание реки, тайги и гор придает деревне незабываемый вид.

Сразу за Черемшанкой проселочную дорогу с обеих сторон обступает темнохвойный лес. Трудно представить, что когда-то здесь была всего лишь конная тропа. Первые переселенцы-староверы ходили между скитами и заимками пешком, в лучшем случае – на лошадях. Близкая река в летнее время позволяла людям тайги плавать вдоль берега на узких долбленых из осины и тополя лодках, упираясь шестами в дно. В зимнее время глубокие, до двух метров снега прерывали сообщение с соседями на полгода. Между деревнями люди ходили по снегу на широких, обитых лосиной шкурой – камусом – лыжах. Весной распутица и паводок вообще прекращали сообщение до тех пор, пока полностью не оттает слежавшийся снег. Сходить на лыжах в деревню Гуляевку из Черемшанки и вернуться назад у путника занимало половину светового дня. Сейчас же мы на машинах на расстояние до Гуляевки потратили ровно десять минут.

Два километра между Черемшанкой и Гуляевкой не кажутся длинными. Несмотря на кочки и выбоины, машина уверенно держится на третьей передаче, в некоторых местах выпытывая четвертую скорость. Гуляевка показывается не сразу. Вначале на первом плане – небольшие покосы, расположенные вдоль дороги. Затем кедры расступаются, и тут предстает размах вольной жизни таёжников. Меня всегда поражает в староверческих поселках – простор! Нигде более я не встречал таких широких улиц. Если бы не горки да ямы, на этих улицах легко можно было бы приземлиться на маленьком одномоторном самолете. Усадьбы – что футбольное поле, пока речной обрыв не обрежет. Дома-пятистенки не такие большие, как у паломников, но из кедра, прочные, крепкие, как сами хозяева. Суровая зима с морозами и метелями требует много топлива. Дрова здесь у каждого дома сложены в поленницы в большом количестве. Топят староверы кирпичные русские – для выпечки хлеба – печи преимущественно березой: жару больше и копоти меньше. Используют и кедр, и осину. Смолистый кедр тоже отдает много тепла. А осина хорошо чистит дымовые колодцы.

Огромные староверческие усадьбы могут поведать о многом, каждая имеет свою историю, глубокие корни. С давних времен переселенцы, осваиваясь на этих землях первыми, имели неограниченную возможность обретения личной территории. Отвоевывая у тайги поначалу небольшие участки для выращивания картофеля и других овощей и культурных растений, люди рубили лес, корчевали пни там, где понравится и насколько хватит сил. Потом постепенно участки метр за метром увеличивались.

В то же время на этом безбрежном таёжном просторе контрастом смотрятся усадьбы староверов. По ним не трудно определить скрытный, замкнутый характер хозяев. Двор и хозяйственные постройки закрыты плотными, высокими тесовыми воротами на толстых, в полтора обхвата столбах. Увидеть, что делается во дворе, с улицы невозможно, как и зайти «человеку с ветру». Далеко не каждый единоверец вхож в тот или иной дом.

Отсутствие общей староверческой церкви за несколько столетий раздробило людей. Почти в каждой семье и роду – своя правда. Случается и такое, что люди, живущие на одной улице, соседи не ходят друг к другу в гости только потому, что на службе одни отбивают на десять поклонов меньше или в их «Молитвослове» написано не то слово. И никому невдомек, что «грамотный» писарь, от руки переписывавший Библию лет двести назад, мог допустить какую-то ошибку.

С давних пор в Гуляевке староверы жили обособленно, не принимая, но и не отвергая мир других людей. Нелегко было простому смертному, чужаку в случае беды достучаться в толстые кедровые ворота. Здесь царили свои законы. Ежедневный труд с утра до вечера сопровождался общими молитвами, в некоторых семьях – по четыре раза в день. Соблюдали посты. Как и все смертные, староверы рождались и умирали. Детей отдавали замуж и женили без любви, по родительскому согласию. Младшие почитали старших. Старшие учили младших целомудрию.

Может, и жили бы необщительные люди, никому не мешая, да вездесущая цивилизация протянула сюда свои длинные руки вместе с мутной, как после шквального ливня водой. По правому берегу Казыра (вниз по течению) проложили дорогу. Соответственно с дорогой в тайгу потянулись люди, нарушая крепкий уклад старообщинной жизни. Сейчас их селения далеки от своих первоначальных. Рядом со староверами селятся, строят дома все кому не лень: от простого гуляки до «шелкового магната» с мешком денег в багажнике БМВ Х5. Сладкая, богатая жизнь разлагает человека быстро, тем более детей тайги, никогда не видевших городов с их многочисленными соблазнами. Подавляющее большинство из молодого поколения староверов покинуло родительские дома, оставив на произвол судьбы своих старых родителей. Те, кто остался, тоже в корне изменили свой образ жизни, спокойно идут на контакт «с людьми с ветру», а о старых, затворнических временах отшельнической жизни в скитах и заимках помнят лишь со слов бабушек и дедушек.

Деревня Гуляевка находится на правом, вниз по течению, берегу реки Казыр. Мудрые люди, когда-то облюбовавшие эти края, выбрали одно из красивейших мест Восточного Саяна. Чуть выше деревни находится знаменитый Гуляевский порог. Дорога проходит рядом с порогом, взбирается на скалистый пригорок, на котором находится смотровая площадка. Здесь останавливаются практически все путники, проезжающие в верховья Казыра, чтобы своим недолгим вниманием отдать дань уважения силе и мощи стремительной сибирской реке, полюбоваться на девственную красоту прозрачных истоков, поблагодарить дикий, дивный мир тайги с его духами и богами за право присутствовать здесь. С этой целью остановились и мы.

На Гуляевском пороге я был несколько раз, в разные времена года. Приходилось бывать в пик паводка, в июне, когда в пороге идет коренная вода. Без сомнения скажу – впечатление грандиозное. Бурая, грязная снеговая вода, пробиваясь сквозь узкое – не более 70 метров шириной – творило бьётся, мечется, прыгает, скачет всей своей плотной массой как многотысячный табун скакунов. Перекатываясь через камни, вода поднимает могучие валы, которые достигают пяти метров в высоту. Тогда стоя здесь, на площадке, невозможно расслышать речь, приходится кричать собеседнику в ухо. Земля под ногами дрожит, а лужи на дороге вздрагивают мелкой рябью.

Сейчас июль. Гуляевский порог не такой прыткий, как весной, доставляет удовольствие любому впечатлительному глазу своей мощью. С тридцатиметровой высоты площадки хорошо видны все его буруны, прыжки через камни и завихрения. Выше порога Казыр быстротечен, как уверенный в своих движениях змей. Размах водной глади от берега до берега в некоторых местах достигает двухсот метров. Лениво изворачиваясь на поворотах, величавый «змей» как бы нехотя греет свои бока на солнце, «зевает» объемными курьями и лиманами. А потом, вдруг увидев свою добычу, бросается в узкое творило порога. Сделав точный, уверенный трехсотметровый рывок, уже с добычей в животе, сытый и довольный змей-Казыр растекается ниже порога спокойным сливом, образуя у обоих берегов большие, тихие затоны.

…Умелые плотогоны до революции 1917 года, перегоняя с верховий Казыра кедрач, гнали в порог только половинки плотов. В зависимости от времени года половинки были не больше пятнадцати – двадцати метров в ширину. Если ширина была больше, плоты разбивало о камни. Преодолев Гуляевский порог, плотогоны загоняли половинки в затоны, связывали по два плота рядом – и уже до места назначения плыли в полную ширину. Сколько людей погибло в плотных водах порога и вообще на реке, знает только сам капризный, непредсказуемый Казыр-батюшка. Может быть, ещё и поэтому проезжающие мимо люди всегда останавливаются здесь, чтобы на площадке Гуляевского порога задобрить духов тайги. Обычно это делается небольшой стопочкой горячительной жидкости, которая выплескивается через левое плечо за спину.

Остановившись на площадке, наша команда быстро соорудила на капоте моей «Окушки» небольшой стол. Каждый достал из своих сумок скоропортящиеся продукты, которые необходимо употребить ещё во время дороги. Ни у кого из четверых не было сомнения, как и чем задобрить духов тайги. Иначе, по преданию, они будут всячески препятствовать нашему путешествию.

Первую чарку с соответствующими словами Адмирал выплеснул за левое плечо. Следующие чарочки пробежались по кругу. Здесь, думаю, работники ГИБДД простят нам наше употребление алкоголя за рулем, потому что на этот счёт у нас в оправдание есть веские аргументы. Первый, как уже сообщил, – задобрить духов и хозяина тайги. Второй – надо сосредоточиться перед предстоящими испытаниями, все равно на разбитой дороге не разогнаться выше тридцати километров в час. Третий – соблюдение меры. А мера на Гуляевском пороге для водителя – один маленький глоток. Следующие напитки в виде чая наливались из термоса.

Обязательный ритуал длился недолго. Через пятнадцать минут Адмирал приказал выдвигаться в дорогу. Нам ничего не оставалось, как безропотно подчиниться его команде.

Следующая староверческая деревня – Жаровск, расстояние до неё – двенадцать километров. Там, дальше порога, я еще не был. Сначала неплохая дорога позволяла машинам двигаться достаточно быстро, до 50 километров в час. Так продолжалось до тех пор, пока гравийка петляла по займищу. Но стоило нам выехать к берегу, всё изменилось. Недавние вешние воды натащили на дорогу булыжники и гравий. В отличие от Адмирала, мне, выискивая проезд, пришлось петлять между камнями. Дальше, перед деревней, стало интереснее. В большую воду по дороге бежала река, которая размыла ее до основания. Хорошо, что перед нами намывы и рытвины сровнял грейдер. Иначе мне бы пришлось совсем туго. Я едва протискивался, прыгал, петлял между валунами размером с колесо моей машины. Двигатель «Оки» верещал поросенком, свистел, рычал от натуги и возмущался. Несмотря на все препятствия, проехав около двух километров по руслу высохшей реки, мы торжественно въехали в Жаровск.

Стесненная с одной стороны горами, с другой подпираемая Казыром, деревня, кажется, полностью находится в тайге. Могучие кедры растут рядом с дорогой, в огородах. Недавно построенные коттеджи и дома староверов стоят в густом темнохвойном лесу. Создается впечатление, что местные жители ревностно берегут любое растущее дерево. И это так! Рядом с толстыми столетними исполинами тянется к солнцу молодая, тонкая подсада. Прекрасный вид, чистейший воздух создают некую иллюзию летнего земного рая. Не хватает только яблочек. Почему летнего? Да потому, что зимой глубокие, до двух метров снега и трескучие сибирские морозы замораживают мир тайги на долгие семь месяцев. Иногда, в большие снегопады, на несколько дней прекращается всякое общение с миром: дорогу переметает. Староверам не привыкать, они люди закаленные, это – их дом. В единении с природой нашли спасение паломники-виссарионовцы, люди терпеливые. А вот новые русские бегут из своих теремков на зиму в городские квартиры. Необходимо заметить, что коренное население деревни Жаровск – старообрядцы, некогда составлявшие костяк местного населения, стали разъезжаться по другим деревням. Две разные религии не смогли ужиться на одной территории, небольшом пятачке земли. Староверы предпочитают ретироваться.

В деревне дорога делится на две «штанины». Одна половинка уходит влево, на пригорок, потом – в небольшой ложок. Вторая поворачивает вправо, в объезд деревни. Исполняя обязанность гида, Виктор Николаевич терпеливо объясняет:

– Вот этот путь, – показывает налево, – ведет к Виссариону, в город Солнца. – Нам, – направо, – надо сюда, на Нижнюю Тридцатку. До нее еще чуть больше двадцати километров.

– Но ведь город Солнца стоит на горе рядом с озером Тиберкуль!.. – растерялся я.

– Да, так это и есть!

– А как же тогда Тридцатые Озера?!

– Какие Тридцатые Озера?! – теперь уже удивился Генерал.

– Ну… ведь поселок Тридцатые Озера стоит на озере Тиберкуль…

Вероятно, Виктора Николаевича моя «осведомленность» шокировала. Некоторое время, недоуменно посматривая на меня, он пытался сообразить, не ошибся ли. Но, подумав, даже не засмеялся над моими познаниями, а стал объяснять:

– Нет такого поселка Тридцатые Озера. Есть староверческий поселок Нижняя Тридцатка и метеостанция Верхняя Тридцатка. Они находятся на правой – вниз по течению реки – стороне Казыра. А озера Тиберкуль и Тагасук, о которых ты мне сейчас говоришь, находятся там, в тайге, далеко от Казыра! И староверческий поселок на озере так и называется – Тиберкуль!

– Сколько между ними?!

– Думаю, что напрямую по тайге – около пятидесяти километров.

Вероятно, моя физиономия в тот момент походила на колун, которым рубят березовые чурки. Шокирующая новость равнялась дырявому валенку на ноге плохого хозяина в лютые морозы.

«Вот те раз!.. Вот те и «знатоки местности», – про себя думал я, вспоминая своих «осведомителей, бывалых промысловиков», когда-то давно преподнесших мне неверную информацию. – Вот уж я им всем носы-то утру! Объясню, где и что находится! Ох, а какой конфуз вышел… хорошо, что я не рассказал об этом Ване Мурачеву».

Генерал заметил мою сконфуженную физиономию, однако не подал и виду, настолько он был умен. Кабы не поехал на машине сам, так и думал бы до старости о «Тридцатых озерах». Да еще писал бы для людей об этом…

Дорога от Жаровска до Нижней Тридцатки – угробление для российских машин. Яма на яме и ямой погоняет. Скорость передвижения – не больше двадцати километров в час. Не разгонишься. Рычаг скоростей тычется с первой на вторую передачу. За весь путь я включил третью скорость раз или два, но и то на несколько метров. Впечатление такое, что грейдер сюда не ездит никогда. Двадцать километров по разбитой дождями и машинами дороге пути за полтора часа стоят многого. Думаю, что у местных жителей, кто имеет свой транспорт, проблемой является разбитая подвеска и «ходовка», а не корова, которая не дает молока.

На обочинах периодически встречаются какие-то детали от машин, колеса, болты, бампера. Здесь сразу видно, какая машина чего стоит. Пусть на меня обижаются работники автозаводов Ульяновска и Тольятти, но хочу заметить, что большее преимущество при выборе автомобилей высокой проходимости люди тайги отдают машинам иностранного производства. Стоит посмотреть на тот факт, что Адмирал и Саша на своем «Паджеро» постоянно ждали, когда мы с Генералом догоним их на своей «хрюшке» на очередном этапе таежного пути. В добавление к кочкам и ямам на дороге встречались мостки из накатника, которые мне, чтобы не оторвать глушитель, приходилось преодолевать с большой осторожностью. Глубокие лужи, ручьи, крутые пригорки с выходами гранитных скал значительно тормозили передвижение. Тем не менее путь к конечной точке нашего маршрута мы проехали достойно.

В какой-то степени я даже был рад, что путь через староверческие деревни доставляет много хлопот. В наше время, когда в тайгу лезут все и вся ради развлечения, по такой дороге не каждый дилетант осмелится бить свое авто. Боюсь представить, что бы здесь было, если бы до Нижней Тридцатки проложили асфальт.

Не доезжая нескольких километров до конечной точки нашего маршрута, увидели, что с правой стороны дороги в неглубоком распадке разлилось большое для этих мест и красивое Убинское озеро. Его размеры приблизительно равны километру в длину и пятистам метрам в ширину. Зажатое в объемную чашу горами, заросшее со всех сторон густым лесом озеро чем-то напоминает собой огромную слезу: такую же чистую и прозрачную. Подъехать и остановиться на его берегу может любой, кто умеет водить машину. Даже с дороги видно, как берега озера безобразно захламлены мусором цивилизации: пластиковые бутылки, пакеты, остатки продуктов, битое стекло… Генерал рассказал мне, что однажды с детьми школьного возраста они останавливались здесь в туристическом походе. С другой стороны озера находилась охотничья избушка. Человек строил ее, старался, не жалел времени и своих сил не только для себя, но и для случайного путника, которому может понадобиться кров. В той избушке после посещения каких-то «разумных существ» не осталось ничего. Нары сожгли. Дверь разломали. Окно выбили. Печку расстреляли из ружей. Оставили после себя горы мусора. Трудно представить состояние того мужика, кто пришел к избе осенью на охоту. Сразу после этого охотник покинул это место. Бесхозная избушка без глаза хозяина быстро завалилась. А когда снова придут те самые варвары, что ее когда-то разграбили и осквернили, негде им будет переночевать, нечем развести костер… Так и стоит заброшенная, полуразвалившаяся избушка, как позорный знак расхитителям, представителям всемогущей цивилизации. Никто из деревенских мужиков больше не построит на берегу Убинского озера новое зимовьё. Горько и обидно от этого. За мужиков наших, простых людей тайги. Может, по таким же причинам старообрядцы до настоящего времени с недоверием относятся к людям с ветру?!

Староверческая Нижняя Тридцатка появилась неожиданно, сразу из-за поворота. С небольшого пригорка открылся изумительный вид глухого таежного поселения на берегу реки с её первозданной красотой. Широта и простор крестьянских усадеб. Крепкие дома-пятистенки с многочисленными хозяйскими постройками. Здесь фактически одна небольшая просторная улица. Население вряд ли превышает три десятка человек. Хотя, может, я ошибаюсь, потому что староверческие семьи богаты детьми.

С трех сторон селение подпирает кедровая тайга. С четвертой, за крутым яром катит свои плотные воды батюшка Казыр. На берегу, подтверждая прямое сообщение таёжников с другими сёлами и городами, – перевернутые лодки. Их много: «казанки» и самодельные, железные, восьмиметровые, «длинномерки».

Сразу на въезде, слева на пригорке в густом темнохвойном лесу притаилось кладбище. К нему от реки ведёт узкая бетонная лестница. Над лестницей на видном месте внимание привлекает небольшая стела: памятник первопроходцам, исследователям трассы Абакан – Тайшет – Кошурникову, Стофато и Журавлеву, погибшим в 1942 году. За ней под деревьями видны старые кресты. Здесь покоятся все, кто когда-то пришел сюда со времен «великих переселений».

Несмотря на многочисленную живность, бродившую свободно всюду, глаз радует чистота и порядок, который просматривается во всем. Ровные поленницы вдоль заборов. Аккуратно переложенный лес-кругляк. Плотные высокие ворота. Длинные, будто отмеренные по шнуру, заборы. В чём секрет чистоты на деревенской улице? Нет мусора и грязи, которые обычно бывают под ногами: бутылки, пакеты, тряпки, железки или щепки. И тут же нашел ответ. Староверы сами следят за порядком возле своих домов, хотя их никто не заставляет.

Как и в предыдущих населенных пунктах, с высоты пригорка видны все строения. Рядом со староверческими домами красуются всевозможные – у каждого свой вкус – коттеджи. Завалившихся и полуразрушенных домов нет. Брошенные усадьбы тут же занимают горожане с достатком. На въезде – добротная туристическая база в виде большой деревянной гостиницы с многочисленными постройками рядом. Двор ухожен. Дорожки расчищены, тротуары проложены. Всюду чистота и порядок. На базе я не был, но уверен, что внутри помещений тоже созданы все условия для культурного отдыха людей.

Адмирал свернул вправо, предлагая следовать за ним. Осторожно проезжая мимо счастливо развалившихся в лужах поросят, важно прохаживающихся по улице гусей, уток, куриц и телят, мы подъехали к крепкому кедровому дому. Возле забора – старый, видавший виды и дороги джип. Бородатый хозяин машины встречает нас широкой улыбкой. Адмирал остановился возле него, вышел, поздоровался крепким рукопожатием, о чем-то заговорил, кивая головой в мою сторону. Слушая Анатолия Николаевича, старовер внимательно смотрит в мою сторону, понимаю: разговор обо мне. Недолго пообщавшись, хозяин дома согласно кивнул головой. Адмирал тут же подошел ко мне довольный, поторопил:

– Я говорил, что тебя ждут сюрпризы! Доставай диктофон! Сейчас тебя ждет первый сюрприз.

Вступить в контакт со старообрядцами всегда достаточно сложно. А в моём состоянии – тем более. Я не был ни с кем-то знаком, и личное общение с людьми тайги казалось почти невозможным. Анатолий Николаевич решил эту проблему за меня, так как давно знал семью Олега Адамовича Романюка. Для меня новое знакомство с семьей староверов действительно стало сюрпризом. И как оказалось, двойным.

С той минуты, когда приехали сюда, мой брат Саша Казанцев взял обязанности моего помощника в свои крепкие, сильные руки. Когда Адмирал скомандовал выгружаться, Саша тут же достал из багажника «Окушки» инвалидную коляску, подкатил к дверце и помог мне на неё пересесть. Я сунул в карман диктофон (он у меня готов к работе всегда), с помощью Саши подъехал к воротам. Хозяин дома Олег и его супруга Валентина в окружении своих детей смотрели на мои действия, о чем-то негромко переговариваясь с моими спутниками.

Познакомились. Олег оказался истинным представителем старой веры. Строгий, скромный, с пышной густой бородой, хозяин дома мало говорил, больше делал. От каждого его слова вокруг образовывались какие-то действия: дети слушались отца без лишних эмоций. Более разговорчивая, с добродушной улыбкой хозяйка дома Валентина любезно приглашала в ограду:

– Пожалуйста, проходите… Она у нас здесь, на крылечке в теньке сидит. Можете разговаривать, сколько хотите. Правда, нам сейчас некогда, извините, мы уезжаем по делам… А Наташа остается дома. Так что можете общаться!

Ничего не понимая, я с удивлением посмотрел на Анатолия Николаевича. Адмирал хитро улыбался. Я думал, что в мои планы входила беседа с хозяином дома, но он уезжал… Так с кем же меня хотели познакомить?!

Дети предусмотрительно открыли ворота, убрали с дороги какие-то ящики, ведра. Саша осторожно протолкнул коляску во двор, провез меня в указанном направлении к крыльцу летней времянки. Увидев её, я на какое-то время растерялся, не зная, что сказать в знак приветствия.

Она сидела на раскинутом одеяле в тени пристройки. Взгляд глубоких коричневых глаз выражал растерянность: девушка тоже не ожидала встречи со мной. Мое появление на коляске в окружении незнакомой свиты тоже смутило её. Однако не настолько, чтобы испугаться и замкнуться, не сказав ни единого слова.

– Вот здесь, на свежем воздухе, она все лето у нас и сидит! – говорила Валентина, представляя свою крестную дочь. – Но вы не думайте, что всё только так… Она у нас шьет, пишет, рисует, помогает нам, чем может, по хозяйству.

Мое состояние равнялось «нулю». В этом путешествии отношение нормальных, здоровых людей было ко мне, как к равному, и я забыл, что сам являюсь инвалидом-колясочником.

Своевременная помощь моих спутников в передвижении и свободное общение густыми красками затушевали собственную проблему. В этом путешествии в края, где основное внимание людей направлено на выживание в суровых условиях, я отключился от реалий и воспринимал все как само собой разумеющееся. От радости, что мои мечты сбывались, я словно парил в облаках. И мне казалось, что все живы и здоровы, а здесь не может быть людей с ограниченными физическими возможностями. И как глубоко ошибся!

Когда увидел ее, вернулся на грешную землю. Словно обжегся о пруток каленого железа. Увидел, что и среди старообрядцев есть инвалиды, которые даже не могут протянуть тебе руку для приветствия, потому что нет рук и ног от рождения!

Мои спутники, не желая терять времени, после строгой команды Адмирала втроём поторопились на берег. Надо было столкнуть на воду лодку, уложить груз, подвесить лодочный мотор. В этот день мы решили подняться по Казыру до Верхней Тридцатки. Олег и Валентина тоже уехали. Мы с моей новой знакомой остались одни в окружении неугомонных детей.

Маленькая (без ног и рук) фигура и юное, чистое, приятное лицо восточного типа выказывали в моей собеседнице девочку 13—15 лет. Но как потом оказалось, я ошибался. Не зная, как и с чего начать разговор, я представился, объяснил цель своего визита, спросил, как ее зовут.

– Меня зовут Наташа! – негромким, явно волнующимся голосом ответила она и улыбнулась по-детски приятной, милой улыбкой. – Вот, живу с лёлей, братьями и сестрой.

Ее слова удивили. Я думал, что Олег и Валентина – отец и мать Наташи. Оказалось, что это не так. Валентина – родная сестра мамы Наташи, и взяла инициативу опекунства над девочкой из личных побуждений. Об этом узнал из рассказа Наташи.

– Моя фамилия Гончаренко. Я родилась в Туве 9 мая 1987 года. Мне 23 года. Когда мне было две недели, меня сдали в дом инвалидов… где я находилась до трех лет. Потом бабушка и дедушка меня забрали оттуда к себе, в Курагино. Дедушка и бабушка были очень хорошие, любили меня. Наверное, я с ними жила бы до сих пор, если бы они не умерли. Дедушка умер в 2003 году, бабушка – через два года. После смерти бабушки лёля меня забрала к себе. Вот с 2005 года я живу здесь.

Вся её биография уложилась в один абзац. Но поверхностное знакомство говорило о многом. Я не стал задавать вопросы личного характера о родителях Наташи. Это ни к чему, да и незачем. В жизни много подобных ситуаций, когда родители оставляют своих детей. Бог им судья! Важно другое. Отношение к судьбе девочки других родных по крови людей, бабушки и дедушки, которые в преклонном возрасте решились забрать из дома инвалидов свою внучку. Глубоким уважением проникся к Олегу и Валентине Романюк, воспитывающих своих троих детей, решивших взять племянницу-инвалида жить к себе. Вот такие они, старообрядцы! Твердые характером. Добрые и справедливые сердцем. Чистые душой.

В прежних поисках людей с ограниченными физическими возможностями мне приходится встречаться со многими инвалидами. Ни для кого не секрет, что человек, попавший в трудную ситуацию, став не таким, как все, падает духом, убивает себя вином или просто складывает руки: «Что теперь? Все равно…» Одни лежат на диване, протирая до дыр, глядя в телевизор. Другие просят помощи, ходят с протянутой рукой. Бывают случаи, когда кто-то накладывает на себя руки. Непросто выбраться из этой ямы. Еще тяжелее начать новую жизнь. Сложно противостоять судьбе, упасть в грязь, набраться силы и терпения, воспитать в себе волю и стать востребованным в обществе. Никто не знает, что будет с тобой завтра. Как выдерживают такие испытания разные люди, как находят себе занятия – тема моих поисков. Поэтому к Наташе обратился с подобным вопросом.

– Чем занимаюсь? – просто переспросила она. – У меня много занятий! Я люблю читать, рисовать, шить. Пишу стихи.

В моих руках тут же оказалось стопка тетрадей литературных творений Наташи. Я стал с интересом читать стихотворные мысли человека, наблюдающего мир вокруг себя. Поверьте, они значительно отличались от замыленных рифм многих современных поэтов, вроде бы знающих жизнь. В связи с ограниченностью общения с мирскими, «людьми с ветру», я не могу предоставить на суд читателя полное изложение работ Наташи. Лишь вкратце процитирую и тем самым представлю чувства человека, терпеливо пережидающего долгую суровую сибирскую зиму, сидя на кровати. Вот отдельные строки, которыми она описывает состояние природы: «…бьется, трепещет за окном снежинка», «растет, удлиняясь от весенних солнечных лучей сосулька», «появляется на первой проталине первый зеленый росточек», «гремит, высвобождаясь из-подо льда река». А как радуется Наташа, когда над окошком «щебечет старая знакомая ласточка», «ползет по листику божья коровка», а рано утром, на восходе солнышка «плачет прозрачной слезинкой ночная роса».

Вся жизнь Наташи проходит в замкнутом пространстве: дом и крыльцо, на котором она проводит время летом. Но как тонко подмечает все явления природы!

Я спросил о мечте. Ответила просто:

– Дождаться, когда придет лето! Лето – это моя мечта! Летом я постоянно сижу во дворе. Меня часто вывозят на природу. Иногда случается купаться: надевают спасательный жилет и отпускают в воду. В воде хорошо, тепло и уютно. Бывают случаи, когда мои крестные родители берут меня с собой в город. Один раз даже была в городе Красноярске! – улыбается. – Лёля Валя относится ко мне очень хорошо. Все, что я ни попрошу, она выполняет тут же. Ухаживает за мной: переодевает, моет, стирает, заплетает косу.

Коса у Наташи действительно завидная! Как смоль волосы туго заплетены до пояса в аккуратную «змею» с бантиком. Надо отдать дань уважения Валентине, с какой любовью, терпением она каждое утро заплетает ей волосы.

– Своих родителей я очень люблю! – искренне продолжала Наташа, не смея вставить дополнение «приемных». – Особенно люблю и уважаю лёлю Валю. Потому что она – моя крестная мама, она за меня отвечает. Это все равно что родная мама. Однажды, когда я еще жила в Курагино, она приехала, забрала меня к себе на недельку. Неделька затянулась на год. В итоге я живу у нее уже пять лет. Знаю, что, кроме лёли, я никому не нужна. Меня любят, не обижают. Мои братики и сестренка во всем мне помогают. Мне здесь очень хорошо!

– Как ты проводишь зимние дни? Чем занимаешься? – прерывая непродолжительную паузу, спросил я.

– Как это чем? – вскинув густые брови, удивилась Наташа. – Занятий много, времени не хватает. Чем могу, помогаю лёле. Я рисую, пишу, читаю, вышиваю.

– Чем?!

– Ртом. Научилась, привыкла.

И в подтверждение своих слов стала перелистывать страницы лежавшей рядом книги кончиком носа и языком. Получалось ловко.

– В минуты отдыха смотришь телевизор? Что любишь смотреть? – продолжал интересоваться я.

– А у нас нет телевизора, – просто ответила Наташа, чем поставила меня на место. Я забыл, что во многих семьях старообрядцев нет голубых экранов. Телевизор для староверов считается дьявольским искушением, которое разрушает чистоту помыслов и душу.

– У нас в деревне телевизор там, – махнула головой в конец поселка, – на базе отдыха. Мы иногда ходим туда, когда узнаем, что будет хорошее кино про войну, подразумевается Великая Отечественная война, или сказка.

– Как же вы проводите долгие зимние вечера?!

– Сидим вместе, разговариваем. Играем в детские игры. Читаем, пока есть свет. Мне лёля выписывает газеты и журналы на почте.

– У вас отключают на ночь электричество?!

– Да. Свет у нас не всегда. Только тогда, когда заряжены батареи. Батареи разряжаются, мы относим их на базу отдыха, там подзаряжаем от генератора и снова включаем.

Так я узнал, что в Нижней Тридцатке нет приходящей высоковольтной линии электропередачи. Ее не провели во времена всеобщей электрификации в Советском Союзе не потому, что не хватило столбов и проводов, а оттого, что староверы категорически отказывались пользоваться электричеством и электроприборами.

Моё удивлённое лицо не произвело на Наташу какого-то впечатления. Вероятно, она видела подобное у «людей с ветру» много раз. А отсутствие иногда в деревне света воспринимала как само собой разумеющееся явление.

Я почувствовал, что наступил момент, когда можно поделиться с ней планами. И рассказал о желании написать книгу об инвалидах, не о моральных уродах с руками и ногами, кто, сетуя на плохую жизнь, собирает по помойкам бутылки, или о колясочниках, которые к десяти часам утра после возлияния спиртного падают с инвалидных кресел… Мой рассказ должен приоткрыть малоизвестные стороны жизни людей с ограниченными возможностями, которые, оказавшись в критической ситуации, стремятся достойно выжить, чего бы это ни стоило. Что мне ответила Наташа по этому поводу, я записал дословно.

– Я не прошу у Бога милости. И не унываю. Я себя не считаю инвалидом. Знаю, есть такие инвалиды, кто просто сидит без дела. А я постоянно стараюсь за жизнь держаться всеми силами, как могу. Каждый день для себя я что-то придумываю новое. Вот, например, кроме того, что помогаю лёле, я праздную свое Рождество. К этому дню специально подготавливаю, рисую, вырезаю кукол, наклеиваю их на бумагу, составляю программу. В моем мире есть принцессы, короли, простые люди, которые ходят друг к другу в гости, веселятся, играют. Вот так я провожу праздник. Люблю сочинять стихи, песенки. На это уходит много времени, и мне никогда не скучно одной. Я себя считаю самой счастливой, потому что у меня все есть!

Во время нашей непродолжительной, приблизительно около получаса беседы, я рассматривал Наташины рисунки, читал ее стихи, песни. Она то и дело подсказывала мне даты и события, чему были посвящены ее по-детски простые, но в то же время мудрые, на мой взгляд, творения. Некоторые из них относились к религиозным датам и многочисленным (у староверов) постам. В связи с этим я поинтересовался о её отношении к Богу.

– Бог есть! Я в это верю! Это он дает мне силы и дух для жизни. Я люблю благодарить Бога за все его благости в молитвах. Я постую (соблюдаю пост. – Авт.) с трех лет. Особенно мне нравится обедня. Сегодня (а это было 7 июля) – Иван Купала, тоже большой праздник. По-нашему – Иоан Креститель. Поэтому мы все рады этому событию.

Хлопнули ворота. За мной пришел Саша: пора отправляться в дорогу. Увидев рисунки, Саша тоже заинтересовался творчеством Наташи. Он тут же предложил показать ее работы в Минусинском доме детского творчества. Мы договорились, что под свою ответственность возьмем рисунки на обратном пути, когда будем возвращаться из тайги. Тепло, теперь уже по-дружески попрощавшись с Наташей, мы выкатились на улицу и поспешили на берег, где нас ждали наши товарищи.

Забегая вперед на несколько дней, расскажу о результате нашего предложения. Когда мы вышли из тайги, Саша забежал к Наташе за рисунками и… вернулся назад с пустыми руками. Я не удивился тому, что она не дала их на всеобщее обозрение. Староверы народ скрытный, тяжело расстаются со всем, что их окружает. В связи с этим, к сожалению, у меня никогда не будет фотографии Наташи. Её вера не позволяет сделать снимок.

Дальнейший отрезок пути нашего путешествия лежал вверх по реке Казыр. Староверческий поселок Нижняя Тридцатка – последняя точка, куда можно добраться на машине. Дальше дороги нет. До метеостанции «Казыр», или заимки Верхняя Тридцатка, – восемь километров. Сообщение между ними летом – по воде на лодках, зимой – на снегоходах или лыжах. Свою «Окушку» я оставил возле дома Олега Романюка. На случай дождя поднял в машине стекла. Замыкать двери не имеет смысла, все равно никто не полезет. Староверы – народ честный, соблазна к чужому добру не имеют, заповедь «не укради» прививается с младенчества. Быстро собрав в машине вещи, Саша покатил меня по улице на берег.

От дома Олега Романюка до лежбища лодок – около трехсот метров. Добраться туда с Сашей «своим ходом» нам не составило большого труда. Лодка Адмирала среди прочих лежит – хранится до приезда хозяина – ниже поселка на высоком десятиметровом яру, где ее не достает паводковая вода. Сверху к воде мужики сделали специальный спуск. По этому спуску лодки свозят (или завозят) на лежбище на прицепе, цепляя его к какой-нибудь машине. Прицеп оставляют тут же, возле лодок. Желательно, чтобы транспорт был высокопроходимым, так как простые машины, спустившись к воде, назад не поднимутся.

За то время, пока я беседовал с Наташей, мои спутники спустили лодку на воду, загрузили ее необходимыми вещами, подвесили мотор и только ждали моего появления. Всё было готово к отплытию.

Лодка у Анатолия Николаевича Глимазенко самодельная, сделана староверами из оцинкованного 1,2 миллиметра толщиной железа. Ее длина достигает девяти метров. Ширина один метр и двадцать сантиметров. Такие лодки делают сибиряки специально для бурных таёжных рек. Размеры лодок определены богатым опытом промысловиков. Узкие лодки легко идут «на ход» под мотором, а также ловко маневрируют между камнями в шиверах, порогах и перекатах. Длина тоже выверена, имеет большое значение. При восьми-девяти метрах лодка уверенно «стоит» на струе и хорошо «ловит волну» (в данном случае вал). Перепрыгивая с вала на вал, лодка не зарывается носом (не заныривает), поэтому держит стабильную, постоянную скорость, которая в некоторых случаях ох как дорога!

Все эти параметры и их необходимость знаю точно. В свое время (до травмы) у меня была точно такая же лодка с навесным мотором «Вихрь-30», которую я делал своими руками с товарищем Колей Ершовым. По «нашей реке» – Шинде – моя лодка ходила неплохо, ловко сквозила между камнями, хорошо «прыгала» с вала на вал и не раз, благодаря устойчивости и послушанию, спасала от топляков – затонувших деревьев и подводных камней. Грузоподъемность такой лодки 500—700 килограммов. Мне самому приходилось сплавлять четверых человек с их скарбом и добытым, уже разделанным трехлетним сохатым. И эти размеры – далеко не предел. Промысловики делают лодки еще длиннее и шире, до 12 метров, а потом плавят на них снегоходы, бензин и продукты на соболевку.

Когда мы подкатились к берегу, мне было готово место в лодке рядом с Виктором Николаевичем. Перескочить с коляски в лодку не составило труда. Через три секунды я сидел в лодке, и Адмирал застегивал на мне спасательный жилет. Саша сложил коляску пополам и положил рядом со мной. Когда все было готово, я, как «поплавок в широкополой шляпе-сомбреро», зацепился руками за борта лодки. Генерал сел рядом со мной. Адмирал встал в корму на место лоцмана, с короткого рывка стартера завел мотор. Саша оттолкнул нос на воду, в последний момент запрыгнул сам. Мотор дрогнул включенной скоростью. Лодка, резко набрав ход, подалась вверх по течению реки. Пошли!

Лодочный мотор у Адмирала – отличный! Японский, «Тохацу-25». Мечта любого промысловика-таёжника. Я сразу обратил на него внимание. Пятнадцать лет назад, когда я ходил в тайгу за соболем, идеалом передвижения по сибирским рекам считался «Вихрь-30». О «япошках» тогда знали только понаслышке. Теперь же мне представился случай не только увидеть его, но и оценить в работе. Скажу сразу, что различие между «Вихрем» и «Тохацу» значимое! Двигатель работает чисто, глубоко, мягко, тихо, уверенно, без сколов, рывков и вибрации, какие постоянно бывают у «Вихрей» при неправильно отлитом на заводе винте. Чувствуется мощь мотора, постоянное зацепление с потоком воды. В то время как «Вихрь» орет, как сто недорезанных поросят, бубнит и постоянно прохватывает воздух, «Тохацу» работает ровно, используя весь КПД для продвижения вперед. Не скажу, что «японец» толкает лодку быстрее, чем «Вихрь». Вероятно, скорость передвижения одинакова. Но если учесть, что «Тохацу» «кушает» бензина в полтора раза меньше, чем наш советский «проглот-тридцатка», есть над чем поразмыслить при выборе лодочного мотора в магазине.

Мы отошли от берега на расстояние около ста метров. Оценивая «Тохацу», поражаясь работе мотора, я поднял вверх большой палец.

– Да уж! Умеют узкоглазые! – подтвердил Адмирал и добавил газу так, что меня вжало в сиденье.

Последний раз на лодке меня возили восемь лет назад. Тогда с Сашей Казанцевым и братьями мы ходили по реке Шинде до Тугурсука, где у меня когда-то находился охотничий участок. Дело было в августе, в «малую воду», как у нас говорят, когда все камни в реке наголе. Саше приходилось толкать лодку шестом на мелких перекатах, тащить её на веревке вверх. А ещё – носить меня на спине от лодки к избушкам и обратно. Поэтому, когда Адмирал предложил поехать в это путешествие, у меня не было ни малейшего сомнения, кто поедет со мной в паре.

Сравнивая Шинду и Казыр, сразу нахожу явные различия в реках. Вода в Казыре плотнее, гуще, давление гораздо больше, чем у малых горных рек. Ширина Казыра у Нижней Тридцатки достигает ста пятидесяти метров, а в разливах и между островами и того больше. Для сравнения замечу, что Шинда в среднем ее течении не превышает ста метров.

Пока мы шли неподалеку от берега вдоль деревни, местные мальчишки 12—15 лет на «казанке», ревя мотором, нагоняли на нас волну. Когда какая-то наиболее высокая волна, ударяясь о борт нашей «субмарины», обдавала нас брызгами, ребятишки радовались. Но мы только улыбались, понимая их шалость. В городе пацаны гоняют на скутерах и мопедах, создавая помехи пешеходам и водителям. Эти здесь, на своей территории, тоже не упускают случая подшутить над «людьми с ветру». Вот уж действительно, дети всегда остаются детьми.

Широкая пойма Казыра изобилует поворотами и многочисленными легкопроходимыми на моторной лодке перекатами. Густая темнохвойная тайга подступает к самым берегам. Относительно невысокие, до нескольких сотен метров горы подступают к берегам и отдаляются в стороны, уступая место обширному, заросшему густыми кедрами займищу. За тысячелетия своего существования Казыр неоднократно менял свое русло, в результате чего древнее займище изрезано многочисленными старицами (старыми руслами). Некоторые из них образовали небольшие озера с проточной водой, в которых водится рыба. Местные мужики удачно используют их для рыбалки, но всё же основным местом для рыболовства является река.

Рыбаков в это время на Казыре много. На каждом повороте встречаются люди, сплавляющиеся вниз по течению на резиновых лодках с удочками в руках. Как правило, это городские дилетанты, заброшенные местными мужиками вверх на некоторое расстояние и теперь неторопливо, с ночевками у костра спускающиеся до Гуляевского порога и ниже. За все время пути до метеостанции мы встретили всего лишь одну «длинномерку». Проплывая вниз по течению мимо нас, бородатые мужики приветственно подняли руки. Это значило, что местные знают Адмирала и принимают его за своего. Анатолий Николаевич тоже был рад вниманию и пояснил:

– Это Ванька… с сыном. Наверное, в верха, до Базыбая ходили.

Из его слов следовало, что староверы, рыбаки и охотники, ходят за рыбой и зверем от своего дома за десятки километров, считая возню с удочкой возле посёлка непродуктивной.

Над длинным плесом протянулась вдали тонкая паутина. Когда мы подошли ближе, я рассмотрел перекинутый с берега на берег привязанный к кедрам на определенной высоте двухсантиметровый трос.

– Здесь Витя Баяндин воду замеряет! – пояснил Адмирал.

Нам стало понятно, что до метеостанции подать рукой. Очень скоро в подтверждение предположениям напахнуло дымом.

– Саша! Приготовь фотоаппарат! Когда будем подходить, сфотографируй мой домик! – попросил Анатолий Николаевич.

Все это время Саша, занимавший свое законное место в носу лодки, сунул руку в свой вещмешок, достал «цифровик», приготовился снимать. Адмирал поддал газу «Тохацу»: надо подойти к поселку с шиком! Пусть знают, кто приехал! Лодка взлетела как глиссер. Кедры на берегах рысью побежали вниз. Из-за поворота на правом берегу Казыра показалась скала, большая яма с тихой, спокойной заводью у берега, несколько лодок под моторами. Над заводью на высоком яру среди густых кедров приютились несколько новых и старых деревянных домов: Верхняя Тридцатка! Саша торопливо щелкал фотоаппаратом.

Первозданная красота дикого уголка тайги, где когда-то приютилась метеостанция, доставляет удовольствие любому впечатлительному человеку. Заросшие густым лесом горы. Извивающийся темным змеем Казыр. Высокоствольные, в моховых верхушках кедры-исполины. Густые заросли тальника, облепившие прибрежную зону. Густая, в рост человека трава-дурнина на открытых местах. Разрозненные, поставленные в удобных местах дома и хозяйственные постройки создают некую иллюзию сказочного мира, в котором нет места сумбурной суматохе и неразберихе. Мне показалось, что я когда-то здесь уже был, видел этот дикий, но уютный уголок – пристанище таёжников. Или это только показалось?

От заросшего густым тальником берега навстречу воде тянется длинная, намытая мелким галечником коса. Она защищает от стремительного потока тихую, спокойную заводь-курью, в которой местные жители оставляют свои лодки. Умело выравнивая мотором лодку на струе, Адмирал осторожно направляет нашу «субмарину» к крутому берегу, на котором стоит его небольшой домик. Врезавшись в тишину курьи, резко тормозит. Перед носом лодки, с шумом взбалтывая ногами воду, через заводь плывет десятилетний мальчик. На груди – спасательный жилет. Из одежды – только трусы. Вода в Казыре не теплее десяти градусов. Переплыв двадцатиметровую заводь, пацан резво выскакивает из воды на косу, улыбаясь, приветственно машет нам руками. Губы у мальчонки синие. Тело в «гусиных пупырышках». Мы с ужасом смотрим на местного Маугли.

– Серега! Ты что делаешь?! – нарочито сердится Адмирал.

– Купаюсь! – весело отвечает мальчик и опять бросается в воду.

– Вода холодная!.. Ноги судорогой сведет!..

– Да нет, – проплывая мимо нашего борта, равнодушно отвечает тот. – Это вчера была холодная. А сегодня уже тёплая!

Пропустив Сережу вперед, подталкивая лодку шестами, мы неторопливо правим к берегу. Добравшись до земли вперед нас, Сережа живо выскакивает из воды, принимает веревку от лодки, проворно заматывает ее за корягу.

– Где дед? – спрашивает Анатолий Николаевич.

– Деда Витя вас ждал-ждал с самого утра. Устал ждать. Спать лег, – просто говорит Сережа, с интересом рассматривая нашу компанию, особенно мою коляску в лодке. Очевидно, что инвалидов у них на заимке ещё не было никогда.

– А бабушка?

– Баба Таня на кухне варит.

Оказывается, здесь нас уже ждали, готовились. Несколько дней назад Адмирал связался с Верхней Тридцаткой по рации, предупредил хозяев о нашем приезде, но нам (и мне) об этом не сказал, решив уготовить данное обстоятельство в виде очередного сюрприза.

– Беги, буди деда! Скажи, что гости приехали, пусть баню топит! – с улыбкой просит Анатолий Николаевич Сережу. Тот, не задерживаясь, бежит в горку домой.

Пока никого нет, думаем, что делать дальше. Адмирал решительно настаивает подняться к нему в домик. Генерал предлагает подождать Виктора, когда тот спустится на мотоцикле на косу, чтобы меня не таскать на спине. Саше и мне ничего не остается, как ждать, чья команда возымеет действие: куда нам, «рядовым», супротив «генеральских звезд»! Пока Николаевичи решают, мы с братом отмахиваемся от туч комаров, мошек и паутов, которые смело атаковали нас в твёрдом намерении испить свежей городской кровушки.

Домик Анатолия Николаевича стоит обособленно, вдалеке от метеостанции, на небольшом пригорке над курьей, куда мы и причалили. До него – не больше тридцати метров. Добраться до домика можно по крутой тропинке. К метеостанции, где живет семья Баяндиных, ведет вторая тропка. Метеостанция находится гораздо дальше. Если привозят по реке объёмный груз, Виктор заводит свой мотоцикл «Урал» с площадкой вместо люльки и по отдельной дорожке через покосы доставляет груз на базу. Как позже выяснилось, хозяин метеостанции так и хотел сделать: забрать меня с косы не составляло труда. Однако гостеприимность хозяина домика предопределили наши дальнейшие действия.

Пригорок меня смущает. Забраться на него – это всё равно, что оказаться в кузове восьмидесятитонного БелАЗа, нагруженного углем. Крутизна, заячьи ступеньки и пятнадцатиметровый уклон заставляют задуматься, как глубоко я нырну в курью, если Саша оступится и мы покатимся вниз. Шуткой предлагаю мужикам подождать, когда вернётся Сережа в спасжилете:

– Кто меня будет вытаскивать?..»

– Да вы что?! Я тут с двумя канистрами бензина без присеста забегаю! – выразительно настаивает Адмирал.

Для облегчения с меня снимают спасательный жилет, рубаху и шляпу. Саша тоже скидывает с себя штаны, куртку и рубаху, подсаживаясь на корточки под меня, просит «высший комсостав»:

– Вы с него (то есть с меня) комаров вовремя стряхивайте! Они тоже вес имеют!

Я крепко цепляюсь руками за Сашину шею. Поднимая меня, тот стонет:

– Не задуши по дороге!..

Поднял. Понес-таки! Шаг, другой, третий. Я стараюсь не смотреть назад: страшно! Лучше бы меня сразу за борт лодки выкинули. Генерал вслед вспоминает исторический факт времен Александра Македонского, приручившего дикого коня Буцефала. Адмирал спокойно напоминает путь:

– Саша, там тропка чуть левей уходит, в обход бугорка! По ней идите.

– Да уж… – дрожа подкашивающимися ногами, задыхаясь от натуги, свистит рвущимся дыханием Саша. – Знать бы еще, где эта тропка!..

Несколько раз мне казалось, что мы летим вниз, но Саша вовремя выправляет равновесие, и мы ползем дальше. Цепляясь руками за траву и коряги, я помогаю своему брату, чем могу. Может быть, это помогло нам преодолеть «мамаев курган» без синяков и царапин.

Выбравшись на пригорок, облегченно вздохнули: «Поднялись!» Вот он, домик, рядом, справа. До него около двадцати метров, дуй не стой. Но путь преграждает старый, гнилой, местами завалившийся забор. Перебраться через него со мной на спине Саше не представляется возможным. Ненадолго задержавшись, вспоминаем тропку, ведущую в обход, о которой говорил Адмирал. Примятая трава указывает путь. Не раздумывая, Саша двигается в нужном направлении.

Трава высокая, достает Саше до плеч. Мне – до пояса, потому что я сижу на его спине. Одной рукой помогаю раздвигать густую траву, второй, по мере возможности, отгоняю кровососущих насекомых, радостно поднявшихся из травы на неожиданный обед. Тропа чавкает грязью. Маленький ручеек размесил почву в жижу. Сашины ноги вязнут по щиколотку. Ему тяжело. Я понимаю, что до домика мы не дотянем. Краем глаза замечаю, как слева, у метеостанции, Виктор Баяндин, приложив ладонь ко лбу, удивленно смотрит в нашу сторону. Вероятно, он не может понять, что это передвигается над травой. Я приветственно машу ему рукой. Саша теряет равновесие. Мы смачно опускаемся в болотную жижу. Перед самым падением Саша нащупывает рукой кочку, садит меня на нее. У самого не хватает сил на «посадку». Он, как есть, ложится боком в грязь: все равно, лишь бы отдышаться!

В стороне слышна перекличка, по логу гуляет эхо:

– …арр-рова!.. …ррр-о-ова! Вы куда-а?! Домой-ой-ой! А потто-о-ом к тебе-е-е! …аааче-е-ем вы туды попе-е-е-ерлись?! Дого-о-ово-рились же ко мне!.. …а-а-аню кочегарь! Скоро бу-у-удем! …а вы што да се… почаа-аму не слушаетесь?!

Сквозь траву видно, как хозяин метеостанции Витя Баяндин, в одних штанах, подперев бока руками, недовольно переговаривается с нашими начальниками. Он хотел заводить мотоцикл «Урал», ехать на берег за нами, но увидев, как мы с Сашей завалились в ручей, переключился на Николаевичей, почему они нарушили условие:

– Договорились так, а они делают вот эдак!

Мы с Сашей молчим. Нам своих генералов хватает. Тут еще третий «погоны на плечах рвет». Подбадривая друг друга, отряхиваем грязь. Я вытираю с его плеча тину. Он вытаскивает из жижи мои, увязшие по щиколотки ноги в кроссовках:

– Осторожно, промокнут!

Полежали в болотце. Отдохнули. Саша отдышался, опять подсаживается под меня:

– Садись, сейчас точно дойдем! Немного осталось!

Я ухватился руками за его плечи. Он попытался приподняться: не получается. Сашины ноги вязнут в грязи как у сохатого. А меня кочка не отпускает… Что делать? Как меня в домик доставить?!

Тут, раздвигая траву котомками, от реки появился Анатолий Николаевич. Увидев нас в траве, измазанных в болотной жиже, Адмирал задал наводящий вопрос:

– А вы что тут делаете?!

– Дык… вот… кузнечиков ловим! – нашелся я, но Адмирал и так понял, что случилось.

Стал помогать меня Саше на спину подсаживать, но и тут ничего хорошего не получилось. Только еще сильнее траву на болотце измяли, падая и спотыкаясь. Пришлось Саше идти к лодке за коляской. Когда коляска оказалась рядом, я сам смог на неё взобраться. На этом наши с Сашей «болотные приключения» закончились. Не больше чем через минуту в своем кресле я уже был на веранде домика Анатолия Николаевича.

Великолепный вид уголка сибирской тайги, открывшийся с площадки адмиральского «мезонина», заворожил. Место для постройки выбрано удачно. Первый хозяин, заложивший нижние венцы, любил природу, понимал её красоту. Отсюда хорошо видны: километровый кусок Казыра, большая яма с водоворотом, направляющим струю воды обратно под скалу; узкая курья с моторными лодками; песчаная коса с мелким галечником, по которой Витя Баяндин катается на своем «Урале»; обширная пойма с густыми высокоствольными кедрами; широкие покосы с вертолетной площадкой; метеостанция со всеми ее постройками; на другой стороне реки – горы, сдавливающие в тиски эти красивые места. Проплывающая лодка, зверь или человек не останутся не замеченными. Возможно, когда-то на этом месте находился наблюдательный пункт пограничников, стоявших здесь до 1944 года. Сейчас мало кто знает, что когда-то по Казыру проходила граница с Тувой, а пограничная застава, охранявшая данный участок, числилась под номером 30. После присоединения Тувы к Советскому Союзу пограничники ушли, а название осталось и сохранилось до наших дней – Верхняя Тридцатка.

Если окунуться в историю ещё глубже, в конец XVIII – начало XX века, можно узнать, что здесь, через Саяны, проходили конные тропы, соединявшие Сибирь с Китаем. Ежегодно китайские купцы прибывали сюда за золотом, которое выменивали у местных старателей-бергало на продукты, товары и спирт. Связующие тропы в простонародье именовались «спиртоносными». Сколько купцов-спиртоносов и простых старателей погибло из-за золота от разбойничьих рук, знает только тайга. Сейчас не буду вдаваться в подробности событий далёких лет, оставлю их для страниц будущих книг и вернусь на веранду, куда наконец-то меня затащили мужики.

Для данной местности домик имеет все, что необходимо человеку в любое время года. Кроме вышеупомянутой веранды пристроены большие, для хозяйственных нужд сени и кладовка. Стены дома рублены из круглого леса. Пазы и углы подогнаны плотно – нож не пролезет, – чтобы зимой тепло сохранялось как можно дольше. Внутри изба, а длина её пять метров, ширина четыре, разделена на две половины: кухню и комнату. Посреди кухни – средних размеров кирпичная русская печь, в которой, как и во всех домах Верхней Тридцатки, пекут свой хлеб. В избе три окна. Первое – на кухне, смотрит на юг, на Казыр. Два других обращены на запад. О таких домах говорят: «С утра до вечера солнышко катается!» Куда ни посмотришь – тайга и простор. Чистый, свежий воздух! И я вспомнил третью поговорку бабушки Матрены: «Дышать не тесно!»

Бабушка Матрена в моём понимании образ собирательный. Так в глухих таежных поселках говорят все старушки. О том, что экология в этих краях не нарушена, говорит такой факт: здесь живут скворцы! Везде, где бы я ни побывал, видел обжитые этими славными перелётными птицами скворечники: в Черемшанке, в Жаровске, на Нижней Тридцатке, и здесь они тоже есть. В Курагинском районе (Ольховка, Чибижек) скворцы тоже когда-то жили, до тех пор, пока не построили Саяногорский алюминиевый завод. После первого выброса «желто-зеленой пыльцы» свернулась картошка, завяли травы, куда-то разом в одно лето исчезли зайцы, глухари, рябчики, передохла половина поголовья маралов в тайге. И навсегда опустели наши скворечники. Позже я читал в научной литературе, что скворцы являются самыми чуткими птицами, не живут в экологически грязной обстановке.

Во времена существования метеостанции в этом домике (в каком?) жила какая-то семья рабочих. Недавняя перестройка коснулась и комплекса метеостанции «Казыр». Рабочим построили новые дома, расположенные вблизи места основной работы. Домик на обрыве несколько лет стоял пустым. Летом, с разрешения Вити Баяндина, в него иногда вселялись туристы. Зимой стужа вымораживала пустые стены. Неизвестно, что с ним сталось бы, вероятно, раздавило бы снегом или работники метеостанции разобрали на дрова, если бы не предусмотрительность Анатолия Николаевича. Он купил бесхозный домик за символическую цену.

Как настоящий хозяин Адмирал взялся за ремонт разумно. Первым делом перекрыл крышу, потом заменил нижние венцы сгнивших стен. Шикарные диваны облагородили помещение. Запасы продуктов и вещи первой необходимости заняли места в шкафу на стене и в плотном, недоступном для мышей пластиковом бочонке. Когда я заехал на коляске на кухню, хозяин дома радушно пригласил всех к столу, а сам стал проверять свои запасы.

– Так-с, сейчас посмотрим, что у меня тут есть! – приговаривал Адмирал, доставая из бочонка консервы с закусками, тушенку и прочие деликатесы.

На мой взгляд, запасов провизии у него было не меньше чем на месяц. А когда из шкафчика появились коньяк и кедровая настойка, я сделал вывод, что Анатолию Николаевичу здесь очень даже неплохо.

Пока мы пробовали консервированного лосося, китайскую ветчину и намазанную на хлеб черную икру, Адмирал степенно строил свои планы на будущее:

– Печку заменю – дымит! Поставлю новую, обложу камнями, чтобы дольше держала тепло зимой. Завалинки утеплю пенопро… (я это слово до сих пор повторить не могу). Стены обошью утеплителем от ветра.

– Вы что, Анатолий Николаевич, жить тут собираетесь?! – спросил Саша, в отличие от меня всегда обращавшийся к «высшему комсоставу» на вы. В его понимании, культура общения – долг уважения. Я же привык по-простому, следуя принципу: «В бане, в данном случае в путешествии, все равны!» Но так только в тайге, а в городе, конечно, всё по-другому.

– Жить, не жить, а зимой сюда наведываюсь! – просто ответил Адмирал и стал рассказывать о зимней рыбалке.

Оказалось, Анатолий Николаевич приезжает сюда зимой на снегоходе: таежная кровь не дает покоя! И какая здесь красота неповторимая – тоже поведал. В итоге тут же пригласил меня сюда в январе, что меня просто шокировало! На лодке возили. На спине таскали. В болоте топили. Осталось только со снегохода на ходу по дороге в сорокаградусный мороз потерять, и будет полный порядок! И все же пообещал, что подумаю.

Какие здесь условия жизни и природа зимой, я мог себе представить реально. Сам в прошлом – человек тайги: родился и вырос в небольшом поселке, где снег валит лопухами и достигает в высоту до двух метров, а от морозов лопаются стекла. Тайга в Чибижеке – за огородами. Всю зиму главным средством передвижения были широкие камусные лыжи. Снегохода, конечно, не было, и что такое преодолеть расстояние в сорок километров за короткий световой день, я знаю не понаслышке. Поэтому прекрасно понимаю условия и образ жизни жителей Верхней Тридцатки, постоянно противоборствующих суровым климатическим условиям. Если учесть, что до ближайшей больницы в Курагино сто пятьдесят километров, можно с уверенностью сказать, что люди здесь живут ежедневным подвигом.

Пришел Витя Баяндин. Одет по-простому, по-домашнему. На ногах резиновые сапоги, рубашка с короткими рукавами: «своих» комары не кусают. Его движения точны и уверенны, ничего лишнего. Поведение Виктора похоже на реакцию соболя, такого же быстрого и в то же время аккуратного. Поздоровавшись с каждым, начальник «медвежьего уголка» отчитал нас:

– Вы что сюда поперлись?! Мы же вас там, дома, ждем! Татьяна уже на стол накрывает! Договаривались по связи, что сразу к нам!..

Наши отцы-командиры что-то объясняют ему по поводу единения с природой, что хотели остановиться у себя. Виктор недовольно хмурит брови, становится понятным, что самолюбие бывалого таёжника, с радостью ожидавшего гостей—друзей ущемлено. После непродолжительных переговоров приходим к соглашению: через час, максимум через два мы прибудем к Баяндиным, где уже топится баня, а стол ломится от таёжных яств. На этот вариант Витя согласился с большой неохотой, да и то потому, что ему надо срочно сходить на лодке на Нижнюю Тридцатку по какому-то важному делу.

Пообщавшись еще несколько минут, наша компания разделилась. Виктор поспешил домой. Генерал последовал за ним – поздороваться с хозяйкой и сыном. Мой брат Саша, за всё время не проронивший ни слова, склонил уставшую голову на подушку дивана. Двое суток беспрерывной работы, мои семьдесят килограммов и болотная возня измотали парня вконец. Мы понимаем его состояние, укладываем, накрываем одеялом и оставляем в покое.

Оставшись с Анатолием Николаевичем вдвоем, решаем перебраться на улицу, на веранду, где «дышать не тесно». Любуясь природой, я начинаю войну с тучами мошек, тут же поднявшихся из высокой травы. Неугомонный Адмирал ходит по двору, собирает палки, сгнившие доски, камни, убирает их в определенное место. Настоящий хозяин! При этом что-то объясняет, рассказывает разные случаи:

– Весной, когда по реке идет ледоход, с верхов вода приносит погибших зимой маралов, – показывает на водоворот в яме, – и потом долго крутит их тут.

Я представляю ужасную картину, когда зверь, провалившись в отпарину, погибает, затянутый стремительным течением под лед. Мой друг Вася Мясников видел однажды подобное и рассказывал мне, как по льду реки Шинды росомаха гнала маралуху. Последняя, спасаясь бегством, провалилась в промоину. Вот так же несколько лет назад погиб профессиональный охотник из Кордово Андрей Хрущев. Возвращаясь по льду реки Казыр домой в декабре, молодой тридцатидвухлетний парень не дотянул до избушки пятьсот метров. На следующий день мужики, ожидавшие его в зимовье, пошли навстречу пробить лыжню. А увидели его вчерашние вечерние следы, оборвавшиеся у подёрнутой льдом промоины.

– А вот эта скала, – Анатолий Николаевич показал на скалу рядом, – называется Райкин пуп.

– Райкин пуп?! – в удивлении переспросил я. – Почему так назвали?

– Не знаю, – пожимает плечами Адмирал. – Надо у Вити спросить.

Рассматриваю скалу, а воображение рисует свои картины. …Когда-то здесь жила женщина-рыбачка по имени Раиса, ожидая своего мужа с рыбалки или с охоты, просиживала у окна дни и ночи. Подобная легенда бытует в Усть-Каспе на реке Казыр. Там есть утёс, названный именем Дарьи. Когда-то, возможно, до войны, женщина выходила на него, высматривая, появится или нет лодка мужа. Говорят, так и не дождалась. Потерялся охотник. Никто не знает, что с ним стало. Канул в неизвестность, как сотни других охотников, старателей-золотоискателей. Эх, матушка-Сибирь, синь-тайга неизмеренная! Сколько же в тебе костей человеческих закопано да голодным зверем изъедено!

Пока я пребывал в думах да любовался водоворотами Казыра, Анатолий Николаевич куда-то исчез. Прошло минут десять, когда он появился вновь… с литовкой в руках.

– Вот, сбегал на метеостанцию, попросил у Тани косу: надо немного траву положить! А то никакого порядка в моей ограде нет!

Мне было интересно видеть его в новой, неожиданной роли косаря. «Ну-ка, посмотрим, дорогой товарищ, на что вы способны!» – подумал я, ожидая увидеть городского дилетанта, и был приятно удивлен. Адмирал зашел в сарай: «Где-то у меня тут брусочек был», нашел точилку, заправски, как будто точил литовку на дню по сто раз, подправил косу и… пошел махать справа налево, будто всю жизнь на покосах пропадал!

Резво, без устали заложив прогонистую ручку (прокос), Анатолий Николаевич «отбил» траву у сарая, вернулся назад, сделал еще один десятиметровый прокос – и лишь после этого остановился, чтобы посмотреть жало на литовке.

– Ну, Николаевич!.. Молодец! Слов нет… не ожидал! – не скрывая восхищения его работой, похвалил я. – Молодого косаря за пояс заткнешь!

– А ты что, друг мой, думал, что я всю жизнь в колхозе парторгом работал?! – парировал он. – Я ведь, парень, в своё время корову держал и полностью своими руками на нее накашивал. Мы, послевоенные дети, никогда без работы не сидели! Постоянно – то в огороде, то в поле, то за дровами в лес бегали. Или в колхозе от зари до темна трудодни зарабатывали.

Он косил. Я смотрел, любовался его работой. А как не любоваться, когда в работе нет изъяна! Ведь когда-то я и сам вот так же косил траву для своей коровы Дочки. В деревне жить без молока и мяса нельзя. Это горожанину просто: сходил на рынок, купил то, что нужно и сколько надо, если есть деньги. И нет заботы о заготовке корма для кормилицы. Не нужно вставать утром затемно, ехать на покосы и косить до росы и надеяться на вёдро – хорошую, солнечную погоду, чтобы дождь не испортил труды и не сгноил сено.

Работоспособность Анатолия Николаевича меня поразила. Прошло не так много времени, может, около часа, как он работал. За это время Адмирал выбил литовкой всю траву возле дома. Чтобы меня комары не кусали, прокосил тропинки к туалету и на метеостанцию, после чего присел рядом отдохнуть:

– С непривычки что-то маленько устал, взмок…

– Как же тут не устанешь? – не скрывая в голосе похвалы, ответил я. – Считай, теленку на зиму накосил!

– Да где уж тут на теленка, – визуально окидывая фронт работы, развел руками он. – Так себе… трем кроликам на жевок.

Мы посмеялись. Посмотрев на пригорок, Адмирал заметил, что надо бы заварить чайку из черничника, который растет тут же, неподалеку, на этом пригорке. А потом рассказал мне небольшую байку из своей жизни, связанную и с очень полезной и вкусной таёжной ягодой черникой.

– Когда я женился, моя разлюбезная молодая жена Татьяна повезла меня на смотрины к своим родителям в поселок Табат Бейского района. Это в Хакасии, в горной подтаежной зоне. Тайга там – за огородами. Зверья и всякой живности много, как и ягоды. Я вырос здесь, в нашей Минусинской степи, в тайге раньше никогда не был. Приехали мы к родителям в августе: самый сезон сбора ягод. Меня угостили черникой, которую я никогда до этого не видел. Попробовал – какая прелесть! Вкусная, сочная, сладкая! Черника мне так понравилась, что ел её горстями, черпая рукой из ведра: брат жены как раз вернулся из леса с полной четырехведёрной торбой.

Пока готовились к застолью, тёща отправила меня в кладовку. Сейчас не помню, что надо было принести. Зашёл, взял то, что просила принести тёща, и увидел, что на полке стоит еще одно ведро с черникой! Да такой крупной, здоровенной, в половину мизинца! Я взял полную горсть и, прежде чем выйти, забил ягодой рот. Закрываю дверь кладовки и одновременно начинаю разжевывать её, ожидая приятный вкус сладости. Рано радовался: горечь и непривычный привкус перекосили мое лицо. Не понимая, что я затолкал себе в рот, испугался. Застыл, как мраморный Орфей. Родители жены, ее брат смотрели на меня с удивлением, не понимая, что случилось с моим лицом. Боясь выплюнуть вязкую горечь (люди скажут, ну и зять – жадный!), я усиленно начал работать челюстями, пока не проглотил все, что связало в узел язык и зубы!

После этих слов Анатолий Николаевич сделал многозначительную паузу, прежде, чем сказать:

– Вот так после черники я познакомился с жимолостью!

Адмирал бережно повесил литовку под стреху сарая. В честь окончания работы мы усугубили (в смысле пригубили) кедровой настойки и уже хотели запеть песню про бродягу, который «судьбу проклиная, тащился с сумой…», как из-за угла дома вышел Виктор Николаевич, который торжественно объявил:

– Баня готова!

Мы все ожидали этого момента, но не думали, что он наступит так быстро. А предо мной стояла серьёзная задача: как попасть на метеостанцию, до которой от дома Анатолия Николаевича триста метров, если мой верный Буцефал не подает признаков жизни? Спит Саша. Устал после двух суток работы. Адмирал не стал его будить. Решили попросить Лешу, сына Вити Баяндина, помочь с передвижением.

Лешу ждали недолго. Минуты через три он уже был в домике: степенный, добродушный, рассудительный. Слова лишнего не скажет, не подумав. Среднего роста. Широк плечами. Жилист руками. Походка неторопливая, твёрдая, бесшумная. Лицо невозмутимое. Глаза внимательные. В таких людях сразу видно охотничью стать, человека тайги от рождения. Когда он подавал руку для знакомства, я сразу почувствовал крепкую ладонь снайпера, который выстрелил из ружья не одну тысячу патронов. Говорю эти слова уверенно.

До сегодняшнего знакомства Анатолий Николаевич кратко рассказывал мне о нём. После окончания школы и службы в армии он вернулся сюда, в тайгу, по зову крови. Так же, как отец, промышляет соболя, ловит рыбу, добывает орех, работает на метеостанции. И не хочет ехать в город, жить в цивилизованном обществе потому, что родился и вырос здесь. Ему известны каждый распадок, гора, даже дерево, на котором он добывал соболя. А в реке он знает каждую яму, шиверу и камень, которые надо обойти на моторной лодке в тот или иной уровень воды. И не желает покидать эти места, потому что чувствует себя здесь хозяином, живет той жизнью, которая ему предначертана с малых лет. Любовь к тайге он впитал с молоком матери, с первым глотком чистого воздуха. Такая любовь передаётся из поколения в поколение. Не случайно говорят, что настоящими охотниками не становятся, а рождаются.

В своих выводах о Леше я не ошибся. Это стало видно сразу, как он поднял меня на спину и спокойно понес до метеостанции. На всем протяжении пути в нем чувствовалась сила, крепость жилистых мышц, твердость постановки ног. Стало понятно, что парень ходил по тайге немало с тяжёлыми котомками на плечах. И насколько был вынослив, подсказывало его спокойное дыхание, не сбившееся до крыльца дома.

Когда Леша нёс меня на себе по широко прокошенной Адмиралом тропинке, мне почему-то вдруг вспомнился случай, произошедший со мной в начале «второй жизни», после того как я стал инвалидом. Дело было в родном Чибижеке, когда после больницы я начинал приспосабливаться к ограниченному образу передвижения. В моем доме ещё не было пандусов, в ограде – тротуаров, чтобы я мог самостоятельно передвигаться на коляске. Обычная помывка в бане становилась сложной. Кто-то носил меня туда и обратно на спине. И этот кто-то должен быть не только сильным, но и уметь это делать. Однажды брат Женя приехал из города с товарищем. Костя был высокий и широкоплечий, как шифоньер с антресолями. Женя представил его как спортсмена-дзюдоиста. В банный день казалось, что нет проблем с тем, кто меня сегодня доставит в баню. Костя не отказался, поднял меня на спину, понес. Уцепившись руками за его плечи, я как-то сразу прочувствовал хлипкость жидковатого тела, слабость рук и согнутых ног. После третьего шага Костя начал задыхаться, спотыкаться и едва донес меня до бани, до которой было-то не больше тридцати метров. Назад шли ещё хуже. На половине пути Костины ноги подломились рифлёным шифером, и мы с ним завалились в картошку. Смешно рассказывать, как долго и неумело он пытался меня поднять на руки с земли и занести в дом, и как потом моя бывшая жена Светлана отмывала с тела глинистую землю.

Ещё один случай. Был такой же субботний день. Топилась баня. По каким-то причинам меня опять некому было унести на помывку. Я сидел в коляске в ограде скучный и подавленный. Смотрю, по дороге идёт дружок брата, Серега Шаповалов. Деревенский парень, работяга, таёжник и охотник, невысокий, метр шестьдесят ростом, но крепкий в плечах. Он чем-то походил на шестнадцатилетнего юнца. Что поделаешь, если его таковым породила природа! Увидев меня, Сергей зашёл во двор, присел рядом. Мы завели какой-то разговор, и я даже не думал говорить ему о своих проблемах. Когда он узнал, зачем мне нужен брат Женька, тут же предложил свои услуги. Вспоминая Костю, я недоверчиво смотрел на Сергея, представляя его физические возможности и себя в картошке в огороде. Серега был настойчив. Я нехотя согласился. Когда он понес меня в баню на своей спине, я был крайне удивлен силе, ловкости и выносливости «конька-горбунка». Так я его назвал, когда он, быстро переставляя свои сильные, жилистые ноги, почти бегом доставил меня на полок. Возвращение назад, в дом, было ещё быстрее. На половине пути я спросил Серегу, не тяжело ли ему? На что он ответил: «Все нормально! Вот только неудобно… твои ноги за землю цепляют».

С тех пор у меня в корне изменилась привычка визуально определять на выносливость людей и давать, не думая, оценку событиям. Видимое и действительное, явное не всегда совпадают. Уместно в таких случаях вспомнить много метких пословиц, таких как «Не все то золото, что блестит!», «Мал да удал!». В них заложена мудрость. И я уверен, что деревенский парень, человек тайги, как правило, в десятки раз выносливее любого спортсмена. Хотелось бы провести такой эксперимент. Поставить титулованного биатлониста рядом с охотником, нагрузить на спины котомки килограммов на тридцать, надеть широкие камусные лыжи и пустить в целик – снежный покров без лыжни. Интересно посмотреть, сколько он протянет и на каком пригорке у него подогнутся ноги. Что́ не бегать по набитой, твёрдой трассе на лёгких пластиковых лыжах с одной винтовкой за спиной?! Пусть попробует пройти по пересеченной местности, утопая по колено в снегу, когда у тебя за спиной двадцать килограммов груза, ружьё, топор и прочие необходимые в тайге мелочи. Да осилит крутые перевалы. И так несколько дней подряд от зари до зари, когда не хватает светового дня. А ещё – проведёт не одну ночь у костра, потому что в переходной избе какие-то сволочи сожгли дрова и сожрали все продукты, или вообще утащили печку и спать приходится на улице возле нодьи.

Отвлекусь, но приведу ещё случаи «благородного» поведения незваных гостей. Нередко на столике охотник видит: «Был Коля Метелкин. Взял на лабазе тушенку, сгущенку, сахар, сухари, потому что нечего было есть. Живу в Москве (Ленинграде, Новосибирске…) на улице Маркса, дом 185, квартира 53. При встрече верну деньгами». Ну не скотина ли ты, Коля Метелкин?! Если ты взял продукты, возмести потом продуктами же, верни их в избушку! Так велит закон тайги! Охотник, доставляя сюда, в тайгу, груз, тащил на своем хребте многие километры не для того, чтобы ты набил свои кишки и использовал чужой труд во благо своего желудка, а потом расплатился (!) за конфискацию продуктов где-то в городе. И ты, Коля Метелкин, прекрасно знаешь, что никто к тебе в твой город не приедет и не будет просить деньги за продукты. Поэтому ты и пользуешься простотой души сибирского промысловика, надеешься, что все останется безнаказанным. Если посмотреть «на обратную сторону медали», как бы ты завопил, если бы увидел в своей квартире подобную записку и приглашение приехать в тайгу, где тебе должны отдать украденные (да-да, сворованные!) из твоего холодильника продукты?! Ведь тайга для промысловика – дом родной. И если ты ступил за его порог, относись, пожалуйста, к его хозяину с уважением.

Триста метров между домиком Анатолия Николаевича и усадьбой Баяндиных Леша пронес меня за три минуты. Я нисколько не сомневаюсь, что он нес бы меня так и дальше, хоть километр или два, при этом не сорвав спокойного дыхания, да уготованное место в ограде в виде кресла определило конечный пункт нашего шествия.

Вокруг меня тут же собрался «симпозиум» из членов большой семьи Баяндиных. Пока мы беседовали с Лешей, рядом суетились внуки, приехавшие к бабушке Тане на лето. Важный Сережа, уже без спасательного жилета, командовал парадом, определяя младшему брату Диме, чем заниматься. Из соседней квартиры в дом свекрови быстрой походкой прошла Аня, жена Леши. Но главную роль в приёме гостей, конечно же, играла хозяйка дома, супруга Виктора – Татьяна. Красивая женщина с очаровательной улыбкой вышла на крыльцо дома, поприветствовала всех гостей, определила план дальнейших действий каждому и, недолго пообщавшись, вернулась на кухню, накрывать на стол.

С Татьяной мы уже встречались дважды, когда они с Виктором приезжали на машине в районный центр Курагино. Первый раз это было летом, второй раз – весной этого года. Наше общение было непродолжительным, не больше десяти минут. Все же этого было достаточно, чтобы обратить внимание на отношения супругов друг к другу. Взаимное уважение, доброта и отзывчивость резко выделяли Виктора и Татьяну из многих людей. В городской жизни, наблюдая в роли обывателя со стороны, редко вижу на лицах мужей и жен улыбку. Обычно приходится слышать грубые фразы: «Ну, ты там еще долго по магазину шариться будешь?», «Открой дверь (в машине), сидишь, как дундук! Не видишь, у меня в руках сумки?», «Куда ты, корова, поперлась?». У Вити и Тани все было не так. Когда Татьяна садится в машину, Виктор откроет ей дверь. Если что-то надо достать из машины или наоборот, поставить в нее, Виктор делает это быстрее, чем жена. Зимой, на тридцатиградусном морозе, Витя долго грел промерзший уазик, прежде чем поехать. Не только для того, чтобы «накалить» двигатель, а чтобы Тане было теплее ехать! Обращаются супруги друг к другу только по имени, а не «эй, ты!», как нередко бывает в семьях, проживших не один десяток лет. Еще хочу сделать акцент на таком факте. У Вити и Татьяны уже большие внуки, например, Сереже 10 лет. А бабушка выглядит лет на 30—35. О чем это говорит? Во-первых, муж хороший! А во-вторых, без сомнения, между супругами – любовь и согласие.

Во время нашей беседы, восседая на «царском троне», я с интересом рассматривал всё, что меня окружало: дома, постройки, огороды, тайгу. Поэтому могу дать общую характеристику этому небольшому населенному пункту, куда я мечтал попасть долгие годы. Но прежде вставлю в текст ознакомительную справку, предоставленную мне её начальником и хозяин Виктором Баяндиным.

«Метеорологическая станция «Казыр. Красноярский центр по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды.

Станция образована в 1947 году на базе Тридцатой пограничной заставы. Изначально станция называлась «ТДС Пономарево». ТДС – труднодоступная. Первый начальник – Стрельцов Г.А. Наблюдатель – Кириллов А.А. Переименована в ТДС «Казыр» в конце семидесятых годов. Штат станции – 6 человек: начальник, 4 техника-метеоролога и один гидролог.

До 2000 года информация в Центр передавалась ТЛГ (телеграфом, морзянкой). Не было телевидения. Из «просветительной культуры» – радиоприемник VEF-спидола и кинопроектор «Украина». В данное время станция работает на цифровой радиостанции. Есть спутниковая связь. Цифровое телевидение – 50 каналов. (Но, как и прежде, предпочитают песни Высоцкого).

Люди, работающие на ТДС «Казыр», посвящают свою жизнь интересной профессии. Помимо метеорологических наблюдений – производство сложных гидрологических работ. В зимнее время температура воздуха –35…–40 градусов по Цельсию. Толщина льда на реке более метра. Производство снегосъемки при толщине покрова более метра. Снеголавинные работы по бассейну реки Казыр с помощью авиации. Наблюдения за опасными явлениями.

Сама жизнь на ТДС «Казыр» формирует характер людей, проживающих здесь долгое время. Жизнь их напрямую связана с охотой, рыбалкой и… постоянным противостоянием суровым климатическим и погодным условиям».

Метеостанция «Казыр» представляет собой маленькую уютную, окруженную густым темнохвойным лесом заимку. Прежде всего, взгляд любознательного человека привлекают широта, простор и, конечно, – состояние крепкого хозяйства, в котором организована размеренная жизнь. На территории – несколько домов, в которых в зимнее время проживает всего шесть человек. Начальник метеостанции – Виктор Баяндин. Татьяна – его заместитель и правая рука по всем животрепещущим вопросам. Сын Леша и его молодая супруга Аня – главные помощники. В соседних домах, неподалеку, живёт еще одна семья рабочих. Общее число жилых строений вместе с домиком Анатолия Николаевича составляет пять домов. Один из них сейчас пустует. В нём жил отец Виктора Иван Васильевич Баяндин, который умер в этом году в мае. К моему большому огорчению, мне не довелось побеседовать с самым мудрым старожилом этих мест, проживавшим здесь с 1942 года.

Недавняя перестройка и соответствующее финансирование на благоустройство метеостанции Росгидрометеоцентром значительно преобразили её. Взамен старых, с 40‑х годов прошлого века, бараков выстроили большой трехквартирный дом, отдельный пункт приема-передачи сведений, необходимые хозяйственные постройки для бытового обслуживания. За постройками – огороды, на которых у Татьяны растет все, даже помидоры. А за огородами начинается высокоствольный темнохвойный лес. Квартиры в доме завидно просторные, уютные, теплые. Большая ограда (куда можно свободно загнать шесть танков) подчеркивает широту сибирского характера: «Что хочу, то и поставлю, куда хочу, туда и положу!» Гаражей нет, необходимая техника, снегоходы и лодочные моторы стоят под навесом. Мотоцикл «Урал», который Витя заплавил сюда на лодке, накрыт от дождя куском брезента. Дорога для трехколесного коня из ограды на берег Казыра составляет не больше трехсот метров.

Рядом с домом – метеорологический пункт связи. Здесь работники метеостанции через каждые три часа отправляют в Центр сводки о погоде, температуре и влажности воздуха, уровне воды в Казыре. Для метеорологов наиболее приемлемо подобное расположение строений и помещений. Это сейчас, в июле, здесь тишь да красота. Лишь комары покоя не дают. А начнется осень с проливными дождями, слякотью и промозглой мокрядью, а за ней – зима с обильными снегопадами и суровыми морозами, тогда жизнь на метеостанции окажется на такой сказочной, как это представляю сейчас я. Вот тогда близость места работы и всех хозяйственных построек сыграют немаловажную роль. Двадцать метров до пункта приема-передачи по заснеженной тропинке покажутся дальше, чем поход в магазин в городе. На мой взгляд, выбор места для метеостанции «Казыр» сделан идеально: всему свое место.

И все же наибольшее впечатление на меня произвела… баня. Не буду рассказывать, для чего и зачем человеку тайги нужна баня. Расскажу о том, насколько она впечатлила своими размерами и внутренним состоянием. Расположенная напротив крыльца дома в десяти метрах, баня изначально привлекает внимание любого «человека с ветру». Обшитая струганой, отлично подогнанной рейкой-вагонкой, банька сразу притягивает к себе внимание. Хочется посмотреть, что там, внутри. И долго остаешься под впечатлением «произведения искусства», иначе баню на Верхней Тридцатке не назовешь. Кстати, метеостанция «Казыр» в народе называется Верхне-Казырская заимка, или Верхняя Тридцатка.

В ожидании появления хозяина дома мы решили использовать баню Вити по прямому её назначению. Широкая кедровая доска (на всю ширину коляски!) послужила мне отличным пандусом. С помощью Саши (к этому времени он хорошо отдохнул, проснулся и пришел к нам) я проворно закатился в предбанник, в котором можно разместить человек двадцать одновременно. Здесь все предусмотрено: диван для отдыха, стол, стулья, березовые веники под стрехой, запасные тазики, ковшики и прочие вещи для любителей париться. Анатолий Николаевич проследовал за нами, закрыл за собой дверь и спросил:

– Когда в бане последний раз парился?!

Названная цифра в четырнадцать лет привела моих друзей в шок.

– Четырнадцать лет назад?!

– Да как сказать… – поправил сам себя я. – Виктор Николаевич меня постоянно парит, когда я приезжаю к нему в гости. Но это все как-то не то. Хочется завалиться на полок по-настоящему! Как это было раньше. Во всю длину тела! Прогреться, а потом – чтобы меня хорошие руки веничком… да подольше! И чтобы дух захватывало!

– Будь спокоен! – заверил Адмирал. – Закинем мы тебя сейчас на полок! Пропарим, как в старые добрые времена. Только не проси пощады! Мы тебя раньше «запланированной программы пропаривания» из бани не вытащим. Согласен на такое предложение?

Я начал сомневаться: «Может, отказаться, пока не поздно?! Вдруг запарят меня, забьют вениками? Все-таки столько лет прошло. Лучше бы я был в надёжных руках Виктора Николаевича. Он все-таки дает поблажку и по первому требованию вытаскивает меня на свежий воздух». Но Генерал с нами в баню не пошел. А Саша и Анатолий Николаевич смотрят на меня с хитрыми улыбками: «Попался, брат!» Вижу, Адмирал заскочил в баньку, поддал жару, замочил березовый веник: пусть прогреется! Чувствую, от парилки не отвертеться. «Хорошо! – сам себе думаю. – Как почувствую накал тела, буду орать что есть мочи. Авось, Леша или Виктор Николаевич помогут, спасут».

Разделись. Сравнялись в званиях и чинах. Я прыгнул с дивана на коляску, поехал в дверь. В большой бане – жара, дышать нечем! Адмирал постарался. Пока я осматривался по сторонам, оценивая состояние редкой, громадной по сибирским меркам парилки (могут сразу мыться до десяти человек), Николаевич и Саша подготовили мне «гильотину», еще раз поддали из ковша на горячие камни воды с пивом. Этот «адмиральский рецепт» я никогда не забуду. Первый раз вижу, чтобы на каменку столько пива тратили. Но зато, скажу я вам, какой ароматный хлебный запах! А как дышится!

В бане два полка с лавками. Тот, что ближе к печке, шире и больше. Другой, подальше, у стены, где температура меньше, узкий, для одного человека. Я, конечно же, выбрал тот, который подальше, думая, что там прохладней. Как потом оказалось, выбор был непродуманным. Весь жар из каменки «летел» прямо на мой полок. Анатолий Николаевич и Саша закинули меня на него, растянули на досках, как половик в прихожей, дали время на то, чтобы прогрелся:

– Пусть все поры откроются! Пот да шлаки выйдут! Сразу как заново родишься!

Лежал я недолго, согрелся. Адмирал, увидев мое взмокшее тело, приступил к священнодействию. Иначе процесс не назовешь. Два веника в руки и – вперед! Не касаясь спины и ног, он нагонял жар, потом резкими ударами выколачивал все недуги. Да так, что париться после четырнадцати лет перерыва мне хотелось все больше и больше. Я наслаждался каждым прикосновением веничка, целебным паром, впитывая здоровый воздух. Терпеливо томился, принимая жаркую купель русской баньки. Открывались поры и душа. Мне на полке хорошо! Адмирал, однако, начал задыхаться. Саша сменил его, захлопал вениками по моему разгоряченному телу с удвоенной силой, желая разбудить каждую клеточку, «разбить меня в холодец» до того, как я крикну «Хватит!» Так продолжалось достаточно долго. Анатолий Николаевич пожалел меня, резко остановил Сашу:

– Будет! Выходим в предбанник, отдохнем, а потом сделаем второй заход! Надо, чтобы тело передохнуло. А вот во второй раз точно все шлаки пойдут!

Нам ничего не оставалось, как подчиниться адмиральскому указанию. Анатолий Николаевич, опытный, «матерый» банщик, знает, как долго можно махать веником и где границы дозволенного.

Выехали в предбанник. Я пересел на диван. Саша побежал назад, поддал жару, стал париться сам. Адмирал последовал за ним. За плотной тесовой дверью были слышны резкие удары веника по голым спинам и довольные покрякивания: хорошо! Наконец-то выскочили оба из парилки и завалились на деревянный пол красные, разопревшие.

За тесовой стеной послышался голос хозяина метеостанции:

– Ну, вы что там, скоро? На столе давно все остыло!

Витя Баяндин уже вернулся на лодке из Нижней Тридцатки, торопит к трапезе. Татьяна смеющимся голосом возразила:

– Не торопи, пусть городские грехи отмоют!

– Ща!.. Второй заход сделаем и одеваться будем! – не в силах подняться с пола ответил Анатолий Николаевич. – Подождите немного!

За стеной, в ограде, – молчок! Хозяева понимают и идут навстречу гостям. Это закон для людей тайги.

– Хорош нежиться! – подскакивает с пола Саша. – Баня выстынет!

Брат снова помогает забраться на коляску, закатывает в баню, помогает взобраться на полок, поддает пивного жару и берется за веники. Адмирал тут же отобрал у Саши «орудие производства» и, нещадно оглаживая ими меня с головы до ног, приговаривает:

– Вот так!.. Вот так!.. Надолго запомнишь, как мы тебя с Сашей парили в Витиной бане!

То, что парилка запомнится мне на всю жизнь, нет сомнения. От высокотемпературного режима и березовой стимуляции в моих ногах «мечутся мурашки», нервы от шеи до пяток гудят проводами высоковольтного напряжения. По всему телу плавает истома наслаждения, как будто я проглотил стакан меда. Мне хочется париться еще и еще, но Анатолий Николаевич ограничивает священнодействие:

– Баста! Хватит! – говорит он. – А то запарим нашего именитого литературного производителя. Кто потом будет писать мемуары, как мы его в бане парили?!

Мы с Сашей соглашаемся: хватит так хватит! Выкатываемся в предбанник. Я пересаживаюсь на диван, неторопливо одеваю на себя «чины и регалии». Штаны и рубаха путаются на мокром теле. Адмирал и Саша опять лежат на голом полу. В противоположность мне, у обоих сбитое дыхание: запарились. В отличие от них, у меня все в норме. Состояние такое, что хочется встать и побежать! Никогда не думал, что баня через четырнадцать лет окажет на меня такое благотворное влияние.

– Хорошо царю: лежит на полке, а его парят! – смеюсь я.

– Да уж… – тяжело дышит Саша, не в силах оторвать голову от пола. – Запарил холопов… Мы думали, что ты обессилишь, а получилось – наоборот!..

Прошло достаточное количество времени, прежде чем мои парильщики собрались с силами, поднялись с пола и оделись. Когда мы вывалились на улицу, Татьяна, глядя на нас, смеялась:

– Запарил Володя мужиков! Как есть запарил!

Как же я мог их запарить, если веник в руках не держал?!

Наконец-то случился долгожданный прием гостей хозяевами! Отдышавшись на свежем воздухе после активной сибирской купели, мы дружно ввалились в дом Виктора и Татьяны. Хозяйка суетилась, выставляя на стол всё, что у нее было в закромах. Хозяин усаживал нас согласно рангам и должностям. От обилия предлагаемых таёжных яств у нас бегали глаза. Большой гостевой стол был завален тарелками с нехитрыми, но от души предлагаемыми таёжными деликатесами. Главенствующую роль играла рыба, которая водится в Казыре, малосольный хариус, с горой наложенный по тарелкам, приковывал к себе взгляд в первую очередь. Грибочки, соленья, варенья, первые и вторые блюда, несколько видов салата, окрошка, недавно испеченный хлеб – всё это ароматными запахами туманило разум и отзывалось в проголодавшемся желудке.

Закон таежного гостеприимства в этом доме являлся обязательным и исполнен он был на самом высоком уровне!

Мы разместились вокруг стола. Я выпросил место рядом с хозяином дома. Но, чтобы выполнить то, ради чего ехал в эти края, я долго не мог найти на столе место диктофону. Пришлось убрать вазу с хлебом. Включив красную кнопку на запись, положил диктофон перед Виктором, так как предполагал, что главную роль рассказчика будет играть он, и на вопросы, заданные кем-то из нас во время застольной беседы, в большей степени придется отвечать ему. Татьяна заняла стул с краю, неподалеку от плиты, чтобы быстрее подать что-то или заменить у какого-то гостя тарелку. Леша и его молодая симпатичная проворная супруга Аня расположились с противоположной стороны стола, напротив Вити. Весь вечер молодые говорили мало и по существу, коротко отвечая на какие-то вопросы. Вероятно, это было связано с уважением к родителям. Виктор Николаевич и Саша заняли места напротив. Анатолий Николаевич присел слева от меня. Шустрая ватага внуков во главе с Сережей оккупировали места в большом зале у телевизора. К тому времени Виктор завел электростанцию, в поселке появился свет!

Как и полагается в начальной официальной части застолья, первое слово молвил хозяин дома:

– Спасибо вам, что к нам заезжаете!

– Мы рады приветствовать вас на нашей земле! – в небольшой паузе между словами мужа с улыбкой вставила Татьяна.

– …да! Спасибо, что вы нас уважаете! Спасибо, что мы все есть! – продолжал Витя. – Просто как-то неожиданно всё получилось: без предупреждения. Я бы рыбки подкоптил! Встретили бы гостей как полагается! А вы сейчас оказались гостями нежданными!.. Приехали неожиданно. Поэтому, извините, если где-то что-то не так!

Слова хозяина дома показались мне неуместными. За что извиняться-то?! Всё организовано на высшем уровне, по-простому, щедро! Тут нам и банька, и стол от закуски ломится. Приём – выше уровня пятизвёздочного отеля. А Витя говорит: «Встретили бы… как полагается!» Это что, получается, мы сейчас «приняты не так, как надо?!». Может, для нас еще порог салом намазать? Да, щедра и скромна душа сибирского таёжника!

С нашей стороны Анатолий Николаевич сделал ответный «ход» со словами благодарности семье Баяндиных. В течение нескольких минут перечислял достоинства Виктора и Татьяны, которые всегда принимают его как желанного друга, дают приют в любое время года. Они помогают словом и делом. Благодаря Вите Анатолий Николаевич здесь имеет свой дом. И закончил так:

– …и вообще, сколько они мне добра сделали, хватит на всю оставшуюся жизнь! Лучших друзей не надо!

Пока все обдумывали слова Адмирала, я, чтобы не забыть интересующие меня вопросы, спросил о местных названиях:

– Почему скала рядом с домом Анатолия Николаевича называется Райкин Пуп?

– Да, – немного подумав, ответил Виктор, – действительно, жила здесь такая женщина. Звали ее Раиса Белокрылова. Точно не скажу, за какие заслуги в честь Раисы окрестили это место. Думаю, когда-то она туда периодически выходила, ожидая возвращения охотников из тайги. Вероятно, события происходили вплоть до полного закрытия пограничной заставы в 1947 году. Точнее, заставу закрыли в 1944 году, после присоединения Тувы к Советскому Союзу, но пограничники стояли здесь еще три года, до тех пор, пока бараки, конюшни и подсобные помещения не перешли в распоряжение Росгидромета, скупившего все строения по какой-то сходной цене у военных. Изначально метеостанцию планировалось строить ниже, в районе водопоста (протянутый через реку Казыр трос). Приехавшие для будущего строительства инженеры подсчитали расходы на строительство, затраты и, увидев пустующие бараки, предложили вышестоящему руководству воспользоваться уже имеющейся базой. Последние как-то договорились между собой, поэтому точная дата основания и существования метеостанции – 1947 год.

– Расскажи немного о своих предках: кто они, откуда, где до этого жили? – чувствуя, что завязывается узел для познавательного разговора, тут же попросил я. – Когда и кто из них поселился здесь впервые?

– Говорить обо всех, кого помню или кого знаю?! – смеется Витя.

– Даже о тех, кто служил Петру первому! – поддерживая тон разговора, дополняю я.

– Да уж, – немного подумав, покачал головой хозяин «медвежьего уголка», – тут есть кого вспомнить и о ком рассказать! Прадед мой служил царю и Отечеству двадцать пять лет. Офицер! Есть фотография, где он запечатлен с двумя Георгиевскими крестами на груди. Воевал в Первую мировую. Дед, Михаил Веденеевич, тоже воевал в Первую мировую на германском фронте. После заключения мира остался как бы в плену (армию бросили на произвол судьбы) еще на три года. Потом из Германии через всю Россию добирался домой пешком в Куряты, Елань.

– Я волей случая, – смеется, – тоже служил в Германии в 1975—1977 годах в должности командира отделения группы Управления штабом старшим сержантом. Видно, это у нас потомственное – служить у немцев, но не немцам. Ну, да это к слову. Вот он-то, мой дед Михаил Веденеевич Колабин, попал сюда, на Верхне-Казырскую заимку, первым.

На этих словах Виктор замолчал, поднял кверху указательный палец. А дождавшись тишины, продолжил:

– Читали книги Черкасова «Хмель», «Черный тополь», «Конь рыжий»? Там описывается староверческий скит Белая Елань. Так вот, мои предки по материнской линии, в том числе и Михаил Веденеевич, – из Белой Елани!

Мы удивленно притихли. Вот уж никто из нас не ожидал такого «исторического» поворота событий! Оказывается, корни семьи Баяндиных тоже идут от старообрядцев. Да еще каких! Между тем Витя продолжал:

– Нет, я не говорю, что Черкасов описывает именно моих предков: его герои вымышленные. Однако хочу сказать, что в то время они уже жили там, в Белой Елани. Семья была большая, староверческая. Случилось так, что умерла моя бабушка. Дед Михаил Веденеевич остался один с детьми. Моей маме тогда было шесть лет. Дед был опытный рыбак. Чтобы помочь прокормить детей-сирот, Минусинский военкомат направил деда в рыболовецкую бригаду, ловить рыбу для фронта. Это было в 1942 году. Когда семья прибыла сюда, разрешили поселиться на той, – махнул рукой в сторону реки, – на левой стороне Казыра. Там, на речке Усть-Таят, стоял небольшой поселок, называвшийся Тридцатые озера. Сейчас его нет… Большое или нет было поселение, точно не скажу.

– Судя по оставшимся ямам-погребам, там жило пять семей, – в небольшой паузе поддержал отца Леша.

– Да, точно! – продолжал Виктор. – На Тридцатых озерах жили пять или семь семей. Мой отец Иван Васильевич попал сюда после войны, в 1946 году. Знаменитый охотник был мой отец! Промысловики в нашей округе звали его Аскыром. Много соболей добыл… Позже он женился на моей маме, ну а там родился я. Так что без сомнения могу сказать, что я здесь родился и вырос. С малых лет в тайге с ружьем да на лодке с удочкой!

После рассказа Виктора я задумался, лихорадочно соображая: «А ведь правильно мне говорили наши мужики! Есть (вернее, был) поселок со знаменитым названием Тридцатые Озера! А настоящее его местонахождение я узнал только сейчас, со слов Виктора Баяндина. Но это не оправдывает знатоков, уверяющих, что знают эти места как свои пять пальцев, давшим мне неверную информацию о том, что посёлок находится на Тиберкуле. Расстояние между Тридцаткой и Тиберкулем по тайге немалое, около пятидесяти километров. На мой вопрос, почему поселок назывался Тридцатые Озера, Виктор ответил:

– Да там, – махнул рукой за реку, – за Казыром, под хребтами, чуть пониже, на расстоянии полутора километров от реки находится красивейшее озеро Большое Верхне-Тридцатое. Еще ниже по реке, на противоположной стороне Нижне-Казырского поселка есть еще три озера, которые так и называют: первое, второе и третье Нижне-Тридцатые озера. Я считаю, что по имени озера было названо селение на той стороне реки. И это название сохранилось после административной регистрации.

Сказал – и все сомнения разом ушли. Есть озера Тагасук и Тиберкуль. Есть «настоящие Тридцатые озера», расположенные на реке Казыр. И эти два понятия большая, даже огромная разница!

– Вы кушайте, кушайте! – подтверждая роль замечательной хозяйки, периодически говорила Татьяна. Она внимательно следила за каждым из нас, кто и что ест, вероятно, делая выводы: нравится или нет то или иное блюдо.

Нам нравилось все! Особенно малосольный хариус. Татьяна едва успевала подавать новые тарелки с рыбой. Хотелось бы попробовать тайменя, но строгий блюститель законов о сохранности рыбных запасов Казыра Виктор нахмурил брови:

– Мы тайменем не балуемся. Мало его на реке осталось. Вдобавок, законом ловить запрещено. Это вон залетные (имеется в виду нескончаемая армия городских туристов-рыболовов), те ничем не брезгуют: собирают все, что может на крючок зацепиться. Любую козявку, – показал мизинцем размер рыбки, – ловят, не думая о будущем. Им что? Приехали, порыбачили, нагадили, уехали. А мы тут живем! Заверяю, что простой мужик относится к охране тайги и реки с любовью и заботой, по-хозяйски, так как знает, что завтра ему придется здесь снова рыбачить. А что он поймает, если всех мальков ещё в прошлом году выловили?! Вот мне отец рассказывал. Да что отец? Я и сам помню, сколько в Казыре рыбы было! Сейчас, чтобы поймать хариуса, который сейчас в тарелках на столе, мне пришлось подняться по реке на лодке не один километр. А раньше мы всю рыбу вон, под Райкиным Пупом ловили. Надо свежей рыбки – пошёл, сколько надо, поймал на удочку. Теперь, сами видите, что делается…

Все началось в 50—60‑х годах, когда в бассейне реки Казыр велись интенсивные геологоразведочные работы. Здесь была открыта база от Минусинской геологической партии. Были начальная школа, магазин. Зимой ходили конные обозы. Летом тайга гудела от вертолетов. Соответственно, народу тут было больше, чем комаров. В конце шестидесятых годов разведку свернули, люди разъехались. Многие ушли работать в промхоз. Школу закрыли, и на месте поселка осталась только метеостанция. А вот в 80‑е, роковые для реки годы свою деятельность развил леспромхоз. До Нижней Тридцатки провели дорогу. Река стала всем доступной. Что из этого получилось в итоге, судить вам.

От исторической части нашей познавательной беседы мы вдруг резко перешли к повседневным проблемам людей тайги. В частности, так называемой хозяйственной деятельности человека в этом глухом диком уголке. Параллельно своей основной работе на метеостанции, Виктор и его сын Алексей являются охотниками Курагинского промыслово-охотничьего хозяйства. Участок Вити находится на левой стороне Казыра, на реке Конный Таят. Леша промышляет пушного зверя рядом с отцом. Общая промысловая территория отца и сына в сравнении с другими участками штатных, профессиональных охотников небольшая. Оба имеют по три охотничьих избушки, от которых идут промысловые путики. Главный вид промысла – соболь. Основной способ добычи – капканы и ловушки. Охотничьи угодья закреплены за Баяндиными не один десяток лет. Система обхода самоловов отработана отлично. Какой-то отрезок пути, до первой избы, охотники проезжают на снегоходах, а дальше, из-за глубоко снега, высокогорья и захламленности тайги, встают на лыжи.

Тайга на Казыре не простая. Зажатые в горах реки создают частые прижимы, и с одной стороны передвижениям противостоит скала, с другой – полая вода. Частые в последние десятилетия ветра нагромождают хаос ветровалов из упавших деревьев. Охотникам долго приходится пропиливать свои путики бензопилами, на что уходит много времени, которого у них в летний период и так в обрез. Обильные снегопады значительно ограничивают передвижение промысловика на снегоходе, который тонет от своей тяжести. Хваленые «Буран», «Тайга», «Росомаха», как и все японские снегоходы, не предназначены для описываемых природных условий этой местности, и на них можно передвигаться, в лучшем случае, по равнине. Главным средством передвижения оставались и остаются дедовские широкие камусные лыжи. Свои путики Виктор обходит за неделю. Учитывая расстояние между избами, глубокие выпадки снега и груз за спиной, нетрудно представить, насколько тяжел труд охотника.

Погодные условия здесь суровые. Летом, в самое благоприятное время года очарованные красотами приезжие дилетанты называют эти места земным раем. Действительно, когда три месяца тепло, светло, все вокруг благоухает зеленью, хочется остаться здесь навсегда, бросить городскую суету и жить спокойной, вольной жизнью. Однако все оказывается не так поэтично и красочно, когда сумрачной осенью начинаются дожди и дуют ветра. Холодные туманы обволакивают сжавшийся мир, облака становятся тёмными, низкими… Первый снег настраивает на долгую зиму. Шуга и снежница на реке, мокрый от дождя и снега окружающий мир холодит сердце.

Зимой еще хуже. За одну ночь здесь может выпасть до сорока сантиметров снега. Тропинки от дома к пункту связи и другим помещениям напоминают траншеи, в которых не видно человека. Морозы заставляют топить печь по два раза в сутки. За водой надо ходить либо ездить на снегоходе на реку. Долгих семь месяцев, пока Казыр находится подо льдом, здесь не бывает гостей. Исключение составляют проходящие мимо охотники. Или… Анатолий Николаевич Глимазенко на снегоходе «Ямаха».

Какими бы ни были тяжелыми условия семьи Баяндиных на Верхней Тридцатке, они продолжают жить здесь и не ропщут.

– Всякое бывало, – продолжает разговор Виктор. – Школа, служба в армии… Город не заманил меня в свои сети. Не смог я жить в бетонных стенах, когда вокруг шум, гам, суета. Горы, река, тайга – вот моя Родина! Мои родители хотели выучить меня, вывести в люди, дали образование, чтобы имел в обществе какое-то положение. Но я вернулся сюда, назад, к своим истокам! Тут все просто и понятно. Вот она – тайга, Казыр, дом, люди с чистой душой и помыслами, которые никогда не обманут и не предадут. Вот, например, – обращаясь ко мне, заметил он, – в твоих книгах всегда проскальзывает какая-то интрига, конфликт. Кто-то у кого-то что-то украл, убил или предал. А вот у нас здесь, в округе, с коллективом метеостанции, с нашими соседями-охотниками, староверами подобного никогда не было. Не помню я такого случая, чтобы у меня на избе сосед по участку взял без спросу котелок или даже ложку. Да, был один момент. Не помню точно, в каком году устроился к нам в промхоз из Каратузского района некто Черепанов. Он сразу проявил себя далеко не с лучшей стороны: на чужих путиках снимал соболей, жег избы, воровал продукты. Так о нём сразу стало известно всем, вплоть до директора. Хапуга! Иначе не назовешь. И что он с этого поимел? Когда уехал назад, в свой район, его через некоторое время убил в тайге при задержании охотнадзор, потому что ответил активным сопротивлением.

Виктор ненадолго замолчал. Татьяна, пользуясь моментом, опять побеспокоилась о наших желудках:

– Что же это вы, гости, совсем ничего не кушаете?! Невкусно?!

Наша команда направленно переключила внимание с хозяина дома на заботливую хозяйку:

– Вкусно! Кушаем, Таня! Спасибо огромное! Никогда такого стола не видели! Просто слушаем, что Витя рассказывает…

Между тем Виктор продолжал:

– Так вот, если уточнить об отношениях людей в нашей тайге, с уверенностью могу сказать, что честнее их нигде нет! У меня в избах лежит посуда, небольшой запас продуктов, постели, дрова наготовлены. На полочке лежит береста. Рядом спички. Мы всегда так делаем. Потому что неизвестно, кто и при каких обстоятельствах забредет в избушку. Я сам, возвращаясь с путика поздно вечером, твердо знаю, что у меня есть все, чтобы нормально переночевать. Если кто-то придет без меня – пожалуйста, ночуй! Но утром оставь за собой все так, как было перед твоим приходом. А раньше, в старые добрые времена, когда не было такого повального туристического нашествия, мой отец оставлял на стене ружье и радиостанцию.

Сейчас, конечно, такого нет, все убираем подальше от случайных, непорядочных «гостей». На береговых избах и того хуже. Хочется убрать печку, чтобы не пакостили. Опять же, уберешь печку – сожгут зимовье. Люди разные бывают. Вот такие у нас сейчас условия промысла.

– Правильно говоришь, Витя! – подхватил разговор Анатолий Николаевич. – Сейчас в тайгу ходят не люди, а в большинстве – свиньи! Вот пример. Пришли мы в этом году в мае на Кедровую яму. До нас там стояли какие-то… даже слова не подобрать. Мы за ними убрали два больших мешка мусора: бутылки, банки, пакеты, какой-то целлофан. И так происходит практически на всех береговых избах. Хочется спросить у таких рыбаков: «Зачем же вы гадите? Ведь после вас ко всем людям из цивилизованных мест в душе такое отвращение!»

– В своих книгах ты пишешь о наших проблемах! – продолжил Виктор. – Твои книги «Страна Соболинка» и «Семь забытых перевалов» мы читали запоем, взахлеб! Потому что там написано о нас. Ну, скажем, не совсем о нас, а о людях, подобных нам, живущих в тайге. Условия их жизни, отдаленность от крупных населенных пунктов, уклад жизни, эпизоды охоты на соболя (что для нашего брата особенно важно!) – всё нам до боли знакомо, всё родное.

До твоих книг я ничего подобного не читал. Для нас это – как какая-то отдушина. Все события как будто происходили с нами. Эпизод о том, как дед Еремей делает лыжи и хранит их в кладовке, собираясь в тайгу, напомнил подобный случай с моим дедом Михаилом Веденеевичем. Он был уже преклонного возраста, в тайгу не ходил, а лыжи были новые, может, пару раз использованные. Я тогда был еще мальчишкой, пришел я к нему, прошу: «Деда! Дай лыжи в тайгу сходить». «Не дам! – говорит. – Я на них еще сам ходить буду!». Вот такие они были, наши старики. А ситуация с девушкой, которая попала из города в тайгу?! Да ведь это копия моей Тани!

Без сомнения, мнение профессионального охотника, Человека тайги с большой буквы, всю свою жизнь прожившего под кедрами, о моих книгах для меня весомо и важно. Не для того, чтобы лицо мое покрылось бронзовым налетом тщеславия, а за спиной выросли крылья. На фоне того, что говорят обо мне и моём литературном творчестве акулы пера, слова Виктора стали стимулом к продолжению работы над избранной темой. Не скрою, бывают ситуации, когда на встречах с читателями именитый представитель прессы крушит моё творение. И это выглядит примерно так: «Кто это?! Откуда он?! Глубинка? Периферия?! О чем пишет?! Нет литературного образования? Фу!.. Да посмотрите, сколько у него ошибок! А обороты речи? О чем можно здесь говорить?!»

После такого разгрома, понятное дело, опускаются руки. В голову приходят подавляющие волю мысли: «Да ну ее к черту, всю эту писанину! Брошу, займусь чем-то другим!» Но когда об изданных рукописях говорит простой человек, такой, как Виктор Баяндин, прочитавший немало произведений классиков и современников, но не читавший детективы Донцовой, поверьте, после его слов вновь вырастают крылья. Когда вижу, что многие из простых смертных, до этого не желающих вообще что-либо читать, вдруг запоем, порой за одну ночь «проглатывают» «Страну Соболинку», начинаю понимать, что все это написано не зря. И не ради наград. И пусть мой ограниченный круг читателей не умеет делать деньги, не занимается бизнесом и не ездит на Кипр, но он чист душой и помыслами, справедлив и отзывчив на чужое горе, прост в общении. Имя этому читателю – обыкновенный человек, на котором держится и стоит земля русская. Так значит стоит писать о коренных сибиряках, о наших истоках, о которых, к сожалению, многие забывают.

И слова Виктора «Мы все читаем твои книги запоем… потому что они написаны о нас!», высокая оценка моего скромного творчества для меня многое значит. Не скрою, похвальные слова в свой адрес я слышал от читателей много раз, но такие простые и выверенные сердцем слышал впервые. А ещё и потому, что сказаны они не литературным критиком, а главой семьи Баяндиных!

Всё это вихрем пронеслось в голове. Последующая фраза Виктора «о городской девушке, случайно попавшей в тайгу… да ведь это же моя Таня!» явились поводом для дальнейшего разговора, затрагивали одну из главных целей общения с этой семьей.

– Вот моя Татьяна, – продолжал Витя, – приехала сюда, на метеостанцию, после окончания Новосибирского техникума в девятнадцать лет. Она вряд ли думала, что проживет на Верхней Тридцатке тридцать (!) лет.

Женщина в тайге – особая тема. Представители прекрасной половины человечества в суровых условиях сибирской тайги для меня всегда являлись объектом повышенного внимания. В тяжелых условиях сибирской тайги с ее суровым климатом, вдали от населенного пункта главную роль должен играть мужчина. Но когда вдруг с ним появляется женщина, это вызывает повышенный интерес. В наше время привыкли видеть женщину на фоне всевозможных благ цивилизации, и удивительно видеть представительниц слабого пола в глухой глубинке, по соседству с медведями. А когда узнаешь, что она пришла сюда не на экскурсию, а живет и трудится здесь фантастически долгое время, в сознании взрывается эмоциональная волна глубокого уважения только за то, что она провела здесь свои лучшие годы жизни.

Меня часто просят женщины, девушки: «Напиши обо мне хоть что-нибудь!» Выслушав просьбу, я долго обдумываю сюжет будущего рассказа, как все будет выглядеть. Да, я вижу ее – красивую, гордую, слегка загадочную (в каждой женщине должна быть изюминка!), с холеными руками с маникюром, макияжем, стильно одетую. Вот она идет, цокает каблуками по тротуару, и мужики, заворачивая на затылок глаз, бьются машинами. Она зашла в магазин, купила какие-то вещи, продукты… Пришла домой, поела, завалилась на диван и погнала по телевизору замыленные сериалы. Пятница-развратница – бар или обязательное застолье. По выходным – своя культурная программа: выход с подругами в кино или по магазинам. Летом она добивается путевки в санаторий или давит на мужа, чтобы съездить на море. Она, видите ли, устала!

Конечно, большинство городских женщин работают, ежедневно, порой до позднего вечера. Но они приходят в теплую квартиру, где есть горячая вода, санузел, автоматическая стиральная машинка и постоянное электричество. Поэтому у них нет забот, как растопить печь, принести воды, или думать, как попасть в магазин, который расположен в пятидесяти километрах в соседнем поселке. Что может меня так зацепить, чтобы создать повесть с интересным сюжетом? Может, написать о том, как она, ожидая, когда выстирает машинка, красит себе ногти?! Или описать великую трагедию, когда у нее сломался каблук на туфельке или сапоге?

Чем больше я об этом думаю, тем чаще вспоминаю свою соседку тетю Дусю, которая ежедневно чистила лопатой от снега тропинки к реке, потому что все соседи с утра были на работе. Вспоминаю свою маму, которая после смены в шахте спешила домой, чтобы успеть сварить, накормить, подоить, вычистить, принести, затопить, постирать… Вспоминаю Мясникову Анну из поселка Чибижек, которая на выходных вместе с мужем спешила за тридцать километров проверять капканы на соболя. Представляю себе тетю Зину Столбикову, ходившую в паре с мужем на долгую соболевку. Вижу бабу Тоню Горбунову, всю жизнь прожившую на озере Тагасук, как она ловит рыбу, пилит дрова и сама себе печет хлеб. Все это я представляю, вспоминаю… И вдруг понимаю: вот они, мои героини! В каждой – изюминка, благородство. И о них надо писать! Писать о тех, кто, несмотря на трудности и лишения, не ропщет на судьбу. Не просится в мир цивилизации только потому, что у нее «подружка с мужем в городе, и они сейчас живут как люди!» Не давит на мужа ежедневными упреками, типа: «то платье, которое ты мне купил месяц назад, уже устарело». Или устраивает скандал, треплет нервы из-за того, что «у Кати, вон, муж купил четвертый перстень, а я, как дура, все хожу с обручальным колечком». И это вовсе не беда, что у Кати это уже четвертый муж, а ты действительно дура, потому что заветное обручальное колечко дороже всех в мире взятых золотых украшений, так как оно подарено самым близким человеком, который тебя любит.

Нет, я не ярый реформатор утопической идеи – поголовного возвращения к истокам. В моих книгах и помыслах нет призыва: «Топоры в руки, лапти на ноги!» Это ни к чему, незачем. Каждый должен жить там, где ему лучше, где в ладу душа и разум. Моя цель – всего лишь описывать события, жизнь людей, занимающихся делами, к которым лежит душа и сердце. Описать отношение людей к окружающему их миру, представить на читательский суд, конечно, с разрешения, их взаимоотношения друг с другом. Зацепившись за тонкую, но прочную нить сюжета своего повествования, я почувствовал, что у героев этого рассказа вряд ли сложилось всё просто. Читатели поймут, что Виктор и Татьяна Баяндины не смогли бы прожить без любви и уважения друг к другу долгих тридцать лет в отдаленном медвежьем уголке! В доказательство приведу слова верной хранительницы семейного очага.

– Родом я из Новосибирска, – говорит Татьяна. – С родителям жила на окраине города, в частном доме. Уклад сельской жизни мне был знаком: топить печь, вести хозяйство и ухаживать за огородом умела с детских лет. Поэтому, когда по окончании Новосибирского метеорологического училища меня направили сюда на практику и поселили в отдельном домике, я могла спокойно жить без посторонней помощи. …Меня привезли сюда на лодке 25 августа 1980 года, всё показали, объяснили, поставили в график работы. Первые дни на метеостанции были полны впечатлений. Но лето заканчивалось, наступала пестрая осень и выкрасила горы в яркие цвета. Темно-зеленые кедры в сочетании с желто-красными березками и рябинами волновали взгляд небывалой красотой. Бесконечно прозрачный с бирюзовым оттенком Казыр удивлял величием и спокойствием. Запахи увядающих трав, утренних туманов, чистота бездонного неба будоражили сознание… Мне казалось, что я здесь когда-то была, может, даже жила. Всё чаще думала, что это – именно тот мир, который я искала и ждала. Поэтому я почти не скучала о доме, и не было удручающих мыслей о том, «как я буду жить в ссылке последующие три года положенной практики». И конечно же, Витя! Он сыграл важную роль в моей дальнейшей судьбе. Молодой, красивый, темпераментный парень мне сразу понравился.

– Настойчивый?! – спросил Анатолий Николаевич.

– Конечно! – смеется Таня, а вместе с ней все мы. – Такого настойчивого надо поискать! Как он красиво за мной ухаживал: дарил цветы, показывал тайгу, предугадывал мое каждое желание! Но недолго.

– Почему недолго? – спросил кто-то из нас с удивлением.

– Да потому, что очень быстро сделал предложение выйти замуж! – заливается смехом Татьяна и лукаво смотрит на мужа.

– А что медлить? – в тон супруге поясняет Виктор. – Она одна такая: красивая, молодая, жизнерадостная. Чуть промедлишь – другие предложение сделают!

– И ты согласилась с первого раза?

– Да разве такому откажешь?! Даже в мыслях не было!

И далее продолжает со свойственным её юмором:

– Если откажешь, он потом с горя через Казыр с берега на берег всю ночь плавать будет! Жалко, утонет! …В конце августа я сюда приехала, а 17 октября мы уже поженились!

– Выходит, осенью будет 30 лет, как вы живете вместе?

– Да! – говорит Таня. – Так получается!

Мы с уважением смотрим на супругов Баяндиных.

– Да уж, Таня, тебе памятник при жизни ставить надо! – замечаю я.

– Это слишком, – скромничает хозяйка дома. – Я не одна такая. У меня, вон, подруга на Нижней Тридцатке живет. Тоже приехала сюда после училища. Других женщин много. Вот, наша Анечка, например, – с любовью смотрит на невестку, – десять лет с нашим Алексеем живет!

Наше внимание тут же переключается на юную Лешину жену, которая никак не подходила под статус долгожительницы Верхней Тридцатки. Когда я увидел Аню первый раз на улице, подумал, что ей восемнадцать – двадцать лет, не больше. Что живут они с Лешей совсем недавно. И был немало удивлен словам Татьяны.

– Я сюда приехала на летние каникулы отдыхать, – вспоминает Аня. – А когда познакомилась с Лешей, бросила школу, убежала к нему в тайгу. И ни о чем не жалею! – нежно приложила голову к плечу Алексея.

– А как же цивилизация, огни большого города, уходящая молодость? – пытаясь зацепить за живое, говорю я.

– Счастье не там, где тебя нет, а там, где и с кем тебе хорошо! – просто сказала девушка. И этими словами ответила на все вопросы.

Некоторое время мы молчали, переосмысливая услышанное. Истина открывалась просто. За одну минуту Аня в наших глазах «выросла» до еще одной Королевы Верхней Тридцатки. Десять лет молодой, цветущей жизни в тайге – не лыжная прогулка на уроке физкультуры. Здесь от рассвета до заката надо работать, иначе не выживешь. Я мысленно представил её ровесниц, живущих в городе, которые не могут жить без сотовой связи, частых походов в парикмахерскую, жестоко страдают, когда отключают горячую воду. И закатывают мужу истерику, потому что он не встретил с работы вовремя на машине или раздражены несвоевременно выскочившим на лице прыщиком.

И с восхищением смотрел на Аню, променявшую парикмахерские на лопату для уборки снега, удобства городской квартиры – на печь, которую надо топить дровами два раза в день, шумные городские кварталы, дискотеки – на жизнь в тайге с любимым человеком. Передо мной за столом сидела простая, деревенская девушка, которая не страдает от укусов комаров, ее не волнует проблема некрашеных ногтей или не завитых волос, у которой нет на пальцах золотых перстней и броских топиков. Аня – верная подруга Алексея, никогда не предаст и не бросит в критическую минуту. И в этом – правда жизни.

Здесь стоит напомнить ещё об одной Королеве Верхне-Казырской заимки. Это – дочь Вити и Тани Светлана. Она сейчас живет в поселке Курагино, но до этого тоже от рождения до зрелого возраста жила здесь, на метеостанции. Детство и юность, проведённые в тайге, вероятно, не прошли даром. Я уверен, она знает о смысле жизни больше, чем городская кокетка, живущая по навязанным нашей молодежи законам развратной телепрограммы «Дом-2». Иначе ее дети, а один из них известный нам по заплыву в холодной воде Казыра – десятилетний «аскыренок» Сережа, и трехлетний Саша не находились бы сейчас здесь, в тайге, у бабушки и дедушки.

Сложных ситуаций на Верхней Тридцатке хватает. Прежде всего, на мой взгляд, самый трудный период для Татьяны и Ани – ожидание мужчин, когда они находятся в тайге и по каким-то причинам долго не возвращаются. Вечный зов таежной крови постоянно уводит Виктора и Алексея на промысел. Охота и рыбалка требуют основательной подготовки и забирают много времени. Люди в тайге находятся в постоянной работе. Летом надо подготовить к промыслу избушки и путики, занести продукты, подготовить к зиме хозяйство, сходить до Базыбая (порог на реке Казыр) на рыбалку. Осень у промысловика загружена до предела. Отпуск в октябре дает свободное от работы на метеостанции время, однако это не значит, что мужики проводят его лежа на диване перед телевизором. На время соболевки Витю и Лешу дома не застанешь, они промышляют на своих участках. Зимой, в самое суровое время года, надо проверять ловушки. Весной, по насту, необходимо заготовить дрова на следующую зиму. И так круглый год.

Мужики без дела не сидят. В их отсутствие женщинам достается «львиная доля» домашних забот. Надо держать хозяйство, топить печь, чистить снег, носить воду, делать круглосуточные замеры давления, температуры воздуха, осадков, воды в реке и все это с периодичностью в три часа передавать в Информационный центр.

Татьяна и Аня не ропщут на условия жизни. За все время нашего общения я не слышал от них жалоб на трудности, большие физические нагрузки, они воспринимают всё, как есть и как это должно быть! Надо – значит надо! Их духовная сила восхищает, возникает чувство глубокого уважения к этим простым, милым женщинам – Королевам Верхней Тридцатки. Думаю, что многие из мужчин, прочитавших эти строки, присоединятся к моему мнению.

– А как же медведи? – спрашиваю я у Татьяны.

– Что медведи?! – не сразу поняла мой вопрос.

– Ну как же! Вы живете в тайге, Верхнюю Тридцатку называют «медвежий угол». Боитесь ли вы, оставаясь без мужиков одни, хозяина тайги?

– А что их бояться? Мы их не трогаем, и они нас стороной обходят! – спокойно отвечает Татьяна. И продолжила: – Хотя, бывают случаи. Один из них произошел зимой 1981/82 года. Наша дочка Светлана была маленькая. Медведь сюда, к нам, из тайги вышел за огороды, на пригорок, это метров 30—40, худой, облезлый. Шатун. Я дома была со Светланкой. Слышу – выстрелы. Я еще возмутилась: надо же, средь бела дня в поселке стреляют! У нас здесь работала семья Екимовых. Так вот, ныне покойная, Людмила, пошла корову доить. А собаки рвут, лают! Она корову доит, а ее сынишка маленький, Саша, годика два было, рядом в проулке бегал, он и увидел медведя. «Мама! Мама! – кричит. – Смотри, конька! Конька!» Людмила выглядывает из-под коровы: какой тут может быть конь?! А шатун на пригорке стоит. Она тогда Сашу схватила да бегом к радистке Тане. «Таня, – говорит. – Там медведь!» Наших мужиков дома никого не было, все в тайге. В поселке один дядя Вася Конобеевский. Они к нему побежали. Он его и убил. А я-то его уже потом мертвого видела. Страшный! Хорошо, что днем вышел…

– Да уж, бывали такие моменты! – подхватывает Виктор. – Здесь, неподалеку от метеостанции, пасека была, Силаевы жили. Сидим мы дома, чай пьем. Смотрим в окно, Силаевы идут гуськом друг за другом. Дядя Гоша с ружьем впереди. За ним – баба Васеня. Последняя – дочь Татьяна. Я еще думаю, что такое, почему с ружьем? Что случилось?! Вот пришли, заходят. Дядя Гоша, смеясь, рассказывает: «Сегодня ночью случай был. Спим с Васеней. Она у стенки, я с краю. На улице собаки лают и лают в тайгу! Рвут на приступ! «Сходи, посмотри! Наверное, коровы вышли!» – толкает меня Васеня в бок. А мне неохота: «Сама встань да и сходи!» Долго пререкались. Наконец она меня достала: встал я, пошел. Ну что там? В трусах, ноги босы. Пятками по полу шлеп-шлеп-шлеп, иду, бурчу себе под нос. Вышел в сени, дверь настежь распахнул, а он вот он! Перед крыльцом ходит, бочку из-под рыбы в лапах держит! Я ить из бочки рыбу-то вытащил, а не помыл ее! Он меня увидел – дуй не стой в тайгу! Хорошо, бочку бросил. Ну, ить ладно. Днем с мужиками переговорили, да что там? Решили: испугался зверь, наверно, больше не придет! Рано радовались! На вторую ночь опять приперся, едва с бабкой успели дверь захлопнуть! Бочку-то я днем в сенки затащил! Он уже себя хозяином чувствует, вроде как бочка его! Опять едва выстрелами вверх отогнал в тайгу». – Виктор продолжает: – Что делать? Надо помогать соседям в беде! Пошли мы с мужиками к ним на пасеку, поставили петлю. Медведь, как стемнело, опять пришел… Попался. Пришлось застрелить зверя.

Мы посмеялись над дядей Гошей Силаевым, в трусах встретившим медведя со своей бочкой. А Витя продолжает:

– Опять же случай на этой пасеке был, но еще раньше. Мне тогда лет шесть или семь было. Там на пасеке рядом с Силаевыми дед с бабушкой Урвановы жили, держали пчел. Как обычно это бывает, колодки были расположены в конце огорода, неподалеку от тайги. Вот те, средь бела дня собаки рвут и рвут с цепей, лают в огород. А деды в доме сидят, чай пьют да разговоры ведут. Бабушка встала, пошла: «Никак, корова в огород залезла! Пойду, гляну». Ушла. Недолго ходила, бежит, с порога кричит: «Вы тут сидите, а там, в огороде, мужик в коричневом кустюме пчел ворует!» Деды выскочили, а там медведь! Колодку в лапы, и через забор!

Мы опять хохочем: чем не байка?! Витя, дождавшись, пока мы притихнем, продолжал:

– Ну и что вы думаете? Тот медведь назавтра опять пришел! Понравилось ему мед есть! Здесь уж, конечно, его мужики с ружьями ждали!..

Немного отдышавшись, я вновь задаю Виктору вопрос об отношении к повальному нашествию «людей с ветру»:

– Не секрет, что летом Казыр напоминает проходной двор. В тайгу лезут все, кому не лень, добираются на вертолетах, лодках, катамаранах, бывают и просто пешие туристы. Естественно, что в ряду честных, благодарных людей есть хамы и наглецы. Как ты относишься к ним и различаешь ли их с первого взгляда?

– Безусловно, – не задумываясь, ответил Виктор. – За столько лет жизни здесь, конечно, научишься быть хорошим психологом. Вот подходит ко мне человек, а я по лицу и глазам вижу, кто он. Тем не менее, мы никому не отказываем в помощи, если таковая потребуется.

– Это так, – дополняет хозяйка дома во время короткой паузы. – К нам в ограду заходят многие. Одни – из любопытства, другие – по делу. Мы всех приглашаем в дом на кружку чая. У нас не было такого, чтобы мы когда-то отказали просящему. Это правило! Потом неизвестно, что завтра будет с нами, может, и мы кого-то попросим о помощи.

– Однажды был такой случай, – вспоминает Виктор. – Сидим дома, чай пьем. Смотрим в окно: к косе катамаран подчаливает, потом – второй, третий. Дождь хлещет! Люди высадились, в дождевики прячутся от непогоды, укрываются кто как может. Три человека пошли к нам. Понятно: требуется помощь. Зашли в ограду, тепло поприветствовали. Один из них, представительный, вежливый, начал разговор: «Здравствуйте! Я – декан Красноярского… института. Со мною группа молодых студентов. Большая часть из них к таким сплавам не подготовлена. Мы немного не рассчитали по времени, у нас кончились продукты. Не могли бы вы нам чем-то помочь?» Я, не раздумывая, спросил: «Что требуется?». Он, немного помолчав, ответил: «Во-первых, хотелось бы попросить у вас немного продуктов… Идет дождь… непогода. Можно у вас переночевать?» Хорошо, говорю.

Затопил им баньку, они все помылись, напарились, покушали, переночевали. Назавтра уехали дальше. Декан оставил мне номер телефона, свои координаты. Прошло десять или двенадцать лет. Нашей Светлане надо было поступать в институт, в тот, откуда были декан со студентами. Набор огромный. Понятно, что в первую очередь набирают «крутых» и тех, кто с деньгами. А мы кто? Тайга, глухомань… На Светлану никто и не посмотрит. К тому времени я о них забыл, но, как видите, пришлось вспомнить. Нашли мы номер телефона. Звоню в Красноярск: «Здравствуйте! Помните такого-то?!» – «Как же! Да вы что?! Помню! – говорит декан. – Какие дела?» Я рассказал о своей просьбе. «Не вопрос! – отвечает он. – Но только с одним условием: я помогаю вашей дочери поступить, а дальше она учится сама!» Помогли Светлане поступить! Выучилась. А так вряд ли ее пропустили в поток. На добро нам ответили добром! Как же людям не помогать?!

На короткое время возникла пауза. Мы обдумывали случай: мир не без добрых людей! Семья Баяндиных занимает среди них своё законное место. Между тем Витя нам рассказал еще один случай, который произошел недавно.

– Дело было два дня назад. Мужики на лодке, пять человек… Стоят на берегу, вон там, за поворотом. Я плыву кверху. Они машут мне, просят подойти. Я подчаливаю. Поприветствовали друг друга. Вижу, они какие-то смурные, подавленные. «Что случилось?» – спрашиваю. «Да хуже некуда, – отвечают. – То ли напиться, либо утопиться! Вот год готовились, подгадывали с отпусками, поехали на Рыбную (приток Казыра) отдыхать, а мотор сломался. Полетел редуктор. Вот мулем спускаемся, не знаем, что делать. Может, чем-то поможете?» «Не знаю пока, чем могу помочь, – отвечаю. – Мне сейчас надо вверх сходить по делам. А вы, вон, спускайтесь к поселку, на косу подчаливайте, редуктор разбирайте. Я через полчаса приду, посмотрю». Так и сталось. Пришел, вижу, у них действительно дела плохи: когда они собирали редуктор, обойму не поставили, шестеренку сорвало. Что делать? Собрали мы редуктор как-то, но идти на нем далеко нельзя: ненадежен! Ладно, думаю, надо помочь мужикам! Сходил домой, принес свой запасной редуктор от «Вихря»: «Вот, ребята, берите, пользуйтесь! Назад будете спускаться, завезете!» Они собрали мотор, поставили редуктор, ушли. На следующий день утром рано я пошел на Базыбай (порог на Казыре). Туда сходил, иду назад. Спускаюсь до Рыбной, они на берегу стоят, опять машут: подойди! Подчаливаю. Они все в прекрасном настроении, едва не пляшут, подшофе, дово-о-ольные!.. «Вы знаете, – говорят. – Вот мы сюда пришли… И первый тост подняли за вас! Вы знаете, что вы для нас сделали?! Вы нам устроили настоящий праздник!!! Сидим и рассуждаем: неужели в тайге еще такие люди остались, готовые помочь незнакомым людям, кого увидел первый раз в своей жизни?! Оказывается, остались! Преогромное вам спасибо!»

Вот такой случай был. Подобных ситуаций много. Даже если я вижу по человеку, что он неблагонадежный, это не повод для отказа. Мы всем стараемся как-то помочь!

– Хороших людей бывает здесь больше, чем плохих, или наоборот? – продолжаю спрашивать я.

– Вот здесь, у нас, на Казыре, конечно, – больше хороших! Абсолютное большинство, кто отвечает на добро добром. С годами контингент сменился. Раньше на рыбалку ходили в основном люди «бедного», так скажем, достатка, кому рыба была главной в еде. Бензин, продукты, моторы были дешевые. Сейчас же, в настоящее время, дойти, допустим, до Кедровой ямы – дорогое удовольствие, не каждому по карману. Поэтому на реке в наши дни чаще увидишь человека состоятельного, чем мало обеспеченного, безработного или пьяницу. Из этого и – вывод. Те, кто ходил раньше, могли напакостить: вытащить рыбу из торбы, украсть ночью из лодки продукты или слить из бачка бензин. А сейчас человеку с достатком зачем воровать, если у него все есть?! Таким образом, ситуация на реке сложилась так, что произошло своеобразное очищение, вследствие чего хороших людей стало больше, чем плохих.

Наша дискуссия затянулась далеко за полночь. Уставшая от наших разговоров хозяйка хоть и с улыбкой, но устало смотрела на нас. Наступала пора расходиться. Планируя будущий день, Алексей негромко спросил Виктора:

– Я на Базыбай завтра схожу на пару ночей. Димку с собой возьму?

– Нет! – категорически ответил строгий батя и дед, объясняя свой отказ просто:

– Вода большая! Ребенок есть ребенок! Там за ним не уследишь. А порог шутить не любит.

Мы постарались не заметить сей факт, обойтись без комментариев, однако многозначительно переглянулись друг с другом. Нам было приятно слышать, что Лёша к своему достойному для охотника возрасту – 28 лет – спрашивает разрешения у своего отца (!) взять своего сына с собой. И после отказа он не вступил в пререкания. Это заставило нас задуматься над тем, насколько сильным было и есть почитание родителей в семье Баяндиных. И я не упустил возможность расспросить об отношениях Виктора и Алексея между собой подробнее у главы семьи.

– Не знаю, как там бывает в других семьях, но мы с давних пор советуемся друг с другом, – глядя на сына, ответил отец. – Когда Леша был маленький, я ему всегда говорил, что я прежде всего должен быть другом, а потом отцом! Вот тогда у нас с тобой все получится! Не знаю, помнит ли он это…

– Помню! – согласно кивает головой Алексей.

– … и насколько эти слова повлияли на его воспитание, не могу определить. Но думаю, что он слушает мои советы. У нас нет такого, чтобы он спрашивал моего разрешения. Вот по работе – бывает. Там да. Это необходимо. А в жизни совет для нас играет большую роль, чем разрешение. И, наверное, я сейчас у него больше спрашиваю совета, чем он у меня. Я рад этому! Меня это нисколько не ущемляет, потому что во многом он меня уже обогнал. Его опыт, устремления, работоспособность, настойчивость и топтание моих троп давно доказали, что у меня хороший сын, которым я горжусь!

– Это самая большая радость, счастье, когда понимаешь, что твои дети тебя переросли! – подвёл итог рассуждениям Анатолий Николаевич. И был прав.

Большую, просторную комнату заполняет серое, хмурое утро. За окном тарабанит дождь. Понимая настроение природы, унылая тайга нахохлилась тишиной. Свежий, насыщенный влагой воздух тревожит сознание. Как в далеком детстве, мне хочется вскочить с дивана, убежать в мокрую тайгу, на реку или забраться на какую-то возвышенность, чтобы увидеть затуманенный серой мглой окружающий мир!

Я лежу на широком гостевом диване на кухне рядом с кирпичной печкой. Виктор Николаевич спит за стеной, в большой, просторной комнате. Однокомнатная квартира в доме Баяндиных расположена посредине барака, между Витиной и Лешиной квартирами. Сейчас она пустует и предназначена для «залетных», неожиданных или ожидаемых гостей, как мы.

За стеной слышится движение. Виктор Николаевич поднимается с кровати. Откинув теплое одеяло в сторону, я подскакиваю, приветствую невидимого за стеной Генерала:

– Доброе утро, Виктор Николаевич! Встаем?!

– Гамарджоба! – гремит в полупустой избе радостный, довольный, отдохнувший голос командира на грузинском языке. – Доброе утро, Володя! Конечно, подъем! Сколько можно спать?

Пока мы одевались, на крыльце послышались шаги, дверь распахнулась, в избу ввалился Дима. На его ногах большие, до колен (явно дедовы), резиновые сапоги. И я вспомнил местную поговорку: «Кто быстрее встал, того и тапки!» Тонкое трико и футболка-безрукавка мокрые от дождя. В руках у мальчишки привязанная на палку проволокой вилка, которую он временно приватизировал на кухне у бабы Тани. Концы вилки загнуты о камни речного дна. Вилка служит Диме острогой, которой он колет на мелководье рыбу. Степенно поздоровавшись с нами, представитель мужского рода семьи Баяндиных рассказал о своих утренних похождениях:

– Да вот рыбачить ходил с утра… сегодня погоды нет, рыба вся в глубину отошла… Сейчас пойду к себе в домик. Там, – махнул рукой в сторону сараев, – у меня свой дом! Я там живу! Баба?! Баба на кухне варит есть. Деда?! Деда на речке, мотор делает. Что-то забарахлил!.. Папа вас ждет, когда вы проснетесь. Дядя Толя? Я туда два раза ходил. Они еще спят. Я к вам тоже два раза заходил, вы тоже спали.

Из содержательного «расклада» Димки мы с Виктором Николаевичем узнаем положение дел вне нашей квартиры и понимаем, что надо давно было выбираться на улицу, потому что «деда уже выпил две кружки чая».

Быстро собравшись, с помощью Леши мы выбираемся на улицу. Семья Баяндиных в сборе. Витя на крылечке не спеша потягивает третью кружку чая. Алексей сидит рядом на табуреточке. Димка тянет нас за собой показать свой дом, в котором он живет. Из дома вышла улыбающаяся Татьяна, пригласила на завтрак.

– Доброе утро! – поприветствовала она нас. – Проходите на кухню!

Мы с Виктором Николаевичем вежливо отказываемся.

– Какое там кушать? От вчерашней еды живот болит! Объелись!.. А вот чайку бы или кофе – с удовольствием! – скромно просит Виктор Николаевич.

Через минуту наши желания были удовлетворены. С кружкой чая я сижу под открытым небом. Дождь понемногу утихает, мелкие капли только доставляют радость, я с удовольствием слушаю их перестук. Перенасыщенный кислородом воздух, повышенная влажность, особенная тишина, великолепный вид окружающей тайги «месят душу как сдобное тесто», волнуют сознание. Густой туман затушевал лохматые шапки недалеких кедров до половины и опускается к земле: к хорошей погоде! Невидимый под плотным одеялом молочной пыли Казыр издали приветствует нас шумом плотной воды. Вездесущие комары и мошка сегодня не так активны, как это было вчера на болотце. Их редкие укусы почти не беспокоят. Дышится легко, свежо и «не тесно». Век бы тут жил, да ног нет!

Нам надо собираться в дорогу, но наших спутников ещё нет. Виктор отправляет внука за Адмиралом и Сашей. Несмотря на уговоры хозяина дома ночевать здесь, они ночью в глубокой темноте с фонариком все-таки ушли в свой домик. Анатолий Николаевич предлагал мне ехать с ними, но Виктор Николаевич и Витя отговорили от этого неразумного поступка. Сейчас было бы интересно видеть ту кочку, на которой мне бы пришлось ночевать.

Сережа бегал недолго. Пока мы обсуждали какие-то новости мирового масштаба, возле дома Анатолия Николаевича гаркнул марал, мне так послышалось: голос был похож на рев марала. Как потом оказалось, это Адмирал приветствовал хозяина тайги добрыми пожеланиями. Не прошло и двух минут, как вся наша команда была в сборе. Свежие, отдохнувшие, мы торопились в дорогу. Нашей благодарности хозяевам заимки Верхняя Тридцатка не было границ! Витя скромничал: «Да что там!..» Татьяна подарила нам в дорогу солнце: когда она улыбалась на прощание, плотный туман пробил первый ласковый луч небесного светила, который сопутствовал нам потом все последующие дни. Леша скромно пожимал руки: «Увидимся! Я сегодня на Базыбай пойду!» Аня махала вслед: «Удачи!» Димка в сапогах до колен вперед нас спешил на берег провожать.

На сей раз «бразды правления» моей доставки на косу у реки Виктор взял на себя. Я пересел на площадку стоявшего возле дома мотоцикла «Урал». Сбоку рядом со мной Саша приставил коляску: «Держи!» Ухватившись руками за крыло над третьим колесом железного коня, придерживая другой свой четырехколесный «мерседес», я представил свой конец, мысленно с юмором представляя: вчера в болоте не утопили, так сегодня разобьют. Витя пару раз дернул ногой кикстартер. Двигатель могучего мотоцикла чихнул, дрогнул, заревел как разъяренный бык и понес нас навстречу неизвестности, только ветер в ушах засвистел! Мы резво полетели по узкой дороге под гору со скоростью сорок километров в час. Так мне казалось. Слово «дорога» здесь неуместно, потому что узкая тропа, набитая колесами ревущего монстра, больше походила на узкоколейку в высокой, выше человеческого роста, траве.

– Не бойся! – увидев, как я закрыл глаза от страха, с улыбкой проговорил Витя. – Я тут еще ни разу не упал!

Его слова меня обнадежили, и в то же время подумал: «Если ты здесь не падал, то где же?» Однако все было не так плохо, как это казалось сначала. Крепко удерживая своего ретивого коня «за рога», Виктор уверенно вписывался в слепые повороты, поддавал обороты двигателю и даже пытался переключиться на третью скорость. Но и представить невозможно, что с нами сталось бы, если б нам навстречу попался такой же каскадер или хотя бы корова. Но так как таковых на нашем пути не оказалось, мы очень скоро, мне показалось – на одном моем дыхании – очутились на песчаной косе, на берегу, где в спокойных водах заводи стояла наша лодка. Я был приятно удивлен и, пока никого не было, сравнил нашу поездку и вчерашнюю «болотную эпопею», на которую я больше бы не согласился. Виктор смеялся.

Сборы были недолгими. Скорый на ногу Саша быстро перетащил из адмиральского домика все вещи. Анатолий Николаевич распределил груз по лодке, усадил нас согласно «купленным билетам», завел и прогрел мотор. Семья Баяндиных на косе и на берегу внимательно наблюдала за ними. Когда все было готово к отплытию, Адмирал сначала поправил свою знаменитую фуражку с якорем и только потом скомандовал Саше:

– Отдать концы!

Саша оттолкнул лодку, сам запрыгнул в нос. Адмирал включил заднюю скорость «Тохацу», вывел «субмарину» из курьи в яму и перед тем, как направить лодку вверх по течению, помахал провожающим. Мы тоже последовали его примеру. Баяндины на берегу ответно подняли руки: «Счастливо! До встречи!» Лодка дрогнула корпусом. Мотор взвизгнул оборотами. Винт взбаламутил за кормой след светлой пеной. Пошли! Все больше ускоряя ход, лодка перескочила гребнистый вал матеры, подтянулась к левому (вниз по течению) берегу и, оставляя за собой пенный след, ходко пошла по стремительной реке.

Позади нас остался последний населенный пункт Красноярского края на реке Казыр – Верхняя Тридцатка. Дальше до самых вершин Восточно-Саянского хребта нет дорог, деревень и даже маленьких поселков. Более чем на тысячу километров раскинулась глухая, труднопроходимая горная тайга. До Нижне-Удинска в Иркутской области по карте приблизительно около семисот километров. Отважному путешественнику, рискнувшему преодолеть это расстояние, придется нелегко, если не посчастливится встретиться с горным народом, коренными людьми тайги – тофаларами.

Тофалары – малочисленная этническая группа людей тюркского происхождения. Главное занятие – охота. Основной вид передвижения по тайге – вьючные олени. Общая численность населения колеблется от трехсот пятидесяти до четырехсот человек. К большому сожалению, в связи с приходом цивилизации в их краях отмечается постоянное снижение роста численности «последних детей тайги». Тофалария расположена на границе Красноярского края и Иркутской области и далее простирается к востоку от истоков Казыра по основным поймам рек Уда и Гутара. До необдуманных послереволюционных реформ и всеобщей коллективизации тофы вели кочевой образ жизни. Представители советской власти вдруг решили, что всех тофов из тайги срочно согнать в деревни, из чумов – в дома, в общие коллективные хозяйства. В результате был нарушен многовековой уклад этого свободолюбивого и честного народа. Подавленная воля, болезни и повальное пьянство многих сгубили, в корне изменили их некогда процветающую жизнь. От некогда многочисленного племени осталась жалкая горстка родовых семей. Тофалары – отличные следопыты, промысловики и знатоки тайги. Во времена Великой Отечественной войны на всех тофов была наложена обязательная бронь только потому, что они помогали стране в победе над Германией промыслом валютного соболя. На шкурки соболей страна покупала за границей танки, самолеты, корабли, оружие и продовольствие. Однако в исторической летописи победы советского и конкретно русского народа нет ни единого упоминания об их непосредственном участии в победе над общим врагом. Нет добрых слов благодарности за то, что тофы помогали стране подняться с колен во времена разрухи и голода.

В настоящее время о тофаларах написано достаточно много познавательной литературы, отсняты километры документальных пленок. Иногда по центральному телевидению проскакивают коротенькие репортажи о «последних детях тайги». Так что я в своем описании не буду заострять внимание на истории и образе жизни уважаемых мною людей тайги. Просто хочу дать совет всем самонадеянным туристам экстремалам, у которых в голове дует ветер странствий. Собираясь в дальний путь через Саяны, прежде всего выбирайте свое направление через Тофаларию. Потому что, когда вам будет туго (а это будет обязательно!), тофы не оставят вас в беде, помогут куском лепешки и укажут верное направление в пути. И вам не придется «шакалить» по чужим охотничьим избушкам и лабазам в поисках продуктов, которых у вас не хватило.

В этот раз наш путь лежал всего лишь до Кедровой ямы на Казыре. От Верхней Тридцатки до назначенного места, со слов Анатолия Николаевича, – сорок километров. На девятиметровой лодке с мотором «Тохацу», учитывая давление воды, груз и расстояние, мы должны были добраться часа за полтора-два до места. Может, так это и было бы, если б за третьим поворотом на прибрежной косе мы не увидели привязанную у берега лодку, а у костра фигуры людей. Адмирал сбавил скорость, прикинул к фуражке ладонь, недолго смотрел на рыбаков и направил лодку к ним.

– Готовь диктофон! – с улыбкой сказал он мне. – Сейчас тебе будет еще один сюрприз!

Я уже не удивлялся словам Анатолия Николаевича. Начал привыкать к неожиданным общениям с разными людьми. И был за это благодарен.

Мужики на берегу тоже обратили на нас свое внимание. Один из них, вероятно, узнав Адмирала по знаменитой фуражке, приветственно махнул рукой. Мы подчалили. Анатолий Николаевич сошел на берег, поздоровался с каждым из троих крепким рукопожатием, завел обычный в таких случаях разговор:

– А вы когда успели проскочить мимо нас?! Как дела? Клюет или нет?

– Мы рано утром прошли, видели вашу лодку в курье на метеостанции. Спать надо меньше! – улыбаясь, отвечал за всех молодой, подвижный розовощекий рыбак, показавшийся мне подозрительно знакомым! Здороваясь с каждым из нас за руку, приглашал к костру: – Давайте к нам! Рыбой угостим! – И показал большого, граммов на пятьсот хариуса. – Вот, полчаса назад здесь вытащил!

Для подтверждения показал нам спиннинг, которым был пойман хариус.

Мы были удивлены. Поймать хариуса на полкило в наши дни – большая удача! Саша посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Да уж, действительно, бороться с подушкой надо дома, а не на рыбалке.

Мы поочередно перебрались на берег, скромно расселись вокруг стола, который соорудили из двух досок на пластиковых ящиках для продуктов. Хозяин пойманного хариуса быстро, умело нанизал несколько рыбин на прутики, посолил их и расположил над жаркими углями. Такой способ приготовления свежепойманной рыбы в Сибири называется «опалюшка». Хариус готовится за считанные минуты и имеет восхитительный вкус и аромат с запахом дыма. Пока рыба готовилась, приветливый рыбак суетливо залез в свою котомку и достал пол-литровый предмет обязательного гостеприимства, в данном случае: «Капитанский джин». Редкий застойных времен горячительный напиток вызвал у нас не меньшее удивление, чем полукилограммовый хариус на вертеле.

– Вот! – открывая бутылку, просто проговорил он. – Наверное, лет десять дома в погребе стояла. Специально хранил для подобных встреч с уважаемыми друзьями. Ждал подходящего момента, – с улыбкой объяснил он, разливая понемногу в кружки благородное вино.

Я недоуменно переглядывался со своими спутниками, удивляясь щедрому, неподдельно теплому приему и вниманию. Саша был заинтригован не меньше меня. Наш «главнокомандующий состав» с хитрыми улыбками, вероятно, был более осведомлен, чем мы. Но не открывали тайны неожиданного знакомства и продолжали интриговать нас разговорами с хозяином «Капитанского джина», щедро выставившим всё, что у него было в запасе.

Когда рыба приготовилась, мне достался тот самый полукилограммовый хариус. Было неудобно обделять хозяина знаменательного улова. Обычно рыбу таких размеров рыбаки несут домой, на «смотрины»: показать жене, похвастать перед друзьями. Здесь же ситуация – иная, подтверждающая простоту и щедрость характера рыболова, живущего по законам таежного гостеприимства. За все время нашего общения с хозяевами стола меня продолжали терзать сомнения: ну где же я его видел?! И был приятно удивлен, когда Анатолий Николаевич наконец-то обратился к рыбаку по имени и отчеству:

– Вы надолго, Олег Владимирович, на рыбалку?!

Да, конечно же… Вот где я его видел – по телевизору! Это же мэр города Минусинска Олег Владимирович Соколов! Теперь мне стало ясно, почему я его не смог узнать. На экране он был всегда «при параде», в костюме, с галстуком. Строгий, деловой, официальный. Здесь же Олег Владимирович одет в простую защитного цвета охотничью куртку, в резиновые сапоги. Где уж тут его узнать с первого раза?! У меня выступила на лбу испарина. Надо же, как тайга меняет человека. Мне он всегда казался строгим, закрытым, необщительным. А тут… готов был отдать весь утренний улов, из-за которого ему пришлось вставать в пять часов. …Действительно, пока не встретишься «вживую», на расстоянии рукопожатия – не узнаешь человека, каков он есть на самом деле.

– К сожалению, всего лишь на несколько дней, – слабо улыбнувшись, ответил Олег Владимирович, и объяснил причину: – Работы много! Конечно, хотелось бы провести здесь недельки две или три. Люблю я эти места! – глубоко вздохнул. – Нравится мне бывать на Казыре: тихо, спокойно, красиво! Рыбалка замечательная, иногда попадаем на хороший клев! Но это не главное. Величие просторов и отсутствие всякой телефонной связи дают отдых душе и телу. Как хорошо проснуться на свежем воздухе, выпить кружечку чая, посидеть у костра, поговорить с друзьями, закинуть удочку и не думать, что тебе надо бежать на работу, которая заканчивается поздно вечером, а то и ночью…

– Вот-вот! – с лукавой улыбкой перебил его Анатолий Николаевич. – По поводу поговорить, – и в шутливом тоне: – Мы тут с собой «Шурика» везем! – многозначительно посмотрел в мою сторону. – Собирает байки, рассказы, тосты… А потом записывает их на бумагу.

– Насчет тостов, пожалуйста, поподробнее! – в тон Адмиралу шутливо заметил один из спутников Олега Владимировича.

Все дружно засмеялись.

– Да, – дождавшись, когда стихнет всеобщее веселье, отметил Олег Владимирович. – Я с Владимиром Степановичем знаком, правда, заочно, но тем не менее кое-что уже начал читать, – уже обращаясь ко мне. – Вы извините, не смог присутствовать на презентации книги. Работа!

– Да ничего… – сконфуженно отвечал я, переживая минуты уважительного внимания. – Понимаю!

Было удивительно приятно после непредвиденной (благодаря Адмиралу) встречи общаться с главой города в неофициальной обстановке. Не знаю, как бы все выглядело там, в городе… Здесь же все произошло просто и понятно: рыбак рыбака видит издалека! И все же обращение на «вы» немного резало слух. За два дня путешествия мы в своей команде привыкли обращаться друг к другу «без церемоний». Но Олега Владимировича можно было понять. Даже вдали от кабинета он привык обращаться с другими людьми с уважением!

– Вот как-то про тосты мы не думали, – с улыбкой продолжал Олег Владимирович. – Я не сторонник «данного направления». А вот байку на охотничье-рыболовную тему могу рассказать, – предложил он, и, немного подумав, начал свой рассказ: – Дело было так! В молодости мы любили с друзьями ездить на рыбалку в любое свободное время. Однажды решили взять с собой девушек. Я тогда еще не был женат. Компания собралась в шесть человек. Две девушки оказались скромного поведения, а третья доставляла некоторые неудобства. Она любила показать себя: излишне красилась, вызывающе одевалась, грубовато выражалась. Хочу сказать, что я не люблю женщин подобного поведения. Чтобы хоть как-то приструнить ее, кто-то из нас решил напугать девицу. Сказали, что здесь, на острове, куда приплыли на лодке, живет страшный зверь кабарга, который не переносит запаха духов, ярко-красной помады, полуголых людей и грубой речи. Услышав эти слова, девушка притихла, но не стала смывать с лица броский макияж. Пришло время идти в лес за дровами. Она вызвалась идти со мной: в туфельках на каблуках, в коротком платьице, легкой кофточке. Когда мы отошли от стана метров на тридцать, она вдруг стала оказывать мне внимание. Мне стало неприятно. Незаметно для нее я бросил в кусты камень. Она услышала, спрашивает: «Кто это?» Говорю: «Наверное, кабарга». Дальнейшее надо было видеть! Как она бежала к стану в своих туфельках на высоких каблуках! Прибежала к костру, быстро смыла с лица помаду, тушь, переоделась в ватные штаны и телогрейку и больше не сказала ни единого слова до тех пор, пока мы не сели в лодку! Вот такой это страшный зверь – кабарга! До смерти напугал и проучил девчонку!

Мы долго хохотали. Не дожидаясь, когда успокоимся, Олег Владимирович разлил по кружкам остатки «Капитанского джина» и произнёс тост:

– За кабаргу!..

Наше общение длилось около часа. За это время я наелся «опалюшки» из хариуса, выпил пару чарок превосходного вина, записал на диктофон несколько смешных случаев, насмеялся до слез, вообще чувствовал себя на вершине высокого перевала, хотя и сидел на берегу реки.

Время торопило. Как всегда, Адмирал в шутливой форме скомандовал выдвигаться:

– Вон у них вся рыба в торбах, а у нас – чешуя на губах!

Поблагодарив щедрых хозяев за прием и угощение, мы проворно пересели к себе в лодку. Адмирал дотошно осмотрел вещи: «Ничего не забыли?» Завел мотор и приказал «отдать концы». Саша оттолкнул лодку на воду, с веревкой в руках прыгнул в нос нашей «субмарины». Анатолий Николаевич включил скорость. Лодка дрогнула – пошли! Прощально взмахнув руками Олегу Владимировичу и его товарищам, мы опять устремили наши взоры вперед.

День разыгрался. Пока мы заседали у гостеприимного костра, ласковое солнышко растворило туман. Воздушные, комковатые, похожие на вату облака не препятствовали чудесным переливам небесного светила. Свежая после недавнего дождя тайга благоухала влажной растительностью. Смолистый запах кедров, елей и пихт перемешивался с терпким настоем созревающей травы-дурнины, разросшейся на берегах реки выше человеческого роста. Их дополнял вкус сырой земли и гнилых колодин (упавших от старости и ветровалов деревьев), разлагающихся от обильной влаги. Бирюзовое зеркало опрокинутого неба повторяло на водной глади Казыра каждую тучку, отражало склонившийся с берега кедр или острые пики недалеких гор. Игра лучей солнца на речных волнах рисовало разные картины, обманывая зрение. Нам казалось, что там, на перекате, плывет какой-то зверь или коряга. Когда мы подходили ближе, оказывалось, что это всего лишь игривый бурун на фоне солнца прыгает через камень. Речного дна не видно. Обильные ливневые дожди в горах подняли уровень воды до среднего.

Анатолий Николаевич заметил, что в настоящее время Казыр больше обычной летней отметки приблизительно на метр. Поэтому мы передвигаемся на нашей лодке по руслу свободно, где легче, прижимаясь близко к берегу во избежание напора воды. На нашем «Тохацу» нет «кошки» (металлическая защита в виде распростертой когтистой лапы хищника, предохраняющая гребной винт мотора от непредвиденных ударов о речное дно и камни, крепится на редуктор мотора). За все время нашего пути мы ни разу не зацепили винтом о какое-то подводное препятствие. Это подтверждало факт: у нас опытный, бывалый лоцман, который чинно восседал в своей знаменитой фуражке с якорем в корме за румпелем лодочного мотора.

Казыр петляет из стороны в сторону, прижимается к скалистым пригоркам, растекается по поймам. Обилие островов делит реку на многочисленные протоки и рукава. Пышная растительность прибрежных тальниковых и ольховых зарослей вокруг лиманов и заводей, кедровые плантации лохматых могучих гигантов, высокоствольные с острыми пиками ели создают впечатление, что здесь никогда не ступала нога человека. Вероятно, таковой тайга была сто, двести, пятьсот или даже две тысячи лет назад. Трудно представить, насколько тяжело человеку было ходить здесь, и как обходились люди без моторной лодки.

До прихода русских на эти земли местные племена тюркских народов передвигались в основном по берегам реки на лошадях и оленях. Наши предки-переселенцы принесли с собой новый метод передвижения. Долбленые лодки, двигаемые и управляемые вручную шестами значительно увеличили как скорость передвижения, так и доставку груза в большом объеме. Далее век технического прогресса в корне изменил представление о средствах передвижения. То расстояние, которое мужики проходили против течения реки с шестами в руках за один световой день, мы на лодке с мотором проходим за полтора-два часа. Было бы интересно наблюдать испуганное лицо бородатого старовера или округлившиеся от страха глаза промысловика времен столетней давности, когда бы он увидел пролетевший мимо него «дебаркадер» с нашей командой, во главе которой стоит наш Адмирал. К сожалению, время вспять не повернешь. А староверы в наши дни так же, как и мы, подчинили себе железных коней и забираются в верха Казыра гораздо выше и дальше, чем рядовой городской турист, вдруг решивший покорить водную стихию зимой, лежа в мечтах на диване.

Туристы или залетные рыбаки из города нам попадаются часто, практически на каждом повороте, в любом удобном для рыбалки месте. В большей степени это связано с наличием охотничьих избушек, расположенных на обоих берегах Казыра. До Кедровой ямы их несколько: Чалый камень, Канак, Багра, Чет, еще одно береговое зимовье без названия и наконец-то изба на Кедровой яме. Охотники-соболевщики (у нас их называют соболятники) строят их для захода на промысел. В связи с единственным средством захода в тайгу – на лодке по реке – береговые избушки являются соболятникам базовыми точками промысловых угодий, от которых начинаются путики и тропы. Осенью и зимой во время охоты хозяин береговой избы безбоязненно оставляет продукты, и даже шкурки добытых зверьков. И это объясняется просто: на реке все друг друга знают. Появление незнакомца здесь будет сразу замечено и строго контролируемо, а воровство обязательно наказуемо по таежным законам. Летом, в период повального нашествия туристов-рыболовов («саранчи»), охотничьи зимовья пусты и одиноки. По окончании промыслового сезона охотники убирают или прячут из них все, что может представлять хоть какую-то ценность, оставляя лишь голые нары и печки. «Саранча» взамен оставляет в избах и рядом с ними кучи мусора, внутренние «утренние» отходы за углом зимовья да пустую печку без единого полена. В благоприятное время года, как сейчас, береговые избы все равно всегда заняты кем-то из отдыхающих.

Добираясь до Кедровой ямы, мы думали об одном: чтобы на нашем зимовье никого не было. На непредвиденный случай Анатолий Николаевич имел все основания: права хозяина этого зимовья летом и мог вежливо попросить гостей покинуть место отдыха.

Кедровая яма – законная вотчина знаменитого охотника Курагинского промышленного хозяйства Михаила Ивановича Белова. Здесь у него расположен охотничий участок, на левом берегу Казыра стоит крепкое кедровое зимовье. Однажды Анатолий Николаевич предложил промысловику заключить двухстороннее соглашение. Ввиду того, что Михаил Иванович проживает в поселке Кордово, далеко от своего участка, на Казыре бывает редко, промышляет только осенью, Адмирал попросил у него разрешения быть хозяином зимовья летом. Охотник согласился с удовольствием: «Будет кому смотреть за хозяйством!» С тех пор прошло несколько лет. За это время Анатолий Николаевич привез кровельное железо на крышу, лиственничные доски на полы и нары в зимовье и баню, а также изготовил новую печь с каменкой для бани. Постоянный контроль и своевременный досмотр за хозяйством – и береговое зимовье на Кедровой яме обрело второе рождение.

Одноименное зимовье на Кедровой яме находится немного ниже названного места. От любопытных глаз многочисленных туристов оно спрятано подальше от берега, с реки не видно. Может, это и лучше: чем меньше людей его знают, тем больше порядка и чистоты. Уместно вспомнить славные добрые времена, когда охотничьи зимовья строились у воды и видно их было с большого расстояния. В наши дни охотники не верят в честность приезжих и действуют как в пословице: «Подальше положишь, поближе возьмешь!» И моему брату Саше Казанцеву «опять досталось по горбу»: нести меня от лодки до избы – нелегкое занятие. Сегодня мое путешествие было более быстрым, чем вчера. Несмотря на крутой обрыв, через две минуты я уже восседал на своем «царском троне» возле охотничьего зимовья.

Пока мои спутники разгружали лодку и перетаскивали груз, я с интересом и нескрываемым удовлетворением осматривал наше новое жилье. Никогда не встречался с Михаилом Ивановичем Беловым, знаком только заочно, но сразу проникся уважением к его основательному подходу к делу. Аккуратно срубленные в «косую лапу» (чтобы стены не выдавливало снегом) углы подогнаны мастерски. Толстые кедровые накаты «пройдены» топором: глаз радуется! В дверях нет ни единой щелочки – преграда любому морозу! Рядом с избой, под одной крышей срублена небольшая уютная банька. Крытая оцинкованным железом крыша, нары и полы из лиственничной доски – это уже заслуга Анатолия Николаевича. Весь материал Адмирал привез до Нижней Тридцатки на машине, а потом заплавил сюда на лодке. Хозяйское отношение чувствовалось сразу, сделано на много лет!

Но вокруг избы, в сенях и внутри помещений – мусор: пластиковые бутылки, пакеты, щепки, наполовину сгнившие тряпки. Раздражал стойкий запах гниения. Какие-то свиньи незадолго до нас потрошили рыбу, а внутренности выбрасывали рядом. Дров, соответственно, тоже нет. Хорошо, что Адмирал по дороге сюда причалил к берегу, и мы срубили небольшую сушинку.

Быстро определившись с обязанностями, занимаемся каждый своим делом. Адмирал развел костер. Саша принес воды, поставил чайник и котелок на огонь. Виктор Николаевич собирал стол на улице. Мне досталось чистить картошку. Решаем, что будем готовить. Я предлагаю «быстренько» сварить суп из тушенки домашнего производства, которую прихватил в количестве двух литровых банок. Все меня поддерживают: «Тушенка – это хорошо! Особенно самодельная!» Начинаем искать банки, которые я забыл в своей «Оке» под сиденьем на Нижней Тридцатке. Когда все котомки перевернуты, вспоминаю, куда я их клал и где они находятся в настоящее время. Мужики смеются: «Наелись!» Я сконфужен: попал впросак…

Крышей нашему просторному застолью служило огромное небо. Стенами – толстые в два обхвата кедры-исполины. Паркетным полом – благоухающая влажная земля. Хитовым роком – благодатный шум недалекого Казыра. Зажигательным танцем «горячей девушки на шесте» – языки жаркого костра. Запах воды, сырой земли, созревших трав, смолистой хвои, переплетенный с едким дымом еловых поленьев… Мать-природа встречала нас ласковыми, любвеобильными объятиями своих девственных рук. Я смотрел по сторонам и не мог насмотреться. Впитывал естественные, родные вкусы тайги с чувством сладкого томления. Так бывает, когда видишь хороший сон и не хочешь просыпаться. Мне казалось, что я здесь был всегда, вчера, давно, и то, что сейчас происходит, уже было со мной именно на этом месте, за этим самодельным столом, за которым сидели мои друзья. Как будто вчера я был у этой избушки, стоявшей в трех шагах за моей спиной, и у этого костра, который нагонял на меня едкий дым, но я не отворачивался от него, потому что хотел надышаться и пропахнуть им. И точно так же с высоты полета рябухи-кедровки на нас угрюмо смотрели косматые шапки кедров. А вон те юркие синички порхали также по ветвям деревьев. А тот бурундук-полосатик, насторожившись на гнилом пеньке столбиком, ждал, когда ему бросят какое-то угощение.

Отсутствие тушенки не повлияло на настроение и праздничный стола в честь прибытия на Кедровую яму. В пластиковом бочонке Адмирала было все, что могло удовлетворить наши опустевшие на свежем воздухе желудки. Генерал, Саша и я вытряхнули на стол содержимое наших котомок, и на нем оказалась горка съестных припасов, которых нам было не съесть за неделю. Не обошлось и без кедровой настойки, разлитой по кружкам за прибытие на вотчину Адмирала. И так как нам надо было каждому сказать небольшой тост, я включил диктофон. Как потом оказалось, вовремя. Первая адмиральская байка была с моей родины, из Чибижека. Оказывается, Анатолий Николаевич однажды ездил с товарищами за малиной в Каргу, и места, где произошли события, мне хорошо знакомы.

– Был у меня хороший дружок, Анатолий Тимофеевич Ивкин, царствие ему небесное! – начал Адмирал свой рассказ. – Жил он в Курагине. Как-то раз Толя пригласил нас за малиной в Чибижек. Мы были рады, собрались, поехали на его грузовой машине, благо народу собралось много. Были среди всех моя матушка Мария Яковлевна, брат с женой Лидой, родственники. Приехали за Чибижек (в Каргу), оставили машину около старого плотбища (настил из круглого леса, где работал леспромхоз), поднялись на гору, набрали малины, а к вечеру вернулись назад. Решили поужинать. Нашли хорошее место в тени деревьев, расположились. До воды недалеко, через дорогу бежит небольшая, около полутора метров в ширину речка. – Здесь Адмирал усмехнулся, вероятно, вспомнил всё наяву, после чего продолжил: – Жена брата Лида – большая любительница воды! Невысокая, метр с половиной роста, почти такая же в талии, кругленькая, квадратненькая пышечка! Где бы мы ни были, она в любую речку, ручей или лужу залезет, лишь бы поплавать. «Хочу искупаться!» – говорит она нам. «Купайся, вон вода рядом!» – отвечаем мы. «Неловко как-то… я не в форме. На мне все домашнее…» – «И что тут такого? Здесь все свои! Никто на тебя смотреть не будет!» Решилась. Разделась, пошла через дорогу к ручью. Забралась в воду, где глубина и калоши не скрывает, плюхается там. Пока она купалась, мы кушать начали. У всех рты заняты, разговаривать некогда.

Тут Анатолий Николаевич сделал паузу, показал глазами Саше на кружки, чтобы налил кедровой настойки… Пока тот наливал, досказал байку, которую мы назвали «Вот такая малина!».

– Сидим. Ужинаем. Вдруг видим, с горы мужик идет мимо нас. Согнулся под тяжестью: за спиной – огромная четырехведерная торба с малиной. Смотрит под ноги, никого не видит. И тут из кустов… выходит наша Лидочка в белоснежных домашних трусиках и таком же бюстгальтере. Поразительный эффект незагоревшего тела и нижнего белья, вероятно, выдал мужику картинку обнаженной женщины, явившейся неизвестно откуда и пересекающей дорогу в нескольких метрах перед ним. Мужик, понятное дело, от такого ферта опешил. Не верит своим глазам: среди тайги – голая женщина! Встал на месте, глаза выкатил, челюсть отвалилась до пупа. У него, надо полагать, волосы на голове зашевелились. А что же наша Лидочка? Не обращая на мужика внимания, спокойно пошла через плотбище к нам. Получилось так, что перед ним она прошла совсем рядом, в двух метрах. Мужик стоит, смотрит на нее, слюни как у быка потекли, провожает горящим взглядом. Увидел нас, сделал шаг вперед… Но сам по-прежнему выворачивает голову вслед уходящей Лидочке. Прошел метров пять или шесть, голова назад повернута, не видит, что под ногами. Запнулся о сучок и… упал лицом в грязь! Вытянулся в пласт, будто дядя Филя с лошади свалился вместе с седлом. Торба по инерции перелетела ему через голову. Крышка открылась… Малина, которую он собирал целый день, рассыпалась впереди него по грязной дороге метра на три-четыре!

Мы хохочем, слезы из глаз текут. Конечно, жалко мужика. А увиденная картина достойна первого места в передаче «Самое смешное видео!» И хотя видеокамеры у Адмирала не было, описал он ситуацию очень ярко.

– У мужика, понятное дело, полезли шквальные эмоции, – выждав, когда мы немного притихнем, продолжает Анатолий Николаевич. – Можно было составить «Специальный словарь далеко нелитературных слов»: «Дарас… про… еть твою мать!.. Да откуда тебя сюда… принесло?! Да чтоб ты… в своих трусах… да чтоб тебя… вместе со своим бюстгальтером!.. Чтоб тя от диареи порвало!» – орал он на всю тайгу. Мы возле машины лежим, встать не можем от смеха, за животы держимся, челюсти свело.

Мужик вскочил, начал малину сгребать в торбу. А что там сгребать? Все перемешано с грязью. Вскочил, закинул торбу за спину с тем, что в ней осталось, и ну по дороге бежать. А сам руками машет, ругается: «Да пошла ты… со своей малиной!..»

– И что дальше было? – спросил Саша.

– Ничего. Поужинали, в машину сели да домой поехали, – пожимая плечами, дополнил Адмирал и обратился ко мне: – Володя! Ты в Чибижеке жил, не знаешь фамилию этого мужика?!

– Как же, узнаешь… – ответил я. – Кто будет на себя «приговор подписывать»? Его потом весь поселок засмеет, житья не будет, если узнают, как он малину из-за женщины на дорогу выбросил! Ты знаешь, какие у наших мужиков языки острые!

– Знаю! Как не знать? – щурит глаза Адмирал. – Когда я служил в Иркутске в начале семидесятых годов, у нас так же капитана Федотова офицеры «грызли» два месяца за «отличную рыбалку», – и, будто вспомнив всё до мелочей, начинает другую байку из жизни:

– В нашей части, где я служил офицером, был хороший охотничье-рыболовный коллектив. Мы часто охотились вместе на птицу и зверя, ловили рыбу, и это получалось неплохо. Однажды капитан Федотов приезжает с воскресной рыбалки и начинает хвастать: «Мужики! Вы знаете, мы место клёвое нашли! В тайге речушка – заяц перепрыгнет! Узкая, маленькая. Но рыбы там – пластами, и без меры! Хариус! Ленок! Наворотили, едва на машине увезли!» Поверили мы, обрадовались. Решили ехать. Председатель охотколлектива майор Николай Пацук взял организацию рыбалки на себя. Он обратился к командиру части генерал-лейтенанту Огурину Леониду Ивановичу с просьбой дать машину. Тот не отказал, разрешил на выбор: «Какую вам машину: «Урал» или что поменьше?» Мы выбрали ГАЗ-66 с тентом: так было удобнее для десяти офицеров. Собрались под вечер. Поехали. Солдат срочник – за рулем. Капитан Федотов в кабине на пассажирском сиденье дорогу показывает. Мы – полковники, подполковники, майоры, лейтенанты, в том числе и я, – в кузове. Выехали из Иркутска по тракту, ведущему на реку Лену, добрались до Хомутова. В поле – скирда с соломой. Остановились, набрали соломы полный кузов, чтобы было мягче ехать и теплее ночью спать. Каюсь: были запасы горячительных напитков, которые мы периодически по дороге «усугубляли», в смысле прикладывались к ним. Сколько раз за дорогу останавливались, точно не скажу. Доехали до тайги, свернули с Ленской трассы в сторону. Темнело. Начал накрапывать дождик, который очень скоро превратился в ливень. Дорога становилась хуже. Машину стало подкидывать. Мы просили остановиться: наливали за мягкую дорожку. В кузове под тентом становилось все веселее! Вдруг остановились. Что такое? «Вроде не туда едем. Заблудились… назад надо!» – говорит капитан. «Поворачивай!» – кричим сверху. Ещё налили по одной, погнали в обратную сторону. Не знаю, сколько времени прошло. Была глубокая ночь, может, половина второго. Наконец-то впереди увидели реку. Вода блестит в слабом свете забрызганных грязью фар. Перед машиной – ложбинка небольшая. Дождь по поверхности воды хлещет. Остановились на берегу реки. Капитан Федотов кричит: «Приехали!» Мы, значит, кто пошустрее, места стали занимать. Удочки, спиннинги с берега закинули с червяками, поплавками, кто подальше! Приготовились, чтобы с рассветом ловить хариуса. А сами спать пошли в кузов. Проснулись поздно. Слышим, за тентом непонятные звуки, вроде как машины мимо проносятся. Выглянули – точно! Мы стоим рядом с Ленской трассой, а проезжающие машины… по нашим удочкам и поплавкам едут! Ночью перепутали в темноте асфальт с рекой. «Капитан! Где река?!» – спрашиваем у Федотова. А тот, как Кузьмич в «Особенностях национальной рыбалки», отвечает: «Дык, вот… тут была!..» И уже сконфуженно: «Вы, ребята, только генералу Огурину не говорите, а то больше машину не даст». Хорошо! Договорились никому не говорить. Месяц прошел. Опять собираемся на рыбалку. Николай Пацук опять пошел к генералу: «Леонид Иванович! Дайте машину!» Тот смеется: «Ладно. Только Сусанина-Федотова в кабину не садите. И удочки через асфальт не закидывайте!»

– Подобный случай я уже слышал! – едва справившись со смехом, говорит Саша. – Только там мужики на лодке сети по полю расставляли!..

– Ладно, байки оставим до вечера! – поднимаясь с места, обрывает наше веселье Адмирал. – Пока время есть, надо сходить на рыбалку. Так! Распределяем обязанности. Значит, Николаевич с Володей остаются здесь, готовят еду, наводят порядок. А мы с Сашей идем на Кедровую яму: может, поймаем рыбы на уху! Всем все ясно?!

– Конечно, поймаем! – уверенно говорит Саша, надевая сапоги. – Зачем я тогда сюда приехал?!

– Есть, товарищ Адмирал! – в шутливом тоне рапортуем мы с Виктором Николаевичем. – Все сделаем как надо. Нам, инвалидам, не привыкать! Не пропадем без вас, потому что у нас на двоих одна нога! А это уже неплохо!

– Хорошо! Да смотрите, продукты не перепутайте, – лукаво грозит пальцем Анатолий Николаевич в сторону наших вещмешков… И перед тем как уйти на берег к лодке, рассказал ещё одну короткую байку.

– Были мы на рыбалке с Заречневым Сергеем и его отцом Виктором Тимофеевичем на реке Ничка, впадающей в Кизир. Стояли на лодке посреди реки, ловили рыбу. Не помню, кто из нас вытянул хорошего хариуса, бросил его в чайник, да так о нём и забыли. Пришло время чай пить. Попросили Виктора Тимофеевича воды набрать да чайник вскипятить. Тот, недолго думая, все сделал, позвал нас. Мы причалили к берегу, расселись у костра, налили чай по кружкам, стали пить. Я сделал несколько глотков, Серега… Что такое? Понять ничего не можем: кружки жирные и пахнет не чаем, а непонятно чем. Давимся, но пьем! По две кружки каждый выпил. Я остатки из чайника стал выплескивать, а оттуда хариус вареный вывалился! Тимофеевич, когда воду в чайник набирал, не помыл его, поставил над костром, ну и напоил нас!..

Адмирал смеется, вспоминая тот случай, и тут же продолжает:

– Чай с рыбой был в обед. А к вечеру было еще интереснее. Вот так же, как сейчас, мы собираемся на рыбалку с Сергеем, а Тимофеевичу наказываем: «Свари суп из «бич-пакетов», ну, то есть из супов-концентратов. Картошка есть. Пакеты в моей котомке». Он согласился: «Сварю! Не беспокойтесь!» Ушли мы, долго рыбачили, пока не стемнело. Слышим, Тимофеевич кричит: «Ну, где вы там? Давно все готово! Остынет!» Ладно. Пошли к берегу. Причалили, прибрали рыбу, сели есть. Я ложкой загребаю, Сергей со мной. Опять понять ничего не можем, привкус какой-то сладкий. Целлофановые бумажки попадаются. Чем больше едим – тем слаще суп! «Дед! Опять что-то не так сделал?» – спрашиваем. «Да ну вас! Все правильно закидывал!» – обиделся тот. Доели-таки мы суп с бумажками. Собрались чай пить. Налили по кружкам, вроде рыбой не пахнет… Я стал у себя в котомке искать леденцы к чаю. Все перевернул – нет! «Дед, – спрашиваю, – ты у меня кулек целлофановый не брал?» – «Брал!» – «А куда дел?» – «Так я из него все в суп высыпал. Ты же сам говорил, что это «бич-пакеты»!

Мы опять смеемся: бывает ещё и не такое! Я вспомнил эпизод, как у нас в тайге мужики вечером в избушке чай пили с сухарями с изюмом. Как потом оказалось, в темноте не рассмотрели, что изюмом оказался мышиный помет…

– Так что, – говорю, – вам еще повезло!

От реки долетел голос Саши:

– Анатолий Николаевич! Пора на рыбалку! А то скоро стемнеет!

Ушли наши рыбаки. Остались мы Виктором Николаевичем вместе – на двоих одна нога! Наша характеристика – точная. Я на коляске около избушки кручусь. А у Генерала вместо левой ноги до колена протез. Отрезали Виктору Николаевичу ногу после трагического случая. Всякое в жизни бывает!

До вечера на Кедровой заимке мы будем с Виктором Николаевичем вдвоём. Надо прибрать в избушке, напилить и наколоть дров, сварить к вечеру сытный ужин. А пока, заварив свежего чая-«купца», мы сидим у костра и не спеша пьём душистый таёжный чай. Достали по сигаретке. Генерал иногда позволяет себе в верхах на рыбалке попугать назойливых комаров дымком лёгких сигарет. У ног весело потрескивал костёр, изредка брызгая в нас мелкими искрами. Над костром на гибких прутиках свисали чьи-то носки, заботливыми руками устроенные на просушку. Один, что свисал пониже, даже как будто подрумянился. Казалось бы – ничего особенного, так – обычная история. Но мне почему-то показалось, что Николаевич о чём-то глубоко задумался. Я решил удовлетворить своё любопытство:

– Что пригорюнился, Николаевич?

– Да вот, Володя, вспомнил одну историю, – ответил он.

– Ну, поведай, если интересная, – не унимался я.

– Эта история скорее трагичная и, пожалуй, поучительная.

– Ты меня заинтриговал. Я весь во внимании.

– Тогда слушай.

Генерал потянулся к синей пачке «Бонда» за второй сигаретой. «Однако! – подумал я, – разговор будет серьёзный».

– У меня 23 года назад тоже все началось с подгорелого носка. Это был 1987 год, я в сентябре отдыхал со свояком Юрой на Малом Енисее, в Туве, – начал свой рассказ Николаевич. – Пребывали мы в небольшой избушке заброшенной староверческой деревушке Шуя, что на правом берегу реки у Шуйского порога. Благодатный край, богатая, ещё не уничтоженная человеком природа. Видать, туда ещё не успели запустить свои жадные щупальца Абрамовичи да Дерипаски и им подобные. Кажется, что человек, побывав там, обязательно захочет приехать ещё и ещё. Единение вот с такой сибирской матушкой-природой, наверное, и делает человека счастливым. Это тебе, брат, не какой-нибудь там Египет или Турция.

Всё у нас складывалось самым лучшим образом, в том числе и отношения в команде, а этот фактор в таком деле, сам понимаешь, невозможно переоценить. Погода стояла прекрасная. «Торпеда» (рыболовецкая снасть), удочки и спиннинг – весь наш рыбацкий арсенал, но его вполне хватало для того, чтобы в полной мере обеспечить себя рыбой. Пару-тройку вёдер крупного хариуса сначала засолили, а затем закоптили. К вечеру, как правило, готовили рыбные деликатесы. Наличие «вертикалки» 12‑го калибра позволяло разнообразить наше меню дичью. Добыть пару рябчиков на ужин также не составляло особого труда. В свободное от праведных трудов время и по вечерам при свечах играли в преферанс. Победитель карточного поединка заказывал ужин на следующий день, а проигравший его готовил. Так мы жили, не тужили. Седьмого сентября к нам приехали гости – староверы из двух соседних деревень, расположенных, правда, на разных берегах реки – Сизим и Эржей. Это ниже километров на 20—25 по течению Малого Енисея от нашей заброшенной деревушки.

Назвал их «гостями», хотя, пожалуй, это мы с Юрой были у них в гостях. Они в тех местах живут, работают, рыбачат, охотятся, ну и, конечно же, шишкарят. А потом в «нашу» избушку свозят на лошадях либо на своём горбу мешки с добытым кедровым орехом.

Среди гостей был и знакомый нам старообрядец Димитрий. Познакомился я с ним ещё в 1982 году. Тогда мы впервые в Туву приехали небольшой группой – я с женой и моя сестра Наташа со своим мужем Сашей и сыном Валентином. Самолётами добрались до райцентра Сырыг-Сеп, а дальше планировали подняться по Малому Енисею (или как там его называют – Каа-Хем) вверх на несколько десятков километров. Я поинтересовался у местного работника аэропорта:

– Как это проще будет сделать?

На что тот, показав на бортовой ЗИЛ, стоящий возле здания аэропорта, предложил грузить в его кузов вещи, а это пять увесистых рюкзаков, палатка, резиновая лодка, рыболовные снасти и ещё кое-что по мелочам.

– Машину кто водит? – поинтересовался незнакомец.

– Водитель первого класса! – представился Саша.

– Тогда вот, паря, тебе ключи и езжайте вот по этой дороге (указывая направление рукой) в Даниловку, к пристани. Завтра туда подойдёт «Ракета» из Кызыла, и вы на ней уплывёте в верха, хоть до Эржея. А я тут свои дела доделаю и затем следом за вами на мотоцикле приеду.

Вот так всё тогда и было – элементарно и просто… «Ракету», правда, пришлось ждать долго, наверное, дня три. Я за это время успел съездить в Сарыг-Сеп в больницу к хирургу. Воспалился и начал нарывать указательный палец на левой руке. А какой я рыбак с такой болячкой? Ни червяка на крючок не надеть, ни мушку к поводку не привязать. Хирург-тувинец помог… Разумеется, я и подумать тогда не мог, что мне с ним предстоит ещё одна встреча, но по более серьёзному поводу. А тогда, вернувшись в Даниловку, выяснил, что «Ракета» на ремонте, а когда она выйдет из Кызыла – неизвестно. Договорились с местными жителями: один на мотоцикле, другой на уазике согласились нам помочь – отвезли нас в район Бельбейской ямы. Попрощавшись с нашими добродетелями, решили обустраиваться на новом месте. Площадку для палатки выбрали на небольшом живописном утёсе. Коллектив – небольшой, места хватало. Погода баловала, чего не скажешь о рыбалке. Тем не менее, помнится, как-то поутру мы с Сашей спустились вниз по берегу метров на триста, не больше, имея желание хотя бы мелочи надёргать к обеду на уху. Едва успели привести в рабочее состояние свои «телескопы», как вдруг услышали какой-то шум. Нам показалось, что где-то недалеко обвалился подмытый берег. Повернув головы в сторону красующейся на утёсе нашей палатки, увидели спускающегося по галечнику с невысокого берега дикого козла или сибирскую косулю. Пока соображали, что делать, козёл подошёл к реке, зашёл в воду и поплыл на другой берег. Расстояние между нами было метров 130—140, то есть примерно – как полпути до нашей палатки.

– Шурик, дуй в палатку, неси ружьё, будем мясо добывать! А я пока попробую его зацепить спиннингом! – закричал я зятю.

Саша услышал меня, поспешил на утёс. Козёл медленно удалялся от берега, но течением его сносило всё ближе и ближе ко мне. Я побежал навстречу сплавляющемуся козлу. Первый мой заброс блесны был, когда нас разделяло не более 18—20 метров. Блесна плюхнулась в воду в полуметре от торчащих из воды рогов. Пока я сматывал на катушку леску, козёл увеличил расстояние между нами ещё метров на пять. Последовал второй заброс. Мой «Байкал» (моя любимая блесна) блеснул у козла перед самым носом. Опять спешу смотать леску, чтобы хотя бы ещё раз попытаться зацепить якорем блесны всё дальше и дальше уплывающего зверя. Делаю третий заброс. Простенькая спиннинговая катушка, лёгкая блесна делают мои надежды более чем призрачными. «Байкал» до мяса просто не долетел. «Наверное, уже и не долетит», – с разочарованием подумал я, не спеша сматывая леску. А вот и мой «пострел» тут как тут с «вертикалкой» наперевес прибежал. Запыхавшийся, с горящими глазами, задаёт такой простой вопрос:

– Ну, чо?..

Я ответил ему в рифму… Тем временем козёл уже подплывал к противоположному берегу. Вышел из воды, почти как собака, отряхнулся, недолго постоял и, повернув голову в нашу сторону, с откровенной издёвкой посмотрел на нас. Не беда, что остались без мяса… А вот последний взгляд козла, обращённый к нам, добытчикам, до сих пор вспоминать как-то стыдно.

Через два-три часа на моторке подплывает уже знакомый нам Виктор – житель Даниловки. Узнав, что процесс рыбной ловли проходит ни шатко ни валко, предложил подняться ещё выше по реке, потому как завтра должна мимо нас где-то к обеду проходить «Ракета».

– Рукой помашете, – сказал Виктор, – она к вам и причалит.

Действительно, на следующий день слышим – снизу мотор шумит. Показалась «Ракета». Мы стали махать руками, попросили подплыть. Наши заранее собранные вещи уже через две-три минуты аккуратной горой лежали на палубе быстроходного судна на подводных крыльях. Мы смотрели друг на друга, и нам не верилось, что вот так запросто здесь можно переезжать на новое место в поисках рыбацкого счастья. На палубе неподалёку возле груды различных коробок и мешков расположилась женщина лет тридцати. Моя сестра, общительная по натуре, с ней вскоре познакомилась. Оказалось, что Катерина – продавец магазина в деревне Эржей, везёт с базы продукты и различные товары. Выше Эржея – на реке пороги. «Ракета» дальше не идёт, тут же разворачивается и уходит обратно в Кызыл. Здесь, у посёлка, понятное дело, мы не собирались ставить свою палатку и решили по лесной дороге или тропе подняться километров на пять-шесть выше деревни. Но Катерина предложила нам порешать этот вопрос с её мужем, который должен встречать ее на гужевом транспорте. Так и вышло. Ожидавший на берегу супруг продавщицы вначале сделал рейс в магазин, отвёз туда всё, что необходимо. Затем подъехал за нами. Вот здесь мы с ним и познакомились. Он представился: Коледов Димитрий Сергеевич. На своей телеге отвёз нас и всё наше имущество на Вяткинскую заимку. Она действительно была в нескольких километрах выше Эржея на берегу реки.

Мы быстро разгрузили вещи. Личный состав приступил к установке палатки, заготовке дров, подготовке к ужину. Я, собрав на скорую руку удочку, привязал леску с рыжей мушкой и решил провести предварительное обследование местности, что-то вроде рекогносцировки, и, если удастся, сделать несколько забросов мушки. Прошёл вниз по течению метров двести. Остановился, чтобы поднять болотники и с удочкой подойти поближе к приглянувшемуся мне перекату. Вдруг откуда ни возьмись из-за кустов появилась странная корова. Совершенно не скрывая своих агрессивных намерений, наклонив голову и выставив длинные рога, она пошла на меня. Чувство самосохранения подсказало мне немедленно ретироваться. Я поспешил в воду. Зайдя на метровую глубину, остановился. Корова за мной в воду не пошла. И вот тут я разглядел её: клочья шкуры с мясом свисали по бокам, обнажая рёбра, практически по всему телу были видны глубокие царапины, покрытые засохшей кровью. Чувствовалось, что при передвижении она испытывает страшную боль. Тяжёлый взгляд её багровых глаз не оставлял сомнений – корова встретилась с хозяином тайги, медведем. С трудом переступая, корова уходила туда, откуда так внезапно появилась несколько минут назад. Вскоре она скрылась за прибрежным густым кустарником. Переведя дух, я всё же решил сплавить свою мушку по шумевшему рядом перекату. Едва леска вытянулась на всю свою рабочую длину, моя мушка, ещё не всплыв, стала добычей приличного хариуса граммов на триста. Я об этом, может, и не говорил бы, но тогда случилось непредвиденное. При выуживании рыбы из воды у моего «телескопа» сломалось второе от верха колено! Вроде бы и удочка ещё новая была! Ну да ладно. Подхожу я к своим спутникам с одним пойманным хариусом. Тут же собрался весь «электорат». Я стал рассказывать о том, как я едва не стал жертвой раненой коровы, после чего все остались бы без пойманного хариуса. Слушал это и Димитрий. Что меня больше всего удивило, так это то, как он спокойно отреагировал. Да, мол, знаем, тут медведь недавно корову задрал. Мой вопрос о том, почему они эту корову не пустили на мясо, Димитрий оставил без внимания.

Тут вскоре из рюкзака появилась бутылка водки. Нам ничего не оставалось делать, как подставить пять кружек. Одну из них протянули Димитрию, стали благодарить его за помощь. Он пить из нашей кружки решительно отказался:

– Нам не можно!

Подошёл к берёзе, отрезал пласт бересты, соорудил из неё какое-то подобие кулька и подставил его под струю «огненной воды». Как и следовало ожидать, завязался разговор. Димитрий предложил подняться с ним на моторке вверх до заброшенной староверческой деревушки Шуя, приютившейся на самом берегу реки у одноимённого порога в устье небольшого ручья. Что ж, мы, как любит выражаться мой свояк, «возразили, но не очень». Пробыв здесь пару дней, на третий утром в ожидании Димитрия стали укладывать вещи в рюкзаки. Вскоре подъехал Димитрий на своей лошади, запряженной в знакомую телегу. Вдоль берега по лесной дороге поднялись ещё километра на два-три до лежбища лодок. По пути где-то из-за кустов Димитрий извлёк канистру с бензином.

Не теряя времени, быстро погрузились в лодку и отчалили. Плыли, может быть, где-то часа полтора-два, когда из-за поворота показались небольшие полуразрушенные строения. Казалось, что жизнь там остановилась, исчезла… Ещё недавно, 20—30 лет назад, деревушка, наверное, не выглядела так убого. А сейчас там жил одинокий дедушка лет восьмидесяти. Это мы потом уже узнали, когда выше деревни поставили свою палатку. На следующий день увидели, как из избушки, которая, может быть, выглядела получше других и хоть как-то была похожа на жильё, вышел на крыльцо старенький человек, немощный, в длинной белой рубахе. Он потянулся к ягодам росшего рядом черёмухового дерева. Мы подошли, познакомились, предложили свою помощь. Поинтересовались, почему он здесь живёт один. На что ответил, что в городе или в другом месте у своих уехавших отсюда детей жить не может.

– Здесь я похоронил свою старуху, здесь и умирать сам буду! – заключил он.

За огородом, в лесу, буквально в ста метрах от последней избушки находится какое-то подобие погоста. О захоронениях напоминают редкие покосившиеся либо уже упавшие и сгнившие кресты. Если не присматриваться, то этого и не обнаружишь, всё заросло травой и огромными деревьями, меж которых можно ходить и мешками собирать грибы.

Обилие рыбы и дичи, хорошая погода обеспечили нам прекрасный отдых. Недели через полторы за нами пришла моторка. Димитрий увёз нас в Сизим, откуда мы самолётом с пересадками улетели домой в Алма-Ату. Прощаясь с Димитрием, договаривались о встрече через год или в крайнем случае через два.

Увы, наша следующая с ним встреча произошла только через пять лет. Так складывались обстоятельства, что мы не могли приехать в Туву. Лишь в 1987 году в конце августа мы с Юрой добрались до Эржея. Подходим к дому Димитрия. Навстречу вышел заметно подросший за это время его сын Ваня. Поздоровавшись с нами, мальчик пошёл в дом звать отца. Вышли Димитрий, Катерина, их младшая дочь и Ваня. Мы стали, как водится, раздавать им свои гостинцы, подарки. Ване, помню, я привёз в стеклянной банке разных экзотических аквариумных рыбок – пёстрых, красных, чёрных, золотистых и так далее. Главное то, что все они были живородящими. Староверы так и не могли тогда взять в толк: «Как это может быть?! Если рыба, значит, должна икру метать!» Но потом всё же приняли на веру. В тот же день мы с Ваней из большой стеклянной банки сделали аквариум. Из реки принесли воды, красивых камней, песок. Посадили привезённые нами водоросли. Мы привезли пачку сухого корма. Я рассказал Ване, как добывать и готовить рыбкам корм впрок, в каких условиях должно находиться аквариумное хозяйство. В общем, детской радости не было предела.

На следующее утро кто-то из родственников Димитрия повёз нас на Шую. К этому времени не стало и последнего жителя деревни. В его домике жила большая группа отдыхающих из Москвы, человек восемь, если не больше. Там были женщины, дети. Главным был у них майор из МВД. Это потом мы узнали, когда познакомились с ними перед самым их отъездом. А пока мы забрались выше деревушки километра на полтора. Хотели там поставить свою палатку «перкальку» – лёгкую, из непромокаемого материала. Но там оказалось что-то наподобие землянки, и мы с Юрой, посоветовавшись, решили её обживать. Нас, непривередливых, привыкших обходиться минимумом удобств и комфорта, устраивало всё. А главное то, что рыбачить можно было буквально с порога нашей землянки. Денька через 3—4, когда москвичи уехали, мы перебрались в освободившуюся избушку. Плохонькая, какая ни есть, а всё же крыша над головой, печка, где всегда можно отогреться и подсушиться, сухие дрова под навесом.

Ну вот, Володя. Мы с тобой подошли, по сути, к тому, с чего я начал свой рассказ: о встрече со староверами на Шуе. Значит, подъехали к нам гости с Сизима и Эржея. Их было трое или четверо, сейчас уже и не помню, и в том числе Димитрий. Как-то разместились в этой избушке, переночевали, а наутро они предложили одному из нас подняться в кедрач, с тем, чтобы хотя бы с ведёрко орехов увезти домой. Кстати, обратные билеты на самолёт из Кызыла у нас уже были куплены на 11 сентября. Мы решили с Юрой, что с мужиками пойду я. Перекусили на скорую руку, пошли. Я взял с собой ружьё, предполагая на обратном пути подстрелить на ужин рябчиков. На моторке переплавились на левый берег, привязали к дереву лодку и стали подниматься в гору по едва заметной тропе. Она главным образом проходила по неглубокому ущелью, как и положено, обильно заросшему высоким разнотравьем и кустарниками. Через каждые километр-полтора делали небольшой привал и шли дальше. Ближе к вечеру добрались до места. Там у староверов уже был оборудован стан: две-три небольшие палатки, барабан для шелушения шишек. Возле барабана насыпана большая гора кедровой шелухи. Недалеко стояли приставленные к деревьям огромные молоты, или колотушки, сибиряки их называют «колот», это – что-то вроде чурки с длинной, до 4—5 метров, ручкой. Оказывается, староверы этими приспособлениями обстукивали стволы кедров, с которых после таких ударов осыпались шишки.

Встретил нас парень лет двадцати пяти, младший брат Димитрия – Иван. Мужики стали располагаться вокруг костра, а я, пока ещё светло, решил постучать колотушкой, чтобы завтра с утра идти в обратный путь. Вблизи шишки было мало – до меня обили. Но я до темноты набрал ведро шишек и подошёл к лагерю, когда уже сгущались сумерки. У костра сидели захмелевшие мужики и, перебивая друг друга, что-то обсуждали. Увидев меня, тут же пригласили составить компанию. Недолго думая и не давая себя уговаривать, присел рядом. Кто-то налил мне из бидона браги. К моему приходу они один такой бидон уже оприходовали, что называется, с устатку. После первой же кружки браги я тоже включился в общий разговор. Тем более что мужики стали расспрашивать меня о жизни в большом городе, о работе, об интересах, увлечениях. Я охотно отвечал на все вопросы. Помнится, кто-то спросил, занимался ли я каким-нибудь видом спорта, ответил, что уже давно играю в волейбол, бывал на различных соревнованиях, объездил весь Советский Союз, кандидат в мастера спорта.

– Все ваши соревнования – это чепуха, – решил высказать своё мнение Димитрий. – Вот вы своей командой приезжайте к нам в Эржей, а мы соберём своих мужиков и вас обыграем!

Это вызвало дружный смех. Я говорю:

– Димитрий! Вы если и играете тут в волейбол, то, наверное, шнурованными мячами из кирзы, а «на миру» давно уже играют ниппельными мячами «Гала» или «Микасса». И существуют так называемые планирующие подачи, например, в исполнении такого мастера, как Шура Портной из алма-атинского «Буревестника». Ты об этом что-нибудь слыхал?!

Но оппонент мой не унимался:

– Да мы вас!..

Я говорю:

– Слушай, Димитрий, может, вы тут в тайге каждый второй снайпер и бьёте соболя конкретно в левый глаз – спорить не буду, но все другие твои заявления просто несерьёзны.

Коллектив у костра согласился. Налили ещё по кружке. Димитрий решил продолжить дискуссию и выдал обобщающий «тезис», вроде того, что вы там, в городе, вообще все козлы.

– Ну, Димитрий, тебя что-то совсем понесло. Смотри, договоришься, – предостерегали Соломенников Николай и Аркадий – начальник Сизимского аэропорта.

Со своими советами, судя по всему, эти мужики опоздали: Димитрий уже «закусил удила». Вспомнив наш приезд на Малый Енисей пять лет назад, очень грубо и бестактно стал характеризовать мою жену и сестру. Долго молчавший Иван (он был младшим из нас) пытался старшего брата угомонить:

– Уймись, Димитрий, чего ты несёшь? Человек к тебе в гости приехал за тысячи вёрст, а ты ему почём зря такие гадости говоришь! Тебе же завтра самому стыдно будет!

– Замолчь! Шшенок ишо, поучать будешь меня! Ни твово ума дело, сопляк!

Тут я совершенно случайно обратил внимание, что подгорает на костре оставленный без присмотра мой мокрый носок, который я подвесил на прутике подсушиться. Это не прошло мимо внимания вконец захмелевшего Димитрия. То, что он дальше сказал мне, иначе как бредом сивой кобылы и назвать трудно.

– Во, во! И ишо тебе, Николаич, скажу, что как у нас шшитается, ежели у мужика в тайге носок, портянка или сапог подгорит, значит, его баба загуляла. Так что поспешай домой, гулят твоя баба!

Я ему:

– Ты что, Димитрий, совсем рехнулся? Ты же видел мою жену! И что, по-твоему, она похожа на гулящую девку?!

– А я тебе говорю, всё бросай и езжай домой, коль не хочешь худа. Может, ишшо успеешь дело поправить.

– Димитрий, видать, ты совсем рассудок потерял, болтаешь что ни попадя.

– А я те говорю, беда у тя будет. Увидишь!

– Дурак ты, Димитрий! – махнув на него рукой, мужики пошли «до ветру», чтоб спокойнее доспать в палатке оставшуюся часть ночи.

А я сижу у костра, как неприкаянный, и понять ничего не могу – с чего это Димитрий с таким усердием вдалбливал в моё сознание мысль о неизбежности предстоящей беды? Прямо как Чумак или Кашпировский. Но те, понятно, за бабки зрителей охмуряли, а этот, зараза, с какой целью несёт всякую ахинею. Мало того, ещё пытается убедить меня… Вспомнилось выражение: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». А ещё подумалось, что таким, как Димитрий, наверное, обычно советуют не бражку пить, а дерьмо через марлечку сосать. Тогда и проблем меньше будет и у него, и у окружающих.

Совершенно подавленный, я пошёл в палатку к Ивану. Понятно, что после такой «тёплой и доверительной» беседы я не смог сомкнуть глаз. Летом ночи короткие. Как только забрезжил рассвет, стал собираться в обратный путь. Все ещё спали. Услышав мои сборы, проснулся Иван. Я ему протянул руку, чтобы попрощаться. Он, протягивая мне свою, опустил голову.

– Ты уж прости его, Николаич. Бывает, как найдёт на него, сами понять ничего не можем, что с ним. Прости уж его!

– Не ожидал я от него такого. Бог простит! До свидания, Ваня. Удачи тебе! – ответил я.

Крепко пожав его тёплую руку, я вышел из палатки. Надел на плечи рюкзак с собранными с вечера шишками, взял свою «вертикалку» и пошёл вниз по тропке. Перед утром в палатке слышно было, как моросил дождь. Он был недолгим, но достаточным, чтобы тропа стала скользкой, и мне, спускающемуся в обычных кедах, это обстоятельство резко ограничивало скорость передвижения. Ближе к обеду идти стало легче, тропа подсохла. Из памяти никак не уходили болтовня пьяного Димитрия. До реки оставалось километра два, не больше. Я зарядил ружьё двумя патронами с мелкой дробью (как сейчас помню, № 6), надеясь добыть пару рябчиков к ужину. Вскоре услышал писк и шум убегающей вверх по стволу большой сосны красивой белки. Сама она – обычных размеров, но хвост, к моему удивлению, уж очень богат. Ведь было только начало сентября. До сосны – не более десяти шагов. Попасть в зверька с 12‑го калибра не составляло труда. Прогремевший выстрел эхом отозвался в ущелье. Отрезав у убитой белки красивый хвост, думал: «Вот, маленькому любимому сынишке привезу домой пушистую игрушку». Сунул беличий хвост в карман рюкзака, тёплую тушку минуту назад ещё живого существа отбросил подальше в сторону, в густой кустарник. В ствол ружья зарядил новый патрон, такой же. После чего надел рюкзак и пошёл дальше.

Пройдя ещё метров триста, я увидел, как чуть ли не из-под ног почти одновременно взлетела пара рябчиков. Я вскинул ружьё, снял его с предохранителя, затратив на это две-три секунды драгоценного в таких случаях времени. Но этого вполне достаточно было, чтобы рябчики отлетели на добрую сотню метров вниз, вдоль тропы и уселись неподалёку друг от друга на ветках старой берёзы. Держа ружьё наготове и, понятное дело, не ставя его на предохранитель, я стал потихоньку, не создавая лишнего шума, спускаться по тропе. Преодолев таким образом метров 15—20, увидел, как мои рябчики, очевидно, заподозрив неладное, снялись с веток и улетели далеко в сторону, за густой кустарник. Преследовать их, конечно же, не было никакого смысла. Разочарованный неудачной охотой, я повесил ружьё на плечо и пошёл дальше, вниз к реке, где на берегу, наверное, ждёт меня Юра. Через полчаса, выйдя на берег, увидел, что, действительно, свояк на другой стороне уже сидел и курил возле нашей резиновой лодки, готовый меня переплавить на правый берег. Я замахал руками, закричал. Шум недалёкого порога заглушал мой крик, но Юра меня увидел сразу. Он стащил лодку глубже в воду и, прилагая немалые усилия, чтобы преодолеть течение, сносившее лодку вниз, грёб в мою сторону. Через несколько минут он уже был на левом берегу. Я старался не подавать виду, что ночь не спал, что меня что-то беспокоит, портит настроение. На вопрос Юры «Ну, как дела?» я пытался бодрым голосом ответить, что всё нормально. Принёс ведро шишек. Заговорил о беличьем хвосте, о том, что не удалось рябчиков добыть. Но свояк допытывался:

– Николаич, в чём дело? Что-то случилось?

– Да нет, Юра. Всё путём, – пытаясь уйти от вопросов, сказал я.

Юра – мужик деликатный, пытать больше не стал, но понял, что всё-таки что-то произошло. Обо всем, что было, я решил рассказать Юре вечерком, за ужином. До вечера нам ещё предстояло развесить и подсушить копчёных хариусов и наловить свежечка на ужин. Накануне очередную «пульку» в преферанс он у меня выиграл (что, честно говоря, бывало не часто), и мне предстояло по его желанию нам на ужин приготовить тушёного с луком и морковкой хариуса в белом соусе. Как говорится, сказано, да будет сделано. Карточный долг у джентльменов святое дело. Юра взял «торпеду», пошёл вверх, а я, прихватив удочку, направился вниз по течению, до устья ручья. Через 40—50 минут мы вернулись с рыбалки и чистили рыбу на берегу возле избушки. Богатый улов моего свояка предвещал сытный ужин. Мой «взнос» был скромнее. Вскоре я приготовил всё, что было заказано. Мы сели у костра, с удовольствием поужинали, приняли на грудь грамм по сто, не больше. Он выпил за здоровье повара, а я выпил за здоровье победителя последней «пульки» с пожеланиями дальнейших успехов. Попили чайку. В воздухе витала мысль: а почему бы нам не сыграть очередную «пульку»? Мы быстро поняли друг друга. Закончив с ужином, зашли в избушку, зажгли свечи, сели за стол, раскинули карты. Тут я в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности, всё же поведал свояку о том, что было в кедраче, в лагере шишкарей. Но только в общих чертах, потому как подробности вспоминать и мне самому было крайне неприятно. Да и вечер не хотелось портить. Тем более что за восемь лет знакомства и дружбы у нас (или между нами) никогда не было какого-то напряжения, проблем, недопонимания. И этой неприятной информацией не хотелось портить вечер.

Поиграв в карты, решили отойти ко сну. Вскоре погасили свечи и улеглись. Юра лег на одни нары, а я с «вертикалкой» – на другие. В тайге, когда ночуем в палатке или в избушке, ружье было всегда рядом со мной, под боком. Потому как приходилось бывать в разных неспокойных местах: и беглые из тюрем встречались, и разного рода «флибустьеры», проплывающие мимо на плотах, катамаранах, или просто бродяги – искатели приключений. Спим. Прошёл час, второй, третий. Затем, ближе к утру, я услышал какой-то шорох, доносившийся со стороны входной двери. Я помнил, что выше устья ручья в нескольких сотнях метров стоит пасека и туда время от времени наведываются медведи. А это буквально в пяти-шести сотнях метров от нашей избушки. Могли быть и мыши, бурундуки, которых привлекал запах кедровых орехов, которые вывозились из тайги и складировались здесь в мешках. Услышав подозрительный шум, я совершенно машинально взял в руки лежавшую с правого бока «вертикалку» и направил стволы в сторону двери, держа свою «пушку» спросонья в одной правой руке. Прошло какое-то время. Шумы, разбудившие меня, затихли, вроде как ничего и не было. Вытянутая рука устала держать двустволку и вместе с ружьём упала на спальник. В этот момент дёрнулся палец на спусковом крючке. Раздался выстрел.

Никто ничего не понял. Лишь через какое-то время я с каким-то недоумением говорю:

– Юра, я, кажется, выстрелил себе в ногу.

– Да ты что, Николаич?!

– Правда, Юра.

Свояк резко выскочил из своего спальника, зажёг свечи, включил фонарик, подбежал ко мне. Осветил фонарём меня и мой спальник. У ног, в том месте, где должна была быть лодыжка, дымилась вата спальника, вокруг промокалось кровью обожжённое и уже большое бурое пятно. Вся эта картина не оставляла никаких сомнений в том, что случилась беда. Я пребывал в шоке. Юра:

– Николаич, что делать будем?!

А что тут делать?! Расстёгиваем мой спальный мешок (вернее, не мой, а Института географии АН КазССР, где я в то время работал), извлекаем простреленную через ватный спальник мою левую ногу и решаем, что чтобы избежать потери крови, необходимо жгутом перетянуть ногу выше щиколотки, ближе к коленному суставу. Так и сделали. Наложили жгут, кровотечение прекратилось. При этом помню – сознание ни на чуть не покидало меня. Юра предлагал какие-то варианты… Я же пытался как-то успокоить его и себя. Было где-то около четырёх часов… Решили, что с рассветом Юра садится в нашу резиновую лодку и сплавляется до того места, где у староверов подходит лесная дорога до лодок на реке. А это километров за пять-шесть до Эржея. Дело в том, что до Эржея через пороги не добраться, поэтому они используют этот обходной вариант.

Только-только забрезжил рассвет, Юра на «резинке» поплыл до Эржея за помощью. Я остался один в избушке с простреленной ногой и со своими мыслями. Не помню, чтобы меня уж очень мучила боль. Нет. Время шло. Прошёл час, другой, третий… пятый с тех пор, как уплыл Юра. При удачном стечении обстоятельств всяко-разно он должен был бы уже вернуться. Но его нет. Лёжа на окровавленном спальнике, пытаюсь анализировать ситуацию. Выводы самые неутешительные. Два десятка километров проплыть на резиновой лодке, не зная реки, – дело не простое. Как-никак, Каа-Хем горная порожистая река, шивера, острые подводные камни, коряги – всё это делает сплав на резиновой лодке достаточно рискованным. Что мне оставалось думать в ожидании Юры? У него в Алма-Ате мать, отец, жена и две маленькие дочери. Если их сын, муж и отец погиб, прошу у Бога и у них прощения. Это из-за меня.

Потом, много времени спустя я узнал, когда Юра прибежал в Эржей, то оказалось, что мужиков в деревне не было. Все были в тайге, занимались сбором урожая кедровых орехов, шишкарили. Одна из женщин предложила ему идти на берег и ждать, когда снизу по реке приплывет какая-нибудь моторная лодка. Лишь через несколько часов из Сарыг-Сепа подошла моторка. Лодочник был чуть «тепленький». Накануне он получил разрешение на ружье и всю ночь обмывал это значимое в жизни людей тайги событие. Утром он поплыл домой, в Эржей, где его и встретил Юра. Пока лодочник приходил в себя и соображал, что делать, шло впустую драгоценное время. Наконец-то определившись в ситуации, старовер посадил Юру на свой мотоцикл и в объезд порогов поехал на Вяткинскую заимку, где была другая лодка, для верхов.

С тех пор как уплыл за помощью Юра, прошло девять часов. В мою голову полезли самые разные мысли. Что делать? Надо делать хотя бы что-то. Надо было хотя бы для начала слезть с нар. Я попытался это сделать. У меня ничего не получалось: не мог левую ногу с нар спустить на пол. Чтобы опустить ее, потребовалось не менее часа. Дело в том, что я не мог в состоянии шока владеть своей простреленной ногой. В конце концов, я слез с нар и встал на ноги, вернее, на правую ногу. Огляделся. Всё вокруг в крови. Под нарами лужа крови. Спальник – хоть выжимай. Я взял ружьё, все оставшиеся заряженные патроны и стал продвигаться к выходу из избушки. У двери, как ни странно, стоял самодельный костыль, сделанный москвичами перед отъездом для кого-то из своих, серьезно повредившего ногу. Я взял костыль и с его помощью выбрался из избушки. В пяти шагах от нее находился сооруженный кем-то турник. Я подобрался к турнику, надеюсь, понятно, что не для выполнения сложных гимнастических упражнений. Обхватил столб руками. Стою. Пять, десять, двадцать минут… Нога немеет. Я ее не чувствую, как не чувствовал ее и на нарах после выстрела. Я не решаюсь ослабить жгут, боясь потерять сознание, после чего потеря крови и летальный исход были бы вполне логичными и закономерными. Снимаю с плеча ружье. В стволах еще был один заряженный патрон. Стреляю. Шуйский порог поглощает звук этого выстрела низвергающейся массой воды. Я знаю, что иногда здесь проходят мимо катамараны отчаянных туристов. Я заряжаю ружье оставшимися патронами и стреляю ещё и ещё. Кричу что есть сил:

– Помогите, помогите!

Шумит порог. Все остальное – сплошное безмолвие, тишина. И жизнь, между прочим, идет своим чередом, как будто ничего и не произошло. Чувствую, силы меня покидают. Решаю, что надо как-то бы поджечь тайгу, чтобы хоть каких-то лесных пожарников привлечь сюда. Понимаю, что сделать этого никак не смогу. Вновь кричу: «Помогите!» и стреляю из ружья уже последними патронами. Все последние силы собрал, чтобы крикнуть, может быть, последний раз в жизни. Пальнул последним патроном. Вынул его из ствола, сплющил и вставил картонную гильзу в расщелину стойки турника. Обхватив бревно уже двумя руками, стою, прошу прощения у сына, жены, матери, всех родных и близких. Прошу прощения у Юриных жены и дочерей. Вся жизнь быстрой кинохроникой промелькнула перед глазами. Вспомнил, что такое однажды уже было под Алма-Атой, в горах Заилийского Алатау, на пике Советов в 1972 году, куда я один поднялся и где просто чудом остался в живых. И сейчас, совершенно обессиленный и деморализованный, как бы перелистал все страницы своей жизни. Вот ей-богу, Володя, вспомнилось все, что достойно памяти человека. Плохое и хорошее. Добрые поступки и те, за которые стыдно. Например, то, что я без какой бы то ни было надобности убил белку. Видите ли, мне ее хвост понравился! Упаси Господь нас от такого варварства. Но более всего убивала в сознании судьба жены и сына. И моя беспомощность.

Прошло десять часов после того, как в избушке заброшенной деревушки Шуя прогремел роковой выстрел. Надежд на помощь уже не оставалось. Началась, по сути дела, процедура сознательного прощания с жизнью. Но, к моему удивлению и счастью, я услышал шум приближающейся снизу моторки. Вообще-то, она могла пройти мимо, дальше в верха, но, приближаясь к Шуе, моторка сбросила обороты. Это не только обнадежило, но и породило надежду, что еще не все потеряно, старик! И действительно, через несколько минут к избушке подошли Юра и еще какой-то мужик с бородой. Предложили мне собираться. Хорошенькое дело, думаю. Вот кто бы мне ноги переставлял, может, и собрался бы. С их помощью вернулся в избушку. Стоя в дверном проеме, еще раз все осмотрел, вспомнил, как всё это было… и порадовался, что перспективы в жизни ещё не утрачены.

Между тем «лодочник», помогая Юре паковать в рюкзаки вещи, стал требовать, чтобы мы ему за помощь отдали удилища, катушки спиннинговые, леску, спальники, какую-то сумму денег, нож охотничий и прочее. Как в своё время говорил Остап Бендер, «торг здесь был неуместен». Все, что он затребовал, кроме номерного охотничьего ножа, записанного у меня в охотничьем билете, за пропажу которого я должен был бы нести персональную ответственность, писать заявления и объяснения, мы ему отдали. Собрали все свои манатки, сняли даже сушившихся под потолком избушки хариусов и не спеша (почему-то не так быстро, как хотелось мне) снесли вещи в моторку и отчалили вниз, в сторону Эржея.

Состояние шока прошло. Наступило время невыносимых болей. За пять-шесть километров до Эржея наша моторка остановилась. Дальше порог, плыть было нельзя. Здесь мы выгрузили все свои вещи. Здесь же остался и Юра. А я на мотоцикле с нашим «лодочником» поехал по лесной дороге в Эржей. Чего мне стоил этот переезд на мотоцикле, словами, Володя, не передашь. Приехали в Эржей, подъехали к медпункту. Медпункт закрыт. «Лодочник» пошел искать фельдшера. Я остался в люльке мотоцикла. Подошел любопытный малыш лет восьми. Я попросил, чтобы он принес спички. Хотелось прикурить сигарету. Надеялся, что полегчает. Но… увы, как ушел пацан во двор, так и не вернулся. Видел, как он, отодвинув занавески на окне, наблюдал, как я корчусь в страшных болях. Не прошло и часа, «лодочник» нашел фельдшера. Меня затащили в медпункт, достали ампулу, сделали укол, затем еще один. Оставалось ждать, когда за мной на моторке кто-нибудь приедет из Сарыг-Сепа и увезет в районную больницу.

К вечеру сподобились. Пришла моторка, меня погрузили и увезли в райцентр. Ближе к полуночи в больницу вызвали хирурга, который пять лет назад оперировал мне загноившийся указательный палец. Теперь же операция предстояла более серьезная. Осмотрев рану, хирург вынес свой вердикт – необходима ампутация. Я попросил его повременить. Хирург почистил рану. Извлёк из неё горсть пыжей и мелкой дроби, завернул всё это в салфетку, вручил мне. На следующее утро, то есть через пять-шесть часов, на «скорой помощи» меня увезли в Кызыл в республиканскую больницу. Там мне сделали рентгеновский снимок, ещё раз почистили огнестрельную рану, извлекли ещё несколько дробинок, в очередной раз предложили ампутацию ноги. Я согласия не дал. Вскоре ко мне приехал Юра. Ненадолго. Уехал, так как ему необходимо было ехать на вахту. Через две недели обещал вернуться за мной. Две недели я пролежал в больнице Кызыла. Неприятно вспоминать этот период. Все это время я практически не спал и ничего не ел. Никакие уколы не спасали от боли. Никакие наркотики мне не помогали избавиться от этих мучений. Все думал: «Господи! И откуда у человека только силы берутся!» Ставили капельницы в вену и вводили пенный раствор в открытую рану. Затем, правда, поставили аппарат Елизарова. Я был практически полуживой. Тараканы и мыши по мне бродили, как фарцовщики в 80‑х по Невскому проспекту. Через две недели приехал Юра, увез на «скорой помощи» в аэропорт. Меня подвезли под алма-атинский самолет Як‑40, уложили в тенек и приставили автоматчика, на тот случай, если вдруг я – террорист и захочу угнать куда-нибудь этот самолет. Господи, и смех и грех. Часа через два-три объявили посадку. Меня занесли в самолет. Благо, в одном ряду не было двух пар кресел. Меня уложили на пол. Я принял шесть каких-то (тех, что мне дали в «скорой помощи») обезболивающих таблеток, и мы полетели в Алма-Ату. Там в аэропорту нас встречали моя жена и сестра. Не знали – то ли плакать от горя, то ли радоваться, что жив.

Привезли домой к теще. Наутро увезли в больницу. Меня не приняли, так как у них не было гнойного отделения. Повезли в другую больницу, где наконец-то решился вопрос о госпитализации. 21 октября 1987 года мне все же «отпилили» ногу. Ампутация проходила с трудом. Говорю так потому, что слышал, о чем говорили хирурги, снимая у меня аппарат Елизарова и ампутируя ногу. Когда они мне отделяли ногу, у них сломалась пила, и они долго искали другую. Но с ампутацией они немножко опоздали, так как началась гангрена. Поэтому рана долго не заживала и мою выписку из больницы откладывали трижды. Потом все же выписали, и я надолго связался с протезной мастерской.

Трагический случай с Виктором Николаевичем в Туве для многих должен быть поучительным, заставил задуматься. Внимательно слушая его, я поражался, насколько близко он был от смерти. Стоило ему пару раз отпустить жгут для протока крови, и Николаевич вряд ли дождался бы через девять часов Юру с «лодочником». Хоть он и лишился ноги, зато живой! Так что считать его действия неправильными было бы неуместно. О предсказателе судьбы Димитрии и предприимчивом «лодочнике» разговор особый. В этом мире все когда-то возвращается.

Еще что хочу заметить. Нельзя судить о староверах по этим двум примерам. В поведении они бывают, как и православные, мусульмане, католики или сектанты. В каждом обществе есть свои отрицательные личности. И хороших людей среди старообрядцев гораздо больше! Это я хочу доказать в нескольких последующих эпизодах ниже.

Небольшие рассказы написаны после встреч со старообрядцами, произошедшими за год до нашего настоящего путешествия в верха Казыра. И пока мы с Генералом в ожидании наших рыбаков на Кедровой яме чистим картошку и варим ужин, я хочу их представить для ознакомления читателей с жизнью людей тайги, которые являются примером для многих «людей с ветру». Возможно, кому-то будет интересно узнать, как в настоящее время живут потомки переселенцев, волею судьбы когда-то попавшие в эти края, удивиться их честному и твердому слову. Проникнуться уважением к их быту, понять, почему они следуют простому, но удивительно мудрому изречению: «Проси необходимое, бери малое, отдай лишнее, благодари за взятое».

Первой встрече с одним из старообрядцев, профессиональным охотником Егором Пушкаревым из Петропавловки предшествовала недавняя, в июне месяце, поездка в Черемшанку к Красновым. Переночевав в кругу друзей, наутро я поехал в соседнюю деревню Петропавловку. Мне было необходимо встретиться с моим давним знакомым Борисом Чеботаревым, проживавшим там с некоторых пор с супругой Верой. Предприимчивый и настойчивый в достижении своей цели Борис занимается частным бизнесом: возит группы туристов на отдых на таежное озеро Тагасук. Свое дело он поставил на широкую ногу. Для доставки туристов из Петропавловки на Тагасук и обратно у него имеется специальный гусеничный вездеход ГТТ. Как таковой дороги на озеро нет: болота и захламленная тайга «отрицают» всякое передвижение даже высокопроходимого колесного транспорта. Идти по глухой тайге 40 километров согласится далеко не каждый горожанин. А вот гусеничный танк, как его здесь называют, доставит любую группу к месту назначения за несколько часов. Для культурного отдыха и рыбалки на озере имеются современные добротные домики и отличная таежная кухня. В перспективе у Бориса реальные планы: воздушные экскурсии над Саянскими хребтами. К настоящему времени рядом с Петропавловкой оборудована взлетно-посадочная полоса и произведены пробные рейсы на экскурсионном самолете. Мне осталось только сообщить телефонный номер Бориса, если кто-то захочет побывать здесь, в этом известном староверческом крае: 8—908—018—53—57.

Встреча с Борисом для меня обещала многое. По роду своей деятельности Борис часто встречается со знаменитыми староверами Горбуновыми, до настоящего времени проживающими на соседнем с Тагасуком озере Тиберкуль. С Горбуновыми я заочно знаком с недавних пор, однако в силу своего физического состояния не имел возможности общаться лично. Поэтому мне хотелось узнать у Бориса хоть какие-то факты из их жизни.

К сожалению, в то утро Бориса дома не оказалось. Он отсутствовал по каким-то делам. Его добрая, приветливая супруга Вера объяснила мне, что хозяин будет дома только после обеда, ближе к вечеру. Чтобы как-то скоротать время в ожидании Бориса, я спросил у Веры, есть ли здесь, в Петропавловке, какие-то знаменитые личности, в первую очередь мой интерес – о старообрядцах. Вера некоторое время думала, так как сама в эту деревню приехала недавно и сомневалась, были ли их знакомые староверы дома. Потом все же предложила мне проехать в другой конец Петропавловки:

– Там живут самые старые старожилы. Может, тебе удастся с кем-то из них поговорить.

Поблагодарив хозяйку, я медленно поехал по разбитой тракторами и тяжелой техникой улице в другой конец деревни. По поводу проезжей части хочу сделать критическое замечание дорожникам. Дороги в Петропавловке, как и в Черемшанке, – если их можно назвать таковыми, на мой взгляд, никогда не ремонтировались. Вероятно, руководящие лица считают, что здесь живут люди, передвигающиеся на лошадях, которым твердое покрытие для передвижения не нужно. С другой стороны, здесь был рай для свиней, валявшихся тут и там в придорожной грязи! Еще хочу отметить равнодушное отношение поселковых собак к транспорту. В отличие от других деревень, местные псы относятся к машинам и велосипедистам холодно. В другом населенном пункте всегда можно увидеть обычную картину, как пестрый клубок лохматых тел бросается на все что движется. Петропавловские и черемшанские собаки – полное исключение из правил. Они лежат тут и там рядом с домами своих хозяев, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Иная из них поднимет голову лишь для того, чтобы встать и отойти в сторону, когда на ее место претендуют гуси или куры.

В деревне соседствует мыслимая и немыслимая «фантазия полета» строений. Наряду с полуразвалившимися домами красуются шикарнейшие коттеджи с железными крышами и стеклопакетами в окнах. Некоторые усадьбы огорожены узорными коваными заборами, рифлеными строениями и ажурными фасадами. Видно, что творческая мысль архитектора за деньги хозяина не имеет реальных границ. Новые русские, искатели родовых истоков и представители общины Виссариона своим появлением оживили таежные деревни по реке Казыр. Благодаря оседающим здесь значительным финансовым средствам на строительство недвижимости, Петропавловка и Черемшанка имеют теперь другой, более современный облик, нежели это было двадцать лет назад. Земельные участки здесь стоят дорого, чем и пользуются старообрядцы. Не уживаясь с виссарионовцами, они обдуманно продают свои дома и усадьбы втридорога и переезжают в другие места, где жизнь гораздо дешевле, покупают жилье – и у них еще остаются деньги. Вследствие этого в деревнях идет постепенное «очищение» населения: виссарионовцы остаются, а другие люди – староверы, православные – разъезжаются, оставляя место для общины.

Неторопливо перекатываясь по ямам и кочкам на первой передаче, я наконец-то добрался до перекрестка в центре Петропавловки. Это место центром я назвал условно, потому что тут были остановка для автобуса и два небольших коммерческих магазина. Мне можно было ехать дальше, но тут я увидел неторопливо прогуливающегося по улице солидного интеллигентного вида мужчину с кочергой в руках. Я проявил решительность и остановился рядом с ним, приветствовал, после чего объяснил, что меня интересует. Геннадий (назовем его так) охотно отвечал мне. Разговорились. Я предложил моему новому знакомому присесть ко мне в машину, чтобы узнать как можно больше о местном населении, на что тот охотно согласился. Оказалось, что Геннадий являлся представителем общины Виссариона, я в этом уже не сомневался при знакомстве, когда он мне улыбался. Приехал сюда к духовному лидеру аж из самого города Петрозаводска, где продал свою пятикомнатную квартиру за бешеные деньги. В райский уголок – город Солнца – Геннадия по каким-то причинам жить не пустили, хотя изначально он на это рассчитывал (обещали). Он приобрел здесь, в Петропавловке, небольшой домик, где проживает с женой уже пять лет. Со временем Геннадия стали одолевать некоторые сомнения по поводу праведности веры, однако уехать назад из Сибири он теперь уже был не в состоянии, потому что деньги от продажи квартиры ушли в общину. Купить какой-то домик в районном центре, поселке Курагино, у него тоже нет средств. Вот и приходится жить здесь, уповая на помощь братьев и сестер, которые ему в силу отречения от общины отказываются помогать. К своим преклонным годам (65 лет) ему ничего не остается, как надеяться только на себя и пенсию, которую ему начислили после шестидесяти лет. С тоскливой улыбкой Геннадий жаловался, с какой болью он ждет предстоящую зиму, как ему надоело кидать этот снег, носить в ведрах воду, покупать дрова чурками и потом их колоть топором, который он пять лет назад увидел первый раз в своей жизни. С тяжелым вздохом Геннадий сетовал на дырявую крышу домика, которая пропускает дождь в комнату, и Маруся (его жена) уже купила в магазинчике четвертый тазик для того, чтобы собирать сочившуюся с потолка влагу. Еще он мне успел рассказать о гнилой стене дома, в которой соседский кот Леопольд прогрыз между вторым и третьим бревном дыру и теперь в отсутствие хозяев лазит есть из кастрюли пшенную кашу. Теперь я понял, для чего Геннадию была нужна кочерга. В завершение своего невесёлого рассказа Геннадий предложил мне побывать у него в гостях. Я скромно отказался. Очень мне не понравилась крыша домика Геннадия, которая, по-моему, должна провалиться не позднее послезавтра. А вот насчет заготовки дров попросил его рассказать как можно подробнее. И не ошибся.

Геннадий тут же вызвался познакомить меня с человеком богатейшей души, старообрядцем Егором Пушкаревым (фамилия и имя изменены по просьбе будущего героя). Он решительно настаивал, чтобы я поехал вперед, в конец улицы. Я подчинился. Между тем Геннадий «рисовал достоверный портрет» моего будущего знакомого:

– С Егором Пушкаревым мы знакомы давно. Не помню, когда мы встретились с ним первый раз и что тому было причиной, но я сразу отметил его честность в любом деле, – живо говорил Геннадий. И после непродолжительной паузы, возможно, вспоминая разные случаи, продолжил: – Например, каждый год весной мы с Марусей просим Егора вспахать нам огород под посадку картофеля. У него есть старенький трактор «Беларусь» с плугом, который он сам «поднял с колен» благодаря настойчивости, терпению и сообразительности. Договариваясь об объеме работы, мы сразу определились в незначительной сумме: предположим, это было 200 рублей. К назначенному времени, минут на десять раньше, слышу, трактор тарахтит. Егор едет! Вместе с ним, кто на велосипеде, другие бегом, помогая папе в работе, появляются дети. Как муравьи! Ворота открыли, убрали с дороги мешавшие передвижению трактора предметы, помогли разгородить забор в огород. Старшие мальчишки со стороны наблюдали за вспашкой. Если что-то было не так, предупреждали и подсказывали о помехах. Я, конечно, был доволен таким отношением семьи Пушкаревых к делу. Когда Егор вспахал огород, при расчете я дал сумму больше, чем было обговорено изначально. Добавил, допустим, 100 рублей свыше. Принимая деньги, Егор их пересчитал, возвратил сто рублей назад. Я говорю: «Что ты, Егор! Возьми! Ребятишкам конфет или пряников купишь!» Но он был непреклонен: «Нет, Гена! Договор был на двести рублей, значит, такую сумму и возьму. А лишнего мне не надо, потому что это уже чужие деньги! А мне чужого не надо».

Здесь, вероятно, заостряя внимание, Геннадий сделал многозначительную паузу, задержав взгляд на моем лице. Он хотел видеть мою реакцию и этого добился.

– И что… не взял?! – спросил я.

– Нет.

Для меня было удивительно слышать его слова. На месте Егора другой человек запросил бы за работу сумму, значительно превышающую стоимость этой работы. И, как итог, не отказался бы от дополнительного поощрения. В погоне за прибылью в наши дни так поступают все без исключения. Здесь же, получается, на первом месте у Егора Пушкарева оказалась совесть, о которой сейчас мало думают.

– В другой раз я попросил его наготовить дров в баню, – продолжал Геннадий, указывая кочергой путь через открытое окно «Окушки». – Егор не отказал мне, только попросил подождать какое-то время, пока он не уберет сено. И сделал это очень скоро! Вот так же, в обычный будний день слышу и вижу: к воротам машина с дровами подъезжает. Машина у Егора Пушкарева самодельная, на базе ГАЗ-53. Двигатель дизельный, от трактора «Беларусь». Не успел я на крыльцо выйти, ребятишки уже ворота открыли. Егор заехал к указанному месту. Дети – один другого шустрее – в кузов заскочили, быстро чурки скинули на землю. За активную, качественную работу я Егору вновь хотел денег немного передать. Он тут же пересчитал их, лишние вернул. Единственное, чем я мог отблагодарить детей, дал конфет и пряников, они не отказались, приняли с должной благодарностью, не забывая при этом сказать обязательное слово «спасибо!» Хочу твердо заверить, что старообрядцы относятся с уважением к людям, первыми приветствуют любого встречного добрым словом, благодарят за оказанную помощь, желают удачи в делах. Это у них – на первом месте! Дети старообрядцев всегда приветствуют старших первыми, уважительно, с добрыми улыбками на лицах. Это говорит о воспитании: каковы родители, таковы и дети. Все идет от истоков! Думаю, только за это надо уважать веру староверов. Я уверен, что возрождение культуры русского народа начнется от людей тайги, в данном случае – от старообрядцев. Пример тому – семья Егора Пушкарева!..

Слова Геннадия были для меня удивительны. Мне было странно слышать от представителя общины Виссариона эти слова, помня выражение «каждый глухарь токует на своей поляне!» По идее, Геннадий должен был хвалить детей общины, ведь они тоже того стоят, всегда первыми приветствуют, никогда не скажут дурного слова и, если надо, всегда помогут в любой просьбе. Однако это был не тот случай.

В моем сознании мелькали варианты дальнейших встреч. Мне уже не терпелось как можно быстрее познакомиться с семьей старообрядцев Пушкаревых. …Большой крестовый дом Егора Пушкарева стоит в конце бывшей староверческой улицы, протянувшейся через всю Петропавловку вдоль реки. Почему «бывшей», я уже объяснял. Массовое заселение деревни общиной Виссариона вносит свои коррективы. Староверы разъезжаются кто куда, продавая свои дома виссарионовцам, которые тут же заселяют эти земли. С каждым годом в Петропавловке старообрядцев становится все меньше. Но тех, кто остался, видно издалека.

Крепкие хозяйства старообрядцев спрятаны за плотными прочными тесовыми воротами на толстых, в полтора обхвата, кедровых столбах. С улицы не видно, что происходит в ограде. Возле каждого дома под открытым небом находится какая-то техника: старые грузовики, трактора, самодельные мотоколяски с прицепными орудиями сельского хозяйства. «Современные» староверы охотно используют блага всепроникающей цивилизации. Сейчас уже мало кто косит сено руками, литовкой или пилит дрова на зиму двуручной пилой. Далеко не в каждом дворе есть лошадь, сани и телега. По всей улице бродят поросята, куры, утки, гуси. В череде старых строений резко выделяются новые срубы из бруса. Несмотря на низкий уровень жизни, старообрядцы как-то умудряются строить новые дома и подсобные строения. Спокойная, испытанная долгими годами жизнь людей тайги течет в привычном русле.

Как я уже говорил, дом Егора Пушкарева расположен в конце улицы. Через два дома начинается густой кедровый бор. За большим огородом под крутым яром катит свои плотные густые воды Казыр-батюшка. Крепкое хозяйство старовера основано на родовых истоках. Егор держит корову, поросят, куриц и прочую живность. Рядом с домом стоят старый грузовик и трактор с навесными орудиями сельского хозяйства: плуг, сенокосилка и грабли.

Геннадий указал кочергой на дом Егора. Мы подъехали к воротам. На улицу из ограды тут же выскочил мальчуган лет десяти. Узнав Геннадия, мальчик радушно улыбнулся приятной белозубой улыбкой, поприветствовал нас добрым словом, после чего побежал звать отца. Егор не заставил нас долго ждать, вышел на улицу, поздоровался крепким рукопожатием. Среднего роста, коренастого телосложения, широк в плечах, жилист руками. Сразу видно – труженик, выполняющий любую посильную работу в деревне. Егор тут же расположил к себе. Мягкий, спокойный голос, неторопливая речь, умный взгляд серых глаз выказывал человека рассудительного и уравновешенного. Густая, пышная черная, как смоль, борода придавали солидность молодому старообрядцу, которому на первый взгляд было не более двадцати семи – тридцати лет. Как я потом узнал, Егору было тридцать пять! Свежее, без единой морщинки лицо, розовые щеки, чистые глаза говорили о том, что Егор ведет праведный, трезвый образ жизни.

– Вот, Егор, – радушно представляя меня, заговорил Геннадий. – Хочу тебя познакомить с человеком, который собирает истории о старообрядцах. Можешь уделить ему внимание?!

– В общем-то можно, но только недолго! – согласился Егор, внимательно рассматривая меня.

– Вот и хорошо! Вот и отлично! – засуетился Геннадий, вылезая из машины. – Вы тут тогда разговаривайте, а я побежал: у меня там кот!.. Не договорив последнюю фразу, он поспешно ретировался к своему дому. Я остался в окружении семьи Пушкаревых.

По моему предложению Егор присел на пассажирское, только что освобожденное Геннадием место в машине. Не дожидаясь родителя, дети скрылись во дворе за крепкими воротами.

Здесь хочу сделать небольшое отступление по поводу поведения детей старообрядцев при незнакомом человеке. В дальнейшем, с кем бы и где из староверов я ни общался, ребятишки никогда не перебивали разговоры старших, без слов и эмоций потихоньку стояли рядом, не выпытывая «что это и зачем это», не навязывая себя и не капризничая («не хочу», «не буду», «не пойду»), как это нередко бывает в нашем современном обществе. Если кто-то из старших просил о чем-то, его просьба тут же удовлетворялась без лишних эмоций. Более того, я ни разу не слышал, чтобы взрослые повышали голос на детей или даже ругались (сквернословие у староверов считается тяжким грехом!). Понятно, что для меня такое отношение было интересным. Для Егора это было обычным делом, потому что он так был сам воспитан когда-то своими родителями.

Мы познакомились. Я вкратце рассказал о себе и, включив диктофон, положил его перед Егором:

– Можно?!

– Это вы что, записываете наш разговор?!

– Это я так… для себя, – равнодушно махнул рукой я, удивляясь вежливости Егора. – Вашей верой не запрещено?

– Можно, – с улыбкой ответил он, в знак согласия довольно качнув красивой бородой. – Лишь бы не фотографировать и на камеру не снимать.

Не зная, с чего начать наш разговор, я лихорадочно перемешивал в голове вопросы, которые хотел ему задать. Первой «на повестке дня» была, конечно же, тема о расколе единой веры.

– Раскол веры?! Так это всем известно, в школе на уроках истории изучали. Это же было при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне. Кто не принял изменения и новшества, перешедшие в Россию из Греции, стали называться староверами. Были отлучены от церкви. За непослушание стали гонимы. В чем различия? В кресте. Мы крестимся двумя перстами, а православные – тремя. Изменен чин крещения. Мы ребенка или взрослого погружаем в воду полностью, а у них можно омывать водой. Также изменены тема веры и имя сына Божьего. У православных христиан сын Божий Иисус с двумя буквами и. А у нас чаще пишут с одной «и» – Исус.

То, о чем вкратце рассказал мне Егор, известно любому ученику-шестикласснику. Сжатая информация была из общеобразовательного курса истории в средней школе. Более открыто углубляться в религию, рассказать о своих молитвах или постах, как мне показалось, Егор не желал. Его можно было понять. Каноны старообрядческой веры «предупреждают» своих послушников о нежелательности общения с «людьми с ветру». Поэтому я не стал приставать к Егору с допросом с пристрастием, а попытался поговорить на другую интересующую меня тему, спросил о родовых корнях и изначальных местах жительства.

– Мой дедушка по материнской линии родом с Алтая, – после непродолжительной паузы, тяжело вздохнув, отвечал Егор. – Избегая давления со стороны власти и гонения православной церкви, они до революции 1917 года переехали в Туву, где было спокойно и вольно. Родители по отцовской линии жили на северах, ниже Северо-Енисейска. После войны они тоже переехали в Туву, где мои будущие родители поженились. В Туве родители прожили до конца пятидесятых годов. Присоединение Тувы к Советскому Союзу повлекло за собой повальную коллективизацию, стали образовываться колхозы. Чтобы избежать «общего стола и котла», мы перебрались сюда, в эти края. Первое время жили на Тиберкуле, но из-за отсутствия средней школы пришлось выехать из тайги сюда, в Петропавловку.

Из краткого биографического рассказа Егора о своих предках, самого обычного для несведущего человека, я почерпнул ещё одно доказательство образа их жизни. Систематическое перемещение семей старообрядцев с места на место говорит о том, что эти люди всегда подвергались гнету, давлению и преследованию. Непосильные налоги до и после революции, которыми власти царского режима, а затем советская власть облагали староверов, и несовместимость их веры с общей православной верой заставляли людей уходить от притеснений все дальше в тайгу. До 1944 года Тува считалась свободной, самостоятельной республикой, где каждый жил так, как ему вздумается. Поэтому до определенного времени старообрядцы жили по своим законам и канонам, предписанным им старой верой с давних времен счастливо и свободно. Навязанная правительством СССР политика всеобщей коллективизации докатилась до Урянхайского края к началу пятидесятых годов. Староверов опять пытались подчинить всеобщему «режиму дня новой жизни», по их понятиям противопоказанной им святыми старославянскими книгами. Семья Пушкаревых нашла новое место для жизни. Таковым оказалось озеро Тиберкуль, где семья проживала до того момента, пока не выросли дети. Обязательное среднее образование заставляет переехать из глухого медвежьего угла ближе к миру цивилизации – в деревню Петропавловку. Пушкаревы перевезли сюда свой дом, в котором в настоящее время живет Егор.

На примере этой семьи старообрядцев я кратко представил примерный жизненный путь других единоверцев. На одном месте семья не задерживалась более тридцати лет: «Не успеешь обжиться и понянчить внуков, как опять приходится переселяться!» В сказанных словах – скрытая боль и обида большой группы людей. Свои мысли не выставляются напоказ, а принимают ситуации со смирением и покорностью: «Значит, так угодно Богу!» В этих словах нет злобы, коварства или мести. Твердые поклонники святых заповедей не умеют проклинать – проклятие считается тяжким грехом. Они никогда не требуют возместить убытки, причиненные им за долгие века гонения. Не выставляют свой образ жизни напоказ, утверждая и доказывая, что старообрядческая вера самая правильная. Не навязывают себя никому, как это делают некоторые другие представители разных сект, и считают, что человек должен «прийти к Богу сам!» Они не просят помощи и никогда не отказывают просящему. Ведут скрытный образ жизни потому, что боятся разногласий, делений и неправильных толкований своих истинных канонов вероисповедания, которые могут принести и изменить «люди с ветру». Строго придерживаясь десяти пунктов святых заповедей, люди старой веры прежде всего стараются быть для окружающих примером. На мой взгляд (и я постараюсь доказать это на страницах этого небольшого рассказа), старообрядцы нашему обществу в определённом смысле показывают пример культуры общения и поведения, являются сами примером для подражания. Они никому и никоим образом не мешают и желают только одного, чтобы им не мешали сохранить правду «Старого Завета» для будущих поколений. Какой ценой, силами и человеческими жизнями – в прямом смысле этого слова – давалась старообрядцам эта правда, я представлю на читательский суд ниже.

Наша неторопливая, бесспорно поучительная беседа с Егором Пушкаревым постепенно обретала спокойный тон. Егор успокоился, окреп голосом, собрался с мыслями. Волнение и неуверенность, присущие любому человеку, впервые увидавшему диктофон, постепенно рассеялись, как утренний туман. При вопросе о байках и притчах он не замедлил вспомнить случай времен войны, вероятно, рассказанный ему дедом Федором Егоровичем и теперь уже в глазах внука выглядевший не иначе как чудо.

– Федор Егорович, дед мой по отцовской линии, был призван на фронт в 1942 году, участвовал в боях на Курской дуге. Во время одного сражения он в числе других солдат попал в плен. После долгих этапов в Германию под конвоем немецких солдат в Польше ему представился случай бежать. Вечером их загнали в конюшню, которая была без окон, но с земляным полом. Немецкие солдаты были с овчарками, приученными разрывать пленных еще живыми. Они надеялись на чутье и слух собак, поэтому строение охраняли вполсилы, знали, что если кто-то из пленных побежит, овчарки его тут же почувствуют и догонят. Несмотря на это, наши военнопленные решились бежать. Так или иначе – все равно смерть! Сделали под стеной подкоп, полезли по очереди. Не знаю точно, каким по счету был мой дед, но когда он вылез на улицу, часовой заподозрил неладное. Дед понял, что его услышали. Хоть и темна ночь, но собаку не обманешь! Стал дед творить молитву «Во спасение души». Часовой отправил овчарку проверить, что происходит за углом конюшни. Собака подбежала к деду вплотную и… не увидела и не почувствовала его (!) Покрутилась рядом, понюхала воздух и вернулась к часовому. Немец, не доверяя собаке, отправил ее во второй раз. Овчарка послушалась его приказа, бросилась к деду, но… опять не увидела его, хотя он стоял от нее на расстоянии вытянутой руки (!) Потопталась рядом, понюхала воздух, покрутилась и вернулась к немцу. Успокоившись, часовой продолжил свой обход вокруг объектов, а дед с товарищами благополучно закончили свой побег. После побега он присоединился к партизанскому отряду, воевал в нем до полной победы над фашистами в 1945 году. А с сорок пятого по сорок седьмой два года работал в Москве до тех пор, пока его слова о пленении, бегстве и участии в боевых действиях против фашистов в партизанском отряде не были подтверждены документально.

Случай, рассказанный Егором, был действительно уникальный. Общаясь с людьми, я достаточно часто выслушиваю подобные необъяснимые эпизоды из жизни. Не в силах дать им ясное объективное толкование, рассказчики уверенно относят их к благим явлениям сверхъестественных сил. В данном случае – к Богу. И истинно верят, что снизошедшая помощь была предоставлена человеку именно Всевышним. Сам как-то определить сей факт спасения Федора Егоровича я не в состоянии. Но и отнести его к ласковому, доброму характеру овчарки, выдрессированной рвать человека живьем, согласитесь, тоже глупо. Поэтому я не буду предаваться глубоким размышлениям о существовании потусторонних сил, так как не имею на это право. Мое предназначение – освещать услышанное, передать достоверно разные эпизоды, а не разбирать их по полочкам и затем рекламировать тот или иной образ жизни, считая его правильным. Пусть этим занимаются другие летописцы, которые считают, что им дано это право. В своем повествовании я могу лишь высказать своё мнение, впечатление, или описать события, которые имели место и которые были разрешены рассказчиками вынести их на людской суд.

Рассказанный Егором случай о силе старообрядческой веры оказался в нашей беседе единственным. Дальнейшие мои попытки хоть на миллиметр углубиться в суть жизни староверов не имели успеха. Да, Егор отвечал на мои вопросы о своей праведной религии. Но в то же время делал это так осторожно, обдуманно, будто просчитывал каждый шаг благородного оленя, ступающего по краю непроглядной пропасти и несущего на своей голове корону великолепных, никогда ранее не виданных рогов. Он мог назвать даты святых праздников, определить границы постов или уточнить чередование ежедневных молитв. Егор говорил о том, что знают все, кто хоть немного интересуется старообрядческой религией. Однако дальше этого дело не шло. Докопаться до истинных корней, что в глубине души старообрядца, мне так и не пришлось. Умело, обдуманно продолжая разговор, в то же время стараясь не обидеть, Егор как-то ловко уходил от сути вопроса. В результате чего у меня складывалось странное впечатление: «Ответил… или не ответил?..» Лишь по прошествии времени, еще раз прокручивая на диктофоне запись разговора, я наконец-то понял, что Егор обдуманно не пускал меня в свою веру, потому что я был всего лишь «человек с ветру». Благородный олень достойно нес свои великолепные могучие ветвистые рога по краю пропасти, спасая их от охотника.

Охотником в данном случае был я. Стоило Егору рассказать, как он чувствует благость или как к нему является Святой Дух, возможно, все эти чувства я описал бы на страницах этого рассказа. Но старообрядческая вера – это иной, скрытный, замкнутый мир народа, о котором не должен знать никто, кроме людей, посвященных в веру. Если этот мир будет открыт для всего человечества, возможно, старообрядческая вера подвергнется более серьёзным испытаниям или самоуничтожится на данном этапе своего многовекового шествия. Понимая это, я не стал докучать Егору своими вопросами, переключился на простые жизненные темы.

Прежде чем перейти к образу жизни главы семьи Пушкаревых, я поинтересовался отношением Егора к представлению людей тайги на страницах книг. На что Егор ответил:

– А ведь я вас знаю! Я читал вашу книгу «Тропа бабьих слез»!..

Мне было приятно слышать его слова. А также слышать мнение истинного представителя старообрядческой веры. И правильно сделал, что спросил: лучшего литературного критика по теме староверов мне не найти. Его обоснованные замечания в мой адрес теперь точно послужат мне уроком в дальнейших работах: не пиши со знанием, о чем не знаешь!

– Про староверов в книге вы насочиняли, – со смехом заметил Егор, – неправды много!

– Почему?!

– Летопись, которую пишут на страницах твоей книги староверы и называют ее священной, это уже не староверы!

– ?!

– Если ее писали староверы, это просто летопись! – с толикой возмущения доказывал Егор. – Какая же она священная? Это когда в старые времена писали святые Отцы – это священные книги летописи! А это… просто так, – смеялся он.

– Ясно… – испытывая конфуз, согласился я. – Подловил ты меня!..

– Потом они статую Будды нашли и начали к ней относиться как к Богу! – продолжал Егор со смехом. – Это неправда! Разве может быть статуя Богом? Это – идол!

– А как же иконы?

– Да. На иконах изображен лик Бога! Это совершенно другое. Буддисты относятся к статуям как к божеству. А староверы – нет. У нас невозможно такое, чтобы статуя стояла рядом с иконами. В этом твоя вторая ошибка!

Внимательно выслушав Егора, достойно приняв критику и стараясь избежать полного разгрома своей литературной деятельности, я постарался как можно быстрее переключить собеседника на непринужденную тему, связывающую всех мужиков тайги «кованой цепью»:

– Сколько за свою жизнь медведей добыл?

Этот вопрос помогает мне всегда выбираться из любых запутанных ситуаций во время разговоров, заставших меня врасплох. А ответ на него сразу выказывает характер человека. Кто-то, сорвавшись в галоп, начинает отчаянно врать о своих таежных подвигах: все равно недоказуемо. Другой охотник боязливо ерзает на месте: а вдруг что неправильно скажу? Третий постарается закрыть тему: а что, если он кому-то расскажет, а меня потом накажут по закону? Однако большинство мужиков, простых сибирских охотников, кому доводилось так или иначе добывать черного зверя (да, именно добывать, брать, а не убивать), говорят об этом спокойно и хладнокровно. Охотник идет в тайгу не за лютиками. Никто не может предвидеть, что будет с ним вон за тем ветровалом. И не дай Бог, чтобы на его затылке сомкнулись мощные челюсти!

Егор Пушкарев оказался из последней «прослойки», кто говорит о медвежьих встречах спокойно и хладнокровно. Может, потому, что ему как представителю старой веры были несвойственны ложь и обман?!

– За свою охотничью жизнь я добыл не так много медведей, – не меняя настроения, заговорил Егор. – Не попадаются они мне почему-то. Может, причина тому плохой промысловый участок. Или отсутствие корма. Так или иначе, мало у меня медведя. Да и собак хороших нет. Облаивать могут издалека, но держать боятся. Так уж, если где удачно на глаза попадется или наглеть начинает, тогда стреляю. А чтобы специально ими заниматься, такого у меня нет. Времени и так не хватает в тайге: надо ловушки на соболя проверять, путики чистить, избы подделывать, дрова готовить. Да мало ли в тайге работы? На обход охотничьего участка уходит десять дней, каждый день дорог!

– Когда добыл своего первого медведя? Конечно, помню! – засмеялся в густую бороду. – Занятный случай вышел! Это было после армии, в 1993 году, весной, по насту. Пошел я тут неподалеку от деревни глухариные тока посмотреть. Собачку взял. Она у меня молоденькая была, глупая, бурундука могла весь день облаивать и копать. Иду на голицах (лыжи без меха), не проваливаюсь. Наст хорошо держит. Собачка носится по тайге. Вдруг, слышу, залаяла в косогоре. Яростно так, напористо. Думаю, опять бурундука копает. Хотел дальше пройти, да решил посмотреть, все равно мимо шел. Снял лыжи, взял под мышку: в гору плохо на лыжах забираться, назад катятся без камуса. Другой рукой на плече ружье за ремень придерживаю. Иду потихонечку. Подошел вплотную к собаке, вместе с ней заглядываю под кедр, в корни. Думал, бурундук вытаял после зимней спячки. Ружье дробью заряжено, птицу стрелять собирался. Как этот «бурундук» там рюхнул!.. Меня с этого косогора как ветром сдуло! (Смеется.) «Дошло» до меня, какой там бурундук под деревом прячется. Постоял я немного, патроны перезарядил, пули в стволы вставил. Хотел идти дальше, да собачка не отходит, надо выручать. Зашел я теперь уже стороной, сверху горы, выше берлоги. Собачка не отходит, в чело кидается. Медведь оттуда тоже кидаться стал: высунет морду, рявкнет и – снова назад. Тут уж, думаю, хочешь не хочешь, а зверя добывать придется! Встал я сбоку, приготовил ружье. Медведь с собачкой между собой цапаются. То она на него кинется, то он ее пугает, однако из берлоги не выскакивает, боится. Морду высунет, клацнет клыками и назад. Да так быстро, что я даже на курок нажать не успеваю. Что делать? Вижу, напротив осина стоит лазовая, сучки хорошие. Залез я по ней на некоторую высоту, сравнялся с челом. Медведь как раз из берлоги морду показывает. Недалеко так, метра три, не больше. Дождался, когда он собаку отпугнул, показался. Выстрелил. Как потом оказалось, первой пулей попал ему в челюсть, клык отбил. Медведь разозлился, стал кидаться активнее. Я ему еще два раза добавил. Второй пулей хорошо попал, в голову. Он в берлогу завалился, не показывается. Собачка к нему наполовину залезла. Медведь на нее не кидается. Слез я с осины, вырубил орясину, потыкал в чело. Все спокойно, никто не хватает за палку. Собака уже в берлогу залезла, зверя теребит, едва ее оттуда выгнал. Посветил фонариком – мертв зверюга! Надо его как-то на волю вытаскивать. Обрубил топориком корни у кедра, привязал за ремень лапу, стал тянуть. Тяжело! Пока вход не расчистил хорошо, так и не мог его из берлоги вытащить. Однако мало-помалу, вытащил зверя наверх. Тогда он мне показался здоровым. Это сейчас, сравнивая, знаю, что так себе был медвежишко, маленький. Года на три, – улыбнулся Егор и качнул бородой. – Вот это и был мой первый медведь!

Вся жизнь Егора Пушкарева связана с тайгой. Профессиональный охотник, прирожденный соболятник, он вот уже двадцать лет промышляет мягкого зверя на промысловом участке в верховьях Казыра. С юных лет, ещё ребенком Егор в свободное от учебы время бегал из Петропавловки за реку в тайгу ставить петли на зайцев, с собачкой на белок ходил. Своего первого соболя добыл в шестнадцать лет. В его жизни не было выбора, куда идти работать. Специально для сына отец взял охотничий участок. По окончании школы, после десятого класса Егор пошел в тайгу на четыре месяца учеником охотника. После того памятного первого промыслового 1988 года прошло двадцать три года. Потом была Автошкола в городе Минусинске, служба в армии в Германии и долгожданное возвращение на родной участок. С 1992 года верховья Казыра стали для Егора бессменной родной вотчиной, где он – полноправный добрый и предусмотрительный хозяин.

– По нашим охотничьим меркам мой участок находится относительно недалеко, можно сказать, за огородом, – спокойно, неторопливо говорит Егор. – От Петропавловки до Нижней Тридцатки – сорок пять километров, я добираюсь на машине или на тракторе. Раньше, в «старые добрые времена», когда Курагинский промхоз был в расцвете сил, нас возили в тайгу и обратно на вертолете. Теперь же приходится надеяться только на себя. На Нижней Тридцатке у меня лодка с мотором. За Базыбайским порогом стоит моя первая изба. Из дома до участка я добираюсь практически за два дня. С одной стороны, это хорошо, но его близость сказывается на численности соболя. Горы не так высоки, до километра и чуть выше. Обширных альпийских высокогорных зон, любимых мест обитания соболя нет. Поэтому плотность зверька очень низкая. Чтобы сделать план, приходится бегать по тайге изо дня в день с утра до ночи. Все путики обхожу за десять дней. На базу возвращаюсь на одиннадцатые сутки. Очень много приходится работать с капканами. Я выставляю около 800 капканов на палках, так называемые «бабочки». А их все надо обслужить. Ясное дело, что на «бабочку» соболь ловится хуже, но с капканами на палках работать легче: снег не забивает, капканы не замерзают, дольше сохраняется прикорм, не надо каждому капкану отбивать поясной поклон, и, что главное, шкурку дольше не портит мышь. Если раньше охотник мог выставить и обслужить триста-четыреста капканов на земле, то сейчас он может держать на палках до тысячи. Сейчас так промышляют практически все охотники.

– Подготавливаешь почву для молодого поколения? – недвусмысленно спросил я, давая понять, что у Егора подрастают дети. – Берешь мальчишек в тайгу?

– Как же, конечно, беру! В любую возможную минуту, – с удовольствием ответил отец большого семейства. – В прошлом году ходили на участок избушку рубить. Старшего сына Сашу в этом году возьму полностью на охотничий сезон, пусть приучается. Потом – младшего, Владимира. Там еще Игорь подрастает.

– Как возьмешь? – удивился я. – А как же школа?! Ведь ему еще пятнадцать лет, еще два года учиться.

– Хватит и девяти классов, – сухо отрезал Егор, – как будто они от одиннадцати классов умнее станут.

– А дальнейшая жизнь? Надо же получить ему хоть какую-то специальность. Пусть не институт, но, думаю, техникум или училище каждому человеку закончить надо обязательно!

– Обязательно? Зачем и кому это надо – обязательно? – твердо убежденный в своем слове, холодно говорит Егор. – Ну и что, окончат они, допустим, училище. Отучатся два или три года. А потом все равно сюда, в деревню, возвращаются. А здесь по какой-то специальности работать все равно негде. А для чего тогда учиться? За то время, что он учится, насмотрится «красок» цивилизации, испортится, забудет веру, опозорит дом. Нет уж, пусть он лучше с малых лет со мной в тайгу идет. Здесь он останется человеком!

В подтверждение своим словам Егор привел несколько примеров из жизни деревенских подростков, юношей и девушек переломного возраста. Да, действительно, мне Виктор Николаевич Краснов рассказывал, как некоторые дети староверов, уехавшие в город, оторвавшись от мамкиной юбки и отцовского досмотра, быстро менялись. Кто-то из них начинал пить, курить, вести неконтролируемый распутный образ жизни. Есть и такие, кто преступил границы закона.

Слушая Егора, я не мог привести в порядок противоречивые чувства восприятия истинных ценностей жизни. В наше время, когда одним из главных критериев в воспитании подрастающего поколения является образование, мнение представителя старообрядцев слышать странно. Может, даже дико. С другой стороны, дети староверов, воспитанные в рамках строгих законов уважения, любви к ближнему, сохранении чести, достоинства, попадая из своего ограниченного мира в цивилизованное общество, там теряются. По иронии судьбы они часто, окунаясь в грязный поток отношений между молодыми людьми, долго не могут определиться в жизни. Некоторые из них даже становятся изгоями. Здесь стоит задуматься над словами Егора Пушкарева, что важнее: «Идти в мир, чтобы заблудиться. Или быть человеком в тайге». Не случайна пословица: «Где родился, там и пригодился»?!

На всем протяжении нашей беседы с Егором Пушкаревым я все более убеждался, что он был твердо уверен, что его дети должны жить там, где родились! Воспитывая своих потомков по канонам старообрядческой веры, Егор готовит себе достойную смену, за кого ему не будет стыдно перед окружающими. У Егора и его супруги Зины четверо детей: Саша, Володя, Игорь и Катя. Для старообрядцев, у кого божьим словом запрещены аборты (убийство), такое количество детей – не предел. Мудрое отношение к происходящему: «Бог дал, Бог взял!» – понимается как само собой разумеющееся, благое действие, от которого человек не зависит. Роль отца и матери – вырастить и воспитать данного Богом ребенка после рождения, а не относить себе в заслугу факт его появления на свет.

Воспитание трудом подрастающего поколения у старообрядцев является основным стимулом к познанию смысла бытия. С малых лет выросшие в уважении к старшим, в постоянном труде, ребятишки знают, что еда в тарелки сама не нальется, печь не даст тепло без дров, и прежде чем попить молоко или покушать сметаны, надо подоить корову. Я спросил у Егора, чем они занимаются долгими зимними вечерами, на что получил неожиданный ответ:

– Собираемся семьей, разговариваем, читаем, играем во всевозможные детские и спортивные игры. У нас в большой комнате стоит большой теннисный стол. Для нас игра в настольный теннис – один из любимых видов отдыха. Телевизор?! А у нас его нет. Зачем нам телевизор? Нам и без телевизора хорошо!

Слушая Егора, я представлял себе уютную комнату, Егора и Зину, расположившихся вокруг родителей детей с книжками в руках. Вся семья в сборе. Обсуждают прочитанную книгу. Или играют в настольный теннис. Все вместе. Это ли не счастье?!

В наше время мало кто может рассказать о тихих, спокойных семейных вечерах. Голубые экраны, компьютеры, музыка в наушниках отбрасывают наших детей на недосягаемое расстояние. Мы редко разговариваем с нашими потомками по душам: некогда. Те, в свою очередь, стараются не замечать нас: у них другие идеалы. Вечерами в подъездах проходят обсуждения новых песенок, модной одежды и виртуальной жизни в Интернете. Каждая пятница – дискотека, пиво, сигареты. Зачем детям вспоминать о родителях, если родители не думают о детях?! День за днем, месяц за месяцем, год за годом наши отпрыски отдаляются от нас. И вот уже называют нас стариками, хладнокровно недвусмысленно намекая, что пора бы освободить жилплощадь, перебраться в дом престарелых, где нам будет хорошо.

Тяжело. Сурово. Безысходно. Потому что мы не читали с детьми книги, не играли с ними в шашки, шахматы и настольный теннис, не ходили в походы и не ночевали у костра. Не объясняли смысл духовного восприятия многого в этой жизни, не говорили о десяти заповедях. Потому что в погоне за ритмом жизни, за заработком и прибылью нам было некогда. Надо честно признать, что мы не занимались воспитанием детей. Поэтому, в отличие от Егора и Зины Пушкаревых, ничего в своей жизни не добились.

В моем повествовании нет рекламы, точнее – прославления старообрядческой веры. Как нет показательных нравоучений, как надо жить. В своем небольшом рассказе я лишь показал поверхностную сторону быта обычной (молодой) семьи староверов, немного приоткрыл завесу их образа жизни, рассказал об основной их деятельности. Быть может кто-то, прочитав эти строчки, сам сделает вывод о смысле жизни и о том, на чём основана настоящая вера.

Вторая представительница старославянской веры, о которой я хотел бы поведать, проживает в деревне Черемшанка вот уже около полувека. Она мне заочно знакома. Мой отец Степан Гаврилович был для семьи Кокориных хорошим другом, не единожды бывал здесь и однажды пригласил уважаемую Ефросинью Егоровну к нам в гости, в поселок Чибижек. Заинтригованная байками Степана, тогда еще пятидесятипятилетняя женщина долго колебалась, но потом все-таки согласилась. Очень уж ей хотелось посмотреть на золотодобывающую шахту, как там работают люди, а может, если повезет, увидеть в глаза драгоценный металл.

Её поездка случилась в конце семидесятых годов прошлого столетия. Я, тогда ещё маленький пацаненок, ученик четвертого или пятого класса, хорошо помню её в нашем доме. Как отец возил её на ЗИЛ-130, на котором он работал на вывозе породы из-под бункера, по поселку, а потом, облачив в спецодежду, спускался с ней в забой, где производилась добыча золотоносной руды. В те славные старые времена «застоя», когда на небольшом предприятии каждый знал друг друга не только в лицо, но и по не всегда кстати присохшему прозвищу, сходить на экскурсию в шахту не было проблемой. Для этого был нужен лишь какой-нибудь экскурсовод, которого знали бы не только начальник и механик шахты, но и стволовая на выдаче вагонеток на поверхность. Степан Гаврилович явился таким экскурсоводов и вызвался сопроводить Ефросинью Егоровну под землю, на глубину 360 метров. В добавление к своему общительному характеру, мой отец являлся неутомимым выдумщиком и шутником. На экскурсии всем встречным и интересующимся людям отец представлял Ефросинью Егоровну новым начальником шахты. Те, кто знал характер отца, посмеивались над его выдумкой. Но были и такие, кто верил, и терялся перед этой женщиной. Когда Степан и Ефросинья Егоровна спустились в клети на шестой горизонт, машинистка водоотлива Валя (чтобы не обидеть, не буду называть ее фамилию), внимательно слушая работу насосов для откачки воды, умело вязала спицами шерстяной носок. Появление Степана и незнакомой женщины не произвело на нее должного впечатления: мало ли кто тут ходит. Она в том же темпе продолжала свою «домашнюю работу», но последующие слова отца заставили ее содрогнуться от страха:

– Вот, товарищ начальник! Посмотрите, что делается во время рабочей смены! Возьмите на заметку! – говорил Степан «начальнику шахты» со строгим лицом.

Ефросинья Егоровна осуждающе качала головой, дескать, возьму…

Степан что-то написал на бумажке карандашом, приглашал Ефросинью Егоровну проследовать дальше. Машинистка Валя проворно побежала следом, умоляя Степу поговорить с «начальником шахты», чтобы та ее не наказывала. Степа обещал, но грозил пальцем:

– Имей в виду, Валентина, чтобы это было последний раз!

Валя клялась, что больше этого не повторится. Экскурсия продолжилась дальше. Пришли в забой. Там двое мужиков-проходчиков бурят перфораторами каменную стену под закладку взрывчатки. Взрывник Витя, ожидая, когда мужики подготовят забой под отпалку (для взрыва), дремлет на лавке неподалеку. Храпит с открытым ртом. Под головой каска. Рядом с лавкой резиновые сапоги. Возле лавки – сумка с аммонитом, так называемые «колбаски». В забое грохот от молотков стоит, ничего не слышно. Никто из рабочих не заметил, как Степан и «начальник шахты» пришли. Степан, недолго думая, взял из сумки взрывчатку – несколько колбасок – и по две штуки запихал их в сапоги взрывника. А потом закричал ему на ухо:

– Встань, когда с тобой разговаривает новый начальник шахты!

Витя подскочил, глазами хлопает. Каску на голову надел, ноги в сапоги вставить не может. Мужики в забое обратили на них внимание. Понять не могут, почему Витя кренделя ногами выписывает?! Ефросинье Егоровне неловко, что все так происходит. А Степан, знай себе, потешается, на бумаге замечания записывает.

Вот такое проделывал Степан. А как не подшутить над друзьями? Все рабочие на чибижекской шахте № 6 при любом удобном случае друг над другом в меру подобные шуточки устраивали. Но без обид, потому что – ни у кого не было зла. Время такое было. «Застойное». Шахта работала бесперебойно, в три смены, с одним выходным днем – в воскресенье. Работали все с постоянным перевыполнением плана, получая при этом достойную зарплату.

…К небольшому домику Ефросиньи Егоровны Кокориной я подъехал в один из августовских дней 2009 года. Надежды на беседу не было. К досточтимому преклонному возрасту, бабушка могла не выйти на улицу по состоянию здоровья. Единственным способом увидеться могло послужить предложение «передать привет от Степана Топилина», которого Ефросинья Егоровна должна была помнить очень хорошо. И мои расчеты оправдались.

Моим спутником и помощником в этот раз согласилась быть корреспондент районной прессы Марина Викторовна Сорокина. Она была тоже заинтересована во встречах с необычными людьми, старообрядцами. Поэтому, кроме получения какой-то информации, в ее обязанности входило договариваться с ними о предстоящем разговоре, исключить возможные собачьи укусы или нежелания старообрядцев разговаривать с «людьми с ветру».

На этот раз все обошлось. Осторожно открыв ворота староверческой усадьбы, Марина как-то сумела пройти в дом и вызвать Ефросинью Егоровну на встречу. Собачьих зубов, козлиных рогов, гусиного и петушиного клюва, как и нервного напряжения, не было. Были теплые ответные приветствия, добрая речь хозяйки хорошему «человеку с ветру» и интересный пятиминутный обзор старообрядческой избы. Но в силу уважительного отношения к староверам, описывать его читателям для всеобщего ознакомления я не буду.

Ефросинья Егоровна вышла на улицу тут же. Живая, бойкая, улыбающаяся. В добром здравии и прекрасном расположении духа. С живым огоньком в глазах и розовым румянцем на щеках. Невысокая ростом. В обычном длиннополом домашнем платье. С тугим платком на голове, из-под которого не видно волос. Решительно приставив посох к забору, бабушка-огонек проворно залезла к нам в машину, уютно устроилась на предложенном переднем сиденье «Оки» и стала охотно рассказывать о своей жизни:

– Я родилась в 1920 году, самая старая в Черемшанке. Мне 89 лет, старше меня здесь никого нет! – с улыбкой на вытянутом и изрезанном за долгую жизнь многочисленными морщинками лице заговорила Ефросинья Егоровна. – Хозяйство держу: коровку, бычка, трех свиней, курочек, кошек. В огороде у меня все растет: картошка, морковка, капуста. Все делаю сама!

Ефросинья Егоровна говорила легко и непринужденно. Мне показалось, что эти слова она говорит часто. И я не ошибся. Как оказалось, Ефросинья Егоровна приняла нас за корреспондентов, в последнее время зачастивших к ней из разных регионов страны. Мы были не первые, кто, «выискивая следы прошлого», гонялся за старожилами из глухих таежных уголков. Вероятно, Ефросинья Егоровна в беседе не отказывала никому, поэтому отрепетированная речь была заучена с некоторых пор для всех.

Когда она узнала, что мы привезли ей привет из Чибижека, бабушка-огонек была благодарно удивлена:

– Вы – сын Степана?! Как же, хорошо знаю! Как у него здоровье? Он меня гораздо моложе. Один раз у вас в гостях в Чибижеке была. Сын мой, Гриша, покойный, с ним с одного года. Степан один раз у нас был здесь, в Черемшанке. Говорит: «Поехали в гости!» Я согласилась. У него жена Людмила работала в шахте на отстойнике (на водоотливе). А до этого работала врачом. Вот Степан захотел мне показать шахту. Одел на меня спецодежду, повел. Всем, кто ни встретится, говорит: «Начальника привез». Я смеюсь, а сама думаю: «Вот те, «начальник»! Ни «а», ни «бэ» сказать по работе не могу. Ни одного класса образования, а меня представили «начальником»…

Удивляясь памяти Ефросиньи Егоровны, мы вместе посмеялись. Бабушка-огонек, чувствуя наше расположение к ней, продолжала разговор в шутливом тоне:

– Когда я там, в Чибижек, у Степана гостила, он меня со всеми знакомил. Хорошие люди! Одного мужика до сих пор хорошо помню, звали его Святой Нестер. Забыла, как у него фамилия. Почему его так звали? Тому предшествовал случай. До Чибижека он жил где-то на северах. Мой земляк. Так вот, Святой Нестер рассказывал, что однажды ездил с мужиками на рыбалку. Дело было осенью, холодно, снег с дождем пробрасывал. Промокли мужики, намерзлись. Приехали они в деревню, сразу в дом к одному товарищу зашли. Хозяйка быстро на стол накрыла, баню стопила. Товарищи сразу за стол сели. А Святой Нестер в баню побежал – погреться да попариться. Прибежал в баню, разделся, на полок залез. Немного времени прошло, слышит, кто-то идет, голоса женские в предбаннике. Что делать? Он под полок – шасть! Залез, спрятался, притих. В баню заходят три женщины… Он – ни жив ни мертв! Женщины разделись, стали мыться да париться. Долго мылись. Как всегда, про мужиков говорили, кто чего стоит. Он все там, под полком сидел. Когда они ушли, он вылез, одежду в охапку да бежать, пока другие бабы не пришли. Баня-то, как оказалась, одна на всю деревню была! Прибежал домой босиком, едва успел на ходу кальсоны надеть. Мужики спрашивают: «Где был?» Он им все рассказал. Те говорят: «Почему не вылез к ним?» – «Да вы что?! – отвечает. – Это же грех большой, сразу с тремя бабами в бане быть!..» Вот с тех пор его и прозвали Святой Нестер!

Вдоволь посмеявшись над новой байкой, я не забыл, зачем сюда приехал. Мне же хотелось знать, как давно, какими путями и способами переселялись старообрядцы в Сибирь и какой была их дальнейшая жизнь. На этот вопрос Ефросинья Егоровна отвечала охотно, поэтому мне не пришлось ее уговаривать вспомнить свою молодость.

– Я родилась на северах и большую часть жизни прожила там. Так уж получилось, мама моя умерла рано, я ее не помню. После смерти мамы отец женился второй раз. Большая была семья: 23 человека! Из всех братьев и сестер я была самая старшая. Как жили? Как все. С детства были приучены к труду. Сколько себя помню, с малых лет была нянькой для младших: кормила, поила, переодевала, – водилась. Взрослые работали, а нас, детей, оставляли домовничать. Когда немного подросла, стала следить за огородом, варила, прибиралась в доме. Школа? – смеется. – Так я вам уже говорила, что у меня нет никакого образования. Я не закончила ни одного класса. Как не было долгое время ни метриков, ни документов. Паспорт я уже здесь, в Черемшанке, получила, потому что так надо было. Там, на северах, помню, случай был, – смеется заразительным смехом. – Приехал к нам на заимку представитель из администрации. Спрашивает меня: «Ваши документы!» Я говорю: «Какие такие документы?!» Он: «Паспорт или свидетельство о рождении». А я: «А что это такое?» Он глазами хлопает, ничего сказать не может. У других спросил. Ни у кого метриков нет. Так и уехал ни с чем. Так и было. Зачем нам, староверам, документы? Мы и без них жили и проживем! Тако же и о грамоте.

Не училась в школе я. Однако читать и писать на старославянском языке умею: бабушка выучила. С малых лет буквы показывала, слова складывать учила. Бабушкина грамота мне легко давалась. Память у меня хорошая была, вострая! Как сейчас помню первую свою книгу – Библию. Она от руки писана была. Старая книга, в ней вся наша прошлая, настоящая и будущая жизнь написана. И все, что в ней говорится, – правда! Я многое за свои годы повидала: войну, разруху, гонения. И про все это в ней заранее было известно. Я, мил человек, одна такие книги читала, которые никто никогда не видывал! Может, на всю Россию таких было штук семь или восемь. Мне о том бабушка сказывала.

Выдерживая значительную паузу, Ефросинья Егоровна подняла кверху указательный палец. Внимательно посмотрев мне в глаза, бабушка-огонек довольно улыбнулась:

– Вот такая у меня была школа, с которой я прожила всю свою жизнь!

Здесь мне было о чем подумать, но только не сейчас. Чтобы не терять ограниченное время общения, я попросил Ефросинью Егоровну рассказать о тех местах, где она жила.

В образном понятии многих сибиряков слово «севера» имеет своё значение, это – достаточно объемные земли, распространяющиеся по всем сибирским рекам, включая районы границы вечной мерзлоты, до Северного Ледовитого океана. Со времени раскола церкви севера служили излюбленными местами проживания старообрядцев в силу их отдаленности и недоступности, что подтверждают слова Ефросиньи Егоровны. Но перед тем как рассказать читателям, необходимо посвятить абзац истории.

С незапамятных времен через всю Россию матушку от Московии до Камчатки существовал так называемый в народе «проходной тракт», которому дал начало Ермак. Присоединяя к Московии Сибирь, славный воевода со своей отчаянной дружиной казаков по рекам передвигались на ладьях или стругах (плоскодонная лодка). Из Оби в Енисей казаки попали по рекам Кеть и Кемь. А между великими реками казакам пришлось тащить струги по земле волоком, приблизительно 120 километров. Позже для водного сообщения между Обью и Енисеем был построен канал. Ефросинья Егоровна представила его как «Екатерининский», но его называли и «Александровским»… Позже с постройкой железной дороги необходимость в канале отпала, но небольшие поселения и фактории оставались еще долгое время. Некоторые из них сохранились до наших дней.

В связи с отдаленностью от мира облюбовали эти места и старообрядцы. Названия небольших заимок – Луговатка, Ломоватка, Кузоватка, Безымянка, Таштыки, Соловатка – Ефросинья Егоровна помнит до сих пор. Сама же она с семьей жила в небольшом, на три двора селе Половинка, находившемся в истоках реки Кеть на границе Томской области и Красноярского края. До ближайшего поселка Айдара с магазинами, почтой и начальной школой было пятьдесят километров.

– Что за жизнь на северах была?! Все вокруг свое, воля-вольная! – продолжала Ефросинья Егоровна. – С продуктами, правда, худо было. Хлеба мало, сахара – на зубок. А вот мяса и рыбы – вдосталь! Бывало, сынок мой, Гриша, утковать пойдет на зорьку утреннюю, по двадцать-двадцать пять уток зараз приносил. Ох, до чего ж вкусна вяленая уточка с картошечкой! Не сравнить с салатиком! Мы ж там, на северах, скотину мало держали, в основном птицу на зиму заготавливали, еще и гостям хватало! Что с того салата? Салат есть салат, одна трава. А когда мясо покушаешь, тогда и жизнь хороша! Мы всегда уток вялили на зиму на вышке. По сто пар под стрехой висело. Рыбу ловили да в бочках солили. Много рыбы было, зимой собак кормили. А еще глухарей в хлопцы ловили. Хлопец – это ловушка такая из дерева. Кладешь туда ягоду какую – бруснику или рябину. Глухарь заходит внутрь ловушки, начинает ягоду клевать, а его давит там давком – хлоп! Если живой глухарь, его надо колоть. А бывало – сразу до смерти задавливает. Некоторые люди у нас по 600 штук глухарей ловили. А сколько ягоды было – красно, ступить некуда! Люди за день по шестнадцать-семнадцать ведер брусники собирали! А рыбы сколько было! Правда, хариуса не было, ну а другой рыбы – много: щука, окунь, чебак, сорожка! Бывало, за одну тоню неводом к берегу подводили до десяти пудов! А потом в бочках тоннами солили. Вот в каких мы местах жили – богатых зверем и птицей.

Довольная своим рассказом, бабушка-огонек счастливо вздыхает: эх, времена были! И тут же затухает: как жалко, что мы оттуда переехали…

Нам с Мариной Викторовной пока что еще не известны причины переселения семьи Кокориных с северов. И нам хочется знать об этом. Ефросинья Егоровна нам об этих причинах рассказала. Но обо всем по порядку.

Удивленный рассказом о богатствах северов, я недоумеваю и возмущаюсь, для чего и зачем ловить рыбу, добывать сотнями глухарей и уток, собирать ягоду центнерами, если их некуда девать?! По самым грубым подсчетам, для одной семьи на еду хватит гораздо меньше дичи и рыбы. Продавать все равно некому, глухая тайга, до ближайших населенных пунктов сотни километров. На что бабушка-огонек, качая из стороны в сторону головой и нарочито угрожая мне сухим пальчиком, возражает.

– Да ты что, мил человек! Якось можно дичину выбрасывать?! Да мы лишнего от тайги ни в жисть не брали! Все в дело шло! Колхозы по каналу были. У нас был колхоз «Рыбак». Организованно все. А продукцию обозами на факторию доставляли! Вот я еще тогда молоденькая, не замужем, лет шестнадцати. В 1936 году из колхоза «Рыбак» до Енисейска ходили обозы из 18—20 лошадей, возили рыбу, птицу, мясо, ягоду. И везли до центрального города Енисейска почти 450 километров. Не только наш колхоз «Рыбак» возил, другие тоже участвовали: «Еловский», «Осиногорский», «Маковский», «Безымянный» – все по тракту были, по пути. Вот я и говорю, какие сейчас ваши бабы стали? Разве они могут в шестнадцать лет с обозом ходить?! Мороз, снег. Цельный день пешком за лошадьми ногами шлепать. А мы ходили! Я неопытная была, то супонь не так подвяжу, то ремни перепутаю. Бригадир наругает меня: «Ах ты, выдра ты черемная! Да ты пашто не так делаешь, я тебе вот так говорил!» Я проплачусь да опять за работу, потому что кроме меня некому. А сейчас поставь каку бабу за такую работу да наругай?!

Вот мы один раз приехали в Енисейск, праздник был – Рождество Христово. Ой, что ить было! – со смехом всплеснула руками, хлопнула сухонькими ладошками. – Отправили меня поить коней на Енисей. Там прорубь была большая, специально коней поить. Ну, связали мне коней, поехала я, нашла прорубь. Как быть? По одному отвязываю, пою и отпускаю: «Ступай домой!» Одного напоила, второго, третьего: так всех и отпустила, думала, сами дорогу домой найдут. Ну а на последнюю кобылу сама вскочила и поехала. Приезжаю туда, в контору. Бригадир спрашивает: «А где кони?» – «Так отпустила», – говорю». – А он: «Как отпустила?» Давай он ругаться на меня, но, однако, без матов. Не матерились тогда мужики, потому что были из одной, старой веры! Вскочил на коня, поехал искать коней. Нашел! А я вот такая была – из тайги, не знала, как с конями поступать. Дома-то кони всегда домой приходили! – смеется. – А сейчас бабу отправь, что она умеет?! Да ничего не умеет!

Слушая рассказ Ефросиньи Егоровны, я мысленно сопоставляю события тех лет. Становится понятно, что к середине тридцатых годов советская власть объединила крестьянские хозяйства даже в глухой тайге. Не остались без коллективизации и старообрядцы. Вот только какой ценой давалась эта коллективизация?..

– Вот я вам скажу, как дело было, – чернея лицом, продолжает Ефросинья Егоровна. – Когда мы были с обозом в Енисейске, нам там дед Леонтий, из наших, говорил, про прошлые годы. Когда люди бежали с запада, кто – с Самарщины, кто – с Орловщины… Семьями. Кто – с котомками, другие – с какими вещичками… Так дед Леонтий говорил, что налимы в те времена шибко жирные были. Иной раз в животе у рыбы ногти попадались. Потому что люди по Енисею и Ангаре пачками убиенные плыли… Сколько староверов утоплено, страшно подумать!

А потом что еще было? Ох, Господи прости! После войны, в сорок седьмом году были такие «банды», как мы их называли, из коммунистов. Главные из них – председатель сельсовета Стариков и председатель колхоза Журавлев. С ними еще Мефодий Кустов, он с фронта пришел, к ним примкнул. Приехали к ним на лошадях военные в форме, кто не знаю, вероятно, – такие же местные активисты из соседнего колхоза. Всего десять человек собралось. Они все вместе поехали по староверческим скитам собирать верующих людей, сгонять в поселки. Стали книги жечь, избушки. После войны в тайге еще много избушек было, где староверы в одиночестве проживали. …За озером одна солдатка жила, пятеро ребятишек у ней было… Всех в поселки согнали, а избы и вещи с книгами сожгли. Еще у меня была по матери тетка с ребятишками. У ней свекор был парализованный с войны. Вот когда они пришли избушку жечь, невестка говорит: «Хорошо! Я с ребятишками уйду в поселок жить до Луговатки, а вы вот свекра, у которого три сына на войне убиты, жгите вместе с избой!» Так они не отступились, свекра на улицу вытащили, а избушечку сожгли! Время пришло, видно, власти прослышали про эти дела, приехали и этих всех коммунистов собрали вместе, допрос вели, а потом увезли с собой. И больше их никто не видел. Вот они не чокнутые были, ты мне скажи?! Ведь они что делали, о чем думали, когда самовольничали, избы и книги наши жгли?!

Вот так было! А ведь сейчас об этом не покажут в кино и не напишут. Я не буду передавать на бумагу все слова Ефросиньи Егоровны о расправах со староверами. Тяжело. Об этом можно писать долго. Слава богу, гонения прекратились к настоящему времени. Сейчас наступила пора обратить внимание на годы Великой Отечественной войны.

К сороковым годам большую часть староверов в колхозы согнали, – продолжила Ефросинья Егоровна, – сообща работать заставили. Вроде все начало стабилизироваться, жизнь началась, а тут раз – война. Всех мужиков на фронт позабрали. А без мужиков – ни реки, ни тайги. Вот тогда-то там и был голод. На северах-то. Есть нечего было. Ели гороховую мякину: горох обмолотят, в эту мякину немного картошки нашоркают, полгорстки муки, и ели. Вот такая жизнь была! А потом что еще было? Ох, Господи прости! Женщин всех, кто в могуте, в трудармию забрали. Нас, молодых девок, кто топор держать мог, на Ангару, на Стрелку на лесоповал отправили, сосняк для блиндажей заготавливать. Я там три года лес валила. Утром, как свет, топор и пилу в руки – и в тайгу до самой поздноты, как стемнеет. А потом сутунки к реке доставлять надо было. И все-то тебе ручками. Вот так и было!

Вспоминая тяжелые времена, Ефросинья Егоровна тяжело вздыхает, крестится двумя перстами, читая про себя короткую молитву. Выдерживает паузу, а потом продолжает:

– Много в ту войну мужиков побило. Одни бабы с ребятишками остались да калеки, кто пораненный. Однакось и живые приходили, но мало. У меня второй брат от мачехи моей, Василий Казанцев, всю войну прошел до самого Берлина и ни разу раненый не был, потому что не пил и не курил, был глубоко верующий. Случай с ним был под самый конец войны. Залезли они с товарищами в цистерну, вероятно, со спиртом. Он назад сразу вылез, не стал пить. Товарищи, пять человек, так и не вылезли, потому что попробовали спирт, отравились алкоголем или задохнулись парами. А он жив остался, потому что не стал пить. И только один вылез наверх!

С трепетом перебирая в своей памяти драгоценные воспоминания, Ефросинья Егоровна открыла нам новую страницу своей жизни: семья. Как посветлело её лицо, когда поведала о личном.

– Муж мой, Ефтефей Олимпиевич, на войне был в правую руку ранен. С войны пришел по инвалидности. Получал пенсию, но на работу не брали. А сошлись как? До нашей первой встречи мы не знали друг друга, не видели и не слышали. Познакомили нас родные. Женились мы. И после этого прожили 61 год! (После этих слов она вздохнула.) Теперь он вот, четвертый год как помер. Восемь детей у нас с ним народилось: Татьяна, Гриша, Иван, Федор, Костя, Федосия, Вася и Тоня. Еще одна, девятая девочка, маленькая померла. От детей сейчас 23 внука народились. Уже и правнуки есть! – счастливо улыбается Ефросинья Егоровна.

Мы с Ефтефеем как сошлись, там, на северах, вместе на охоту ходили. Как в тайгу ходила?! А все было на себе, на нартах, и рыба, и мясо. Запряжешь пару собак в нарты – и ну бегом за ними! Где ловушки проверять, так – на лыжах. Цельный день в тайге. С котомкой за спиной, ружьем да с собакой. Как за день два десятка белок набьешь, натаскаешься, в спину будто кол воткнули! К вечеру вернешься на зимовье – ног нет. Кушать сварить надо, собак накормить да пушнину обработать. Как сегодня не сделаешь, утром не воротишь. А назавтра опять ловушки проверять надо! И так кажен день! Правда, надолго с Ефтефеем не ходили: месяц-два… Там, на северах в те времена соболя было мало, в основном белка, колонок, горностай. Много птицы: глухаря, рябчика, куропатки. Зверя полно: лосей, оленей. Я как-то раз пошла в тайгу через болотинку. А они там лежали, олени. Штук пятьдесят. Один бык – вожак встал, посмотрел на меня, почувствовал, рявкнул. Они как подскочили, побежали… (Бабушка от восторга всплеснула руками.) Думала, что затопчут! Но нет, стороной пошли. Мне уже потом страшно стало, когда в себя пришла.

Вот так вот мы жили в тех местах, на северах-то! Вот, у меня есть сын Федор, живет в Минусинске. Я им беременная была, а все одно промышляла. Потом в тайгу идти надо, а Федор маленький, грудь сосал. Ушли мы с Ефтефеем, он дома оставался с бабушкой. Как сейчас помню, долго нас не было. Когда вернулись, он у меня еще полтора месяца грудью кормился. Потом, однако, опять идти надо было, я его уже отучать стала… Вот когда Костя родился, только тогда охотничать перестала. Вот так вот у нас раньше было! – подводя итог своим воспоминаниям о молодых годах, с гордостью сказала Ефросинья Егоровна. И с лукавым блеском в глазах добавила: – Ты теперь наших баб пошли туда: что они будут стоить против нас?! …Мы детей своих к охоте с малолетства приручали. Когда Гриша подрос да руками окреп, Ефтефей ему сначала переломку (одностволку) купил, потом – двустволку, а потом – тозовку (малокалиберная винтовка). Иван подрос – и ему так же было. Потом Федор подрос, и ему – то же самое. И Костя подрос, ему переломка была. Ребятишки с ружьями ходили – никто слова не говорил, все вокруг наше было! Там на озерах было столько много утки – ужас! Я уже говорила, что Гриша за утро пару десятков уток приносил. А как белковать пошел, так ему равных не было! Белковать-то наши ребятишки после школы начинали, как четыре класса закончат.

А школа у нас только начальная была. Чтобы дальше учиться, надо было в интернат ехать. Это на самолете триста километров лететь. Первым Федор поехал учиться. Через год приехал, вроде как грамотный, пять классов окончил, в тайгу пошел. За ним поехал Иван, тоже год отучился. Вернулся, и – вслед за братьями – белку промышлять. Может, все так и было бы хорошо, жили бы мы там, на северах, до сих пор, да только…

На этом месте Ефросинья Егоровна глубоко (явно с сожалением), тяжело вздохнула, потемнела лицом, глаза повлажнели… И тут мы узнали причину переезда семьи Кокориных из благодатных мест.

– Приехали к нам из интерната, говорят: «Или переезжайте в поселок, чтобы дети учились, или детей отберем». Сказали – как в омут охолонули. Что делать?! Как нажитое бросить? Ить все же было приспособлено к жизни: дома, лодки для рыбалки, избушки для охоты, собаки, лошадь. Жили, никому не мешали. Одначесь строгий закон об обязательном среднем образовании порушил жизнь не только нам, а многим другим семьям. Посмотрите, как остяки жили и тунгусы: зачем им эта школа нужна была? Они что, умнее стали? Наоборот, споили да развратили. Раньше – и после войны тунгусов по тайге много было, часто встречали. Кто белку промышлял. Другие оленей пасли. А сейчас? Правильно ли, что их с родной земли в избы согнали, в сапоги обули да вино пить научили?!

…Мы думали. От детей никак отказаться нельзя! Значит, надо бросать все да переезжать. Ефтефей мой прежде поехал в поселок посмотреть, как там да что. Недолго был, вернулся скоро. Вроде как условия есть, школа для ребятишек. Должны квартиру построить (дом), работа в леспромхозе есть для меня. Но Ефтефея на работу не принимали, калека. Я говорю: «Нет! Я в трудармии была, знаю, что такое леспромхоз! Тем более с семьей, ребятишки подрастают, что им там после школы делать?! Одна дорога – на лесоповал. А что там преждевременно горбы наращивать да здоровье гробить на морозе?! Нет и еще раз нет!»

Говорю мужу: «На лесоповал не поедем. Не дам детей преждевременно убивать. Ищи место для жизни!» Стали мы думать, куда податься, чтобы детям школа была. Недолго думали. Там, на северах, у нас знакомый сосед-старовер был, у него в Туве родной дядя жил. Он предложил к нему съездить. Ефтефей поехал, посмотрел, ему там понравилось. Тайга в Туве хорошая, работа есть. А главное – детям школа рядом была. Собрались ехать. С северов одна дорога была – на самолете. А как с собой нажитое добро брать? Много не возьмешь. Решили, что вещи с собой брать не будем. Многое что сожгли. Другое утопили. А что и просто так бросили. Взяли с собой самое необходимое: вещи на первое время, инструмент промысловый. А остальное, годами нажитое, так и бросили… Переехали. Там, в Туве, конечно, было жить хорошо! Во-первых, там ни мушечки, ни комарика, ни паутика! Тайга рядом, река. Охота, рыбалка. Ребятишки в школе учились, власти нам вопросов не задавали. Однако, опять же, и там вольная жизнь кончилась. Постепенно и там всех в коллективное хозяйство согнали. Все общее стало. А эта жизнь не для нас!

Долго мы так терпели, да не вытерпели. Для старообрядцев нет хуже, когда кажон день к нам в душу лезут да по указке жить заставляют. Прожили мы так в Туве шесть лет. Прослышали мы про эти места, что здесь, на Казыре, еще вольно жить можно. Опять бросили все заново, переехали на озеро Тагасук. Но и там школы не было. Пришлось сюда, в Черемшанку, в 1971 году перебираться.

Как приехали сюда, в те годы здесь леспромхоз был, дороги были. Людям работа была. Когда здесь леспромхоз был, люди жили в основном в бараках, ну а мы, как староверы, купили избушечку. Это потом, уже на этом месте дом построили. Коренной народ здесь – мордва, они сначала Черемшанку основали, первыми здесь поселились. Это сейчас тут не разберешь, кто и откуда понаехал. А тогда мордовцы тут целыми родами и семействами обосновывались.

…Вот так вот, всю жизнь свою вам рассказала! – смеялась Ефросинья Егоровна, довольно потирая изможденные тяжелым физическим трудом ладошки. – Вот так вот было! Сейчас об этом никто не знает и не скажет, как староверы жили. Только я знаю, память еще не потеряла! (произнесла с нескрываемой гордостью!) А потому, что я за всю свою жизнь никогда не курила и ни одной стопки не выпила! Много гулянок за жизнь было! И свадьбы были, детей женила. Вот, например, у дочки Татьяны свадьба была в городе. Народу много было. Спрашивают меня: «Что пить будешь?» А я говорю: «Только чистый спирт!» (И заразительно хохочет.) А я загодя знала, что у них спирту не было, так все отвязались от меня. Вот так вот было, я никогда не пила! И вторую дочь с Ефтефеем отдавали замуж. Одна сватья ко мне подошла, вторая, спрашивают, что пить буду. А я отвечаю: «Поставь чайник на печку!» Вот так я и гуляла на свадьбах! Чай пила! Вот, может, потому я долго и живу. Я не знаю вкус вина, не знаю, как голова с похмелья болит. Я пьянку вообще не уважаю.

– Вот случай был, – вспомнила Ефросинья Егоровна, – там, на северах. Я маленькая была, лет пять или шесть. Заехал к нам в гости тунгус. Ну, тетка давай собирать на стол, угощать его. Он напился, стал шуметь, драться, тетку за волосы натаскал, в доме все перевернул. Я испугалась, залезла в подполье, думаю: «Никогда пить не буду!» Так оно и случилось!

– Остались ли у вас там, на северах, родные и поддерживаете ли вы с ними связь?

– Как же! Много у нас кровников на северах живет. Всегда друг другу письма пишем. В Эвенкии мои сродные братья есть. У одного брата – 13 детей и 47 внуков! А вот недавно письмо пришло… Парализовало его в тайге на промысле, на нартах домой вывезли. Седьмой год уж как лежит, прости его Господи (перекрестилась). Вот те и жизнь прошла! Да уж, сейчас из моих братьев и сестер многих в живых нет, только я одна болтаюсь, грешная! Еще по отцу где-то в Енисейске две сестры живут, но никак сюда приехать не могут, потому что далеко! А я-то туда поехать вовсе не могу. Не знаю, Константин (сын) вроде как собирается съездить к ним, но получится ли…

Чувствуя подходящий момент для раскрытия главной темы нашего содержательного разговора, я подготавливаю бабушку-огонек к главному вопросу. Но сначала подвел итог нашей беседе:

– Вы прожили долгую, трудную жизнь, в которой было больше нужды, чем достатка. Многое видели, помните времена гонения старообрядцев, сами по разным причинам несколько раз были вынуждены переселяться с одного места на другое. Тем не менее, по вашему разговору, открытому характеру, чистой, светлой душе видно, что вы, Ефросинья Егоровна, не озлоблены, не зачерствели сердцем. Иначе, думаю, не решились бы на встречу с нами. Насколько я понимаю, в большей степени эти качества, данные вам от рождения, помогает поддерживать ваша старообрядческая вера. Если я прав, то хотелось бы знать, в чем заключается смысл вашей веры?

Вероятно, этим вопросом я застал Ефросинью Егоровну врасплох. Или, может, столь длинное вступление было для нее ново. Так или иначе, прежде чем ответить, бабушка-огонек какое-то время думала, с интересом посматривая на меня прищуренными глазами. И заговорила, начав издалека.

– Правда то, что ты говоришь, – я многое повидала. И жизнь свою честно прожила. А почему так? Потому что с малых лет по нашим старообрядческим книгам грамоте обучена была. А книги те еще руками писаны были и в них правда вся была. Что, где и когда будет, я наперед знала и знаю. Там было сказано, кто почитает «трёх Царей великих», того будут оберегать благость и прощение. Память хорошая у меня всегда была и есть. Вот, например, соберутся наши старые люди вместе и говорят: «Вот придет антихрист и убьет «трёх Царей Великих!» Так в наших книгах писано. Каких же он «трёх Царей Великих убьет?» – слушая их, думала я, но не находила ответа. Тогда я еще маленькая была, уразуметь не могла: о чем же они говорили? Потом все-таки разобралась, как постарше стала. Вот пришел антихрист, убил совесть, милость, жалость. Так вот. Я всю жизнь «трёх Царей Великих» почитала. Поэтому и дожила до стольких лет!

– Вы считаете, что сейчас правит антихрист?!

– А кто же? Тако же, как кровь полилась, так антихрист стал править! Где сейчас совесть, милость, жалость? Кто верит в «трёх Царей Великих»?!

Мысленно представляя себе трудное шествие старообрядческой веры, я так и не мог определиться, когда «полилась кровь». Может, все началось с раскола церкви со времен патриарха Никона? Или 1917 год предопределил дальнейшую судьбу этих людей? Спросить об этом у Ефросиньи Егоровны я не решился. И так все понятно, кто в настоящее время «правит балом».

А между тем Ефросинья Егоровна продолжала:

– Я сама такая была, глубоко верующая. Ефтефей тоже был глубоко верующим. И детей своих по нашей праведной вере сызмальства учили. Потому они все такими хорошими людьми выросли. Вот, например, Иван у меня, третий сын, сейчас в Абакане живет, в милиции полковником работает. Вот он, когда из армии приехал, пошел на работу устраиваться, а отец Ефтефей ему и говорит: «Раз тебя Господь Бог призвал на государственную работу, то «не завини безвинного, не оправдай виновного!» Иван потом всю жизнь так и работал, многие люди ему благодарны. Я сама однажды видела, как он жизнь человеку спас. Раз приезжаю к нему, а он допрашивает одного хакасенка, лет четырнадцати-пятнадцати. Нашкодил парнишка, стекло в магазине разбил, конфеты да яблоки своровал. Сидит, плачет. Ваня спрашивает: «Ты откуда?» – «С поселка», – отвечает. «Папка есть?» – «Нету…» – «А мать есть?» – «Мать есть и бабка». – «Дорогу домой найдешь?» – «Найду!» «Дуй отседова сейчас же!» Эх! Как он вчистил! (смеется). А я потом у сына спрашиваю: «Почему отпустил?» А Ваня отвечает: «А что? Что с него взять? Шапку да куфайку? Отпустил потому, что маленький, может, сам одумается. А посади – вся жизнь нарушена!» Вот так вот Иван работал! Я до сих пор вспоминаю и думаю, коли жив тот мальчишка, наверное, до сих пор Ваню благодарит.

…Вася у меня – седьмой сын, тако же на государственной работе. Ему там уже можно было три «Тойоты» иметь. Но Ефтефей и я ему сколько раз говорили: «Вася! Живи и работай только на свою копейку, чтобы нам не было стыдно кому в глаза посмотреть!» Пока Вася работает на своем месте, а скольких уже посадили? «Вася! Только на свою копейку!» – так и я после Ефтефея говорю.

На последних словах Ефросинья Егоровна сделала акцент, слегка повысила голос, подняла кверху палец. На то были причины. Василий Ефтефеефич Кокорин в поселке Черемшанка – самый известный человек. Спросишь у кого, где живет председатель сельского Совета, – не каждый знает и покажет. А дом Василия знают все, от мала до велика. Потому что вся работа в таежном поселении, так или иначе, связана с ним. Василий – товаровед приемного пункта Курагинского охотничье-промыслового хозяйства Черемшанского отделения. Товаровед пушно-мехового приемного пункта – понятие общее. На самом деле Василий в одном лице исполняет обязанности начальника, кладовщика, бухгалтера, водителя, грузчика и еще несколько специальностей, необходимых для работы в данном направлении. Обязанностей много. Он обеспечивает охотников необходимым провиантом для работы в тайге, принимает пушнину. Летом организует и контролирует заготовку папоротника, скупает у населения ягоду и орех. Зимой работает на лесосеке. Работа тяжелая. Василию приходится пропадать на складах практически сутками.

Здесь уместно вставить слова его мамы: «Вася! Живи только на свою копеечку!» Опираясь на единственную запись в трудовой книжке «о принятии на работу», следует заметить, что за все время работы на этой должности у Василия не было недостачи. За все 33(!) года его деятельности.

Хочу немного рассказать еще об одном сыне Ефросиньи Егоровны, Григории Ефтефеевиче, с которым я был лично знаком. Для этого перенесемся в конец семидесятых годов прошлого столетия. В те застойные времена, когда в нашей стране все было «плохо, и хуже и хуже некуда», охотничье-промысловые хозяйства страны славились своими успехами. Слова «профессиональный охотник», «соболятник» произносились с уваженем, этих людей считали специалистами с большой буквы. Четвертая после золота, нефти и газа «валюта» – пушнина (в основном – соболь) – занимала на мировом рынке одно из главных мест в экспорте и приносила государству весомый доход. В свою очередь, государство достойно поддерживало базу народного промысла, охотничье-промысловые хозяйства, одним из которых был Кордовский промхоз. Обеспечение охотников и доставка их к месту работы, в тайгу, проходили на самом высоком уровне того времени. Перед сезоном соболятник мог взять (да, именно взять, а не приобрести) за смешную цену все, начиная от гвоздя до белых простыней. Охотники и груз доставлялись к базовым избам и обратно, домой, на вертолетах. Были годы, когда охотников вывозили из тайги на побывку домой. Некоторые охотники роптали: «Вот, на октябрьские праздники вывозили, а на Новый год нет. Нехорошо это, надо бы и на новогодние тоже вылетать!»

Да уж. Тяжелые времена были. Застойные. За охотничий сезон только один раз вылетали домой… Зато теперь процветающий капитализм поставил рядового соболятника в позу бегущего спринтера, чтобы было лучше на спине тяжелую котомку тащить. Продукты и капканы охотнику приходится покупать в магазине по «уважаемой» рыночной цене. Груз до участка теперь охотники (в лучшем случае) заплавляют на лодках по рекам сами, а потом в котомках разносят по избушкам, расположенным на много километров друг от друга. Выходят мужики домой так же, по реке на лыжах – неделю и больше, рискуя своей жизнью оказаться в полынье, как Хрущев Андрей. Шкурки соболя принимают перекупщики по специально заниженным, смехотворным ценам. По грубым подсчётам, в восьмидесятые годы прошлого века за три-четыре шкурки соболя охотник мог купить лодочный мотор «Вихрь». Сейчас же за него придется выложить двадцать пять-тридцать шкурок. Для многих профессиональных охотников это – итог сезонного промысла, на который надо кормить семью предстоящий год. Какой уж тут мотор…

Напомню ещё один важный факт. Тридцать лет назад Кордовский промхоз занимался закупкой у населения дикорастущих ягод. Для этого дела в любом таежном поселке находились приемные пункты, куда люди могли сдавать собранный за день урожай малины, черники, жимолости, кислицы, смородины или черемухи. Приемная цена радовала. Для многих людей, особенно пенсионеров, это было неплохим подспорьем в семейном бюджете. Например, килограмм жимолости стоил семьдесят копеек, смородины – девяносто копеек. Сушеная малина и черемуха – около десяти рублей. В те времена это были большие деньги. Некоторые предприимчивые люди за сезон сбора ягоды покупали цветные телевизоры. Подростки, приложив терпение и настойчивость, зарабатывали на новый велосипед. Понятно, что при таком активном сборе населением даров природы в ближайшей возле деревни округе с ягодой было туго, ее просто выбирали. Для того чтобы попасть за малиной или смородиной куда-то дальше, в тайгу, нужен был транспорт. В этой ситуации для ягодников Кордовский промхоз специально выделял бесплатную машину. В наш поселок Чибижек на этой машине водителем приезжал Григорий Кокорин.

В то время он был молод и красив. Среднего роста, черноволосый, с быстрыми, резкими, как у соболя, движениями, Григорий походил на бравого молодца, у кого в душе было лишь одно желание – кому-то помочь. Лет ему было 33—35, но выглядел, как и все староверы, гораздо моложе. Бороду он в то время не носил, брился начисто, относился ко всем с уважением, предусмотрительно. Он всегда останавливался у нас, жил, ел, спал как все, и никоим образом не выказывал себя представителем старообрядческой веры. Мне и моим друзьям тогда было по 13—15 лет, но общался Григорий с нами как с равными, чем и располагал к себе. Мы его считали своим другом, нисколько не боялись его «как взрослого дядю» и доверяли ему юношеские тайны. Главное, что мне запомнилось в его поведении – трезвый образ жизни. Григорий не курил и не пил вино, всегда вставал на рассвете и ложился рано, как только было разрешение от моих родителей. Спать он предпочитал на сеновале в спальнике, стараясь как можно меньше обременять хозяев своим присутствием. Бывало, моя мама Люда только подумала о нехватке воды, а Григорий уже нес с речки полные ведра. У отца всегда возле дома лежали заготовленные березовые чурки. Никого не спрашивая, Григорий брал в свободное время колун и колол их на поленья. Григорий тогда еще не был женат, и, по-моему, очень нравился нашим «созревшим» девушкам. Однако этим обстоятельством не пользовался, как это бывает у залетных парней. Более того, когда какая-то из чаровниц вдруг начинала строить ему глазки, он избегал встреч с ней, чем вызывал еще большее уважение у местных парней.

К своей работе Григорий относился ревностно. Задолго до назначенного часа он трепетно осматривал свой бортовой желтого цвета ГАЗ-53, готовил его в дорогу, хотя там и смотреть было нечего. Машина у него была «отрепетирована», работала как часы. Шофер Григорий был «классный»: ездил аккуратно, за машиной следил так, как любящая мать смотрит за своим ребенком. Утром, собрав в поселке людей, Григорий увозил всех к ягодному месту, сам собирал ягоду, но не для себя. Собранный урожай он полностью отдавал моей маме, при этом ни разу не увез из Чибижека ни одного литра варенья. К вечеру, дождавшись ягодников с полными малиной или смородиной торбами, Григорий подвозил каждого к дому. За все годы, что он к нам приезжал, я не слышал от людей в его адрес плохого слова, как и не видел косого взгляда.

Так продолжалось несколько лет. Бывали случаи, когда Григорий приезжал в Чибижек за лето два раза, в зависимости от созревания той или иной ягоды. Последний раз мы с ним виделись в 1982 году. Годы и расстояние разделили нас. Он жил в Черемшанке, я – в Чибижеке. И все же редкие новости и обоюдные приветы через случайных знакомых охотников доходили до нашей семьи. Как и последнее печальное сообщение о том, что Григорий погиб в тайге в 2005 году.

Случилось это на путике, когда он заносил на своем участке на дальнюю избу груз. Профессиональный охотник, соболятник Григорий Ефтефеевич Кокорин промышлял, или, как говорят охотники, стоял по реке Соболинка (левый приток Казыра, впадает выше порога Базыбай) с 1974 года до последнего дня своей жизни, – 31 год! На свою профессиональную охотничью тропу Григорий встал в 1971 году. Тогда он, молодой парень, устроился в Кордовский промхоз штатным охотником вместе с отцом Ефтефеем Олимпиевичем пошел на промысел соболя на Сухонаковские озера (голец Кум, верховья реки Тумны, впадает в реку Ничка). Там, в тайге, отец и сын познакомились с моим отцом Топилиным Степаном Гавриловичем, вследствие чего между ними возникла крепкая дружба, длившаяся долгие годы, вплоть до трагической смерти Григория. По рассказам очевидцев и обязательного вскрытия, смерть Григория наступила в результате непосильной физической нагрузки, повлиявшей на остановку сердца. Нашел его в тайге сосед по участку. Не встретившись с Григорием в условленном месте, на общей избе, он пошел по путику, где предположительно должен был идти Григорий, и увидел торчащий из-под снега рюкзак. Тот рюкзак, что Григорий нес в гору на себе, мужики едва смогли оторвать от земли!

Долго мы разговаривали с Ефросиньей Егоровной. На диктофоне закончилась одна сторона кассеты, за ней – вторая. Утомили мы с Мариной Викторовной бабушку-огонек своими вопросами. Устала самая старая жительница Черемшанки. Это было видно по ее глазам и опустившейся голове. Надо было заканчивать встречу. Поэтому я перешел к заключительной части нашей беседы.

– Как вы думаете, будет конец света или нет? – негромко, может, даже робко спросил я, не надеясь, что получу достойный ответ.

– А как не будет? – живо, будто встрепенувшись, ответила Ефросинья Егоровна. – Будет, конечно! А вот когда? В книге написано: «Ходил Бог по земле со своими апостолами. Они у него спрашивают: «Когда будет твое второе пришествие?» Бог говорил: «Смотрите по стихийным мерам. «За добродетель прибавлю, за беззаконие убавлю! Восьмая тысяча не скончается, девятая не начнется!» Сейчас по нашему летоисчислению идет восьмое тысячелетие: 7517 год от сотворения мира (2009 год). Я не от себя говорю. Это все было написано в Божественном Писании, и я помню хорошо. В нем не говорится, в какой день и год будет пришествие Исуса Христа, но точно сказано, что это будет в марте месяце. Луна ходит в году тринадцать раз. В тот год мартовская луна будет ходить с 25 марта по 23 апреля по старому стилю. Вот когда луна будет ходить в тот год в эти дни, тогда и наступит конец света!

Для нас эти сообщения были сродни легкому шоку. Однако преподносить их бездоказательно для читателей было бы необдуманно. Набравшись храбрости, а, может быть, и наглости, я спросил о сокровенном:

– А что же… Ефросинья Егоровна… а не могли бы вы нам показать эту книгу?!

– Книгу? Какую книгу? – просто и без каких-то лишних эмоций ответила бабушка-огонек.

– Божественное Писание…

– Так она же еще тогда сгорела! Сожгли ее банды после войны, у тетки она была. – И с удивлением: – Разве ж я вам не говорила?!

– Нет, не говорили.

– Так пожгли теткину избушечку. Стариков, Журавлев да Мефодий Кустов. Свекра парализованного вытащили, а избу сожгли. А вместе с ней и все книги!

Тяжело вздохнула, перекрестилась, с горьким сожалением вспомнила главные свои ценности:

– Хорошие книги были. Рукописные. В них вся правда была сказана. Я одна их читать могла. А теперь у меня от мамы только Евангелие осталось. По нему молитвы творю.

Расставались мы с Ефросиньей Егоровной как старые давно знакомые люди. Впрочем, так это и было. На прощание она с улыбкой заметила:

– А что ж ты, мил человек, говорил, что писать будешь? Почему не писал?! У меня вон, давеча, в прошлом году одна корреспондентка из Новосибирска цельную тетрадку исписала!

Я показал ей диктофон, включил запись. Она со смехом покачала головой, довольно хлопнула ладошками. Было видно, что чудо техники ей понравилось.

Закрывая за собой дверь машины, бабушка-огонек благословила нас в дорогу и не забыла повторить просьбу:

– Вы Степана Топилина увидите, привет передавайте!

– Обязательно передам! – заверил я. – Еще ему что-нибудь сказать?

– Скажите, что жива и здорова! Пусть в гости приезжает!

– А к кому приезжать? – недвусмысленно поинтересовался я, вспомнив Григория, у кого всегда до этого останавливался отец.

– Дык, как к кому?! – удивленно всплеснула сухими ручками Ефросинья Егоровна. – К «новому начальнику шахты»!

И засмеялась веселым, удивительно чистым, заразительным смехом.

Во время очередного посещения Черемшанки, как всегда остановившись у Красновых, я решил проехать по староверческой улице. Была суббота. Надежды побеседовать с кем-то из людей тайги не было. Тем не менее, не теряя времени даром, – может, повезет, – я медленно покатился на своей «Окушке» по знакомым лужам, ямам и кочкам мимо все тех же гусей, поросят, телят и безразличных собак в известном направлении. Казалось, бесцельная поездка изначально грозила пустой тратой времени. Старообрядцы – народ трудолюбивый, каждый день на счету. Летом – особенно. И все же мне повезло! С интересом рассматривая быт сельских тружеников, я вдруг увидел строившийся дом, а рядом с ним – молодого, не более тридцати лет парня с густой, пышной бородой. Без сомнения, это был достойный представитель старообрядцев. В руках парень держал топор, тесал на чурке какую-то палку, необходимую в работе при строительстве дома.

Я подъехал к нему, остановился рядом. Парень оставил работу, обратил на меня свое внимание, стал с интересом рассматривать незнакомого «человека с ветру». Заглушив двигатель машины, я по-дружески поприветствовал его. Он ответил мне таким же добрым словом, выслушал мою вступительную речь и, как это всегда бывает у старообрядцев, скромно и участливо предложил свою помощь.

– Что со мной разговаривать про старые времена?! – пожимая плечами, ответил Дима (мы представились друг другу сразу после приветствия). – Я толком ничего не знаю… только по рассказам. А вот отец мой… знает больше. Он в свое время был у Лыковых.

Одна лишь фамилия – Лыковы – вызвала у меня радость. Вот так дела! Стараясь не спугнуть удачу, осторожно, будто боясь выпустить из рук трепещущего полуторакилограммового хариуса, с дрожью в голосе я спросил о своем желании:

– А можно ли мне с ним познакомиться?!

– Да почему ж нельзя? – просто ответил Дмитрий и, воткнув в чурку топор, легкой походкой направился к дому напротив. – Сейчас позову!

Большой, просторный крестовый дом Федора Ивановича Колабина стоял на пригорке через дорогу. Направленные во все стороны света окна придавали ему привлекательный вид. Внешний вид дома многое рассказал о его хозяине. В Сибири о таких усадьбах говорят: «Веселое место. Солнышко гуляет в избе весь день». А если хозяин любит простор и свет, значит, у него и душа добрая. Многочисленные постройки «рассказали» о крепкой хозяйской руке, а стоявшая возле усадьбы сельскохозяйственная техника – об основных занятиях.

Мои предположения скоро подтвердились. Прошло не больше минуты времени после того, как Дима скрылся за воротами усадьбы, а я уже видел спешащего ко мне Федора Ивановича. Твердая, плотная постановка ног, движения тела и напряженное положение рук «подливали» в мое сознание «кипяток» и подсказывали: кто передо мной. Охотника можно отличить по походке. Человек тайги ставит ногу плотно и мягко, сразу на всю ступню. Поэтому его шаги едва слышны. Так могут передвигаться только те, кто очень долго ходил на лыжах и по пересеченной местности. С годами в сознании у людей тайги вырабатывается рефлекс самосохранения. Охотник может в долю секунды переставить ногу в другое, безопасное место, если вдруг почувствует под собой пустоту, или наоборот, острый предмет. Он знает: если с ним что-то случится, ему никто не поможет.

В отличие от городского мужика человек тайги держит свой корпус устойчиво, слегка подавшись вперед. Руки его всегда «закреплены» в слегка согнутом состоянии. Отчего так получается? Держать корпус ровно, слегка подавшись вперед людям тайги помогают мышцы спины, живота и так называемые «крылья» по бокам тела, развитые опять же от длительного передвижения по пересеченной местности с котомкой за спиной. А руки не болтаются потому, что эта привычка выработана от постоянного поддерживания каких-то предметов при передвижении: ружья, лямки от котомки, таяка для постановки капканов, топора или просто посоха… Вот такой твердой, плотной, уверенной походкой в окружении внуков и сына Дмитрия шел к машине Федор Иванович Колабин, И у меня не было сомнения, что он – профессиональный охотник.

Выглядел он обыкновенно. Среднего роста. Кряжист. Большая густая борода. Ровный нос, внимательные глаза. А жизненный опыт отпечатался резкими, как лыжня в глубоком снегу, морщинками. На вид ему было лет пятьдесят – пятьдесят пять. Однако это была лишь «видимая сторона медали»: староверы всегда выглядят моложе своего возраста.

Мы познакомились. Я вкратце изложил цель своего визита, предложил уделить мне минут двадцать – тридцать своего внимания. Пусть не сегодня, потому что это была суббота, а в какой-то другой день. На что Федор Иванович согласился: сегодня и сейчас. Но сначала попросил:

– На берег поедем. Там у меня хозяйство.

Довольный, я быстро завел машину, свернул с улицы в проулок и выехал на берег Казыра. Любопытствующая группа сопровождения в лице Димы и внуков незамедлительно последовала вслед за нами пешком.

На берегу у Федора Ивановича действительно была приостановлена работа. Мы подъехали к недоделанному срубу. Федор Иванович из кругляка рубил новую летнюю кухню-времянку. С удовлетворением осмотрев место строительства, все ли на месте, он обратил свое внимание ко мне.

Все еще волнуясь от неожиданной удачи, путаясь в словах, я какое-то время не мог определиться с мыслями. Но потом, собравшись с духом, изложил свою просьбу:

– Федор Иванович! Вот вы… я вижу, уважаемый человек. Не могли бы вы рассказать что-то из истории Черемшанки… может, какие-то байки… забавные истории. Или у вас были случаи, достойные описания?!

Недолго думая, Федор Иванович поведал мне историю про нечистую силу, приключившуюся с ним в тайге.

– Здесь, в Гуляевке, у нас нечисть какая-то завелась. Люди пропадают, никто найти не может. Лет восемь назад было. Пошли дед с бабкой за клюквой осенью на болото. И исчезли бесследно: потерялись. Их долго искали, ко мне приходили мужики. Я подсказывал им, где искать, но они так никого и не нашли. Так вот, – многозначительно посмотрев на меня, продолжал он, – эти дед с бабкой в декабре, перед Новым годом пришли ко мне на избу!..

– ?! – не понял я.

– Да. У меня охотничий участок в верхах Казыра, ниже Базыбайского порога. Так вот, я в декабре еще соболя на участке бил, когда дед с бабкой «приходили». Снегу было больше двух метров высоко в горах. А они шли без лыж! Я вечером в избушке сидел, все бытовые дела сделал, чай пил. Слышу, собака за дверью заскулила, в двери лапой стала царапать, просилась впустить. Я еще удивился, она у меня никогда в избе не бывает, постоянно в прихожке на лапнике спит. Открыл дверь, она шасть без спросу под нары! Шерсть дыборем, хвост – между ног, скулит и на дверь смотрит. У меня, бывает, иногда волки проходят. Ну, думаю, волков испугалась, пусть сидит. Сам вышел на улицу с ружьем, фонариком посветил по кустам: нет никого. Вернулся, закрыл дверь, сел дальше чай допивать. А собачка все скулит! Вдруг слышу, за стеной снег под ногами скрипит. Идет кто-то! А погода хорошая была, морозец, ни снегу, ни ветерка. Далеко слышно. Шаги все ближе, но без лыж. Я еще удивился, как по такому снегу можно без лыж идти?! Вроде двое идут. Подошли к дверям. Голос раздался: «Ну, вот мы и пришли! Федор, встречай гостей». – «Кто такие?» – спрашиваю, но на улицу не выхожу. «Ты же нас знаешь! Мы – из Гуляевки! И мы тебя хорошо знаем. Ты сено косишь, землю пашешь. Встречай гостей!» – «Нечего делать у меня! Избушка маленькая, некуда», – говорю, а у самого ноги трясутся. Я уже понял, что дело тут нечистое. Ружье в руки взял, на дверь направил. Они не отступают, просятся. Но дверь не открывают. Так переговариваемся. Они снаружи, я внутри. Бабка говорит деду: «Ну и друг у тебя! А ты говорил, впустит. Мы тут стоим, замерзли, а он дверь не открывает! Чаем не напоит, не накормит». Я их гоню: «Идите отсюда! У меня поесть нечего, все съел. Завтра домой ухожу». Они там перепираются друг на друга: «Дед! Ты первый заходи!» – «Нет, бабка, ты!..» – «Я не пойду. У него там собака и ружье. Видишь, на нас стволы наставил?!» Я от страха пошевелиться не могу: как она могла меня через дверь видеть?!

Сколько так продолжалось, не помню. Может, минут пятнадцать диалог происходил такой. Видят они, что я их не впущу, стали ругаться. «Ну, – говорят, – сейчас ты тут и так сдохнешь!» И резко вдруг метель поднялась! Засвистело за стеной, завыло! Хлопья снега летят ко мне в прихожку. Там, на веранде, летом медведь мне сломал окно. Я вместо него целлофан навесил. Этот целлофан трепещет, рвется. Полная изба дыма, через трубу давлением нагнало: ни вздохнуть, ни охнуть! Я в уголок на нары забился, сижу с ружьем в руках. Думаю, стрельнуть надо. Да только что толку? Только дверь испортишь, хуже будет. Долго так буря продолжалась. Потом потихонечку стихать стало, улеглась метель. Дым из избы постепенно вышел. Я еще дров в печку подкинул, опять на нары присел. Понятно, что у меня так ночь и прошла без сна. Какой тут сон?

Вот, наутро стал я выбираться на улицу, а не могу. Сени полностью снегом затрамбованы, дверь даже не шелохнется. Пришлось через окошко выбираться. Вылез я кое-как на улицу, смотрю и удивляюсь. Вокруг избушки на метр снега нет до земли, все вихрем вымело и в сени полностью забило! А на недалеком расстоянии, метров пять-семь от избы, все пихтушки в кухте стоят. С них ничего не сдуло. И под ними – никаких следов, снег чистый, нетронутый, будто и не было никого. Взял я лопату, стал из сеней снег убирать да с крыши скидывать. Он такой плотный был, что я за весь день кое-как верандочку очистил. Ночь опять ночевал без сна, наутро ушел на путики. На эту избу вернулся только через неделю. На зимовье все было как до ухода, ничего не тронуто. А вот в речке, там, где я воду беру, метра четыре до проруби и сама полынья снегом заметены, будто опять вихрь прошел. А как он мог пройти, если остальная тропинка от избы к реке хорошо мною натоптана, не завалена?! Пришлось опять в руки лопату брать. Откопал тропку, полынью пробил, дальше стал промышлять. Думал, еще какие козни будут, однако все на этом кончилось. Ничего больше не было. Не приходили ко мне больше дед с бабкой.

Только вот после этого случая у меня каждый год случаются подлянки! Как будто подкарауливают в тайге. На следующий год после этого случая пришел осенью на верхнюю избушку, стал порядок наводить. Шадаки (лесная пищуха) по всей избе натаскали сена, на окна и стол нагадили. Я со стола, с нар весь мусор вымел веником на пол, чтобы выкинуть на улицу. А доски-то на полу все колотые топором да клином, везде задиры. Стал я мусор руками сгребать да на улицу выкидывать – и занозу себе засадил в ладонь! А заноза большая, примерно с карандаш толщиной. Я ее сначала вытащить так и не смог, с ней ходил, покуда она сама не вышла. А в тайге, сам знаешь, вода, грязь. Работать надо. А у меня рука опухла как барабан, болит. Ни топорик в руку взять, ни капканчик насторожить, веточку не сломить. Так до конца сезона (три с половиной месяца), до декабря и мучился.

…Нынче вот, в прошедшем сезоне, осенью, тоже был случай. У меня изба на одной стороне Малого Китата, а путик – на другой. Надо через речку ходить, а вода хоть и небольшая, чуть выше колена, но холодная и быстрая. Свалил елку с берега на берег. Сучки обрубил. С боков ствола небольшие тычки оставил, чтобы ногу можно было ставить. Стал переходить на другую сторону. В руках палка, за спиной котомка. Иду потихоньку, палкой в дно упираюсь. А елка небольшая, от каждого шага трясется. Вот уже почти реку перешел. А она качалась, качалась, да еще тряхнулась. Я не удержался – бряк туда, в речку, поплыл вниз по течению. Встать не могу, вода прет. Чуть ниже по реке те ветки, что я с елки обрубил, воду подпрудили, затор образовали. Там вообще глубже стало. Думаю, если меня туда затянет, я назад никак не выберусь. Хорошо, рядом со мной палка плыла. Я ее схватил да как-то смог опереться, встал да к берегу подошел. Опять же, на сушу вылезти не могу: снега уже около метра было! Одежда вся мокрая, коробом взялась. Кое-как разгреб снег, вылез! Пока до избушки по снегу брел, едва не замерз.

Потом уже тут, на Казыре, под лед провалился на лыжах по грудь. Кое-как выбрался. Хорошо, рядом была избушка Миши Белова (Кедровая яма) да в ней дрова и спички. Я всю ночь печку топил, сушился. Мише Белову записку написал, как дело было. Потом утром дрова наготовил да дальше пошел. Вот такие у меня происшествия случаются каждый год, подлянки, одним словом. И все это в аккурат после того, как ко мне дед с бабкой приходили. Вот как эти действия или явления объяснить?!

Кроме деда с бабкой за последние годы Костя Попеляев потерялся. Он, как бы сказать помягче, был без семьи и без занятий. В избушечке вон на нашей улице жил. Друзья у него какие-то были, приезжали из города, рыбачили зимой, жили на береговой избушке на Казыре. Они порыбачили и ушли, а он остался. И так и бесследно, непонятно куда и где исчез. Другой мужик был, Витя Х. В тайге постоянно жил. Но про него говорили, что он был нечист на руку: избы охотничьи шерстил, капканы чужие проверял, продукты и имущество у охотников воровал. Он тоже где-то исчез, его так и не нашли. В этом случае можно предположить, что ему «помогли» мужики потеряться… Но это только предположение. Еще один мужик, Олег, фамилию не помню, из Козульки приехал. Но он изрядно употреблял горячительные напитки. Возможно, чертики стали ему мерещиться или «белочку поймал». Был он с товарищами на болоте, клюкву собирали. Опять же – на болоте! Вытащил нож, говорит: «Вон, тут неподалеку лось ходит, пойду я его зарежу, мясо будет!» Ушел – и с концами. Даже следа не нашли. Далее – Серега Фунтиков. Пошел сюда за Можарку на охоту. Его на машине подвезли к речке Можарке, он реку перешел, к избушке пошел, а шофер уехал. Через неделю к нему отчим приехал. Смотрит – на той стороне рюкзак лежит, как его неделю назад Серега положил, шофер видел со стороны, собаки рядом с рюкзаком лежат, а его нет! Искали его долго, кажется, пятнадцать мужиков. Надеялись, что вороны «покажут». Но так ничего и не нашли. Ни вороны, ни собаки не помогли, ни какого-то следка от Сереги не осталось! Куда подевался?! Неизвестно!

Далее рассказываю. В Таятах пацан лет двенадцати пошел с родителями на гору Синюху за черникой. Другие люди с ними были, паломники, представители веры Виссариона. Когда они ягоду собирали, разделились на две группы. Вот, значит, родители думали, что сын с той группой, а те думали, что пацан – с родителями. Пронадеялись друг на друга. А мальчишка куда-то отошел в сторону, да, видно, и заблудился. Много охотников его искали, вертолет долго летал, но его так и не нашли… И нынче уже было. Из Петропавловки тоже один пошел в лес – потерялся! Знаю, здесь неподалеку медведица с медвежатами ходит, я ее несколько раз видел. Но она не могла на него броситься, потому что дружелюбно настроена. Увидит человека, сразу уходит и детей своих уводит. Вот такие дела у нас тут творятся! Как объяснить все эти беды?! – внимательно посмотрев на меня, будто спрашивая, с тревогой в голосе заключил Федор Иванович. Но я не мог ему дать хоть какого-то объясняющего ответа.

После этого наступило время поговорить о родовых истоках. На поставленный вопрос Федор Иванович отвечал сдержанно, предварительно подумав над каждым своим предложением. В сравнении с моей предыдущей собеседницей Ефросиньей Егоровной Кокориной история его молодости была гораздо скромней. У каждого свои взгляды на жизнь, и с этим надо считаться. Краткая биография приблизила нас к еще одному важному вопросу беседы. Но обо всем по порядку.

– Родился я на Верхней Каспе, – вспоминая прошлые годы, продолжил свой рассказ Федор Иванович (речка Каспа впадает в реку Кизир выше поселков Кордово и Журавлево Курагинского района). – Вся наша семья оттуда. Дед там золото мыл, отец оттуда на фронт уходил. Деда хорошо помню, как он охотился, лис, колонков, соболей ловил. Может, глядя на него, и я к этому ремеслу потянулся. С детства возле деревни зайцев в петельки ловил да рябков стрелял. Как побольше стал, глухарей на токах добывал. В те времена глухаря много было, не то, что сейчас: неделю ходишь и ни одного не увидишь. Так было до армии. Когда я в армии отслужил, так мы с матерью в Абазу переехали: после указа на «запрет на частную промывку золота» из поселка стали люди разъезжаться кто куда. Там я устроился на работу в геолого-разведочную партию. На работе ребята рассказывали занимательный случай. Это еще было до войны. Там рядом с Абазой есть поселок хакасский – Кубайка. Один дед-хакас пошел на охоту. В логу добыл глухаря. Домой пришел, начал теребить, зоб разрезал, а там – золото! Он взял лоток, пошел в тот ложок, стал мыть и нашел большие запасы россыпного золота. И там в его честь назвали поселок Кубайка. Открыли золотые прииски: Изас, Анзас, Большой Анзас, Малый Анзас. И везде золото есть. Вот как бывает!

Пока Федор Иванович говорит, мысленно прорабатываю следующий вопрос. Когда Федор Иванович умолкает, выждав некоторую паузу, стараясь не застать его врасплох, спрашиваю об Агафье Лыковой. Тот спокойно, будто пересыпая из одной руки в другую горсть кедровых орешков, начинает вспоминать годы тридцатилетней давности.

Прежде чем представить на читательский суд личные встречи Федора Ивановича с Лыковыми, вставлю в текст несколько абзацев, посвященных семье старообрядцев. Эти строки я нашел в Интернете, когда набрал в поисковике три слова: «Хакасия. Агафья Лыкова». Ох, уж я вам скажу! Какой популярностью в нашей стране и за рубежом пользуется сибирская отшельница! Просто диву даешься. У кого есть желание, можете посмотреть сами. И все же упомяну несколько разрозненных фактов из публикаций.

«Агафья Лыкова – единственная оставшаяся в живых представительница семьи отшельников-староверов, найденных в глухой тайге геологом Ерофеем Седовым в 1978 году. Семья Лыковых жила в изоляции с 1937 года, долгие годы отшельники пытались уберечься от влияния внешней среды, особенно в отношении веры.

К моменту обнаружения геологами таежных жителей было пятеро – глава семейства Карп Иосифович (жена и мать Акулина умерла в 1961 году), сыновья Савин (45 лет), Дмитрий (36 лет) и дочери Наталья (42 года), Агафья (34 года). В 1981 году один за другим умерли трое из детей. А в 1988 году ушел из жизни Карп Иосифович. Теперь Агафья Карповна живет в тайге одна».

«Староверы Лыковы долго жили в отшельничестве. Еще в тридцатых годах они проживали со своими единоверцами на таежной заимке, но позднее из-за междоусобиц семья Лыковых обособилась. Все же тогда они жили «не тайно» – их избу можно было найти на картах, но в 1945 году в тех местах появился патруль, искавший дезертиров, который насторожил их. Тогда Лыковы поспешно снялись и аж на тридцать лет спрятались от мирского глаза в горах. Не имея контактов с внешним миром, семья жила по законам своей веры. Тело они укрепляли лесными ягодами, здоровой пищей и нелегкой работой, а дух – молитвами.

Семья Лыковых занималась земледелием, рыболовством и охотой. Рыбу солили, заготавливали на зиму, в домашних условиях добывали рыбий жир. Что касается охоты, то верой позволялось им охотиться на животных с копытами, так как звери с когтями олицетворяют нечистую силу. Братья Савин и Дмитрий могли вдвоем загнать марала. Это была основная белковая пища Лыковых, охотились они с помощью ям размером 3 × 3 × 3 метра.

…И только в 1978 году совершенно случайно в глухой таежной глуши группа геологов наткнулась на проживавшую в избушке семью, словно попавшую в 20 век прямиком из века 18‑го. Люди смотрели друг на друга ошарашенно, как на пришельцев с другой планеты. А потом пришло доверие, симпатия и сотрудничество. И все же первые контакты Лыковых с людьми не принесли ничего хорошего. Как объясняют специалисты, встречи с цивилизацией вызвали у таежных жителей настоящий стресс, который в свою очередь ослабил их защитные реакции и иммунную систему».

«В перечне географических терминов хакасско-русского словаря 1951 года упоминается «Лыков иб» – Заимка Лыковых».

«…к настоящему времени в живых осталась одна Агафья (1945 года рождения). Наблюдения за семьёй с медицинской точки зрения проводил врач И.П. Назаров. Почти ежегодно с 1980 года бывает у Агафьи знаменитый журналист Василий Михайлович Песков. По результатам этих визитов им написана книга «Таёжный тупик», неоднократно переизданная и вышедшая на нескольких иностранных языках. Спорным моментом являются причины гибели Дмитрия, Савина и Натальи. И.П. Назаров в своей статье в газете «Труд» однозначно говорит о том, что причиной явилась слабость иммунной системы к разного рода возбудителям. В качестве примера приводится вирус гриппа. Однако судя по описанию обстоятельств их жизни и кончины, вряд ли именно эта версия является ключевой. Скорее всего, причиной тому стал эмоциональный и физиологический стресс».

– К Лыковым первый раз я пришел со сватом, Ерофеем Седовым, в конце семидесятых годов, – спокойно начал свой рассказ Федор Иванович. – Они тогда еще все были живы, кроме матери Акулины. Мы с Ерофеем вместе работали в разведке на реке Абакан, в геолого-разведочной партии. Ерофей тогда еще был с ногой, мастерил. Я, Ерофей и Лыковы – одной веры. Да к тому же еще большие родственники. Так случилось, что отец моего тестя доводился Карпу Осиповичу кумом. До войны они встречались в тайге часто, в гости друг к другу ходили. Когда я рассказал Лыковым, кто и откуда, они довольно удивились: «О-о-о! Да ты наша большая родня! Мы знакомы были». У тестя отец на фронте погиб. После того как Лыковы последний раз встречались с кумом, прошло сорок лет. А, поди ж ты, помнили хорошо.

После нашей первой встречи я стал у Лыковых желанным гостем, приходил часто. Наша партия стояла ниже по реке Абакан. Дойти до первой избы, где жили Савин и Дмитрий, с охотой можно было за несколько часов.

У Лыковых было две заимки. Первая, «мужская», где жили братья Савин и Дмитрий, стояла на берегу реки Абакан за щеками. Вторая, «женская», обитель Карпа Осиповича и сестер Натальи и Агафьи находилась за перевалом на реке Еринат.

От Абазы по реке Абакан до Лыковых 300 километров. Сейчас осталась одна Агафья, живет на реке Еринат на второй заимке. В том месте речка каменистая, на моторной лодке не пройти, небольшая, может, метров 15 шириной. Весной или в дождливую погоду Еринат дурит, бушует, выходит из берегов. Поэтому усадьба Лыковых стоит высоко на пригорке, воду таскать далековато.

…Как мне Карп Осипович рассказывал, в начале двадцатых годов они жили на Алтае на речке Лебедь, в поселке с одноименным названием. Принудительно сгоняли староверов в колхозы, задавливали большими налогами. Карпа Осиповича не облагали потому, что у него ничего не было, а со старшими детьми он жил в доме у старшего брата Евдокима. У брата был дом, корова и лошадь. Однажды пришли красные, хотели арестовать брата за то, что он не платил налоги. Евдоким начал убегать. Ему выстрелили в спину, ранили. Брат упал за колодину, отполз в сторону. Карп Осипович это видел. Красные пробежали мимо раненого Евдокима, стали прочесывать тайгу, искать его, но так и не нашли. Когда красные ушли, он подошел к раненому истекавшему кровью брату. Он у него на руках умер. Вот тогда, понимая, что им там не будет жизни, Лыковы перешли тайгой в Хакасию. Однако и здесь старообрядцам жилось не сладко, повсюду были одинаковые законы. Повальная коллективизация ломала людские судьбы как хрупкие деревья.

…Во времена коллективизации 1927 года были такие идейные комсомольцы-активисты, – один из них Левы Золотавина отец, к сожалению, не помню, как его звали, он приводил пограничников в тайгу. Заранее узнают, где староверы срываются, а потом приводят вооруженный отряд. Либо расстреливают, либо заставляют вступать в колхозы. В те времена по реке Абакану проходила граница с Тувой, много пограничников по тайге передвигалось. Границу охраняли, а заодно и староверам погромы чинили. Многие люди из тайги вышли. Из Верхнего Таштыпа старообрядцы вышли, я знал оттуда Самойлова Федора Ивановича. Потом еще с других скитов и поселений. А Лыковы и еще семь семей, наоборот, ушли дальше, на реку Каир. Я потом их поселение находил в горах. Горы очень крутые, смотришь на макушку – шапка с головы падает. Но на боках этих гор есть хорошие ровные прилавки, кедрач кругом. Вот на одном прилавке семь семей и поселились. Избы небольшие были, может, три на три метра. Стены домов – дерево – будто отшлифованы. Вероятно, они их простругивали или стеклом скоблили, до того все аккуратно, идеально сделано было! Рукой води до вечера – занозы не посадишь. Не знаю, как долго они там жили, но пограничники их все равно нашли. Пришел карательный отряд, застал всех врасплох. Староверы, как были, так по тайге и разбежались. Бабушка у них была немощная, она не смогла уйти, так ее пограничники сожгли вместе с деревней. Те, кто разбежались, и Лыковы тоже, собрались как-то вместе, еще дальше в тайгу пошли. Там от Каира до щек выше по реке Абакан 18 километров, а за ними – Безымянный ключ. Они до этого ключа дошли и там остановились.

…Был случай. Мне об этом Карп Осипович рассказывал. Все тот же отец Левы Золотавина, комсомолец-активист в те времена, дознался, когда староверы будут передвигаться на плотах по реке Абакан. Привел пограничников в щеки. А пограничники в староверов со скалы начали стрелять из винтовок и пулеметов. Много людей погибло. А некоторые спаслись, прыгнули в воду, спрятались под плот. Нос между бревен высунули, чтобы дышать. Как уточки… Так и спаслись.

Я часто к Лыковым приходил в гости. Приду, ночую до утра, а утром ухожу. Они все рады моему приходу, не знают, куда усадить. Агафья «в нос поет»: «Тятенька! К нам Федор Иванович пришел!» И вот мы с Карпом Осиповичем всю ноченьку напролет разговариваем, уже глаза слипаются, а он всю жизнь свою рассказывал. Как белые приходили, переодевались в форму красных. Красные придут – в белую форму оденутся: не знаешь, при ком какое слово сказать. От тех пулю получишь, и от других схлопотать можешь! Карп Осипович мне рассказал случай из жизни, которому, как я понял, он был свидетелем. Это было в годы Гражданской войны, когда они еще жили на Алтае на Лебеде. На Телецком озере одна сторона берега крутая: скальники, курумы. Проходить надо прямо под берегом. Если зимой, то – по льду.

В Хакасии, Туве, на Алтае ходила большая армия белых численностью в две с половиной тысячи человек. Армия большая, без спроса отбирали лошадей, ели коров, баранов. Местное население попросило у красных помощи. Те собрались, поехали на выручку. В дореволюционные времена через Горячий ключ, Еринат, Телецкое озеро шла торговая тропа в Монголию, а дальше – в Китай. Красные пошли по этой тропе через озеро. Когда они проходили вдоль берега под скалами, белые на них сверху сбросили валуны. Они заранее знали, что тут пройдут красные, приготовились. Камни полетели, с собой собрали лавину из камней. Мощный камнепад из двух с половиной тысяч камней – огромная сила. Лед на озере был не настолько крепок. Он не выдержал веса людей, лошадей, камней. Много красных тогда погибло. Одни утонули, других побило камнями. В добавление, из-за гряды лился свинцовый ливень из пулеметов. Это был последний бой и маленькая победа белой армии над красными. Однако белые понимали, что они все равно проиграли. После этого они ушли в Монголию. Я служил в Монголии в Дархане. Там есть чисто русские семеновские поселки, основанные с тех времен. Вот о таких событиях Карп Осипович мне рассказывал, да так подробно, в красках, что было удивительно и подозрительно интересно, а не участвовал ли он в этом бою на какой-то из сторон?!

…Образ жизни Лыковых был прост: что есть, на том и спаси Христос! Питание у них было далеко не разнообразным, но высококалорийным и чистым. Картошка, бобы, орехи – первая еда! Сначала с картошкой было тяжело, и садить негде, кругом тайга. Высаживали картошку среди леса, где были небольшие лоскутки полянок: там копнут за пенечком – посадят. В другом месте – за деревом. Мало-мало прополют, обработают землю, и то хорошо. Пололи, копали и обрабатывали землю рогом маральим, вил не было! Это только тогда, когда разведка по Абакану стояла, у них появились какие-то орудия труда. Мастер Ломов им стал все вертолетом возить, тюками на косу скидывали постели, топоры, пилы, лопаты, одежду. Короче, все, что им было необходимо для жизни. В те застойные времена с авиацией и снабжением в геологии проблем не было.

Чтобы с собой не таскать продукты по тайге, Лыковы садили картошку, бобы, горох рядом с охотничьими тропками. А потом, когда они созреют, вырывали и вешали под ствол дерева, на сучок тут же: надо – взял, поел, дальше пошел! Все было практично. Дикий лук большой у них. Репу богатую выращивали. Когда приходили к нам в гости в геолого-разведочную партию, каждому кедрового ореха по пригоршне насыплют, репу давали. По характеру они щедрые, не жадные, добрые. Черемшу собирали. Ягоды: бруснику, чернику, жимолость сушили. Малины там как-то не было: тайга густая, без гарей и лесосек.

Охота и рыбалка у Лыковых были на первом месте. Братья Савин и Дмитрий добывали марала загоном и в ямы. Рыбу – хариуса, ленка и тайменя – ловили в морды (своеобразная сибирская ловушка для рыбы), перегораживая реку, солили на зиму. Винтовка трехлинейная у них была и «бердана» 16‑го калибра. Но патронов не было, все исстреляли за годы отшельнической жизни. Может, со временем у них патроны появились, стреляли ли они зверя или нет, не знаю. А вот ямки так и копали. Бывало, что копают яму – скала попадается. Опять засыпают яму землей. Землю уносили в мешках далеко в сторону, чтобы зверь не почувствовал подвоха. Я им тросики на маралов ставить приносил. Они отказались: «Нет, не надо. Мы в ямки будем ловить». Я один раз пошел от Абакана на вторую избу. Ерофей Седов мне подсказал дорогу, но там было две тропки. Я ошибся, пошел по второй, по старой заваленной снегом лыжне. Вижу – кончается тропа. И заметена лапником. А дальше вроде как ямка прогнулась. Я понял, что это их охотничья тропа, осторожно развернулся и ушел назад.

Одежду Лыковы шили себе сами, домотканую. У них был самодельный ткацкий станок, вполовину меньше обычного, на котором ткут половики или ткань. На маленьком станке «дорожка-холст» получается узкая, около сорока сантиметров. Из этого холста Лыковы кроили себе сарафаны, брюки и прочую одежду. Исходным материалом для пошива одежды служил лен, который они высаживали специально. Лен выращивают, собирают в созревшем виде, мочат, чешут, прядут, а потом запускают в станок. Нитками служит все тот же лен. Рукавицы и шапки – из шкур кабарги.

Обувь Лыковы сами себе шили. Прежде всего, они выделывали кожу. Обычно это была шкура марала. Я у них видел специальные колоды для выделки и дубления кожи. Агафья мне объяснила весь процесс пошива ичигов от начала до конца. У нее тогда уже была готовая раскроенная кожа красного (охристого) цвета. Кусочки раскроенной кожи намачивают, сшивают между собой с водонепроницаемым кантом (вероятно, используют жилу марала), потом нижник (ступня и взъём обуви) выворачивают, насаживают на специальную колодку, пришивают до колен голяшку и уже готовую сушат на колодке. Получаются хорошие водонепроницаемые ичиги. Чтобы кожаная обувь служила дольше, меньше изнашивалась, поверх ичигов носили лыковые или берестяные лапти.

…Портянок нет, пользуются загадом. Загад – хакасская портянка. Это вечнозеленая крепкая трава. Ее высота около метра и выше. Ширина – около пяти миллиметров. Рвут ее пучками, расстилают перед собой, ставят на нее ступню, наматывают на ногу как портянку, а потом обувают в ичиги. Во все времена загадом пользовались охотники, как хакасы, так и русские. Мягкая трава загад очень хорошо держит тепло, ноги не мерзнут, не отпачивают и не натираются до мозолей. Был случай, – смеется в бороду Федор Иванович. – Во время войны, когда моего отца призывали на фронт, он вместе со всеми призывниками поехал в военкомат. Военкомат тогда находился в Ольховке (город Артемовск Курагинского района). Там новобранцам пришлось ночевать. Все разулись в коридоре. У каждого в обувке был загад вместо портянок. Утром офицер пришел, увидел, что весь коридор загадом засыпан, глаза на лоб полезли, закричал: «Это что здесь за свиньи ночевали?!» Где же крестьянин-лаптежник лучше портянку сыщет?! – смеялся рассказчик.

…Как мне кажется, о Лыковых написано много неправды. Вот, например, Песков писал, что у них был только один топор, который до обуха износился. А на первой избушке по Абакану за щеками мы с парнем ночевали под новый год, так я там под лавкой топор новый находил, еще ни разу не точенный, царской работы, 1898 года. На топоре вытеснен двуглавый орел, город Санкт-Петербург и название фирмы – «Вильгельм…» Фамилию, к сожалению, не запомнил. Как это понимать, что Василий Песков писал, что у них даже топоров не было?! И что людей они не видели с 1945 года?! Была у них связь. Многие охотники, рыбаки и староверы, промышлявшие в тех местах, о них знали. Как же так, люди ходили в верха, видели загороженную реку, избу и не знали, чья она?! Просто сказки! Еще мне Карп Осипович рассказывал, что они на Телецкое озеро ходили, в те места, где раньше жили. Откуда же у них тогда появился ткацкий станок и разная посуда? Ведь когда в 1927 году пограничники их по тайге на Каире разогнали, они бежали в чем мать родила! Знать, была у них связь с людьми, хоть и непостоянная.

…Или вот Назаров пишет, есть такой доктор в Красноярске. Он следил за Лыковыми и сделал вывод, что они умерли от инфекции, от гриппа в 1981 году. Раньше, до общения с людьми, жили – все было нормально. После общения стали умирать. Я этому тоже не верю. Сам видел глазами следы Натальи и Агафьи: три километра до Каира не дошли, в снегопад попали, спали как собачата. Под деревьями чуть снег разгребли, лапнику под себя, по две охапочки, и костерок – душа «не греется». Не каждый охотник так ночует. А тем более, одежка у них была легкая, самотканая. Вот они тогда все и простыли! Я сам все это видел своими глазами.

…Старший брат Савин немного раньше помер, животом маялся. Лыковы его тут сами на прилавке похоронили. А Дмитрий по грудь в ледяной воде осенью ходил, перегораживал реку Абакан, чтобы рыбу задержать! Вода поднялась после дождей в октябре, загородь унесло. Дмитрий боялся, что хариус уйдет. Надо было на зиму заготовить рыбы. Загородь городил заново в ледяной воде. Заболел. Сестры ему печку русскую топили, отвар из крапивы и смородины делали. Он пил, немного отошел, опять в воду полез, добавил простуду, вконец слег – умер. Да тут любой морж получит переохлаждение тела, крякнет!

Помню, прихожу – Дмитрий лежит в снегу мертвый, соломой прикрыт, снегом присыпанный, ноги торчат. Ночевал. А Наталья в избе на полу лежала, болела тяжело, всю ночь стонала. Я утром пошел, прощаюсь, она кое-как встала, вышла босиком на снег. Я говорю: «Натальюшка, зачем ты вышла? Ты и так болеешь, тяжело ведь!» – «Да уж, может, больше не увидимся» – ответила она. Я через три дня назад пришел, смотрю, а она рядом с Дмитрием в снегу лежит. «Скажи нашим, пусть хоть приедут похоронить, мы сами не можем, болеем!» – попросил Карп Осипович меня. Я спустился вниз по реке, сказал свояку Ерофею Седову. Тот сообщил по рации в Керенск, там живут родные Лыковых. Приехали свояк Карпа Осиповича и брат. Я их проводил до щек по Абакану, дальше на тропу поставил, они правильно пришли к Карпу Осиповичу.

Интересно было слушать Федора Ивановича. До сегодняшнего дня я многое знал об отшельниках Лыковых, проживавших в тайге по реке Абакан. А тут, услышав правдивую историю жизни старообрядцев из первых уст родственника и очевидца, будто сам побывал на их заимке. Поистине, не знаешь, где потеряешь, где найдешь!

– Когда вы последний раз были у Лыковых? – продолжая «развивать свой интерес», спросил я.

– Давно… – прищурив глаза, вспоминал Федор Иванович. – Очень давно. Я здесь, в Черемшанке, живу уже 25 лет (наш разговор происходил в июле 2009 года). До этого еще в Тее (Хакасия) несколько лет работал. Почитай, в ту осень 1981 года, когда умерли Савин, Дмитрий и Наталья, я был последний раз. Без меня в 1987 году Карп Осипович умер. Так и не свиделись больше. А как увидеться? До Абазы 400 километров – да там по реке 300. Неблизкий путь… Однако весточки через людей к нам все же доходят. Вот несколько лет назад, когда я промышлял соболя на Семеновских озерах, встречался с путешественником Олегом Попковым. Он рассказывал, что был у Агафьи незадолго до того. Говорил, как они там живут. С Агафьей Лыковой сейчас в соседней избушке живет мой свояк, Ерофей Седов. Да, тот самый, с кем я работал в геолого-разведочной партии. Тяжело у него жизнь сложилась. Под старость лет ногу отняли, на протезе ходит. И деваться некуда, не нажил богатства, осел в тайге на Еринате, рядом с Агафьей. А как на протезе дрова готовить, снег кидать, воду носить?! Так вот, когда Ерофей с Попковым встречался, говорил, что была бы возможность, перебрался бы из тайги в какой-нибудь дом инвалидов.

Здесь Федор Иванович сделал небольшую, но многозначительную паузу, прищурив глаза, строго, будто оценивающе посмотрел на меня, смогу ли я помочь в его деле, после чего изложил свою просьбу:

– Вот если бы кто смог передать ему туда, на Еринат, мое решение, я был бы благодарен!

– Какое решение?! – не сразу понял я.

– Я хочу забрать Ерофея к себе сюда, в Черемшанку, жить.

– Что же… – все более проникаясь уважением к Федору Ивановичу за столь благородный поступок, ответил я. – Постараюсь как-то «достучаться до небес» и передать Ерофею ваши слова.

Забегая вперед, отвечу, чем окончились мои усилия как-то отыскать связь с Еринатом. Все мои попытки общения с «небесами обетованными» не имели успеха. Через Интернет я узнал адреса и телефоны красноярских и абаканских газет, когда-то писавших о Лыковых в разные времена. Мои письма через электронную почту остались без ответа. Телефонные звонки расценивались как чудачество: «Мы связи с Еринатом не имеем», «Вы обратились не по адресу», или, наконец, на той стороне просто бросали трубку, принимая меня за придурка. Так и не добившись ничего путного, на этой странице я обращаюсь к заинтересованным лицам, может быть, кто-то знает, как и с кем передать на Еринат предложение Колабина Федора Ивановича. Пожалуйста! Помогите связаться с Ерофеем Седовым! Человеку с одной ногой жить в тайге тяжело, поверьте. В настоящее время он живет там, неподалеку от Агафьи в маленькой избушке. Об этом я знаю точно, так как просматривал видеоролики, как губернатор Кемеровской области Аман Тулеев в очередной раз отправлял вертолет с подарками для Агафьи. Там была съемочная группа, снявшая Ерофея на кинокамеру. Это было не ранее 29 октября 2010 года. Разговора о том, что Ерофей собирается куда-то переезжать, не было. Значит, он зимовал на Еринате. Поэтому, вероятно, и в настоящее время находится там.

Вернемся к Федору Ивановичу. К концу моего небольшого рассказа о нем необходимо дополнить малоизвестные страницы его биографии. В своем представлении этого человека я, так или иначе, связывал действия Федора Ивановича с промыслом соболя от малых лет до настоящих дней. Сейчас мне остается только подтвердить его профессиональную принадлежность к касте соболятников, промышляющих мягкое золото в этих краях, его же словами.

– Я когда переехал сюда, в Черемшанку, двадцать пять лет назад, так сразу устроился в промхоз. Первый участок мне дали на Семеновских озерах. Я там охотничал 17 лет. Тайга хорошая, участок был большой. В озере рыбы много! Рыбу себе ловил, собакам хватало, да еще и домой на вертолете вывозил, – довольно качая головой, вспоминал Федор Иванович, и лукаво улыбнулся себе в бороду. – Там, на Семеновском озере я сочинил свое первое стихотворение:

Шутливое повествование вызвало не только смех, но и удивление:

– У многих людей тайги за долгие дни скитания в одиночестве открывается зарытый талант! – заметил я. – Только далеко не каждый может его правильно выказать.

– Может, это и правильно, – задумчиво покачал головой Федор Иванович. – Там, в тайге, в избушке долгими осенними и зимними вечерами есть над чем подумать и поразмыслить. Мне много раз хотелось написать что-то такое, особенное… Жаль, что не всегда бумага под рукой была. Например, как вот это:

Я был поражен! Так видеть краски природы и уметь найти сравнения, на мой взгляд, может только тонкая художественная натура. В наше время поэтов развелось много. Некоторым из них удается издаваться, напечатать сборник стихов. Другие штампуют свои поэмы тысячными тиражами, считая себя гениями. Не хочу и не смею сравнивать современных поэтов с человеком глубинки, потому что не имею на это право. Но смею заметить, что мысли Федора Ивановича в отличие от голубой мути так называемых «поэтов» трогают душу гораздо больше. Пусть его четверостишия не совершенны и требуют доработки, но в них есть смысл и чувства. Я знаю, что стихи Федора Ивановича не увидят свет на страницах какого-то сборника. Так пусть они в малом количестве займут место на страничке этого представления, потому что каждый человек должен оставить на земле свой – пусть небольшой – жизненный след. Тем более, если это в какой-то мере связано с искусством.

Не думаю, что когда-то выйдет сборник стихов или книга воспоминаний под именем Федора Ивановича Колабина. На этот счет есть две причины. Первая – старообрядцы народ скрытный, не открывают сокровенные уголки своей души: вера не позволяет. Вторая причина – будто прикованная цепью к ногам двухпудовая гиря, которую не оторвать и не распилить, – работа. Жизнь сельского жителя и профессионального охотника тяжела заботами. С утра до вечера день заполнен какими-то делами по хозяйству. Надо дров наготовить, огород вспахать, посадить, обработать, выкопать, сено накосить, убрать, привезти, забор подновить, новый сруб срубить… Да мало ли дел у хорошего хозяина-крестьянина?! Однако все мысли – там, в тайге, на участке: путики надо подновить, тропы распилить, новые капканы поставить. На старой избе хочется крышу перекрыть, протекает. И новую избушку не мешало бы поставить. А когда все сделать в короткое лето? Кажется, вот только весна была, а уже надо опять на соболевку собираться. Рук не хватает. Какие уж тут могут быть затеи с бумажными воспоминаниями и рассказами?! На то, чтобы писать, надо время. Сколько остаётся нераскрытых талантов у людей тайги, увязших в череде постоянных бытовых забот!

– Потому и участок охотничий сменил, – продолжал свой рассказ Федор Иванович, – взял поближе к дому. Раньше на Семеновских озерах стоял. Там хоть и лучше, но далеко продукты таскать и домой выходить. Сейчас вот уже пять лет я промышляю на Малом Китате. Речка впадает в Нижний Китат, а тот, в свою очередь, – в Казыр. Охотничий участок небольшой, но все же работы хватает. Семь путиков, на каждом по сто капканов. Каждому капкану надо поклониться, земной поклон отбить: обслужить, насторожить механизм капкана в рабочее положение, припорошить снегом, подновить приманку. Если медведь или росомаха в помощники «устроятся», начнут «помогать», вперед меня «капкашки обслуживать» – так вообще хоть бросай все. Зверь же – он такой, не разбирает, что аккуратным быть надо. Лапой хатку смахивает вместе с капканом, приманку съедает и дальше идет, к следующей хатке, пока все не разорит. После него все заново делать приходится. А ну как после него за день по сто раз на колени встанешь?! К вечеру спина не разгибается. Снег валит, иной раз за день в пах выпадает, топтать надо. А вечером еще на избе поесть сварить да шкурку соболью, что добыл в капкан, прибрать. Утром, как светать начнет, опять на путик выходить надо. Иной раз тянешь лыжи по тайге по колено в снегу – ноги не идут. Думаешь, да провались ты все пропадом, что теперь, сдохнуть тут из-за этих соболей?! Все! Хватит! Не пойду больше в тайгу! Последний сезон… – С этими словами Федор Иванович отчаянно рубит рукой воздух. И тут же, сделав небольшую паузу, загадочно сузив глаза, продолжает: – А потом одумаешься: да куда ж я без тайги-то?! Как же тут все без меня будет?! Вот эти перевалы, реки, ручьи, хребты, избы… даже тот медведь, который помогает мне капканы проверять. Да бог с ним! Ведь не такой уж он и пакостник. На будущий год подрастет, умнее будет, шалить не станет. Нет уж! Пойду еще на сезон, покуда в могуте да силе! А как иначе? Не могу я без тайги, как она без меня!

Долго я общался с Федором Ивановичем в машине. На диктофоне записалась и кончилась кассета. За время разговора незаметно пролетело около двух часов. Оторвал я рабочего человека от дела в будний день. Однако он нисколько на это не обижался: «Поговорили, как будто в тайге побывал!» А на прощание в стихотворной форме показал вехи своего жизненного пути и то, к чему всегда стремился, чем жил и во что верил.

Каждый день, проведенный здесь, на Кедровой яме, равнялся месяцу санаторно-лечебной физиотерапии. Да и можно ли сравнить какую-то здравницу с чистой девственной тайгой? Не знаю, кому и как по душе приходится культурный отдых в жилом комплексе где-то на берегу озера или даже моря, но для меня нет лучше деревянных стен охотничьей избы, костерка с дымком, убаюкивающего шума реки и успокаивающего напряжение глаз зелено-голубого фона природы. Где – дышится легко и просторно, «не тесно», а чистая, мягкая горная вода батюшки Казыра во сто крат полезнее любой минералки. А свежесть утренней прохлады растворяет накопившуюся отрицательную энергию в уставшем организме, тонизирует живительным соком омоложения. Согласитесь, в наше сумбурное время не часто доводится человеку просто сидеть у костра под открытым небом и ни о чем не думать несколько дней. Нет, как таковые заботы, конечно, есть. Надо приготовить дров, принести воды, сварить покушать или даже убрать мусор возле зимовья. Но эти заботы – ничто по сравнению с бытовыми городскими, вся работа выполняется с преогромным удовольствием. Прежде всего непонятное удовлетворение доставляет отсутствие сотовой связи. Все наши телефоны остались в Черемшанке. Это исключает напряжение от постоянного ожидания какого-то звонка. Порой кажется, что чего-то не хватает. А когда вспомнишь про телефон – сознание заполняет благодатная нега временного отрешения от мира: «Как хорошо, что его нет…» Нет связи – нет проблем! Все просто и понятно. А то, что надо развести костер и сварить уху, так это и есть та истинная причина, доставлявшая нам радость.

Насчет рыбы хвалиться не стану. Я уже говорил, что в настоящее время Казыр напоминает базар в воскресный день. Как таковой рыбы в реке немного. При всем ревностном старании наших рыбаков, с раннего утра до позднего вечера пропадавших с удочками в руках на Кедровой яме и других рыбных местах, за четыре дня Адмирал и Саша едва наловили ведра полтора хариуса, который был впоследствии разделен при выходе из тайги. Однако, кроме этого, мы в достаточном количестве, вволю ели уху, сагудай и просто «опалюшку» – нанизанную на прутики и поджаренную на костре рыбу. Этого было вполне достаточно, чтобы утолить небольшое желание отведать свеженького хариуса с запахом дыма, похлебать изумительной юшечки из закопченного котелка, да и просто насладиться естественными дарами природы. В конце концов, я сюда ехал не за рыбой. Думаю, мои спутники придерживаются подобного мнения. И вообще, подтверждая название этой повести, мне следует писать о прекрасных просторах этого таежного мира меньше, больше уделяя внимание людям тайги: их характерам, поведению, образу жизни. Большую часть из задуманного плана я уже сделал, написал о нескольких старообрядцах, о семье Баяндина Виктора с метеостанции «Казыр». Кто о них напишет, если не я? В завершение своего повествования мне недоставало заключительного штриха, так сказать, подведения некоторых итогов. Об этом я долго разговаривал с Виктором Николаевичем, благо, на это было время на Кедровой яме. Высказанные им мысли о нравственности, о людях я прослушивал несколько раз. Они и стали главными в завершении этого материала.

Записав наш разговор с Генералом, названный впоследствии «Случайный выстрел», я не упомянул причин нашего знакомства десятилетней давности. Именно они стали причиной нашей дружбы, я увидел человека отзывчивого.

…Сначала было письмо: теплое, доброе, поддерживающее. Отсутствие сотовой телефонной связи в недалекие двухтысячные годы в глухих таежных поселках укрепляло почерк на бумаге. Единственным средством общения была почта России. Прочитав на конверте новый незнакомый адрес, я не был удивлен вниманием посторонних людей к себе. В те времена после выхода статьи обо мне в газете «Труд» мне писали часто и много. Однако это письмо выделялось от других. Как оказалось, Виктор Николаевич был со мной «одной крови»: инвалид второй группы, у него не было левой, ниже колена ноги. Тон письма располагал к общению. Как говорят, свояк свояка видит издалека! Виктор Николаевич, его супруга Тамара и их сын Дмитрий старались хоть как-то поддержать меня морально (и материально), а также приглашали в гости. Завязалась недолгая переписка, которая в связи с серией очередных «черных полос» в моей жизни быстро закончилась. На этом можно было бы и поставить точку. Да вот настойчивость моего нового знакомого, его внимание ко мне.

Мое следующее общение с семьей Николаевича, теперь уже по сотовому телефону, состоялось через несколько лет. Через общих знакомых Николаевич узнал мой номер и позвонил. Моему удивлению не было предела! Как так: после короткой переписки, через пять лет неведения человек помнил обо мне! И – более того, вновь зовет в гости?! Такое бывает редко, но все же бывает! Однако и на этот раз обстоятельства и расстояние не благоприятствовали встрече. Семья Виктора Николаевича жила в Черемшанке Курагинского района. Несколько часов поездки для меня в силу физического состояния тогда равнялись путешествию на Северный полюс. Поэтому встреча откладывалась на неопределенный срок.

В течение последующих двух лет мое общение с Николаевичем ограничивалось телефонными разговорами. И неизвестно, как бы долго это продолжалось, если бы не случайная встреча в городе Минусинске.

В октябре 2007 года на своем «супервысокопроходимом внедорожнике «Ока» я собирался ехать к себе на малую родину, в Чибижек. Оставалось закупить некоторые продукты на знаменитой «торгушке» в Минусинске и трогаться в путь. Когда все покупки были сделаны, а мой неизменный спутник дядя Саша занял место на пассажирском сиденье, нас обогнали «Жигули» шестой модели. Повышенная скорость, мигающие фары и резкий сигнал привлекли мое внимание, просили остановиться. Такое поведение водителя не предвещало ничего хорошего. Из «шестерки» проворно выскочил незнакомый, похожий на медведя «огроменный» дядя с литровыми кулаками, который тут же со строгим лицом направился в мою сторону. Его уверенная походка не предвещала ничего хорошего. Я стал лихорадочно вспоминать, где и когда мог нарушить правила вождения. Может, неосторожно поцарапал его машину, когда выезжал со стоянки или подрезал на каком-то перекрестке? Но так и не вспомнил ничего такого за последние полгода, и мне ничего не оставалось, как ждать, чтобы понять: что этому громиле от меня надобно и какой глаз лучше подставить для удара. Предупреждающий значок инвалида на ветровом стекле «шестерки» насторожил… до той поры, пока незнакомый дядя не расцвел улыбкой:

– Ты Володя?… Топилин?

Мой воспаленный ум покрылся налетом легкой бронзы: «Вот как! Уже на улице стали узнавать!» Я ответил согласием, что это так. Тогда «медведь» тут же протянул мне величиной со сковороду ладонь для приветствия и представился:

– Краснов Виктор Николаевич!

Вот так, через пять долгих лет после первого письма состоялась наша встреча с человеком, которому посвящены эти страницы! Уже через год теплым июлем я ехал в гости в Черемшанку к Николаевичу.

Представленный случай далеко не единственный, где Николаевич проявляет себя решительно. И живёт по принципу лозунга: «Не проходите мимо!» О нравственности мы разговаривали с Николаевичем на Кедровой яме. Каков был этот разговор, я опишу на нескольких страницах. Но прежде сделаю небольшое вступление.

Столкнуться с наглостью и хамством в наше время – обычное дело. К сожалению, крикливая мода, красивая жизнь на экранах телевизоров, Интернет с легкодоступными порносайтами вносят свою лепту в воспитание молодежи, а точнее, помогают моральному разложению. …Идут по улице две молоденькие девицы в коротеньких юбчонках. При любом движении мелькают тесемочки нижнего белья. На открытых пупках, на губах, языке – обезьяньи колечки – пирсинг. Что крестьяне, то и обезьяне. Сквозь просвечивающуюся ткань кофточки видны формы еще не полностью развитой груди – вот какая я доступная! Во рту – сигарета. В руке – баночка с коктейлем. Юноши не лучше. Вальяжная походка со спущенными штанами… Да такими штанами только раков ловить! Разнузданный вид, кепка набекрень, отвратительные плевки через нижнюю губу, энергетический коктейль и сигарета, словарный запас ограничен тремя матами…

И это – представители будущего мира сего?! Выказывая своим поведением мнимую значимость, никто из них своим коротким умом не понимает суть происходящего. Со стороны посмотреть – страшно. До чего мы докатились?! Тридцать лет назад на дискотеках мы (не будем скрывать сей факт) посмеивались над африканскими племенами, народами Севера или индейцами Северной Америки: «Что это за культура? Два притопа, три прихлопа. Что вижу, то и пою!» Теперь же, в нынешней молодежи можно легко распознать тех самых малоразвитых представителей разных племён. Их танцы напоминают потоп лопнувшего канализационного люка. Песни типа «Я любил тебя. Ты не пришла. Вот такие вот да-да дела! Ла-ла, ла-ла, ла-ла!» – показывают ограниченность их стремлений. Вероятно, у поэта-песенника на большее не хватило мозгов, интеллекта. И так на протяжении нескольких часов под ритмичные удары однотонной поп-музыки. Здесь стоит заметить, что африканские племена, угнетенные индейцы Америки своими танцами и песнями прославляли свое дело, боготворили мир, радовались жизни, отдавали дань почтения предкам. Теперь давайте посмотрим, как наши умные, порой с высшим образованием дети прославляют свое дело, уважают мир, каким образом радуются жизни и уважают своих предков, то есть нас. Есть сходство? И не стыдно ли нам за это? Известно, что мы в ответе за своих детей.

Представляя читателям эти сравнения, автор этих строк не настаивает на повальном искоренении модных течений под девизом: «Делай как я! Или – тебе это слабо?!» Но все же призывает, особенно молодежь, соблюдать рамки приличия в общественных местах. Здесь многое зависит от каждого из нас.

В подавляющем большинстве подобных случаев люди проходит мимо представителей пестрой молодежи: «Это не мое дело!.. Еще, не дай бог, намнут бока или свернут шею». Да, так это и будет. Намнут или свернут. Не тебе, так кому-нибудь другому. Завтра. Когда будет поздно. Если вовремя не остановить. А предупредить и искоренить зло в начальной стадии может каждый. Стоит лишь набраться смелости, исключить равнодушие и даже в некоторых случаях показать силу. Не каждый способен на решительный поступок. Но кто решается, не проходит мимо. Нередко слышишь от прохожих: «Тебе что, герой, больше всех надо?!» Хотя этот прохожий умом понимает: «Надо! Я бы тоже так поступил, да вот…» И находит десятки причин в свое оправдание. А причина одна: трусость. Несколько подобных случаев, мимо которых Николаевич не прошел (и не мог пройти), он мне рассказал на Кедровой яме.

Первая предлагаемая читателю ситуация с Николаевичем сложилась в небольшой закусочной поселка Курагино. Наш герой стоял в небольшой очереди за обедом. Перед раздаточным столом повара обслуживают двух молоденьких девушек 16—17 лет. Внешний вид девиц был неприятен: коротенькие юбочки, едва прикрывающие тело кофточки, навороченные прически. Всё выказывало представительниц современной молодежи из глубинки, возможно, деревенских девчонок, вырвавшихся из-под крылышка матерей и вдруг почувствовавших себя взрослыми. За девушками стоит степенная женщина 50—60 лет. Потом еще несколько женщин. Замыкает очередь Виктор Николаевич.

Девушки ведут себя развязно, явно привлекая внимание юношей за столиком в кафе. Вульгарное поведение: громкий, неуместный смех, колкие реплики по любому поводу. Из рук одной из девиц на пол падает монета (может, она это сделала специально). Девица глубоко наклоняется, оголяя на всеобщее обозрение из-под взметнувшейся мини-юбки круглое достоинство из двух половинок, туго обтянутое сетчатыми колготками.

Женщина, стоявшая за ними, делает особе замечание:

– Что же вы… девушка… так. Не стыдно?!

На что та надменно реагирует:

– Вот еще, вы мне не указ! Хочу и показываю! Если есть, что показать. Вот у вас нечего показывать, так и молчите!

И еще что-то в этом духе.

В разговор вступил Виктор Николаевич. Обратившись к женщине, он сказал следующее:

– Что же вы, женщина? Зачем делаете ей замечание? Она же своим вычурным видом маньяка ищет! И я думаю, что она его найдет! Потому что очень ищет! Пройдет не так много времени, и папа с мамой будут горько плакать над своей пострадавшей дочкой, так как неизвестно, чем окончится эта встреча. Вы же видите, что она находится в постоянном поиске! Поэтому, я думаю, нам с вами сейчас трудно в чем-то переубедить эту девочку. Сейчас у молодежи такие запросы, образ жизни, потребности… так что давайте оставим ее в покое и не будем мешать ее дальнейшим поискам!

В закусочной воцарилась тишина. Девица и ее подруга с удивлением посмотрели на «предсказателя» судьбы, взяли обед, отошли за столик и молчали все оставшееся время. Вероятно, переосмысливая: «Что же это за тип такой, испортил все настроение?!»

Второй случай произошел в электричке Абакан-Курагино, где Николаевич ехал в окружении многочисленных пассажиров. На одной из станций в вагон подсела большая группа школьников 9—11 классов. В выходные дни ученики в сопровождении учителей выехали на природу. Через некоторое время Николаевич заметил, что юноши выходят в тамбур покурить, несмотря на запрещающую надпись на стекле. Соответственно, когда они возвращались назад, сигаретный дым врывался в вагон вместе с ними. Так было несколько раз. Затем один из учеников подошел к запотевшему окну вагона и как бы случайно написал на стекле букву «Х». Хамская выходка тут же возымела продолжение. После того как он отошел в сторону, ему на смену подскочил товарищ и подписал рядом «У». За ним, чувствуя полную безнаказанность, третий юноша закончил слово соответствующей буквой. В вагоне среди учеников послышался едкий смех. Сгорая от стыда, учителя отвернули лица в сторону. Пассажиры старались равнодушно смотреть по сторонам. Было видно, что всем нет никакого дела до отвратительного поступка распоясавшихся отпрысков, а значит, содеянное должно остаться без наказания! Но не тут-то было! Поднявшись со своего места, Николаевич подошел к улыбавшемуся пацану, написавшему третью букву, зацепил рукой за шиворот и, с силой придавив к окну лицом, вытер со стекла непечатное слово.

– И еще, – грозно заметил он, строго посмотрев на оторопевших школьников, – если я увижу, что кто-то курит в тамбуре, я все ваши оставшиеся сигареты и раскиданные по полу окурки затолкаю вам в рот! Поняли?!

– Да… – подавленно ответили «писаки» и понуро пошли к своим местам.

Остаток пути все ехали молча. Юноши с испугом посматривали на строгого воителя. Девчата, до этого момента глядевшие с восторгом на поведение своих одноклассников, притихли. Шокированные происходящим учителя бросали на Николаевича благодарные взгляды. Пассажиры электрички в недоумении смотрели друг на друга: «Откуда взялся такой… представитель справедливости?! Ему что, больше всех надо?!» И все же хотелось верить, что каждый понимал, что Николаевич был прав. Если не он, то кто бы урезонил наглецов?!

– Не люблю, когда нарушают правила поведения в общественных местах! – говорил мне Николаевич на Кедровой яме. – Думаю, что в таких ситуациях нельзя молчать, надо противостоять злу. Потому что зло должно быть наказано, иначе оно будет плодиться! Даже если для этого необходимо применить силу, – сурово говорит он и тут же начинает рассказывать новый эпизод из личной жизни.

…На автовокзале в Курагине люди ожидают автобус до Черемшанки. Подавляющее большинство пассажиров – паломники, духовные братья Виссариона: мужчины, женщины, старушки, дети.

Неподалеку от кассы изрядно захмелевший гражданин с бутылкой в руке начинает громко говорить, осуждая паломников вместе с их лидером, употребляя ругательства и нецензурные слова. Паломники униженно молчат, стараются не обращать на него внимания. Ругательства слышат жены и дети, но от мужчин нет никакой реакции.

Николаевич встал, неторопливо прошел через весь зал к зарвавшемуся мужику, взял его за воротник куртки, встряхнул как следует:

– Если ты, гад, сейчас не прекратишь лаяться, я тебя выкину отсюда на улицу! Понял?!

– Понял, командир! – испуганно отреагировал вмиг отрезвевший дядя, и на этом короткая «дискуссия» была закончена.

Николаевич вернулся на свое место. Мужик больше не проронил ни слова до прихода автобуса. Люди оживились, заговорили о своем. В зале послышался робкий смех. Все были довольны преподанным уроком. В душе Николаевича затаилась обида: «Обрадовались! Ожили! А где же вы были раньше?! Стоило мне промолчать, он бы вас и Виссариона крыл дальше почем зря! И нет у вас достоинства, чести и гордости. Чего же вы тогда стоите перед своими детьми и женами со своими жалкими, скомканными, трусливыми душонками?» Подумал, но вслух ничего не сказал, оставив их наедине со своей совестью.

Еще один случай в общественном месте. Маршрутный автобус ЛиАЗ, до отказа заполненный пассажирами. На заднем сиденье вальяжно развалился парень, лет двадцати. Лохматая соболья шапка завалена на затылок. Яркая куртка – нараспашку. Новые джинсы – по последнему крику моды. Ботиночки – «с иголочки». Невозмутимое лицо выражает полное равнодушие и безразличие к окружающим. Взгляд устремлен в никуда. Напоминает молодого царька на троне, которому все безразлично, в том числе женщины, дети и старушки, стоящие в проходе, кому не досталось места. В какой-то момент парень противно харкает ртом и плюет перед собой отвратительный харч. Пассажиры в автобусе с содроганием отворачиваются. Кто-то с осуждением смотрит на произошедшее, но никто не говорит ни слова против. И только лишь Николаевич реагирует на случившееся должным образом. Спокойно поднявшись с места, он срывает с наглеца шапку, вытирает ею на полу предмет гортанного извержения и так же степенно насаживает ее на слабоумную голову хозяина. Никак не ожидавший такого поворота событий «хрюндель» ошалело выкатил глаза, но увидев перед собой достойный кулак, промолчал во свое благо. И последующий остаток пути так и просидел молча без какого-то движения.

Трудно передать состояние пассажиров. Вероятно, большинство из присутствующих оценило поступок Николаевича положительно: «Молодец, мужик!» Возможно, кто-то посмотрел на него с удивлением: «Тебе что, дядя, больше всех надо?» И только он сам был твердо уверен в своих действиях: «Надо! Иначе безнаказанность породит следующие отвратительные выходки подонков. Кто же, если не я? Добропорядочное, уважительное отношение человека к человеку строится на доброте и справедливости. На том и должна стоять земля русская!»

Обдумывая короткие эпизоды, рассказанные мне нашим генералом на Кедровой яме, я был рад, что есть еще среди нас неравнодушные люди, душой болеющие за нравственную культуру. Поэтому, закрывая свой небольшой, но поучительный рассказ, хочу предупредить хамов и наглецов: «Прежде чем «показать» себя, хамить и оскорблять людей, посмотрите по сторонам и подумайте, а не стоит ли рядом с вами мужик недюжинной силы с могучими килограммовыми кулаками, с чистой душей и ясной совестью, имя кому Виктор Николаевич?!»

Три ночи и четыре дня, проведенные на Кедровой яме, – три капли воды в Казыре. Уплыли, протекли, пролетели. Для меня это мало. Была бы возможность, жил бы тут все лето. Настолько здесь все живо и одухотворенно, будто сама тайга высосала из нас всю отрицательную энергию и вдохнула в сознание, души и сердца первозданную чистоту своих живительных соков.

Нам надо уезжать. В далеком городе ждут дела и заботы. Ехать не хочется. Я привык к этим могучим, гигантским кедрам вокруг зимовья. Сроднился с шумом реки. Дал отдых глазам, насмотрелся на огонь костра – хватит до будущего лета. Полосатый бурундук за время нашего общения привык к нам, крутится рядом с подножками моей коляски. Еще бы дня три, и он, вероятно, брал бы у меня подачку с ладони.

Запрокинув назад голову, смотрю в небо. Мохнатые шапки кедров, как паруса таежных кораблей, медленно плывут по рваным волнам облаков небесного океана. Воображаемое представление не что иное, как обман зрения. Это гонимые ветром облака бегут по бесконечному пространству от горизонта к горизонту, а кедры стоят на земле. Однако от этого восприятия мир грез не становится реальным. Кедры плывут, качаются, а вместе с ними плыву и я. Мне не хочется опускать голову и возвращаться к действительности. Я желаю, чтобы могучий корабль под названием Земля под парусами вечнозеленых темнохвойных деревьев нес меня дальше, в бесконечные просторы Вселенной, в свой сказочный и одновременно правдоподобный мир грез и иллюзий. Чтобы я мог наслаждаться виденным как можно дольше. Потому что в городе такого не увидишь.

Вокруг меня топают тяжелые ноги. Мои друзья собираются в обратную дорогу. Сегодня к вечеру надо успеть добраться домой, в город. Завтра Анатолию Николаевичу и Саше с утра на работу. Сейчас около одиннадцати часов утра. В оставшееся время дня нам надо успеть доплыть до Нижней Тридцатки, доехать на машинах до Черемшанки, а потом продвигаться дальше, до Минусинска. В общем-то, наш расчет себя оправдывает. Если не подведет техника.

Как всегда, сборами командует Адмирал. В первую очередь мои спутники выносят на улицу из избушки и бани все наши вещи. Потом отсортируют их по мере потребности, и они будут перенесены в лодку, уложены там под строгим контролем капитана «субмарины». И лишь после этого, «согласно купленным билетам», погрузятся пассажиры, то есть мы.

Готовая к отплытию лодка с навешенным мотором сегодня стоит намного дальше от зимовья, чем это было три дня назад. За это время вода в реке села почти на метр. Курья, куда мы заходили, обмелела, на лодке не пройти. Пришлось наш «дебаркадер» оставить на берегу Казыра. А это – лишние сто метров пути для Саши, которому придется тащить меня на своем горбу.

Когда из избушки вынесли все, что мы приплавили сюда, Адмирал распорядился, чтобы все это перенесли на берег. Младший комсостав – Генерал и Саша – послушно переносят спальники, куртки, мешочки, бочонки с остатками продуктов, пластиковые бутылки с какой-то жидкостью – то ли с маслом, то ли с рыбьим жиром. Затем на всю тайгу гремит посуда: котелки, чайники, чашки, кружки, ложки. За ними переносятся вспомогательные орудия производства: японская бензиновая пила, топоры, садки, удочки, какие-то снасти для рыбалки. Прожив здесь в спокойном состоянии три дня, я и представить себе не мог, сколько у нас разного барахла. Оказалось, что постепенно из лодки мы все перетащили к избушке. Теперь же моим спутникам предстояло все это перенести назад.

Быстрее всех, конечно, бегал Саша: туда-сюда! На берег и обратно. За пятнадцать минут, как мне показалось, он вернулся раз семь или восемь. Виктор Николаевич сделал три ходки. Ему простительно, у нас с ним на двоих одна нога. Наконец-то куча с вещами была перенесена к месту погрузки. Я остался один на коляске у избушки. Мне на своем «мерине» к берегу не проехать, слишком узкая тропинка и на пути лежат две поваленные ветром пихты. Учитывая эту ситуацию, перед тем как скрыться с моих глаз, Генерал с котелком и топором в руках остановился на границе леса, с серьезным лицом посмотрел на меня и произнес фразу, впоследствии ставшую крылатой в нашем кругу:

– Володя, спички оставить?!

– И веревку!.. – подыгрывая ему, дополнил я.

Его шутка удалась на славу! Мы посмеялись. Он ушел на берег. Я остался один на коляске рядом с избушкой и серыми мыслями. Да, действительно, веревка тут как раз придется кстати. В моем состоянии здесь, в тайге, без надлежащих приспособлений для передвижения человек с ограниченными возможностями долго не протянет. Первое и главное, без чего я не смогу обойтись в ближайшие и последующие часы, – это вода и дрова. Не будет живительной влаги и костра – все, амба! Без еды можно протянуть долго. На ночлег можно заползти в избушку или баню. Но до речки не добраться, как и не вернуться назад: круто и далеко. А когда не будет дров, ночи покажутся долгими. На коляске по округе не проедешь: вязнет, тонет в рыхлой земле и переворачивается на кочках. Этот этап пройденный, пробовал проехать по тропинке, да завалился набок. Нет уж! Инвалидам в тайге без посторонней помощи не место!

Сборы на берегу были долгими. Пунктуальный Адмирал с любовью, аккуратно и долго укладывал вещи в лодку: всему свое место. Я уже начал беспокоиться, может, и правда хотят оставить меня здесь одного?!

Нет! Вернулись все. Первым Саша прибежал, шустрый, как марал во время гона. Не умеет он ходить как будто спокойными шагами, но всегда пятки мелькают. На ходу издалека смеется:

– Ну что, без нас медведица не подкатывала?!

За ним Адмирал важно шагает:

– Эх, забыли тебе топор и котелок оставить! Как чай пить будешь?

Опять посмеялись. Саша подсел перед коляской. Я взгромоздился ему на спину. Он быстро перенес меня на «пирс», усадил в царское ложе. Оказывается, мои спутники долго отсутствовали по причине тщательной подготовки моего места, чтобы мне было мягко, тепло и не тесно. Ну как тут не почувствовать себя хорьком на кучке зерна? Не каждый день и год на Кедровую яму инвалидов-колясочников возят!

Наконец-то собрались вместе, окончательно определились:

– Все взяли?! – гаркнул Адмирал на всю пойму реки.

– Вроде все! – дружно ответили мы.

– Главное, Топилина не забыли! – шуткам Виктора Николаевича сегодня нет конца.

Сели в лодку, пошли вниз по течению. Сначала мулем, на лопашне. Дальше, перед поворотом, Адмирал легко завел мотор. Я смотрю назад, как медленно удаляется знаменитая Кедровая яма. Когда ж еще удастся здесь побывать?! Да и удастся ли…

Перед поворотом у берега стоит лодка-казанка. Рядом с ней – три мужика. Смотрят в нашу сторону, улыбаются, приветственно машут руками: «Уходите? Счастливого пути!» Каждый из них рад, что мы пошли домой, ждут не дождутся, когда мы освободим избушку. Им надоело жить в палатке, в теплом зимовье с баней лучше, да и место для рыбалки – Кедровая яма – рядом. Едва мы прошли мимо них, они быстро сели в лодку, завели мотор и на всем газу поспешили к только что освобожденному нами пирсу: «Свято место пусто не бывает!» Поспешность мужиков обоснована. На Казыре, на каждом повороте и в любом удобном для рыбалки месте нашествие рыбаков. Когда мы заплывали сюда несколько дней назад, мне казалось, что народу было меньше. Некоторые из рыбаков спрашивают, есть ли кто на Кедровой яме?! Адмирал отвечает, что есть. Мужики опускают головы: опоздали…

Да уж, Казыр-батюшка, с появлением дорог стал ты ныне доступен для всех, как рынок «Заречный» в Минусинске. Только вот, что-то пусто стало на твоих «прилавках», Казыр. Лезут в тайгу все, у кого для этого есть хоть какая-то возможность. Как говорят староверы: «И пешие, и конные!» От этого бардак на реке. Да ничего не поделаешь.

Назад полетели речные повороты, лиманы, курьи, ямы, горы, тайга. Спускаться вниз по реке быстрее, лишь бы не налететь на подводный камень или корягу… Адмирал реку знает хорошо. Крутит румпель «Тохацу» уверенно, умело ставит лодку по струе. Сразу видно, бывалый капитан.

Мы не заметили, как долетели до Верхней Тридцатки. Как и несколько дней назад, зашли в заводь, причалили к берегу. Адмирал с Сашей стали таскать в домик половину нашего скарба: бочонки с остатками продуктов, спальники и одеяла, топоры, посуду и прочие мелочи, что мы брали здесь. Лодка заметно облегчилась. От метеостанции по тропинке поспешно спускается Витя Баяндин. Вышел на косу, подпер руками бока, смеется:

– Что, Володя, как впечатления? Комары заели?!

Я свои впечатления оценил по десятибалльной шкале: все отлично! Побывал в таких местах, где редко кому удается бывать за всю жизнь. А комары и гнус не помеха, потому что они своих не трогают. Тот смеется:

– Правду говоришь! Видно по твоей искусанной как у быка шее! Наверное, много зимой варенья съел, кровь сладкая.

Адмирал торопит в дорогу: пора! Виктор крепко жмет нам руки, обещает заезжать в гости, когда будет в городе. Я сомневаюсь. Скоро осень. К концу сентября надо подготовить хозяйство к зиме, выкопать картошку. Потом оборудовать путики перед промыслом, пропилить тропы, подновить ловушки и капканы, наготовить в избушках дров, занести продукты. В октябре и ноябре дорог каждый день. Промысел соболя – дело ответственное. Что не сделаешь сегодня, завтра не воротишь! А там и зима придет. Снег завалит, метели задуют, так вообще лопату из рук не выпустишь. Какие уж тут гости?! Это горожанину лежа на диване можно обижаться: почему не приезжаете? А ну как сам в Витину шкуру оденься, посмотрим, будет ли у тебя время по гостям разъезжать или нет.

Понимаю я Витю, вряд ли сможет заехать. В редком случае они с Таней выезжают в Курагино. Но это бывает не чаще одного раза в два месяца. Не сомневаюсь, что быстрее будет мне приехать сюда, на метеостанцию, чем увидеть Витю и Таню у себя за столом в Минусинске.

Нижняя Тридцатка встретила нас безмолвным равнодушием: мало ли сейчас по реке лодок плавает? Таежная заимка жила своей обыденной жизнью. Было воскресенье, у староверов выходной. Мужчин и женщин не видно, возможно, находятся в домах или летних пристройках. Детей на берегу тоже нет, вероятно, собрались где-то в одном месте для полезных игр. Может, как у Егора Пушкарева, играют в настольный теннис или на поляне гоняют лапту. Одинокие лодки с навешенными моторами, привязанные к берегу, покачиваются на волнах без хозяев.

Адмирал аккуратно причаливает к нашему пирсу, где мы несколько дней назад спускали на воду лодку. Здесь мы будем выгружаться, укладывать в машины вещи. Потом, в последнюю очередь, Анатолий Николаевич зацепит за «Паджеро» прицеп с «субмариной», вытащит ее наверх, и там они с Сашей переложат ее на лаги. Девятиметровая лодка будет ждать очередного приезда своего хозяина на берегу. Однако прежде всего надо высадить меня.

Мы с Генералом остались на берегу. Саша и Адмирал поспешили за машинами. Ждали мы их недолго. Минут через десять послышалось знакомое рычание мощного внедорожника Анатолия Николаевича и настойчивое похрюкивание двигателя малолитражки. Саша поставил «Окушку» в стороне, чтобы не мешала. Адмирал спустился на «Паджеро» к берегу задним ходом. Когда они вылезли из машин и кисло улыбнулись друг другу, я сразу заподозрил неладное… Саша подтвердил мои предположения загадочной фразой:

– Там тебя в машине ожидает последний сюрприз!

Добиться чего-то путного в эту минуту я больше не смог. Но почувствовал сюрприз, Саша донес меня на своем горбу до машины и усадил на водительское сиденье. В машине стоял такой отвратительный стойкий запах разложения, что мне показалось, что в багажнике «Окушки» лежит дохлая кошка.

Все оказалось не так трагично, как мне представилось в первую минуту. Это была вовсе не кошка, а всего лишь мои забытые под сиденьем две литровые банки тушенки, которые, лежа на боку, от жары вскрылись, как говорят, взорвались, а содержимое протухло и растеклось по полу… Кроме того, на запах в салон машины во все щели набилась черная туча кровососущих тварей, столько гнуса, сколько я не видел за все дни, проведенные на Кедровой яме! Они с радостью набросились на меня, как на вновь подсевшего к их обеду клиента, с преогромной радостью. Наверное, мне бы досталось от них, да помог Виктор Николаевич. Он подсел ко мне на соседнее сиденье, чем разделил мою участь. Половина мошкары переключилась на него, не давая нам открыть рот и глаза для обсуждения впечатлений о нашей поездке.

Безусловно, последний «штрих» с протухшей тушенкой был самым ярким в нашем путешествии, от которого мы не могли избавиться, даже полностью открыв окна и выгоняя мошкару шляпами. Бесполезно, говорю вам определенно! Если мух или комаров можно выгнать настойчивыми взмахами широкополых головных уборов, каковыми у нас были сомбреро, то для гнуса наши попытки казались бесполезными взмахами. В открытые окна на запах слеталось еще больше мошки, чем мы выгоняли. Вероятно, очень скоро мы с Генералом походили бы лицами на товарищей из соседней дружественной Хакасии… Адмирал с Сашей, стоя неподалёку, с улыбкой наблюдая за нашей войной с ядовитыми агрессорами, отправляли нас в дорогу:

– Поезжайте вперед! Мы вас догоним.

Мы двинулись вперед по деревенской улице, выехали из Нижней Тридцатки и, набирая скорость, выехали на «дорогу жизни». Так я образно называю отрезок пути между Нижне-Казырской заимкой и всеми остальными деревнями, встречающимися по пути в цивилизацию. Иначе ее не назовешь. Сколько по ней прошло и проехало людей, одному Богу известно. И с какими целями – невообразимо представить. Переселение, доставка продуктов, свадьбы, похороны, крестины, проводины… Во всем помогала эта дорога в своем изначальном предназначении, связывающая людей и таёжные селения с остальным миром.

Помогла эта дорога и нам с Виктором Николаевичем. Едва мы проехали несколько сот метров с открытыми окнами, всю мошку ветром выдуло! Отвоевали мы с Генералом себе спокойное нахождение в своей машине естественными методами. Вот только… если бы не устойчивый запах в салоне. С ним мы ехали на первой и второй передаче до Черемшанки.

В тот вечер не поехал я в Минусинск. Уговорил меня Генерал задержаться на ночь: помыться в баньке, посидеть на свежем воздухе, а заодно и помыть пол в машине. Я возражал, но не очень. И, конечно же, впоследствии об этом не пожалел.

Мои спутники-минусинцы, Анатолий Николаевич и Саша, последовали дальше, домой. Им с утра надо было на работу. Но прежде чем расстаться, Адмирал исполнил обязательный ритуал окончания рыбалки. Проще говоря, разделил пойманную рыбу на четыре части. Я противился:

– Зачем мне рыба?! Не надо! Я ел уху, сагудай и опалюшку! Наелся рыбы до отвала… До будущего года хватит!..

Главнокомандующий не стал меня слушать. На улице в ограде дома у Виктора Николаевича расстелили целлофан, на нем равными мерами выложили всю пойманную рыбу, а затем по старым законам тайги разделили улов. Делается это так. Одного из рыбаков (ответчика) ставят к улову спиной, чтобы он не видел, куда указывает дольщик. После чего дольщик указывает на какую-то часть улова или добычи (кому как угодно) и спрашивает у ответчика: «Кому?» Тот говорит, кому должна быть та или иная доля. Таким образом, происходит честный дележ добычи, в котором неизвестно, кому и что достанется. Таким способом в Сибири делят любую добычу, включая пушнину, поэтому никому не обидно, если в той или иной куче соболя будут черными или большими. Если товарищей двое, то во время раздела добычи дольщик со словами: «Кому?» прикладывает к куче какой-то предмет. Обычно это бывает нож или патрон, что доказывает важность итогового момента: когда ответчик поворачивается, предмет подтверждает принадлежность добычи тому или иному человеку.

В данном случае ответчиком был я. Меня на коляске поставили спиной к раскиданной рыбе. Анатолий Николаевич выступал в роли дольщика. Указывая пальцем на кучу, он задавал мне соответствующий вопрос. Я без колебаний называл имя кого-то из нас. В итоге улов был поделен через несколько секунд.

На этом наше путешествие в староверческий край, на реку Казыр закончилось. Тепло попрощавшись, Анатолий Николаевич и Саша уехали в Минусинск. Мы с Виктором Николаевичем, прежде чем помыться в баньке, стали убирать в машине. Источник запаха – две литровые банки пропавшей тушенки – были извлечены из-под сиденья, после чего я долго мыл с «Фейри» полы, стараясь изгнать вонь. В некоторой мере мне это удалось, но не совсем. Стойкий запах разложения впитался в коврики и потом продолжал нервировать моих пассажиров еще около месяца, пока я не загнал машину на мойку и ее полностью не промыли.

Остатки тушенки Виктор Николаевич не выбросил, потом еще долго подкладывал в еду своей собаке небольшими порциями. В результате этой процедуры мудрый цепной пес Кубасик заметно похорошел, стал квадратным, с лоснившейся шерстью. Когда тушенка кончилась, он наотрез отказывался от пищи неделю. В следующий раз в Черемшанке я появился через несколько недель. Умный Кубасик, узнав мою машину по звуку двигателя, радостно приветствовал меня громким лаем. Когда я подъехал к нему на коляске поздороваться, он лукаво посмотрел на меня преданными благодарными глазами, в которых светился живой интерес:

– Ну что, Володя, тушенку привез?!