Karl Berkow

Am Hofe Lorenzos

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Две флорентийские красавицы, одна – светловолосая, а другая – брюнетка, сидели на балконе богатого дома. Вдали синела цепь Апеннинских гор. У основания глухой каменной ограды цветущего сада, почти под самым балконом, струились серебристые волны реки Арно.

– Итак, моя милая, для бедного Федерико нет никакой надежды? – спросила одна из собеседниц, блондинка. – Как ты разочаровываешь меня! Через несколько дней он возвратится из своего долгого путешествия по Франции и Испании. Как же мне хотелось встретить его известием, что здесь, в его родном городе, черненькие глазки обрадуются его возвращению!

– И если бы все шло так, как ты желаешь, обладательница этих глазок видела бы в нем своего жениха! – со смехом ответила молодая темноволосая девушка, к которой относились предыдущие слова. – Нет, избавь, Джианина! Ты знаешь, как я тебя люблю, верю тебе и желала бы быть обязанной тебе счастьем всей моей жизни. Но думать сейчас о замужестве, связать себя навсегда неразрывными узами – нет, дорогая, этого я не могу. Я понимаю, что ты заботишься о своем девере[1] и обо мне, а если тебе удастся устроить наш с ним брак, то получится, что ты разом позаботилась о нас обоих, но нет.

Джианина ласково, почти по-матерински, погладила подругу по голове и спросила:

– Отчего мысль о замужестве так ненавистна тебе, Валерия? Судьба женщины – связать себя, подчиниться тому, кого она выберет в мужья. Твой отец едва ли захочет, чтобы ты осталась старой девой, а твое богатство скоро привлечет множество поклонников.

– Отец не станет торопить меня, – возразила молодая девушка, – он не захочет скоро расстаться со мной, его единственною дочерью. И если бы я могла сама решать, то я выбрала бы человека, которого полюбила бы, полюбила бы так, чтобы, кроме него, никто другой как будто не существовал для меня на свете. И тогда я подчинилась бы и охотно пожертвовала бы своей свободой.

– А разве ты не думаешь, что сможешь так полюбить Федерико? Он товарищ твоих детских игр, из известной вам семьи, и твой отец, полагаю, охотно назовет его сыном.

Валерия покачала головой.

– Когда я видела его в последний раз, я была ребенком лет одиннадцати, а ему еще не было восемнадцати. За истекшие годы он мог сделаться другим, ведь и я тоже изменилась.

Джианина нежно поцеловала ее в лоб.

– Ты стала прелестной девушкой, Валерия. А Федерико за шесть лет, пока я не видела его, сделался, вероятно, не менее достоин того внимания, которым его еще до отъезда осыпали местные девицы со всех сторон. Судя по письмам, он при всей своей молодости обладает зрелым умом и серьезным желанием найти во время посещения стран и блестящих дворов не только наслаждения и развлечения, но и солидные знания.

– Он уехал из Флоренции вскоре после твоего замужества?

– Нет, после того, как я вышла замуж, он прожил еще три года в доме моего мужа. Подумать только, что я уже девять лет замужем за маркизом Ипполито Скандиано! Я уже старуха, которая должна по-матерински заботиться о такой молоденькой девочке, как ты.

Веселый смех Валерии и поток ребяческих нежностей были ответом на рассуждения о старости. Сидевшая напротив величественная красавица с роскошными золотистыми волосами, глубокими, как море, глазами и роскошной фигурой казалась девушке очень мало похожей на почтенную матрону, которой только и осталось, что устраивать чужое счастье, забыв о кокетстве.

Юная Валерия, чью судьбу так настойчиво пыталась устроить Джианина, вздохнула и произнесла:

– Жалко, Джианина, что у тебя нет детей.

Тень грусти скользнула по лицу маркизы.

– Господь не захотел наградить меня таким счастьем, – печально ответила она, – поэтому я делю мою любовь между теми, кого судьба вверила моей заботе, и они мне так же дороги, как собственные дети.

– И к ним принадлежу я вместе с Федерико?

– Да, Валерия. Ты справедливо полагаешь, что я очень люблю вас обоих и поэтому хочу, чтобы вы понравились друг другу, так как я уверена, что вы будете счастливы.

– Как ты добра! Но знаешь, Джианина, я бы хотела, чтобы мой муж не был так богат, как брат твоего мужа. Я была бы счастлива, если бы могла осыпать своим богатством любимого человека, положить к его ногам то, что имею, и сказать: ничтожно то, что я даю тебе, если ты… если ты любишь меня.

Щеки ее горели, глаза устремились вдаль, как будто она обращалась не к абстрактному юноше, а к действительно существующему и хорошо известному ей лицу. Джианина посмотрела на нее с изумлением и даже как будто с подозрением.

– Глупенькая! В таком случае Федерико никогда не будет твоим избранником, так как он со временем будет и нашим наследником, моего мужа и моим.

От Валерии не ускользнул проницательный взгляд подруги, способной что-то заподозрить. Следовало поскорее переменить тему разговора, и девушка спросила у Джианины:

– Кажется, ты мне никогда не рассказывала… Отчего такая большая разница в годах между твоим мужем и его братом? Твоему мужу сорок лет.

– Федерико последний в семье, поздно родившийся ребенок, а его мать умерла при родах. Несколько младших братьев и сестер моего мужа также умерли. Из всей семьи остался только мой муж и этот мальчик, причем здоровье Федерико внушало опасения. Поэтому мой муж взял своего несовершеннолетнего брата на попечение, когда женился на мне, и мы привыкли смотреть на Федерико как на сына. Федерико даже похож на меня – такой же светловолосый.

– Я помню, что иногда при торжествах он бывал твоим пажом, – заметила Валерия. – Как хороши вы были оба! Я смотрела раз из окна, когда на дворцовой площади происходил турнир. На тебе было синее бархатное платье, вышитое жемчугом. Он нес твой шлейф, а потом стоял за твоим креслом. О, еще тогда я начала боготворить тебя!

– Милое дитя! Перенеси же часть твоей любви и на моего юного пажа тех дней. Он за истекшие шесть лет стал, может быть, еще лучше, чем прежде.

Валерия вскочила со свойственною ей живостью и откинула назад роскошные локоны.

– Я должна собственными глазами убедиться, не стал ли он хуже, чем ты думаешь, – шутя ответила она. – А до тех пор оставь мне мою свободу, которую я люблю больше всего на свете!.. Конечно, если не считать моей привязанности к отцу и к тебе. Вас двоих я люблю больше всех, а затем свободу.

– Свободу? Значит, кроме нее, никто, совсем никто не опередил Федерико?

– О, как ты можешь так думать?! – энергично возразила Валерия. – Но смотри: уже темнеет, и мои носилки, наверное, ждут меня.

Девушка явно торопилась закончить разговор. Взор Джианины опять испытующе остановился на ней, а Валерия думала: «Нет, нет, подруга не должна пока знать о том, что с некоторых пор наполняет блаженством и страхом мое сердце».

– А твоя воспитательница, синьора Лоренца, должно быть, ждет тебя в носилках? – спросила Джианина, закутывая молодую девушку вуалью.

– Бедная Лоренца больна, – ответила Валерия. – Я под охраной слуг, да и что может случиться на таком коротком пути?

Маркиза проводила гостью до прихожей и там еще раз нежно поцеловала. Затем носильщики тронулись в путь.

Улицы Флоренции не были освещены; факелы впереди идущих людей указывали дорогу слугам почтенного Якопо Пацци. Только у дворцов важных господ висячие лампы или смоляные факелы бросали кругом мерцающий красноватый свет. Дочь синьора Пацци, Валерия, сидела неподвижно, облокотившись о подушку, но как только носилки приблизились к отцовскому дому, девушка быстро выпрямилась и, отдернув шелковую занавеску окна, начала вглядываться в ночную темноту, словно ища чего-то определенного, ожидаемого.

Она достигла дома, двери которого еще не были заперты на ночь. Слуги опустили носилки на землю. Один из сопровождающих готовился открыть дверцу кабинки и помочь синьорине выйти, но его опередила другая рука. Глаза Валерии встретились с горящим, страстным взором юноши. Этот поклонник ожидал ее прибытия за одной из колонн подъезда и теперь помог выйти из носилок.

Девушка почувствовала дрожь тонких и нервных пальцев, взявших ее маленькую ручку. Валерия медленно и с явной неохотой высвободилась.

– Благодарю вас, синьор, – чуть слышно прошептала девушка, отвернувшись, чтобы он не видел, как она покраснела. Валерия не могла долее выносить его страстного и в то же время бесконечно грустного взгляда.

Юноша молча отступил назад. Он знал, что не смеет говорить с ней, не смеет следовать за ней, так как не имел права называться другом знатной семьи, из которой она происходила. Он был чужим в этом мире блеска, отличавшем двор семьи Медичи и связанных с ней семейств. Юноша хотел навсегда остаться чужаком для этих людей, пока в лице прелестной девушки не появилось искушение войти в тот круг, где она вращалась.

Даже после того, как Валерия вышла из носилок и скрылась в дверях дома, юноша не спешил уйти. Он ходил взад и вперед по темной улице, смотря на освещенные окна наверху, пока взгляд его не остановился на одном окне, в котором показалась высокая стройная девичья фигура.

Нетерпеливая рука приоткрыла оконную раму; что-то маленькое и круглое вылетело из окна и упало на освещенную факелом улицу. Прогуливавшийся внизу юноша поспешно поднял полураспустившуюся розу, только что украшавшую волосы молодой девушки. Он горячо прижал цветок к губам, бросил последний взгляд на дом и быстрыми шагами удалился по узкому переулку.

Между тем в комнату Валерии вошла воспитательница.

– Дитя мое, зачем ты стоишь у открытого окна под сырым ночным сквозняком? – строго заметила она. – Сейчас же отойди. Тебе, должно быть, хочется получить лихорадку?

Валерия послушно закрыла окно.

– Не бойся, Лоренца, – сказала она, улыбаясь. – Я здорова и не боюсь ночной росы. Мне надоела роза в волосах, и я выбросила ее в окно.

– Я бы могла взять ее у тебя, – ответила синьора Лоренца с озабоченным видом. – Хорошо, что теперь темно и никто не видел, что ты бросила. Несколько дней тому назад, когда ты бросила в окно померанцевые[2] цветы, мне показалось, что их сейчас же кто-то поднял. Это могли превратно истолковать! Подумать, что ты бросаешь цветы поклоннику. Молодая девушка должна быть осторожна в таких случаях. А что если какой-нибудь прохожий подумает, что ты бросила цветы ему? Еще начнет петь серенады под твоими окнами!

Смех Валерии звучал не совсем естественно, когда она ответила:

– Лоренца, кто может подумать это о дочери Якопо Пацци? Иди спать. Зубная боль заставляет тебя строить какие-то невероятные предположения. Завтра тебе станет лучше, и ты будешь в менее мрачном настроении.

Она ласково обняла за плечи синьору Лоренцу и шутя вытолкала ее из комнаты. О, если бы добрая старушка знала, что эти цветы никогда не падали случайно, а бросались нарочно, чтобы их поднял и положил на грудь юноша. И этот юноша даже сомневался, достоин ли тех знаков внимания, которые привели бы в восторг любого из дворян и рыцарей при дворе Пьетро Медичи!

Однажды в церкви Санта-Кроче[3], подняв глаза от молитвенника, Валерия увидела невдалеке от себя некоего юношу. Он не молился, она ясно видела это, и, точно зачарованный, не сводил с нее восторженного взгляда. Испугавшись, девушка снова склонилась над молитвенником, но слова священных текстов замерли на ее устах, когда через несколько минут, осторожно подняв голову, она опять встретила горящий взор неизвестного поклонника. Напрасно старалась Валерия собрать мысли для молитвы и даже почувствовала облегчение, когда синьора Лоренца прикоснулась к ее руке, напоминая, что пора домой.

Валерия, не оглядываясь, направилась к выходу, но вся кровь прилила к ее лицу, когда и там, возле церковных дверей, она увидела незнакомца, ожидавшего, очевидно, ее, чтобы предложить святую воду[4]. Лоренца не обратила на юношу внимания и спокойно приняла его услугу. Валерия хотела последовать этому примеру, но ее дрожащие пальцы не решились прикоснуться к пальцам незнакомца, и девушка, испуганно схватив руку своей спутницы, ускорила шаг, будучи не в силах долее выдержать выражения грустного изумления, изобразившегося на лице поклонника.

На следующий день он опять был в церкви на том же месте и не сводил глаз с Валерии. Она решила не встречаться с его взором, который так пугал и смущал ее, но глаза их встречались опять и опять, и немой, но красноречивый язык его взглядов нашел отголосок в ее душе.

Кто был этот загадочный незнакомец, обладавший такими страшными чарами? Она видала его иногда на улице или около своего дворца, но всегда одного, в простой и темной, по сравнению с другими молодыми людьми, одежде. Неужели он низшего происхождения и не может попасть в круг равных ей по рождению? Нет, этого не могло быть. Как горда его осанка, как величественны иногда жесты, как благородны черты лица!

Валерию забавляло, как ловко он умел устроить каждую встречу – так, что синьора Лоренца ничего не замечала. При одной из таких встреч девушка уронила цветок, приколотый к лифу. Ах, как быстро юноша схватил этот нежданный подарок и как просиял взором, когда украдкой поднес лепестки к губам! И на минуту грусть исчезла с его лица! Эти случайные потери цветов повторялись при каждой встрече с незнакомцем, ведь немая, горячая мольба в его взоре заставляла Валерию дарить цветы, доставлявшие ему столько счастья.

Сегодня вечером этот юноша в первый раз осмелился приблизиться к ней с поклоном. Слуги отца, остановленные его повелительным жестом, не помешали ему, а она… Сердце ее забилось сильнее при воспоминании… Она с восторгом положила свою руку в его, опять подтверждая, что принимает его ухаживание.

На следующее утро Валерия, по обыкновению, отправилась в церковь Санта-Кроче, но не с Лоренцой, все еще страдавшей зубною болью, а с молодой служанкой. Дойдя до паперти, она обратилась к своей спутнице:

– Ты, кажется, говорила, Магдалина, что твои родные живут недалеко отсюда?

– Да, госпожа, вон там, в маленьком домике, – почтительно ответила служанка.

– Так ты можешь пойти повидаться с ними, пока я буду слушать обедню, – продолжала Валерия. – Я знаю, что Лоренца тебя редко пускает. Дома не говори ничего о том, что я так самовольно распорядилась.

Валерия быстро отвернулась, со стыдом сознавая, что не заслуживает благодарности обрадованной Магдалины, и вошла в церковь, наполненную таинственным полумраком.

В церкви было мало народу. Валерия плотнее закуталась в свою длинную вуаль, когда, не поднимая глаз, проходила мимо рядов молящихся. Девушке казалось, что каждый видит: не молитва привела ее сюда. Что если бы отец или гувернантка знали?.. О, не следовало отсылать Магдалину, и следовало самой вернуться. Но было поздно: тот, о котором Валерия думала все время, стоял перед ней, дрожащей всем телом и старавшейся спрятаться за одной из колонн. Он даже имел дерзость прикоснуться губами к краю ее вуали.

– Вы одна здесь? – прошептал он. – Какое счастье, что я могу наконец говорить с вами!

– Моя воспитательница больна, – смущенно произнесла девушка, – а служанке я велела дожидаться меня на улице.

– О, это жестоко с вашей стороны, так как это мешает мне проводить вас домой!

– Я не могу позволить провожать меня незнакомому человеку. Это противно обычаям нашей страны.

– Неужели я всегда буду для вас незнакомцем? – грустно спросил он.

– Постарайтесь познакомиться и приобрести расположение моего отца…

– У меня здесь нет никого, кто бы мог ввести меня в ваш дом. Я бы приложил все старания, если бы знал, что мой приход доставит вам удовольствие.

– О, большое удовольствие! – невольно вырвалось у Валерии. – Но отчего у вас нет здесь друзей? Почему вы всегда один? – продолжала она, в то время как он в безмолвном восторге смотрел на нее.

– Я в разладе с миром, с самим собою, – ответил он. – У несчастных не бывает друзей.

Ей хотелось спросить, отчего он несчастен, но голос священника у алтаря напомнил им, где они находятся.

Незнакомец с почтительным поклоном отступил назад, давая ей пройти к молитвенной скамейке[5], где Валерия опустилась на колени и склонила горящее лицо над книгой, не понимая смысла машинально произносимых слов. Девушка вздрогнула, когда кто-то тихо назвал ее по имени. Увидев свою подругу, маркизу Джианину, также пришедшую к обедне, Валерия в первый раз с тех пор, как они знакомы, не обрадовалась ей, но понимала, что должна скрыть свое смущение и недовольство. К счастью, маркиза ничего не подозревала и после окончания обедни, по выходе из храма весело болтала с девушкой, не обращая внимания на ее короткие ответы невпопад. Недалеко от церкви стоял незнакомец, ожидая их приближения, и молодая девушка не смела поднять глаз, боясь выдать себя. Она попробовала незаметно взглянуть на него из-под опущенных век. И вдруг, к ее величайшему изумлению, он отвесил глубокий почтительный поклон маркизе, а Джианина любезно ответила кивком, нисколько не удивившись, как будто здоровалась со знакомым.

Валерия не могла долее выдержать.

– Кому ты кланяешься, Джианина? – спросила она, с трудом пересиливая дрожание голоса.

– Да так… Одному неаполитанскому дворянину. Он недавно появился во Флоренции. Это граф Саграмора, – равнодушно ответила маркиза.

– Ты никогда не говорила о нем. Откуда ты его знаешь?

– Любопытное дитя! Его прислал с рекомендательным письмом кардинал Рувелли к моему мужу. Мой супруг принимал этого гостя в саду, где случайно находилась я.

– Этот неаполитанец несколько раз случайно встречался мне на улице, – продолжала Валерия, подстрекаемая желанием побольше узнать о незнакомом юноше. – По-видимому, он ни с кем не знаком здесь, так как всегда один, и у него такой грустный вид!

– Как? Ты настолько интересуешься этим незнакомцем, что даже заметила его грустный вид?! – смеясь, сказала Джианина. – Он имеет основания грустить. Мой муж не хотел мне ничего говорить о нем, но я поняла, что его семья обеднела или крупно задолжала ростовщикам, и в этом наверняка причина его грусти. Мой супруг хочет познакомить этого юношу с некоторыми почтенными семействами и дать ему возможность участвовать в турнире, который Лоренцо Медичи намерен устроить по случаю своей помолвки. Но отчего ты так радостно сияешь? Я начинаю бояться, не затронул ли неаполитанец твоего сердечка.

– О нет! – воскликнула Валерия, стараясь притвориться равнодушной. – Но подумай только, на этом празднике я в первый раз появляюсь в числе приглашенных! Ты разве не понимаешь, как я счастлива этим? К тому же ты недавно обещала моему отцу, что выберешь мне платье и посадишь меня рядом с собой на почетной зрительской трибуне. Вот отчего я сияю. Ты напомнила мне о турнире.

– Теперь понимаю. И с радостью исполню то, что обещала. Но вот мы и у твоего дома. Я войду с тобой поговорить с донной Лоренцой насчет твоего платья для турнира.

Дом семьи Медичи, история которой так неразрывно связана с историей Флоренции, в середине пятнадцатого века еще не был окружен ореолом славного и блестящего прошлого. Представители семьи Медичи не принадлежали к старинным родам Флоренции, как, например, в Милане – Висконти, в Ферраре – д'Эсте, в Римини – Малатеста, в Фаэнце – Манфреди и т. д. И все же именно Медичи с согласия других благородных родов встали во главе Флорентийской республики. Именно представители рода Медичи с завидной регулярностью занимали высший пост в этом государстве.

Медичи в конце двенадцатого века переселились в город из холмистой долины, лежащей на севере от Флоренции, и занимались ткачеством, изготавливая шерстяные материи, что принесло им большие доходы. Удачные финансовые вложения увеличили богатство дома, глава которого ловко воспользовался деньгами, чтобы приобрести народное расположение.

Первый Медичи, имевший влияние на государственные дела, был Джованни, сын Аверардо, названный ди Биччи, избранный в 1421 году на должность гонфалоньера[6], на которой он с умом и с честью исполнял свой долг. Через год Джованни был возведен папой Мартином V в графы Монтеверде. Это была первая ступень, которую прошли Медичи, поднимаясь на вершину, где им было уготовано одно из наиболее блестящих мест в истории.

Быстрое возвышение Флоренции немало способствовало этому. Столицу Тосканы[7] в то время справедливо можно было назвать главнейшим городом Италии. Сколько бурь, сколько войн выдержал этот город, живописно расположенный в долине реки Арно! Сколько выстрадал он от нашествия войск Радагайса[8], от готов и лангобардов[9]! Но сила и дух его граждан были настолько крепки, что после каждого поражения они вновь оправлялись и неустанно трудились над делом, которое только в пятнадцатом и шестнадцатом веках достигло цели, той бессмертной славы, еще и теперь окружающей блестящим ореолом царицу городов.

Пьетро Медичи, сын Козимо Старшего, застал расцвет искусств, науки, торговли, ремесел, когда в 1464 году стал во главе республики. Из двух сыновей Пьетро, рожденных от брака с Лукрецией Торнабуони, Джулиано отличался внешними качествами, тогда как ум и проницательность достались на долю Лоренцо. Еще в ранней молодости он проявлял железное упорство в достижении целей, замечательную осторожность, с которой избегал случайных преград, и несвойственную его летам способность подчинять благоразумию собственные желания.

Была весна 1468 года. Защищенный шелковыми одеялами от сырого вечернего воздуха, больной подагрой Пьетро Медичи сидел в удобном кресле с письмом в руках. Он внимательно читал, когда в комнату вошел его сын Лоренцо. Юноша с почтительным поклоном приблизился к отцу и остановился недалеко от его кресла, ожидая, чтобы тот заговорил первым.

– Я позвал тебя, Лоренцо, – начал Пьетро после некоторого колебания, – чтобы передать тебе содержание письма, которое привез мне сегодня посол от твоей матери из Рима. Ты помнишь, конечно, что заставило донну Лукрецию ехать в дом твоего дяди?

Серьезное лицо девятнадцатилетнего юноши покрылось легким румянцем.

– Помню, – тихо произнес он.

Отцу, по-видимому, не понравился его сдержанный ответ.

– Твоя мать и я, – продолжал он, возвысив голос, – находим, что тебе пора вступить в достойный и выгодный для тебя и всего нашего дома брак. Донна Лукреция предприняла это тяжелое и опасное путешествие, чтобы сделать предложение невесте, которая, по мнению дяди, самая подходящая из всех римских девиц. Это Кларисса Орсини, дочь Якопо, владетеля Монтеротондо[10], замечательно красивая и обладающая всеми достоинствами девушка. Согласен ли ты на брак с избранною твоими родителями невестой?

– Вы приказали, отец, и я повинуюсь вам и матери, как повелевает мой сыновний долг, – по-прежнему невозмутимо ответил Лоренцо.

– Ты уже видел, правда мельком, эту девушку, когда в прошлом году я посылал тебя в Неаполь приветствовать от моего имени короля. Недавно еще ты говорил, что она тебе понравилась.

– Я не отрицаю, Кларисса Орсини показалась мне красивой, хорошо воспитанной девушкой, способной осчастливить того, чьею женой она будет.

Пьетро недовольно покачал головой.

– Тем не менее известие, что наше предложение принято ее родителями, тебя не обрадовало? – заметил он.

– Простите, отец, – заговорил немного живее Лоренцо, – я проникнут благодарностью к вам и донне Лукреции за ваши заботы о моем счастье, но меня смущает мысль: не может ли родство нашего дома с иноземным родом вызвать недовольство в наших согражданах? Не могут ли нас упрекнуть в том, что мы слишком высоко стремимся, желая породниться с одной из первых римских фамилий?

– Предоставь это мне. Мы достаточно прочно стоим, чтобы не бояться в подобных делах суждений наших граждан. Родство с домом Орсини доставит нам выгоды, которые перевешивают завистливое раздражение некоторых недовольных. Члены этого семейства пользуются расположением святейшего отца; тебе известно, что два дяди Клариссы возведены в кардинальское достоинство. Богатство Орсини велико и, без сомнения, еще увеличится. Родные невесты польщены твоим предложением. Ты имеешь полное основание радоваться выбору твоих родителей.

Лоренцо молчал; отец не обращал на него внимания; он еще раз пробежал письмо жены.

– Мать, как мне кажется, очарована твоею невестой, – прибавил он, улыбаясь, – но, при всем своем расположении, она не забывает своих дочерей. Она с материнскою гордостью пишет, что Клариссу, при всей ее привлекательности, нельзя сравнивать с твоими сестрами и даже Лукреция Донати, ваша подруга детства, красивее ее.

В первый раз с тех пор, как Лоренцо вошел в комнату, лицо его оживилось.

– Это верно, – сорвалось с его языка.

Отец бросил на него пронизывающий взгляд.

– Я завтра буду отвечать твоей матери, – произнес он с ударением. – Я напишу ей, что ты благодаришь ее за заботы и попечения о тебе, и поручу ей покончить дело с синьором Якопо Орсини и его братьями. Я сообщу также родителям твоей невесты, что ты приедешь в Рим, если они пожелают познакомиться с будущим зятем.

Лоренцо поцеловал руку отца.

– Пишите, что вам угодно, – сказал он, – и передайте донне Лукреции мою благодарность и приветствия.

Разговор кончился. Молодой человек вышел из комнаты отца, медленно спустился с лестницы в залу и оттуда направился в сад. Выражение лица его было еще мрачнее, и губы сжимались, точно от внутренней боли, когда он задумчиво шел под тенистыми деревьями, тянувшимися аллеями до конца сада.

Высокий забор отделял владения Медичи от соседних, но эта преграда никогда не мешала детям Пьетро видеться с товарищами игр, дочерьми Донати. В одном месте забор немного сломался, и там дети часто перелезали друг к другу, пока не миновало время игр и пока Лукреция и Лоренцо не поняли, что из детской дружбы прошлых счастливых дней возникло новое чувство, первая чистая любовь, упоительная и вместе с тем безнадежная.

В планы Пьетро Медичи не входило родниться с древним, знаменитым, но обедневшим родом Донати. Давно, во времена борьбы гвельфов и гибеллинов[11], блеск этого дома затмевал всех современников, но практичный Пьетро искал для своего сына и наследника более выгодной партии, чем Донати, а к сердечным склонностям Лоренцо относился весьма пренебрежительно. И вот чудесный сон, в котором жили влюбленные, кончился! Он жених другой, которую едва знал и к которой чувствовал лишь враждебность, так как она разлучала его с любимой девушкой.

Быстрые легкие шаги раздались по ту сторону забора. Юноша вздрогнул, ведь именно в этот час она обещала прийти в сад, где влюбленные привыкли ежедневно видеться.

– Лоренцо!

– Лукреция!

Руки их встретились, и, весело улыбаясь, без всякого сопротивления, девушка позволила перенести себя через сломанный забор.

– Я давно жду тебя, – сказала Лукреция, заглядывая в лицо Лоренцо.

Он опустил глаза.

– Отец потребовал меня к себе, – ответил он, – для важного сообщения.

– Какого сообщения? – спросила она, так как Лоренцо замолчал. – Оно огорчило тебя? Я еще никогда не видела тебя таким, как сегодня.

Он только теперь решился взглянуть в ее ясные голубые глаза, молящий взгляд которых, он знал, как всегда, заставит его покориться, и произнес, наконец, глухим голосом:

– Да, я огорчен, Лукреция. О, если бы я мог сказать тебе, почему!

– Неужели ты не можешь довериться мне, милый? Разве я не делила с тобой радость и горе, не сочувствовала тебе с тех пор, как мы детьми играли на этом самом месте? Неужели ты не скажешь мне, что волнует тебя теперь, когда я знаю, что ты любишь меня? Тем более что я тоже призналась, что ни о чем больше не могу думать, как о тебе…

Лоренцо от волнения не мог успокоить дыхание. Руки юноши невольно протянулись к возлюбленной, но он опустил их и отвернулся.

– Потому-то, что я люблю тебя больше жизни, Лукреция, и не могу сказать тебе, чем грозил мне сегодня отец.

Лукреция простояла несколько минут, внимательно глядя на него, но затем по ее лицу как будто скользнула мучительная догадка.

– Лоренцо, правда ли, что мне сказала Валерия Пацци? Твои родители хотят женить тебя на римлянке и для этого твоя мать поехала к дяде?

– Да, Лукреция. Представь себе мое отчаяние, мои страдания!

Двое влюбленных долго молчали. Руки их разъединились, как сами они решили навсегда расстаться с сегодняшнего дня. Лукреция знала, что она не может потребовать от Лоренцо, чтобы он ради нее воспротивился воле родителей. Обычаи страны, так же как и эпохи, предписывали, чтобы родители выбирали для детей то, что им хорошо и подходяще, а дети крайне редко противились родительским приказаниям.

– На ком ты должен жениться? – глухим голосом спросила наконец Лукреция.

– Невеста, которую мне выбрали родители, происходит из рода Орсини. Ее зовут Кларисса.

Молодая девушка приблизилась к возлюбленному и робко положила голову на его плечо.

– Я знала, Лоренцо, что не могу надеяться занять когда-нибудь то место, которое твои родители отдают более достойной претендентке, чем я. Твой дом от родства с моим домом не получит ни выгоды, ни блеска, ни славы. Я всегда знала это, и все равно мне больно. Но еще больнее предчувствовать, что твое сердце отвернется от меня, будет принадлежать другой.

– Я никогда не полюблю ее! – с жаром воскликнул юноша. – Нет, даже больше. Мне кажется, я уже ненавижу ее!

– Ты видел ее? Знаком с ней?

– Я видел ее один раз, когда она возвращалась с родными из церкви. Даже моя мать должна была признаться, что эта девица уступает тебе во всем: и в красоте, и в умении вести беседу.

– Значит, теперь ты поедешь в Рим представляться ей и новым родственникам?

– Никогда! Они могут привезти сюда Клариссу, если ей угодно меня видеть. Я же не имею никакого желания ехать к ней. И свадьбу я сумею отсрочить, насколько возможно… Хоть бы молния поразила меня прежде, чем я женюсь на ней!

– Лоренцо! Не говори так! – Милое, хорошенькое личико Лукреции побледнело при его резких словах. – Разве не грешно желать этого? Пусть мне суждено навеки потерять тебя и пусть мысль о тебе с этого часа будет считаться грехом, но я не перестану молить Бога, чтобы он сохранил и защитил твою дорогую жизнь, сделал ее славной и счастливой на благо тебе и тем, кем ты призван управлять!

В глазах Лоренцо блеснули слезы, когда он наклонился к Лукреции.

– Я не так добр, как ты, – прошептал он, – ты ангел, святая. Скажи мне, что ты согласна стойко выдержать борьбу, которую мне придется начать с родными, и я пойду против них, объявлю, что не расстанусь с тобой.

Лоренцо обнял девушку, целуя ее белокурые волосы. Она медленно высвободилась из его объятий.

– Нет, Лоренцо, – ласково, но в то же время твердо сказала она, – ты не можешь принести эту жертву ради бедной Лукреции. С меня достаточно того, что я некоторое время владела твоим сердцем, и что мне принадлежала твоя первая любовь. Я никогда не забуду этих блаженных дней. Но ссорить тебя с твоими родителями, которых я люблю и уважаю уже потому, что они произвели тебя на свет, ввели в этот мир… Неужели ты думаешь, что я способна поссорить тебя с ними? Я должна отступить перед неправым делом из боязни, как бы из-за этого греха наказание Господне не пало на твою голову, самую дорогую для меня на свете!

– Неужели в тебе так мало мужества, что ты не решаешься бороться за наше счастье? Неужели ты так легко готова уступить меня?

Лукреция закрыла лицо руками.

– У меня хватит мужества умереть за тебя, – ответила она, – но я не могу подбивать тебя на грех, а неповиновение родителям – это грех. У меня хватит мужества влачить жизнь без тебя, но я не буду связывать ее с твоей – тебе на беду!

Лоренцо опять страстно обнял девушку.

– Лукреция, расставаясь с тобой, я жертвую лучшею частью самого себя, теряю надежду на счастье! – прошептал он.

Грустно смотря на Лоренцо, Лукреция спросила:

– Ты не забудешь меня? Ты всегда будешь помнить, что я любила тебя больше жизни и собственного счастья?

– Забыть тебя? Никогда, пока я жив!

– А ты будешь добр к той, которую дают тебе в жены? – продолжала Лукреция. – Ты ведь не дашь ей почувствовать, что не любишь ее? Не заставишь горько тосковать по родине, когда она приедет в чужой край?

– Я исполню свой долг, – холодно произнес Лоренцо. – Большего я не могу обещать ни ей, ни тебе.

Лукреции удалось наконец освободиться из его объятий.

– Мы не должны так часто видеться, как прежде, – проговорила она через силу. – Ты больше не принадлежишь себе.

– Нет, нет, не приумножай нашего горя! – воскликнул Лоренцо. – Моей помолвки с Клариссой Орсини еще не было. Какая-нибудь случайность может прекратить переговоры, которые еще долго будут тянуться, а пока они не кончатся, я не хочу думать о том, что воля родителей разлучает меня с тобой.

– И мои родные не разрешат мне видеться с тобой, так как твои родители посчитали, что я тебя недостойна. Это оскорбление роду Донати, а мой отец так же гордится своим происхождением, как и твой.

– И вполне основательно. Род Донати был знаменит и уважаем еще тогда, когда о моем никто ничего не слышал.

– Но счастье отвернулось от семьи Донати, любовь моя, – напомнила Лукреция. – А роду Медичи оно сопутствует неизменно, поэтому лучше не связывать твою судьбу с моей.

– Ты достойна престола, Лукреция! – воскликнул Лоренцо, потрясенный ее смирением и кротостью. – И хоть раз, по крайней мере, я хочу сделать тебя королевой! Хоть раз хочу показать миру, кому принадлежит и всегда будет принадлежать мое сердце! Может быть, тогда мой отец смягчится и разрешит мне то, в чем до сих пор упорно отказывает.

– Меня сделать королевой? О, Лоренцо, как это может случиться?

– Королевой праздника, который я думаю устроить для сограждан. Только из твоей руки я хочу получить награду на турнире.

Луч радости осветил лицо девушки. Как заманчива была мысль украсить венком чело возлюбленного, вкусить последнюю минуту счастья перед тем, как расстаться навсегда!

По длинной аллее, ведущей ко дворцу, бегом приближался красивый семнадцатилетний мальчик – Джулиано, младший сын Пьетро Медичи, разыскивавший в саду брата.

– Куда ты пропал, Лоренцо?! – крикнул Джулиано издали. – Тебя ждут наши сестры, а также Гульельмо Пацци! Мы собираемся кататься в гондолах по Арно! Лукреция, пойдем с нами. Я сам повезу тебя.

При приближении постороннего влюбленные разошлись в разные стороны, а Джулиано, торопливо поцеловав руку Лукреции, спросил с любопытством:

– Отчего вы оба такие грустные?

Никто из влюбленных не ответил, а Джулиано, казалось, тут же забыл, о чем спрашивал.

– Идемте скорее к берегу, – прибавил он, – а то Гульельмо опять возьмет лучшую гондолу.

Лукреция колебалась.

– Доставь сестрам и мне удовольствие видеть тебя еще иногда среди нас, – тихо проговорил Лоренцо, между тем как Джулиано побежал догонять сестер и Гульельмо.

В тоне Лоренцо было нечто такое, что заставило Лукрецию уступить, и она невольно последовала за ним. Веселое общество, которому Джулиано сообщил о приходе брата и Лукреции, дожидалось их на берегу Арно. Обе дочери Пьетро были уже несколько лет замужем: одна, Бьянка, – за Гульельмо Пацци, вторая, Наннина, – за Бернардо Ручеллаи. К ним присоединилась молодая маркиза Джианина Скандиано с юной Валерией, которую маркиза старалась вовлечь в водоворот всевозможных развлечений.

Однако желание семнадцатилетнего Джулиано быть кавалером Лукреции, в которую он тоже был полудетски влюблен, не исполнилось. Вместо маленьких гондол, наподобие венецианских, его зять[12] Гульельмо приготовил большую лодку, вместившую всех катающихся. Шутя и смеясь, веселое общество разместилось под красным балдахином, защищавшим от лучей солнца, которое уже клонилось к закату, но оставалось жгучим.

Лоренцо сумел устроить так, что остался около Лукреции, и она, пересилив свое горе, приняла участие в оживленной болтовне.

– Лоренцо! – воскликнула вдруг Валерия Пацци. – Мой двоюродный брат Гульельмо утверждает, что вас можно поздравить. Вы, говорят, помолвлены, и мне интересно знать, кто ваша невеста!

Лоренцо вздрогнул при этих неожиданных словах. Он понимал, как должна была опять страдать любящая его девушка.

– Советую вам не торопиться с поздравлениями, Валерия, – холодно возразил он, – может быть, Гульельмо более известно об этом деле, чем мне самому.

Джианина заметила, что лицо юноши приняло недовольное выражение, а поскольку она хорошо владела навыком светской дамы, то сразу придала разговору другое направление.

– Синьор Лоренцо, в том, что Валерия заговорила о помолвке, виноват турнир, который вы на свадьбе Браччио Мартелли обещали нам устроить. Наши молодые рыцари и дамы только и говорят что об этом турнире, и вполне естественно, что они связывают его с вашей возможной женитьбой. Назначьте, наконец, день! Конечно, если ваш светлейший отец дал свое согласие.

Лоренцо старался овладеть собой.

– Донна Джианина, я надеюсь устроить турнир сейчас же по возвращении из Рима моей матери, поскольку она желала присутствовать на этом празднике. Я думаю, там будет еще больше гостей, чем на свадьбе Браччио Мартелли.

– Тогда брат моего мужа сможет быть в числе рыцарей, участвующих в турнире, – продолжала Джианина. – Полагаю, при испанском и французском дворах Федерико не забыл, как владеть оружием. Вы ведь не откажете Федерико в возможности проявить себя?

– Разве вы так скоро ожидаете возвращения Федерико, благородная синьора? – спросил Лоренцо, но больше ради поддержания беседы, а не ради интереса к еще одному возможному участнику турнира.

– Синьор Ипполито желает его возвращения, – ответила маркиза. – И мы хотим женить его на одной из флорентийских девиц, чтобы крепче привязать к родине.

– Мне кажется, ваш выбор уже сделан, – пошутил Гульельмо Пацци. – Как хорошо, что Ручеллаи и я раньше Федерико посватались за дочерей Пьетро! Теперь нам нечего опасаться, что вы нас обскачете, выбирая для Федерико лучшую невесту во Флоренции.

– Конечно, синьор Гульельмо, выбор давно сделан, – со смехом проговорила маркиза. – И я надеюсь, что Федерико одобрит этот выбор.

Взгляд, брошенный на Валерию Пацци, был слишком понятен; все рассмеялись.

– Берегись, кузина! – воскликнул Франческо, младший Пацци. – План донны Джианины касается тебя. Заставь же Федерико подольше ухаживать за собой!

Валерия гордо вскинула голову.

– Я совершенно не знаю синьора Федерико, – проговорили она. – Он так долго жил вдали от Флоренции, а теперь, не успев приехать, уверен, что получит мою руку и сердце. За истекшие годы он ведь не думал обо мне, а ухаживал за чужеземными дамами и девицами.

Джианина, шутя, бросила ей на колени несколько цветков.

– Ты будешь моей невесткой[13], упрямица, не сомневайся в этом, – сказала она. – Я буду не я, если мне не удастся соединить самых дорогих мне людей.

– Слышите, Валерия? – воскликнул Лоренцо. – Если донна Джианина задумает что-нибудь, то непременно исполнит. А впрочем, ваше упрямство наверняка не устоит перед дружескими увещеваниями маркизы и перед рыцарскими достоинствами Федерико.

Валерия хотела что-то ответить, но крик гондольера заставил ее обернуться. Маленькой гондоле, управляемой одним человеком, грозила опасность столкнуться с большой лодкой. Гребец, по-видимому, мало обращал внимания на ход своей лодки. Или же, наоборот, стремился встретиться с большим судном?

Ответ на губах Валерии замер, когда она увидела своего отважного незнакомца, всегда умевшего найти способ встретиться с ней, где бы она ни была.

– Что с тобой, трусиха? – спросила Бьянка Пацци, заметив ее бледность. – Неужели ты испугалась, что мы можем потонуть на этой тихой реке?

– Я думала… Я не знаю, чего я испугалась, – смущенно ответила Валерия, – я боялась, что та лодка потонет.

– Гребец, кажется, не знает своего дела, – насмешливо произнес Франческо Пацци. – Я бы не доверил ему везти себя.

– Он иностранец, не умеющий управлять нашими лодками, – заметил Лоренцо. – Я знаю его. Он был у моего отца с рекомендательными письмами.

– В таком случае вы можете пригласить этого иностранца на турнир, – поспешно сказала Валерия, оправившаяся от испуга.

Джианина изумленно взглянула на нее; Лоренцо спокойно ответил:

– Так оно и будет, Валерия, потому что я решил пригласить всех находящихся здесь рыцарей. Не знаю только, примет ли он предложение. Он, кажется, беден и не имеет необходимого вооружения.

Валерия обиженно надулась. Ее возмутило, что так открыто говорят о бедности того, кто занимал все больше места в ее мыслях. Она готова была сорвать свою злобу на Лоренцо, когда Лукреция обратилась к нему:

– Можно устранить препятствие, мешающее этому рыцарю принять твое приглашение, – сказала она своим выразительным, нежным голосом. – Пригласи его, если он тебе нравится, в числе двенадцати рыцарей, которые составят твою свиту и обязаны надеть твои цвета. Таким образом гордость иностранного гостя не будет оскорблена, если ты дашь ему, подобно другим, доспехи и оружие для этого празднества.

Невозможно было устоять перед ее мягким голосом и умоляющим взглядом добрых глаз, но Лоренцо и без того был счастлив исполнить желание возлюбленной.

Валерия от радости готова была броситься Лукреции Донати на шею, но поняла, что должна владеть собой. Недавнее происшествие, когда минутный страх за возлюбленного чуть было не выдал тайну сердца, заставило девушку быть осторожнее. Она начала шутить с Джулиано и Франческо, окунала цветы в воду, а затем размахивала мокрым букетом, чтобы брызги летели в лицо юношам, пока наконец Джианина, как старшая, не остановила эти забавы. Валерия, явно сконфуженная, уронила букет в воду, и он понесся вниз по течению, куда поплыла и маленькая гондола иностранца. Найдет ли он цветы, как умел всегда находить ту, которая посылала ему этот сердечный привет?

Во Флоренции богатые фамилии любили развлекать аристократическую молодежь и увеселять народ большими турнирами. Медичи, никогда не упускавшие случая снискать еще большее расположение народа, часто жертвовали большие суммы для развлечения своих сограждан. И теперь, когда Медичи решили устроить зрелище, превосходящее по блеску все предыдущие, то ими руководило, в первую очередь, желание снова обратить взоры народа на себя и свою щедрость и заставить флорентийцев забыть бедствия последней войны и несчастья только что кончившейся чумы.

Народ, эта легкомысленная толпа, слишком легко склонен за несколько часов, проведенных в веселье, забыть собственные невзгоды и возрастающее недовольство. Флорентийский народ, в силу живости характера, более других был способен при виде великолепных зрелищ забывать все, что еще так недавно огорчало его.

Утро того дня, на который было назначено празднество, осветило радостью многие тысячи лиц, собиравшихся чуть свет на площадь Санта-Кроче. Площадь была роскошно украшена: на балконах домов, среди зелени, висели пестрые ковры, по сторонам возвышались трибуны с местами для зрителей. В окнах, на балконах давно уже собралось множество народу, а теперь начали наполняться и трибуны. Явились члены синьории[14] в своих длинных красных мантиях, затем – знатнейшие дворяне и граждане, для которых были отведены почетные места, и, наконец, толпа красивейших женщин и девушек города, которым поручалась обязанность делить награды между победителями.

Лукреция Донати сидела рядом с дочерьми Пьетро Медичи. Ее лицо, прекрасное, но в последнее время всегда грустное, светилось радостью. На коленях девушки лежал венок из фиалок, любимых цветов у нее и Лоренцо. Победитель турнира мог просить у своей дамы знака милости: цветок, ленту, венок. Тонкие белые руки Лукреции нервно сжимались. Не слишком ли это большое счастье для нее – украсить любимого своим подарком, еще раз прочесть в его глазах, что она для него гораздо дороже той чужой девушки, которую родители предназначили ему в жены и которую Лукреция из-за своего природного великодушия даже не могла ненавидеть?

– Посмотри, как хороша сегодня Лукреция! – шепнула Джианина Скандиано подруге. – Такою, как она, мне кажется, явилась Фра Анджелико[15] его Мадонна.

– Да, она похожа на ангела со своими белокурыми волосами и милыми добрыми глазами, – ответила Валерия в восхищении. – О, Джианина, как это грустно!

– Что, дорогая моя?

– Что Лоренцо должен жениться на другой, не на ней. И как она это спокойно и покорно переносит!

– Она знает, что не должна ссорить его с родителями, если не хочет навлечь на себя страшной ответственности. Обычай нашей страны таков, что родители выбирают за нас. Может быть, если бы меня не заставил отец, я бы и не вышла за Ипполито Скандиано.

– Но ведь ты довольна и счастлива, Джианина? – спросила Валерия. – Ты никогда не отрицала этого.

– У меня все есть для счастья, дитя мое! Чего мне желать? Я богата, блистаю в обществе, имею завидное положение. Маркиз Ипполито всегда добр и внимателен ко мне; он позволил мне устроить мою жизнь по моему желанию – так же, как и сам устраивает свою.

Валерия задумчиво смотрела на прекрасную маркизу.

– Я представляла себе замужество совсем иначе, – проговорила она наконец.

Джианина невольно рассмеялась.

– Как же ты представляла его себе? Ты же – дитя, еще в прошлом году игравшее в куклы.

– Я думала, – ответила Валерия, понизив голос, чтобы не слышали соседки, – что мужа надо любить горячо, беспредельно, ни во что не ставить блеск и богатство в сравнении с его любовью, а также с восторгом приносить ради него всякие жертвы, не желать другого общества, кроме его.

Веселое лицо Джианины сделалось серьезным.

– Ах ты, мечтательница! – шутя сказала она. – Нарисованная тобою картина хороша, но в жизни такое бывает редко или вовсе никогда. Надо научиться довольствоваться меньшим, чем то, о чем мы мечтаем в ранней молодости. В этом заключается тайна истинного счастья.

Валерия слегка покачала головой. Взгляды Джианины так не соответствовали ее собственным чувствам, но, правда, подруга была заметно старше нее. Ипполито Скандиано, даже если бы был на десять или двадцать лет моложе, не подходил под идеал Валерии. Он был серьезный, молчаливый человек, увлеченный наукой и в ней находящий удовлетворение. Неразрывная дружба связывала его с переводчиком Платона, Марсилио Фичино, с которым он часто и охотно уносился в мир классической мудрости. Валерия уважала его как друга отца и мужа обожаемой подруги, и никогда прежде ей не приходило в голову, что жене Ипполито может чего-нибудь недоставать. Маркиза сумела устроить свою жизнь очень приятно: она много смеялась, всегда вращаясь в кругу веселой молодежи, где часто бывала самой оживленной. Джианина была всеобщею любимицей и предметом восторга всех, кто ее знал. Как же случилось, что в сердце молодой девушки родился вопрос, действительно ли счастлива ее всегда веселая подруга?

Звуки барабана, возвещавшие о приближении рыцарей, дали другое направление ее мыслям. Блестящее шествие, состоявшее из девяти трубачей, пажей, герольдов и множества молодых людей под предводительством Джулиано Медичи, въехало на арену. За ним следовал второй отряд с Лоренцо Медичи во главе, а двойной ряд всадников замыкал шествие. Оба брата, как устроители турнира, были в особенно роскошных костюмах. До сих пор еще не видано было столько золота, жемчуга, драгоценных камней, сколько красовалось на одеждах обоих юношей.

Громкие крики раздались при появлении шествия. Дамы, находившиеся на трибунах, балконах и в окнах, бросали цветы проезжающим, среди которых многие узнавали братьев, женихов или друзей.

Никто не обратил внимания на густой румянец Лукреции, когда Лоренцо приостановил коня перед ее местом и склонил перед ней конец своего копья. Никто не заметил, как сверкали глаза Валерии при взгляде на одного из рыцарей в свите Лоренцо, который, находясь рядом с Федерико Скандиано, смуглым цветом лица и черными волосами представлял очень резкий контраст с белокурым Федерико.

Даже Джианина, только что внимательно следившая за подругой, так увлеклась зрелищем, что ничего другого не видела и не слышала. Она также бросала цветы, которые принесла с собой в корзинке. Темно-красный цветок гранатового дерева упал прямо на грудь Федерико; тот ловко поймал его и с благодарностью поклонился Джианине.

– Разве не похорошел он еще больше? – обратилась маркиза к Валерии.

– Кто? – спросила девушка, очнувшись от задумчивости. – Ты разве знала его прежде?

– Кого? Как мне не знать Федерико, нашего приемного сына и наследника? – удивленно ответила Джианина. – О ком же ты говоришь?

– Я… Ни о ком… но я думала не о Федерико.

– Может быть, сегодня он даст тебе повод чуть больше думать о нем, – заметила Джианина. – Я уверена, что он останется победителем.

– Почему ты так думаешь? – спросила Валерия, которую начинало раздражать постоянное восхваление достоинств Федерико. – Мне говорил по секрету мой двоюродный брат Гульельмо, что единогласно решено уступить первый приз Лоренцо, даже если он окажется и не самым искусным.

– Это будет не совсем вежливо в отношении тех, кого он пригласил и которые могут претендовать на беспристрастную оценку своей ловкости.

– Я того же мнения, – задумчиво произнесла Валерия. – Но я радуюсь за Лукрецию, которой, благодаря Лоренцо, сегодня достанутся почести и хоть немного счастья, раз уж она не может стать невестой того, кого любит.

– Ты милое, доброе дитя, – сказала Джианина. – Утешимся же другим турниром, в котором Федерико достанется желанная победа.

В эту минуту взоры собеседниц привлекли красивые движения состязавшихся юношей, старавшихся превзойти друг друга в ловкости, силе и искусстве владения копьем. Итальянские турниры пятнадцатого века не представляли опасности для участвующих. В то время еще не вошло в употребление острое оружие. Сражались тупыми копьями без панциря и забрала, в бархатных и штофных одеждах, а бойцы на богато украшенных конях старались превзойти друг друга умением держаться в седле и грацией движений.

Из Испании была занесена во Флоренцию излюбленная маврами игра в кольца, заключавшаяся в том, чтобы всадники на всем скаку снимали острием копья кольца, навешенные на стоящее среди арены дерево. Эта игра была гораздо интереснее боевого состязания.

Здесь, хоть друзья братьев Медичи и договорились подыгрывать, Лоренцо и Джулиано уступали в ловкости и умении другим юношам, поэтому вместе с остальными с живейшим участием следили за завязавшимся соперничеством между неаполитанским графом Ферранте Саграмора и Федерико Скандиано, одинаково искусными в этой игре.

Федерико в Испании, а Ферранте на родине достигли в ней большого совершенства. Нельзя было представить себе более завораживающего зрелища, чем вид этих двух юношей, равных по красоте, но несходных по внешности, носящихся вкруг арены, преследующих друг друга, преграждающих друг другу дорогу. Затем один из них ловко поворачивал коня, подскакивал к дереву и почти каждый раз нацеплял на острие копья металлическое кольцо при одобрительных возгласах напряженно следящей толпы.

Остальные всадники уже отказались от состязания: все взоры с возрастающим интересом следили за юными соперниками. Кто останется победителем? У кого будет на копье большее число колец? Теперь осталось только одно наверху дерева… Когда всадники заставляли коней вставать на дыбы, чтобы удобнее было дотянуться до верхушки, конские копыта едва касались земли… Два-три раза противники прогоняли друг друга от дерева… Теперь они вместе подскакали к нему; копье Ферранте уже попало в кольцо, но Федерико, стремясь вперед, нечаянно сбил кольцо с ветки; оно упало и покатилось по земле, прежде чем кто-нибудь успел его подхватить. Федерико поднял кольцо острием копья и с легким поклоном передал графу.

– Вы первый сняли его, и оно ваше, синьор Саграмора, – сказал он, отступая назад, в то время как Ферранте присоединял кольцо к другим своим.

Зрители не пропустили этой сцены. Оглушительными возгласами приветствовали они победу неаполитанца и рыцарский поступок Федерико. Судьи начали считать кольца.

– Только одним у меня больше, чем у вас, непобедимый противник, – сказал Ферранте, – и этим я обязан вашему великодушию. Но я не могу сегодня ответить любезностью на любезность и уступить кольцо вам, так как лишнее кольцо обеспечит мне награду, от которой я не откажусь ни за какие блага мира.

Он поскакал по направлению к трибуне, где сидела Валерия с родными и друзьями. При игре в кольца победитель, согласно обычаю, приносил свои трофеи к ногам одной из присутствующих дам, у которой мог просить в награду подарок, и вот Ферранте окинул восторженным взглядом любимую девушку, когда остановился перед ней. Как прекрасна она была в своем смущении!

– Позвольте мне, благороднейшая и прекраснейшая синьорина, поднести вам трофеи сегодняшнего дня! – громко произнес он. – И вознаградите меня ничтожным знаком вашей милости.

Юный рыцарь положил кольца, числом двадцать два, на подушку у ног девушки. Валерия поднялась, дрожа всем телом, руки ее с лихорадочной поспешностью расстегивали золотой обруч, стягивавший ее роскошные кудри.

– К вниманию, которым вы удостаиваете меня, я не подготовлена, благородный рыцарь, – ответила она, и лицо ее вспыхнуло радостью. – Возьмите же ничтожную вещь, которую я могу дать и которую я скоро постараюсь сменить на нечто более достойное.

Ей удалось наконец расстегнуть крючок обруча; густые темные волосы теперь свободно развевались; Ферранте наклонился, чтобы принять подарок, который почтительно поднес к губам. Но герольды дали знак продолжать состязание. Ферранте возвратился к рыцарям, а Валерия, задыхаясь, опустилась на место. Прохладный весенний воздух казался ей душным, солнечный свет – ослепительным, а окружающая толпа точно заволакивалась туманом.

Джианина мягко обняла ее за талию.

– Что с тобой, дорогая?.. Ты так побледнела.

Валерия закрыла глаза, наполнившиеся слезами счастья.

– Со мной все хорошо, Джианина. Не беспокойся. Я так счастлива!

– Неужели тебя так взволновало внимание незнакомого рыцаря, тщеславное дитя? Оно будет, конечно, не единственным, поэтому не придавай ему большого значения. Посмотри, вон Лоренцо выезжает в ряды. Как он величественен и весел!

Валерия последовала указанию подруги, стараясь остановить внимание на продолжении турнира, но напрасно. Глаза ее постоянно устремлялись на ряды рыцарей, где рядом с Федерико Скандиано стоял неаполитанец, так же как и тот, не принимая участия в дальнейшем состязании, которое, как им обоим было известно, должно было окончиться триумфом Лоренцо.

Любовь к Медичи была так сильна, что ему бесспорно отдавали пальму первенства. И даже судьи, иногда склонные восторгаться другими рыцарями, знали, что толпа чувствовала себя удовлетворенной празднеством только тогда, когда могла проводить до дворца своего любимца, украшенного лаврами победителя.

Лоренцо, вообще не любивший самопрославления и всегда готовый ценить достоинства других, на этот раз не отказывался принять единодушно присужденный ему приз. Он хотел, чтобы этот день был последним торжеством для Лукреции, чтобы она вполне разделила с ним почести, которые достанутся ему как победителю. Таким образом, приготовленный ею фиалковый венок мог украсить серебряный шлем, составлявший первый приз, и Лукреция Донати сделалась, как он предсказывал, королевой праздника.

Веселый день должен был закончиться танцами во дворце подесты[16], куда после нескольких часов отдыха собрались все гости. Сам Пьетро Медичи появился на балу и занял почетное место на эстраде рядом с супругой, Лукрецией Торнабуони.

Мать Лоренцо только за несколько дней перед тем вернулась из путешествия в Рим. Ее проницательный взгляд серых глаз часто останавливался на юном женихе, почти не отходившем от прекрасной дочери Донати, ее крестницы. Лоренцо Медичи сиял таким счастьем, точно забыл, что скоро должна праздноваться в Риме его свадьба с другой. Донна Лукреция тихонько дотронулась до руки мужа.

– Вы не сообщали мне в письмах, супруг мой, – сказала она, – как принял Лоренцо известие, что Якопо Орсини отдает за него дочь. Он уклонился от ответа, когда я спросила его об этом.

Пьетро Медичи пожал плечами.

– Он принял его, как послушный сын обязан принять. Большего и я не могу от него ждать.

Донна Лукреция показала на стоявшую невдалеке юную пару, равнодушную к тому, что бесчисленные взоры устремились на них и что в этот вечер ни для кого не осталась тайной их сердечная привязанность.

– Посмотрите туда, Пьетро, – сказала она. – Глядя на них обоих, мне кажется, что мы слишком поторопились. Лоренцо не полюбит Клариссы Орсини. Он возненавидит ее, так как любит подругу детства.

– Привыкнет, как и многие до него привыкали, – спокойно ответил отец. – Дочь Донати – не партия для Медичи.

– Она так хороша и мила, – заметила донна Лукреция с почти материнскою гордостью. – Кларисса не может с ней сравниться. Дай Бог, чтоб она не уступала ей в добродетелях, украшающих мою крестницу! Поверьте, супруг мой, я охотно увидела бы ее на месте, которое вы предназначаете дочери более могущественного рода.

– Вы и ваш брат первые обратили мое внимание на Клариссу Орсини.

– Да, Пьетро, вы правы, – чистосердечно призналась донна Лукреция. – Но я не могу подавить в себе приступов раскаяния, видя страдания детей, которых мы жестоко разлучаем.

– Но ведь вам нравится ваша будущая невестка[17], хоть вначале вы холодно отзывались о ней?

– Я мало знаю ее, чтобы любить так, как люблю Лукрецию и собственных дочерей. Кларисса мне нравится. Хоть она встретила меня холодно и сдержанно, но я приписываю это застенчивости.

– Не огорчайтесь из-за случившегося, – возразил Пьетро. – Лоренцо еще так молод, что поддастся новым впечатлениям, а Лукреция найдет другого жениха и утешится. Нам же и всему нашему дому важно породниться с одним из древнейших и знатнейших римских родов. Зависть наших сограждан настолько велика, что при удобных для них обстоятельствах они не прочь подстроить нам ловушку, опасную или даже смертельную. Диотисальви Нерони и Лука Питти изгнаны, но кто знает, не найдутся ли подражатели среди тех, кто сейчас превозносит нас? Когда же мы поднимемся настолько, что сможем рассчитывать на помощь извне, тогда нам легче будет справиться с мятежниками, чем в прошлый раз.

Лукреция Торнабуони молчала; она понимала желание мужа усилить по возможности число своих сторонников вне государства. Несмотря на всю популярность, владычество Медичи было, как это покажет будущее, не настолько прочно, чтобы не бояться соперничества. Тем не менее донна Лукреция с грустью сознавала, что она безжалостной рукой разбивала сердце сына, переживавшего первую любовь.

Никто более Валерии Пацци не радовался всеобщему вниманию, оказываемому присутствующими в отношении Лоренцо Медичи и Лукреции Донати, которые были королем и королевой сегодняшнего дня. Однако у Валерии был и собственный повод для радости: девушка не могла отказать Джулиано Медичи в первом танце, но теперь стояла с сияющим взором около Ферранте Саграмора. Она слушала, что тот говорил, ловя только звук его голоса и не понимая смысла, так как глаза его говорили больше, гораздо больше, чем слова светской беседы, обращенные к любимой.

– Я знаю вас так давно, – говорил неаполитанец, когда по окончании фигуры Валерия вернулась на место, – и только сегодня в первый раз мне выпало счастье открыто говорить с вами при всех. Если бы вы знали, как мне было тяжело держаться так далеко от вас!

– Зачем же вы так поступали? – тихо спросила Валерия. – Я часто задавала себе вопрос, почему вы не хотите посещать дома флорентийских дворян, и не находила ответа с тех пор, как узнала, что вы равны нам по происхождению.

– А вы думали, что я низкого происхождения, что я не имею права занять место в кругу ваших друзей?

Валерия лукаво взглянула на него.

– Я боялась этого, – наивно ответила она, – но никогда не думала так, когда видела вас.

Он готов был заключить в объятия милую девушку, но, подавив это чувство, ответил:

– Не бойтесь, синьорина. Единственное, что у меня есть, это благородное происхождение. Я представитель древнего знатного рода, и это дает мне возможность приближаться к вам, прелестнейшей и благороднейшей из девиц. Если я до сих пор медлил, на это есть другие причины, а не та, которую вы предположили.

– Какие же, благородный рыцарь? – спросила Валерия. – Не подумайте, что я спрашиваю из любопытства.

Выражение глубокой скорби, почти исчезнувшее во время разговора с девушкой, опять вернулось, и Валерия испугалась своего неделикатного вопроса.

– Простите, – прошептала она, – я не хотела огорчать вас. Я понимаю, что вы имели уважительные причины так поступать.

– О прекрасная синьорина, – грустно произнес он, – если бы я мог сказать вам, что побуждало меня к уединению… но тогда… тогда вы, может быть, лишите меня милости, которую дарите и которая делает меня бесконечно счастливым.

«Значит, мои двоюродные братья и Лоренцо правы, утверждая, что он слишком беден, чтобы участвовать в развлечениях сверстников», – думала Валерия. Ах! А ведь она, всей душой желавшая избавить его от всякого неприятного впечатления, безжалостно напомнила ему об этом!

О, никогда в жизни не казались для Ферранте такими ненавистными оковы, налагаемые этими невыносимыми людьми! Но, пожалуй, это к лучшему, что он не может следовать за велением своего пылкого сердца, не может сделать признания, которое вертится на языке и которое – он знал это – должно остаться навсегда невысказанным.

– Вы не будете теперь удаляться от общества, как прежде? – прибавила Валерия, так как Ферранте молчал.

– Если вы этого не желаете, то не буду. Я готов исполнить все, что вы прикажете, прекрасная синьорина, – ответил он. – Скажите, с чего мне начать?

– Постарайтесь завоевать дружбу Лоренцо, – сказала девушка, делаясь немного смелее, – и тогда вам откроются двери всех остальных домов. От Джианины Скандиано я слышала, что вы представлялись маркизу Ипполито.

Она не решилась прибавить, как горячо желала бы, чтобы он посещал дом ее отца. Ферранте угадал это.

– Гульельмо Пацци обещал ввести меня в дом своего дяди, вашего отца, – заметил он. – Вы не можете себе вообразить, с какой радостью я принял его предложение, хоть я должен был бы проявить волю и не поддаваться соблазну.

– Почему? – спросила Валерия с упреком. – Мой отец так гостеприимен, так добр. Двоюродные братья и родственники полюбят вас, а я… – и она остановилась, испугавшись, что слишком многое хотела высказать.

– А вы? – повторил он, в то время как легкий румянец разлился по его смуглому лицу.

– Я тоже буду рада видеть вас у нас в доме, как я уже говорила вам, – ответила она, с трудом заставив себя облечь свои чувства в форму обычной вежливости.

Как хорошо Ферранте понял истинное значение этих слов! Он грустно и нежно улыбнулся. Однако их беседу прервало восклицание Джулиано:

– Что же вы не танцуете, Валерия? Смотрите, фигура уже кончается. Если вы хотите успеть к началу следующей…

Неаполитанец с явным смущением заметил свою оплошность.

– Простите, синьор Джулиано, – сказал Ферранте, быстро совладав с собой, – на моей родине танцуют иначе, чем здесь, во Флоренции, поэтому я чуть не пропустил начало новой фигуры. Невежливо было с моей стороны так долго разговаривать вместо того, чтобы танцевать.

Он повел свою даму в ряды танцующих. Руки этой пары крепко сжимались и неохотно выпускали одна другую, когда того требовало исполнение фигуры. Однако эти двое больше не разговаривали, боясь привлечь к себе внимание остальных. Валерия находила, что разговаривать больше и не нужно. Он любит ее! Об этом говорил каждый его взгляд, каждая фраза, которую юноша успел сказать прежде.

Визави с ними танцевали Джианина Скандиано и брат ее мужа, Федерико. Маркиз Ипполито не сопровождал жену на бал, как не присутствовал и на турнире, поэтому маркиза уступила просьбам своего молодого родственника, пригласившего ее на танец.

– Вам не следует, Федерико, – говорила Джианина, – танцевать с такой старухой, как я. Посмотрите, чего вы лишаетесь из-за меня! Какой цветник из красивых девушек! И все они с восторгом примут ваше приглашение!

– Они успеют сделать это после того, как я исполню свой долг, – весело ответил молодой человек, – а он повелевает мне танцевать первый танец на родной земле с вами.

– А! Я понимаю! Только долг заставил милого когда-то пажа вспомнить о своей бывшей повелительнице, которую он перерос на целую голову. Как хорошо, что я узнала причину, по которой вы снова обратили на меня внимание!

Большие светлые глаза Федерико с упреком взглянули на собеседницу.

– Вы жестоки, Джианина. К кому из всех женщин, если не к вам, я обязан испытывать глубочайшее уважение, самую искреннюю благодарность? О вас я думал чаще всего, вспоминая родину, и о ваших милостях, которыми вы осыпали меня.

– Я старалась, Федерико, заменить вам мать, которую вы рано потеряли. Вы называли меня иногда матушкой, когда я ухаживала за вами во время вашей болезни. Я никогда этого не забуду. С тех пор я перестала жалеть, что Господь не дал мне собственного сына.

Он задумчиво смотрел в ее лицо, сиявшее красотой.

– Я был еще легкомысленным и неопытным мальчиком, Джианина, когда это случилось, – ответил он, – но и я хорошо помню это. Ведь я не знал своей матери и думал, что нежные заботы, ласковые утешения в моих детских страданиях могут быть вознаграждены только той преданностью, которую я чувствовал бы к родной матери. Но скоро я перестал называть вас «матушка». Это слово показалось мне неподходящим для молодой красавицы, сидевшей у моей постели. Теперь я удивляюсь, откуда у меня явилась смелость вас так называть.

– Мне нравилось, когда вы называли меня так, – задумчиво сказала маркиза. – Я бы желала вернуть то время.

– Зачем, Джианина? Неужели вы думаете, что я менее искренно и глубоко предан вам с тех пор, как люблю вас не как мать, а как друга, сестру? Сегодня, как и прежде, я готов повиноваться всякому вашему решению, которое вы посчитаете для меня наилучшим.

– Всякому, Федерико? – шутя спросила Джианина. – Если бы вы знали, какие обширные планы мы с мужем составили относительно вашего будущего!

– Какие же, повелительница? Я покорюсь вашей воле, если она заключается не в том, чтобы я опять отправился в чужие края.

– Нет, Федерико, мы, напротив, хотим вас крепче привязать к родине.

– То есть вы хотите меня женить на незнакомой девушке, подобно родителям Лоренцо?

– Не совсем, вы можете сами решать и не обязаны жениться на той, которая вам не понравится, даже если мы ее для вас выбрали.

– Очень милостиво, и для полного ознакомления с положением дела мне недостает только имени моей будущей супруги.

– Смотрите, вон она стоит у колонны, и посудите, хорош ли наш выбор.

Федерико взглянул по указанному направлению.

– Валерия Пацци, – спокойно произнес он. – Действительно, она стала очаровательной девушкой, но ведь у меня еще есть время обдумать ваше предложение, не правда ли? А пока я буду решать, может быть, кто-нибудь другой похитит у меня эту невесту. Например, мой сегодняшний соперник, с которым она так оживленно болтает. Вероятно, здесь, как и на турнире, ему суждено остаться победителем.

– Это ваша вина, Федерико, – вы имели такое же право принести кольца к ногам Валерии.

– Но я едва ли принес бы их ей, Джианина, – ответил юноша. – Я никому не отдал бы их, кроме вас.

– Вы остались таким же рыцарем, каким были. Но не забывайте в своей благодарности, которую вы мне выказываете, что за счастье вашей жизни вам придется вступить в бой с тем, кто сегодня одержал над вами победу. Вернее, вы великодушно эту победу уступили. И собираетесь сделать так снова? Мне не нравится, что этот чужеземец так настойчиво ухаживает за Валерией Пацци. Его никто здесь не знает, и ваш брат, по-видимому, не очень обрадовался этому знакомому.

– Значит, Ипполито знает что-нибудь дурное о нем? – спросил Федерико. – Жаль. Этот малый произвел на меня очень хорошее впечатление.

– Ипполито не хотел распространяться, а вы знаете, как я не люблю выпытывать чужие тайны. Но, по-видимому, в жизни этого человека есть нечто темное, и поэтому мне не нравится, когда Валерия с ним, как вот сейчас.

– Не омрачайте вашего прелестного чела подобными опасениями, Джианина. Весьма возможно, что он совершил какой-нибудь проступок, заставивший его на время покинуть родину. Но разве не может его оправдать увлечение молодости, которое нельзя судить слишком строго? Дайте мне лучше вашу ручку: танец кончен и мне пора отвести вас на место.

Было еще рано, когда на следующее утро Джианина вошла в кабинет мужа поздороваться. Ипполито уже несколько часов сидел за письменным столом, окруженный грудой толстых книг, из которых делал выписки, а на полях книг оставлял заметки. Он был так углублен в свое занятие, что заметил жену, когда она уже стояла перед ним. Улыбка скользнула по его серьезному лицу; он поднес ее руку к губам.

– Это вы, Джианина, – радостно сказал он, – и цветущая, как роза, после вчерашнего шумного дня.

Джианина придвинула скамейку к его креслу и села.

– После такого веселого, оживленного праздника разве можно проснуться иначе, как в хорошем настроении! – весело ответила она. – Единственное, о чем я жалею, это то, что вы, мой супруг, не присутствовали там.

– Я не люблю шумных празднеств, – заметил он, – и неохотно жертвую несколькими часами своего времени ради пустых удовольствий. Но я рад, если это доставляет удовольствие вам. Никакое серьезное дело не препятствует вам получать свежие впечатления в обществе молодежи.

Джианина положила щеку на его руку, покоившуюся на подлокотнике кресла.

– А почему вы, супруг мой, пренебрегаете свежими впечатлениями? – спросила она с ласковым упреком. – И насколько мне было бы веселее, если бы я знала, что ваши добрые глаза следят за мной, когда я веселюсь среди других, и ваше внимание было бы защитой, чтобы я не очень закружилась.

– Разве тебе нужна защита, моя хорошая, разумная жена? – возразил он. – Я бы не хотел, чтобы ты была иной, чем ты есть и была в течение девяти лет нашего счастливого брака. Я благословляю день, когда ты первый раз переступила порог моего дома.

– Да, мы были счастливы, Ипполито, – сказала Джианина точно самой себе.

– А разве теперь мы не счастливы? – с улыбкой спросил маркиз. – В дни бурной молодости мы мечтаем, может быть, о другом счастье, чем то, которое жизнь дает большинству из нас. К нам, дорогая моя, судьба была милостива. Если она и отказала нам в детях, о чем я жалею больше из-за того, что вижу тебя печальной, то она избавила нас от горьких разочарований, лишивших многих счастья. Мы любим друг друга теперь иначе, чем когда я сватался за тебя, – иной, но лучшею любовью, чем в то беспокойное, полное страсти время. Наше чувство проникнуто осознанием того, что мы останемся самыми верными друзьями, пока смерть не разлучит нас.

Маркиза утвердительно кивнула.

– Если бы я была уверена, что действительно стала тебе так необходима! – сказала она с грустью. – Великие мыслители и ученые, которыми ты окружаешь себя, всегда были для тебя более достойными друзьями, чем твоя незнающая жена. Они отняли тебя у меня, и часто я, как дитя, просящее награды, вымаливаю у тебя полчаса времени, которое ты так неохотно отнимаешь у них.

Маркиз почти с отеческою нежностью погладил ее волосы.

– Не сердись на них, милая жена. Они дают нашей душе больше, чем большинство тех, кого судьба ставит на нашей дороге, и они остаются нам верными, когда случайные приятели проявляют свою изменчивость. Великие не могут изменяться, как мысли и сердце живых людей.

– Я не сержусь на них, Ипполито. Они внушили твоему благородному уму чистые, возвышенные мысли, ставящие тебя так высоко над другими людьми, что мне кажется иногда, будто ты один стоишь на этой высоте. Я чувствовала, как будто предо мной вспыхивал луч света, когда ты своими словами объяснял мне что-то из тех высоких идей, которые великие люди старались дать человечеству. Но теперь… – Маркиза остановилась и взглянула на мужа, точно прося извинения.

– Но теперь ты негодуешь на них, – докончил тот, – потому что они лишают тебя моего общества более, чем ты желала бы?

– Да, Ипполито, – созналась она. – Назови это, если хочешь, ревностью к твоим собеседникам в часы занятий, но я желала бы быть больше с тобой вместе, чем в последние месяцы.

Ее прелестная головка склонилась на его плечо, рука ее протянулась к его руке; маркиз Ипполито немного смущенно взглянул на жену.

– Дорогая, я сознаю свою вину. Последнее время я слишком много оставлял тебя одну. Но тебе придется потерпеть еще немного, пока я не освобожусь от занятий. Марсилио Фичино нужна моя помощь для его нового труда об учении Платона о бессмертии; я не могу обмануть его, так как обещал ему быть верным помощником в его работе. Поэтому я особенно радуюсь возвращению Федерико и надеюсь, что он, такой умный и всегда неугомонный, будет развлекать тебя в часы одиночества.

– Ты, значит, решил надолго оставить его здесь? – спросила маркиза слегка дрогнувшим голосом.

– Да, милая. Он останется при дворе Лоренцо, который после женитьбы освободит болезненного Пьетро от трудных обязанностей главы семьи и республики. Вот почему Лоренцо желает увеличить свою свиту. И мне мой брат тоже будет помощником, так как я думаю передать ему управление нашими имениями, владельцем которых он по воле Божией со временем станет… Но вот и он… Точно солнечный луч в нашем часто мрачном доме.

Джианина встала, краснея. Она не знала, почему ей сделалось неприятно, что молодой родственник будет свидетелем ее нежных отношений к мужу, но в открытую дверь Федерико уже заметил ее. Спокойно, с улыбающимся, по обыкновению, лицом, он приблизился.

– Я врываюсь непрошеным гостем в святилище Ипполито, – начал он шутя. – Чего вы испугались, прекрасная невестка[18]? Я только пришел спросить, не дадите ли вы или брат мне приказаний перед отъездом в город, где меня ждут Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Твои прежние товарищи, Федерико, завладели тобой, а ты охотно подчиняешься, что вполне естественно, – сказал ученый мягким тоном. – Но подумай и о том, чтобы у тебя оставалось время для Джианины, когда ты будешь нужен ей, а мне некогда будет сопровождать ее.

– Как вы можете сомневаться, Ипполито, что у меня не найдется времени для нее? – с жаром возразил юноша. – Я весь к услугам донны Джианины, и она знает, с какой радостью я повинуюсь ей.

– Нет-нет, – горячо возразила Джианина. – Вы не должны ради меня жертвовать удовольствиями, которые вам хотят доставить ваши друзья. Я, если захочу общества, могу видеть Валерию Пацци и дочерей Пьетро. Да и муж мой здесь…

– Нет, Джианина, – заметил Ипполито, – молодые друзья Федерико охотнее подождут, чем мои старые, которыми вы сегодня в первый раз оказались недовольны. А мой брат, конечно, всегда предпочтет ваше общество товарищам, куда бы они его ни зазывали.

– В таком случае, если вы, Ипполито, одобрите, сегодня после обеда я поеду с донной Джианиной кататься верхом, – сказал Федерико. – Час назначьте сами.

– Я жду Валерию, – ответила Джианина. – Вам будет неприятно, если она поедет с нами?

– Нисколько, – со смехом возразил юноша, – если только вы не будете настаивать, чтобы я сейчас же, во время прогулки, просил ее руки.

– Джианина выболтала-таки, что мы решили для твоего счастья! – заметил Ипполито. – Мы надеемся, что девушка понравится тебе.

– И уже нравится, конечно, – подтвердил Федерико. – Но позвольте мне еще немного насладиться золотыми днями свободы!

– О том же просит всегда и Валерия, когда я заговариваю с ней об этом, – сказала Джианина. – Смотрите, как бы это странное совпадение не стало роковым для вас.

– Валерия вдвое достойнее поклонения, если она того же мнения, – воскликнул Федерико, – и с сегодняшнего дня я не буду бояться встреч с ней.

– Ты так боишься, что на тебя преждевременно наденут брачное ярмо? – пошутил маркиз. – Посмотри на нас, как оно легко и приятно!

– За это вашу жену и зовут Джианиной Счастливой, – возразил Федерико, – и если я решусь избрать Валерию Пацци, то только потому, что ее воспитала моя приемная мать.

Он почтительно поцеловал руку маркизы, поклонился Ипполито и исчез так же быстро, как и вошел.

Джианина тоже удалилась, так как знала, что мужу нужно продолжать прерванную работу.

Маркиз услышал издали веселый смех брата: Федерико, проезжая мимо окна Джианины, что-то крикнул ей, и на серьезном лице Ипполито появилась улыбка. Как счастлив он, что рядом с ним эти два любимых существа! Казалось, что отныне каждое движение его души будет обращаться в немую благодарственную молитву к Богу, который дал ему такое мирное блаженство.

После обеда в назначенный час Федерико явился, чтобы сопровождать верхом Джианину с Валерией.

– Вы пригласили кататься вашу прелестную подругу, – сказал он маркизе, когда Валерия села на лошадь. – Надеюсь, вы не рассердитесь, если Франческо Пацци и Ферранте Саграмора встретят нас за городом? Я не мог отказать им, когда мы виделись сегодня.

Джианина была неприятно поражена.

– О Федерико, к чему вводить неаполитанца в наше общество? – сказала она. – Вы знаете, что мне не нравится, когда он приближается к Валерии.

– Но помешать этому вы не можете, если он имеет серьезное желание, – беззаботно ответил Федерико. – Кроме того, я не могу ничего сказать против него. Несмотря на свою сдержанность, он приятный товарищ и в фехтовании превзойдет нас всех.

– Но эти достоинства не имеют никакого значения, если он намеревается сделать предложение Валерии. Говорят, он очень беден.

– Зато она богата, – весело ответил Федерико. – А теперь позвольте вас посадить на седло, иначе Валерия заинтересуется, о чем мы так долго беседуем.

Джианина хотела сердито отвернуться от него, но это ей не удалось. Легко, как ребенка, Федерико поднял ее на седло и взглянул на нее умоляющими глазами.

– Не сердитесь, Джианина, – просил он, вставляя ее маленькую ножку в стремя. – Ипполито огорчится, если мы не будем друзьями.

– Идите, дерзкий! Но в другой раз не рассчитывайте на мою снисходительность. Я приложу сегодня все старания, чтобы добросовестно исполнить обязанность строгой гувернантки для Валерии.

Федерико поспешил к своей лошади, радуясь, что удалось избавиться от необходимости быть все время с Валерией. К чему сейчас надевать оковы Гименея, сейчас, когда жизнь так улыбается? Пускай Ферранте Саграмора, так скоро превратившийся из врага в друга, ухаживает за дочерью Якопо Пацци. Сам же Федерико всегда успеет сделать ей предложение первым, если заметит, что она отдает ему предпочтение, однако он будет только рад, если не успеет.

– Валерия, – говорила между тем маркиза Джианина Скандиано подруге, – Федерико сейчас огорошил меня известием, что пригласил кататься с нами твоего вчерашнего рыцаря, который так открыто ухаживал за тобой на турнире. Я надеюсь, ты не будешь поощрять этого неаполитанца к дальнейшему знакомству и сумеешь указать ему его место, если он слишком много позволит себе.

Федерико догнал собеседниц прежде, чем Валерия успела дать ответ, с которым испытывала затруднение.

– Джианина жалуется вам на меня? Это подсказывает мне моя неспокойная совесть! – воскликнул он. – Заступитесь за меня, Валерия, и согласитесь, что я не мог отказать в просьбе синьору Ферранте, желавшему сопровождать нас. Когда же флорентийский рыцарь отказывал в гостеприимстве заезжему рыцарю?

Валерия между тем овладела собой.

– Вы хорошо поступили, Федерико, еще раз поразив своим великодушием вашего вчерашнего противника, – ответила она. – Джианина, наверное, того же мнения, но боится своей похвалой сделать из вас зазнайку.

– Моя невестка, к сожалению, слишком хорошо знает меня и мои недостатки, – со смехом заметил юноша. – С ее стороны весьма благоразумно не взращивать новых недостатков или не усиливать тех, которые есть. С сегодняшнего дня, Валерия, я надеюсь найти в вас защитницу, если наделаю глупостей и мне будет угрожать гнев Джианины.

– Кажется, вы не очень боитесь ее гнева, – сказала Валерия. – К тому же ее доброе сердце неспособно на него. Она всегда вас баловала… Не думайте, что я забыла это.

– Баловала? Вероятно, потому, что она заступалась за меня, когда вы нападали? Помните, как вы раз облепили мои локоны репейниками за то, что я не хотел больше играть с вами?

– Нет, – ответила Валерия, смеясь, – я так часто мучила вас, что этот случай забыла…

– Сначала вы вылили стакан воды на рисунок, который я приготовил Джианине для вышивания покрова в церковь.

– Ах да, теперь я вспоминаю.

– А после, когда я в отчаянии готов был заплакать, вы начали насмехаться, что я обожаю братнину жену и всю жизнь буду пришит к шлейфу Джианины.

– Какая я была гадкая и дерзкая! – созналась Валерия. – Понятно, почему вы не захотели больше играть с капризной девчонкой!

– Тогда это не казалось вам понятным. В то время как я старался спасти работу от окончательной гибели, вы подкрались к моему креслу и разукрасили мою голову репейниками.

– Я думаю, вы нескоро заметили бы это, если бы не вступилась Джианина. Тогда, в первый и единственный раз в жизни, она бранила меня. После этого я сердито стояла в стороне и смотрела, как Джианина осторожно освобождала вашу голову от репейников и расчесывала ваши кудри. Ни к кому, кажется, я не чувствовала такой ревности, как к вам, ведь Джианина уже тогда была для меня самым дорогим существом после отца.

Лукавое выражение скользнуло по лицу Федерико.

– И она останется самой дорогой? Никто не может потеснить ее в вашем сердце?

Валерия пришпорила коня, так что он сделал скачок в сторону.

– Кто может потеснить ее, милую, дорогую? – спросила она.

– О, у молодой девушки этого никогда не угадаешь, – заметил Федерико, поддразнивая Валерию. – Например, красивый черноглазый рыцарь, который получает обруч с ее волос, танцует только с ней одной и употребляет все силы, чтобы увидеть ее сегодня.

Джианина, ставшая безмолвной свидетельницей их разговора, обратилась к нему:

– Как нехорошо, Федерико, дразнить девушку этим глупым ухаживанием! – ласково заметила она.

– Валерия знает, что я говорю без злого умысла, – возразил юноша. – Мне просто вспомнился момент вчерашнего праздника, когда я увидел вдали вашего двоюродного брата Франческо с синьором Ферранте. Джулиано тоже с ними. Как хорошо!

На повороте улицы названные молодые люди встретились с Федерико и его спутницами.

Под внимательным взглядом Джианины Валерия чувствовала, что должна притвориться, будто считает ухаживания «красивого черноглазого рыцаря» глупыми, и сдержанно поклониться Ферранте Саграмора, а это было ей совсем не по сердцу. Однако Федерико улыбался ей так плутовски! Как печально, если друзья только портят жизнь! Волей-неволей девушка должна была решиться занять место между Джулиано и Франческо, тогда как Ферранте приблизился к маркизе.

Джулиано Медичи был с детства дружен с двоюродным братом Валерии, и они, как прежде, делили игры и учение. То же было и теперь со всеми занятиями и рыцарскими упражнениями, наполнявшими дни благородных юношей.

Друзья оживленно говорили некоторое время с Валерией, но или из-за того, что она рассеянно отвечала им, или из-за того, что они предпочли собственные забавы, юноши оставили ее. Как только они выехали в поле, эти двое друзей начали скакать наперегонки. Сначала к ним присоединились Федерико и Ферранте, пока последний не нашел возможности приблизиться к Валерии, воспользовавшись тем, что общее внимание отвлеклось от него. Они могли говорить только о самых незначительных предметах, но были счастливы, находясь вблизи, и благодарили судьбу, доставившую им возможность после мимолетной встречи в церкви вторично видеться в тот же день. Федерико также отстал от юных товарищей и поехал рядом с маркизой.

– Как хорошо было бы, если бы Ипполито сопровождал нас иногда! – сказал он, окидывая взглядом веселый пейзаж. – Запертый в четырех стенах среди своих пыльных книг, он и не подозревает, как прекрасен Божий мир.

Джианина вздохнула.

– В прежние годы я часто пробовала отвлечь его от занятий, выманить из кабинета на чистый воздух, но всегда напрасно. Муж с такой неохотой расстается со своими работами! Да он и не любит ездить верхом с тех пор, как однажды упал вместе с лошадью.

– Мне очень досадно, что брат произвел на меня не такое благоприятное впечатление, какого я ожидал. Он представлялся мне все таким же сильным, цветущим мужчиной, каким я оставил его шесть лет назад. Он постарел, сильно постарел, и имеет утомленный вид, чего прежде не было.

– Я тоже нахожу, что он изменился, но, живя вместе, труднее заметить перемену, чем вам, давно не видевшему его. Это – последствия его занятий наукой, а я бессильна противодействовать этому.

– А вас не тревожит это, Джианина? Честно говоря, если состояние брата еще немного ухудшится, это внушит мне серьезные опасения.

– Может быть, вам лучше моего удастся убедить его опять наслаждаться всеми радостями жизни, – ответила Джианина. – Он никого так не любит, как вас.

– Меня? Он любит меня больше, чем свою обожаемую красавицу-жену? – спросил Федерико. – Нет, Джианина, не отдавайте мне первенства. Вас всегда должны любить больше, особенно ваш муж.

Она не понимала, почему ее, привыкшую к поклонению, смутило его открыто высказанное восхищение, однако она ответила спокойным тоном:

– Я убеждена, что Ипполито любит и уважает меня, как подобает мужу, довольному своей женой, но даже самое глубокое чувство может измениться в мужчине со временем. Привычкой становится то, что мы называли когда-то счастьем. А после нескольких лет такого счастья в душе мужа просыпается желание посвятить лучшие силы жизни более высокой и достойной цели, обеспечивающей ему вечную память и благодарность будущих поколений.

– Разве истинная любовь может измениться, Джианина? Счастье долгого супружества может дать сердцу внутреннее спокойствие, заставляющее нас забывать страстные волнения, с которыми мы ждем исполнения наших желаний. Но не может стать привычкой то, что украшает и одухотворяет нашу жизнь! Не надоедает же нашим взорам красота природы, сколько бы мы ею ни любовались. Так неужели наше сердце может привыкнуть к высшему земному счастью и охладеть к предмету, который ежедневно, ежечасно имеет новую прелесть?

Лицо маркизы сделалось грустным.

– Должно быть, вы много думали об этих чувствах, – сказала она, – но с годами вы приобретете опыт. Теперь вы черпаете из чистого источника первой молодости, готовой весь мир забыть ради любви одного существа. Хорошо же вам, если вы еще способны поддаваться таким приятным увлечениям!

– А вы, Джианина, не удаляющаяся от жизни подобно брату, вы не разделяете моего мнения?

– Я на семь лет старше вас, Федерико, и не могу смотреть на жизнь как вы, так мало знающий ее.

– О, не думайте, что я тот же неопытный мальчик, которого вы когда-то отослали от себя! Многие безумные мечты разбились, пока я жил в далеких краях, при чужих дворах.

– И все-таки вы сохранили веру в светлое и вечное счастье? Веру в человеческую добродетель и ее высшее предназначение?.. Значит, среди соблазнов, в которых для вас, как и для всякого другого, не было недостатка, вы сохранили детскую невинность? Я должна признаться, она вам очень идет, несмотря на то что нравственно и физически вы возмужали.

– Покидая родину, я унес в сердце талисман, который оберегал меня от соблазнов, – сказал Федерико серьезнее, чем прежде. – Это было воспоминание о вашем доме, в котором я провел счастливые дни детства. Это было воспоминание о любви Ипполито, на которого я смотрю с уважением и восторгом. И наконец, моим талисманом был ваш образ, Джианина. Вы навсегда останетесь для меня лучшей женщиной из всех, которых я знал. Среди окружавших меня соблазнов я вспоминал о вас обоих и о дорогой родине и чувствовал, что только тогда смогу ступить на родную землю, не омрачив чужого счастья, когда буду в состоянии открыто смотреть вам в глаза, выдержать ваш допрос.

Юноша по-прежнему ехал рядом с Джианиной. Рука его протянулась к ней, и она подала ему свою, которую тот крепко, долго сжимал в своей руке.

– Всякий позавидует мне и Ипполито, что у нас такой почтительный сын! – воскликнула маркиза, смеясь.

Федерико наклонился к руке, которую все еще держал в своей.

– Позвольте отныне быть вашим братом, а не сыном, как я уже просил вчера, – с чувством произнес он. – И верьте, что мое уважение не уменьшится, если вы отведете мне это место. Не требуйте, чтобы я смотрел на вас как на мать и разрешите мне быть после Ипполито вашим лучшим другом.

На некотором расстоянии сзади следовали за ними Ферранте Саграмора и дочь Якопо Пацци.

– Ответите ли вы мне на один вопрос, прекрасная синьорина? – спросил граф, убедившись, что едущая впереди пара не обращает на них внимания и что Джулиано с Франческо тоже не могут ничего услышать.

Валерия вопросительно взглянула на собеседника.

– Встретив сегодня товарищей по турниру, – продолжал Ферранте, – я подумал о вас и юноше, рыцарски уступившем мне вчера приз. Правда ли, что его родственники и ваши предназначили вас друг другу, и известно ли вам это намерение?

– Это желание Джианины Скандиано, придумавшей весь план, – ответила Валерия. – Мой отец тоже ничего не имеет против этого.

– Ваш отец и маркиза! Однако вы не сказали, что же сами думаете об этом. Дали вы согласие на этот брак? Удается Федерико Скандиано покорить вас?

– Я давно дружна с ним и люблю его, как брата, не больше, – тихо ответила Валерия со страхом, что сейчас последует объяснение. – Отец не станет принуждать меня, если и не полюблю его.

– Синьор Федерико красив, умен, образован, – заметил Ферранте. – И зачем же медлить с проверкой, устоит ли ваше сердце перед его достоинствами? Кроме того, он наследник громадного состояния, как мне говорили его друзья.

– Неужели вы думаете, что последнее имеет для меня какое-либо значение? – спросила Валерия с упреком. – Если бы я любила его, мне было бы все равно, богат он или беден. Я более благодарила бы судьбу, если бы могла украсить его жизнь богатствами, которых у меня больше, чем у многих других.

«Пусть Ферранте не думает, что он для меня менее достойный жених потому, что беден», – мелькнуло в ее голове. И боязнь признаться, что он стеснен в денежных средствах, не должна смыкать ему уста. Ферранте ведь ничего не ответил. Она слышала только, как порывисто и тяжело он вздохнул.

Джулиано и Франческо с шумом и смехом подскакали к ним и поехали рядом. Ферранте с обычным спокойствием и сдержанностью отвечал на их шутки. Валерия тоже пробовала вмешаться в разговор, но мысли ее были далеко. Часто ее глаза украдкой смотрели на серьезное лицо неаполитанца. Неужели он все еще сомневается, что она любит его, когда она, стыдно признать, предоставила ему так неприлично много доказательств? Если же Ферранте чувствует, что тоже любит ее, тогда отчего же он избегает сказать решительное слово, которое уничтожит между ними всякие преграды, соединит их навеки?

Через несколько месяцев после помолвки, в течение которых жених не видел своей будущей супруги, в Риме последовала свадьба Лоренцо Медичи с Клариссой Орсини. На свадьбу жених также не явился; его дядя заменил его при венчании, а Лоренцо не потрудился даже придумать уважительное обоснование для объяснения своего отсутствия, а также отсутствия своего брата Джулиано. Его равнодушие к будущей супруге было настолько велико, что он даже не поехал за ней в родительский дом!

Таким образом, Кларисса довольно долго оставалась у своих, подобно большинству невест пятнадцатого века, выжидавших удобного случая для путешествия на новую родину. Лоренцо изредка посылал жене холодно-вежливые письма – его повиновение родителям не шло далее этой уступки! – а Кларисса отвечала в том же тоне, не смея первой сделать шаг к сближению.

В середине лета, когда невыносимая жара грозила сделать путешествие невозможным, родители Клариссы решились отправить дочь с несколькими родственниками и слугами во Флоренцию, добраться до которой при благоприятных дорогах и погоде можно было за неделю.

Второе торжество свадьбы, естественно, должно было праздноваться пышнее первого, при котором жених отсутствовал, и поэтому за несколько недель до приезда во дворце Медичи начались приготовления для торжественного приема невесты.

В дальних окрестностях Флоренции, как и в самом городе, все от мала до велика хотели принять участие в этом событии. На Медичи издавна привыкли смотреть как на первую фамилию в республике. Вот почему большинство их приверженцев решило разделять с ними удачи и несчастья, а тайные и явные враги не смели строить козни в то время, когда популярность Медичи достигла высшего предела.

За несколько дней до прибытия невесты отовсюду начали прибывать посыльные с подарками для Пьетро и его семейства. Эти подношения были своего рода податью, которую при подобных случаях население платило главе государства и которая состояла отчасти из плодов сельского труда: вин, фруктов, овощей, восковых свеч, кур, телят, барашков и дичи. Эти дары, впрочем, не употреблялись в доме родителей жениха. Все это распределялось между почетными гражданами, а во время свадьбы Лоренцо – между тысячью преданных и расположенных к Медичи семейств.

Лица, получавшие эти подарки, отдаривали молодых кольцами или иными ценными вещами. Колец, считавшихся символом счастья, новобрачные получали не менее пятидесяти.

Свадьбы знатных тосканцев, вследствие широкого гостеприимства, всегда стоили больших денег, а кто боялся расходов, тот мог быть уверен, что потеряет немалую долю уважения своих сограждан. Медичи никогда не допускали подобной ошибки: неуместная расчетливость была не в их характере, и их праздник являлся великолепным доказательством их благосклонного расположения к подданным.

Не только во дворце Пьетро, но и в домах его братьев, Джованни и Карло, были устроены открытые столы, где угощали всякого, кто приходил с поздравлением. Тысячи пудов конфет предполагалось раздать при этом торжестве, а современные историки передают, что в доме Медичи было выпито более тысячи бочек вина.

Перед дворцом Пьетро была выстроена большая эстрада, покрытая цветным сукном и предназначавшаяся позднее для танцев. Утром же в день свадьбы здесь собралось множество роскошно одетых девушек, которые должны были сопровождать в дом невесту и ее свиту.

Кларисса Орсини после прибытия во Флоренцию провела первую ночь в хорошо знакомом ей семействе Алессандри. Дяди жениха приезжали за ней туда; при звуках барабанов и флейт шествие невесты двинулось по улицам; сзади великолепно одетой дочери Орсини ехали оба Медичи и свита из молодых людей и девушек, за которыми следовали слуги обоих домов.

У лестницы дома стоял со всеми детьми Пьетро Медичи, окруженный знатнейшими гражданами и сановниками. По правую его руку находился Лоренцо в богатой одежде, как и все члены фамилии. Однако полуравнодушное-полунедовольное лицо юного жениха плохо соответствовало праздничной обстановке. Лицо его не просветлело и тогда, когда звуки музыки и крики народа возвестили приближение невесты, которая ловко соскочила с седла с помощью Карло Медичи и вошла в разукрашенные ворота дворца.

«Она не так хороша, как Лукреция», – была единственная мысль, мелькнувшая в голове Лоренцо, когда отец направился навстречу Клариссе и, протянув ей руку, поцеловал ее в лоб.

– Господне благословение на вас, любезная дочь моя, – говорил отец. – Да сотворит Мадонна, хранившая вас в дороге, этот день началом длинного ряда счастливых лет!

Пьетро вложил руку Клариссы в руку неподвижно стоявшего сына.

– Возьми ее, Лоренцо, и да будет она тебе милостью небесной, как мне была твоя мать.

Руки новобрачных безжизненно лежали несколько секунд одна в другой, затем слегка дрожащая ручка молодой женщины выскользнула из холодной руки мужа. Лоренцо, не произнеся ни слова, отступил, давая место матери, с сердечным приветствием заключившей Клариссу в объятия.

Лоренцо только теперь внимательно взглянул на предназначенную ему супругу. Он справедливо мог бы назвать ее прелестным созданием, если бы в сердце его не сохранялся лик той возлюбленной, которой страдание и самопожертвование придало более трогательную красоту, чем может дать одна природа.

Лукреции Донати не было среди девушек, встречавших Клариссу. Лоренцо, заметив это, закусил губу. Может быть, так даже лучше. Он знал, что для него было бы невыносимым мучением видеть любимую девушку около навязанной ему жены. Голос матери вывел его из задумчивости.

– Что же ты не ведешь Клариссу в зал? – напомнила Лукреция Торнабуони. – Ты видишь, гости ждут.

Лоренцо приблизился к жене, чтобы исполнить приказание. Через ряд роскошно украшенных комнат он повел ее в зал, где всех ждал торжественный обед. Кларисса, смущенная холодным приемом, шла с опущенной головой. Чувство, похожее на упрек совести, шевельнулось в сердце Лоренцо. Он понимал, что должен сказать что-нибудь, а между тем ему казалось, что у него недостает слов для подобной речи.

– Я желал бы, Кларисса, чтобы вам понравилось в доме, где отныне вы будете госпожой, – произнес Лоренцо наконец и сам испугался того, насколько холодно прозвучала его фраза.

Рука Клариссы дрогнула.

– Будьте уверены, светлейший супруг, – смущенно ответила девушка, – что я постараюсь добросовестно исполнить свой долг, уважать вас, угождать вам… – При первом свидании она думала сказать ему «любить вас», но теперь не решилась произнести последнего обещания. Ведь он в письмах не говорил, что будет любить и считать ее самым дорогим существом. Зачем же она первая даст ему обещание, которого, по-видимому, и не требует его холодная речь?

Лоренцо не обратил внимания на то, что она недоговорила. Он направился с ней к почетному месту, приготовленному под балдахином, на котором красовались соединенные гербы Орсини и Медичи, и во время обеда с рыцарскою вежливостью услуживал ей.

Кларисса принимала его услуги с робкой благодарностью. Видя, сколько взоров устремлено на нее, она старалась побороть в себе чувство мучительной робости, овладевшее ею с минуты вступления в новый дом. К Лоренцо же возвратилось, по-видимому, его хорошее расположение духа. Он шутил с сидевшими вблизи родственниками и друзьями, и Кларисса прислушивалась к его словам и к звуку его голоса, который уже нравился ей. Девушка каждый раз краснела от радости, когда он обращался к ней с каким-нибудь замечанием.

Когда обед кончился, молодежь поспешила к воротам дворца, чтобы танцевать на эстраде. Лоренцо танцевал с молодой женой в первой паре, затем передал Клариссу одному из родственников, а когда несколько минут спустя Кларисса стала искать глазами Лоренцо, он уже исчез из толпы приглашенных.

В доме семьи Донати юная Лукреция проводила в одиночестве день свадьбы своего возлюбленного. Родители отправились на торжество, прислуга разбежалась смотреть на веселье господ. Никто не мешал мыслям девушки, обращенным к прошлому, которое никогда не вернется, как не загорится вновь скатившаяся с небесного свода сверкающая звезда.

Иногда до слуха Лукреции долетали громкие звуки музыки, и несчастная вздрагивала каждый раз, когда слышала их. Думает ли о ней Лоренцо, танцуя с молодой женой? Она говорила себе, что грех желать этого, но в то же время чувствовала, как мучительно предположение, что она уже забыта.

О!.. Что это за шаги раздались в прихожей?.. Не с ума ли она сходит?.. Неужели это знакомые шаги, приближения которых она всегда с восторгом ожидала? Лукреция поднялась с кресла, чтобы направиться к двери, но дверь уже распахнулась… и на пороге показался он, Лоренцо Медичи, потихоньку сбежавший со свадебного пира, чтобы видеть ее.

Лоренцо не дал Лукреции времени выразить удивление и высказать упреки, которые прочел в выражении ее лица. Упав на колени, он покрыл безумными поцелуями ее руки.

– Прости, Лукреция, – шептал он, – я знаю, что ты хочешь мне сказать, знаю, что заслуживаю сурового порицания от тебя, чистого ангела, покой которого я еще раз нарушаю. Но я не мог иначе, я должен был видеть тебя еще раз!

Лукреция положила руку на его горячий лоб и тихо напомнила:

– Сегодня день твоей свадьбы, Лоренцо. Неужели в такой день ты настолько не можешь владеть собой? Ты оскорбляешь жену, оставляя ее в одиночестве.

– Она танцует с Гульельмо, Франческо и другими, – ответил он, – и не заметит моего отсутствия. Я слышал, что ты больна, и тебя не было среди остальных девушек. Беспокойство о тебе мучило меня, поэтому я и пришел.

– Я не больна, – сказала Лукреция дрогнувшим голосом, – по крайней мере, в том смысле, в каком ты это понимаешь. Легкое нездоровье было счастливым предлогом не присутствовать на твоей свадьбе. Я искренне желаю тебе счастья, но я недостаточно сильна, чтобы быть его свидетельницей.

– Свидетельницей счастья, Лукреция?! – повторил он с горечью. – Счастья? Ты употребляешь слово, в которое сама не веришь. Мне кажется, я никогда не был так несчастлив, как сегодня.

– А между тем говорят, что твоя жена прелестная на вид и богато одаренная нравственными качествами, – заметила Лукреция.

– Весьма возможно, что она нравится другим и превосходит меня в добродетелях, – ответил Лоренцо, – но я избрал ее не добровольно, меня принудили. Я не могу ценить ее, как она того, может быть, заслуживает.

– Ты научишься, мой Лоренцо… Да, в последний раз я могу тебя так назвать – мой Лоренцо, – нежно сказала она. – Твое сердце слишком благородно, чтобы ты позволил ей почувствовать вину за то, в чем она не виновата. Твоя жена ведь повинуется, подобно тебе, воле родителей. И если мы должны покориться неизбежной судьбе, разлучающей нас, то наш долг смиренно преклониться перед волею Божией и не обращать нашего несчастья во зло другим. Мы не должны больше видеться, дорогой мой: еще раз прошу тебя об этом… ради меня и ради тебя самого. Ты не заронишь в душу молодой жены недоверие, которое неизбежно зародится в ней, если она услышит, что мы любили друг друга и не имели сил расстаться. Подумай о том, что она имеет теперь право требовать то, что ты так неохотно намерен дать ей. И подумай также, что мы можем найти еще счастье в исполнении долга.

– Ты можешь это, Лукреция, потому ты – святая. Я же не в силах!

– И ты сможешь, Лоренцо, не сомневайся в этом, так как, кроме этого одного, тебя ожидает высокий и прекрасный удел. Тебя поставил Господь на такое место, где на тебя устремлены тысячи глаз, ожидая, что ты не с меньшею честью будешь продолжать дело, начатое твоими предшественниками. Ты имеешь перед ними то преимущество, что тебе без труда и борьбы досталось блестящее наследство. Неужели ты будешь изнывать от собственного ничтожного горя, когда в твоих руках находится судьба стольких других людей, будешь негодовать на Провидение, отказавшее тебе в одном горячем желании, может быть, чтобы испытать тебя в невзгодах?

Лоренцо молчал несколько секунд, спрятав лицо в складках ее платья.

– Ты говоришь обо мне, Лукреция, только обо мне, – сказал он, наконец. – Неужели ты полагаешь, что среди своих страданий я не думаю о тебе, не помню, что мое послушание родительской воле лишило тебя счастья? И неужели ты так мало любишь меня, если равнодушно уступаешь? Неужели нет в тебе ничего, кроме чувства долга? Неужели нет в твоем сердце места сожалению о том, что ты теряешь меня?

Необыкновенным, почти неземным блеском светились глаза Лукреции, когда она наклонилась к Лоренцо.

– Нет, мой Лоренцо, не сомневайся в моей любви. Но дороже собственного спокойствия для меня твое, на котором основывается твое будущее счастье. Поэтому с тех пор, как я узнала о твоей помолвке, я старалась не делать твою жертву еще тяжелее из-за беспокойства о моей судьбе. Может, Господь сжалится и я проживу недолго, но я бы не хотела умереть, не убедившись, что я имела право гордиться тобой так, как я горжусь с первой минуты нашей несчастной любви.

Лоренцо взглянул на нее с благоговением, как смотрят на лик святой; говорить он не мог.

– Ты не доставишь мне еще большего горя, не заставишь разочароваться в тебе? – спросила она, улыбаясь сквозь слезы. – Ты будешь, как давно предчувствует мое сердце, лучшим из всех, кто жил когда-либо для твоего народа?

Лоренцо прошептал чуть слышно:

– Я постараюсь… ради тебя.

Лукреция осторожно отняла у него свои руки.

– Так иди к ней, Лоренцо, чтобы ни одна тень не омрачила ей этого радостного дня.

Лоренцо отпрянул, будучи не в силах тотчас не повиноваться приказанию любимой. Его охватило страстное желание в последний раз прикоснуться к ее чистым устам, но он не решался ни попросить ее об этом, ни доставить себе это удовольствие без ее разрешения.

Девушка заметила его душевную борьбу, но она знала, что ее власть над ним сильнее искушения, которому он готов был поддаться.

– Иди, дорогой мой, – ласково повторила она еще раз, – не заставляй нас с угрызениями совести вспоминать об этом часе.

Он ушел, не повернув головы, не посмотрев на Лукрецию в последний раз. Среди веселья и пира ни до кого не дошло известие о том, что одна из вернувшихся служанок Донати нашла свою молодую госпожу на полу без чувств, с каплями крови у рта, с кровавыми пятнами на белом покрывале, окутывавшем ее шею и грудь.

Между тем Кларисса Орсини танцевала среди приглашенных на свадьбу гостей с мужем Бьянки Медичи, Гульельмо Пацци. Но в то время, как она слушала комплименты нового родственника, не перестававшего восхищаться ее красотой и привлекательностью, глаза ее блуждали в толпе. Неужели Лоренцо не подойдет к ней? Она нигде не видела его среди гостей.

– Вы ищете вашего супруга, прекрасная невестка[19]? – сказал наконец Гульельмо, заметив ее рассеянность. – Я тоже давно не вижу его. Лоренцо невнимательный влюбленный, не умеющий ценить то, что ему досталось в вас.

– Мы с Лоренцо только несколько часов тому назад увиделись в первый раз, так как прошлогодней встречи, о которой мне говорят, я не помню, – ответила Кларисса оправдывающимся тоном. – Вы называете его влюбленным; он не может быть им, так как он еще не знает меня.

– Возможно ли, чтобы он не полюбил вас с первой минуты, как увидел? – возразил Гульельмо с недоумением. – Я сам был поражен, когда имел счастье быть вам представленным.

– Вы думаете, что я понравилась Лоренцо? – наивно спросила Кларисса. – Я бы так хотела, потому что мой долг – любить и уважать того, чьею женой я стала, и я была бы рада, если б он отвечал мне тем же.

– Вы высокого мнения о долге, возложенном на вас; но я не знаю, как смотрит на него Лоренцо. Впрочем, в нашей стране таков обычай и мы должны подчиняться тому, что от нас требуют.

– Мне говорили, что родители, устраивающие нашу судьбу, могут выбрать только лучшее для нас, – задумчиво произнесла Кларисса. – Я с этим убеждением приехала сюда и радовалась, когда мать объявила, что я невеста Лоренцо Медичи.

– А с тех пор, как вы приехали сюда, ваше настроение изменилось? – спросил Гульельмо. – Вас приняли не так, как вы надеялись и вправе были ожидать?

– Вы видели сегодня утром, что здесь не пожалели денег, чтобы принять меня достойно положению моих родителей, – ответила Кларисса, – мой отец Пьетро и мать Лукреция были милостивы и добры ко мне, так же как и сестры, и юный Джулиано, только Лоренцо…

– Только он? – спросил Гульельмо, когда она остановилась. – Неужели он был недостаточно внимателен или добр?

– Нет, не то, – нерешительно ответила она, – я думала только, что он не меньше моего будет радоваться, что мы наконец вместе.

Гульельмо почувствовал жалость в молодой женщине, так плохо умевшей скрыть разочарование, причиненное ей холодным обращением мужа.

– Надо потерпеть, донна Кларисса, – спокойно сказал он, – и дать Лоренцо время освоиться со своим новым положением. Он ценит и уважает вас. Он знает также, чем обязан вашему высокому роду, и никогда не позволит себе невнимания относительно вас. Но, как вы сами сказали, вы были еще и теперь совсем чужая для него. Скоро вы сделаетесь его любимой подругой и потому не сердитесь, если он встретил вас не так, как вы ожидали. Смотрите, вон он идет, чтобы прогнать меня с моего места, где я охотно просидел бы еще долго-долго.

Лоренцо, действительно, направлялся к жене. Кларисса заметила, что лоб его был нахмурен, а лицо мрачно; мучительная тоска начала овладевать ею. Что огорчало мужа в такой день, когда он должен был бы радоваться?

– Наконец-то, Лоренцо, – крикнул Гульельмо приблизившемуся родственнику, – ты возвращаешься туда, где должен был бы безотлучно находиться! Твоя прелестная супруга беспокоилась из-за твоего долгого отсутствия.

Молодой супруг поцеловал руку Клариссы, не обращая внимания на слова Гульельмо: он был слишком горд, чтобы оправдывать свою отлучку, но понимал, что должен чем-нибудь объяснить ее.

– У меня был разговор, которого я не мог отложить, – холодно ответил Лоренцо, – и надеюсь, Кларисса, что ваш новый родственник сумел сократить то время, которое вы провели в ожидании меня.

– Мне все-таки недоставало вас, – робко заметила она.

– Зато я не отойду от вас весь остальной вечер, – сказал Лоренцо немного сердечнее, чем прежде.

Его слова опять вызвали радостный румянец на лице Клариссы. Если бы Лоренцо взглянул в эту минуту на нее, он должен был бы сознаться, что она необыкновенно мила. Но он не замечал ее; его глаза рассеянно блуждали по разряженной толпе, тогда как в мыслях вставал единственный образ, с бледным ангельским личиком, обрамленным золотистыми волосами, не имевший ничего общего с цветущей женщиной, с которой отныне связывал его долг. Но в этот день не один Лоренцо предавался грустным думам среди всеобщего веселья. В нише, увешанной цветными коврами, немного в стороне от других, стояли Валерия Пацци и Ферранте Саграмора. Неаполитанский дворянин давно уже сделался, как желала Валерия, своим человеком в окружавшем его обществе. Несмотря на его задумчивость и серьезность, молодежь находила его приятным товарищем, а сам он старался быть менее сдержанным, чтобы чаще получать приглашения в дома, где мог встречать Валерию.

Мало-помалу в обществе привыкли видеть его безотлучным кавалером молодой девушки, за которой, все знали, он ухаживает. Даже от отца не укрылось, что сердце дочери тронуто поклонением, которое почти открыто выказывал ей Ферранте, и странно: молчаливый неаполитанец внушил, по-видимому, Якопо Пацци больше расположения, чем все остальные рыцари, добивавшиеся милости Валерии.

Сама Валерия после всех волнений и сомнений ощущала в сердце спокойствие, даже уверенность. Девушка знала, что любит его, как никогда не любила, и что единственная ее мечта – когда-нибудь принадлежать ему. В последние месяцы они часто виделись, но, несмотря на то что Ферранте ежеминутно выказывал свою возрастающую страсть, он ни разу не сказал ей о своей любви прямо.

«Отчего он не говорит? – спрашивала себя девушка. – Зачем он умолкает каждый раз, когда, увлекшись, произносит слово, выдающее его чувства, и после переводит речь на другое? Возможно, он думает, что способен предложить мне слишком мало? Например, боится признаться в недостатке денег, чтобы содержать семью».

Доброта отца Валерии, дружба ее родственников должны были бы доказать ему, что страх необоснован: никто не упрекнет этого рыцаря в бедности. Что же сковывает ему уста? Даже маркиза Джианина, по-видимому, перестала возмущаться возможностью брака подруги с иностранцем и отказалась от мечты соединить Валерию с Федерико, который разговаривал с девушкой не чаще, чем это позволяло ему право товарища детства.

Ферранте только что закончил танцевать с Валерией.

– Вы устали, я вижу, – сказал он после того, как они молча простояли несколько минут рядом. – Не хотите ли пойти во дворец или в сад отдохнуть?

– Здесь так жарко, так душно, – ответила она, – да, я хотела бы уйти отсюда.

– Позвольте мне проводить вас, – продолжал он, – и скажите, когда вам надоест мое присутствие.

Ферранте провел девушку через боковую дверь во дворец, где часть гостей уже скрылась от жары. Несколько пар удалились в сад, где медленно прогуливались под тенистыми деревьями.

– Вы не так веселы сегодня, как обыкновенно, – прервал Ферранте молчание. – Что-то беспокоит или огорчает вас? Поделитесь со мной вашими заботами.

– У меня нет никаких серьезных забот, не бойтесь, – ответила она. – Я сама не знаю, отчего я невесела. Может быть, это отражение вашего настроения, так как и вы не такой, как всегда.

Во время этого разговора они достигли последней комнаты длинной анфилады. Ферранте быстро оглянулся, чтобы удостовериться, не следует ли за ними кто-нибудь, но и соседняя зала была пуста. Сюда даже не доходил шум празднества.

– У меня есть более серьезная причина горевать, чем вы думаете, – сказал он, взяв девушку за руку. – Через несколько дней я, вероятно, вынужден буду покинуть Флоренцию… вас и возвратиться на родину.

Валерия, бледная как полотно, остановилась перед ним.

– Вы уезжаете… и так скоро? – прошептала она и схватилась за кресло, как бы ища опоры.

– Валерия!

Молодая девушка не сопротивлялась, когда его рука обвила ее талию. Валерия только отвернулась, чтобы он не видел, как подействовало на нее неожиданное известие.

– Валерия, – повторил Ферранте, – неужели вас так огорчает мой отъезд?

Девушка подняла на него глаза, в которых блеснули две крупные слезы.

– Вы знаете. Зачем же вы спрашиваете?

Целый мир беззаветного обожания, страстной нежности заключался в этих немногих словах, и самообладание, которое Ферранте сохранял до сих пор с таким трудом и мучениями, покинуло его.

Как это случилось, Валерия никогда после не могла вспомнить, но она очнулась в его объятиях, под его поцелуями: слезы печали обратились в слезы радости.

– О, Ферранте, я давно знала, что вы любите меня.

Эти произнесенные шепотом слова заставили его прийти в себя; Ферранте вздрогнул и медленно опустил девушку на ближайшее кресло.

– Простите, Валерия, что я так забылся! – растерянно прошептал он.

Валерия изумленно взглянула на него.

– Простить вас?.. Какие странные мысли приходят вам в голову?.. Значит, вы не любите меня так, как показывали мне?

– Я люблю вас больше, чем когда-либо мог выразить, – страстно ответил он. – С моей стороны было дерзко, преступно приближаться к вам, позволить вам угадать то, что я чувствовал к вам с первой встречи в церкви Санта-Кроче, и я никогда не мог надеяться, что вы простите мою вину.

– Ферранте, я не понимаю, что значат ваши слова? Какое преступление заключается в том, что вы меня любите, когда я… когда я разделяю ваши чувства? – чуть слышно выговорила она.

Отчаяние выразилось на его смуглом лице; он почти резко схватил Валерию за руку.

– Идемте отсюда, Валерия, – отрывисто произнес он. – Я не могу дать здесь вам объяснение, которое вы имеете право требовать и на которое я до сих пор не мог решиться. Идемте, нас не должны видеть здесь, в этой отдаленной комнате: ваша честь для меня дороже собственной.

Опять встала между ними темная загадка, сохранявшаяся с тех пор, как Валерия, точно по волшебству, покорилась чарующей власти незнакомого мужчины. Сердце ее сжалось от предчувствия страшного несчастья.

– Отведите меня, пожалуйста, к маркизе Скандиано, – прошептала девушка, почти бессознательно следуя за Ферранте в залу.

Он молча кивнул; доведя ее до маркизы, поклонился Валерии и сейчас же покинул бал. Джианина посадила подругу около себя.

– Ты бледна и печальна, милая, – озабоченно сказала она, – что огорчило тебя?

Валерия покачала головой; ни за что на свете она не доверит маркизе тайну своего горя, не даст новой пищи предубеждению, которое Джианина с самого начала чувствовала к человеку, покорившему сердце Валерии.

– Со мной ничего, – сказала она, – здесь жарко, а я танцевала так быстро…

– Ты не обманешь меня, дитя, – ответила маркиза. – На тебя подействовала так не жара и не утомление… Он оскорбил тебя, тот, к кому ты чувствуешь непонятную симпатию, которой я никогда не могла разделить.

– О, не говори обо мне, Джианина, – попросила Валерия, с трудом удерживая слезы, – в другой раз, только не теперь, не сегодня!

– Успокойся, милая. Я не хочу мучить тебя. Мне жаль только, что ты не так счастлива, как следовало бы. Даже меня заразило веселье других; мне как будто только восемнадцать лет.

Молодая женщина вдруг вспыхнула румянцем и начала обмахиваться веером из дорогих перьев; Валерия с восхищением смотрела на нее.

– Как ты хороша! – невольно вырвалось у нее. – Тебя нельзя сравнить ни с одной из тех, которые моложе тебя!

– Правда?.. Знаешь, меня радует, когда ты думаешь так. Но ты не должна возбуждать во мне, старухе, тщеславия.

– Я спрошу Федерико, который идет сюда, согласен ли он с моим мнением, – сказала Валерия, принуждая себя в шутке.

– Нет, не его, не его! – с жаром воскликнула Джианина, с притворным вниманием следя за танцующими парами.

Брат мужа подошел в ней.

– Я хотел спросить вас, не отдадите ли вы мне этот танец? Он будет последний, как мне сказал Джулиано.

– В таком случае я отказываю вам. Последний танец принадлежит девицам, а вы были сегодня очень невежливы. Я еще ни разу не видала с вами Валерию.

– Потому что Саграмора похищал ее всегда, когда я хотел пригласить ее, – со смехом ответил Федерико. – Валерия, разве я виноват?

– Нет, Федерико, – ответила молодая девушка, – и если бы вы сейчас, следуя приказанию Джианины, пригласили меня, я не согласилась бы на вашу просьбу.

– Вы слышите, донна Джианина? – обратился он опять к невестке. – Будьте же милостивее. Я знаю, вы любите танцевать!

Маркиза встала, чтобы присоединиться с ним к проходившим мимо парам, недовольная в душе, что, как всегда, слишком скоро поддалась его просьбам.

Муж Джианины сравнивал Федерико с солнечным лучом, разрывающим ледяную кору и рождающим на зимних могилах новую цветущую жизнь. И действительно, веселый голос Федерико раздавался по всему дому, его радостное лицо озаряло всякую комнату, куда он входил. Он умел даже иногда отвлекать ученого брата от занятий. Согласно желанию Ипполито, Федерико с радостью сделался кавалером Джианины: он сопровождал ее во время прогулок верхом и на празднества, которые устраивались у знакомых; помогал ей ухаживать за цветами в саду; учил ее иностранным языкам, в которых напрактиковался за границей.

– Вы терпеливый учитель! – сказала она однажды. – Если бы Ипполито так занялся мной, я, может быть, была бы ближе к нему и сделалась бы тем, чем мечтала: его помощницей в трудах.

– Путь, которым идет мой брат, – ответил Федерико, – недоступен женщине, так же как и некоторой части мужчин. Будьте довольны, Джианина, хоть вы и не всего достигли, чего желали бы в вашем положении, став супругой ученого мужа. Вы необходимы ему, какая вы есть, с вашей блестящей красотой, вашей привлекательностью, вашей добротой. Вы для него – другой мир, когда он приходит к вам из того, который сам себе создал.

Другой мир! Федерико воздвиг этими словами стену, отделявшую мысли и чувства Ипполито от ее собственных. Он указал, как далеко в духовном плане стоят друг от друга супруги, соединенные только привычкой и уважением. Сколько раз Джианина задавала себе вопрос, будет ли скучать по ней Ипполито, если преждевременная смерть похитит ее у мужа? Супруг столько раз забывал о ней, о ее желаниях, ее требованиях, даже о ее присутствии, когда она сидела недалеко от него с вышиванием у окна.

Она ничего не могла требовать – она знала это. В те времена, более чем когда-либо потворствовавшие легким нравам мужчин, когда на брак не всегда смотрели как на священное таинство, на ее долю выпала более счастливая по сравнению с другими женщинами судьба. Ее муж женился на ней по собственному выбору, он гордился своей красивой женой, ценил высокие качества ее души и ни на секунду не был способен изменить ей. Это она сама виновата, если слишком многого ожидала от того, кем имела право гордиться, потому что каждый, даже противники, произносил его имя не иначе как с уважением.

Но теперь… теперь она ничего не желала, кроме того, что давала судьба; теперь не бывало одиноких и скучных дней. Дни летели с поразительной быстротой, лето сменило весну, но земля была еще усеяна цветами, точно продолжала благоухать весна.

В окнах кабинета блестел слабый огонек, когда Федерико привез жену брата домой. Ипполито еще не спал. Джианина вошла в прихожую, слабо освещенную лампой.

– Я не решаюсь зайти так поздно к мужу, – обратилась она к Федерико. – Мне кажется, я вечность не видела его, но он не любит, чтобы ему мешали в это время, потому что теперь, по его словам, у него лучше всего идет работа.

– Лучше, Джианина, если вы не зайдете к нему, – ответил Федерико. – Вам так же хорошо, как и мне, известны его странности; мы завтра расскажем ему, как блестяще отпраздновали свадьбу Лоренцо.

Джианина повернулась, чтобы идти.

– Спокойной ночи, Федерико, и благодарю вас за ваши услуги.

Джианина не протянула ему, как всегда, руки; Федерико схватил ее левую руку и поцеловал.

– Благодарю за то, что вы разрешили мне оказать вам их, – сказал он. – Позвольте надеяться, что вы удостоите меня той же милости, когда мы поедем на виллу Кареджи, куда Пьетро Медичи приглашает избранный круг друзей.

Маркиза отрицательно покачала головой.

– Я слышала об этом от донны Лукреции, но не собираюсь.

Федерико изумленно взглянул на нее.

– Почему, Джианина? У вас есть основание не ехать?

– Никакого другого, кроме одного: я уверена, что Ипполито не поедет со мной туда.

– Я тоже боюсь, что он не поедет, но я буду там, как всегда, к вашим услугам.

Губы Джианины сжались.

– Да, я знаю это, – чуть слышно произнесла она.

Федерико приблизился к ней на один шаг.

– И этого вам мало, – с укоризной произнес он. – А для меня все иначе. Мне кажется, что нет солнца там, где вас нет.

Он испугался, когда у него вырвались эти слова; Джианина ничего не ответила. Сердце ее сильно билось, и она боялась, что ее голос будет дрожать, если она заговорит. Ее испуганный и вопросительный взгляд устремился на Федерико, а тот, почти не сознавая, что делает, еще раз схватил руку невестки.

– Поедемте со мной в Кареджи, я умоляю вас, – тихо и нежно произнес он.

Джианина понимала, что должна отказать, и не могла. Сознавала, что дает юноше власть над нею. Эта власть поведет его и саму Джианину к гибели, но в то же время маркиза чувствовала, что не может огорчить своего юного родственника.

– Вы поедете, я вижу это по вашему лицу, – сказал он.

– Поеду… – нерешительно прошептала она, точно боясь обещать ему, и, резким движением вырвав руку, убежала в свою комнату, где, задыхаясь, почти без чувств, упала на колени около постели.

Вилла Кареджи, бывшая любимой резиденцией Козимо Медичи, находилась в нескольких милях от Флоренции, в живописной местности под названием Учелатойо, на склоне одного из холмов, откуда открывался чудный вид на долину Арно и город. Одаренные художественным вкусом, владельцы виллы неустанно украшали ее и расширяли окружавшие ее сады. Эта резиденция Медичи была избрана местом последнего празднества, которым заканчивались свадебные торжества.

Число гостей на этот раз ограничивалось только семьями и друзьями, состоявшими в близких отношениях с Медичи. Пьетро, часто вынужденный из-за подагры не покидать своей комнаты, устал от шумной жизни и мечтал о покое. Он предполагал остаться на некоторое время в деревне, тогда как Лоренцо, уполномоченный заступить на его место, должен был вернуться во Флоренцию.

По дороге, ведущей через древние ворота Фаэнцы[20] к вилле, утром назначенного дня заметно было большое оживление. Многие из приглашенных отправлялись верхом. Только самые привередливые дамы сидели в носилках, окруженных кавалерами. Валерия ехала рядом с отцом, который, как и все семейство Пацци, не мог отсутствовать в этот день. Остальные родственники ехали в некотором отдалении, и Валерия старалась увеличить расстояние между собой и ними, пока отец не заметил ее стараний.

– Ты хочешь уехать вперед от дяди Пьетро, от Гульельмо и остальных, Валерия, – сказал он, улыбаясь. – Что у тебя на сердце? Что-то, что ты, по-видимому, хочешь скрыть от них? Скажи, дитя мое, прежде чем нас догонят те, кому не следует слышать.

Валерия покраснела под проницательным взглядом отца. О, если бы она могла найти подходящие слова, чтобы склонить его на свою сторону! Она ближе подъехала к родителю.

– Вы знаете, отец, как я люблю и уважаю вас, – нерешительно и смущенно начала она.

– Конечно, знаю, глупенькая, – весело ответил он. – Это все, что ты с такой торжественностью готовилась сказать мне?

– Нет, милый отец, не все, – продолжала она, собираясь с духом, – я хотела… я думала…

– Да что же, наконец, Валерия? Должно быть, ты что-нибудь очень страшное хочешь сообщить или просить. А судя по твоим пылающим щекам и опущенным глазам, я заключаю, что ты кончишь признанием, что любишь кого-то еще больше, чем меня.

Валерия взяла руку отца и поцеловала ее.

– Не сердитесь, милый и дорогой отец, – с чувством произнесла она. – Я думаю, что это может быть, если вы скажете, что мой избранник вам нравится, и позволите мне любить его, как, мне кажется, он любит меня.

Якопо Пацци невольно сделался серьезнее.

– О ком же ты говоришь, Валерия? В последние месяцы многие молодые рыцари и дворяне добивались твоего расположения, и мне уже сделали несколько визитов, прося твоей руки. Но я не спешу отдать тебя, мою единственную дочь, если ты сама не имеешь желания покинуть меня. Разве Федерико Скандиано удалось-таки покорить твое сердце? Маркиза Скандиано говорила мне как-то, что ты не сочувствовала ее плану, но я давно не спрашивал ее, как у него идут дела.

– Нет, не Федерико, – ответила Валерия, – другой, которого вы часто отличали вашим расположением и который…

Валерия опять замолчала. Ничего нет труднее для влюбленной девушки, как в решительный момент произнести имя любимого человека.

– Надо помочь тебе, глупенькой девочке, – сказал отец, напрасно прождав продолжения речи. – Если я не ошибаюсь и правильно понял намек, сделанный мне Гульельмо относительно поведения синьора Ферранте, то этот неаполитанский рыцарь нравится тебе больше всех. Отвечай правду, дитя мое: он ли?

– Да, он, – сказала Валерия. – Я люблю его, горячо люблю, даже если вызову этим ваш гнев.

– О чем же тут плакать, дитя мое? – ласково возразил Якопо. – Неужели ты думаешь, я буду бранить тебя за то, что ты потеряла твое глупое сердечко? То же, что с тобой, случается со всеми, когда мы молоды и беззаботны…

– Так вы не будете сердиться, не оскорбите его отказом, если он придет к вам просить моей руки? – спросила Валерия с просветлевшим лицом.

Якопо задумчиво покачал головой.

– Я предпочел бы тебе в мужья соотечественника. Но об этом иностранце я не знаю ничего дурного: он человек образованный и с большими знаниями. Когда Гульельмо сказал мне, что неаполитанец заглядывается на тебя, я осторожно собрал кое-какие сведения и мне рассказали много хорошего.

– Но он, говорят, беден, отец, – тихо заметила Валерия, – и я боюсь, что это мешает ему просить у вас моей руки.

– Ты так уверена, что он любит тебя? – шутя спросил отец. – Не фантазия ли это моей самоуверенной девочки?

– Нет, о нет, третьего дня на празднике он признался мне в этом, также как и в том, что не смеет просить моей руки. Что другое, как не бедность, может останавливать его? Ему стыдно будет признаться вам. Он ведь не знает, как вы отнесетесь к бедному жениху.

– Если его не останавливает ничто другое, Валерия, то он никогда не услышит упрека, которого боится, – ответил старик. – Милость Господня дала мне, кроме унаследованного состояния, новые владения, и этого хватит на двоих. Если тебе суждено быть женой иностранца и он достоин владеть тобой, то пусть он приходит, и мы обстоятельно поговорим о том, что мне так сбивчиво и смутно рассказала моя сумасшедшая девочка.

Валерия громко вскрикнула от радости и готова была, сидя на лошади, обнять доброго отца, так скоро давшего свое согласие. Но в это время их догнали родственники, и Валерия была вынуждена отвечать на вопросы, с замиранием сердца ожидая минуты, когда явится возможность передать Ферранте всю историю своего разговора с отцом.

Остававшееся небольшое расстояние до виллы Якопо Пацци проехал рядом со своим племянником Джованни. Гирлянды из цветов и разноцветные флаги придавали вилле праздничный вид; внутри дома было разложено множество драгоценностей, произведений искусства и серебряных сосудов. Во время свадебного торжества во Флоренции Медичи поостереглись выставлять напоказ чрезмерную роскошь, чтобы не возбуждать недовольства или зависти народа и граждан, но в тесном кругу друзей эта предосторожность была излишней и любовь представителей республики к великолепию могла выказываться беспрепятственно.

– Можно подумать, что находишься в ризнице святейшего папы, – обратился Якопо к Джованни, проходя с ним по комнатам. – Взгляни на эти сокровища: сколько золота и драгоценных камней! Право, с нашими друзьями Медичи никто из нас не может соперничать.

Джованни взглянул вскользь на указанные предметы, но не высказал, подобно дяде, ни одного слова удивления.

– По-видимому, роду Медичи должно доставаться все, что может возвысить их силу и власть, – сухо произнес он. – Поэтому им безразлично, когда другие теряют свое состояние.

– Что хочешь ты этим сказать, Джованни? Я помню, что ты ведешь процесс из-за наследства, которое должно достаться твоей жене от ее покойных родителей, но ты мне говорил недавно, что дело еще не решено.

– Теперь оно решено, дядя, – ответил молодой человек. – Приговор судьи отдал наследство жены в боковую линию.

– Я поражен, Джованни, – воскликнул Якопо, – неужели ты не обратился к Пьетро Медичи для подтверждения твоего права?

– Я обращался к Лоренцо, так как Пьетро не хотел вмешиваться в это дело, но и Лоренцо ответил мне, что бессилен изменить решение судьи, и таким образом я вынужден отказаться от справедливого иска.

– Я не могу понять, как Пьетро и его сын, который состоит к тому же в свойстве[21] с тобой через твоего брата, не защитили тебя. Я тоже думаю в скором времени прибегнуть к их помощи, чтобы добиться уменьшения податей, которые с некоторых пор повысились и давят меня. У меня дочь – невеста. Я каждый день могу ожидать, что придется дать ей приданое, достойное девушки из нашего рода и соответствующее нашему состоянию. Мне будет тяжело исполнить это, если мы будем вынуждены постоянно нести новые расходы.

– Не рассчитывайте на помощь Медичи, – с горечью заметил Джованни. – Какое им дело до затруднений в других семьях, когда сами они достигли того, к чему в душе так давно стремились?

– Власть их велика сравнительно со всеми нами, – задумчиво сказал Якопо, – но до нынешнего дня я никогда не думал об этом с раздражением. Если бы нашему роду светила такая звезда, как им, то, может быть, мой отец Андреа умер бы на том месте, которое у него отобрал Козимо.

– Медичи слишком высоко вознеслись, и им трудно будет удержаться на этой высоте, – заметил Джованни. – Против них, как и против других, поднимется рука, которая свергнет их оттуда.

Дядя покачал головой.

– Ты далеко заходишь в своем раздражении, – сказал он. – Ты достаточно богат, чтобы перенести эту потерю, так же как и я. Питать ненависть и злобу из-за богатства и почестей способны только низкие сердца. Мы тоже имеем право гордиться своим именем, которое произносится не иначе как с уважением, и которое в далеком будущем, – если не оставит нас милость Господня, – станет поводом для славных воспоминаний.

Спокойные слова дяди произвели должное впечатление. Джованни пересилил злобу, закипевшую в его душе от несправедливости, и начал весело болтать с друзьями и родными. Но в сердце его осталась желчь, а также семя глубокой ненависти, которое должно было вырасти в свое время и дать смертельные плоды для Джованни и всего рода Пацци.

Но в тот день между членами обоих родов еще царило, по-видимому, полное согласие. Обнявшись, стояли неразлучные Джулиано и Франческо, горячо обсуждая, какими развлечениями занять гостей. Лоренцо, с немного более веселым лицом, чем в прежние дни, вел молодую жену навстречу маркизе Скандиано, чуть запоздавшей. Лукреция Медичи весело шутила с дочерьми и их мужьями. Картина полного семейного счастья представлялась глазам зрителя.

– Мы уже отчаивались вас увидеть, донна Джианина, – обратился Лоренцо к маркизе, любезно здоровавшейся с Клариссой. – Я не хочу думать, что вы были нездоровы, хотя сегодня вы бледнее обыкновенного.

– Несмотря на все мое желание посетить вашу супругу, я едва не лишила себя этого удовольствия. Я полагаю, что не должна так часто покидать мужа из-за шумных удовольствий, и хотела провести целый день с Ипполито.

– Но он не допустил этого? – с улыбкой произнес Лоренцо. – Хорошо, что он так поступил, ведь иначе навлек бы на себя всеобщий гнев.

– Нет, он настоял, чтобы я приняла ваше приглашение, и сказал даже, что день полного одиночества очень полезен для его занятий.

– Он поступил так ради вас, – заметила Кларисса. – Как это мило и любезно с его стороны! Как он вас любит!

Джианина немилосердно щипала букет чудесных цветов, который ей поднес Лоренцо при входе. Действительно ли из любви настаивал ее муж, чтобы она уехала с его братом? Муж не подозревал, как страдала она от его доверия. Временами Джианина преисполнялась благоговением к Ипполито, который так высоко поставил ее, что ему и в голову не приходило, что жену могут соблазнить. А вслед за тем в ней вспыхивала злоба, потому что это безграничное доверие было похоже на равнодушие.

Живя в царстве бесстрастной науки, Ипполито забыл, что сердце его красивой жены еще тревожно бьется и жаждет жизни. Уважение к мужу, которое Джианина принимала за глубокую любовь, защищало ее от увлечения горячими поклонниками ее красоты. Пока не возвратился Федерико из-за границы, молодая женщина не ощущала всей пустоты своей жизни. Только увидев яркий свет, мы можем разглядеть мрак, в котором проходят наши дни, и тогда мы испуганно спрашиваем себя, как могли это выносить.

О, любить кого-нибудь так, чтобы он принадлежал ей, ей одной, – мечтала часто Джианина, – и чувствовать, что она занимает в мире место, которое не может занять никто другой! Но место, занимаемое ею в жизни мужа, было так мало, так ничтожно; все более узким становился этот круг, в котором она не находила себе места. Часто Джианина старалась убедить себя, что чувства Ипполито не изменились по отношению к ней, но она была только любимым украшением его дома, а не необходимостью для его существования, не условием его счастья. И Господь не дал ей ребенка, невинный взгляд которого указал бы ей выход из бездны, где она внезапно очутилась. Куда она ни взглянет, ей светят другие глаза с благоговейно-страстным выражением, говорящим ей о том, чего она никогда не знала, – о безумном, невыразимом счастье!

Джулиано Медичи и Франческо Пацци, по обыкновению, с шумом приблизились к маркизе.

– Где Федерико, донна Джианина? – воскликнули они. – Отчего он не идет, как обещал нам? Мы хотели играть с ним в мяч на лугу; он мастер в этом деле.

Джианина посмотрела по сторонам; Федерико, поздоровавшись с хозяевами, исчез из залы. По дороге на виллу он тоже казался серьезнее и тише обыкновенного.

– Федерико сейчас был здесь, – ответила она, – может быть, он отправился к синьору Якопо Пацци, которому не засвидетельствовал еще своего почтения.

– Мы разыщем его, – объявили друзья в один голос и бросились бегом искать молодого Скандиано. С торжеством привели они с собой найденного Федерико, удалившегося в дом к пожилым мужчинам.

– Ты не уйдешь от нас, – воскликнул Джулиано, схватив под руку Федерико. – Ты думаешь, что если ты на несколько лет старше, то тебе нет дела до нас? А между тем ты обещал научить нас новой игре, которая в моде при Сен-Жерменском дворе[22]. Как только мы научимся, мы позовем смотреть Клариссу, Валерию и остальных, но сначала ты должен показать нам.

Федерико улыбнулся.

– Успокойся, милый Джулиано, – пошутил он, – я еще не так стар и не так горд, чтобы забывать товарищей детства, которые могут померяться со мной в фехтовании, – так они выросли и сделались искусны за это время. Теперь слушай: я бросаю мяч вверх, ты должен вернуть его мне лаптой, и чем выше ты его бросишь, тем больше у тебя ловкости.

Лапту изображал деревянный молоток, при употреблении которого необходим был не только верный глаз для удара летящего мяча, но и большая сила. Эта игра была любимой забавой молодых флорентийцев и, завезенная из Франции, скоро укоренилась, так как давала юношам возможность выказывать гибкость и ловкость.

Джулиано и Франческо оказались очень способными учениками, хотя мяч нередко ускользал от них. Стараясь вовремя подхватить его, Джулиано нагнулся раз так быстро, что с руки его соскользнул золотой браслет.

– Ты разве уже жених, что носишь браслеты? – поддразнил недалеко стоявший от него Федерико. – Откуда получил ты такое украшение?

Джулиано опять надел браслет и с гордостью взглянул на Франческо Пацци.

– Браслет у меня не от невесты, – сказал он. – Я поменялся им с Франческо, который носит такой же, в знак того, что мы останемся верны друг другу, пока смерть не разлучит нас. Не так ли, друг мой?

Франческо пожал поданную ему руку.

– Да, Федерико. Джулиано и я поклялись сохранить дружбу, что бы с нами ни случилось, в нужде и в опасности, в горе и в искушении не покидать друг друга, жертвовать тем, что дорого и мило, для счастья другого.

– Вы слишком много обещали, мои пылкие друзья, – заметил Федерико. – Вам, вероятно, еще не представлялось возможности испытать, насколько серьезны ваши обещания.

– О, я желал бы, чтобы она явилась, и чем скорее, тем лучше, – воскликнул Франческо, сверкая глазами. – Я хотел бы, чтобы другу грозила смерть, и я мог бы спасти его. Я хотел бы, чтобы он впал в бедность, и я бы избавил его… Я хотел бы какой-нибудь большой жертвой доказать Джулиано, как горячо я люблю его.

– В таком случае я желаю, чтобы тебе представилась эта возможность, – сказал Федерико. – Приятно сознавать, что можно верить в истинную дружбу. Держите ее крепче, мои юные товарищи: тот никогда не бывает одинок, кому Бог послал в жизни верного друга.

Юноши все еще стояли рука об руку; они чувствовали справедливость его слов, и одобрение их дружбы как будто возвысило ее. Но беззаботное веселье молодости вновь закипело в них и они поспешили на место продолжать игру.

Если бы кто-нибудь осмелился сказать им в эту минуту, что через немного лет та самая рука, которая клялась в верности, поднимется с оружием против друга, они осмеяли бы его и назвали бы безумцем.

В зале нижнего этажа, двери которой были открыты в пестреющий цветами сад, собралось множество гостей вокруг Пьетро и Лоренцо, любившего, несмотря на свою молодость, общество умудренных летами мужчин, в чей разговор он часто вставлял меткое слово.

Среди почетных гостей выделялось красивое, выразительное лицо Марсилио Фичино, пользовавшегося когда-то покровительством Козимо Медичи. Теперь же он читал лекции по риторике и политике в университете Флоренции. Лоренцо был долгое время там студентом, так же как теперь им являлся еще молодой поэт Анджело Полициано, прославившийся впоследствии продолжением начатого Карло Марсуппини перевода «Илиады». Напротив него, рядом с Якопо Пацци, сидел Луиджи Пульчи, сразу сделавшийся знаменитостью после издания первых песней своего лучшего произведения «Моргант»[23]. Монах Джулиано Лавачини, родом из Сиены, с большим пониманием и неутомимым прилежанием занимавшийся пополнением знаменитой библиотеки Медичи, находился тут же. К нему подошел в эту минуту Лоренцо поговорить о новых приобретениях для библиотеки, в чем ему помогал самый крупный из флорентийских книгопродавцев, Веспазиано да Бистиччи.

– Вы должны помочь мне, синьор Веспазиано, – обратился Лоренцо к последнему. – Мой ревностный библиограф, Христофоро Ландино, много лет трудящийся для нашей библиотеки, не соглашается со мной, когда я говорю, что надо дать в ней место и тем стихотворениям, которые написаны простым народным языком. А отец Джулиано расходится со мной во мнении – он ценит только то, что понятно небольшому кругу высокообразованных людей, и презирает все, что, возникнув в народе, может быть доступно простому читателю.

– Не поймите меня ложно, мой светлейший друг, – поспешно ответил отец Джулиано, – было бы глупо презирать язык, который ежедневно употребляешь, и хвалить только то, что большинству людей непонятно. Но я нахожу, что не стоит тратить столько труда и средств на воспроизведение книг, которые так же скоро забудутся, как быстро они возникли, и которые, не имея достоинств, не могут содействовать образованию или возвышению наших сограждан.

– Не имеют достоинств, высокочтимый отец? – с укоризной повторил Лоренцо. – Убеждены ли вы в том, что говорите? Неужели не имеет достоинств то, что составляет достояние целого народа и к чему прибегаем мы, когда истинное чувство воодушевляет нас? То, что мы в младенчестве лепечем матери и в священную минуту шепчем возлюбленной, не имеет иной формы, кроме той, которую употребляет простолюдин. И этот-то язык вы считаете недостойным занять место в собрании, которое перейдет к следующим поколениям, станет свидетельством того, как говорили и думали в наши дни. Что же называете вы достоинством в этом смысле, отец Джулиано? Если мы хотим показать достоинство нашего языка, то прежде всего надо проверять, может ли он легко выразить каждую нашу мысль, каждое чувство.

– Я могу, синьор Лоренцо, только подтвердить, – заметил Веспазиано Бистиччи, – что язык нашего народа находится в младенческом состоянии, в первой стадии своего развития. Но и он достигнет со временем расцвета, и несомненно появится множество прекрасных сочинений в этой области, которая послужит к украшению нашей литературы. Дай Бог, чтобы Флорентийское государство под управлением славного рода, которому мы все стольким обязаны, все больше и больше служило достойным подражания образцом для всех образованных стран мира.

Умное лицо юного Медичи просияло при этих словах.

– Дай, Боже, чтобы осуществились ваши слова, достойный друг, – серьезно произнес он. – Я надеюсь достигнуть этой высокой цели, если в моих будущих делах мне не откажут в помощи честные и способные на жертвы граждане, сочувствующие величию и славе нашего государства. А пока, отец Джулиано, не откладывая, передайте вашим писцам, чтобы они не пренебрегали нашим языком и включили бы несколько произведений в состав нашей библиотеки.

Ученый монах улыбнулся.

– Ваше приказание будет исполнено, – ответил он. – Более десяти лет сорок пять писцов трудятся над умножением произведений, хранящихся в Лауренциане[24]. Я распоряжусь, чтобы один или двое из этих трудяг занялись перепиской некоторых сочинений, написанных народным языком. Укажите только, какие вы предпочитаете.

– Я выберу, – ответил Лоренцо. – А если вы все еще сомневаетесь и скупитесь на писцов, то опыт докажет вам. Вспомните, каким языком говорили наши великие поэты, Данте и Петрарка.

Лавачини одобрительно кивнул.

– Данте был гений, совершенство, тогда как все остальные только посредственности, – сказал он.

– Поставьте наравне с ним Петрарку, – с жаром продолжал Лоренцо. – Его поэзия полна прелести, глубины, нежности и живости, и с ним не могут сравниться ни Овидий, ни Тибулл, ни Катулл, ни Проперций[25]. И не забудьте третьего в этом созвездии, показавшего нам в прозе не признаваемые вами достоинства народного языка.

– Вы подразумеваете Боккаччо, – заметил Веспазиано, – в нем изобретательность соперничает с красноречием и многосторонностью.

– Да, его, – ответил Лоренцо. – Читая «Декамерон» с его разнообразным содержанием, с описанием всевозможных положений, проистекающих от любви, ненависти, страха и надежды, с характеристикой самых противоположных типов, выражением всех страстей, приходишь к заключению, что никакой другой язык не выразит всего так, как этот. Может быть, до сих пор не было поэтов, которые умели бы легко владеть им.

– Что такие поэты были, доказывает ваш пример, – сказал Веспазиано. – Ваши прелестные сонеты написаны решительно тем же языком.

Лоренцо слегка покраснел.

– О моих жалких стихотворениях не стоит и упоминать там, где идет речь о звездах нашей страны. Они произведения досуга и едва ли переживут автора. Но теперь довольно: мой отец делает знак идти к столу. Мы можем там продолжать нашу беседу.

Солнце ярко светило над парком виллы Кареджи, когда кончился обед. Во время празднеств, продолжавшихся целый день, гости имели обыкновение отдыхать несколько часов после обильной трапезы. Они расходились по разным комнатам, спасаясь в их прохладе от удушливого зноя, и только неутомимая молодежь находила удовольствие быть на воздухе, где затевались веселые игры.

Валерия Пацци с трудом отделалась от общества подруг. Она одна не ощущала в этот день усталости: каждое биение сердца, каждый вздох груди был полон радостного возбуждения и предчувствия близкого счастья. Отец согласился на брак Валерии с любимым человеком. О, как бьется сердце от предвкушения, что она будет первой вестницей счастья для возлюбленного!

Во время обеда Валерия шепнула Ферранте, чтобы тот пришел к источнику Дианы в конце сада, и неаполитанец, хоть и нерешительно, как ей показалось, обещал исполнить это желание. Валерия не знала, что для ее возлюбленного обратилось в мучение то, о чем он несколько месяцев назад мечтал как о высшем блаженстве: взаимная любовь прелестной девушки, явившейся солнечным лучом в его мрачной жизни.

Ферранте колебался, исполнить ли приказание Валерии. Но она огорчится, если он не придет, и даже рассердится, может быть. А он чувствовал, как тяжело ему будет это. Рано или поздно должны же они объясниться.

Медленно шел несчастный к назначенному месту. Зной палил его голову; Ферранте ничего не замечал, – сильнее жгло его душу раскаяние в том, что он обманул обожаемую девушку и вызвал в ней чувство, которое должно обернуться жгучею болью.

Валерия была уже на месте; она сделала несколько шагов к нему навстречу.

– Как вы медленно и лениво идете! – воскликнула девушка с прелестной гримасой. – Неужели вы не спешите пробыть четверть часа со мной наедине, не интересуетесь услышать то, что я хочу вам сказать?

Уверенность в том, что она скоро будет принадлежать любимому, придавала Валерии смелость, которой не было прежде в обращении с ним. Ферранте, не видевший Валерию со дня бракосочетания Лоренцо, с беспокойством взглянул на ее сияющее лицо.

– Можете ли вы сомневаться, какое счастье для меня быть с вами? – ответил он. – Тем не менее я знаю, что мне не следовало исполнять вашего приказания.

– О Ферранте, как вы стали рассудительны! Вы забыли то время, когда в день по нескольку раз искали встречи со мной и постоянно заставляли думать о себе? А теперь, когда вы признались, что я любима вами, вы хотите принудить себя к рассудительности, противной вашему сердцу и глубоко огорчающей меня.

Ферранте прижал ее руку к своей тяжело дышащей груди.

– Валерия, ангел мой, сжальтесь, – прошептал он, – не заставляйте меня признаваться, что я люблю вас каждым движением сердца, что в вас одной я вижу счастье и покой, что я испытываю адские муки, находясь вдали от вас! Но, как я уже говорил вам, с моей стороны безумие, преступление принимать вашу чистую любовь… я недостоин вас, Валерия, и не смею поднять на вас взгляд, потому что считаю грехом думать о вас.

Молодая девушка недоверчиво покачала головой.

– Нет, нет, вы ошибаетесь, Ферранте, – ласково сказала Валерия. – Вы все думаете о необходимости расстаться со мной, но препятствия ничтожны перед силой любви, которая покорит все, что может встать между нами. Неужели вы не поможете мне? Неужели я с таким трудом должна вырвать у вас признание, что вы считаете себя недостаточно богатым, чтобы просить руки дочери Пацци, родственники которой могут оскорбить насмешками бедного жениха? Слушайте же: сегодня я призналась отцу, – вы знаете в чем, – и он сказал, что ничего не имеет против вас, что он вас любит, готов назвать сыном… О Ферранте! Я не могу больше… неужели вам нечего, совсем нечего мне сказать?

Валерия, почти рыдая от переполнявших ее противоречивых чувств, опустилась на мраморную скамейку, приютившуюся под ветвистым миртовым деревом. Ферранте упал перед девушкой на колени, закрыв лицо руками. О, умереть, сейчас умереть, пока не произнесено страшное признание…

Валерия овладела собой.

– Взгляните на меня, Ферранте, – сказала она, – прочтите в моих глазах, если не верите словам, как я горжусь вами и полна надежд. Неужели деньги так много значат, что вы могли подумать, будто они способны увеличить мою любовь к вам? Я часто воображала, что если бы вы были богаты, а я была бы бедной девушкой. И я ни разу не усомнилась, что вы и тогда избрали бы меня. Я с радостью приняла бы из ваших рук то, что красит жизнь. А вам так тяжело разделить со мной то, чем по доброте отца я буду владеть, и что я научилась ценить только тогда, когда мне сказали, что вы бедны?

Ферранте медленно поднял голову, но вместо счастья, которое Валерия надеялась прочесть на его лице, в нем выразилось безумное отчаяние.

– Валерия, дорогая, твои слова разрывают мне сердце! – воскликнул он. – Не говори… О! Не говори дальше… Не рассказывай, какого рая я лишаюсь по своей вине. Не заставляй меня видеть небо, с которого я низвергнут. Не заставляй думать о рае, к вратам которого меня влекло преступное желание. Сможешь ли ты меня простить, если я признаюсь, что обманул тебя? Ах, даже моя любовь к тебе, чистой, прекрасной, не может оправдать меня… Когда я бежал от недостойных уз, привязывавших меня к Неаполю, и увидел тебя в первый раз в церкви Санта-Кроче… Тогда меня вдруг будто осенило, что ты… ты одна можешь дать то счастье, за которым я без устали гонялся, переезжая с места на место, пока меня не настиг злой рок. О, если бы я никогда не видел тебя!.. Сможешь ли ты простить меня за то, что я беспощадно разобью твои надежды? Я должен признаться, что эта рука, которая хотела бы никогда не выпускать твоей, принадлежит другой… Я муж презираемой мною женщины.

Крик, готовый вырваться у Валерии, замер на ее устах. Она прижала руки к сердцу, которое, казалось, перестало биться. С трудом переводя дыхание, она произнесла с отчаянием:

– Вы женаты… Так вот причина вашей сдержанности!

– Да, я женат, – ответил Ферранте, все еще оставаясь у ее ног. – Это заставило меня покинуть родину, привело меня сюда, к тебе, которую я вовлек во мрак своего несчастья. Я должен был иметь силу отказаться от тебя и бежать отсюда… Я не мог этого… О, не отворачивайся, Валерия! Если ты не простишь меня, на свете не будет человека несчастнее, чем я!

Но оскорбленная женская гордость была в эту минуту сильнее любви и жалости к чужим мукам. Вне себя от гнева и стыда, Валерия оттолкнула юношу.

– И вы осмелились преследовать меня вашими ухаживаниями! – воскликнула она. – Осмелились завести комедию вашей любви так далеко, что заставили меня забыть мой долг перед собой и своей семьей?

Ферранте напрасно старался поймать руку девушки.

– Я любил вас… в этом оправдание моего преступления.

Валерии удалось наконец оттолкнуть его и подняться на ноги.

– Вы низко воспользовались моею неопытностью! – презрительно воскликнула она. – Просите прощения там, где вы тоже согрешили. У той, которая имеет больше прав на вас и которой вы, должно быть, наскучили своими банальными словами о любви. Нам не о чем больше говорить!

– Умоляю вас, Валерия, не отталкивайте меня так! – просил несчастный, но она уже не слышала его, поспешно удаляясь к дому, куда Ферранте не посмел следовать за ней.

Между кустов блеснуло еще раз ее светлое платье, затем оно исчезло. Юноше показалось, будто солнечный свет внезапно сменился тьмой, в которой он осужден остаться, по-прежнему один со своим раскаянием, тоской и стыдом.

Валерия между тем продолжала бежать к дому. Ей казалось, что палящее солнце причиняет ей страшную боль: в глазах рябило, в голове шумело. Дальше, дальше бежала девушка, чтобы не слышать голоса, часто очаровывавшего ее, а теперь сообщившего ей ужасное известие. Она достигла виллы. Федерико Скандиано первый встретил девушку в дверях.

– Святая Дева! – воскликнул он, испугавшись при виде ее лица. – Что с вами, Валерия? Вы видели привидение?

– Где отец? Позовите его, – ответила она, не обращая внимания на вопросы, – я больна и хочу домой… О! Домой… – Она пошатнулась, теряя сознание, и упала бы, если бы Федерико вовремя не поддержал ее.

– Вы действительно нездоровы, – с участием сказал он. – Пойдемте со мной, бедная девочка, я отведу вас в тихую комнату наверху и пришлю к вам сейчас же Джианину.

– Нет, нет, не ее, – прошептала Валерия, опуская голову на его плечо, – я никого не хочу видеть, кроме отца.

Федерико чувствовал, что она вся дрожит. Он решительно поднял девушку на руки и отнес наверх, в комнату, где положил на кушетку.

– Вам не следовало ходить в такую жару в сад, – сказал он с сожалением. – А если уж вы оказались так неосторожны, что пошли, то Саграмора, который, как я видел, следовал за вами, должен был проявить благоразумие и уговорить вас вернуться.

Валерия закрыла лицо руками.

– Не произносите этого имени! Я не хочу его слышать! – резко крикнула она. – Ради Бога, оставьте меня одну!

Федерико повиновался. Валерия опустила руки, только когда за ним затворилась дверь.

О, если бы Валерия могла скрыться от него, от всех людей! Это будет стыд и позор, когда все, частью из любопытства, а частью из участия следившие за ее судьбой, узнают, что тот, кому она отдала свою любовь, уже женат! Обманщик, знавший, что не может жениться, и намеревавшийся, может быть, низко поиграть неопытной девушкой! А она, в ложном заблуждении объясняя его сдержанность благородной гордостью, почти навязала ему себя! Валерия убедила его в исполнимости того, чего он никогда и не желал! О, хоть бы земля разверзлась, чтобы поглотить ее! Хоть бы смерть стерла позор, которым Валерия покрыла себя! Его мольбы о прощении еще раздавались в ее ушах… Нет, нет, в ее сердце не найдется сострадания к тому, кто так глубоко оскорбил доверчивую любовь.

Дверь с силой распахнулась. Якопо Пацци подошел к дочери.

– Федерико сказал мне, что ты нездорова, – взволнованно произнес он. – Что случилось, дитя мое? Что с тобой?

Валерия старалась придать звуку своего голоса больше спокойствия, чтобы не выдать отцу своего страстного возбуждения.

– Я слишком быстро шла по саду, – ответила она, – сегодня так жарко. Мне казалось, что я лишаюсь чувств от жары.

Отец положил руку на ее лоб.

– Голова горит, глаза красны, – пробормотал он, – но это не от одного солнца. Что ты хочешь скрыть от меня? В чем дело, дитя мое? Сегодняшний день должен был стать для тебя днем радости, как мы оба надеялись. Ты говорила с графом Саграмора? Может, ты поссорилась с ним, хоть это и было бы странно?

Валерия покачала головой.

– Я не ссорилась с ним и никогда не поссорюсь.

– Ну так ты сообщила ему, что его желание будет исполнено? И что же? Он принял это известие не так, как ты ожидала?

Валерия, рыдая, бросилась в объятия отца.

– Я обманула тебя и себя. Ничто не может связывать меня с этим человеком. Он для меня такой же чужой, каким был полгода назад.

Якопо нахмурился.

– Как? Что я слышу? Он не хочет быть твоим мужем?! – гневно воскликнул отец. – И он осмеливался открыто ухаживать за тобой, обратить на вас обоих внимание всей Флоренции, чтобы в конце концов пренебречь тобой? Негодяй! Он ответит мне! Эта рука еще достаточно сильна, чтобы мечом защитить честь дочери!

Валерия обвила руками шею отца.

– Нет, нет, не сердись на него, – умоляюще проговорила девушка. – Я одна во всем виновата, а не он…

В страхе, что оскорбленный отец отомстит Ферранте за нанесенную ей обиду, она забыла, что старалась защитить того, кого не могла заставить себя простить.

Якопо осторожно отстранил ее.

– Объясни, что ты имеешь в виду. Твои слова для меня – загадка, – мрачно произнес он. – Еще сегодня утром ты надеялась стать его невестой, если я соглашусь. Я дал свое отеческое благословение на этот брак из любви к тебе, моей единственной дочери, хоть любой гражданин нашего города был бы мне желательнее этого чужеземца. Теперь я застаю тебя в горе и в слезах, а тот, кого ты любишь, по твоим словам, потерян для тебя. Он должен был глубоко оскорбить тебя, чтобы ты пришла к такому решению. Он забыл об уважении, которое обязан оказывать моей дочери?

Валерия, покраснев, на шаг отпрянула от отца.

– Нет, с моей стороны было бы несправедливо обвинить его в чем-то подобном, – ответила она немного спокойнее. – Позвольте мне, я умоляю вас, не говорить сегодня, что произошло между мной и ним. И увезите меня домой, чтобы я могла успокоиться, зная, что я далеко от него.

Якопо Пацци нехотя согласился.

– Жара спадет через час или два, – сказал он, – а до тех пор мы еще должны воспользоваться гостеприимством Пьетро. Я беспокоюсь, как бы дорога не повредила тебе, и предпочел бы, чтобы ты осталась до утра у донны Лукреции.

– О нет, я ни одной ночи не хочу оставаться в одном доме с ним! – воскликнула девушка в волнении. – Убейте меня, отец, только не принуждайте к этому!

Старик опять изумленно и испуганно взглянул на дочь.

– Должен я говорить с Саграмора? – коротко спросил он.

– Нет, о нет! – вырвался крик из груди Валерии.

Отец видел, что должен пощадить дочь, и решил другим путем добиться объяснения того, что причинило такое сильное горе Валерии. Когда перед закатом солнца у подъезда появились носилки, предложенные Лукрецией больной девушке, Якопо Пацци вышел из комнаты Лоренцо. Юный Медичи крепко пожимал руку старого друга.

– Положитесь на меня и не беспокойтесь, – сердечно говорил он. – Если вы ради дочери и из боязни, что гнев далеко завлечет вас, не хотите потребовать объяснения у Саграмора, то я беру на себя ваше дело и мне, ручаюсь вам честным словом, он ответит. Вы дороги нам, как друг, советник и как родственник, и ваша прелестная дочь не менее дорога нам.

– Благодарю вас.

Мужчины расстались; несколько минуть спустя носильщики тронулись в путь, унося Валерию из дома, куда она вступила утром, уверенная в беспредельном счастье.

Было уже за полночь, когда в комнату Ферранте Саграмора, где он взволнованно ходил взад и вперед, вошел слуга Лоренцо, немедленно требуя его к своему господину.

Большинство гостей покинуло виллу и возвратилось во Флоренцию; остались немногие, которых семья Медичи особенно настойчиво уговаривала, и рыцари, принадлежащие к свите правителя.

Лоренцо, сидя в кресле перед столом, принял появившегося Ферранте холоднее и сдержаннее обыкновенного; взгляд молодого Медичи пронизывал неаполитанского дворянина.

– Я позвал вас, граф Саграмора, – начал он после некоторого колебания, – хотя должен был бы предполагать, что вы желали бы отдохнуть после целого дня веселья. Вас не удивляет, не интересует то, что я хочу вам сказать?

Ферранте гордо выдержал испытующий взгляд юного повелителя.

– Я предполагаю, государь, что вы хотите удостоить меня поручением, не терпящим отлагательства, – спокойно ответил он.

– Нет, другое обстоятельство вынуждает меня говорить с вами в такой поздний час – желание получить объяснение, которое вы один можете мне дать.

Взгляд Лоренцо опять задумчиво остановился на графе.

– Когда несколько месяцев назад я принял вас к своему двору, – продолжал он, – это случилось по ходатайству синьора Скандиано, сообщившего мне, что вы присланы к нему с рекомендацией от его родственника с вашей родины. Я слышал далее, что вы не имеете средств жить во Флоренции соответственно с вашим положением, и, давая вам это место, думал доставить вам средства, так же как и доступ в первые дома нашего города. Скажите, обязаны ли вы мне благодарностью за это или нет?

– Да, государь, я обязан вашему высочеству более, чем кому-либо на свете.

– Если вы признаете это, то меня поражает, как могли вы злоупотребить доверием, которое питал к вам я, а вместе со мной – и многие другие. Как пришло в голову вам, рыцарю, нанести оскорбление уважаемому дому, где вас гостеприимно принимали?

Граф Саграмора опустил голову.

– Будьте добры назвать дом, перед которым я так тяжело провинился, – глухо произнес он.

– Я говорю о доме Якопо Пацци, – произнес Лоренцо с ударением на последнем слове. – Отец девушки, за которой вы открыто ухаживали и о взаимной любви которой толкует вся Флоренция, приходил ко мне жаловаться, что вы оскорбили его дочь, а так как она отказывается дать объяснение относительно случившегося, то я требую его от вас как ваш государь и повелитель, как мужчина от мужчины. Если вы не трус и не изменник, недостойный нашей милости, то вы сейчас же скажете, что произошло между вами и Валерией Пацци.

Смуглое лицо рыцаря вспыхнуло. Молодому человеку, видимо, тяжело было исполнить приказание.

– Ваша высочество, с недавних пор вы мой повелитель, – ответил наконец Ферранте, – и вправе приказывать мне там, где другой не посмел бы задать вопроса. Тем не менее мне тяжело сообщить вам то, что вы требуете.

– Вам тяжело, я не сомневаюсь, может быть, признаваться, что вы поступили не как честный человек, – сказал Лоренцо. – Но вспомните, что не вы один страдаете в этом случае. Девушка, которую вы заставляли думать, что любите ее, покинула этот дом с разбитым сердцем.

Ферранте закрыл глаза рукой.

– Валерия! – произнес он вполголоса. – Если бы я мог ценой жизни вернуть ей покой, с какой радостью я пожертвовал бы жизнью!

– Значит, не пренебрежение с вашей стороны так оскорбило ее? Вы любите ее, я вижу это в каждой черте вашего лица. Что же мешает вам исполнить ее и ваши собственные желания, сделать ее вашей женой? Разве вы, – я не решаюсь произнести этого, – разве вы не свободны, связаны словом, долгом с другой?

Ферранте утвердительно наклонил голову.

– Да, государь.

– Возможно ли? – воскликнул Лоренцо. – И в то время как вас, может быть, страстно ждет жена или невеста, вы соблазняете знатную девушку, чтобы здесь, как и там, быть изменником?

– Выслушайте меня прежде, чем судить, – решительно произнес Ферранте. – Делом злого рока может быть иногда то, что мы склонны назвать виной. И если судьба, против нашей воли, опутает нас крепко оковами, у кого из нас хватит силы устоять перед искушением сбросить их или забыть на миг их мучительную тяжесть?.. Кто не попробует личными силами взять свое счастье, по собственному выбору отдать сердце той, в ком воплотились наш идеал и наши мечты?.. Может быть, ваше высочество, вам непонятны мои чувства, может быть, ваш выбор сошелся с тайным желанием вашего сердца. Счастливый человек не всегда способен представить себе, сколько таится горечи, злобы, неосуществимых желаний в душе менее счастливого, как богатый не в состоянии понять несчастия встретившегося на его дороге нищего. Но мы должны быть благодарны и за то, если нас не осуждают за наше прегрешение, если такой зрелый, несмотря на юность, ум, как ваш, дарит нам частицу сожаления, отданного уже другим, более достойным.

Лицо юного Медичи омрачилось; он отвернулся. Подозревает ли Ферранте, что его судьба имеет некоторое сходство с судьбой самого Лоренцо? В мыслях у Лоренцо рядом с образом жены постоянно встает другой, более дорогой, бывший его счастьем, а теперь грозящий сделаться его мучением. Ведь приходится день и ночь бороться, призывая в помощь свою гордость, чтобы остаться достойным имени Медичи, не изменить данному слову.

Медичи прошелся взад и вперед по комнате. Вернувшись на свое место, он быстро отодвинул свечи, точно боялся показать неаполитанцу выражение своего лица.

– Вы ошибаетесь, Саграмора, – произнес он с усилием, – думая, что я вас не понимаю. Но если мы, наперекор навязанному нам судьбой выбору, будем стремиться к тому, что нам кажется лучше, что дает нам больше счастья, то мы изменим своему долгу. Нет, даже больше! Мы совершим то, что недостойно нас самих и той, которая должна быть поддержкой и утешением в суровых испытаниях нашей жизни.

– Государь, я согласен, что сознание исполнения своего долга может быть утешением, но долг, который мы берем на себя, должен быть добровольным решением, а не навязанным подлым обманом. Более того, исполнение этого долга должно стать делом обеих сторон.

– Вы правы, мы находимся дальше от опасности изменить долгу, если вынуждены уважать там, где не можем любить и где видим верность, самопожертвование и искреннюю привязанность. Если я верно вас понял, то ваш выбор был самый несчастный, и не одно нерасположение отдалило вас от жены. Теперь, видя, как я умею ценить ваше доверие, не сообщите ли вы мне подробности?

– Охотно, государь, так как моя история коротка и проста.

Лоренцо жестом предложил ему занять кресло напротив стола, а граф, быстро усевшись, начал:

– Вашему высочеству, может быть, известно, что я принадлежу к древнему неаполитанскому роду. Мои предки снискали славу на военной службе, когда стояли под знаменами у правящих фамилий, и до недавних пор находились в большом почете у короля и его сына, герцога Калабрийского. Давнишняя дружба связывала наш дом с близкими ко двору Цинелли, на единственной дочери которых я три года как женат. Мы были с детства предназначены друг другу, и, хотя воспитывавшаяся в монастыре Бьянка редко виделась со мной, я без сопротивления подчинялся воле родителей. Ничто не изменилось в наших отношениях, оставшихся холодными, когда моя невеста возвратилась из монастыря домой и была представлена ко двору. Там, благодаря поразительной красоте, она сразу заняла выдающееся место среди самых прославленных красавиц. Я начал гордиться своей невестой, и это, естественно, подогрело мое чувство к ней. Меня поражало, с какой холодностью принимала Бьянка мои попытки к сближению, но я не придавал этому значения, предполагая, что, может быть, она просто скромна и это исчезнет, когда мы поженимся. Время нашей свадьбы приближалось, а мы по-прежнему холодно, точно чужие, относились друг к другу. Я даже не понимал, люблю невесту или нет: я был нетерпелив и томим страстью, когда Бьянки не было рядом, но в ее присутствии чувствовал, что меня отталкивает и разочаровывает ее странное поведение. За два дня до свадьбы в доме родителей Бьянки начались приготовления, а она попросила меня отложить мои посещения до дня свадьбы. Я обещал, хоть и обиделся из-за того, что она никогда не рада меня видеть. Между тем прибыл заказанный мной свадебный подарок, и, в нетерпении увидеть радость Бьянки, я решил нарушить слово и вечером обрадовать ее подношением. Чтобы вернее достигнуть цели, я выбрал дорогу через сад, куда выходила одна из дверей покоев Бьянки; сумерки благоприятствовали исполнению моего плана. Никто из прислуги не встретился мне, и, никем не замеченный, я дошел до двери, ведущей в комнаты моей невесты. Здесь меня увидела служанка, сидевшая в прихожей. Ее испуг, ее невольное движение заградить мне дорогу должны были бы наполнить меня негодованием, если бы таковому было место в моей душе. Я все еще не понимал, что окажусь крайне нежелательным гостем. Я кратко объяснил служанке цель своего прихода, но она не отступала от двери, перед которой стояла. «Вы не можете видеть донну Бьянку, – уверяла она, – госпожа нездорова». Замешательство служанки наконец подсказало мне, что она лгала. Я оттолкнул ее от двери и, миновав первую комнату, очутился в соседней. Умеренный свет люстры, спускавшейся с потолка, осветил мне девушку, которая скоро должна была стать моей женой. Она сидела на скамье у стены в объятиях другого. Я не знаю, что произошло дальше, что я делал, говорил. Помню только, как Бьянка бросилась ко мне, хватая меня за руки, чтобы защитить человека, которого я готов был пронзить кинжалом. И тут меня вмиг отрезвили ее слова: «Назад, Ферранте! Тот, кого ты хочешь убить, твой будущий король и повелитель». Это была правда: возлюбленный моей невесты был Альфонсо, герцог Калабрийский.

Граф замолчал при воспоминании о пережитом позоре, руки его сжались в кулаки. Лоренцо с недоумением посмотрел на него.

– Как же возможно, что после такого открытия вы женились на этой девушке? – спросил он.

– Я не хотел этого делать, – с горечью ответил Саграмора, – но обстоятельства были сильнее меня. Как дворянин я не мог поднять руку на сына короля, даже если бы в ту минуту мне было безразлично, что будет со мной дальше. Вы сами понимаете, что для всякого благородного человека это немыслимо. Поэтому я бросил к ногам Бьянки полученное от нее при помолвке кольцо и пошел к родителям невесты требовать ответа за обман. Было ли им известно раньше об интрижке дочери, нет ли, но они умоляли меня не разглашать позора Бьянки и не расстраивать свадьбы. Мой решительный отказ вызвал со стороны родителей Бьянки поступок, которого я никак не ожидал. Мне было неизвестно, что мой отец взял в долг крупную сумму у друга своего детства, заложив наши родовые имения, и что приданое Бьянки должно стать выкупом за них, поэтому, несмотря на видимое нерасположение ко мне Бьянки, наши родители решили соединить нас. Угрозы испуганного за свою честь отца невесты заставили меня задуматься и вынудили дать обещание подумать до следующего дня. Но в то время, как я мучился от внутренней душевной борьбы и размышлял, нельзя ли без страшной жертвы спасти родителей, братьев и сестер от нищеты и горя, мой обидчик, принц Альфонсо, не бездействовал. В тот же день я получил приказ от короля жениться на Бьянке Цинелли или со всей своей семьей удалиться в изгнание.

Двадцать четыре часа спустя я был мужем бесчестной женщины, а имение моих родителей, наследство моих братьев и сестер, было спасено.

Ферранте опять замолчал. Лоренцо Медичи жестом велел ему приблизиться, встал и пожал его руку.

– Жертва, принесенная вами по причине сыновней любви, гнетет вас, – серьезно сказал Медичи. – Это бремя слишком тяжело, чтобы Господь захотел лишить вас навсегда земного счастья. И чтобы забыть о злосчастных семейных узах, вы покинули родину и поступили ко мне на службу?

– Да, государь. Я не в силах был выносить дольше пытку, заключавшуюся для меня в этом браке. Я покинул Неаполь и уехал в чужие края, где меня никто не знал. Из своего состояния или, вернее, богатства Бьянки я не мог решиться взять ничего. Деньги, доставшиеся на мою долю, жгли мне руки, так как это было золото, за которое я продал себя. Я попросил у отца несколько драгоценностей, принадлежавших нашему роду, и на вырученные за них деньги существовал, пока у вас не нашлось для меня службы. Сюда, во Флоренцию, я попал проездом, так как намеревался поступить в войска Галеаццо Сфорцы. Вы знаете, государь, что задержало меня здесь. Это глаза прелестной девушки, прекрасные мечты которой я разрушил сегодня. Продолжаете вы осуждать меня за то, что я вовремя не бежал, прежде чем причинил столько горя дорогому существу?

– Я должен бы, Саграмора, но не могу, так как понимаю ваши чувства лучше, чем вы предполагаете. Но если я и снимаю с вас вину, которая только отчасти ваша, то я должен спросить вас: как вы думаете поступить относительно Валерии Пацци? Между вами, очевидно, было объяснение?

– Я признался ей, что женат, не смея раскрыть перед ее чистой душой всех грязных подробностей. С первого мгновения, как я увидел Валерию в храме, молящейся неподалеку от меня, я почувствовал, что она моя. Мне казалось, будто на какой-нибудь далекой планете мы знали, любили друг друга, будто судьба дала нашим душам земную оболочку, чтобы мы нашли друг друга среди тысяч созданий. И если мне не останется никакой надежды, если Валерия отвернется от меня, я не перестану верить, что Господь не откажет нам в союзе, которого мы оба ожидаем как высшего блаженства.

– А вы думаете, что Якопо Пацци, если узнает то, что я услышал сегодня, простит вас и сохранит для вас дочь, пока счастливые обстоятельства не избавят вас от прежних уз? Да и вообще, желаете ли вы, чтобы отец Валерии узнал историю вашей женитьбы?

– Я оставляю это, государь, на ваше усмотрение. Я знаю, что в глазах синьора Пацци сказанное вам не оправдает меня, скорее даже станет поводом для сурового упрека: зачем я так долго скрывал это?

Лоренцо подумал несколько мгновений.

– Если Валерия не хочет, чтобы ее отец узнал о случившемся, то, я думаю, благоразумнее пока умолчать об этом, – сказал он наконец. – Будьте уверены в моем расположении, в моей защите, даже если Якопо решительнее выскажет свое недовольство. Может быть, нам удастся найти средство освободить вас от несчастия, в которое вас вовлекло роковое стечение обстоятельств.

Ферранте поцеловал руку государя.

– Значит, вы хотите оставить меня, мой добрый юный повелитель? Значит, пока что вы не гоните меня от своего лица, от вашего двора?

– Нет, Саграмора, пока нет, – с улыбкой ответил Лоренцо, – так как я полюбил и оценил вас за то короткое время, которое вы служите у меня. Но, чтобы избавить вас от гнева Пацци, я пошлю вас по поручению отца с посольством к графу Монтефельтро, где вы некоторое время можете заведовать нашими делами. И для Валерии лучше, если вы на несколько месяцев покинете Флоренцию, чтобы она могла успокоиться, и ваше присутствие не причиняло бы ей боли и стыда.

На следующий день кончились торжества, сопровождавшие свадьбу Лоренцо. Джианина с братом мужа тоже возвращалась во Флоренцию; донна Лукреция задержала маркизу долее, чем та желала. Нетерпеливо уклонившись от помощи Федерико, она вскочила на седло и быстро поехала по дороге к городу.

– Жена Томмазо Содерини и Наннина Ручеллаи немного впереди нас. Если мы поторопимся, то еще догоним их, – сказала Джианина.

– Зачем вы хотите непременно догнать их? – весело спросил Федерико. – Неужели в два дня вы не наговорились с ними? К тому же жена Содерини не из числа ваших подруг; вы никогда не любили ее.

Джианина опять пришпорила коня.

– Уже поздно, – ответила она, – ночью безопаснее ехать в большом обществе.

– Значит, вы недостаточно полагаетесь на мою защиту, – заметил Федерико. – Знаете, Джианина, в ваших словах заключается тяжелое оскорбление, недоверие к моей храбрости.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей храбрости, но и вы можете испугаться, если случится, к примеру, что на нас нападут разбойники.

– Путь не так опасен, чтобы между виноградниками могли укрыться шайки разбойников, – пошутил Федерико. – Джианина, моя храбрая невестка, отчего вы вдруг сделались такой трусихой?

Джианина взглянула мимо него на нежные очертания гор, начавших заволакиваться синеватой дымкой.

– Я не знаю, отчего несколько дней мне страшно и тяжело на душе, – уклончиво ответила она. – Но не будем говорить обо мне, – прибавила она, переходя в веселый тон. – Расскажите лучше, о чем вы беседовали с Ипполито накануне нашего отъезда? Я еще на вилле Кареджи хотела вас спросить, но мне постоянно мешали.

– Ни о чем особенном, Джианина. Ипполито спрашивал меня, не хочу ли я ехать ко двору графов д'Эсте в Феррару. Эрколе д'Эсте, удостаивающий меня своего особенного благоволения, предлагает мне блестящее положение.

– И вы… вы ответили?..

– Я ответил, что слишком счастлив на родине, которой так давно не видел, чтобы сейчас же покидать ее, и потому предпочитаю остаться здесь, при дворе Медичи, тоже милостиво расположенных ко мне.

– Вам следовало принять предложение Ипполито! – коротко заметила маркиза.

– Почему, Джианина? Неужели вам так хочется избавиться от меня и разве вы имеете повод быть недовольной мною? – с упреком спросил он.

Джианина заставила лошадь перепрыгнуть через канаву, отделявшую дорогу от луга, и сказала:

– Юноша ваших лет должен всюду пробовать свои силы. Не следует сидеть постоянно дома, проводить время в забавах и совершенно упускать из вида высшие цели жизни. Посмотрите на вашего брата: он день и ночь посвящает своим серьезным занятиям. А что ответите вы, если спросят, чем вы занимаетесь целый день?

Федерико последовал за ней на луг, где туман, клубящийся легкими облаками, поднимался, принимая вдали причудливые очертания.

– Я не знаю, что с вами сегодня, Джианина, – сказал он с изумлением. – Вы, всегда такая добрая и деликатная, говорите резкости. Я не понимаю, хотите ли вы оскорбить меня или говорите это все под влиянием мимолетного каприза. Я предпочитаю думать, что второе, хоть мне не хотелось бы видеть даже этой маленькой тени, омрачающей ясность вашего лица.

– Я слишком избаловала вас, Федерико, – ответила Джианина. – Вы убеждены, что я не могу быть недовольна вами. Я часто недовольна вами, узнайте это, наконец… Да, я ревную к вам мужа, так как вы отнимаете у меня то немногое, что мне оставалось от его любви.

– Джианина!

– О, не оправдывайтесь! – воскликнула маркиза. Ей, истерзанной упреками, теперь доставляло удовольствие мучить собеседника. – Вы думаете, я не замечаю, что Ипполито еще реже уделяет мне время, которое посвящал прежде? А теперь он проводит эти часы и минуты в вашем обществе? Вы – его гордость, его надежда, его счастье, а не я, его жена, которая могла бы истомиться в одиночестве, если бы чужие не помнили о ней. Я ему не жена и не подруга, я только хозяйка дома, о которой он вспоминает, только появляясь к обеду.

Сумерки уже сгустились, так что Федерико не мог различить лица невестки. Он слышал по ее голосу, что она борется со слезами.

– Я сожалею, – серьезно произнес он, – что я, как вы думаете, причина небрежности, оказываемой вам вашим супругом, моим братом. Но вы все-таки несправедливо упрекаете меня, и это огорчает меня, тем более что я с радостью сделал бы все и всем пожертвовал, чтобы сделать вас более довольной и более счастливой, чем, по вашим словам, вы сейчас себя чувствуете! Вы заблуждаетесь, Джианина. Ипполито посвящает мне не более времени, чем вам. Может быть, даже менее, так как моя служба при дворе Медичи не позволяет мне проводить много времени в его доме. Ипполито имеет странную привычку удаляться от близких ему людей, и если в последние недели я иногда подолгу разговаривал с ним, то речь шла об устройстве моего будущего, в чем я должен был спросить его совета, приказаний. Простите, Джианина, если я невольно оскорбил вас.

Федерико говорил мягко и покойно, точно несправедливые слова, в первый раз услышанные от невестки, не возмутили его. Джианина нервно сжала поводья. Как ни ненавидела она себя в эту минуту за свою резкость, жестокость, но вместе с тем сознавала, что они – ее единственная защита против чувства, грозившего овладеть ею.

– Вы правда сердитесь на меня? – взволнованно спросил Федерико.

– Нет, – коротко ответила она.

– Так докажите это, обратив немного более внимания на дорогу: ваш конь два раза споткнулся.

– Вы хотите учить меня, а между тем знаете, что я езжу лучше большинства знакомых мне женщин.

Ударив коня хлыстом, Джианина хотела ускакать от Федерико, но юноша не допустил этого. На лугу начали попадаться кочки и болотца; один неверный шаг животного мог стать причиной падения всадницы. Федерико крепко схватил ее коня за поводья и, несмотря на сопротивление ретивого скакуна, принудил его стоять.

– Вы не поедете в ту сторону, Джианина! Что бы вы ни имели против меня, вы поручены мне вашим мужем, и я отвечаю за вас.

Федерико представилось, несмотря на сумерки, что молодая женщина покачнулась и может свалиться; его рука обвила ее стан, затрепетавший при этом прикосновении. Юноше казалось, что он слышит сквозь бархат платья биение сердца своей спутницы, и в то же время чувствовал, что и его собственное сердце так громко, так безумно стучит, что лишает его дыхания и рассудка.

– Джианина, – произнес Федерико глухим голосом, – что я сделал, чтобы до такой степени возмутить вас? Вас, которую я боготворю, уважаю больше всех женщин на свете…

Он не получил ответа. Джианина бессильно опустила руки, хотевшие прижать к себе того, кто произнес эти слова. Она сжала губы, готовые выдать безумие страстей, просить прощения у Федерико за страдания, которые она заставляла себя причинять ему.

– Понимаете ли вы, как жестоко поступаете со мной? – прошептал милый голос над ее ухом нежнее прежнего.

Но гордость, сознание долга и женского достоинства взяли верх над искушением, представившимся Джианине в лице этого человека. Она сильным движением освободилась, а затем воскликнула:

– Вы с ума сошли! Как вы смеете прикасаться ко мне? Сейчас же выпустите меня!

– Не прежде, чем вы скажете, за что так сердитесь.

– Дерзкий, вы пользуетесь моей беззащитностью! Прочь от меня, если не хотите получить наказания!

Джианина подняла хлыст, чтобы ударить руку юноши, все еще обнимавшую ее за талию. Другая рука Федерико предупредила это и, точно железными клещами, охватила маленький женский кулачок – достаточно крепко, чтобы сковать движение, но недостаточно, чтобы сдавить и причинить боль.

– Белые ручки благородной дамы не должны снисходить до побоев, – сказал Федерико. – Ваша же, сделавшая мне столько добра, никогда не должна иметь повод подняться на меня. Еще раз простите мне все, все, в чем я виноват перед вами. Но ради самой себя будьте теперь благоразумны и вернитесь на дорогу. Я стану следовать за вами в отдалении, если так ненавистен вам, что вы не можете выносить моего присутствия.

Джианина молча повернула лошадь на дорогу. Федерико поехал в нескольких шагах сзади. Ни слова не было больше произнесено между ними, но, когда Федерико случайно приближался к своей невестке, ему как будто слышалось, что она судорожно вздыхает, – так вздыхают женщины, когда пытаются не разрыдаться.

Ипполито Скандиано немного удивился, увидев на следующее утро, когда он был особенно занят разрешением трудной задачи, входящую в кабинет маркизу. Последние месяцы он усиленно работал над своими учеными трудами, и Джианина редко посещала его. Он не подозревал, что оскорблял ее, прося сокращать свои посещения, и теперь привык не видеть ее.

В нынешний раз Джианина тоже заметила, что пришла некстати. Однако она решила действовать вопреки этому обстоятельству.

– Я боюсь, что помешала твоим занятиям, Ипполито, – сказала она. – Но я хотела узнать, как ты себя чувствуешь. Мы не виделись два дня. Ты разве не желаешь знать, как я их провела?

Маркиз рассеянно перелистывал сочинение, недавно полученное для просмотра от Христофоро Ландино.

– Я заранее знаю, что в гостеприимном доме наших друзей ты приятно провела время, – ответил он. – Разве может быть иначе? Медичи всегда прилагают все старания, чтобы развлечь и доставить веселье своим гостям.

Опять тот же равнодушный, безучастный тон! Сказанные слова – как пустой звук, как будто их смысл непонятен даже говорящему. Джианина нетерпеливо оправила складку на платье.

– Там было весело и оживленно, да, ты прав, – возразила она, – но не об этом я пришла говорить с тобой.

– О чем же, Джианина, чего нельзя было бы отложить до обеда? К сожалению, я должен тебе заметить, что время мое занято и для пустых разговоров у меня нет лишней минуты.

Губы Джианины дрогнули.

– Я знаю, что у тебя нет времени для меня, и поэтому избавлю тебя от пустых разговоров, как ты их называешь. Вопрос, который я хотела задать тебе, касается твоего брата, сообщившего мне, что он недавно получил приглашение в Феррару. Зачем ему отказываться, когда там ему представится, может быть, больше выгод, чем здесь, во Флоренции? И отчего ты не употребишь своего влияния, чтобы убедить его принять это предложение?

– Влияние, которое я обязан был оказывать на младшего брата, стало излишним с тех пор, как Федерико сделался мужчиной. Я никогда не откажу ему в советах, если он спросит, но не буду стараться влиять на решения, которые он должен принимать по своему усмотрению. Молодой человек вроде Федерико пробьет себе дорогу на родине так же хорошо, как и за границей. И Медичи расположены к нему не менее, чем д'Эсте. Я не вижу повода отсылать Федерико, если он доволен занятым им здесь положением.

– Но он изнежится в роскоши, отличающей наш двор, – заметила Джианина. – Беспредельное богатство Медичи, Пацци и других знатных фамилий заставляет всех вокруг вести жизнь роскошную, расточительную, что вредно влияет на здешнюю молодежь.

– Твои доводы недостаточно веские, чтобы из-за них удалить Федерико, – сказал Ипполито, невольно улыбнувшись. – Придворная жизнь в Ферраре скоро не будет отличаться от нашей. А богатство моего брата и наследника дает ему возможность и там и здесь покупать все, что ему вздумается. Он храбр, великодушен и легко усваивает все хорошее, отметая дурное. Я не боюсь за его будущее.

Джианина крепко сжала кулаки. Да, ее муж прав – не существует ни одного серьезного основания принудить Федерико удалиться, если он сам не захочет. А между тем она должна придумать такое основание, чтобы спасти себя и его!

– Тебе будет тягостно его отсутствие? – спросила она после паузы.

– Конечно, – спокойно ответил Ипполито. – Ты знаешь, какое удовольствие и радость доставляет мне его присутствие.

– Вот поэтому я и желала бы, чтобы он опять покинул нас, – кокетливо сказала Джианина. – Мне кажется, ты любишь его больше, чем меня, и это меня огорчает.

– Глупости, Джианина, что за ребячество! Если я не посвящаю тебе все свое время, как в первые годы после свадьбы, то вспомни, что мы уже старые супруги. Нет, нет, старые не по годам, как говорит мне твой укоризненный взор. Ты стоишь, как сияющее летнее утро, около меня, уже приближающегося к закату жизни. Я просто хотел сказать, что мы уже давно в браке. Время страсти прошло.

– О, не прикрывай твоего охлаждения ко мне светскими любезностями! – с горечью возразила Джианина. – Исполни лучше мое желание, пошли Федерико в Феррару к герцогу, и тогда я не буду роптать, что твои осенние чувства веют на меня ледяным холодом.

– Я не понимаю… Значит, это не беспокойство о его судьбе, а твое желание, чтобы мой брат покинул нас?

– Да.

– Объясни мне это странное желание.

– Ты не спросил бы объяснения, если бы по-прежнему доверял твоей жене. Ты был бы убежден, что она не может требовать неразумного.

– Значит, это каприз с твоей стороны. А я думал, что ты настолько расположена к нашему приемному сыну, что тебе не может прийти в голову выгонять его из дома, в котором он будет со временем господином. Разве он совершил относительно тебя проступок, требующий подобного наказания?

– Нет.

– Может, он недостаточно почтителен к тебе, жене брата, которую обязан благодарить за любовь и заботы прежних лет? Разве он непочтителен и неблагодарен?

– И этого нет.

– В таком случае к другим недостаткам молодости ты должна относиться снисходительнее. Многое, что нам не нравится, проходит с годами, и надо остерегаться осуждать слишком поспешно.

Джианина молчала, не решаясь сказать мужу, что делает необходимым отъезд Федерико. Она боялась признаться, что Ипполито может потерять жену, если не исполнит ее просьбы. Честь его дома, покой его и ее сердца зависят от решения, к которому она стремится принудить его!

– Значит, ты ни в коем случае не станешь отправлять брата в Феррару? – спросила она глухим тоном.

Ипполито не заметил устремленного на него взгляда, полного страха. Он уже склонился над работой, сожалея в душе, что потратил полчаса на такие пустячные, как ему казалось, объяснения.

– Я уже сказал тебе, дорогая моя, что не вижу для этого оснований, – ответил он, и нетерпение прозвучало в его голосе. – Если ты настаиваешь, я поговорю об этом с Федерико, но принуждать его не стану.

Джианина поняла, что муж хочет кончить разговор. Она медленно выпрямилась, гордо подняв подбородок.

– Ты раскаешься, – прошептала она, уходя.

Ипполито уже не слушал. Дверь хлопнула как-то очень громко, но маркиз не подозревал, что в эту минуту решил свою судьбу и судьбу дорогих ему людей.

Между тем Ипполито не хотел оскорблять Джианину, отказать ей в исполнении ее желания. Когда после обеда домашние разошлись отдыхать, он вспомнил о странном требовании жены и решил поговорить с братом. В своей покойно-мягкой манере Ипполито передал Федерико свой разговор с супругой, задав и брату вопрос, не оскорбил ли он чем Джианину.

Этот вопрос причинил Федерико почти такое же мучение, какое он испытал накануне от резкого обращения Джианины.

– Я не могу припомнить, чтобы сделал хоть что-нибудь, могущее оскорбить маркизу, – возразил он. – Но и я с изумлением и огорчением замечаю, что ее расположение ко мне обратилось во враждебность.

– И эту враждебность, которой я также не могу объяснить, считаешь ты достаточным основанием, чтобы опять покинуть нас? – спросил Ипполито. – Джианина, видимо, желает этого, несмотря на мои тщетные старания образумить ее.

– Покинуть вас?

Тень пробежала по красивому лицу юноши.

– Тебе тяжело освоиться с этою мыслью, – с участием продолжал ученый, – и я с грустью думаю о том, что тебя опять не будет рядом со мной. Я сам не знаю, что побуждает Джианину предъявлять мне подобное требование. Вы были добрыми друзьями, и я радовался этому. Если ты не можешь припомнить никакого проступка, может быть, ее раздражение пройдет. Может, через несколько дней она будет смеяться над тем, на что сердится теперь.

– Ипполито, я даю вам честное слово, что я не знаю за собой никакой вины, – ответил Федерико, – но если она непременно желает, чтобы я уехал, то я… я повинуюсь…

Федерико не знал, отчего так тяжело и нерешительно сходили слова с его языка. Маркиз взял его руку.

– Я думаю отложить решение на несколько дней, – успокоительно произнес он. – Апрельская погода и женские причуды изменчивы. Может быть, еще все уладится и ты останешься у нас, как хотелось бы этого мне.

Маркиз удалился в кабинет. Федерико остался в саду, где происходил разговор с братом, и начал медленно ходить по аллее.

Итак, нечто непонятное, ужасное, тяготившее его со вчерашнего дня, обрело четкие очертания: расположение Джианины, бывшее его самым дорогим и святым воспоминанием, превратилось в ненависть. Джианина требует, чтобы он покинул ее дом. Федерико привык повиноваться ей с того далекого времени, когда называл ее матерью. Он не мог отказать ей в исполнении ни одного ее желания. И на этот раз он тоже покорится ее приказу и уедет… Уедет!.. Как странно, как сурово звучит этот приговор! Опять пройдут годы, в течение которых он не увидит ее прекрасного лица, не услышит ее серебристого смеха и ласковых слов, с которыми она всегда обращаясь к нему. И неужели он расстанется с ней, не помирившись, не уничтожив вставшей между ними тени?

Федерико чувствовал, что не в силах сделать этого. Его влекло к Джианине… к ее ногам, хотелось обнять ее колени и воскликнуть: «Забери у меня солнце, отними у меня свет луны и звезд, но только себя одну не забирай, потому что ты для меня свет всей моей жизни!»

Федерико вздрогнул. Сам он произнес эти безумные слова или их шепнул ему чужой голос? Вкрадчивый голос змея-искусителя? Праведный Боже, до чего он дошел!

В следующие дни тяжелая и гнетущая атмосфера воцарилась в доме Скандиано. Джианина чувствовала свою неправоту перед Федерико, сознавала свою вину в том, что, желая утихомирить душевную бурю, принуждала себя к холодности, глубоко огорчающей его.

Федерико же объяснял ее ненависть гордостью оскорбленного достоинства и не смел приближаться к Джианине. Один маркиз не утратил своего обычного спокойствия. Он считал ссору жены с братом лишь капризом со стороны Джианины и не придавал этому значения. Если вследствие ее раздражения Федерико хочет поехать на время в Феррару, пускай едет; если же останется, то доброе сердце Джианины скоро смягчится. Ипполито не желал утруждать свою голову подобными размышлениями, так как более чем когда-либо был занят своими учеными трудами. Он не видел и того, что румянец на щеках его жены побледнел в последние дни, глаза ее сделались тусклы, движения медленны. Зато Федерико все видел и часто останавливался на ней взглядом, быстро отворачиваясь всякий раз, когда Джианина замечала это. Чего юноша ожидал от нее? Она не желала его общества, не позволяла сопровождать себя во время прогулок верхом, не училась иностранным языкам; широкая пропасть, образовавшаяся между ними, грозила с каждым днем еще больше расшириться.

«Но почему Джианина сама так страдает? – задавал себе вопрос Федерико. – Если она считает себя правой, наказывая меня за чувства, невольное выражение которых вызвало ее негодование, то откуда эта тихая грусть, наполняющая все ее существо вместо прежней веселости?» Он боялся найти ответ, а между тем эта неотвязная мысль преследовала его.

После долгого колебания Федерико решился принять предложение герцога Эрколе д'Эсте и лениво начал свои приготовления к отъезду. Еще немного времени, а скоро несколько часов остается ему провести под одной крышей с Джианиной… Может быть, так лучше… К чему бы это привело?

Настал канун отъезда. На следующий день Федерико рано утром должен был покинуть город. Ипполито при этом известии глубоко огорчился, а Джианина не вышла к обеду. Она пожаловалась на недомогание, которое, однако, не помешало ей приказать оседлать лошадь и отправиться на прогулку за город.

Федерико знал ее любимую дорогу вдоль Арно, ведущую к горам. Он был уверен, что Джианина изберет ее. Предчувствие не обмануло его. Когда через полчаса он выехал на дорогу, следующую причудливым изгибам реки, то увидел вдали медленно ехавшую с опущенной головой всадницу и через несколько минут был рядом с ней.

Джианина ответила на его почтительный поклон едва заметным наклоном головы, и ее холодный вид ясно говорил, что она не желает беседовать.

– Простите, донна Джианина, – тихо заговорил Федерико, – что я нечаянно попался на вашей дороге. И скажите, очень ли вам будет неприятно, если я немного проедусь с вами.

– Дорога, где мы встретились, открыта всякому, – ответила Джианина. – Я не могу вам запретить, если вы выбрали ее для прогулки.

Юноша покраснел от обиды. Нет, нет, как сурово ни обращается эта женщина с ним, он должен говорить с ней в последний раз!

– Вы стараетесь сказать мне какую-нибудь колкость, как привыкли в последнее время, – сказал он. – Если вы действительно стараетесь, то я вынужден сказать вам правду. Не случай привел меня к вам навстречу, а стремление, чтобы вы выслушали меня.

Джианина избегала взглянуть на него.

– Разве у вас не было для этого времени дома? – холодно спросила она.

– Нет, Джианина, потому что из-за вашего обращения со мной я не смел приблизиться к вам.

– Здесь, значит, где нас не видит ни одна живая душа, вы обрели мужество, которого вам недоставало до сих пор? – насмешливо произнесла она.

– Пожалуй. Но, прежде чем я перейду к делу, позвольте мне напомнить вам, что завтра рано утром я покину вас на неопределенный срок.

Джианина отвернулась.

– Я знаю, – прошептала она.

– Вы желали этого, и хоть вы ни мне, ни моему брату не открыли настоящей причины, мы оба отнеслись с уважением к вашей воле, и я уезжаю, чтобы мое присутствие в вашем доме не оскорбляло вас больше. Я даже не имею права требовать, чтобы вы сказали мне, за что гоните меня. Поэтому я как милости прошу: скажите, чем я так тяжело провинился перед вами, и не отсылайте меня без вашего прощения.

Он замолчал, ожидая ответа. Джианина несколько секунд находилась в нерешительности, не зная, что сказать.

– С вашей стороны дерзко так приставать ко мне, – произнесла она наконец. – А если я и теперь откажусь дать вам пояснения, которых вы просите?

– Тогда я не перестану просить вас, – мягко и вместе с тем настойчиво проговорил он. – Зачем вам скрывать это от меня, вам, бывшей всегда ангелом доброты? Как бы чужд я ни был теперь для вас, неужели вы забыли то время, когда я называл вас матерью и в детском увлечении боготворил вас? Мне казалось, что в дальних краях у меня истерлась из памяти ваша красота, ведь я был почти мальчиком, когда уехал от вас. Но с тех пор, как я опять стал видеть вас, то ежедневно открывал для себя новые грани вашей красоты, Джианина, возвышенной и одухотворенной благодаря благородству вашей души.

– Молчите, Федерико, молчите! – резко перебила его маркиза. – Неужели вы думаете, что мне приятно слушать подобные признания? Зачем мне знать о том, как вы наблюдали за мной? Если вы это хотели сообщить мне, то я должна сказать вам, чтобы вы держали результаты своих наблюдений при себе.

– Вы никогда бы не узнали, как чарующе действовало на меня ваше присутствие, – с горечью ответил Федерико. – Я не хотел оскорбить вашей женской гордости, но боюсь, что не сумел совладать с собой. За что бы вы иначе вдруг стали ненавидеть меня, готового умереть за вас, если бы вы потребовали? – чуть слышно договорил он.

Федерико ехал рядом с молодой женщиной. Его умоляющие глаза искали ее взгляда.

– Я любила вас, когда вы жили у нас мальчиком, – произнесла она холодным тоном, – но никакая любовь не может продолжаться до конца жизни. Так и мои чувства охладели, и вы правы, утверждая, что я ненавижу вас.

– Джианина, возможно ли это? – воскликнул он, пораженный. – Вы ненавидите меня за то, что я признался вам, как… как я люблю вас?

О, мучительное и осчастливливающее признание! В голове Джианины все спуталось, перед глазами плыли красные круги.

– Да, я ненавижу вас! – резко выкрикнула она. – Я ненавижу вас, как заключенный ненавидит золотистый луч солнца, напоминающий о недоступной свободе! Я ненавижу вас потому, что вы, будто весна, ворвались в мое зимнее одиночество. Я ненавижу вас, как счастливый ненавидит счастье, достающееся другому. Я ненавижу ваше радостное лицо, смеющиеся губы, не знающие страданий и неосуществившихся желаний. И я мечтаю стать покойной и довольной, когда не буду больше видеть вас!

Федерико при ее странных словах немного подался назад. От внезапно осенившей его догадки лицо его побледнело.

– Джианина, дорогая, милая! Вы, кажется, нездоровы и потому произносите странные речи, похожие на горячечный бред, – сказал он. – То, что в вас говорит, не ненависть, а другое, в чем вы не решаетесь признаться себе.

– Вы насмехаетесь надо мной, дерзкий? Слишком долго я слушала вас. Немедленно оставьте меня. Я хочу одна вернуться домой.

– Я ни на шаг не отстану от вас.

– Так есть другое средство избавиться от вашей навязчивости! – воскликнула Джианина вне себя. – Чтобы вы не смели хвастаться вашей победой над моим сердцем!

В эту минуту они подъехали к самому берегу Арно, круто спускавшемуся вниз. Прежде чем Федерико угадал ее намерение, Джианина быстрым движением повернула коня и бросилась к реке. Последовал прыжок, тяжелое падение, всплеск воды.

– Прощай! – раздалось среди волн, почти скрывавших коня и всадницу.

Федерико отчаянно вскрикнул, но сейчас же овладел собой. Он быстро соскочил с коня и не рассуждая бросился следом за Джианиной, прежде чем речные воды поглотят ее.

Джианина при падении выскользнула из седла. Над водой показалось ее малиновое бархатное платье. Федерико удалось схватить его, и он поплыл, держа лишившуюся чувств женщину над водой. Проходивший мимо сторож виноградников помог ему вытащить ее, и несколько минут спустя Федерико стоял на коленях перед спасенной Джианиной, с бесконечной благодарностью смотря на нее. Сторож тронул его наконец за руку и сказал:

– Не оставляйте ее так долго в мокрой одежде. Здесь свирепствуют жестокие лихорадки. Пойдемте в мой дом. Жена лучше нашего позаботится о вашей даме.

Со своей бесконечно ценной ношей на руках Федерико следовал за проводником к недалеко стоявшему чистенькому домику, где приветливая молодая женщина встретила их с изумлением и словами соболезнования. С ее помощью Джианину положили на постель.

– Хорошо бы и вам переодеться в сухое, – говорила жена сторожа при этом, обращаясь к знатному гостю. – Доменико даст вам свою праздничную одежду. Я между тем раздену вашу жену, чтобы она не простудилась от холода.

«Вашу жену?!» Федерико быстро отвернулся, чтобы скрыть румянец смущения на лице.

– Позовите меня, как только она спросит, – приказал он, уходя в соседнюю каморку переодеваться.

Джианина скоро пришла в себя. Солнце светило сквозь сплетения ветвей дикого винограда, разросшегося за окном. Как она сюда попала? Около ее постели стояли чужая деревенская женщина и юноша, одетый как крестьянин на ярмарку, в котором Джианина с изумлением узнала Федерико.

Ошеломленная маркиза произнесла вполголоса его имя и увидела, что он сделал знак крестьянке выйти из комнаты. Юноша упал на колени у постели Джианины, и маркиза не оттолкнула его, когда он заключал ее в объятия и, рыдая от волнения, прижал ее голову к своей груди. Что случилось после падения в волны?.. Несмотря на слабость, Джианина отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Мы умерли, Федерико? – чуть слышно прошептала она. – Значит, теперь не грех, если я скажу, что я люблю тебя?

Она не слышала, ответил ли он ей. Она вдруг почувствовала, что его губы горят на ее устах, и между поцелуями услышала слова безумной страсти.

– Как мы сюда попали, Федерико?

Тот с любовью смотрел на нее.

– Ты хотела найти спасение в объятиях смерти. Спасение от самой себя, от нашей любви, – ответил он. – Но я вырвал тебя из лап смерти. Теперь ты моя.

Память возвратилась к Джиаиине. Женщина в ужасе вскрикнула и сделала попытку освободиться из его объятий.

– Боже… что же со мной стало?! – воскликнула она.

Федерико не отпускал ее.

– Джианина, будь милосерда, – просил он, – забудь, о, хоть на короткий миг забудь о том, что разделяет нас. Позволь мне после стольких мучений еще раз услышать твое признание, что ты любишь меня.

Джианине казалось, что страшное утомление отняло у нее все силы. Ее блуждающий взгляд остановился на лице юноши.

– Я люблю тебя, Федерико, – шептала она. – Да простит мне это Господь… Чем была моя ненависть, как не слабой попыткой защититься от тебя?

Лучи заходящего солнца еще раз заглянули в обвитое виноградом окно и озарили красноватым светом мрачную комнату. Букет цветов в углу перед маленькой статуей Святой Марии распространял почти одуряющий аромат… Джианина сомкнула отяжелевшие веки… Ведь все то, что она переживает, только сон?.. Розы в углу как будто растут. Вот они простирают ветви к ее постели. Благоухающие цветы склоняются к ней… Капли росы падают на лицо. А может, это ее собственные слезы?.. Слезы блаженства и стыда орошают ее щеки. Их не могут осушить даже поцелуи Федерико.

Снаружи раздался голос крестьянки. Федерико отворил дверь. Жена сторожа вошла со стаканом горячего вина.

– Я принесла это подкрепиться вам и вашей жене, – сказала она. – Испуг может повредить ей еще больше, чем падение. Как же это произошло? Мой муж сказал, что вы оба ехали верхом.

Федерико взял предложенный стакан с вином и, подняв голову Джианины, поднес его к ее губам, стараясь между тем дать хозяйке возможно более правдоподобное объяснение.

Крестьянка несколько раз покачала головой; она, очевидно, не сомневалась в истине его слов.

– Вашего коня мой муж поймал и поставил в стойло, – сказала она. – А вот лошади, на которой была синьора, нигде не видно. Может, лошадь утонула, а может, выбралась на другой берег.

– Она и не нужна нам сейчас, – возразил Федерико. – Донна Джианина не в состоянии ехать верхом. Если мы не найдем здесь носилок, мне придется взять ее на свою лошадь.

– Доменико сходит к кому-нибудь из соседей или, может быть, вы сами желаете?

– Нет, нет, я боюсь хоть на минуту оставить мою жену одну.

Крестьянка нашла это естественным. Ей нравилось, что красивый, знатный господин, только что подаривший ее мужу полный кошелек серебра, так заботится о жене.

Сторож показался у двери, и Федерико вышел потолковать с ним о том, как доставить больную в город. Жена сторожа осталась с Джианиной, чтобы помочь ей переодеться.

– Ваше чудесное платье, благородная госпожа, едва ли просохнет сегодня, – говорила она при этом. – Скажите мне, куда принести, и вы получите все в целости.

– Это не нужно, – ответила Джианина. – Вы можете взять все это себе и продать, если хотите.

Крестьянка всплеснула руками.

– Это прекрасное, шитое серебром платье я могу взять себе и это тонкое белье?.. Не может этого быть! И ваш супруг, наверное, не согласится.

– Он сам вам подтвердит это. У меня много таких платьев.

– Ваш муж, должно быть, не только добрый, но и богатый, – заметила жена сторожа. – А как он любит вас! Если бы вы видели, как он беспокоился, когда нес вас сюда без чувств, и как благодарил Бога, что вы еще живы! Да, да, ангелы на небесах должны радоваться, когда такие хорошие люди сходятся вместе и так любят друг друга.

Простосердечные слова довольной женщины заставили болезненно сжаться сердце Джианины. Она поняла, что Федерико назвал ее своей женой, чтобы не вызывать никаких подозрений у хозяев сельского дома. Теперь же ее огорчало, что пришлось обмануть этих простых людей.

С помощью хозяйки Джианина переоделась в крестьянское платье и бессильно опустилась на стоявшее в комнате деревянное кресло. В голове стучало, и ноги подкашивались.

Федерико вернулся и улыбнулся, увидев преображение возлюбленной.

– Ты была бы прелестной пастушкой, – сказал он, наклонившись к ней. – О, если бы мы оба были бедны и жили в такой же хижине, имея вместо богатства только право принадлежать друг другу!

Джианина склонила голову на его плечо.

– Если бы мы умерли вместе, это была бы прекрасная смерть, – тихо прошептала она. – Помнишь, как в стихах у великого Данте? Согрешившие влюбленные не разлучаются даже в аду.

Юноша ничего не ответил. Джианина была спасена, и он мог держать ее в объятиях. Смерть еще не имела права на эту дорогую жизнь, и он был счастлив.

Жена сторожа приблизилась к ним.

– Носилки готовы, господин. Вам надо поторопиться домой. Ваша жена, кажется, больна.

– Джианина, дорогая, милая, ты очень страдаешь? – с испугом спросил Федерико.

Она покачала головой и, успокаивая его, добавила:

– Нет, нет, не бойся, я только устала, страшно устала.

Отказавшись от помощи хозяйки, Федерико взял на руки Джианину.

«Он, вероятно, недавно женился на этой прелестной даме, – думала крестьянка, – как влюблен он в нее!» Она заметила, как тот во время короткого пути от крыльца до носилок несколько раз украдкой целовал «свою супругу» и очень долго укладывал поудобнее на временном ложе. Крестьянка со вздохом подумала о своей тяжелой, трудовой, однообразно текущей жизни. Как счастливы богатые, которым ничего не надо делать, а только жить для удовольствий и любви!

Маркиз с сожалением выслушал рассказ о случившемся с его женой несчастии, и, вероятно, происшествие не имело бы для него такого значения, если бы ночью его не разбудила служанка Джианины известием, что ее госпожа серьезно заболела.

Ипполито отправился в комнату жены. С горящим лицом и бессвязной речью Джианина металась на постели. Тотчас позванный врач сказал, что у маркизы лихорадка, оставался при больной несколько часов, прописал различные средства, которые должны были дать облегчение, но бесполезно.

Маркиз рано утром направился в комнату брата, который в волнении несколько раз приходил осведомиться о здоровье Джианины.

– Ты хотел сегодня ехать в Феррару, – сказал Ипполито. – Остаешься ты при твоем намерении, несмотря на то, что моя жена тяжело заболела?

Федерико изменился в лице; он не смел взглянуть брату в глаза.

– Я считаю своим долгом не оставлять тебя одного, – тихо проговорил юноша, и ему казалось, что по дрожанию его голоса Ипполито угадает, какая причина заставляет отложить отъезд.

Маркиз в беспокойстве о жене не заметил волнения Федерико, а, может быть, приписал его естественному сочувствию.

– Благодарю тебя, – просто ответил Ипполито, – я знаю, что с твоей поддержкой я легче перенесу испытание, посылаемое мне Богом.

Двор новобрачных Лоренцо и Клариссы Медичи возвратился во Флоренцию. Юный Лоренцо управлял делами республики вместо отца, вел совещания с синьорией, принимал иностранных государей, часто удостаивавших город своим посещением, и, старательно поддерживая старые отношения, постоянно завязывал новые, которые могли служить к выгоде государства или рода Медичи.

Несмотря на молодость, Лоренцо Медичи обладал верным политическим чутьем, рано созревшим умом и хладнокровием, обеспечивавшим успех в делах. Кроме этих достоинств, судьба щедро наградила его иными дарованиями, благодаря которым юному правителю суждено было утвердить славу своего города и сделать его первенствующим в области науки и искусств, так что Флоренция затмила величием даже вечный Рим.

Лоренцо Медичи приобрел бы известность, даже если бы не стоял на такой высоте. Его поэтическое дарование, обширные знания, постоянно развиваемые в обществе умнейших людей, глубокое понимание искусства и неутомимое прилежание сделали бы его и без внешних преимуществ выдающимся человеком, славой своего народа. Теперь же они служили только лишним украшением богато одаренной жизни Лоренцо.

Двор Медичи был похож на двор царствующего правителя. Как во всех знатных домах, так и у Лоренцо ежедневно собирались ученые, художники, поэты, пользовавшиеся его расположением. В последующие десятилетия не было почти ни одного сколько-нибудь известного человека, который в ранней молодости не пользовался бы покровительством семейства Медичи. И здесь честолюбие юного Лоренцо следует похвалить, ведь благодаря желанию возвысить род Медичи он не пренебрегал ни одною отраслью науки и искусств, – во время его правления представители каждой могли быть уверены в милостивом поощрении и щедрой поддержке.

Немногие часы, посвящаемые друзьям, Лоренцо не всегда проводил в приятных беседах. Часто во время или после обеда в доме являлись посетители с просьбами, не терпящими отлагательств, и Лоренцо находил время удовлетворять всех. Это обстоятельство заставляло удивляться мудрого Якопо Пацци: юный Медичи находил время для всех, но не для старого знакомого! Ведь с некоторых пор Лоренцо избегал вступать с Якопо в долгие беседы, и даже несколько раз уклонился от ответа на вопрос относительно результатов объяснения с Ферранте Саграмора.

– Я сообщу вам нечто сегодня же, если вы желаете, – нетерпеливо ответил Лоренцо, когда Якопо Пацци опять напомнил ему об обещании наказать неаполитанца. – Но сейчас не могу. Зачем вы выбрали такое время, когда я окружен гостями, при которых вы едва ли желаете говорить о ваших семейных делах?

– Я очень сожалею, государь, – обиженно ответил Пацци, – что выбрал такой неудобный час. Но когда я спрашивал вас на прошлой неделе, вы или находились в совете синьории, или мне говорили, что вы принимаете иностранных послов.

– Так и было в действительности, – заметил Лоренцо. – Не сердитесь, что у меня так мало времени для друзей. Вы знаете, какую тяжесть положил отец на мои юные плечи; долг и послушание повелевают безропотно нести ее. Но успокойтесь, я поговорю с вами, как только уйдут гости. Давайте слушать теперь, о чем спорят Фичино и Полициано так горячо, точно обсуждают новое учение веры. Марсилио, расскажите нам, о чем вы так оживленно беседуете?

– Мы обсуждаем вопрос, который при вашей счастливой юности должен быть вам близок, – ответил ученый. – Синьор Луиджи Пульчи и Ландино рисовали нам картину истинной любви, а синьор Анджело и я находим их взгляды неверными.

– Неужели, Луиджи Пульчи? – воскликнул Лоренцо. – От вас, такого великого поэта, я мог ожидать, что вы имеете верное представление о любви. Что вы сказали такое, чем прогневали моего уважаемого учителя и друга?

– Я говорю, светлейший государь, – ответил Луиджи Пульчи, – что внешняя красота не нужна, чтобы пробудить истинную любовь. Гармония, связывающая сердца, основывается более на согласии душ, дополняющих одна другую.

– А я, – воскликнул Анджело Полициано, – утверждаю, что какая-нибудь красота, душевная или телесная, необходима, чтобы вызвать более горячее чувство, и что любовь возникает прежде, чем станет понятно, существует ли взаимное согласие душ.

– Того же мнения и я, – заметил Марсилио Фичино. – Самая сильная любовь часто возникает между самыми непохожими душами, и их слепая страсть даже сильнее той, которая знает причины своего происхождения.

– Я все-таки остаюсь при том мнении, что с понятием о любви нераздельно связано понятие о красоте любимого существа, – горячо принялся спорить Анджело Полициано.

– Только понятие, мой милый друг. В этом вы совершенно правы, – заметил Луиджи Пульчи. – Вы уже на шаг приблизились к моему мнению о бесполезности красоты, так как сами признаете, что вашему ослепленному взгляду часто может казаться прекрасным то, что другие находят отвратительным и некрасивым. Единственная истинная красота, это та, которая навеки привязывает нас и не меняется с внешней привлекательностью. Она сияет изнутри, освещая лицо вечной прелестью, может быть, для одного только человека, для любимого, и эта красота души есть верный залог высшего счастья в союзе любящих сердец.

– Позвольте мне, господа, хоть и младшему за столом, высказать свое мнение, – сказал Лоренцо, черты которого оживились, как всегда, когда затронутый предмет интересовал его. – Вся наша жизнь – это вечный поиск недостижимого, постоянное стремление и разочарование, поэтому тот, кто хочет познать истинную любовь, вынужден сознаться, что она состоит из неудовлетворенного стремления к красоте, с детских лет вложенного в наше сердце. И если мы находим соединение совершенной красоты в лице и душе любимой женщины, то начинаем видеть такую же красоту в других предметах, возвышаться до добродетели, которая представляет собой стремление к высшему проявлению красоты, к божеству, нашей конечной цели.

Луиджи Пульчи и Христофоро Ландино молчали, невольно задумавшись над возвышенным объяснением Лоренцо. Марсилио Фичино с сияющим взором обратился к своему любимому ученику, которому когда-то читал лекции в университете:

– Верно и умно, – сказал философ. – Лишь тот может быть уверен, что заслужил высшую награду жизни, кому достается любовь совершенной женщины, но только избранным дается познать ее божественную красоту.

Лоренцо продолжал:

– Необходимое условие такой любви двояко: во-первых, предмет любви должен быть один; во-вторых, любовь должна быть постоянна. Некрасивое и порочное отталкивает того, кто искренно и благородно любит, и потому он может платить взаимностью только такому существу, которое кажется ему воплощением благородства.

– И вы думаете, государь, – заметил Ландино, – что изображенная вами женщина может встретиться многим из нас? Полагаете, что мы не вынуждены довольствоваться меньшим, чем то, о чем мечтали в юности?

Улыбка, смягчившая суровые черты Лоренцо, скользнула по его лицу. Взгляд его, точно не замечая присутствовавших, устремился куда-то в пространство.

– Я согласен, – сказал юный Медичи, – что немногим из нас удается найти существо, которому святые чувства сердца принадлежали бы всегда в земной жизни и в жизни вечной. И немногие женщины наделены способностью и силой привязать к себе мысли, чувства, желания мужчины. Если кому из смертных досталось это счастье, то он покорно должен склонить голову под другими ударами судьбы. Ему было дано то, чем боги оделяли только своих любимцев, и луч солнца вдвойне освещает его путь.

Еще при начале разговора все поднялись со своих мест; Лоренцо стоял окруженный гостями, восторженно слушавшими его, когда он почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Рядом стояла Кларисса с серебряной фруктовой вазой в руках.

– Вы забыли десерт, супруг мой, – робко произнесла она. – Позвольте мне напомнить вам: я сама выбрала для вас фрукты.

– Благодарю вас, Кларисса, за ваше внимание к моим привычкам, – ответил Лоренцо. – Простите, что в споре с нашими учеными и поэтами я не заметил вас.

Лоренцо не мог бы нарочно придумать ничего, что в эту минуту сильнее огорчило и оскорбило бы Клариссу.

Она стояла недалеко от мужа, когда тот излагал гостям свои возвышенные взгляды на любовь, а он открыто признался, что даже не заметил ее.

Значит, не к ней относились его слова, не о ней он думал, говоря их. Ваза в ее руках задрожала, глаза наполнились слезами, но Кларисса из гордости поборола волнение. Только горечь осталась на сердце, и жене Лоренцо представилось, будто душевная рана, которую она получила при вступлении в свой новый, блестящий, но холодный дом, незаметно расширилась.

Когда Лоренцо через несколько минут хотел опять обратиться к супруге, Кларисса уже исчезла, и это не удивило его. Она обычно удалялась после обеда, так как знала, что ее муж вел деловые беседы с кем-либо из присутствовавших гостей.

Лоренцо тоже покинул образовавшуюся вокруг него группу поэтов и художников, сделав знак Якопо Пацци следовать за ним в соседнюю комнату. Пацци обиделся бы, если бы еще раз отложили разговор с ним.

В соседнем покое, где никого не было, обстановка располагала к беседе.

– Теперь я к вашим услугам, благородный друг, – обратился Лоренцо к своему гостю с обычной ласковой снисходительностью. – Прошу вас сказать, чем я могу помочь вам.

– Государь, меня поражает ваш вопрос, – возразил Якопо. – Не вы ли сами обещали мне потребовать ответа у вероломного иностранца, обманувшего мою дочь? Не вы ли обещали наказать его за оскорбление? А между тем я видел его несколько дней тому назад в вашей свите. Кажется, вы намереваетесь послать его с почетным поручением в Урбино?

– Это может казаться вам несправедливым, – спокойно ответил Лоренцо. – Я действительно намеревался наказать его, если бы нашел его виновным. Но я не нашел этого, по крайней мере не в той степени, как вы предполагаете, и не вижу основания лишать его своей милости и расположения, которые он заслужил своим рыцарским духом и благородством.

Якопо сдвинул брови.

– Вы, кажется, склонны и его низкий поступок в отношении моей дочери объяснять благородством? – резко спросил он. – Или, может быть, он сказал вам что-нибудь в свое оправдание?

– Сообщила вам Валерия, что же именно препятствует ему исполнить свое страстное желание жениться на ней?

– Нет, она упорно отказывается, а я не хочу принуждать ее.

– А вам самому не приходило в голову, какая может быть неустранимая причина поведения графа Саграмора?

– Я слишком мало знаю его жизнь и характер, – с досадою произнес Якопо, – чтобы делать какие-либо предположения.

– Ну, так, может быть, лучше, чтобы вы узнали, – решительно перебил его Лоренцо. – Он женат и потому не может располагать собой.

Якопо Пацци некоторое время в оцепенении смотрел на Лоренцо и наконец воскликнул:

– Он женат? Негодяй!.. И он посмел приблизиться к моей дочери, посмел обманом добиться ее любви и только тогда, когда невозможно было дольше скрывать, открыл истину? Будь он здесь, я мечом пронзил бы его за злодейство!

– Успокойтесь, синьор Якопо, – с достоинством произнес Лоренцо. – Я не вполне оправдываю поведение Ферранте относительно вашей дочери, но примите во внимание его годы, от которых нельзя ожидать того благоразумия, рассудительности и силы воли, какие приобретаются в таком зрелом возрасте, как ваш.

– Во всяком возрасте, и даже в самом юном, – с раздражением сказал Якопо, – я требую от человека, чтобы он оставался верен своей чести и долгу относительно других. Если бы я украл имущество у кого-нибудь из граждан, меня назвали бы преступником. А как назовете вы того, кто крадет у неопытной девушки счастье ее жизни, ее честное имя? Весь город знал, что он добивался взаимности Валерии и что я из любви к дочери скорее поощрял, а не отвергал его ухаживания.

– Поверьте мне, что я всем сердцем жалею вас и Валерию, но не все еще потеряно и желания вашей дочери, также как и Ферранте, могут через некоторое время осуществиться.

– Может быть, граф намерен отравить жену, чтобы избавиться от нее и оказать честь моей дочери, прося ее руки?

– Нет, – спокойно произнес Лоренцо, не обращая внимания на его насмешливый тон. – Я предложил ему ходатайствовать у святейшего папы, чтобы он объявил недействительным его брак, к которому его принудили низким обманом.

– Избавьте себя от труда, государь, – холодно ответил Якопо. – Я и тогда не отдам за него Валерию.

– Вы сейчас говорили, что ради дочери готовы принести жертву, а когда я указываю вам возможность устроить дело желанным образом, вы противитесь этому.

Глаза старика засверкали.

– Я просил вас, государь, вступиться за поругание моей чести не для того, чтобы вымаливать у этого лицемера милости – свадьбой восстановить запятнанную репутацию моей дочери. Я надеялся, что вы накажете его за нечестный поступок, так как мольбы Валерии связали мне руки и не позволяют самому осуществить месть. Но ваше отношение к делу, известие, что этот человек женат, заставляют меня отказаться и от того и от другого. Моим зятем не может быть человек, обманом завладевший сердцем невинной девушки.

– Я не хочу придавать значения вашим резким словам, – строго произнес Лоренцо, – и только ради Валерии напоминаю вам, что ваше упрямство грозит зайти слишком далеко. Никто не может чувствовать себя несчастнее графа Саграмора, оттого что он не может исполнить своего долга относительно любимой девушки. С ним тоже поступили несправедливо, и, если он найдет хорошего заступника, святейший папа, имеющий право соединять и разлучать, без сомнения, возвратит ему свободу.

– Он может воспользоваться ею, как ему угодно, – ядовито произнес Пацци. – Мой дом и мое сердце никогда не откроются для него.

– Боже мой! – нетерпеливо воскликнул Лоренцо. – Неужели счастье вашей дочери имеет для вас так мало значения?

– Я сомневаюсь, чтобы порядочная женщина могла быть счастлива, будучи женой человека, скрывшего от нее истину в самом серьезном вопросе жизни, – заметил Якопо. – Он должен был сообщить ей и мне обстоятельства своей жизни прежде, чем добиваться ее взаимности. Тогда он, наверное, не завладел бы сердцем Валерии. Для моей дочери найдется другой, лучший жених, и я постараюсь излечить ее от нынешнего тяжелого горя.

Лоренцо пожал плечами.

– Вы господин в вашем доме и над вашею дочерью, – холодно произнес он. – Я жалею, что не мог помочь вам.

Когда Якопо Пацци некоторое время спустя вышел из дворца, то встретил на улице своего племянника Джованни.

– Я был несправедлив к тебе, когда ты однажды высказал мне свое мнение о Медичи, – с горечью произнес старик. – Я беру свои слова обратно. Их не связывает с нами теплое участие к тому, что мы переживаем. Они думают только о собственной карьере и делают только то, что им выгодно. Я думал до сих пор, что у нас и у тех, кто называется нашими друзьями, даже родственниками, должны быть общие враги. Лоренцо научил меня обратному.

– Он не захотел, вероятно, наказать своего нового любимца, неаполитанца, оскорбившего ваш дом? – спросил Джованни. – Я предполагал это. С некоторых пор Лоренцо осыпает его щедрыми подарками и всячески отличает, а банк Медичи получил приказание выдавать графу денег, сколько бы тот ни потребовал, чтобы он мог жить соответственно своему положению.

– Вначале он притворился передо мною возмущенным поведением иностранца, обманувшего доверие нашего дома, а затем позорно отступил, – мрачно проговорил Якопо. – Если бы я сам взялся наказать обманщика, я был бы теперь покойнее.

– Поручите это мне, дядя. Я буду драться за вас, так как Саграмора едва ли выступит против старика.

Якопо пожал протянутую ему руку.

– Да будет так, как ты предлагаешь, – сказал он. – Тебе я поручаю наказать этого злодея, а ты можешь рассчитывать на мою помощь и услуги, когда бы они ни понадобились тебе.

Валерия Пацци сидела у окна своей комнаты, наклонившись над изящным вышиванием, когда отец вошел к ней. Он несколько минут молча смотрел на дочь, огорченный происшедшею в ней переменой: щеки ее побледнели, лицо приняло грустное выражение.

– Валерия, – нежно позвал Якопо Пацци.

Девушка подняла глаза и почтительно встала навстречу отцу, поцеловавшему ее в лоб.

– Ты так углубилась в работу, дитя мое, что не видела и не слышала, как я вошел, – продолжал он. – Покажи, на много ли подвинулся покров, предназначенный для алтаря благочестивых сестер в Монтичелли.

Якопо подошел к окну, возле которого стояли пяльцы Валерии с начатой работой, изображавшей на шелковом фоне аллегорические фигуры, взятые из Священного Писания, – любимая работа знатных женщин пятнадцатого столетия.

– Ангел с лилией в руках и вчера, кажется, был настолько же вышит, – заметил старик после паузы. – Моя дочка работала сегодня не очень прилежно.

– Да, отец, вы имеете право бранить меня, – смущенно ответила Валерия. – Работа не идет сегодня: я два раза уже распарывала лилию.

Якопо Пацци нежно положил руку на голову дочери.

– Значит, твои мысли были не о работе, – серьезно проговорил он. – Они уносятся от того, что должно было занимать тебя, и останавливаются там, где ты видишь одно горе. Сознайся, дитя мое, мне кажется, я читаю это по твоему лицу.

– Да, я сознаю свою вину, дорогой отец, а вы будьте ко мне снисходительны, как всегда были, – тихо возразила девушка.

– Я не могу ни упрекать тебя, ни требовать, чтобы ты так скоро забыла удар, нанесенный твоей едва расцветшей жизни. Только одно я могу спросить у тебя после того, как узнал то, что он открыл тебе уже слишком поздно: любишь ли ты еще недостойного обманщика, так низко поступившего с тобой, и тоска ли по нему так убивает тебя?

Валерия подняла опущенные до сих пор глаза.

– Люблю ли я его, отец? – задумчиво произнесла она. – Я сама не знаю, любовь ли это или ненависть. Но я не была бы вашей дочерью, если бы не помнила наставления, которое получила от вас и которое поддерживает меня в тяжелые минуты, посланные мне Богом. Оно помогает мне бороться против чувства, говорящего часто в пользу его. Святая Мадонна услышит мои мольбы и поможет очиститься от греха, который я невольно совершила, желая завладеть чужим мужем.

– Не ты виновата, мое бедное дитя, а между тем ты уже наказана за этот грех. Будь же мужественна, дочь моя, не поддавайся горю, стань выше его, исполняя долг и заботясь о тех, кто беднее и несчастнее тебя.

Валерия бросилась в объятия отца.

– Я готова всю жизнь свою посвятить этому, – сказала она, – я хочу поступить в монастырь Монтичелли, как сделала ваша племянница Мария.

Якопо погладил ее по волосам.

– В твои годы рано приходить к такому решению, – ответил он. – Время излечивает более тяжелые раны, чем твои, а для скорейшего излечения я хочу увезти тебя на некоторое время, чтобы ты забыла преследующие тебя здесь воспоминания и впечатления, которые будут причинять тебе страдание, даже если он, неаполитанец, удалится отсюда, как приказал ему его государь. А чтобы ты убедилась, что никто не расположен к тебе более отца, ты поедешь не одна. Давно уже я собирался еще раз взглянуть на чужие края: мы поедем во Францию, а если скитальческая жизнь надоест нам, мы в Авиньоне найдем вторую родину. Это прелестное место, и там живут мои друзья, которые рады будут нас видеть.

– Вы ради меня хотите покинуть Флоренцию, отец? – воскликнула Валерия. – Я едва верю этому. Вы всегда говорили, что для вас нет места дороже родного города.

– Бывают случаи, когда самые любимые места становятся ненавистными, – ответил Якопо. – Не ты одна побуждаешь меня уехать отсюда, хотя нет жертвы, которой я не принес бы, чтобы видеть тебя опять веселой и беззаботной. Итак, готовься скорее к отъезду; я сейчас же отдам необходимые приказания.

Якопо прижал на несколько секунд голову дочери к груди и спросил наконец тихим голосом:

– А что, если тот, чье имя я никогда больше не желал бы произносить при тебе, осмелится еще раз приблизиться к тебе с уверениями в своей любви? Как ты тогда поступишь?

– Я постараюсь помнить, что происхожу из благородного рода, на имени которого никогда не было ни одного пятна, и что я ваша дочь, – твердо ответила Валерия. – Это может вам быть ручательством, что я не позволю растоптать свою гордость и честь.

Глаза старика затуманились слезами.

– Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя, – сказал он, – и да пошлет мир душе твоей.

В первый раз за много лет маркиз Ипполито потерял способность работать. Другое, давно забытое им чувство взяло верх: беспокойство о жене, жизнь которой, по словам докторов, находилась в опасности. Маркиз никогда не думал о том, что может потерять Джианину. Теперь в нем внезапно проснулись воспоминания о том времени, когда он сватался к ней, о первых счастливых годах супружества, и Ипполито почувствовал, как же сильно всегда дорожил своей веселой, умной, прелестной женой, и как страшно ему при мысли, что смерть может похитить ее.

Маркиза находилась почти все время без памяти и в бреду. В минуту просветления еще в начале болезни она выразила желание, чтобы за ней ухаживала ее бывшая нянька вместе с приглашенными монахинями, и попросила верную служанку не пускать мужа к ее постели.

– Я бы не хотела, чтобы он видел мои страдания, Марчелла, – прибавила она, – и в бреду я могу говорить вещи, которые огорчат его.

Марчелла утвердительно кивнула. Она обожала госпожу, которую вынянчила на своих руках, и решила добросовестно исполнить обязанности сиделки. Она пускала маркиза к кровати Джианины только тогда, когда больная находилась в спокойном состоянии, и напоминала ему, чтобы тот не волновал ее слишком долгим пребыванием. Но Джианина не узнавала мужа в бреду. Она испуганно отворачивалась от него, и когда Ипполито выходил из комнаты, спрашивала шепотом: «Кто этот чужой мужчина?»

И наоборот – при приближении брата мужа она издалека различала его шаги, когда сиделка еще не слышала их. Федерико присвоил себе право входить к ней несколько раз в день, и Марчелла не смела противиться его повелительному взгляду, приказывавшему ей удалиться в отдаленный угол, когда он подходил к кровати невестки.

Старая служанка часто покачивала седою головой. Уважение к маркизе не позволяло ей верить собственным глазам, перед которыми разыгрывалась почти что сцена измены. «Пресвятая Дева, неужели правда, что молодой маркиз любит мою госпожу, а она, как выдают ее бессвязные речи, не только знает о его любви, но и отвечает на нее?»

Маркиза заметно успокаивалась при прикосновении его руки! Его одного узнавала она из всех окружающих и его имя произносила необыкновенно нежным голосом. Он же прижимал ее горячие руки к губам и тихо говорил ласковые слова, которых Марчелла не понимала, но которые ясно доказывали его беспокойство о больной.

Марчелла находила естественным, что они, оба молодые, красивые, как бы созданные друг для друга, прониклись взаимной любовью. Она удивлялась своей слепоте – как же раньше не заметила этого? – и решила охранять печальную тайну: ни днем ни ночью она не отходила от постели больной, прося Всевышнего скрыть истину от маркиза.

Настал день кризиса; Ипполито Скандиано находил естественным, что брат разделяет его мучительное беспокойство о Джианине, что он в волнении сидит в соседней комнате, чтобы скорее узнать о перемене в ее состоянии. Наконец, когда Ипполито после недолгого отдыха опять отправился к жене, Федерико, не будучи в силах долее выносить ожидания, быстро выбежал из комнаты и направился в сад.

Маркиз вошел в комнату больной; шторы были спущены, и единственная свеча стояла на столе у кровати. Ипполито наклонился к Джианине и внимательно смотрел на ее бледное лицо, казавшееся безжизненным, точно смерть уже коснулась его. Неужели он потеряет ее? О, не может этого быть!

Ипполито горько упрекал себя за то, что не исполнил ее просьбы – посвящать ей больше времени, чем он уделял ей обычно. Ему казалось, будто он ужасно по ней соскучился. Как хотелось ему высказать ей это и в ее просиявшем взоре найти награду!

Больная начала задыхаться и метаться по сторонам. Из уст ее вылетали обрывочные фразы, сначала непонятные маркизу, пока он не уловил в них последовательной мысли.

– Зачем ты удаляешься, дорогой мой? – шептала Джианина. – Сейчас я чувствовала твою близость… теперь ты исчез и тень, пугающая меня, стала между мной и тобой.

Ипполито, желая успокоить жену, дотронулся до ее руки. Джианина испуганно вздрогнула.

– Кто это чужой стоит около меня? – спросила она, открыв глаза и устремив их в пространство. – Рука его холодна… взор его грозит нам погибелью!

Маркиз прикоснулся к ее лбу.

– Джианина, милая, не бойся, – нежно говорил он. – Около тебя я, твой муж!

Больная опять отвернулась.

– Прочь, прочь! – закричала она, отмахиваясь. – Ты не мой муж. Моего мужа я обрела, когда волны поглотили нас… смерть венчала нас… на груди его я проснулась… все то, что было прежде, это тяжелый, страшный кошмар.

Маркиз покачал головой. До чего же странные фантазии преследуют жену, и что значат эти слова в устах Джианины?

Марчелла поднялась со своего места.

– Не лучше ли вам уйти на время, маркиз? – спросила она. – Я боюсь, что ваше присутствие беспокоит донну Джианину.

Ипполито сделал нетерпеливое движение; все его внимание было обращено на супругу, черты которой вдруг преобразились.

– Наконец-то… – прошептала она с улыбкой, – наконец-то я слышу твои шаги… Как ты колеблешься, как ты сомневаешься, переступать ли тебе порог! Не медли, дорогой… Мы ведь умерли… мертвые не знают греха… Где ты, там солнце… вот оно сияет… Наконец-то ты здесь!

Последние слова вырвались у нее радостным восклицанием. Руки ее протянулись к двери. Маркиз тоже невольно обернулся. Между раздвинутыми портьерами стоял его брат, возвратившийся из сада узнать о состоянии Джианины. Он быстро, неслышными шагами приблизился к Ипполито. Царивший в комнате полумрак не позволил младшему брату заметить, как побледнело при его появлении лицо старшего.

– Что с ней? – взволнованно прошептал Федерико.

Маркиз пожал плечами. Напрасно старался он совладать с собой и принудить себя ответить; горло его судорожно сжалось. Он видел, как побледнел и Федерико, объяснивший молчание брата безнадежным положением Джианины. Самообладание покинуло Федерико. Забывая о присутствии маркиза, он в страхе и отчаянии бросился к кровати и, упав на колени, прижал голову в лицу Джианины, громко произнося то, что ему подсказывало его истерзанное сердце. Перепуганная Марчелла старалась образумить его.

– Уходите отсюда, синьор Федерико, – шепотом уговаривала она. – Вы забываете, что не один здесь!

Но руки больной уже обвились вокруг его головы.

– Федерико, – громко прозвучал ее голос, – дорогой мой… Ты мое солнце…

Другая рука опустилась на его плечо. Подняв голову, он увидел перекошенное от гнева лицо брата.

– Прочь, Федерико! – крикнул маркиз. – Здесь не твое место!

Юноша молча хотел повиноваться. Джианина громко вскрикнула.

– Останься, Федерико, – просила она. – Вот он, чужой, опять здесь, его взгляд убивает… рука, холодная рука прикасается ко мне… это смерть… умрем вместе!

Она в страшных конвульсиях упала навзничь; Марчелла почти силою оттолкнула мужчин от кровати.

– Пошлите за доктором! – воскликнула она. – Вы убить ее хотите! Она бредит в горячке. Как вы можете придавать значение ее бреду?

Не время было объясняться. Страх и злоба, зародившиеся в сердце Ипполито, отступили перед опасностью, в которой находилась Джианина.

Явился доктор и не скрыл своего беспокойства.

– Неожиданное волнение, – объявил он, – затруднило кризис.

Вместе с доктором и сиделками Ипполито провел ночь у кровати больной.

Федерико тоже остался. Маркиз не решился настаивать на его удалении, ведь Джианиной овладевал страх каждый раз, когда Федерико намеревался покинуть комнату.

К лихорадочному ожиданию, с каким Ипполито следил за лицом жены, прибавилось мучительное осознание, что присутствие мужа тревожит больную и что вся ее душа стремится к тому, кого до этого дня он любил как брата и как сына.

Около полуночи Джианина сделалась покойнее, а когда настало утро, она заснула крепким сном. С безжизненным, неподвижным лицом выслушал Ипполито сообщение доктора, что Джианина спасена. Он не взглянул даже на жену: он видел только брата, опять упавшего на колени у ее постели и спрятавшего лицо в ее одеяло, чтобы скрыть от присутствующих слезы, в порыве благодарности катившиеся из его глаз.

Несколько часов спустя в кабинете маркиза братья стояли друг против друга.

– Прости меня, прости… – горячо просил Федерико.

Ипполито мрачно покачал головой.

– Я доверил тебе, полагаясь на твою рыцарскую честь, мое главное сокровище, мою жену. Ты злоупотребил моим доверием. Какого приговора ждешь ты от меня за то, что обманул меня, обесчестил и себя, и меня и погубил несчастную женщину?

– Я не оправдываю себя, брат, – ответил Федерико. – Красота моей невестки очаровала меня. Я любил ее давно, не сознавая этого, пока не понял, что обожание, поклонение прежних лет приняло другую форму.

– И у тебя не хватило силы, сознания долга бежать от искушения? – с горечью произнес Ипполито. – Ты дошел до объяснения с ней, иначе не могло бы произойти то, чему я был свидетелем сегодня ночью!

Федерико опустил голову.

– Сжалься! В тот день, как заболела Джианина, я спас ее от смерти. В минуту волнения у меня вырвалось признание в любви.

– Которая взаимна… что же ты не договариваешь?.. Скажи, пожалуйста, как намерены вы были поступить, если бы я не узнал ваши отношения… что думал ты делать после сегодняшней ночи? – с презрительной улыбкой спросил Ипполито.

– В мучительном страхе последних дней я забыл и думать об этом, но я исполню то, что ты прикажешь. Я уеду отсюда, как намеревался раньше, я покончу с жизнью, если ты потребуешь этого, в искупление своего греха.

– А может, вам будет приятнее, если я умру? – резко перебил маркиз. – Она называла меня чужим, тебя – мужем. Значит, притворством было то, что она называла любовью ко мне, и тебя она любит, а не меня.

– Ипполито, дорогой брат, второй отец мой, не допускай этой мысли, не увеличивай моих мучений. Дай мне, мне одному, искупить мою вину. Будь милостив к той, которую ты сам отдалил, если не можешь простить ее.

– Простить ту, которая должна ненавидеть меня, потому что я… я помеха исполнению ее желаний? Простить ей измену, оскорбление мужа, который никогда, даже в мыслях, не изменял ей?

– Позволь напомнить тебе, Ипполито, не о недостатке любви, но о другом, в чем ты виноват перед женой. Вспомни, как в твоей замкнутой жизни ты часто, слишком часто, забывал о жене, как ты много лет шел своей дорогой ученых занятий, оставляя Джианину одну, с ее горячим, любящим сердцем. Разве не лежит и на тебе вина? Разве нельзя упрекнуть тебя за то, что ты, оставив ее без руководства, сам толкнул ее на погибель?

Лицо маркиза дрогнуло; он почувствовал, что Федерико прав; в голове его мелькнуло воспоминание о том, как еще недавно Джианина просила его удалить брата из Флоренции.

– Я верил в честь и верность избранной мною жены, – мрачно ответил он, – и если бы она доверяла мне и откровенно созналась, что побуждало ее желать твоего отъезда, я мог бы простить ее. Она не сделала этого. Она оставила меня в убеждении, что это каприз, тогда как это была слабость, и эта слабость была так дорога ей, что она не пожертвовала ею, не призналась мне.

– Неужели ты не понимаешь силы страсти? Неужели в твоей холодной душе умерло все, что может волновать человеческое сердце? Убей меня, если жизнь моя причиняет тебе страдание и страх, но суди мягче Джианину. Не забывай того, что твоя рука толкнула ее в пропасть!

Маркиз отвернулся.

– Вы были для меня самыми дорогими существами, и вы причинили мне самые жестокие страдания. Разве вас оправдывает то, что вы не сумели совладать со своими страстями, когда они перешли все границы допустимого? И если я прощу вам позорный обман, разве ваша преступная любовь не останется той же, ежедневно напоминая мне о том, что я потерял и никогда не смогу вернуть? Жена была моею гордостью, так же как ты – моею надеждой, и Господь наказал меня за высокомерие. Я отдал лучшие чувства сердца недостойным людям. Если у тебя осталось хоть немного рыцарской чести, которую я старался привить тебе, она укажет, что ты должен сделать. Она подскажет единственный верный путь. А если ты не найдешь его, я постараюсь забыть, что у меня был брат, и вырву из сердца образ того, кто оказался недостойным моей любви.

Маркиз сделал знак собеседнику удалиться. Федерико колебался и наконец с грустью произнес:

– Прощай, Ипполито.

Маркиз не заметил протянутой руки брата. Федерико медленно опустил ее; он знал, что обычная доброта Ипполито может превратиться в неумолимую строгость, если задета честь.

Когда Федерико выходил из дома, то встретил сиделку Джианины, очевидно, искавшую его.

– Госпожа проснулась и спрашивает вас, – быстро прошептала служанка.

Федерико хотел пройти мимо.

– Я не могу, не смею говорить с ней, – растерянно сказал он.

Марчелла загородила ему дорогу.

– Вы должны пойти к ней, синьор Федерико. Госпожа беспокоится о вас. Я вынуждена была сказать ей, что маркиз все знает. Вы можете себе представить, как она страдает.

Молча дошел Федерико до комнаты больной, у дверей которой Марчелла покинула его.

– Скажите моей госпоже что-нибудь, что может успокоить ее, – попросила служанка, задвигая за ним портьеры.

При входе Федерико слабый румянец появился на исхудалом лице Джианины; она протянула к нему руки.

– Я должна была увидеть тебя еще раз, Федерико, – слабым голосом произнесла она. – Не обманывай меня… Ты покидаешь меня и никогда не вернешься?

– Ипполито вправе требовать этого от меня. Он наказывает меня по грехам моим.

Джианина спрятала лицо в подушку.

– Я также виновата, но почему тогда не разделяю с тобой наказание?

– Нет, нет, дай мне одному искупить наш грех! – с жаром воскликнул Федерико. – Ты менее виновата. Мы, может быть, никогда не признались бы друг другу в нашей любви, если бы я исполнил твое желание – немедленно покинул Флоренцию.

– А было бы это лучше? – спросила Джианина, смотря на него задумчивым взглядом.

Федерико молча боролся с собой, но вдруг руки его обвились вокруг шеи Джианины и губы прошептали у ее уха:

– Нет, Джианина, нет!

Настала тишина; руки маркизы гладили белокурые волосы стоящего на коленях Федерико.

– Возьми меня с собой, – прошептала она.

– Милая, путь, которым я пойду, тернист. У тебя не хватит сил.

– Хватит. Зачем проснулась я сегодня ночью и бредила, невольно выдав тайну? И все-таки я благодарна судьбе за это, так как теперь ты знаешь, что будешь не один.

Федерико крепче прижал ее к себе.

– Я не могу принять твоей жертвы, Джианина. Тебя Ипполито простит со временем, меня – никогда. Его великая и благородная душа признает наконец, что и он виноват перед тобой в том, что удалялся от тебя и лишал тебя того, к чему стремилось твое любвеобильное сердце. Меня же это не может оправдать: от меня он мог ожидать, что я не оскорблю его честного имени поступком, недостойным рыцаря. Неужели ты думаешь, что я смогу жить с сознанием, что брат презирает меня и что он имеет на это право? Я решил умереть. Вот тернистый путь, о котором я говорил. Путь к смерти.

Несмотря на слабость, больная поднялась на постели.

– Если ты хочешь умереть, дорогой мой, то не говори о разлуке. Зачем мне жизнь, которую спасли мне, если я потеряю тебя? Могу ли я надеяться на прощение твоего брата, когда я даже не чувствую раскаяния? Могу ли я прикоснуться к его руке, которая сейчас внушает мне отвращение, потому что она готова толкнуть тебя на смерть?.. И даже если он простит тебя и тем самым подарит тебе жизнь, его милость будет для меня еще ужаснее, так как и она нераздельна с мыслью, что я потеряю тебя…

Слова Джианины смолкли под поцелуями, покрывшими ее уста.

– Ты еще найдешь в жизни утешение, – нежно произнес он. – Я не могу допустить, чтобы ты разделила со мной мой печальный удел. Ты опять привыкнешь жить без меня, как жила много лет до сих пор.

– Да, я жила без тебя и не знала, чего мне недостает. Только полюбив тебя, я знаю, что долее не могу выносить такой жизни. Какова бы ни была моя дальнейшая жизнь, она будет казаться мне серой и бессмысленной. Возьми меня с собой! Я ничего не прошу, кроме этого, и я буду благословлять час, когда мы вместе расстанемся с жизнью. Вместе!

– Ты не можешь идти со мной, дорогая моя. Ты разве не чувствуешь, насколько слаба после болезни?

– Твои руки достаточно сильны, чтобы донести меня до порога смерти, как однажды вырвали у нее, а у меня достанет силы держаться за тебя. Хватит ли у тебя сил покинуть меня, не дав слова, что ты исполнишь мою просьбу?

Джианина опять притянула к себе Федерико.

– В нескольких шагах от нашего сада спускается терраса к реке, где стоит гондола, на которой ты часто катал меня по вечерам. Ты все еще колеблешься, милый мой? Смотри, я не боюсь. Наше горе слишком велико, чтобы ему нашлось место на земле, и нам остается только перенести его в беспредельную вечность.

Лицо Федерико приняло решительное выражение.

– Ипполито назовет меня трусом, если я буду медлить. Сегодня же ночью, Джианина, это должно совершиться.

– Хоть сейчас, если ты хочешь.

Портьеры зашевелились. Марчелла осторожно вошла в комнату.

– Простите, что я мешаю, госпожа, – почтительно сказала она, – но я боюсь, что синьор Федерико слишком долго задержался у вас. Это вредно для вашего здоровья, да и маркиз может узнать об этом.

Федерико медленно поднялся на ноги.

– Я вернусь сегодня вечером, – обратился он к служанке, – а до тех пор буду находиться в монастыре Святого Франциска. Донна Джианина прикажет тебе то, что желает, и ты должна беспрекословно повиноваться ей.

Марчелла удивилась приказанию: она всегда повиновалась своей госпоже, готова была ради нее принести величайшую жертву. Преданность по отношению к вынянченной ею Джианине была настолько велика, что служанка теперь не порицала преступную любовь своей госпожи, хоть поначалу испытала ужас, когда узнала.

Старая Марчелла чувствовала только сожаление, глядя на несчастных, которые обнимались, не обращая внимания на ее присутствие, и не могла преодолеть невольной дрожи, охватывавшей ее при мысли о разгневанном маркизе. С сегодняшней ночи он знал об этих недозволительных отношениях, и служанка до сих пор еще видела пред собой грозное, дикое выражение лица, когда маркиз сидел у кровати жены. Скажет ли он жене что-нибудь, станет ли упрекать? Во весь этот день маркиз ни разу не вошел в комнату Джианины и даже не прислал узнать о здоровье своей супруги. Он заперся в кабинете, куда потребовал и обед. Прислуга неслышно сновала по устланным толстыми коврами коридорам. Казалось, что в доме лежит покойница, а не выздоравливающая, как констатировали доктора.

Настала ночь. Марчелла сидела на своем месте около госпожи, когда Джианина, проснувшись от легкой дремоты, выразила желание немедленно одеться. Старуха испуганно взглянула на нее; ей представилось, что у больной опять начался бред.

– Открой окно, – приказала маркиза. – Воздух свеж и чист. И мне кажется, будто я никогда не видела таких прекрасных звезд.

– Куда вы, синьора? – с беспокойством спросила Марчелла. – Еще не скоро вы настолько окрепнете, чтобы выходить в сад. Подумайте, только вчера у вас была лихорадка.

– Ты разве забыла, что сейчас придет синьор Федерико? Я обещала ему, что он понесет меня в сад; я хочу быть готова к его приходу.

– Но теперь в саду сыро…

– Повинуйся, пожалуйста, Марчелла. Мне душно в комнате, я должна выбраться отсюда на свежий воздух, а под охраной Федерико я в безопасности.

Марчелла неохотно исполнила приказание. Она причесала роскошные волосы Джианины, облачила ее в свободное платье, а сверху накинула плащ.

Маркиза, взглянув на себя в зеркало, также потребовала, чтобы служанка нарумянила ей бледные щеки и подкрасила губы, а затем Марчелла надела на свою госпожу самые лучшие драгоценности из шкатулки.

– Сегодня я обязана быть красивой, как никогда прежде! – убежденно сказала Джианина.

Опираясь на руку верной служанки, маркиза дошла до кресла и в изнеможении опустилась на него.

– Оставь нас одних, когда он придет.

Старуха не успела ответить, как услышала в саду шаги Федерико. Она удалилась в ту минуту, когда он входил в комнату. Федерико был очень бледен, но совершенно спокоен, когда приблизился к Джианине.

– Я сдержал слово, – сказал он. – Пришел за тобой, если ты не изменила своего решения.

– Можешь ли ты сомневаться! Если бы ты был в состоянии уйти без меня, ты бы не любил меня.

Ни слова больше не было произнесено между ними. Федерико поднял Джианину на руки и покинул с ней дом, направляясь через сад к выходу.

– Ты один раз уже нес меня так, когда вырвал из бездны, куда я бросилась, спасаясь от тебя, – сказала она.

Он страстно поцеловал обращенное к нему лицо молодой женщины.

– Мы должны были расстаться тогда, – ответил он, – теперь же мы идем навстречу вечному соединению.

Они достигли террасы, внизу которой у берега стояла гондола. Федерико с Джианиной вошли в нее. Его рука по-прежнему крепко обвивала ее стан, когда он отстегивал цепь и, взяв одно весло, оттолкнул лодку.

– Спокойна ли ты, милая? – спросил он.

– Да… даже больше… я счастлива, – прошептала она.

– Жена моя!

Легкий челн достиг середины реки и медленно поплыл по течению. Весло в руке Федерико едва касалось поверхности, и отражавшиеся лучи месяца серебристой бороздой бежали за лодкой.

На берегу рисовались очертания домов и дворцов, и из садов неслись отдаленные звуки песен и музыки… Затем и они умолкли, во мраке исчез город; река катила волны между полей и лугов, унося легкий челн, которому не суждено было возвратиться.

Никто не знает, утонула ли лодка. Не было найдено ни обломков суденышка, ни тел, которые речная вода обычно выносит на берег рано или поздно. Доподлинно можно сказать лишь то, что влюбленные, отправившись в это путешествие, не торопились расстаться с жизнью. Они ясно понимали, что теперь соединились навсегда и никто их не разлучит.

Федерико и Джианина стремились подольше насладиться этим новым для них состоянием единства и не хотели, чтобы смерть отобрала у них ни одной минуты чистого безграничного счастья, пока оно еще длится. А затем они, возможно, осознали, что уже мертвы для всех своих родных и знакомых и поэтому незачем умирать.

Вся Флоренция посчитает Федерико и Джианину мертвыми, ведь перед отплытием они ясно выразили свое намерение, проявили свою непреклонную волю. Они отправились в путешествие, чтобы никогда не возвратиться. Но не значит ли это, что теперь они свободны от оков семейного долга и тягостных обязательств? Зачем умирать? Вместо этого можно продолжать плыть до тех пор, пока лодка не пристанет к некоему гостеприимному берегу, а великолепные драгоценности, надетые на Джианину, можно было продать, обеспечив себе скромное, но достойное существование на долгие годы вперед.

Джованни Пацци сдержал свое слово: он от имени дяди вызвал Ферранте Саграмора на дуэль и нанес графу тяжелую рану, продержавшую его несколько недель в постели. Якопо остался доволен таким результатом, но Лоренцо Медичи сделал Джованни за это строгий выговор и подверг продолжительному аресту.

Отношения обоих родственных и дружественных домов от этого не улучшились. Будущий юный властитель республики считал дерзостью со стороны Пацци, что они, несмотря на его милостивое вмешательство, сами нашли удовлетворение. Пацци же находили, что им предпочли иностранца, сторону которого Лоренцо открыто принял и к преступлению которого отнесся слишком снисходительно. Дружба и расположение сменились холодностью и враждебностью, сохранив, впрочем, вследствие близкого родства, прежние внешние формы. Только младших членов обоих домов, Джулиано Медичи и Франческо Пацци, не коснулся разлад, образовавшийся между их родственниками. Эти двое были дружнее, чем когда-либо.

Лоренцо отправил с посольством в Урбино, вместо заболевшего Саграмора, другого рыцаря. С отъездом Якопо и его дочери не было необходимости удалять от двора нового друга и приверженца, неутомимые услуги которого имели важное значение для дел Лоренцо.

Дни Пьетро Медичи были сочтены, по мнению докторов, и Лоренцо вынужден был с удвоенной энергией заниматься делами, чтобы и после смерти отца сохранить место во власти, которое получила семья Медичи благодаря доверию сограждан. Этого места семья могла лишиться. Враги под видом заботы о республике могли сказать, что Лоренцо слишком юн для такого ответственного поста.

Лоренцо ясно понимал, как важно создать достойное мнение о себе и как сильно оно повлияет на будущие события, поэтому всеми силами старался, чтобы мнение сложилось благоприятное. Он всегда находился в обществе пожилых людей, всегда был занят делами, которые имели целью выгоды республики или могли прославить его в глазах других. Поэтому у него оставалось мало времени для семейной жизни, или, может быть, он нарочно заваливал себя работой, чтобы скрыть от жены равнодушие и скуку, испытываемую в ее обществе.

Кларисса Орсини совершенно иначе представляла себе жизнь с Лоренцо. Она надеялась, что ей удастся завоевать его любовь и в этой любви заглушить тоску по родине, по отцовскому дому и родной семье. Мать мужа и мужнины сестры были добры, но они считали своей обязанностью постоянно учить юную римлянку обычаям своей страны, обращать ее внимание на то, что казалось им важным для жены Лоренцо Медичи. Но как ни была Кларисса внимательна к наставлениям и покорна из желания заслужить одобрение Лоренцо, ей надоедали вечные уроки новых родственниц.

В итоге молодая женщина чувствовала искреннее расположение только к одному человеку – к умирающей Лукреции Донати. Золовки пригласили ее как-то с собой к соседям, и Лоренцо ничего не возразил против этого. Сам он никогда не переступал порога Донати. Кларисса находила это нелюбезным. Мужнины сестры ведь рассказывали, что Лукреция Донати была их любимой подругой и до болезни она почти ежедневно бывала в доме Медичи.

Мало-помалу Лукреция и навещавшая ее Кларисса подружились. Но Лоренцо всегда отказывался, когда Кларисса просила его навестить вместе с ней больную.

– Мне некогда, моя заботливая супруга, – отвечал он. – Но вы не стесняйтесь, если вам приятно делать эти визиты.

И Кларисса привыкла часто пользоваться его разрешением, не замечая, с каким нетерпением устремлялись на нее глаза мужа, когда, возвратившись от подруги, она рассказывала о состоянии здоровья Лукреции.

Лоренцо не видел любимой девушки со дня своей свадьбы. Лукреция запретила ему даже приближаться, и он уважал ее желание. Но она не могла запретить его мыслям уноситься к ложу той, чью хрупкую жизнь разбила тоска по нему. Лукреция не могла запретить возлюбленному обращаться к ней в стихах, выражавших его святые чувства, но никогда не доходивших до нее.

Свидания Клариссы с Лукрецией только разжигали его чувства. Он слушал, как его жена восторгалась чистотой, добротой и ангельским терпением той, которая была ее опаснейшей соперницей. Лоренцо не раз намеревался запретить жене посещать дочь соседа, но у него не хватало духу.

А Клариссе в итоге стало казаться, что день прошел зря, если она хоть на несколько минут не заходила в дом Донати повидать больную подругу. Как хорошо, как уютно было в ее полутемной комнате, наполненной ароматом цветов! Ей могла она доверить все, чего не могла сказать новым родственницам из боязни, что они не поймут ее.

– Ты только на несколько лет старше меня, – говорила как-то Кларисса, сидя у кровати, с которой Лукреция не вставала уже много месяцев. – Отчего же ты настолько благоразумнее и мудрее всех, кого я здесь знаю? Ты всегда понимаешь меня правильно и не ищешь во мне, как сестры и мать, только недостатки?

Ясные глаза Лукреции, получившие тот необычайный блеск, какой дает прикосновение ангела смерти, устремились на жену Лоренцо.

– Может быть, я лучше понимаю тебя потому, что люблю тебя больше, чем тебя любят сестры твоего мужа, – ласково ответила она.

– А между тем я должна бы проводить больше времени с ними, чем с тобой, – задумчиво произнесла Кларисса. – Отчего у них нет твоего терпения, твоей снисходительности? Ты так мило со мной беседуешь, успокаиваешь меня, а они все время меня поучают! Не прощают мне малейшей оплошности! И якобы это ради моего блага.

– Сестры твоего мужа, дорогая Кларисса, находятся в водовороте жизни и стараются устроить ее для себя и для других так, как считают лучшим. А я уже почти не принадлежу этому миру и в долгие часы одиночества научилась читать в чужих сердцах и относиться снисходительно к тому, что мне удается в них прочесть. Мне следует уметь прощать чужие слабости, чтобы меня простил Тот, перед лицом которого я, может быть, очень скоро предстану.

Кларисса порывисто обняла Лукрецию, со всей искренностью воскликнув:

– Не говори мне о смерти! Я не могу слышать о том, что должна потерять тебя. Ты ведь так молода! И ты достойна величайшего счастья на земле. Неужели тебе не грустно, что ты так рано можешь расстаться с жизнью?

Лукреция задумчиво улыбнулась.

– Нет, дорогая Кларисса. С тех пор, как я заболела, я поняла, как прекрасна, полна и радостна была моя жизнь. Могу ли я желать большей милости Господней, чем та, которую получила? Бог дал мне родителей, которых я уважаю, хороших братьев и сестер, верных друзей… и прекрасный, чудесный сон любви, блеск которого осветит даже мой смертный час.

Кларисса молчала. Последние слова Лукреции особенно заинтересовали ее.

– Я никогда не спрашивала тебя, – сказала Кларисса наконец, – но ты сама призналась, что испытала любовь. Но тогда почему ты хочешь умереть? Возможно ли, чтобы при твоей красоте и добром характере твоя любовь была безответной? И если она все же оказалась не взаимна, то я не соглашусь с твоими словами, что ты не вправе ждать больше милостей от неба. Ведь оно лишило тебя лучшего в жизни женщины – счастья соединения с любимым человеком.

Лукреция почти ожидала этого вопроса.

– Человек, которого я любила с детских лет, – спокойно ответила она, – расстался со мной, повинуясь воле родителей, и их желания руководили его выбором. Вскоре после того, как мы и мой возлюбленный признались друг другу в своих чувствах, я узнала, что мы никогда не сможем быть вместе.

– И он оказался способен отказаться от тебя, милая, хорошая? Он не приложил всех сил, чтобы отстоять вашу любовь? Значит, он был тебя недостоин!

– Нет, Кларисса, он не заслуживает твоего строгого упрека, и я никогда не упрекала этого человека даже в самой глубине души. Он повиновался родителям, как велит нам, детям, заповедь Господня, и я никогда не допустила бы, чтобы он восставал против родителей, хоть он сам был готов к сопротивлению. Он недавно женился на прекрасной, достойной любви женщине, и я каждый день молю Бога, чтобы Господь наградил его счастьем за сыновнюю жертву.

– И ты не чувствуешь ревности, когда думаешь о женщине, занявшей твое место? – спросила Кларисса. – Мне кажется, будь я на твоем месте, я бы просто извелась!

На прекрасном, спокойном лице больной ничто не дрогнуло.

– Дорогая моя, – нежно сказала она, – Господь хорошо сделал, усмирив во мне земные желания и указав единственный путь, оставшийся мне. Это путь к вечному упокоению, которое прекраснее краткого земного счастья. Поэтому я думаю о любимом когда-то человеке как о светлом видении, исчезнувшем вместе с пробуждением ото сна. И если в вечности я встречу нынешнюю супругу своего возлюбленного, я смело скажу ей, что сознательно не отнимала у нее ничего из того, что принадлежало ей по воле Господней и человеческому закону. Я скажу, что честно сдержала слово избегать своего возлюбленного с тех пор, как она вступила в свои права. Я скажу, что охотно рассталась с жизнью, чтобы даже тень недовольства не нарушила спокойствия этой женщины, если до нее вдруг дошли бы слухи о том, что ее муж любил другую.

Лукреция замолчала, взволнованно дыша. Кларисса тоже не находила слов, она порывисто прижала подругу к груди и осыпала поцелуями ее лицо. Лукреция нежно оттолкнула ее.

– Ты разве забыла, что сестры запретили тебе целовать меня? – полушутя напомнила она. – Ты можешь заразиться от меня.

– Нет, нет, я не боюсь. Мне некого целовать, кроме тебя.

– Святая Мадонна пошлет тебе прелестных деток, и на них ты сможешь излить всю нежность твоего сердца.

Кларисса слегка покраснела.

– Мать Лоренцо говорит, что она и вся семья будут больше рады сыну, чем дочери. Но я хотела бы родить девочку, похожую на тебя, и дала бы ей твое имя.

Лукреция сложила на груди бледные руки.

– О, неужели я еще дождусь счастья увидеть это? – прошептала она, как бы про себя.

– Как ты думаешь, Лоренцо будет любить меня больше, чем теперь, если я рожу ему детей? – серьезно спросила Кларисса.

– Неужели ты все еще сомневаешься в его любви? – возразила Лукреция. – Он наверняка любит тебя больше, чем ты думаешь, но тяжелые заботы о государстве всецело поглощают его. Если бы не дела, он, наверное, посвящал бы тебе больше времени. Как рано пришлось ему отказаться от юношеских радостей! Такое высокое призвание, как его, требует самоотречения. Он ведь не ищет общества других женщин? Помнится, он никогда не любил этого.

– Нет, он окружает себя только учеными мужами, общества которых я избегаю, потому что не могу уловить суть их ученых бесед. Я понимаю, о чем идет речь, только тогда, когда говорит Лоренцо, и после обдумываю каждое его слово. Если бы ты слышала, как он рассуждал недавно о любви и как он заставил умолкнуть даже Марсилио Фичино и гордого Полициано! Мне кажется, я никогда не забуду этого, а между тем… – Кларисса запнулась.

– Что такое, моя дорогая? – спросила Лукреция замолчавшую подругу.

– Кажется, – ответила молодая женщина, – мне никогда не удастся завоевать сердце Лоренцо, ведь для него любовь – это идеал, которого ни одна смертная женщина не может в себе воплотить. В ту минуту мой муж показался мне таким недосягаемо далеким, а я сама ощутила себя такой жалкой, ничего не знающей глупышкой, которая должна быть благодарна, если ей достаются крохи из сокровищницы его великого ума!

Кларисса вынула из вышитой золотом сумочки сложенный листок.

– Ты, конечно, будешь бранить меня или насмехаться надо мной, если я сознаюсь, что опять украла кое-что с письменного стола моего мужа, – продолжала она.

Лукреция улыбнулась и ответила шутливым тоном:

– Разумеется, тебя следует бранить за то, что ты сделала. Твой муж ведь рассердится, если не найдет этот лист.

– Я положу его на место, прежде чем Лоренцо возвратится домой, – сказала Кларисса. – Смотри, это такой же лист, как те, которые я раньше приносила тебе. Это один из его сонетов. Ах, я так люблю их! Ну почему он сам эти стихи никому не показывает?!

Кларисса развернула листок и прочла стихотворение мужа, не подозревая, что таким образом оно, как и все предыдущие, доходило до той, к кому было обращено.

Лукреция откинула голову на подушках и закрыла глаза: перед ней вставали картины прошлого. Она живо представила себе тот вечер, к которому относилось стихотворение, давний весенний вечер, один из последних перед разлукой. Неужели и Лоренцо не забыл так скоро пролетевших часов их краткого счастья? Голос подруги заставил Лукрецию очнуться от грез.

– Ты всегда старалась развеять грустные мысли, которые я иногда поверяла тебе. И вот опять я думаю о том же. Когда я читаю эти стихи, сочиненные, увы, не обо мне, у меня невольно возникает вопрос: кто же эта женщина, о которой говорит Лоренцо с таким благоговением? Я не могу найти ее в кругу знакомых, и, получается, он знал ее прежде. Ее образ стоит между мною и ним, мешая ему полюбить меня.

Лукреция вздрогнула: она чувствовала, что должна подавить в душе подруги первые ростки недовольства. Следует сделать это не ради Клариссы, но ради Лоренцо, семейное счастье которого основано на доверии и уважении жены.

– Милая Кларисса, – начала Лукреция серьезным тоном, – ты не должна даже сомнения допускать, будто твой муж принадлежит другой. Лоренцо – поэт; его фантазии устремлены в пределы, недоступные большинству людей, чьи мысли слишком приземленные, чтобы подняться выше обыденного. Поэтому мир и жизнь представляются твоему мужу в иной форме, чем нам. Ему сам Бог послал своего ангела в женском образе. Этому ангелу вдохновение придает идеальные и прекрасные очертания, чтобы при воспоминании о нем Лоренцо стремился вперед, к высокой цели. И вот Лоренцо в юности увидел такой образ, принявший определенные очертания, а позднее увидел земное существо, отдаленно похожее на этот образ. Очень отдаленно, но воображение поэта перешагнуло эту пропасть. То есть ты должна понять, что делишь его любовь не со смертной женщиной. Разве Беатриче не сопровождала Данте в его воображаемом путешествии по раю? Разве благородная красота Лауры не внушала нашему второму великому поэту, Петрарке, те песни, которыми мы наслаждаемся? Муза Лоренцо такая же. А впрочем, нет, она – не блестящее солнце, как те. Она – скромная звезда, льющая слабый свет, но достаточный, чтобы поэт сумел выразить в прекрасной форме волнующие его чувства.

Лицо Клариссы невольно просветлело.

– Дорогая, ты умеешь отогнать дурные мысли, иногда осаждающие меня. О, если бы я могла выразить словами, как ты необходима мне!

– Ты сама найдешь путь, когда посмотришь в глаза своему первому ребенку, – ответила Лукреция. – Тогда исчезнут сомнения, мучающие тебя без всякого основания, и ты будешь спокойна и благоразумна.

– Я постараюсь, – прошептала Кларисса.

– И не будешь больше ничего красть со стола Лоренцо? – пошутила Лукреция.

– Нет, нет!

Кларисса опять беззаботно смеялась, обнимая подругу. Больная бессильно упала на подушки, когда удалилась гостья. Губы Лукреции шевелились, а руки сжимали крестик на груди. Девушка молилась за счастье подруги, которая верит ей, и просила у Бога силы всегда остаться достойной этого доверия.

Кларисса Медичи по возвращении домой прошла прямо в комнату мужа, чтобы положить на место похищенное стихотворение. Лоренцо не было дома, в это время он должен был присутствовать на совете синьории.

Быстрыми шагами прошла Кларисса анфиладу комнат до кабинета Лоренцо. Ее удивило, что дверь в соседнюю комнату, где Пьетро хранил важные документы, открыта. Неужели Лоренцо вернулся? Кларисса в легком смущении приблизилась к письменному столу и положила листок на место, торопясь скорее уйти, но было уже поздно. Лоренцо, действительно занимавшийся в соседней комнате, заметил отражение жены в висящем напротив зеркале. Он с изумлением подошел к двери.

– Зачем вы здесь, Кларисса? – спросил он смущенную супругу. – Что вы ищете на моем письменном столе?

Кларисса пришла в сильное замешательство.

– Простите, супруг мой, я заслужила ваше недовольство, если не большее. Я взяла со стола без вашего разрешения этот листок и как раз возвращала на место, когда вы испугали меня.

Лоренцо мельком взглянул на бумажку; по его серьезному лицу скользнула улыбка.

– Ах, одно из моих никуда не годных стихотворений! – небрежно произнес он. – Я помню, что оставил его здесь… А почему оно так заинтересовало вас?

– Хоть вы сами невысокого мнения о ваших стихотворениях, – немного смелее ответила Кларисса, – мне они кажутся прелестными, и я решила прочесть это стихотворение Лукреции, которой оно тоже очень понравилось.

Густой румянец, заливший лицо Лоренцо при последних словах Клариссы, не мог остаться незамеченным ею. Но Лоренцо, никогда не терявший присутствия духа, быстро оправился.

– Мне неприятно, когда такие плохие стихотворения, как это, попадают в чужие руки, – сказал он. – Его просто надо уничтожить, так же как и все остальные.

Лоренцо хотел разорвать отданный Клариссой листок, но она удержала руку мужа.

– Подарите листок мне, Лоренцо, вместо того чтобы рвать, – попросила она. – Мне дороги ваши стихотворения, и я буду бережно хранить их, хоть вы ни одного не написали для меня.

В просьбе молодой женщины было что-то, тронувшее Лоренцо. Кларисса хотела сохранить стихотворения, не имеющие к ней никакого отношения, потому, что они были написаны им самим. Они нравились ей, не пробуждали злобную зависть, потому что в них выражались его мысли и чувства.

Лоренцо пристально взглянул на жену: искренняя преданность, выражавшаяся в ее лице, во всей ее фигуре, вызывала симпатию, которой он ранее не испытывал к Клариссе. Подавленный вздох вырвался из груди Лоренцо. Отчего не может он любить ее, одаренную всеми достоинствами, дающими женщине право на глубокую привязанность того, кто избрал ее? Холодное уважение, которое он чувствовал к супруге, – что значит оно в сравнении со страстной тоской, разрывавшей его сердце при мысли о Лукреции? Лоренцо понял, насколько нежнее он должен относиться к Клариссе в возмещение за то, что так мало дает ей, и протянул ей листок.

– Возьмите, Кларисса, – сказал Лоренцо немного мягче обыкновенного. – Оно еще долго останется последним из того, что я сочинил. Государственные дела не оставляют мне времени для занятий любимыми мною искусствами. Если же в свободную минуту мне вздумается написать стихотворение, вы получите его. А теперь, любопытная моя, уходите, пока вас не напугал приход ученых мужей, которых вы всегда так боязливо избегаете. Ко мне явятся сейчас Томмазо Содерини и другие.

Лоренцо поцеловал в лоб радостно покрасневшую Клариссу и проводил ее до двери. Кларисса не решилась ответить на его ласку, ведь Лоренцо не любил нежностей и часто выражал это словами и всем поведением. Она знала, что должна довольствоваться немногим, знала, что еще не покорила сердце мужа, и была счастлива, когда он давал ей хоть ничтожное доказательство своего расположения.

Наконец прошло время, отделявшее Клариссу Медичи от исполнения ее заветного желания. Весна рассыпала свои первые цветы по садам и полям, когда в доме Медичи увидело дневной свет новое живое существо, первая дочь Лоренцо. Появление девочки вызвало не во всех членах семьи одинаковую радость. Дедушка с бабушкой желали внука, да и сам Лоренцо не мог подавить в себе легкого разочарования.

Пьетро с некоторых пор обдумывал план сделать своего второго сына, Джулиано, кардиналом, и Лоренцо одобрял эту идею. Блеск честолюбивого рода только увеличится оттого, что один из его членов займет положение князя церкви, а при расположении папы Павла II к Медичи можно было не сомневаться в благосклонном исполнении просьбы. Но тогда у Пьетро остался бы только один наследник, вследствие чего пришлось отложить на время план посвятить Джулиано духовному званию.

Одна молодая мать испытывала искренний восторг при виде дочери. Ее просьба назвать ребенка Лукрецией была исполнена, и Кларисса не могла дождаться дня, когда ей позволят показать девочку подруге. Но бабушка, заведовавшая воспитанием ребенка, не хотела и слышать о подобном. «Здоровье Лукреции ухудшилось, – отвечала она всякий раз, когда Кларисса просила разрешения пойти к соседям, – и не только ребенку, но и тебе самой не следует появляться в комнате больной».

Кларисса привыкла повиноваться родителям мужа и ничего не возразила, но решила обойти запрет. Ее новые родственники почти прекратили сношения с домом Донати, не давая молодой женщине никаких убедительных объяснений. Запрещение видеть Лукрецию Кларисса объясняла себе холодными отношениями, заменившими прежние, дружественные, но не хотела участвовать в том, что могло оскорбить любимую подругу.

Известие о безнадежном состоянии больной было между тем справедливо. Окружающие Лукрецию знали, что дни ее сочтены, и сама она со спокойной улыбкой ждала рокового часа.

Лукреции сообщили, что у Клариссы родилась дочь, и умирающая благодарила Бога за счастье, посланное подруге. Но позволит ли Господь увидеть ребенка… Клариссы и… Лоренцо? Как часто мысли Лукреции уносились к маленькому созданию! Она представляла его себе, размышляя, похож ли ребенок на того, кого она так давно не видела и больше не увидит уже в этой жизни.

Лукреция лежала как-то вечером, занятая этими думами. В открытые окна врывалось благоухание цветов, пение птиц. Как прекрасен мир, в котором каждый день, расцветающий для нее, был подарком небес!

Вдруг распахнулись портьеры, отделявшие комнату Лукреции от соседней. Вбежала задыхающаяся, раскрасневшаяся Кларисса, вынимая из-под накинутого плаща какой-то белый сверток, который положила на кровать Лукреции.

– Я убежала от них, – торопливо заговорила она. – Они не хотят пускать меня к тебе, я же хотела показать тебе девочку. Я не успокоюсь, пока ты не скажешь, что будешь ее любить, как любишь меня.

Кларисса откинула покрывало, скрывавшее розовенькое личико, и с сияющими глазами протянула девочку подруге. Лукреция взяла ребенка на руки, тщетно стараясь произнести слова, которые хотела сказать счастливой матери. Крупная слеза скатилась с ее щеки на голову ребенка.

Кларисса прижалась лицом к щеке больной.

– Разве она не прелестна? – со счастливой гордостью спросила молодая женщина. – И ее зовут Лукрецией, как я хотела. «В честь моей матери», – сказал Лоренцо, а я возразила, что в честь тебя, моя дорогая, так как она должна быть похожа на тебя сердцем и душой. Мне кажется иногда, что она смотрит на меня твоими глазами, вот как теперь.

По телу Лукреции пробежала легкая дрожь.

– Из-за своего расположения ко мне ты себя обманываешь, дорогая Кларисса, – сказала она, овладевая собой. – В лице такой крошки нельзя найти сходство.

– Я хотела, чтобы ты стала ее крестной матерью, – продолжала Кларисса, – но увы! Ты не можешь. Поэтому я принесла ее к тебе, чтобы ты благословила ее.

Лукреция исполнила ее просьбу.

– Моя последняя молитва будет о ее счастье, – прошептала больная, отдавая ребенка матери.

– Лукреция, не покидай нас! – воскликнула Кларисса, заливаясь слезами. – Только теперь, когда я так долго не виделась с тобой, я поняла, как ты необходима мне. Я умерла бы от тоски по родине, если бы не встретила тебя, мою милую утешительницу. Я не могу себе представить, как я буду жить без тебя.

Бледные руки больной нежно сжали горячую руку Клариссы.

– Не плачь, Кларисса, – сказала Лукреция грустным тоном. – Не омрачай жалобами последних минут, которые мы, может быть, проводим вместе. Взгляни на твое дитя: улыбка матери освещает ему жизнь. И ты еще не сказала мне, рад ли Лоренцо… я хочу сказать «твой муж».

Кларисса вытерла слезы.

– Я думаю, что Лоренцо любит девочку гораздо больше, чем показывает это, – ответила она. – Отец и сестры говорят ему, что он должен быть недоволен, что у него не сын. Я же часто наблюдаю за ним, когда он подходит к колыбели нашей малютки. Если бы ты видела, с каким восторгом он подолгу смотрит на нее! А когда на прощание целует ее, то произносит ее имя так мягко, так нежно, как никогда не говорит ни с кем из нас. Но я забыла, что моя свекровь, вероятно, вернулась от Пацци. Прощай, Лукреция, я тороплюсь, чтобы она не заметила моего отсутствия. Я приду завтра, если смогу.

Кларисса завернула ребенка в плащ и после долгого прощания рассталась с подругой. Но вернувшаяся из гостей раньше обыкновенного мать Лоренцо уже была в детской, когда пришла Кларисса. Молодая женщина немного испугалась, но вздохнула с облегчением, когда из противоположной двери показался Лоренцо. Чувства подсказывали Клариссе, что он защитит ее, хоть она и оказала неповиновение свекрови.

– Откуда ты, Кларисса? – строго обратилась к ней донна Лукреция. – Я думала найти тебя здесь, а вместо того служанка сказала мне, что ты давно ушла. Сегодня резкий ветер, вредный тебе и твоей дочери.

– Я была недолго на воздухе, – ответила Кларисса оправдывающимся тоном. – Я ходила к Лукреции Донати показать ребенка.

Мать всплеснула руками.

– К Лукреции? – воскликнула она. – Как это неосторожно с твоей стороны! Лукреция находится при смерти, а ты носила к ней ребенка, несмотря на мое запрещение?

Слезы хлынули из глаз Клариссы. Она бросилась к мужу, не заметив в волнении, как сильно побледнело лицо Лоренцо.

– Лоренцо, – воскликнула она, – я знаю, вы не будете сердиться за то, что я так поступила! И если она действительно при смерти, то позвольте мне по-прежнему навещать ее, так как я люблю ее больше всех после вас и нашей дочери.

Свекровь между тем взяла девочку и положила ее в колыбель.

– Надеюсь, что ты не согласишься на подобное, сын мой.

– Я не вижу оснований отказать Клариссе в ее просьбе, – холодно проговорил Лоренцо. – Она может делать в моем доме все, что ей угодно, и если она желает посещать кого-нибудь из дам или девиц, к которым чувствует расположение, я никогда не запрещу ей этого. Ни ей, ни нашему ребенку Лукреция Донати не может принести вреда.

Мать не возразила ни слова. Она поняла, что поступок жены вызвал у Лоренцо скорее радость, чем недовольство, и предпочла не раздражать сына. Кларисса обвила рукой шею мужа.

– Благодарю тебя, – прошептала она.

Лоренцо поцеловал другую ее руку, причем, наклоняясь, быстро освободился из объятий жены; он чувствовал, что не заслужил ее благодарности.

Сообщение матери о безнадежном положении Лукреции произвело на Лоренцо такое же впечатление, как на его молодую жену. В первый раз сердца их чувствовали одно и то же, но именно это чувство и оттолкнуло его от нее и еще более разъединило их нравственно.

В первый раз Лоренцо искренне захотел обнять стоявшую перед ним молодую женщину, заранее оплакивавшую скорую кончину его возлюбленной, но он не решился. Он чувствовал, что не должен приближаться к жене теперь, именно теперь, обманывая ее нежностью, которая наполнит ее сердце ложной радостью, и потому что эта нежность родилась от страстной тоски по другой. Медленно, не говоря ни слова, направился Лоренцо в свою комнату, где на столе лежали кипы принесенных секретарем бумаг.

Лоренцо прервал работу потому, что вдруг почувствовал желание взглянуть на свою малютку. Теперь же он машинально взял в руки листы, но буквы сливались перед его глазами. Работа, в былые годы часто помогавшая ему успокаивать сердечные бури, показалась теперь скучной и невыносимой. Он бросил перо и опустил голову на руки.

Отчего холодные слова матери точно ножом пронзили его сердце?.. Ведь он давно знал, что она должна умереть, она, уже потерянная для него в земной жизни. А между тем ему казалось, будто он понял это только сейчас, будто только сегодня это сделалось суровой действительностью.

Перед Лоренцо начали исчезать в тумане картины будущего величия, которые старательно рисовали перед ним гордые родители и его собственное честолюбие. Не все ли равно, исполнятся ли эти мечты? Счастливее тот, кто не принужден платить за достижение их сердечными ранами. А еще счастливее тот, кто может довольствоваться скромною долей, не жертвуя самым дорогим на свете ради величия. Лоренцо знал, что без сожаления покинул бы место, на которое призван судьбой, если бы мог купить этим жизнь Лукреции, и знал также, что теперь предстоит ему выдержать самую тяжелую борьбу: устоять перед страстным желанием увидеть ее еще раз, прежде чем закроются навеки ее глаза.

Огонь, светившийся в двух окнах дворца Медичи, не потухал в эту ночь. Граждане, рано утром проходившие мимо, озабоченно покачивали головами: разве совершается что-то важное для республики, если правитель ее не знает покоя даже ночью? Солнце осветило комнату, когда Лоренцо вышел оттуда с бледным, утомленным лицом. В коридоре, ведущем в его спальную, он встретил мать.

– Я всю ночь слышала твои шаги над моими покоями, – сказала она, – и, по-видимому, ты только сейчас отправляешься спать. Что занимало тебя ночью?

– Я получил доклады из разных мест, – уклончиво ответил молодой человек. – Тяжелая работа давит меня… я часто должен жертвовать ради нее несколькими часами сна.

Лукреция Торнабуони устремила на сына проницательный и умный взгляд. Притворное равнодушие не обмануло ее.

– В таком случае мне грустно, сын мой, что я должна сообщить тебе известие, которое может опять лишить тебя необходимого покоя, но я не хотела, чтобы ты узнал его из других уст. Та, о которой ты, очевидно, думал в эту ночь, Лукреция Донати, умерла[27].

Лоренцо молчал. Что мог он сказать? Он не имел права высказать горе, которое испытывал. Мать положила руку на его плечо.

– Не думай, Лоренцо, что я не понимаю, что теперь совершается в твоей душе, – серьезно сказала она, – но, как бы ни было тяжело для тебя потерять бывшую подругу детства, постарайся скрыть это ради твоей жены. Не нарушай своим горем мира твоего дома, счастья твоей супруги. Помни, что покойница желала и требовала, чтобы от Клариссы скрыли историю вашей любви, дабы не подрывать ее доверия к тебе.

Бледное лицо Лоренцо приняло горькое выражение.

– Благодарю вас, матушка, что вы напомнили мне о моем долге, – произнес он глухим голосом. – Я повинуюсь вам, как повиновался и прежде.

Лоренцо вернулся в кабинет и запер за собой двери. Члены семьи, посылавшие за Лоренцо под разными предлогами, получали неизменные ответы, что он занят срочными делами. Секретари же удивлялись полученному приказанию вторично изготовить вчерашние доклады, случайно испорченные синьором. Бумага оказалась в пятнах, буквы расплылись и стерлись.

Смерть Лукреции Донати вызвала искреннее огорчение в расположенной к ней прежде семье Медичи. Бьянка и Наннина вдруг вспомнили, как любили они когда-то подругу детства.

Им стало жаль, что их разлучили с ней. Добрая, милая Лукреция никогда не выказывала ни злобы, ни недовольства, но ее безмолвно страдающая фигура всегда была немым укором для родителей и сестер Лоренцо. И как странно, что Кларисса так горячо полюбила ее! Жена Лоренцо была так безутешна, точно умерла ее родная сестра. Мать Лоренцо должна была проявить всю свою строгость, чтобы помешать молодой женщине часами сидеть у тела покойной подруги, и вообще запретила невестке ходить в дом Донати одной.

…И вот опять настала полночь. На утро следующего дня было назначено погребение Лукреции. Кларисса знала, что ей строго запретят еще раз проститься с покойной подругой, которой она днем вместе с матерью и Нанниной принесла цветы. Молодая женщина всем сердцем рвалась к ней. Ей хотелось без свидетелей проститься с покойницей, поцеловать в последний раз скрещенные руки, так часто гладившие ее по голове.

Запрещение свекрови, советы золовок все чаще казались ей бессмысленными. Зачем она должна беспрекословно подчиняться им? Кларисса в обычный час удалилась в спальную и разделась с помощью служанок. Она в волнении лежала на кровати, прислушиваясь, пока все не успокоится в доме, чтобы после этого осторожно одеться и, пройдя через темный коридор, спуститься по лестнице, ведущей в сад.

Небо заволакивали дождевые тучи, ветер раскачивал вершины деревьев, когда Кларисса быстрыми шагами направлялась в соседский сад. Подавленное рыдание вырвалось из ее груди, когда впереди мелькнули горевшие вокруг гроба свечи… вон уже видна открытая дверь, которая завтра закроется навсегда за подругой. Кларисса, желая, как в последние дни, скорее увидеть Лукрецию, прибавила шаг. Но что это? В комнате покойницы послышался шорох. Вероятно, кто-нибудь из родных Лукреции находился около тела. Невольный страх остановил Клариссу, она тихонько подкралась к открытому окну, чтобы взглянуть, кто пришел сюда, руководимый одними побуждениями с ней.

Апельсиновые и миртовые деревья, своими ветвями закрывавшие оконные ниши, мешали ей сразу разглядеть находившиеся в комнате предметы. Посередине стоит гроб, и в нем под цветами покоится Лукреция. Свет от свечей точно сиянием окружил ее прекрасное лицо… как умиротворено оно было, как спокойно!

У гроба стоял мужчина, очевидно, в отчаянии бросившийся на колени. Он обнимал покойницу одною рукой, голова его лежала на груди усопшей, и Кларисса видела, как все его тело вздрагивало от рыданий. Она не понимала, отчего при виде этой неожиданной картины ею внезапно овладел страх, даже ужас, в котором она не могла отдать себе отчета и который пронизывал все ее существо. Как будто перед ее глазами совершалось нечто чудовищное. Кларисса широко раздвинула ветви, взоры ее все пристальнее впивались в стоящего на коленях мужчину.

На нем был широкий плащ, закрывавший его до самой головы с темными кудрявыми волосами. Он медленно приподнял залитое слезами лицо, которое Кларисса хорошо знала, самое дорогое на свете лицо… лицо ее мужа, Лоренцо Медичи. Бывают в жизни открытия такой подавляющей тяжести, что не оставляют даже места чувству боли. В такие минуты внутри нас точно отрывается что-то, чего не могут вернуть ни утешение, ни надежда.

Кларисса Медичи стояла, точно прикованная к месту, устремив вперед неподвижный взор, как будто то, что происходило в комнате, вовсе не касалось ее. Она видела, как ее муж опять наклонился к покойнице и прижал свои губы к ее бледным, холодным устам. Она слышала его стоны отчаяния, слышала, как он называл умершую такими нежными именами, каких она, его жена, никогда не слышала от него. Она видела, как, вынув из сложенных рук покойницы цветы, он спрятал их на груди, как положил вместо них две розы, которые держал до сих пор в руке, и, сняв со своего пальца кольцо, надел на ее руку.

– Лукреция, ненаглядная моя, – говорил он при этом, – я сдержал свое слово. Мы ни разу не виделись с тобой, как ты приказала. Позволь мне в последний раз сказать тебе, как многого меня лишили, отняв тебя, и как я беден и несчастен среди блеска и роскоши, тоскуя по тебе… тебе одной.

Кларисса не могла дальше слушать. Она бросила последний, почти дикий, взгляд на мужа, на умершую подругу и, точно гонимая демонами отчаяния, бросилась бежать через темный сад к дворцу Медичи.

Лукреция Торнабуони со времени рождения внучки привыкла каждое утро заходить в комнату невестки узнать о здоровье молодой матери. Явилась и в этот раз, но уже на пороге поняла, что что-то не так.

Пожилая женщина весьма удивилась, застав Клариссу в столь ранние часы уже одетой и сидящей в кресле, но пришла в еще большее изумление, когда невестка не поднялась с места, чтобы поздороваться со свекровью. Донна Лукреция быстро приблизилась к неподвижной фигуре Клариссы и озабоченно спросила:

– Ты больна, Кларисса? Или что-нибудь испугало тебя, взволновало?

Молодая женщина повернула лицо к свекрови, и донна Лукреция испугалась его убитого выражения. Она хотела с участием взять невестку за руку, но Кларисса быстро отдернула руку.

– Не прикасайся ко мне! – выпалила Кларисса резким тоном. – Вы все это знали, вы все помогали обманывать меня!

– Ты бредишь, дитя мое, – сказала Лукреция, покачивая головой. – Что мы сделали, чем обманули или оскорбили тебя?

– Вы знали, что Лоренцо любил ее, – воскликнула Кларисса. – Меня одну обманули, я одна ничего не знала.

Матери Лоренцо не нужны были дальнейшие объяснения, она постаралась разумными доводами успокоить взволнованную невестку.

– Была бы ты счастливее, если бы мы сказали тебе правду, когда ты вступила в наш дом? – спокойно произнесла она.

– Счастливее?! – переспросила Кларисса с отчаянием. – Вы обязаны были не давать мне ложную надежду.

– Мнения относительно наших обязанностей различны, – заметила свекровь. – Я считала своей обязанностью скрыть от тебя то, что осталось в прошлом. Мы надеялись, что тебе удастся покорить сердце Лоренцо и излечить его от несчастной любви к подруге детства.

– Он не любит меня… он никогда не полюбит, – с отчаянием ответила Кларисса. – Я встретила его у гроба покойницы… о, если бы молния поразила меня, прежде чем я увидела это!.. А она… она смела принять мою дружбу… пользоваться моим доверием… смела признаваться, что любила человека, который не мог быть ее мужем! Она тоже обманывала меня и насмехалась надо мной!

– Ты не имеешь права упрекать ее в этом. Грех даже думать такое, – строго произнесла свекровь. – Лукреция Донати поступила так, как немногие были бы способны на ее месте. Она не обманывала тебя, принимая дружбу, которую ты предлагала ей. Она, насколько я могла судить о ее отношении к тебе, без чувства зависти, великодушно старалась упрочить твое счастье.

– Но она стояла между мною и ним. Он, может быть, полюбил бы меня, если бы ее не было, – сказала Кларисса, делаясь несправедливой от горя и ревности. – Ей принадлежало его сердце, когда он предлагал мне руку для союза.

– Тебе, значит, досталось лучшее, так как она должна была отказаться от него, а ты сделалась его женой.

Кларисса с отвращением отмахнулась.

– Я не хочу быть его женой. Я хочу возвратиться на родину, туда, где меня действительно любят.

– Этого не позволит тебе никто из нашей семьи, и ты не имеешь для этого достаточных поводов, – холодно ответила донна Лукреция. – Ревность к мертвой не может быть основанием для развода с моим сыном. Он ни в чем не виноват перед тобой. Он не нарушил данной тебе клятвы верности. Сама Лукреция подтвердила мне перед смертью, что ни разу не видалась с ним. Таким образом, ничто не освобождает тебя от принятых тобой обязательств, которые ты должна продолжать исполнять как жена и как мать. Ты же не хочешь навлечь на себя более серьезную беду, чем та, которую твое расстроенное воображение видит в случившемся?

В комнату вошла служанка с ребенком. Кларисса протянула руки, чтобы взять его, но вдруг малютка широко открыла свои большие синие глаза, и молодая мать с криком вскочила с места.

– Это глаза Лукреции! – воскликнула она вне себя. – Лоренцо любит это дитя, потому что оно похоже на нее. А я, безумная… я думала, что моя горячая привязанность преувеличивала сходство, за которое я теперь буду ненавидеть своего ребенка.

Свекровь молча вышла из комнаты, поняв, что ей не удастся словами успокоить Клариссу, и прошла прямо в покои сына. На лице Лоренцо лежал отпечаток пережитых страданий, но сейчас это не имело значения.

– Я советую тебе пойти к Клариссе, – обратилась мать к сыну. – Она знает о твоей любви к Лукреции Донати. Как мне кажется, узнала с сегодняшней ночи и в отчаянии от этого открытия. От тебя теперь зависит, смягчится ли ее ожесточившееся к тебе сердце, или вы разойдетесь навсегда, как она того желает, хотя ни я, ни отец никогда не дадим согласия на официальный развод, который может принести только срам нашему дому.

Лоренцо в начале ее речи слегка вздрогнул, но спокойно согласился исполнить приказание.

– Я не знаю, какой смысл говорить мне теперь с Клариссой, – признался он, – но если она желает объяснения, я готов дать ей его.

Молодая женщина по-прежнему лежала в кресле, спрятав лицо в подушки, когда к ней вошел муж. Лоренцо молча смотрел несколько мгновений на ее фигуру, в которой чувствовалось глубокое горе. Но он сам так много страдал в последние дни, что не мог чувствовать сострадания.

– Кларисса, моя мать сказала мне, что вы желаете говорить со мной, – произнес он наконец, прождав напрасно, чтобы она заметила его.

При звуке его голоса, как всегда, холодного и равнодушного, так непохожего на тот, который звучал ночью у гроба, Кларисса вскочила с места.

– Вы ошибаетесь, – ответила она, принуждая себя к такому же холодному тону, – мне не о чем говорить с вами.

– В таком случае я вынужден спросить вас, отчего вы так раздражены против меня. Как сообщила сейчас матушка, вы грозите расторгнуть брак. Имеете вы против меня обвинение, оправдывающее подобный поступок?

Глаза Клариссы засверкали.

– И вы спрашиваете? Вы смеете это спрашивать? Вы ужасно долго обманывали меня! Вы просили моей руки в то время, когда ваше сердце принадлежало другой, вы сделали меня женой, матерью без искры чувства ко мне! Вы принимали мою любовь как должное, не требующее взаимности. Вы, венчанный со мной муж, отдали ей, умершей, кольцо со своей руки, чтобы в вечной жизни принадлежать ей!..

– Откуда вы узнали об этом?

– Я ночью хотела проститься с той, которую считала подругой. Вы опередили меня.

– И это причина вашего негодования?

– Того, что я видела и слышала, достаточно, чтобы убедить меня в том, что вы никогда не любили меня.

– Вы сказали сейчас, что я обманул вас. Но разве я когда-нибудь показывал вам любовь, которой не чувствовал?

Глухой стон вырвался у нее в ответ:

– Нет, о нет!

– Так возьмите назад ваши обвинения. Мы не знали друг друга, когда воля родителей соединила нас, и я с обливающимся кровью сердцем расстался с той, которая так скоро сумела приобрести и вашу любовь. Я надеялся, что похороню мой сон любви в тот день, когда вы вступите в мой дом. Простите, Кларисса, что я не смог ранее побороть свои чувства.

– Скажите лучше, что не могли полюбить меня! – с горечью воскликнула Кларисса. – Разве могли вы полюбить меня после того, как любили ее? Что я в сравнении с той, которая и после смерти отнимает у меня ваше сердце?! А пока она была жива, мимо нее никто не мог пройти, не испытав на себе силы ее очарования… Я же, Лоренцо, полюбила вас с той минуты, когда ваш отец передал меня вам… Я надеялась, что верностью, преданностью удастся мне завоевать вашу любовь. Теперь же я вижу ясно, что никогда не будет моим то, что я имею право требовать от вас, моего супруга… Когда вы излагали гостям ваши воззрения на любовь, перед вами стоял ее образ, не мой. Воспоминания о ней вдохновляли вас на те сонеты, которые вы выдавали за невинное развлечение в часы досуга, а она, лицемерка, уверяла меня, когда я читала ей эти стихи, что они относятся не к смертной женщине, а обращены к созданию вашей фантазии, вашей музе.

– Кларисса, – с жаром воскликнул Лоренцо, – если хотите дать выход вашему слепому и безрассудному гневу, вы можете упрекать меня. Но я не позволю вам оскорблять покойную! Я не знаю за собой другой вины, кроме той, что на вашу любовь, которую я высоко ценю, не смог отвечать в такой мере, как вы ожидали. Да, я с грустью вспоминал иногда о той, которая умерла для меня с того дня, как я сделался вашим мужем, и чья преждевременная смерть глубоко потрясла меня. Если вы обвиняете Лукрецию в том, что она при жизни не вложила в ваше сердце семени недоверия, ревности, то, когда вы успокоитесь, поразмыслите хорошенько: сделала она вам этим добро или зло? Прошлое было похоронено в тот день, когда я женился, и мы ни разу не обменялись с ней ни словом, ни письмом с тех пор, как расстались навсегда. Ваша злоба хватается за призраки, так как не находит пищи в действительности. Если вы считаете преступлением воспоминание о разбитых надеждах, то какое наказание было бы, на ваш взгляд, достаточно, если бы была совершена действительная измена?

Несмотря на гнев и волнение Клариссы, слова Лоренцо проникали, по-видимому, ей в душу, но поразившее женщину недавнее открытие было слишком неожиданным, чтобы она допустила мысль о прощении.

Лоренцо приблизился к жене и наклонился к ней.

– Кларисса, – заговорил он ласковее прежнего, – неужели ревность к этой святой мученице оттолкнет вас от меня и вместе с любовью вы лишите меня и доверия? Дайте мне время!.. Если вы захотите быть терпеливой и снисходительной, ваша рука может залечить рану, о которой вы даже не подозревали, связать порванные во мне струны так, чтобы они издали новый звук. Вы дороги мне как жена, как мать нашего ребенка. Вы достаточно благородны и великодушны, чтобы побороть в себе чувство, делающее вас так непохожей на саму себя. Попробуйте с прежней любовью вспомнить о той, которую я никогда больше не назову при вас. Разве не может чувство, подобное этому, опять соединить нас?

Кларисса немного успокоилась, но последняя просьба Лоренцо, точно острый нож, ударила ее в сердце. Молодая женщина в отчаянии заломила руки.

– Вырвите из моей памяти лицо покойницы, которое вы целовали, как никогда не целовали меня! – воскликнула она. – Заставьте забыть слова, которые вы произносили, – слова о том, что вы несчастны со мной… И тогда я попробую видеть вас таким, каким вы когда-то казались мне!

На лбу Лоренцо показалась глубокая складка.

– Если вы для прощения ставите подобные условия, вы, значит, не хотите мне простить моего невольного оскорбления, и из нас двоих вы виновнее меня. За то время, что мы женаты, я не пренебрег ни одною обязанностью относительно вас и считаю вас не вправе называть себя несчастной. Пойдите пожалуйтесь на меня Орсини, вашим родственникам, и вы увидите, найдете ли в них поддержку. Не постараются ли они вернуть вас на путь исполнения долга, которым вы хотите пренебречь? Или, что еще хуже для вас, не поднимут ли они на смех вашей ревности к мертвой?

Лицо Клариссы приняло холодное, презрительное выражение, какого ее муж еще никогда не видел.

– Как вы поступали со мной, так отныне буду поступать и я, – сказала она. – Я буду исполнять обязанности, возложенные на меня волею моих родителей, не больше… От обременительной, может быть, для вас любви можете считать себя избавленным: она потухла во мне навсегда.

Лоренцо ничего не возразил, только взглянул на нее долгим изумленным взглядом, а Кларисса отвернулась, будучи не в силах выносить терзавших ее мучений.

Лоренцо вышел из комнаты, не сделав больше ни одной попытки к примирению. Кларисса поднялась с места, как бы желая догнать мужа, но услышала в соседней комнате, что он спросил о дочери. Теперь он подошел к колыбели и поднял девочку. Он произнес имя ребенка, данное в честь той, которую любил так горячо… Он произнес это имя с невыразимою нежностью, разрывавшей Клариссе сердце!.. Он взглянул теперь в эти ясные, синие глаза, напоминавшие глаза другой Лукреции… Кларисса с мучительным стоном упала на кресло. Образ покойницы встал между нею и ребенком, как уже стоял между нею и мужем. Клариссе не было места ни около мужа, ни около ребенка.

Сердце болезненно сжалось; горечь одиночества налегла на молодую женщину всей своей подавляющей тяжестью. Клариссой овладело страстное желание побежать в ту комнату, броситься к мужу, умолять, чтобы он полюбил ее хоть немножко, так, как любил тех двух, потому что и она тоже несчастна и одинока.

Но она чувствовала, что теперь поздно, что гордый Медичи, чью протянутую для примирения руку она несколько минут тому назад оттолкнула, теперь неохотно протянет ее. Она чувствовала, что потеряла его.

Прошли годы. Пьетро Медичи давно покоился в мраморной гробнице, воздвигнутой ему огорченными родственниками. У его открытой могилы друзья и враги одинаково беспристрастно признали его справедливость, верность долгу и мягкость характера. Во время правления для Пьетро не представилось случая показать выдающихся политических способностей, тем более что личность сына затмевал более великий отец – Козимо Медичи. Однако после кончины покойному Пьетро опять грозило пребывание в тени, но уже не в тени своего отца, а в тени талантливого и одаренного сына – Лоренцо.

На следующий день после кончины Пьетро в монастыре Святого Антония произошел, под председательством Томмазо Содерини, совет, на котором шестьсот граждан единогласно решили по-прежнему оставить правителями республики Лоренцо и Джулиано Медичи.

Вскоре после смерти Пьетро в Риме произошла перемена. Папа Павел II умер, и ему наследовал кардинал Франческо делла Ровере, занявший папский престол под именем Сикста IV. Во главе многочисленного посольства, состоявшего из наиболее уважаемых граждан республики, Лоренцо отправился в Рим засвидетельствовать новому первосвященнику свое уважение. Кроме желания поддержать хорошие отношения, установившиеся между ним и Павлом II, Лоренцо руководствовался еще и личными интересами. Давно задуманный план облечь Джулиано в кардинальскую мантию опять горячо обсуждался в доме Медичи. Сикст многократно выражал знаки дружеского расположения Лоренцо и его семье, и юный правитель республики не сомневался, что его желание будет немедленно исполнено. Прием, оказанный в Риме, подтвердил эти надежды. С царскими почестями въехал Лоренцо в столицу папы, где во все время пребывания его не уставали осыпать милостями и знаками внимания.

Папа Сикст благосклонно выслушал просьбу Лоренцо, обещал при первой возможности дать Джулиано кардинальскую шляпу, но выговорил некоторую отсрочку, на которую Лоренцо, обрадованный выраженным согласием, охотно согласился.

Но раскаялся ли папа в данном обещании, или же взяли верх враждебные для Медичи влияния, неизвестно. Однако время шло, а обещание не исполнялось. Сикст IV предпочел прежде облечь в пурпур двух своих племянников – Пьетро Риарио и Джулиано делла Ровере. Затем последовало еще восемь назначений, в числе которых не было брата Лоренцо.

Братья Медичи, чья сила и могущество росли с каждым годом, чьей дружбы добивались все монархии Италии и чей собственный путь явно лежал в сторону неограниченной власти, тем сильнее чувствовали нанесенную им обиду. В их отношения с папой, дружественные до тех пор, вкралось недоверие, которого ни та ни другая сторона не пытались развеять. Лоренцо, слишком гордый, чтобы вторично повторять раз высказанную просьбу, послал брата на несколько лет путешествовать за границу, решив после его возвращения предпринять усиленные меры для достижения цели. Он видел счастливую случайность в том, что одновременно с возвращением брата кардинал Якопо Амманати, ехавший из Павии[28] в Рим, известил его о своем посещении.

Кардинал Амманати находился в милости у папы, имел на него большое влияние. С этим человеком удобнее всего было Лоренцо переговорить о деле, так близко касавшемся интересов его дома.

По окончании обеда, которым Лоренцо отпраздновал первый день пребывания во Флоренции кардинала, юный правитель удалился с ним в кабинет.

– Вы выразили мне готовность, ваша эминенция, передать святейшему папе выражения моей преданности и глубочайшего уважения. Я очень благодарен вам за это. Но простите за мою неделикатность, если я затрудню вас еще одной просьбой. Отнеситесь к ней с той же снисходительностью, проявлением которой вы уже неоднократно доказывали мне ваше дружеское расположение.

Кардинал наклонил голову в знак согласия, протягивая белую, холеную руку к лежавшим напротив него на столе камеям[29].

– Я с удовольствием передам все, что угодно будет вашей светлости поручить мне, – произнес он, – но, прежде чем выслушать вас, позвольте мне выразить восторг, который вызывают во мне собранные у вас здесь сокровища. Где вы добыли такие чудесные камеи?

– Это начало коллекции, которую я думаю собирать, – ответил Лоренцо. – Здесь, во Флоренции, много художников, достигших в резьбе большого совершенства. Я уже приобрел у них много прекрасных вещей, доставивших мне большое удовольствие.

– Действительно, то, что я вижу здесь, может доставить удовольствие, – заметил кардинал. – Этот Меркурий, вырезанный на топазе, по моему мнению, верх совершенства, так же как и голова Александра Македонского на гиацинте.

– Я с удовольствием представлю на ваш суд все мои камеи, – сказал Лоренцо, – но раньше попрошу вас на несколько минут отвлечь от них ваше внимание. Время дорого: вам известно, что до вечера я еще должен заняться некоторыми делами.

Лоренцо произносил это тоном не любезного хозяина, а повелителя могущественной державы, привыкшего, чтобы его слушали, как только он заговорит. Якопо Амманати заметил, что все увертки бесполезны. Перед ним был Медичи, не любящий терять из вида раз намеченной цели. Кардинал прислонился к спинке кресла и придал лицу непроницаемое выражение; он отлично знал, что последует, но решил как можно дольше оставлять Лоренцо в заблуждении.

– Я слушаю, государь, – произнес он мягким голосом.

– Вас едва ли удивит то, что я сообщу вам, – начал Лоренцо, – так как вы в числе других присутствовали, когда был в первый раз поставлен перед святейшим отцом вопрос о том, может ли он пожаловать моему брату Джулиано сан кардинала, чего желал еще наш отец. Вы помните, вероятно, что святейший папа согласился на мою просьбу и в присутствии вашем и многих других кардиналов обещал, что Джулиано один из первых удостоится кардинальства.

– Я отлично помню это, – ответил кардинал тем же льстивым голосом, как и прежде.

– Если вы так хорошо помните это, то вас не менее нашего должно поражать, что его святейшество так долго не исполняет своего обещания. Десять кардиналов назначено с того дня, как я коленопреклоненно стоял у ступеней святого престола, – моего брата нет в числе их.

– Позвольте мне, ваша светлость, объяснить вам это некоторыми соображениями, – ответил кардинал. – Вам, конечно, известно, как велики расположение и любовь святейшего папы к вам и вашей семье. Именно это расположение и мешало ему исполнить ваше желание, которое может иметь печальные последствия для вашего дома. Ваша светлость стоит передо мной в полном расцвете сил, но и такая жизнь, как ваша, может по несчастной случайности преждевременно оборваться. И если ваш брат посвятит себя служению церкви, а не семье, то в случае вашей гибели судьба ваших детей, еще совсем младенцев, будет отдана на волю случая, а республика, мудро управляемая вашею сильною рукой, останется без руководителя.

– Меня самого останавливали прежде эти соображения, – ответил Лоренцо, – но как моя жизнь находится в руках Божьих, так от Его же мудрости зависит устройство судьбы моего потомства. Мой брат – да сохранит его Господь! – также может погибнуть преждевременно, даже оставаясь в миру. Но пока будущее скрыто от нас завесой тайны, мы обязаны поступать по собственному разумению и предоставлять решение своих дел Всевышнему.

– Безусловно, ваша светлость, на все воля Божья, – сказал Якопо Амманати. – Но я еще не высказал всех своих соображений по поводу этого дела. Примите во внимание то, что синьор Джулиано, как светский человек, не может сразу получить высший духовный сан. Надо сначала сделаться протонотарием[30] и месяц или два носить соответственную одежду, прежде чем облечься в пурпур.

– Я не помню, чтобы подобные соображения являлись затруднением, когда Пьетро Риарио и Джулиано делла Ровере получали кардинальство, – заметил Лоренцо не без иронии, – и Рафаэль Сансони, удостоенный кардинальского звания, не дал обетов монашества.

– Он освобожден от этого, так как святейший папа хочет облегчить ему возможность возвратиться в мир, если того потребуют обстоятельства.

– Подобное же снисхождение могло быть оказано и моему брату, и тогда была бы устранена ранее высказанная вами опасность.

– Я не премину обратить на это внимание святейшего папы, – сказал Якопо Амманати, все более убеждаясь, что Лоренцо так же мало склонен в уступке, как и Сикст IV. – Разумеется, штат синьора Джулиано должен будет немедленно расшириться, чтобы состоять из двенадцати капелланов, шестнадцати шталмейстеров, не говоря уже о множестве прислуги.

– Надеюсь, ваше преосвященство не сомневаетесь, что у кардинала из дома Медичи хватит на это средств и что подобный предлог также малоуважителен, – с гордостью ответил Лоренцо. – Скажите теперь, все ли это причины, препятствующие святейшему папе избрать моего брата кардиналом?

– Все, после того как ваша светлость так блестяще опровергли их, – заметил кардинал, слегка наклоняясь.

– Следовательно, если святейший папа и теперь не исполнит нашей просьбы, я должен искать других причин и выразить опасение, что прогневал чем-нибудь его святейшество, хоть я и не могу вспомнить, чем заслужил его гнев.

– Отбросьте ваши опасения, – успокоил его кардинал. – Его святейшество, как всегда, милостиво расположен к вам. Посторонние причины мешают ему исполнить ваше желание. А чтобы ваша светлость убедились, что святейший папа охотно дает вам доказательства своей дружбы, мне поручено передать вам, что он решился расторгнуть брак того рыцаря вашего двора, за которого вы ходатайствовали, предоставив ему право вторично жениться.

– И эта просьба – тоже давнишняя, ваше преосвященство, – Лоренцо не мог удержаться от этого замечания. – По-видимому, милостям Рима нужно много времени, чтобы дойти до меня.

– Святейший папа медлил потому, что не хотел раздражать неаполитанского короля, под покровительством которого находилась графиня Саграмора. Святейший папа получил недавно известие, что она по собственной вине лишилась этого покровительства.

– Я давно слышал, что Альфонсо прогнал свою бывшую фаворитку, – сухо произнес Лоренцо. – Но мне с самого начала было непонятно, почему такой человек, как Саграмора, должен был долгие годы влачить недостойные узы фиктивного брака.

– Он расторгнут теперь. Святейший папа объявил его брак недействительным. Ваша светлость можете сами передать графу Саграмора желанную весть.

– Хорошо. Но боюсь, что она пришла слишком поздно для его счастья.

Кардинал пожал плечами.

– Виноваты неблагоприятные обстоятельства; в этой жизни никогда не бывает поздно для того, что мы, недальновидные люди, называем счастьем.

Лоренцо поднялся с кресла.

– Передайте святейшему папе мою благодарность за его милости, – коротко произнес он. – А теперь не угодно ли вам перейти в кабинет, где я храню мою коллекцию камей, заслуживших ваше одобрение. Если вы найдете некоторые из них достойными пополнить ризницу святейшего папы, то соблаговолите почтительно повергнуть их от моего имени к его стопам.

Вечером того же дня Джулиано, младший из братьев Медичи, вместе со свитой, сопровождавшей его в долгом путешествии, возвратился в родительский дворец, где его ожидали все члены семьи. Лоренцо сделал несколько шагов навстречу; братья горячо обнялись; любовь и гордость светились во взгляде старшего брата, когда он с радостною улыбкой вел к донне Лукреции красивого возмужалого юношу.

Джулиано обнимал мать и сестер, когда в комнату вошла Кларисса.

– Я услышала о вашем приезде, – произнесла она звучным голосом, в котором сквозила некоторая суровость, – и, к сожалению, не могла тотчас же выйти поздороваться с вами.

– Благодарю вас, прекрасная Кларисса, за вашу память, – ответил Джулиано, целуя ей руку. – Подтвердите словами то, что говорит мне ваш цветущий вид: что вы счастливо прожили с моим братом все те годы, прошедшие с тех пор, как я покинул Флоренцию.

– Моя жизнь прекрасна. Разве могло быть иначе в этом доме? – холодно ответила Кларисса, и, видимо, желая прекратить разговор, отошла в сторону.

За ужином Кларисса тоже не принимала участия в разговоре, и никто из присутствовавших не считал это странным. Кларисса Медичи после первого потрясения, испытанного ею в супружестве, жила своей обособленной жизнью, и никто не пытался помешать ей в этом, тем более что между нею и Лоренцо состоялось внешнее примирение и, таким образом, репутация и честь фамилии были сохранены.

Как предсказывали свекровь и муж, так и случилось: Медичи и Орсини отнеслись без сочувствия к жалобам возмущенной Клариссы. Соперница умерла – так чего же бояться?

Браки среди представителей правящих фамилий в других государствах еще несчастнее, чем ее. Жены Сфорца, Малатеста, Монтефельтро делили любовь своих мужей со многими живыми женщинами. Никто из родных Клариссы не понимал, как может ее волновать известие о прошлой юношеской любви мужа. Родители Клариссы убеждали ее не портить свою блестящую судьбу по-детски глупым и опрометчивым поступком и не советовали рассчитывать на их защиту. После долгой внутренней борьбы Кларисса вняла сыпавшимся со всех сторон увещеваниям. Только ее муж, Лоренцо, не добавлял своего голоса в этот хор.

Как ни странно, но именно с этого времени Кларисса стала вести себя так, что женская часть семьи Медичи, прежде изводившая супругу юного Лоренцо своими придирками, теперь не имела повода сделать ни одного упрека, даже самого ничтожного. Кларисса горько усмехалась, думая об этом. Даже рожала она исправно: каждый год, – вот поэтому так страстно желанный наследник гордого рода не замедлил явиться на свет…

Годы безмолвного страдания, тайной тоски изменили Клариссу и нравственно, и внешне. Она уже не была робкой, любящей женщиной, с мольбой ожидавшей ласкового слова от мужа. Она казалась, пожалуй, красивее прежнего, но на лице ее лежало необыкновенно суровое, холодное выражение, отталкивавшее тех, кто доверчиво приближался к ней. В голосе ее редко появлялись нежные ноты, звучавшие прежде, когда она говорила с теми, кого любила.

Да и любила ли она кого-нибудь из окружавших ее? Она часто задавала себе этот вопрос, обводя, как в этот вечер, взглядом присутствовавших, и затруднялась ответить самой себе.

В этот день разошлись ранее обыкновенного, чтобы дать отдых утомленному путешествием Джулиано. Только на следующее утро между братьями произошел разговор, с нетерпением ожидаемый Лоренцо.

– Якопо Амманати уехал от меня вчера перед самым твоим приездом, – обратился он к младшему брату. – Он подтвердил мне то, что я давно подозревал: в Риме нас обманывают, стараются провести ласковыми словами, между тем как Сикст IV и не думает исполнять наших желаний. Я должен разузнать, в чем тут суть, и даже увенчанный тиарой Ровере не посмеет хвалиться, что посмеялся над Медичи.

– Может быть, я могу разъяснить тебе кое-что, сообщив то, что слышал в Милане при дворе Галеаццо[31], – ответил Джулиано. – Сикст с опасением смотрит на возрастающее могущество нашего дома и никогда не сделает ничего, что могло бы послужить к его возвышению. Ты разве не слышал, что папа хочет приобрести в Романье большие владения только для того, чтобы мы не могли расширить своей области новой покупкой?

– Я слышал, что ведутся переговоры относительно Имолы[32], но я сам намерен приобрести этот город со всеми примыкающими к нему общинами.

– Так берегись, как бы папа не перебил его у тебя. Он старается помешать твоей покупке у Галеаццо, как сообщило мне одно из его доверенных лиц, а неаполитанский король, которого Сикст привлек на свою сторону, поддерживает его старания у герцога.

Лоренцо вскочил с места.

– Если с нами лукавят и нас обманывают, то я заплачу им той же монетой! – воскликнул он. – Имола не будет собственностью папы. К счастью, у него не хватает денег, и я употреблю все силы, чтобы помешать ему собрать здесь необходимую сумму. Тосканские банки ни копейки не выдадут ему.

– Тем не менее я сомневаюсь, чтобы Галеаццо уступил тебе Имолу.

– Все равно, лишь бы Сикст не получил ее.

– Кроме того, в Милане носится слух, что Федерико Монтефельтро сделался герцогом Урбино, – продолжал Джулиано. – Он перешел на сторону папы, чувствуя себя недостаточно сильным, чтобы идти своею дорогой; поэтому он ищет защиты более сильного.

– Он нашел бы такую же и у нас.

– Он сердится на нас с тех пор, как ты выбранил его за разграбление Вольтерры[33].

Тень омрачила лицо Лоренцо.

– Вольтерра! – повторил он. – В недобрый час решился я начать войну с этим городом, предоставив вести ее Монтефельтро. Отчего не послушался я Томмазо Содерини, который высказывался против нее! Вольтерра, разрушенная, уничтоженная, останется навсегда темным пятном на моей совести!

– Граждане ее сопротивлялись тебе и оскорбили флорентийских послов, – заметил Джулиано. – Тут не ты один виноват. И разве не старался ты всеми силами смягчить их судьбу?

– Когда было уже поздно, Джулиано, и когда благосостояние цветущего города было навеки подорвано. Я поручил Монтефельтро мечом наказать мятежников, а он позволил своим буйным наемникам беспощадно грабить жителей.

– Что было, то прошло, Лоренцо. Изменить этого мы не можем.

Лоренцо молчал несколько минут. Жестокости с Вольтеррой, казалось ему, лягут пятном на все его правление.

– И высказанные мною тогда упреки побуждают теперь Урбино отдаться под защиту Сикста, чтобы со временем вместе с ним обратиться против меня? – спросил он, наконец.

– По-видимому, да. Меня, по крайней мере, Монтефельтро избегал, где только мог.

– Хорошо же! Так мы покажем его святейшеству, что и мы тоже умеем поддерживать неудобных для него людей. Никколо Вителли во вражде с папой и недавно еще просил моей поддержки – он получит ее.

– Не разумнее ли отказаться от этого, Лоренцо? – заметил Джулиано. – Еще немного – и мы будем в открытой вражде с папой.

Лоренцо выпрямился во весь рост.

– Мы достаточно твердо стоим, чтобы не бояться никого из соседей, – возразил он. – Дружба Сикста не принесла нам до сих пор никакой пользы. Под разными пустыми предлогами он отказывает тебе в кардинальстве, розданном между тем стольким другим, и точно подаяние бросает мне, наконец, разрешение на развод для графа Саграмора.

– О том, что он не сделал меня кардиналом, я не сожалею, – сказал Джулиано. – Я чувствую мало склонности к духовной карьере.

– Это было желание отца и твое собственное, – перебил его Лоренцо, – и нашему дому было бы выгодно иметь в Риме заступника. Я откажусь от этого плана не прежде, чем уверюсь, что Сикст намерен действовать наперекор нашим выгодам. Когда ты увидишь твоего друга Франческо Пацци?

– Я сейчас же отправлюсь к нему, так как жажду поскорее увидать его и о многом переговорить.

– Так скажи ему, что я ожидаю от него и его родственников, что они примкнут к тем банкам, которые откажут Сиксту в займе для покупки Имолы, – сказал Лоренцо. – Франческо ведет теперь денежные дела своей семьи здесь и в Риме. Он должен получить уведомление раньше, чем поступит к нему этот запрос.

– Хорошо, Лоренцо. Франческо, без сомнения, поступит сообразно с твоим желанием.

Джулиано простился с братом и направился к другу, с утра ожидавшему его. Товарищи встретились с прежнею сердечностью; время не ослабило их дружбы.

После живого обмена вопросами и ответами разговор перешел на важнейшие события, интересовавшие обоих, на личные приключения и радужные планы относительно будущего.

– Меня поражает, что ты до сих пор не женат, – шутя заметил наконец Джулиано. – Над моею головой уже несколько лет витает кардинальская шляпа, не желая опускаться, и потому я не могу мечтать о прекрасной подруге жизни. Ты же свободен и в любом доме Флоренции будешь желанным зятем.

Франческо слегка покраснел.

– Подожди, – сказал он, крепче сжимая руку друга, – скоро я сообщу тебе нечто, что обрадует тебя. Я всегда желал, чтобы ты первый узнал об этом, так как никто искреннее тебя не порадуется моему счастью.

– Не много надо догадливости, чтобы понять, что ты или жених, или намереваешься им сделаться.

– Ты можешь назвать меня женихом, так как Фьоретта дала мне свое согласие, а то, что нам еще надо добиться согласия моих родителей, не очень беспокоит нас.

– Фьоретта? – повторил Джулиано. – Я не знаю в знакомых мне домах ни одной девушки, носящей это имя.

– Охотно верю, так как моя невеста незнатного рода. Ее отец был мелкий лавочник; он давно умер. Фьоретта Горини живет с матерью в скромном домике в предместье. Туда ты отправишься со мной сегодня вечером.

– Я, Франческо?.. Нет, как непрошеное третье лицо, я только помешаю вашему счастью.

– Нет, Джулиано. Фьоретта знает о тебе. Сколько раз она сердилась, даже ревновала, когда я слишком хвалил тебя. Вы должны познакомиться и убедиться, что я сделал хороший выбор: нашел вернейшего друга и прекраснейшую невесту.

– И ты думаешь, что легко добьешься согласия родных на твой брак с мещанкой?

– Думаю, тем более что моя просьба будет простой формальностью. Мой дядя, Якопо, бывший моим опекуном после смерти отца, не может отказать в согласии, так как я совершеннолетний. Если же Гульельмо и его супруге, твоей сестре, моя жена покажется недостаточно знатной, то я равнодушен к этому.

– Ах ты, мечтатель! Мне даже интересно взглянуть на чародейку, ради которой ты готов принести такие жертвы.

– Итак, решено: ты идешь со мной сегодня вечером.

– Когда угодно. Благодарю тебя за братское доверие!

Солнце уже скрылось, когда закутанные в плащи друзья шли по улицам Флоренции к далекому предместью, где жила избранница Франческо Пацци. Они достигли окруженного садами маленького домика, из которого доносилось приятное женское пение.

Франческо сжал руку друга и восторженно прошептал:

– Это она! – Пацци быстро распахнул дверь. – Фьоретта! – крикнул он.

Пение смолкло; со скамейки у окна поднялась стройная девушка.

– Наконец-то! – воскликнула она с легким упреком.

– Наконец, моя дорогая! – весело ответил Франческо, ближе привлекая к себе девушку за руки. – В награду за твое долгое ожидание я припас для тебя нечто особенно прекрасное.

Глаза девушки заблестели.

– А! То, что ты давно обещал: золотой обруч, такой, как у твоей невестки Медичи? – оживленно спросила она.

– Нет, жадная девочка, никогда не устающая любоваться золотом и драгоценными камнями. Я припас нечто другое, но тоже из дома Медичи: вот мой дорогой Джулиано, о котором я столько рассказывал тебе и который только вчера возвратился из путешествия.

Джулиано вышел из тени, бросаемой дверью, и приблизился к невесте друга, жеманно поклонившейся ему.

– Добро пожаловать, благородный синьор, – сказала она. – Будьте снисходительны к скромному приему, который может быть оказан вам в такой бедной лачуге, как наша.

– Дом, где скрыто такое сокровище как вы, не может быть бедным, прелестная Фьоретта, – ответил Джулиано.

Фьоретта не без удовольствия выслушала комплимент, потом она со смехом и шутками подвела Франческо к столу, на котором стоял скромный ужин, и любезно придвинула кресло для неожиданного гостя. Подбежав к противоположной двери, ведущей в низкую закопченную кухню, она крикнула матери:

– Несите, матушка, скорее еще кубок. Синьор Джулиано Медичи делает нам честь своим посещением.

В комнату вошла старуха, с чьего приятного когда-то лица тяжелая, полная лишений жизнь стерла все приятные черты, придав ему отвратительно льстивое, угодливое выражение. С униженными поклонами она приблизилась к Джулиано, чтобы поднести к губам край его плаща.

– Какое счастье, какая честь для нашего скромного дома! – говорила она. – Добро пожаловать, ваша светлость! Да благословит вас за это Господь!

– Оставьте эти церемонии, мы не при дворе, – перебил ее Джулиано веселым тоном. – Я пришел к вам не как представитель моего дома, а как друг вашего будущего зятя и хочу, чтобы и вы считали меня своим другом.

Джиневра Горини хотела излить новый поток благодарностей, но дочь быстро остановила ее, налив вина в кубок Джулиано из стоявшего на столе кувшина.

Джулиано взял кубок и высоко поднял.

– Я пью за ваше будущее счастье, прелестная Фьоретта! – с жаром воскликнул он.

Франческо чокнулся с другом.

– Благодарю тебя, Джулиано, – с чувством произнес он. – Дай Бог, чтобы твое пожелание скорее исполнилось!

– Оно исполнится! – уверенно ответил Джулиано. – Я помогу тебе уговорить твоих, если буду шафером на твоей свадьбе.

– Согласен. Матушка Джиневра, вы, видевшая в молодости такие чудесные сны, мечтали ли вы когда-нибудь о том, что Медичи поведет вашу дочь к алтарю?

Мать Фьоретты пристально взглянула на гостя. Как жаль, что Франческо раньше посватался к Фьоретте. Девушка хороша, она создана для кого-то получше, чем Пацци. Будущий зять, которого несколько недель назад она со слезами радости назвала так, показался ей вдруг ничтожным и жалким в сравнении с его блестящим другом, единственным братом правителя республики.

Фьоретта разделяла, по-видимому, мнение матери. Скоро она шутила и болтала с Джулиано так, будто они были давно знакомы, и Франческо наивно и чистосердечно радовался быстрому сближению невесты и друга.

Около полуночи друзья отправились домой.

– Разве она не очаровательна? Не счастливейший ли я человек на свете? – оживленно спрашивал возбужденный Франческо.

Джулиано ответил не сразу.

– Да, она хороша, – задумчиво произнес он наконец, – хороша, как сказочная фея.

Франческо остался доволен отзывом. У дверей дворца Медичи молодые люди расстались.

– Пойдешь ты со мной еще когда-нибудь вечером? – спросил Франческо, прощаясь.

– Конечно, когда хочешь, – ответил Джулиано. – Спокойной ночи.

Между тем в доме Горини мать и дочь молча сидели в той комнате, которую только что покинули молодые люди. Несмотря на поздний час, ни та ни другая не думали о сне. Мать исподлобья посматривала на Фьоретту. Щеки девушки горели, и глаза ее светились особенным блеском; она еще ни разу не была такой после ухода Франческо.

– О ком ты думаешь, Фьоретта? – прервала наконец молчание Джиневра.

Фьоретта вздрогнула.

– О ком же, как не о Франческо, моем женихе? – ответила она с не совсем естественным смехом. Мать ближе подвинулась к ней.

– Глупая ты: не понимаешь, что я отлично читаю твои мысли, – вполголоса заговорила она. – Ты думаешь не о Франческо, а о другом… о том, кого он привел сегодня.

Румянец залил лицо девушки.

– Он похож на Аполлона или на архангела Михаила, – сказала она как бы про себя.

– И он Медичи, – с ударением добавила мать.

– Медичи! – задумчиво повторила Фьоретта, и смутные картины блеска и величия встали перед ней при магических звуках этого имени. Мать следила за действием своих слов.

– Зачем тебе спешить выходить за твоего Франческо? – продолжала она. – Ты могла бы подождать… он не уйдет от тебя, и он даже некрасив.

Фьоретта сделала нетерпеливое движение.

– Такая бедная девушка, как я, не может долго раздумывать, – сказала она. – Вспомните, матушка, что в нашем доме появились хлеб и вино с тех пор, как начал ходить сюда Франческо. Вы сами были рады, когда он сделал мне предложение. Он любит меня, почти нищенку, а сам такой знатный и богатый.

– Медичи богаче.

– Вы даже не знаете, нравлюсь ли я ему, – нетерпеливо ответила Фьоретта.

– Нравишься, я видела это по его глазам, но твой глупый Франческо ничего не заметил.

– Не оскорбляйте Франческо, я его невеста.

– О, если бы ты не была ею! Кто знает, какая лучшая доля готовится тебе?

– Перестаньте, матушка! Бесполезно теперь говорить об этом.

– Твои глаза опровергают ложь твоего языка. Ты думаешь о Джулиано и будешь думать до тех пор, пока твой Франческо не разонравится тебе.

Фьоретта вскочила с места.

– Замолчите, матушка, я устала и хочу спать!

Фьоретта скрылась в соседнюю каморку, где стояла ее простая кровать. Мать устремила пронизывающий взгляд на дверь, за которой исчезла дочь. В мозгу старухи уже зародились планы, каким образом можно нарушить данное Франческо слово, чтобы очистить путь для блестящего будущего, которое, по ее мнению, с этого вечера открылось для ее дочери.

Почти в одно время с Джулиано Медичи возвратился во Флоренцию и Якопо Пацци после многолетнего отсутствия. Узы, привязывавшие его к родине, оказались крепче, чем он предполагал при отъезде. Медленно, но постепенно им начала овладевать тоска по тем местам, где он провел лучшую пору жизни, и наконец заставила его вернуться домой.

Как холодно приветствовали Валерию улицы и площади родного города, когда она после нескольких недель безостановочного пути въезжала в него рядом с отцом. Точно никто не знал здесь серьезной задумчивой девушки, бывшей когда-то беззаботно смеющимся ребенком! Перед ней мелькнул дворец Скандиано, окна которого, за исключением одного, были плотно завешены. Валерия обвела его грустным взглядом, вспомнив судьбу обожаемой подруги и ее несчастного возлюбленного: бедная, бедная Джианина! Может быть, она все-таки не умерла? Но сейчас Валерии не верилось в это, потому что она сама потеряла надежду, и все вокруг казалось ей таким же печальным, как ее собственные мысли.

Наверху дворца Скандиано, за тем окном, который пропускал в комнату дневной свет, сидел, согнувшись над книгами, преждевременно состарившийся маркиз. Он по-прежнему работал над тем же большим сочинением, но работа подвигалась вперед медленно, он много раз перечитывал написанное, не понимая смысла, пока не замечал, что между ученых цитат появились два совершенно неуместные там имени: Джианина, Федерико! Зачем они тут?

Меж тем Валерия отвела взоры от мрачного дома, и в это время зазвонили колокола в церкви Санта-Кроче. О, этот благовест, как он знаком ей! Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Прочь, прочь! Она столько раз приказывала себе быть сильной и не давать места воспоминанию, от которого, однако, сжалось ее сердце при виде знакомых мест.

Но вот и их собственный дом, торжественно украшенный для приема владельцев. Отец с почти юношеской живостью соскочил с лошади, спеша поздороваться с встречающими его друзьями и прислугой, во главе которой стоял дворецкий, держа в руках серебряную чашу с вином и блюдо с хлебом.

Верный слуга поздравил господ с приездом, Якопо поблагодарил его несколькими сердечными словами и взял кубок, чтобы осушить его во славу отечества. Вдруг одна из перекладин, поддерживавших зеленые гирлянды над подъездом, обрушилась. И, прежде чем кто-либо из присутствовавших успел подхватить ее, упала на руку хозяина. Кубок, который он подносил к губам, выскользнул из рук, и красное вино, точно струйка крови, разлилось по мраморным ступеням дворца.

Крик ужаса пронесся по рядам собравшихся. Испуганная Валерия прижалась к отцу. Несчастный случай казался ей дурным предзнаменованием при входе в родительский дом. Один Якопо Пацци сохранил спокойствие.

– Ты плохо прикрепил твои перекладины и гирлянды, мой верный Ричардо, – обратился он к побледневшему дворецкому. – Хорошо, что они нетяжелы. Теперь уж мне придется наверху выпить твой заздравный кубок.

Шутливый тон Якопо успокоил друзей и прислугу.

Все двинулись в дом. Злополучную перекладину опять прикрепили, и через четверть часа, когда щедрый хозяин раздавал привезенные из-за границы бесчисленные подарки, все уже забыли о маленьком происшествии.

Одним из любимых развлечений при дворе Медичи была постановка пасторальных пьес[34], в которых нередко появлялись члены правящего дома. Иногда Лоренцо сам сочинял пьесы, чаще же поручал Анджело Полициано, отдававшему их потом на суд Лоренцо.

В скором будущем предполагалась очередная постановка, и Лоренцо сидел над объемистой тетрадью, заключавшей в себе пьесу Полициано. Он не слышал, как сзади него раздались шаги, и заметил вошедшего лишь тогда, когда тот остановился недалеко от него.

– Ты уже вернулся, Анджело! – сказал он, дружески кивая поэту. – Ты, вероятно, пришел узнать, понравилась ли мне новая драма, но я не успел прочесть ее, а теперь приходится отложить до вечера. Якопо Пацци с дочерью ждут меня у донны Клариссы. Мне надо поговорить с Валерией Пацци. Пойдем со мной, Анджело, и займи старика Пацци, так как я не хочу, чтобы он слышал наш разговор.

Лоренцо и Полициано направились в сад, где сидела вся семья Медичи – Кларисса с детьми, донна Лукреция и Джулиано, болтавший с Валерией, в то время как Якопо Пацци занял место около жены Лоренцо.

Появление Лоренцо, как всегда, способствовало оживлению в обществе. Он весело расспрашивал Якопо Пацци о путешествии и пребывании во Франции, а когда через час все поднялись, чтобы пройтись по аллеям, то были – не исключая даже Клариссы и старика Пацци! – в самом приподнятом настроении.

Лоренцо, воспользовавшись удобным моментом, очутился около Валерии.

– Мне нужно немедленно поговорить с вами, – сказал он ей без обиняков. – Ваш отец не захочет слушать меня, хоть дело касается вас обоих. Но я обещал другому человеку, известному вам, что я не оставлю его долее в неизвестности относительно того, на что ему надеяться и чего бояться.

Валерия широко открыла свои большие глаза.

– Я не знаю, какое у вас может быть неотложное дело ко мне, светлейший Лоренцо, – ответила она. – Но вы всегда были расположены ко мне и потому ничего, кроме хорошего, не можете сообщить мне.

– Может быть, дорогая кузина. А теперь не смущайтесь, если я спрошу вас: привезли ли вы из-за границы остаток того чувства, которое питали к человеку, заслужившему ваш гнев, но оказавшемуся менее виноватым, чем мы все думали?

При этом неожиданном вопросе молодая девушка покраснела.

– Лоренцо, как вы могли упомянуть о нем? Я не предполагала, что вы так жестоки.

– Нет, Валерия, не любопытство и не бессердечность руководят мною. Я вижу, что того, кого вы некогда любили, вы еще помните. Об этом красноречиво говорят ваши пылающие щеки и сверкающие на глазах слезы. И он вас тоже не забыл. Он остался верен вам, и если не решается приблизиться к вам теперь, когда свободен, то только потому, что боится, что вы еще не простили его.

– Он!.. – задыхаясь, воскликнула Валерия, но тут же перешла на взволнованный шепот: – …свободен?! Его жена умерла?

– Нет, кузина. Святейший папа снизошел наконец до моей просьбы и объявил недостойный брак расторгнутым, дав графу Саграмора право вторично жениться. Я взялся передать это вам, прежде чем это станет известно вашему отцу, потому что от вас одной зависит теперь, исполнятся ли желания Ферранте Саграмора. Достаточно ли вы его любите, чтобы все простить и отдать ему свою руку?

Валерия опустила голову. Лицо девушки покрылось бледностью.

– Можно ли простить обман, Лоренцо? Можно ли верить, когда нет главного основания – правды?

Лицо Лоренцо омрачилось.

– Вы задаете мне такой вопрос, Валерия, который касается и моей собственной судьбы, – серьезно произнес он. – По вашему мнению, истинная любовь должна упорно стоять на требованиях своего права и не может простить вины? Если вы хотите подражать Клариссе, которая не смогла мне простить, что я скрыл от нее мою любовь к Лукреции Донати, то взгляните сначала на ее холодное, мраморное лицо и спросите ее по совести, счастливее ли она в своем непроницаемом панцире, в который облеклась, чтобы отомстить мне.

– Я давно прочла по изменившимся чертам вашей супруги, что она несчастна, несмотря на ее уверения в обратном, – ответила Валерия. – Ваша сестра Бьянка рассказала мне вчера причину вашей размолвки, которой не могут устранить никакие старания ваших родных.

– Потому что ни я, ни моя жена не хотим переступить разделяющей нас пропасти! – воскликнул Лоренцо достаточно тихо, чтобы не привлекать внимания людей, гуляющих по соседним аллеям. – Возможно, я первый неправ, если не желаю сделать первый шаг. Я полностью сознаю положение, но ничего не делаю, потому что… я один раз пытался… и хватит с меня. Но сейчас речь о вас. Неужели вы подобно Клариссе хотите из-за упрямства лишиться счастья? Неужели вы не можете забыть, что любящий вас человек оскорбил вас, даже не обманом, а умолчанием, потому что у него не хватило сил отказаться от вас после того, как он сознал свою любовь к вам? Разве в груди вашей камень, а не женское сердце, полное доброты и сострадания? Разве не можете вы стать выше тысячи подобных вам оскорбленных особ, находящих удовольствие в отмщении за испытанное страдание и с раскаянием сознающих, что они больше, гораздо больше повредили себе, чем тому, кого хотели наказать?

– Лоренцо, я сознаю истину ваших слов, – смущенно ответила Валерия. – Но если бы я сама и хотела забыть прошлое, если бы я и поборола мучительное впечатление, вызванное во мне тогда признанием, я не могу, не имею права решить сама. Я беспрекословно подчинюсь воле отца.

– А ваш отец? Он по-прежнему преисполнен негодования, несмотря на то, что прошло столько лет?

– Еще больше. Перед въездом в ворота Флоренции он взял с меня слово, что я никогда не стану разговаривать с Ферранте и буду избегать встречи с ним.

– И вы без колебаний смогли дать требуемое слово?

– Я дала его потому, что считала Ферранте Саграмора мужем другой женщины, с которым меня разделяет непроходимая пропасть. Но если бы этого и не было, если бы я знала, что он свободен, то я не в силах была бы сделать ничего, что было бы противно желаниям моего отца, после того, как он выказал столько терпения, столько снисходительности ко мне во время моего тяжелого горя. Вы, послушный и примерный сын, должны понять меня.

– Вы напоминаете мне о том, что послушание стоило мне счастья, – заметил Лоренцо. – Но, кузина, если бы я тогда знал, чем обернется моя покорность, то неизвестно, повиновался бы я или нет. Мне тяжело сообщать Ферранте, что он должен вторично отказаться от счастья.

Валерия тяжело вздохнула и ничего не возразила.

– Не попробовать ли мне еще раз поговорить с вашим отцом? – прибавил Лоренцо после паузы.

– О нет, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы услышали его резкий отказ.

Они вдвоем дошли до конца сада и, повернув, увидели в начале аллеи Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Нас ищут, Валерия, – сказал Лоренцо. – Надо идти к остальным. Скажите мне, по крайней мере, что мне передать от вас Ферранте.

Валерия умоляюще взглянула на Лоренцо. Зачем он так настойчиво требует признания в том, в чем она не хочет признаться даже самой себе? Совсем скоро должны подойти приближающиеся по аллее молодые люди. Они могут услышать ее. Но запрещение отца, данное обещание… Все спуталось в голове, и Валерия почти против воли прошептала:

– Скажите ему, что я не переставала любить его. Что я всю жизнь буду его любить.

Лоренцо кивнул; друзья приближались к ним.

– Франческо хочет проститься с тобой, Лоренцо, – воскликнул Джулиано. – Святейший папа желает поручить ему несколько серьезных банковых дел, требующих его присутствия в Риме. Он завтра утром уезжает.

Лоренцо пристально взглянул на юношу.

– Я рад, что святейший папа отличает вас таким доверием, – сдержанно ответил он. – Дела, которые вы должны исполнить, вероятно, очень срочные?

– Я сам еще не знаю, светлейший Лоренцо, – возразил Франческо. – Если я получу разрешение, я сообщу вам о них по возвращении.

– Я надеюсь, что разрешат, потому что в противном случае я должен буду предположить, что упомянутое дело может служить во вред республике, – многозначительно произнес Лоренцо. – Оказывая услуги папе, вы не должны забывать, что вы – флорентиец, гражданин этого государства.

– Я не забуду этого, – холодно ответил Франческо.

Джулиано Медичи хотел шутя вставить замечание в разговор, но серьезная сдержанность старшего брата остановила его. Франческо тоже казался тише и замкнутее обыкновенного, когда выходил из дворца.

– Мне надо к брату, к Джованни, – обратился он к другу, – спросить, нет ли у него поручений. Вечером я свободен и могу провести его у Фьоретты. Ты пойдешь со мной, как обещал, Джулиано?

– С удовольствием, если мое присутствие не стеснит вас.

– Как можешь ты говорить это? Кого люблю я больше всего на свете после невесты, как не тебя? И каждый веселый час, который ты проводишь со мной, кажется мне вдвойне подарком богов.

Франческо Пацци пожал руку друга и отправился к брату – к Джованни Пацци. В коротких словах сообщил он о приглашении в Рим, которое могло принести значительные выгоды ему и его родным.

– Ты уже простился с Медичи? – спросил Джованни, когда Франческо кончил свои сообщения.

– Со старшим, да. Я сейчас от него; а Джулиано я увижу еще вечером.

– И он, хитрый Лоренцо, не требовал, чтобы ты сказал, что будешь делать в Риме для Сикста IV?

– По-видимому, он подозревает, так как напомнил мне о моих обязанностях как гражданина республики.

Джованни Пацци горько усмехнулся.

– Я убежден, что он не допустит этого, пока тут замешаны его собственные дела и выгоды. Он никогда не упускает их из вида.

– Ты все еще сердишься на него за то, что он отдал наследство твоей жены сыну ее дяди?

Джованни сжал кулак и мрачно произнес:

– Никогда не забуду ему этого. Ты разве не знаешь, почему он это сделал? Вовсе не более справедливые законы стремился он ввести в государстве, отдавая первенство наследникам мужской линии перед женской. Он хотел, чтобы в наши руки не попадало еще большего богатства, чтобы наша власть не стала ему опасной и мы не сделались бы неудобными соперниками.

Лицо Франческо омрачилось.

– Я боюсь, что ты прав, – заметил он.

– Ты только сейчас это сообразил? Разве тебе никогда не приходило в голову, что мы одни из всех выдающихся родов Флоренции отстранены от всех значительных должностей, потому что еще Козимо и слабый Пьетро боялись, что мы можем приобрести больше приверженцев, чем они? О, эти Медичи! Если бы я дожил до того, чтобы увидеть их свергнутыми с их гордой высоты, бедными, несчастными, скитающимися по чужбине, как случилось с Нерони, с Лукой Питти, я ничего не желал бы от судьбы, кроме этого!

Слова брата невольно настроили жизнерадостного Франческо на серьезный лад.

– Значит, ты советуешь мне исполнить поручение папы относительно Имолы? – спросил он. – А ведь намеки, сделанные мне Джулиано от имени брата, почти обязывают меня отказаться.

– Ты ни в каком случае не откажешься! – решительно воскликнул Джованни. – Или ты уже дал слово?

– Нет, я не хотел ничего обещать, не посоветовавшись с тобой и не выслушав об этом мнений в Риме.

– Ты благоразумно поступил. Ненасытная жажда власти побуждает Лоренцо расстроить план папы относительно покупки Имолы. Он сам хочет приобрести этот город, чтобы помешать Сиксту посадить туда одного из своих племянников, могущего оказаться ему неприятным. Ты разве не слышал, что Лоренцо вошел в союз со всеми значительными банкирскими домами, чтобы отказать папе в желаемом им займе?

– Я знаю, – ответил Франческо. – Мы одни были бы еще в состоянии доставить папе деньги.

– Потому-то ты и должен это сделать, – коротко и решительно произнес Джованни.

– Даже если мы навлечем этим гнев Медичи?

– Да. Судьба еще может перемениться, и мы сделаемся их повелителями, как теперь они повелевают нами. Ты думаешь, я один такого мнения? Спроси в Риме, что думает сам Сикст и весь его двор о Медичи.

– Джулиано дорог мне, несмотря ни на что, – заметил Франческо. – Он всегда был мне другом.

– Дай Бог, чтобы он не сделался врагом, что легко может случиться с Медичи, если ему это будет выгодно.

– Глупости, Джованни! Ты слишком мрачно смотришь на вещи. За что может Джулиано лишить меня дружбы? Честолюбивые желания не побуждают меня оспаривать у него его место. Зависти я не чувствую, когда вижу к нему расположение народа, и вера моя в него безгранична.

Джованни пожал плечами.

– Когда ты возвратишься из Рима? – неожиданно спросил он.

– Еще неизвестно. Это зависит от исхода наших дел, и все может продолжиться до зимы.

– Еще раз, Франческо, не давай твоей любви к Медичи ослепить тебя настолько, чтобы оттолкнуть милость папы. Если Сикст будет настаивать на желании приобрести Имолу, предложи ему твою помощь. Мы сами должны пробивать себе дорогу, так как на тех нам нечего рассчитывать.

– Я последую твоему совету, Джованни. До свидания.

– До свидания, Франческо. Будь тверд и непоколебим, если Джулиано еще раз заговорит с тобой о желаниях Лоренцо.

К счастью для Франческо, Джулиано забыл и думать об этом, когда они шли с ним по темным улицам к дому Фьоретты. Ему хорошо была знакома пустынная дорога через поля и луга к заросшему розами домику, куда он нередко сопровождал Франческо, радовавшегося, что Джулиано одобряет его выбор.

Фьоретта радостно встретила желанного гостя; зоркий взор матери заметил, что щеки ее сильнее вспыхнули при пожатии руки Джулиано, чем при поцелуе жениха. Они уселись за убогий стол, составлявший главную мебель бедной комнаты.

– Вина, матушка Джиневра! – крикнул Франческо с притворною веселостью. – Сегодня мы будем вдвойне веселиться, и вы все должны мне помочь прогнать тоску, овладевающую мною при мысли о близкой разлуке.

– Вы уезжаете?

Вопрос вырвался одновременно у матери и дочери, но и самый внимательный слушатель не заметил бы в нем грустных нот. Франческо взял Фьоретту за руку.

– Я еду, чтобы собрать новые сокровища для моей прелестной возлюбленной, – сказал он, улыбаясь. – Через несколько месяцев я возвращусь, и тогда мы отпразднуем такую свадьбу, о которой будут долго говорить во Флоренции.

Фьоретта чувствовала, что должна сказать что-нибудь; мать помогла ей.

– Куда же вы едете, синьор Франческо, если это не тайна? – спросила она. – Вы жестоки: посмотрите, как бледна и расстроена моя дочь.

Франческо привлек ближе к себе невесту.

– Время пройдет скорее, чем ты думаешь, милое дитя, – утешал он. – Если возможно, я вернусь пораньше. А пока меня не будет, тебя станет навещать Джулиано, чтобы развлекать, разговаривать с тобой обо мне.

Девушка стояла около Франческо, обнимавшего ее одной рукой. Ее жгучие, страстные взгляды устремлялись на Джулиано, и тот отвернулся, избегая встретиться с глазами друга.

Несмотря на общие усилия казаться веселыми, вечер тянулся вяло и скучно. Франческо собрался наконец уходить: ему необходимо было еще уложить вещи. Неохотно выпустил он руку Фьоретты, желавшей, по-видимому, скорее окончить прощание.

– Берегите ее, матушка Джиневра, – сказал он в волнении, – и ты тоже, Джулиано, не оставляй ее.

– Не беспокойтесь о ней, синьор Франческо. Все будет так, как вы желаете, – ответила старуха своим неприятным, режущим ухо голосом.

Джулиано молчал.

Лукреция Торнабуони сидела в своей комнате. Рядом с ней на скамеечке поместилась ее внучка Лукреция, которой она читала вслух. Бабушка отдавала предпочтение этой девочке перед остальными детьми, так же как и отец – Лоренцо Медичи. Может быть, именно потому, что отец особенно любил дочь, мать, Кларисса, не любила маленькой Лукреции, и бабушка чувствовала, что должна возместить недостаток нежности.

Чтение кончилось; бабушка погладила золотистую головку и собралась отослать девочку к другим детям, когда дверь отворилась и в комнату вошел Джулиано. Донна Лукреция радостно улыбнулась.

– Я мешаю вам, матушка? Простите, – почтительно сказал Джулиано.

– Ты никогда не мешаешь мне, – ответила женщина, протягивая сыну для поцелуя руку, все еще красивую, несмотря на годы. – Случилось что-нибудь особенное? Ты серьезнее обыкновенного.

Джулиано придвинул кресло и сел против матери.

– Я прямо от Лоренцо, с которым имел беседу, до сих пор волнующую меня.

– Что за беседа? – спросила донна Лукреция. – Касалось ли это государственных дел? Или, может, ты разошелся во мнении с братом? Слава Богу, это так редко с вами бывает…

– Отчасти разошелся, матушка, – с улыбкой ответил Джулиано. – Прежде всего, мы толковали о плане сделать меня кардиналом.

– Этот план больше не существует. Папа с некоторых пор не расположен к нам. Зачем же просить у него милости, совсем ненужной?

– То же говорит и Лоренцо, и в этом мы сходимся. Но я не понимаю, зачем я должен назло папе немедленно жениться, чтобы показать ему, что мы не рассчитываем больше на исполнение нашей просьбы?

– Сказал тебе Лоренцо, кого он имеет для тебя в виду? – спросила донна Лукреция.

– Он назвал одну из дочерей Пьомбини.

– Вероятно, Марию; она прекрасная, добрая девушка и мне очень нравится.

– Весьма возможно, что она обладает всеми достоинствами, но я никогда не обращал на нее внимания.

– Ты вообще не хочешь жениться? – спокойно спросила мать. – Если бы ты хотел, то теперь самое время.

– Я предпочел бы сам выбрать себе невесту.

– У нас исстари ведется, что родители выбирают для детей, и большинство из нас не жаловалось на это.

– Я не нахожу, матушка, чтобы Лоренцо был особенно счастлив оттого, что вы разлучили его с Лукрецией Донати, – немного раздраженно произнес Джулиано.

Вдова Пьетро бросила взгляд на игравшую разноцветными камнями в углу комнаты внучку и ответила, понизив голос:

– Супружество твоего брата было омрачено сплетением неблагоприятных обстоятельств. Этого не может повториться с тобой, если твое сердце свободно. Лоренцо и Кларисса, с Божьею помощью, еще полюбят друг друга, я уверена в этом. Если же Мария Пьомбини не нравится тебе, я похлопочу, чтобы тебя не принуждали и дали время самому выбрать невесту.

– Благодарю вас, матушка! – воскликнул обрадованный Джулиано. – За это я вам первой объявлю, если найду ту, которую полюблю.

– Мне кажется, ты уже нашел ее, судя по тому, с каким жаром ты защищаешься против брака по выбору родных.

Джулиано покраснел.

– Нет, о нет!

Донна Лукреция была слишком умна, чтобы приставать к сыну, и с ласковыми словами отпустила его. Джулиано казался ей взволнованным, точно исполненным нового чувства, в котором еще сам себе не решался признаться. Пусть совершится то, что судил ему Господь.

Как в течение всей его жизни мать не видела от этого сына ничего, кроме радости, так и теперь готова была с распростертыми объятиями принять ту, которую он представит ей как дочь.

Осень в этом году наступила ранее обыкновенного: пожелтелые листья осыпались с деревьев, покрывая дорогу, когда Джулиано шел как-то вечером к Горини. Первое время после отъезда Франческо он часто навещал Фьоретту, исполняя данное другу обещание. Отчего же теперь ему так трудно бывает решиться переступить порог, отчего колеблется он, достигнув улицы, ведущей к дому вдовы?

Фьоретта уже ждала его; мать ушла к соседке. В том состоянии, в каком находился Джулиано, его не удивляло, что он часто заставал девушку одну.

– Как поздно вы сегодня! – сказала Фьоретта, очаровательно надув губки.

Джулиано сбросил плащ и, приблизившись к девушке, безмолвно поцеловал ее руку.

– Что это? Вы разучились говорить с тех пор, как мы виделись в последний раз? – продолжала она. – Правда, вы нечасто удостаиваете меня своим посещением.

– Я был пять дней тому назад, если не ошибаюсь, прекрасная Фьоретта, – возразил он. – Разве время показалось вам таким бесконечным?

– Как можете вы спрашивать, зная, что я в одиночестве провожу бесконечно текущие дни?

– Которые от тоски по Франческо вам кажутся еще длиннее и тоскливее…

– Франческо… – повторила Фьоретта точно про себя. – Да, пожалуй, было бы лучше, если б он вернулся.

– Вы очень любите его, мне кажется? – холодно заметил Джулиано.

Фьоретта быстро обернулась.

– Зачем вы спрашиваете? – воскликнула она. – Я должна любить его, потому что он первый и, может быть, единственный, желающий на мне жениться.

– Нет, Фьоретта, такой прелестной девушке, как вы, нечего беспокоиться о женихах. Нашелся бы другой, который, может быть, понравился бы вам больше Франческо.

– Я редко выхожу из дому. Как могла бы я познакомиться с флорентийскими юношами?

– Случай часто делает больше, чем наше собственное желание, – возразил Джулиано. – Случай помог бы вам найти предназначенного вам мужа.

Черные глаза Фьоретты засверкали.

– Откуда вы знаете? Может быть, случай уже сделал это. Может быть, я уже встретила человека, образ которого не могу забыть и который вытесняет из моей головы Франческо?

– И кто же он? Он не знает вас?

– Он явился слишком поздно, когда я уже стала невестой Пацци.

Оба замолчали. Они чувствовали, что каждое дальнейшее слово должно быть признанием. Фьоретта достала кувшин с вином и наполнила кубок Джулиано.

– Благодарю вас, Фьоретта, – произнес Джулиано в волнении. – Я не могу сегодня оставаться у вас долее.

– Вы не хотите даже выпить вина, которое я подаю вам? – спросила она с улыбкой, поднося кубок к губам.

Джулиано взял его из рук Фьоретты, быстро выпил и с решительным жестом поставил на стол.

– Фьоретта, – начал он глухим голосом, – мы должны объясниться, хоть каждое слово, сказанное мною, будет изменой моему самому дорогому другу. Франческо нехорошо поступил, приведя меня сюда, и, чтобы теперь при виде вашей красоты не отплатить неблагодарностью за его доверие, мне остается только одно: бежать от вас, чтобы никогда более не видеть вас.

Фьоретта опустила глаза.

– Зачем бежать, Джулиано, – сказала она чуть слышно, – когда вы знаете, что я… люблю вас?

– Фьоретта!

Он хотел броситься к девушке, но вдруг перед ним предстал образ Франческо, его друга с детских лет. Голос совести и чести еще раз поднялся против страсти.

– Вы невеста Франческо, – воскликнул Джулиано, – вы сами сказали это сейчас! Мы должны расстаться немедленно и навсегда, если я хочу быть правым перед ним и перед вами.

Джулиано схватил плащ и, не прощаясь, направился из комнаты. Фьоретта бросилась за ним и обняла его обеими руками.

– Джулиано, – воскликнула она, – сделай меня твоей рабыней, последней служанкой, только позволь тебя любить! Убей лучше, но не оставляй!..

Мысли Джулиано помутились, голос долга и чести умолк; молодой человек слышал только чарующие звуки голоса, говорящего о любви. И это очарование было достаточно сильным, чтобы заглушить все остальные чувства.

Когда некоторое время спустя Джулиано покидал дом Фьоретты, мысль о разлуке исчезла навсегда.

Джиневра Горини с радостью выслушала подробности объяснения, случившегося в ее отсутствие, но план, сложившийся в ее хитром уме еще при первом посещении Джулиано, был только наполовину исполнен. Если ее красавица дочь не будет женою Пацци, это не значит, что Фьоретта должна довольствоваться ролью любовницы Медичи.

Джулиано возвратился на следующий день, но, вместо дочери, его приняла мать Фьоретты. Джиневра постаралась придать лицу особенно торжественный вид, плохо сочетающийся с подобострастным выражением, преобладающим на этом лице прежде. Никогда еще мать любимой девушки не казалась для Джулиано такой отвратительной.

– Вы надеялись застать мою дочь, благородный синьор? – начала Джиневра. – К сожалению, я должна разочаровать вас. Я послала Фьоретту к вечерне. Вы, вероятно, понимаете, почему я удалила ее на этот раз?

– Нет, я этого совсем не понимаю, – ответил Джулиано, немного раздражаясь. – Прежде вы не боялись по целым вечерам оставлять ее со мной вдвоем.

Старуха возвела глаза к потолку.

– Если б я предвидела то, что узнала вчера после вашего ухода, я никогда бы не допустила этого. Я вас считала одним из благороднейших рыцарей Флоренции, верным другом несчастного Франческо, в отсутствие которого вы соблазняете его невесту.

По лицу Джулиано разлился гневный румянец.

– Вы плохо выбираете ваши выражения, – раздраженно произнес он. – Я не скрываю того, что люблю вашу дочь, но мне никогда не придет в голову приблизиться к ней с нечестными намерениями.

Джиневра пожала плечами.

– Каковы же ваши намерения, синьор? Ведь вам известно, что рука Фьоретты отдана.

Этого вопроса еще сам Джулиано не задавал себе, а потому затруднился ответить.

– Я предполагал, что мое вчерашнее посещение будет последним, – уклончиво ответил он. – Фьоретта призналась мне во взаимной любви, я не мог устоять перед ее мольбами, поэтому отказался от намерения прекратить визиты сюда.

– Но поймите, синьор Джулиано, что таким образом вы лишаете мою дочь блестящей доли, которую доставил бы ей брак с Пацци. Мы бедные люди, синьор, но честные. Я не решусь отдать в жены синьору Франческо, которого уважаю и люблю, как собственного сына, девушку, сердце которой принадлежит другому, вам. Вы же позабавитесь с моею дочерью, как с игрушкой, и после бросите, когда надоест. Тогда она будет вдвойне несчастна, потому что второго жениха уже не найдет.

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, – возразил Джулиано. – Я горячо и искренно люблю Фьоретту, но если бы я даже хотел жениться на ней, я отказался бы, боясь причинить горе Франческо.

Джиневре трудно было подавить торжествующее сияние лица – наконец-то Джулиано встал на ту клетку шахматной доски, на которой старуха желала его видеть в своей воображаемой шахматной партии.

– Вы так любите Фьоретту, что женились бы на ней, если бы не было Франческо? – спросила Джиневра.

– Даю вам честное слово, что мое самое горячее желание назвать Фьоретту моею женой. Дружба с Франческо препятствует последовать влечению сердца.

– Мне тоже дорог Франческо, – сказала старуха, в эту минуту с удовольствием подписавшая бы его смертный приговор, чтобы только освободиться от него. – Но счастье моей единственной дочери тревожит меня больше его судьбы. Да, она любит вас, моя бедная Фьоретта, она со слезами призналась мне в этом. Она умрет, если ей придется отказаться от вас. Что же делать мне, несчастной матери, как не отдать ее вам, рискуя, что Франческо отомстит мне?

Старуха начала тереть концом фартука глаза, из которых, несмотря на все старания, она не могла выжать ни одной слезы. Джулиано не замечал ее стараний: он задумчиво смотрел вниз.

– Я должен признаться во всем Франческо и предоставить решение его великодушию, – произнес он после паузы.

Джиневра незаметно вздрогнула. Такой поворот событий совершенно не входил в ее планы.

– Светлейший синьор, – заискивающе начала она, – если вы хотите послушаться совета простой женщины, желающей вам добра, то отложите на время объяснение, которое может принести вам только вред. Синьор Франческо теперь далеко, в Риме, где много красивых девушек. Может быть, святые помогут ему встретить другую девушку, ради которой он забудет мою дочь. Скажите ему лучше тогда, когда уже ничего нельзя будет изменить и он возвратится сюда. Он легче покорится неизбежному.

Джулиано не мог подавить в себе мучительного сознания вины, думая об отсутствующем друге. Тем не менее он признавал справедливость мнения Джиневры. Ведь решение зависит от выбора девушки, предпочитающей его другу. Разве Франческо будет настаивать на браке с Фьореттой, узнав, что она отдала сердце другому?

– Я почти убежден, что Франческо откажется, – заметил он. – Но если мы победим его, матушка Джиневра, то еще остается моя семья, с которой мне придется начать трудную борьбу, так как у нее на мой счет совершенно другие планы.

– Если вы имеете честные намерения относительно моей дочери, то вас не может смутить недовольство родных, – спокойно ответила Джиневра. – Я же повторяю вам, что не принесу в жертву прихоти мою дочь. Я поскорее заставила бы ее выйти замуж за Франческо, если бы могла предвидеть, что вы хотите только лишить ее честного имени и душевного спокойствия.

Джулиано нетерпеливо дернул складку своей бархатной одежды.

– Немыслимо сейчас же объявить Фьоретту открыто моей невестой. Мне помешают на ней жениться, и ей самой придется плохо, когда я не в состоянии буду защитить ее.

– Я и моя дочь отказываемся от внешнего блеска и роскоши – не за них полюбила вас Фьоретта. Мы хотим остаться честными, а это возможно, только если вы откажетесь от Фьоретты или если решитесь законно жениться на ней.

Старуха не могла не заметить, что младшему Медичи было нелегко дать желанное согласие на смелое требование. Ясно было, что Джулиано ясно и здраво представлял себе последствия подобного шага.

Тем временем, как было условлено между матерью и дочерью, Фьоретта возвратилась с вечерни, а Джиневра внутренне торжествовала, что устранила первое препятствие – измену другу.

Фьоретта была в этот день красивее, чем когда-либо. Тихая грусть, которую она напустила на себя, придавала ее цветущему лицу особенную прелесть. Как задумчиво и печально смотрели ее черные глаза! Как томно опускались шелковистые ресницы на розовые щеки! Даже прелестный рот, охотно смеявшийся, чтобы показать ряд безукоризненных жемчужных зубов, был крепко сжат.

Джиневра рассудила верно – кровь Джулиано закипела сильнее, когда он увидел очаровательную девушку. Нет, нет, из-за нее стоит принести жертву, выдержать бурю, которая разразится над его головой.

Фьоретта вошла с робким поклоном и не заметила протянутой руки Джулиано. Она была достойной ученицей своей матери.

– Где ты была так долго, дитя мое? – спросила старуха.

– Я ходила в церковь, матушка, молиться, – ответила Фьоретта с опущенными глазами.

– Ты хорошо сделала. Что остается тебе, как не молиться Пресвятой Деве, чтобы она помогла тебе побороть глупую любовь, из которой для тебя не выйдет ничего хорошего?

– О матушка, не упрекайте его! – смиренно произнесла девушка. – Браните меня одну за то, что я не умела лучше владеть собой.

– Так постарайся научиться теперь, – сказала мать. – Не рассчитывай на мою жалость. Пойми, что нам грозит позор.

Положение Джулиано между двумя столь глубоко оскорбленными, по-видимому, женщинами сделалось невыносимо.

– Оставьте меня одного с вашею дочерью, Джиневра, – коротко приказал он. – Я с ней скорее и лучше столкуюсь, чем с вами.

Старуха колебалась. Джулиано гневно топнул ногой.

– Если вы так мало верите моей рыцарской чести, что боитесь оставить со мной на четверть часа вашу дочь, то вы не можете искренне желать, чтобы вашим зятем сделался человек, о котором вы такого низкого мнения. Нога моя не переступит больше вашего порога!

Джиневра поняла, что повредит исполнению своего страстного желания, если понапрасну будет раздражать Джулиано. Она неслышно удалилась из комнаты и, остановившись за дверью, приложила ухо к замочной скважине, чтобы не пропустить ничего, что произойдет в комнате.

Как только старуха скрылась, Джулиано подошел к Фьоретте и, взяв ее за руку, посадил около себя на деревянную скамейку.

– Фьоретта… – начал он немного сдержаннее, чем обыкновенно, потому что был под впечатлением только что произошедшей сцены. – Твоя мать не одобряет, и вполне неосновательно, наши чувства друг к другу и желает, чтобы я придал им форму, соответствующую требованию, которое честная девушка может поставить человеку, желающему обладать ею. Может быть, ты лучше ее поймешь, какие препятствия я должен побороть для этого, какие жертвы принести, чтобы завоевать тебя. Мысли о Франческо, у которого я отнимаю тебя, воспоминания о моих родных терзают меня. Я знаю, что поступлю нечестно относительно первого и против воли вторых, если послушаюсь голоса сердца, и все-таки я чувствую, что не в силах расстаться с тобой теперь.

Фьоретта все еще не поднимала глаз. Сложив на коленях руки, она представляла из себя картину безмолвной покорности.

– Вы не должны делать ничего, что может повредить вам, – ответила она. – Я отказываюсь от вас навсегда, и если не могу стать женою Франческо, после того как полюбила вас, то Пресвятая Дева подскажет, может быть, мне путь, который избавит меня от этого горя.

Подслушивающей у дверей старухе сделалось страшно. Ведь не всерьез же эта глупая девчонка говорит о расставании? Отказаться от Медичи и пропустить первого по богатству жениха? Какое безумие! Затаив дыхание, Джиневра прислушалась к ответу Джулиано.

– Когда ты призналась мне в любви, – говорил он, – ты просила сделать тебя хоть рабой, только не оставлять тебя. Тогда ты была смелее и готова была на жертвы, теперь же я вижу тебя в горе и смущении. Если ты меня любишь, как я думал и как я желаю, то тебе должно быть достаточно, если ты станешь моей женой тайно и будешь терпеливо ждать времени, когда мне возможно будет открыто перед всеми людьми признать тебя супругой.

Фьоретта с неподражаемой грацией соскользнула со скамейки к его нотам.

– Я буду терпеливо ждать, как вы приказываете, только бы быть вашей, – ответила она.

Глаза Джулиано загорелись. В его голове окончательно созрел план, легче всего приводящий к цели и позволяющий избежать всех неприятностей и затруднений, которые тотчас же породит этот брак. Джулиано наклонился к девушке и поцеловал ее.

– Будь готова покинуть этот дом самое позднее через три дня. Я найду знакомого священника, который обвенчает нас тайно, а также убежище, где я скрою мое дорогое сокровище.

Джиневра не могла долее выдержать у дверей. Загремев кухонной посудой, она отворила дверь, когда рассчитала, что влюбленные достаточно предупреждены.

– Простите, благородный синьор, что я являюсь без зова и прерываю вашу беседу с моей несчастной дочерью. Но я думаю, что ей слишком тяжела будет разлука с вами, если вы будете так долго медлить.

Джулиано поднялся и крепко сжал руку Фьоретты.

– Мы не разлучаемся, матушка Джиневра, – весело сказал он, – по крайней мере, разлучаемся ненадолго. Если Фьоретта согласна сделаться моею женой, не нося официально моего имени и не желая занять пока то место, которое подобает ей, как моей супруге, то через несколько дней мы будем обвенчаны.

Тайный брак! Не этого желали алчность и тщеславие Джиневры, но для начала довольно! Если она выскажет теперь недовольство, то этим возбудит гнев Джулиано, который, пожалуй, вообще не женится на Фьоретте. Старуха поднесла фартук к глазам и начала громко рыдать.

– Ах, какое счастье я переживаю! – говорила она, всхлипывая. – О, синьор Джулиано, как благодарить вас за то, что вы так благородно, так великодушно поступаете с нами, бедными людьми?

Фьоретту, действительно счастливую в эту минуту, близкую к исполнению ее желаний, возмутило комедиантство матери.

– Успокойтесь, матушка, теперь не о чем плакать. Посоветуйте лучше мне и Джулиано, как удобнее нам уйти из дому, не привлекая внимания соседей.

Джиневра опустила фартук. Просьба Фьоретты дала ее мыслям другое направление: ничего не было для нее приятнее, как придумывать способ обмануть других.

– Окружающие нас люди любопытны, – обратилась она к Джулиано. – От них ничего не укроется. Поэтому лучше всего будет, если я расскажу соседям, что мы уезжаем к родным в Болонью или другой город. Когда мы не будем на глазах, нас скорее забудут и не смогут ничего сообщить синьору Франческо, когда он будет спрашивать.

Франческо… Имя его прозвучало диссонансом среди сладких речей о будущем. Джулиано сжал губы; он смотрел на невесту, ища в ее взгляде силы исполнить то, что так унижало его перед судом собственной совести. Душевное спокойствие Фьоретты не смутилось, по-видимому, при воспоминании об обманутом женихе.

– Я предлагаю другое! – весело воскликнула она. – Расскажите всем, что я умерла, и никому, даже Франческо, не придет в голову искать меня.

– Фьоретта, дорогое дитя, какое кощунство! – заметил Джулиано. – Не навлекай беды на твою голову, шутя подобными вещами.

– О, я и не думаю о смерти! Я предложила потому, что это единственный способ избежать преследований.

– Синьор Джулиано, – заметила Джиневра, – совет Фьоретты не так плох. Да сохранят ее святые, но я тоже думаю, что таким образом мы преградим путь любопытству и поискам.

Джулиано ничего не ответил. Мысль выдать Фьоретту за мертвую, чтобы она могла принадлежать ему, показалась ему отвратительной. В нем на минуту мелькнуло сознание, как мало соответствуют его взгляды и чувства понятиям этих женщин и какая пропасть разделяет их. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать теперь. С тяжелым чувством слушал он совещание матери и дочери, не решаясь принять в этом участие. Он удалит Фьоретту от влияния матери, она молода, способна, и из любви к нему отвыкнет от странностей и привычек, сформированных под влиянием окружающей ее среды.

Фьоретта заметила наконец его недовольство и с ласковой улыбкой приблизилась к жениху.

– Вы сердитесь, дорогой синьор? Что вызывает ваше недовольство?

Джулиано постарался овладеть собой.

– Не могу забыть о несправедливости, которую я совершаю в отношении друга, – возразил он. – Фьоретта, вместо того чтобы играть придуманную тобою комедию, лучше во всем признаться Франческо.

– Никогда! – воскликнули обе женщины в один голос.

Обе испугались, что Джулиано и Франческо станут великодушно уступать друг другу и юный Медичи может ускользнуть.

Джулиано изумленно взглянул на Фьоретту.

– Почему нет? – спросил он. – Долг чести велит так поступить.

Девушка прильнула к нему.

– Ведь только моя любовь к вам мешает мне решиться на что-либо, грозящее вечным расставанием с вами, – прошептала она. – А когда я умру для всего света, мы уже не расстанемся, потому что я, жертвуя всем, буду жить для вас одного. Так не препятствуйте тому, что вы называете комедией. Я охотно похороню свою молодость в четырех стенах, если ваше присутствие будет хоть изредка нарушать мое одиночество.

Джулиано тронули ее слова, доказывавшие ему глубину и искренность ее любви. Он погладил пышные темные волосы девушки.

– Одиночество продолжится, я надеюсь, недолго, и ты не навсегда скроешь от мира твою молодость и красоту. Я доверюсь своей матери: ее опытность и доброта найдут средство устранить затруднения, в которые поставила меня наша любовь.

– Но она может воспротивиться вашей женитьбе, – робко заметила Фьоретта.

– Моя мать убедится, что я нашел в тебе счастье моей жизни, и полюбит тебя, когда узнает.

Фьоретта опустила голову; она чувствовала, что не выдержит проницательного взгляда благородной, умной женщины. Охваченная беспокойством, она обвила руками шею жениха.

– Вы сдержите слово? Правда? Вы не обманете? – спрашивала она.

Джулиано опять не мог подавить легкого недовольства, когда отвечал:

– Неужели ты так сомневаешься в честности того, кого, по твоим словам, любишь так, что готова пожертвовать всем?

– Это не сомнение в вашей верности, синьор Джулиано, – вступилась мать. – Счастье моей дочери так велико, что она еще не может поверить, что это на самом деле.

Фьоретта поняла, что сделала новый промах, однако ей скоро удалось ласками прогнать облако с лица Джулиано.

Внешние обстоятельства точно хотели ухудшить судьбу Джулиано, на которую он обрекал себя из-за поступка, спровоцированного страстью и юношеским легкомыслием с одной стороны, а хитростью и расчетом – с другой.

Лоренцо не имел времени заниматься семейными делами. Мысль о кардинальстве была отложена, и о женитьбе Джулиано на дочери Пьомбини тоже не заводили речь. Внешние осложнения занимали правителя республики и вынуждали обращать внимание и на другие предметы. Герцог Милана, Галеаццо Сфорца, был убит в церкви Святого Стефана тремя дворянами в присутствии многочисленной толпы, и хотя большинство подданных считало его смерть избавлением от тяжелого гнета, тем не менее для его союзников она была чувствительной утратой. Галеаццо был обязан Медичи за различные оказанные ему услуги; общие интересы еще крепче привязывали его к республике и ее правителям. Ближайшей заботой Лоренцо было возобновление союза с Миланом в той же мере, как это было при покойном герцоге.

В Милане между тем дела находились в страшном беспорядке. Овдовевшая герцогиня старалась всеми имевшимися у нее силами удержать правление за своим несовершеннолетним сыном, но положение ее было тяжелое и опасное вследствие интриг зятя Лодовико, прозванного Мавр, желавшего завладеть престолом, что впоследствии ему и удалось.

Лоренцо тотчас же после убийства герцога предложил свою помощь вдове Сфорца и обещал ей защиту во всех ее будущих предприятиях, хоть и знал, что Лодовико – энергичный коварный противник и что со смертью Галеаццо семья Медичи лишается опоры, которую имела в союзе с герцогством против собственных врагов.

Томмазо Содерини, разумным советам которого Лоренцо часто следовал, было поручено устройство дел в Милане. К концу года он возвратился во Флоренцию сообщить юному повелителю о результатах своего посольства. В то же время Лоренцо призвал своего римского посланника, Донато Аччайоли, чтобы узнать от него о положении тамошних дел.

– Благодарю вас, благородные синьоры, – начал Лоренцо, когда Содерини и Аччайоли явились к нему в первый раз. – Благодарю за вашу верность, самоотверженность и благоразумие, с которыми вы соблюдали интересы нашего государства при иностранных дворах. Заключенные нами договоры должны быть порукой, что как там, так и здесь исполняется обещание оказывать нам помощь в случае враждебного нападения и содействовать нашим мирным стремлениям, которые призваны увеличить благосостояние нашего народа. Но до меня дошли сведения, что, вопреки письменным договорам, нам изменяют в прежней дружбе, и потому мы должны быть настороже против тайных и явных врагов. Благородный Донато, расскажите прежде, как относятся к нам при папском дворе.

Посланник низко поклонился.

– Ваша светлость получили шифрованные письма, недавно посланные мною, – возразил он. – Святейший папа недоволен тем, что вы продолжаете защищать Никколо Вителли, что вы не только помогаете ему, но и дали ему убежище в своем государстве и избавили от преследования.

– Упрек лишен всякого основания, – ответил Лоренцо. – Я не сделал ничего несовместимого с принципами отстаивания свободы и чести республики. Никколо Вителли поселился недалеко от Пизы; он лишен всяких средств вернуть свое владение Читта-ди-Кастелло[35], которое вынужден был после долгого сопротивления уступить папским войскам. Вителли никогда не восстал бы против Сикста IV, если бы не боялся, что папа назначит и туда наместником одного из своих племянников, которым старается доставлять всевозможные выгоды. Вы, кажется, писали мне, Томмазо Содерини, что вновь начались переговоры относительно Имолы?

– Они уже кончены, ваша светлость. Покупку скрывали, пока было возможно, но с тех пор, как папа пожаловал город со всеми общинами своему племяннику Джироламо Риарио, она не могла оставаться тайной.

– Это уже слишком! – воскликнул Лоренцо. – Как долго отказывали мне в покупке, и даже неаполитанский король не желал расширения наших владений. Нас, значит, перехитрили, несмотря на все меры предосторожности, и сумели достать средства так, что мы этого не знали. Я удивляюсь, как мог купить Сикст: казна его была пуста, о чем позаботилась его бесчисленная ненасытная свита, и я приказал передать банкам, зависящим от наших, чтобы они не выдавали необходимой ему суммы.

– Другой, кого вы и не подозреваете, государь, осмелился ссудить требуемую сумму, – сказал Донато Аччайоли. – Я слышал в Риме, что с помощью Франческо Пацци папе удалось внести сорок тысяч дукатов – цену, назначенную ему в Милане.

– Изменник! – воскликнул Лоренцо. – Я передам ему через Джулиано, что не желаю, чтобы он оказывал подобные услуги в ущерб своему отечеству.

– Милость, в которую он попал за это у папы, ослепила его, – заметил посланник. – Пацци давно считают себя обиженными. Они хотят этим путем возместить то, что потеряли…

– Я помню, – сказал Лоренцо, – что Джованни сердится на меня за то, что я отдал не ему наследство, оставшееся после Карло Борромео. Они и без того достаточно богаты, и это не оправдывает Франческо. Я объяснил ему, почему не желаю, чтобы Сикст приобретал владения в Романье и сажал своего племянника так близко от меня. Я немедленно приглашу Франческо Пацци на совет синьории, чтоб этот человек оправдался за свой поступок. Что слышали вы, Томмазо, о Федерико Монтефельтро, новом герцоге Урбино?

– Он перешел на службу к папе, что и доказал в борьбе с Никколо Вителли. Неаполитанский король тоже старался привлечь его на свою сторону, но Монтефельтро предпочел вместо всех остальных союзов примкнуть к Сиксту IV. Он объявил, что обнажит меч только за своего святого покровителя.

– Как ему угодно, – заметил Лоренцо. – Мы обойдемся и без его помощи, хотя мне грустно лишаться его много раз испытанной дружбы.

– Святой отец недоволен еще тем, что ваша светлость три года не дозволяете назначенному им архиепископу, Франческо Сальвиати, вступить в его епархию. Сальвиати тоже очень сердится.

– Он с прошлого года архиепископом в Пизе. На что же он может жаловаться? Священнослужитель, едва прошедший низшие степени посвящения, не годится в первые епископы Тосканы. Сколько времени заставлял меня папа ждать исполнения моей просьбы, пока я не отказался наконец от своего желания? Если нам нечего ждать от Рима, то пусть там убедятся, по крайней мере, что мы идем своей дорогой и не боимся их гнева.

Советники юного правителя республики не решились возражать. Они не могли не сознавать, что Лоренцо сделал много такого, чем вполне основательно вызвал недовольство своего бывшего благодетеля, Сикста IV. Но они знали также, что Лоренцо следует их советам и уговорам только до известной степени, а последнее слово оставляет за собой и редко или никогда не отступает от принятого решения.

Судьба до сих пор неизменно благоприятствовала Лоренцо, все удавалось ему, поэтому опытные мужи не придавали большого значения разгоравшейся ссоре между Лоренцо и папой. Пока еще не было оснований беспокоиться о благе государства, а если действительно случится вражда с Римом, то советникам оставалось положиться на блестящий политический талант своего повелителя, который сумеет прекратить вражду, так же как и все предыдущие ссоры, грозившие безопасности и спокойствию республики.

Желания Фьоретты и ее матери исполнились: Фьоретта несколько месяцев уже являлась законной супругой Джулиано Медичи и жила в роскошном доме недалеко от дворца. Джулиано употребил все старания, чтобы уютнее обставить уединенное гнездышко для молодой жены, которой он отдавал все свободное время. Однако молодой женщине приходилось много часов проводить одной в роскошно убранных комнатах, и время начало казаться ей невыносимо долгим. Она не привыкла ничем заниматься, если нужда не заставляла ее работать. Изящные безделушки, наполнявшие комнаты, скоро надоели Фьоретте, а литературные произведения, которые Джулиано нередко приносил ей, не занимали ее, потому что она ничего не понимала в них. Выходить она могла только поздно вечером с вуалью на лице.

Фьоретте пришлось расплачиваться за легкомысленное обещание выдать себя за умершую. Она не ожидала, что ей так тяжело будет отказаться от света, и раскаивалась в душе, зачем это сделала. Прежняя бедная жизнь представилась ей вдруг в лучших красках, чем она видела ее прежде. Веселее было работать в поле и в саду, болтать с соседками у колодца или стоять по вечерам у дверей, а также вязать платки для богатых мещанок – все лучше, чем изо дня в день сидеть в золоченых стенах и следить, как медленно тянется время, пока не придет наконец Джулиано! Вначале ей нравилось, что не надо работать. Теперь же Фьоретте надоело безделье, наскучило наряжаться в богатые одежды, на которые некому было любоваться, кроме ее юного супруга. Она по-своему любила Джулиано, но он был средством для достижения цели, он был надеждой на жизнь, полную блеска и удовлетворенного тщеславия.

Да если бы он еще всегда был с ней! Но в его положении, при его обязанностях, это оказалось невозможно. И пусть он часто повторял ей, что необходимо некоторое ограничение его посещений для сохранения тайны, Фьоретта, однако, упорно настаивала, что он должен посвящать ей больше времени, если захочет.

Уединение, в котором жила Фьоретта, делалось ей тем невыносимее, чем менее она предвидела ему скорый конец. Ее раздражало, что Джулиано не находит возможности объявить открыто их брак, и, вопреки советам матери, не могла удержаться, чтобы время от времени не напоминать об этом мужу.

– Ты обещал мне, что недолго придется жить в заключении, – сказала она как-то, когда Джулиано пришел к ней после обеда. – Мы три месяца женаты, а я такая же узница, как в первый день.

– Три месяца не такой долгий срок, Фьоретта, чтобы тебе могла надоесть жизнь, которую ты ведешь, – ответил Джулиано. – Я еще не нашел удобного случая сообщить моим о нашем браке. Ты хорошо знаешь, что это вызовет всеобщее негодование, а Лоренцо так занят государственными делами, что я не могу его отвлекать.

– Какое тебе дело до брата? Ты достаточно велик, чтобы действовать самостоятельно, и не нуждаешься даже в его одобрении.

– Лоренцо – глава нашего дома и всей республики. Ни я, ни кто-либо из нашей семьи не смеет в серьезных случаях действовать без его разрешения.

Фьоретта тряхнула головой, откидывая назад роскошные волосы.

– А пока твоему брату не угодно будет прийти в милостивое настроение, чтобы спокойно выслушать твое признание, я должна сидеть в этой клетке?

– Ты сама объявила, что готова отказаться от всего мира, чтобы принадлежать мне.

– О, это было тогда! – воскликнула Фьоретта. – Я не знала, что все окажется так. А теперь…

– То есть ты не знала, что так мало любишь меня? – заметил Джулиано с горечью.

Фьоретта не нашла нужным опровергнуть его слова. Она подошла к окну, занавешенному от взоров прохожих прозрачной тканью.

– Вчера я видела твою и мою невестку, когда она проходила мимо с дамами и кавалерами, – сказала Фьоретта. – Они шутили между собою и были веселы. Я думала, что тоже принадлежу к их кругу, имею право идти с ними и позволять их придворным кавалерам восхищаться собой.

– Фьоретта!.. – сердито воскликнул Джулиано.

– Что ты сердишься? – невозмутимо продолжала жена. – Зеркало каждый день говорит мне, что я красивее твоей холодной, гордой Клариссы и твоих сестер. С ними была девушка с темными волосами и большими задумчивыми глазами, которая мне очень понравилась. Мать, стоявшая со мной у окна, сказала, что это Пацци, кузина Франческо. Ты, наверное, знаешь ее?

– Я знаю и глубоко уважаю ее. И если тебе нравится, как она выглядит, то ты могла бы взять с нее пример и в поведении. В особенности проявлять такую же самоотверженность и верность, с которой Валерия хранит свои чувства к любимому человеку, хоть и знает, что никогда не будет его женою.

Фьоретта презрительно сжала губы.

– Да, ваши знатные дамы! Они во всех отношениях лучше и благороднее нас, простых девушек.

– Я предпочел тебя всем знатнейшим девушкам, и это одно должно было бы изменить твое мнение. Моя любовь поставила тебя выше их всех, и я не спрашивал о твоем происхождении потому, что был уверен, что достоинства твоего сердца равны им всем.

– А теперь ты начинаешь убеждаться, что я хуже твоей Клариссы, твоей Валерии, твоей Бьянки и как их всех там зовут?.. Потому что я умираю от тоски в моей золотой клетке!

– Ты жаловалась на тоску и тогда, когда жила в предместье, – сухо возразил Джулиано.

– Потому что и там мне недоставало того, что мне нужно, – откровенно призналась она. – Для меня нет ничего невыносимее одиночества.

– Об этом следовало думать прежде, чем изменять Франческо. Он, без сомнения, дал бы тебе то, чего тебе недостает со мной, так как он меньше стеснен своим положением и семьей.

Фьоретта, быстро обернувшись, бросилась в объятия мужу.

– Но я влюбилась в тебя, и ты мне больше нравился! – воскликнула она, горячо целуя его.

Джулиано терпел ее ласки, не отвечая на них, но уже не сердился на жену. Его чувство к ней было глубже, чем ее расчетливая любовь. Он любил ее, несмотря на бесчисленные недостатки, которые открывал в ней. Он постоянно повторял себе, что должен относиться снисходительно к ней и что пороки ее происходят от недостатка образования.

Она была настоящее дитя природы. Чего же можно было требовать от нее?

– Когда поведешь ты меня к своим? – ласково спросила она после паузы.

Джулиано тихонько отстранил ее от себя.

– Надо еще потерпеть.

– Ах, у меня нет терпения, никогда не было! – крикнула она, топая ногой по персидскому ковру.

– Ты разве не говорила, что боишься мести Франческо, когда он узнает о твоей измене? – заметил Джулиано.

– Франческо далеко. Кто знает, когда он вернется?

– Ты так легко, Фьоретта, относишься к вещам, которые часто гнетут меня воспоминанием о моей вине.

– Значит, это ты боишься его, а не я.

– Я не боюсь. То, что я чувствую к Франческо, это не страх, а нечто другое, и оно настолько сильно, что я со стыдом и раскаянием думаю о друге.

Молодая женщина напевала какую-то песенку; волнение мужа было непонятно ей. Франческо, может быть, давно уже выбрал другую невесту так же, как она нашла другого мужа. Джулиано не пытался объяснить ей то, что удручало его, поскольку убедился, что невозможно объяснить ей свои чувства, для понимания которых у нее недоставало чуткости и желания.

– Чем ты займешься сегодня, когда меня не будет? – спросил он, резко меняя разговор.

– Буду смотреть в окно на прохожих и разговаривать с матерью.

Джиневра, как и следовало ожидать, поселилась с дочерью в ее роскошном доме, и Джулиано вынужденно покорился, хотя это было ему не очень по душе.

– Ты бы занялась чем-нибудь, – продолжал Джулиано. – Моя мать, мои сестры и Кларисса не стыдятся даже теперь учиться чему-нибудь.

– Я ничему не хочу учиться, – ответила молодая женщина, растягиваясь на шелковых подушках кушетки.

– Так приобрети принадлежности для вышивки вроде тех, которыми пользуются мои родственницы. Они говорят, что вышивание доставляет им удовольствие. И достигли в этом деле большого искусства.

– Не хвали мне беспрестанно прилежание и таланты твоих знатных дам. Ну да, я создана иначе, чем они, и не работаю, когда мне не надо трудиться из-за куска хлеба. Я и раньше неохотно делала это.

– Но если ты хочешь занять место среди тех благородных дам, которым завидуешь, ты должна стараться подражать им. Одна красота не доставит тебе того положения, которое должна занять жена Медичи, служа образцом добродетели всем остальным, как делали моя мать и донна Контессина, жена моего деда[36].

Муж был прав – Фьоретта сознавала это. Но ведь не обязанности, исполняемые женами Медичи, возбуждали в ней зависть к их положению.

Молодые супруги расстались в мрачном настроении; Фьоретта не сделала попытки удержать мужа. Ему же надо было присутствовать на празднестве, даваемом Лоренцо иностранным послам, и хотя до начала его оставалось еще несколько часов, он воспользовался предлогом, чтобы скорее уйти от Фьоретты. Он чувствовал потребность остаться одному, прежде чем явиться в общество, – стряхнуть тяжелые впечатления, часто остающиеся теперь после посещений красавицы жены.

Быстро проходя залу родительского дворца, Джулиано встретил мать, возвращавшуюся с прогулки.

– Куда ты так спешишь, сын мой? – спросила она. – Я теперь так редко вижу тебя, что должна ценить счастливый случай, столкнувший меня с тобой. Проводи меня в мои покои, если ты свободен.

Джулиано не рад был этой встрече, но он поборол себя.

– Я к вашим услугам, матушка, – сказал он, подавая руку, чтобы помочь матери подняться по лестнице.

Краткость ответа не ускользнула от донны Лукреции; она пристально взглянула на сына.

– Если тебе предстоит что-нибудь более веселое или важное, то не стесняйся, – ласково сказала она.

– Нет, матушка, ничего более веселого и важного, как быть с вами, – ответил он, отворяя дверь в ее апартаменты.

Мать радостно улыбнулась.

– Я из эгоизма зову тебя к себе, – весело сказала она. – Я не могла дождаться подходящей минуты, чтобы отдать приготовленный тебе подарок и увидеть твою радость, как я надеюсь. Ты недавно выразил желание иметь такую шкатулку, какая у Лоренцо для важных писем. Посмотри сюда, я заказала ее по рисунку художника Гиберти[37] и сегодня утром принесли ее от золотых дел мастера.

Донна Лукреция показала драгоценную шкатулку из слоновой кости с артистически исполненными аллегорическими фигурами из золота и серебра, на крышке которой находились портреты родителей Джулиано в оправе из драгоценных камней.

– Я думала, что подарок покажется тебе дороже, если будет напоминать о тех, кто раньше всех и, может быть, больше всех любил тебя, – продолжала она с умилением. – Портреты работы Сандро Боттичелли. Мне кажется, они похожи на оригинал.

Джулиано, с восхищением рассматривавший подарок, наклонился к матери и с благодарностью поцеловал ее руку.

– О, дорогая мама, как изобретательна ваша любовь на доставление мне удовольствий! – с чувством произнес он.

– Мы все принимали участие в подарке, – продолжала донна Лукреция. – Клариссе пришла в голову счастливая мысль поместить на ней наши портреты, Лоренцо давал указания Гиберти, какие мифологические фигуры выбрать символами твоей блестящей будущности. Сестры дали из своих диадем по нескольку драгоценных камней для оправы. Ты, как видишь, все еще самое избалованное дитя в нашей семье, которому надо только выразить желание, чтобы оно исполнилось, и, может быть, лучше, чем ты предполагал.

– Вы осыпаете меня милостями, а я чувствую себя неспособным вознаградить вас за них.

– Нет, дитя мое. Что доставлял ты нам, кроме радости? И разве ты не тот же, что был раньше? Разве я не права, когда, глядя на тебя и Лоренцо, называю себя самой счастливой из матерей?

Джулиано уклонился от взгляда матери.

– А если я, против ожидания, причиню вам горе и разочарование, вместо радости, которой вы ожидаете, будете ли вы и тогда гордиться мною? – спросил юноша, грустно улыбаясь.

Лукреция недоверчиво покачала головой.

– Ты? Причинишь горе и разочарование? – смущенно повторила она. – Чем же, Джулиано? Есть ли что-нибудь на свете, чего бы я не простила тебе, чего бы не поняла, если бы ты мне доверился? Если что-нибудь огорчает тебя, то зачем ты скрываешь это от меня, когда, может быть, я найду средство помочь тебе?

Джулиано опустился на колени перед матерью.

– Я хочу признаться тебе, мама, – заговорил он, переходя в волнении от формального обращения к сердечному «ты». – Хочу признаться, как в детские годы, когда боязнь отцовского гнева заставляла меня искать у тебя защиты. Упрекай меня, как я того заслуживаю, брани за мой поступок, но будь тем, чем всегда была для меня, – божеством, на суд которого я отдаю все свои прегрешения и ошибки и которое может простить меня, хоть и осуждает за мою вину.

Донна Лукреция с беспокойством взглянула на сына.

– Джулиано, мой дорогой мальчик, неужели так серьезно то, что ты сделал?

– Выслушай меня, мама, – попросил он, – потому что я не в силах больше скрывать свою тайну. Выслушай и суди так, как велит твое сердце.

И, положив голову на колени матери, как делал ребенком, когда нашалит, Джулиано вкратце взволнованно рассказал историю своей любви к невесте друга, закончившуюся тайным браком. Донна Лукреция страшно побледнела при его признании. Рука, которую она положила на голову сына, задрожала. Когда он окончил свою исповедь, водворилось долгое молчание, но мать первая овладела собою.

– Ты ждешь от меня упреков, – начала она наконец. – Если бы я поддалась ужасу, который вызывает во мне твое признание, я стала бы упрекать тебя. Но не в моих правилах упрекать за то, что совершилось бесповоротно. Упреки в таком случае могут только ухудшить положение, прибавляя к собственным укорам совести еще и горечь от моего недовольства.

Джулиано поднял к матери свое расстроенное лицо.

– Ты сердишься, мама? Я знаю, ты не можешь иначе.

– То, что я чувствую, это не гнев, Джулиано, а скорее тяжелое горе, первое, причиненное тобою. Я уже не говорю о том, что ты заключил союз, который разрушает все надежды на блестящую будущность. Подобная женитьба унижает тебя в глазах твоих родных и не приносит нашему дому ни малейшей выгоды… Однако все это пустое, а вот то, что ты забыл честь, клятву верности, отняв у друга, верившего тебе, невесту, это, Джулиано, для меня гораздо большее горе, чем то, что твоя жена простого звания. Твой поступок убил в моей душе часть чего-то светлого, что было связано с тобой.

– Мама, сжалься! Красота Фьоретты ослепила меня!

– Если бы речь шла о твоем легкомыслии и ослеплении, я снисходительнее отнеслась бы к тебе и ласково приняла бы нежеланную дочь, которую заставила бы себя полюбить, потому что она твоя жена. Но и эта девушка нечестно, неблагодарно нарушила данное слово. Веришь ли ты в счастье, основанное на несправедливости по отношению к другому? Не жди ничего, сын мой, от союза, начавшегося с преступления. Когда пройдет страсть, омрачающая теперь твой рассудок, посмотри, что останется от твоей любви к жене! Обладание ею заглушит ли в тебе голос совести, заменит ли тебе друга, которым ты пожертвовал ради нее? Достаточно ли сильна ее любовь, что ты забыл, что раз в жизни поступил так, как честный человек не может поступить?

Джулиано глубоко вздохнул. Слова матери поразили его.

– Ты очень любишь ту, о которой рассказываешь? – спросила донна Лукреция.

– Люблю, мама, хоть и должен сознаться, что она не вполне соответствует тому идеалу, который я составил себе.

– Этого никогда не бывает при той близости, в которой люди становятся друг к другу; но то, что нам мило и дорого в другом, то, что может надолго удержать нашу любовь, должно быть сильнее того, что мы желали бы изменить. Мы должны терпеливо и снисходительно относиться к ошибкам и слабостям другого, но можем требовать, чтобы тот старался применяться к нашей внутренней и внешней жизни. Если таковы намерения и старания твоей жены, то она постепенно станет к нам ближе, чем стоит теперь. И если она вышла за тебя по чистой любви, а не из расчета, то это легко ей удастся.

– Расчет, матушка… какое грубое слово! А между тем во мне самом поднимается временами мрачное подозрение, что она из-за этого предпочла меня Франческо!

– Из чего ты заключаешь это, дитя мое? Разве ей уже надоела твоя любовь?

– Не любовь, а однообразная жизнь, которую она вынуждена вести, пока наш брак останется в тайне. Она желала бы быть моей открыто признанной женой.

Брови донны Лукреции сдвинулись.

– Это пока немыслимо, Джулиано. Ей еще долго придется покоряться своей судьбе.

– Ты думаешь, нельзя убедить Лоренцо признать мой брак?

– Сомневаюсь. И ни в коем случае не возьму на себя смелость убеждать его. Да и к чему, если это послужит только к удовлетворению честолюбия этой женщины?

– Мама, вы забываете, что она теперь моя жена.

– Я не забываю этого, сын мой, но если она желает только пользоваться внешними почестями, которые может дать ей высокое замужество, то она не такая, как ты ожидал. И пусть время ожидания послужит испытанием и покажет, действительно ли она любит тебя. Убеди ее, что пока об официальном признании вашего брака не может быть и речи, и посмотри, как она перенесет такое разочарование. Только тогда я согласна ходатайствовать за тебя и за нее у Лоренцо, когда увижу, что она достойна положения, которое дала ей несчастная для тебя игра судьбы.

– А ты не решишься увидеть ее? – робко спросил Джулиано. – Мне кажется, на нее благодетельно подействует, если ты взглянешь на нее твоими добрыми глазами.

– Теперь нет, Джулиано, теперь я еще не могу! Я должна свыкнуться с мыслью, что увижу женой сына такое существо, как ты описал. Я постараюсь, чтобы твоя тайна была сохранена, в особенности от Лоренцо, но это все, что я могу сегодня обещать тебе. Ты не сказал мне еще, как думаешь вести себя относительно Франческо, когда тот возвратится.

– Не напоминай мне о нем! – сказал Джулиано, отвертываясь. – Мысль о нем невыносима мне!

– Ты должен, однако, примириться с этой мыслью, чтобы тебя не так огорчило появление твоего бывшего друга. Франческо приедет через несколько дней. Я знаю из разговора с Лоренцо, что ему послано приглашение от синьории.

– Я не могу, не хочу его видеть! – коротко ответил Джулиано.

Сам Лоренцо ускорил возвращение Франческо Пацци во Флоренцию. По его приказанию совет синьории вызвал Франческо, чтобы выяснить, какие причины побуждали его содействовать почти расстроенной республикой покупке Имолы. Молодой человек был неприятно поражен допросом, но ему легко удалось доказать судьям, что им руководила только надежда на крупные барыши, в которых он нуждался, чтобы покрыть недавние убытки, и что ему немыслимо было отклонить предложение папы, который давно уже доверил ему денежные дела своего дома.

После совещания, продолжавшегося несколько часов, его отпустили, сделав, однако, наставление – в другой раз точнее исполнять приказания, делаемые ему во имя республики. Франческо догадывался об участии Лоренцо, и юношу более самого допроса раздражало то, что какой-то Медичи смеет при каждом удобном случае давать ему почувствовать свою власть, помыкать и приказывать, тогда как любой из рода Пацци с таким же правом мог бы занять место во главе республики.

Огорчения от вынужденного путешествия могло вознаградить только одно: мысль о Фьоретте и радость свидания с любимой. Как только стало возможно, Франческо поспешил в хорошо знакомый, милый домик.

Как обрадуется Фьоретта, о которой он так давно не имел известий, когда неожиданно увидит его! Юношу удивило, что, несмотря на поздний час, в окнах не светились огни, и еще более поразило, когда дом оказался запертым и никто не отворил двери на громкий стук.

Внезапно охваченный беспокойством, Франческо силой вышиб дверь. После долгих поисков ему удалось найти в темной кухне щепку и зажечь ее с помощью кремня. Он осветил кухню и комнату. Хозяек нигде не видно было, мебели также не стояло на прежних местах. Джиневра с дочерью, очевидно, уехали из дома.

Франческо недоумевал: куда, зачем они уехали и что случилось? Отчего не дали знать ему через Джулиано или бывшего слугу его покойного отца, часто писавшего ему о них, так как обе женщины были неграмотны?

Франческо быстро выбежал из дому, чтобы расспросить соседей Джиневры. Он вошел в булочную. Булочница, сидевшая с мужем за обедом, выронила ложку, когда он вошел в комнату.

– Извините, что мешаю, – обратился Франческо к булочнику. – Я пришел спросить вас и вашу жену, не знаете ли вы, что случилось у ваших соседок, Горини. Случайно ли их нет дома, или они поменялись с кем-нибудь домами?

Булочник толкнул жену в бок.

– Магдалина лучше расскажет вам, чем я, – ответил он. – Я не обращаю внимания на чужие дела.

Жена его оперлась обоими локтями на стол.

– Вы спрашиваете о Джиневре или, вернее, о Фьоретте, которая была вашею возлюбленной! Ну так месяца три тому назад пришла ко мне Джиневра и рассказала, что она получила наследство от дальней тетки и переезжает в город, чтобы жить так, как живут порядочные люди.

Франческо смущенно смотрел на незнакомую женщину.

– Дальше, дальше! – торопил он.

– Да что дальше? – возразила Магдалина. – Она уехала. Через две недели Джиневра пришла опять, плакала и стонала, рассказывала, что ее дочь вдруг умерла от лихорадки и сама она уезжает из Флоренции, еще сама не знает куда.

– Вы бредите или хотите обмануть меня? – крикнул Франческо. – Фьоретта умерла? Этого не может быть!

– Успокойтесь, благородный синьор, – сказала Магдалина, – и не жмите так мою руку, потому что я тут ни при чем. Я сама не поверила Джиневре, потому что она всегда была лгунья. Я ей сказала, что хочу пойти с ней положить венок на могилу Фьоретты, но Джиневра вдруг заторопилась и ушла, не сказав, на каком кладбище похоронена дочь. Я подумала, как это Фьоретта, такая здоровая и не страдавшая никогда лихорадкой, вдруг умерла? И вот, порасспросив и последив несколько дней за Джиневрой, я узнала нечто совсем другое.

Муж делал жене знаки не говорить дальше.

– Не мешайте ей говорить! – резко приказал Франческо.

– Да, отчего не говорить? – спросила жена. – Лихорадкой был красивый молодой синьор, который похитил Фьоретту и где-то спрятал, чтобы вы не узнали. На душе Джиневры было не очень покойно, когда она думала о вашем возвращении, поэтому она рассказывала, что ее дочь умерла, и думала, что все очень хитро устроила.

С лица Франческо сошла вся краска. Он не мог говорить, только глаза его дико засверкали и он схватился за рукоять меча.

Булочник, испуганный этой мертвенной бледностью, прикоснулся к плечу юноши.

– Не принимайте этого так близко к сердцу, благородный синьор, – старался булочник успокоить его. – Женщины все изменчивы, как направление ветра. А Фьоретта с матерью таковы, что их всегда надо было остерегаться.

Франческо бросил несколько золотых монет на стол и, не прощаясь, выбежал на улицу.

Куда идти? Ветер, холодивший ему лицо, не успокоил его разгоряченной головы, в которой юноша чувствовал страшную боль. Франческо опомнился только через несколько часов безостановочной ходьбы по пустынным кварталам города.

На углу одной улицы жил бывший слуга его отца, извещавший его о здоровье Фьоретты. Около трех месяцев известий не было, но Франческо не беспокоился. Не всегда можно было найти удобный случай для пересылки письма за границу, и не всегда было время сходить старику Луиджи в предместье.

Поверенный его любовных дел уже ложился спать, когда к нему постучался Франческо. Старик испугался, увидев искаженное лицо своего юного господина.

– Вы здесь, синьор Франческо? – бормотал он. – И так неожиданно, так внезапно?

– Да, да, как видишь, – резко перебил Франческо. – Но я пришел не для того, чтобы слушать твои удивленные возгласы, а чтобы спросить, что скажешь ты мне о Фьоретте.

Старик пришел в замешательство.

– О, благородный синьор, позвольте мне не говорить, что я узнал, – пробормотал он.

Франческо выхватил кинжал из-за пояса.

– Говори сию минуту! – крикнул он.

Луиджи упал на колени.

– Вы уже знаете, я читаю это по вашему лицу. Пощадите меня, я-то при чем?.. Ваша невеста исчезла, никто не знает куда. Люди говорят, что она умерла.

– Это неправда, – перебил его Франческо. – Она бежала с незнакомым мужчиной, и ты должен помочь мне найти ее.

– Я не видел ее с тех пор, как в последний раз писал вам, – возразил старик после паузы. – Но если верить моей племяннице, немного знавшей ее, то она живет недалеко отсюда, в прекрасном доме, но в большом уединении. Ее лицемерка мать часто входит и выходит оттуда. Я подсмотрел за ней раз, так же как и за тем господином, кому она обязана богатством.

– Кто же он? Ты знаешь его? – спросил Франческо.

Луиджи умоляюще поднял руки.

– О, дорогой синьор, имени я не могу назвать. Этого одного не требуйте от меня.

– Наивный глупец! Неужели ты думаешь, я откажусь от мести? Назови мне его имя! Я все равно найду способ узнать, если ты не скажешь!

Старик колебался.

– Вы знаете этого человека… вы часто называли его другом…

– Кто же, кто? – воскликнул Франческо, в сердце которого появилось мрачное подозрение.

Луиджи жалобно взглянул на юношу.

– Синьор Джулиано Медичи, – тихо произнес он.

Крик, похожий на вопль раненого зверя, раздался в комнате. Франческо, почти не сознавая, что делает, обнял слугу за плечи.

– Скажи, что ты солгал… Этого не может быть… не может!

– Мой дорогой господин, как хотел бы я, чтобы то, что я сказал, было ложью! – возразил старик. – Но вы сами можете убедиться, если вечером последите за домом, где живет Джиневра с дочерью. Вы увидите, как тот, кого вы называете другом, прокрадывается туда, и долго придется вам сидеть, чтобы дождаться его выхода.

Франческо медленно поднялся.

– Я не поверю, пока не увижу собственными глазами, – мрачно сказал он. – Помоги мне сделать это так, чтобы сам я остался незамеченным.

– Это нетрудно, синьор. Напротив того дома, о котором я говорил, живет один из моих прежних товарищей по службе у вашего благородного отца. Он с удовольствием даст вам свое окно, откуда видно, кто входит в дом.

– Хорошо, проводи меня к своему другу. Я проведу у него эту ночь и завтрашний день.

Владельцы дома, где поселилась жена Джулиано Медичи с матерью, были немного изумлены, когда на следующий день к ним неожиданно явился молодой человек с мрачным лицом. Он повелительным тоном спросил о Фьоретте Горини. Хозяева обязались скрывать от посторонних присутствие молодой женщины и потому ответили, будто не знают ее. Незнакомец резко перебил их.

– Не трудитесь понапрасну обманывать меня. Мне известно, уже три месяца как у вас живут две женщины, переехавшие из предместья. Они мои хорошие знакомые и рады будут меня видеть.

Хозяин не очень верил в возможную радость обеих женщин, которую они якобы испытают при виде этого безумного выражения лица, блуждающего взгляда и крепко сомкнутых губ. Однако требования незнакомца звучали как приказы, а движения были так угрожающи, что домовладелец не посмел дольше противиться желанию этого посетителя.

– Я получил строгое приказание никого не пускать к донне Фьоретте, – сказал он, желая сложить с себя ответственность. – Если вы непременно хотите говорить с ней, то идите по коридору до последней двери налево и постучитесь – вам отопрут.

– Хорошо, уж я сумею найти дорогу, – сказал Франческо Пацци, следуя по указанному направлению. Хозяин ушел и осторожно запер за собою дверь.

Фьоретта с матерью сидели за роскошным завтраком. Джиневра причисляла это время к самым приятным часам дня и вообще была более довольна своей нынешней жизнью, чем дочь, желания которой далеко не исчерпывались материальным достатком. Мать пробовала влиять на молодую женщину, уговаривала ее быть терпеливее, чтобы не рассердить Джулиано, который мог сделаться от этого скупее.

– Вам хорошо говорить, матушка, – ответила Фьоретта на доводы Джиневры, – вы стары и счастливы, что можете спать до обеда и иметь на столе все любимые вами лакомства. Я же молода и хочу наслаждаться жизнью, а не умирать с тоски в четырех стенах.

Мать старательно отрезала себе большой кусок жареного павлина, занимавшего середину стола.

– Чего тебе недостает? – возразила она. – У тебя есть все, чего тебе хочется, и к тому же – красивый знатный муж. Не каждая сумеет найти такого.

– Этого мне мало. Раз я жена Медичи, то об этом должен знать весь свет и преклоняться передо мною, как перед гордой дочерью Орсини. Я хочу сидеть с ней рядом на празднествах, а дамы и девушки знатнейших домов Флоренции должны уступать мне место.

– Ты – тщеславная дура. Многие были бы довольны, если бы могли в тишине наслаждаться счастьем!

– Я стала тем, что вы из меня сделали, матушка. Не вы ли постоянно твердили, что моя красота так велика, что я достойна только короля или кого-то в этом роде? А вечно любить, только любить, – скучно, и все вокруг меня мне надоело. Я хочу видеть людей и хочу веселиться.

– Кто знает, чем бы ты была недовольна, если бы сделалась женой Франческо. Тебе всегда хотелось иметь больше и лучше того, чем то, что у тебя было.

– На этот раз это вы хотели лучшего, а не я, – насмешливо заметила Фьоретта. – Кто давал мне советы, как очаровать Джулиано?

– Я и в этом нисколько не раскаиваюсь, – хладнокровно произнесла старуха. – Джулиано добр и щедр. Он гораздо щедрее Франческо… Ах, что это? – вдруг вскрикнула она. – Господи помилуй, вы зачем здесь? – Она вскочила, дрожа всем телом, и уставилась на быстро распахнувшего дверь мужчину. Фьоретта, бледная, откинулась на спинку кресла.

– Франческо! – почти бессознательно прошептали ее губы.

Ее бывший жених громко расхохотался при звуке своего имени.

– Я прервал, по-видимому, веселый пир, – насмешливо сказал он. – Пир, который вы, матушка Джиневра, устроили в честь умершей дочери, так неожиданно воскресшей?

Джиневра старалась овладеть собой.

– Как вы сюда попали? – строго спросила она. – Кто смел вас впустить и что вам надо?

Строгий тон Джиневры не произвел впечатления на Франческо.

– Я пришел свести счеты с вами обеими! – громко произнес он. – С тобой, обманщицей, выдавшей дочь за умершую, чтобы спрятаться от справедливого наказания. И с тобой, низкой изменницей, бросившей меня ради другого.

Фьоретта соображала, не изобразить ли ей обморок. Она, встав из-за стола, уже начала медленно опускаться на подушки дивана, но Франческо грубо поднял ее.

– Брось свои комедии, – крикнул он, с силою встряхивая Фьоретту, – и отвечай на мои вопросы!

Фьоретта вскрикнула при его прикосновении; Джиневра бросилась защищать дочь.

– И вам, порядочному человеку, не стыдно обижать беззащитную женщину? Оставьте мою дочь, она ответит вам и без угроз!

Франческо выпустил руку Фьоретты; слова Джиневры заставили его опомниться.

– Вы правы, напоминая мне, что вы обе в моей власти, – презрительно сказал он. – Я мог бы убить вас, если бы хотел, и это было бы справедливым наказанием за ваш бесчестный поступок. Но вы слабые, жалкие женщины, которым не стоит даже мстить, и я поберегу месть для другого. Но теперь я хочу правды и клянусь всемогущим Богом, повелевающим за нанесенную обиду платить око за око, зуб за зуб, что добьюсь этой правды от вас. Признавайся, Фьоретта, кого ты предпочла мне и чьей сделалась возлюбленной?

– Я ничья возлюбленная, – проговорила, запинаясь, Фьоретта, – я жена Джулиано Медичи.

– Ты была моею невестой. Что побудило тебя изменить данному мне слову?

– Вы задаете странный вопрос, синьор Франческо, – сказала Джиневра, немного успокоившаяся после того, как увидела, что раздраженный и оскорбленный юноша не покушается на их жизнь. – Что другое могло побудить мою дочь, как не любовь синьора Джулиано, оказавшаяся взаимной?

– Фьоретта бессчетное число раз уверяла, что любит меня, а он… он был моим другом. Я поручил ему ее, мое лучшее сокровище, чтобы он берег и хранил ее.

– Да, он не совсем честно поступил относительно вас, – подтвердила хитрая старуха. – Он порядочно надоедал Фьоретте и вынудил ее наконец сдаться на его просьбы.

– Это именно так было, Фьоретта? – обратился Франческо к бывшей возлюбленной.

Фьоретта колебалась; как ни были низки ее собственные побуждения, ей противно было подтвердить ложь матери, перевалить вину с себя на Джулиано. Джиневра делала ей красноречивые жесты; рука Франческо опять схватилась за рукоять кинжала.

– Вы лжете, негодные, как лгали всегда, – воскликнул он с иронической улыбкой. – Ты лгала, Фьоретта, когда уверяла меня в своей любви, когда клялась мне в верности и радовалась моему приходу! Не лучше ли освободить от тебя глупца, связавшего себя с такой безнравственной женщиной, прежде чем ты причинишь ему несчастие?

Фьоретта отступила назад:

– Вы хотите убить меня? Выслушайте мою мать; она говорит правду.

Франческо вложил кинжал в ножны; страшное выражение, напоминающее пантеру, готовую броситься на врага, исказило его черты.

– А если даже она лжет, – ответил он, – то я увидел теперь, кому отдал свою дружбу, свою любовь. И также вижу перед собою путь, которым должен идти.

Испуганные женщины не решились спросить, что означают его слова. Угрозы относились, по-видимому, к Джулиано, которого Франческо вызовет на поединок.

Фьоретта вздохнула с облегчением. Джулиано считался во Флоренции лучшим фехтовальщиком. Ему, конечно, удастся ловким ударом шпаги навсегда избавиться от ненавистного врага.

– Вы хотите вызвать Джулиано на дуэль? – спросила Фьоретта.

– Нет, прекрасная Фьоретта, я даже желаю, чтобы он не знал о нашей сегодняшней встрече. Так что вы обе сейчас поклянитесь мне на распятии, которое висит на стене, что не расскажете, что я был у вас.

– А если мы исполним ваше желание, вы избавите нас от дальнейших посещений? – спросила Фьоретта. – Вы видите, что я ошибалась в своем чувстве к вам, поэтому успокойтесь и найдите себе другую невесту, более достойную вас, чем я.

– Вы никогда не увидите меня, если исполните то, чего я желаю, – мрачно ответил Франческо.

– А если Джулиано узнает о вашем приезде, что тогда?

– Я не буду говорить с ним. Теперь вы довольны?

Немного успокоенные женщины дали требуемую клятву. Фьоретта прибавила даже несколько слов, похожих на просьбу о прощении.

– Постарайтесь забыть то, что произошло, Франческо, – обратилась она к бывшему жениху. – Мне было бы неприятно знать, что вы несчастны.

– Я не несчастлив, – холодно ответил он, – скоро я достигну того, чего больше всего желаю в жизни. Будьте здоровы, и дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаиваться в том, что вы подло обманули меня.

Дверь с шумом захлопнулась за Франческо; он выбежал из коридора на улицу и быстро добрался до другого дома – где жил его брат. Джованни в волнении ожидал этого гостя; он знал о вызове Франческо синьорией и объяснил себе его расстроенный вид этим обстоятельством.

– Что с тобой, Франческо? – с беспокойством воскликнул Джованни. – Тебе грозит опасность? Тебя осудят?

– Нет, Джованни, с этой стороны опасности нет. Меня не могли уличить ни в каком преступлении и, следовательно, не могли привлечь к ответственности. Меня привело к тебе нечто другое.

– Так говори, Франческо, и, если я могу помочь в твоем деле, я все сделаю.

– Мое дело вместе с тем и твое, как мои враги – твои враги, отомстить которым ты мне должен помочь.

– Кто они?

– Медичи.

Глаза братьев встретились.

– Ты убедился наконец, что все беды, постигшие нас, происходят от этой семейки? – спросил Джованни после некоторого молчания.

– Да, и мое единственное желание стереть ее с лица земли.

– Мы недостаточно сильны для этого, – заметил Джованни.

– Необходимая нам помощь явится из Рима, – возразил Франческо. – Ты перед отъездом обратил мое внимание на группу единомышленников, действующих там против Медичи. Мы найдем в Риме союзников, но раньше следует узнать, как настроены здешние знатные семьи, и подготовить почву здесь.

– Наши и Сальвиати присоединятся к нам, но прежде всего надо постараться склонить на нашу сторону дядю Якопо. Со своим богатством, со своею смелостью и опытностью, он будет нам опорой. Когда думаешь ты вернуться в Рим?

– Мои дела здесь кончены. Я уеду сегодня же ночью.

– Так идем сейчас же к дяде; мы должны узнать его мнение, прежде чем решаться действовать.

Они отправились во дворец Якопо Пацци, чтобы осторожно познакомить дядю со своими планами и спросить, примет ли он участие в заговоре против Медичи.

Якопо спокойно выслушал братьев. Когда они закончили свою речь, он покачал головой.

– Вы говорите об изгнании Медичи, которых считаете своими личными врагами, – сказал он. – Я тоже не имею оснований верить в их дружбу. Тем не менее я нахожу задуманное вами рискованным и безрассудным. Подумайте только, что свержение Лоренцо произведет государственный переворот, последствий которого нельзя предвидеть.

– Этого-то мы и хотим, – оживленно заговорил Джованни. – Мы хотим вернуть Флоренции старые права, дать ей свободу, отнятую тиранией Медичи, а себе – почетное место, с которого прогнали нас эти завистники.

– Вы разобьете свои головы, – возразил Якопо. – Немыслимо устроить задуманное вами восстание в городе, где население почти все предано роду Медичи.

– Дядя, если нам удастся привести извне войска, которые поддержат нас, то мы можем рассчитывать на счастливый исход, – заметил Франческо. – Предоставьте мне позаботиться об этом в Риме. Джироламо Риарио ждет только удобного случая показать на деле свою ненависть к Лоренцо. Он уже сообщил мне по секрету, что святейший папа сочувствует этому плану.

– Святейший папа? – недоверчиво переспросил Якопо. – Я не могу поверить, чтобы он одобрял это. Риарио, наверное, обманул тебя.

– А если я добуду вам доказательства того, что папа тоже желает свержения Медичи, решитесь вы тогда примкнуть к нашему предприятию?

Якопо подумал несколько минут.

– Добудь мне доказательства, – сказал он наконец, – и возвращайся спросить меня, если тебе это удастся. Рассудок и опытность восстают против этого, но решение мое зависит от желания и приказания святейшего папы.

В Риме, как и докладывали посланники Лоренцо, настроения были не очень благоприятны для Медичи. Ненависть папы к Лоренцо поддерживали главным образом его родственники, Риарио, корыстные планы которых стремились к лишению Медичи их могущественного и блестящего положения.

Владение дарованными дядей поместьями казалось графу Джироламо непрочным, пока Лоренцо стоит во главе самого могущественного города в Тоскане. Имола, так же как и Фаэнца, принадлежали прежде Манфреди, у которых Галеаццо Сфорца отнял первый город. Таддео Манфреди, содержавшийся в заключении в Милане, был освобожден со смертью герцога и рассчитывал на помощь Лоренцо, чтобы вернуть свои владения.

Франческо Сальвиати, признанный наконец пизанским епископом, сочувствовал желаниям Риарио произвести общий переворот, во время которого можно было бы изгнать Медичи. Единственное затруднение состояло в том, как устроить подобный переворот, ведь любовь народа к Медичи и множество приверженцев не позволяли рассчитывать на народное восстание.

Через несколько недель после того, как Франческо Пацци вернулся из Флоренции в Рим, в роскошном дворце Джироламо Риарио собралось за столом несколько мужчин, увлеченных горячей беседой: сам хозяин, приехавший из Пизы Франческо Сальвиати и кондотьер[38] из Абруццо – Джованни Баттиста да Монтесекко.

Джироламо Риарио только что долго и убедительно говорил с последним, а теперь вскочил с места и в волнении прошелся по комнате.

– И где этот Франческо Пацци? – воскликнул он. – Я говорил вам, Сальвиати, что он хотел сегодня прийти во мне. Он, к моему удовольствию, изменил свои взгляды и сумеет убедить тебя, Монтесекко, что твои опасения лишены всякого основания.

Монтесекко хотел ответить что-то, но появление Франческо помешало ему. Риарио быстро направился ему навстречу.

– А, наконец-то! – воскликнул он с радостью. – Я не сомневался в том, что вы не измените своему слову, но мы с нетерпением ожидали вашего прихода, чтобы выслушать ваши советы и взгляды относительно интересующего нас предприятия.

Франческо, на лице которого остались глубокие следы душевных потрясений и внутренней борьбы последних недель, поздоровался с присутствующими и занял место между архиепископом и кондотьером.

– Я готов, граф Риарио, оказать вам услуги в деле, близко касающемся как ваших выгод, так и выгод большинства наших друзей. Я – ваш теперь и навсегда. Не сомневайтесь в том, что я сдержу данное слово.

Джироламо Риарио одобрительно кивнул.

– Следовательно, мы с вами согласны. Осталось только договориться, как вернее и легче привести в исполнение наш план, – задумчиво ответил он. – Государственный переворот во Флоренции необходим для нас всех. Я убежден, что и между самими флорентийцами найдется множество недовольных правлением Медичи, желающих изгнать Лоренцо со всем его родом.

Франческо Пацци вскочил с места.

– Что вы говорите?! – воскликнул он в ярости. – Вы хотите их только изгнать? Нет, наше дело будет тогда кончено только наполовину. Они должны умереть!

Столько ненависти и жажды мести было в словах Франческо, что слушатели невольно притихли на минуту. То, что они смутно и неясно видели в будущем, Франческо бесстрашно обозначил вслух, и собравшиеся единомышленники только теперь поняли все значение того, что они намеревались сделать.

На лице Монтесекко выразилось изумление и непонимание.

– Что вы, синьор Пацци! – спокойно сказал он. – То, что вы решили, уже не государственный переворот, необходимый для общего блага, а убийство двух герцогов, имеющих множество преданных и верных друзей. И это убийство будет преступлением.

Риарио и Франческо Сальвиати уже овладели собой.

– Синьор Франческо прав, – сказал Джироламо. – Раз мы сознаем необходимость устранить Лоренцо, мы не можем быть разборчивы в средствах. Весьма возможно, что придется совершить нападение на саму Флоренцию. Для этого надо держать наготове войска около границы, чтобы сейчас же завладеть городом. Во Флоренции есть много родов, не уступающих Медичи по своему влиянию. Я назову только фамилии нашего почтенного архиепископа и нашего друга и союзника Франческо Пацци. Им подчинится население, когда увидит, что от этого зависит его благосостояние.

Кондотьер, по-видимому, не был еще убежден.

– Флоренция – большой и могущественный город, – заметил он. – И сколько я ни расспрашивал людей, приезжавших оттуда, все хвалили прекрасную жизнь под управлением Медичи, все отзывались с восторгом о Лоренцо и его брате.

– Это говорили, вероятно, льстецы, пользовавшиеся в его доме открытым столом или извлекавшие еще какие-либо выгоды, – сказал архиепископ. – Ты не можешь судить, Джованни Баттиста, потому что никогда не был во Флоренции. Поезжай туда сам и порасспроси тех, кто иного мнения. Ты скоро убедишься, что любовь народа к Лоренцо не так велика, как ты воображаешь. Теперь конец колебаниям. Надо еще сговориться с теми, кто вступит в наш союз. Из них первый – ваш дядя Якопо Пацци, благородный и уважаемый человек, который совершенно необходим для успеха нашего предприятия.

– Мой дядя еще недостаточно убежден для того, чтобы без размышлений примкнуть к нам, – возразил Франческо. – Он до сих пор колеблется, и надо еще раз отправиться во Флоренцию и все убедительно изложить ему.

– Он согласится, – сказал Риарио, – и ты увидишь, Джованни Баттиста, что при союзе с Якопо Пацци мы не можем сомневаться в успехе.

– Я не стал бы ничего возражать, если бы дело шло об открытой битве, – ответил кондотьер. – Я воин, привыкший с мечом в руке встречаться с врагом на поле битвы, и не могу примириться с мыслью, что должен, как разбойник, убить государя, осыпавшего меня своими милостями.

– Это может оказаться тяжело тебе, – заметил граф Риарио, – но ты должен помнить, что находишься на моей службе и потому обязан исполнять то, что я прикажу, не справляясь с собственными желаниями.

– Я готов на все, что может служить к вашей чести, вашей выгоде, – спокойно возразил Монтесекко, – но в таком деле, как это, играет важную роль воля другого, без которой я никогда не соглашусь исполнить подобную вещь: воля святейшего папы, вашего и моего повелителя.

– Не беспокойся, Джованни Баттиста, – сказал Сальвиати, – святейший папа сам подтвердит тебе, что он одного мнения с нами и сочувствует всем нашим планам. Лоренцо оскорбил и его; он желает удалить семью Медичи с места, которое она так надменно занимает.

Кондотьер ничего не возразил. Он, как и все его собратья, привык исполнять приказания тех, кто на известное время нанимал его на службу и на ком лежала ответственность за его поступки.

После этого заговорщики перешли к более подробному обсуждению своих действий. Риарио и Сальвиати распоряжались так самоуверенно, как будто им и не надо было получать согласия высшего повелителя. Он так часто сдавался на их доводы, что они не сомневались в том, что папа и на этот раз поддастся их влиянию. Сикста IV совершенно несправедливо обвиняют в том, что он дал согласие на убийство братьев Медичи. Из мелочной злобы он не постыдился содействовать низвержению Медичи, но успокоил свою совесть тем, что приказал во что бы то ни стало пощадить жизнь обоих братьев.

Ни архиепископ, ни Джироламо Риарио и не думали принимать во внимание приказания папы. Они надеялись, что Сикст IV простит виновных, когда дело будет кончено. Они ясно видели, что без насилия им не достигнуть своей цели.

Франческо Пацци горячо поддерживал их. Вместе с Сальвиати он деятельно искал во Флоренции новые связи, могущие оказаться полезными для заговорщиков. Его брат Джованни, а также несколько двоюродных братьев сразу примкнули к заговору и старались убедить Якопо Пацци, не поддававшегося до сих пор никаким доводам. Согласие папы, лично переданное Франческо дяде, заставило наконец и его решиться.

Гульельмо, зятя Лоренцо, решено было не посвящать в планы. Ренато, его младший брат, всецело преданный наукам, решительно отказался от всякого участия. После обсуждения способа убийства оставалось только условиться относительно места. Сначала предполагали пригласить Лоренцо в Рим и там задержать его, но было невозможно устроить, чтобы Джулиано сопровождал брата, так как один из братьев всегда оставался управлять делами, если другой уезжал из Флоренции. Франческо Пацци дрожал при мысли, что Джулиано может ускользнуть от его мести, и по его совету был принят другой план, представлявший больше выгод для заговорщиков.

Младший внук папы, Рафаэль Сансони, находился в Пизе в академии. Несмотря на молодость (юноше едва минуло семнадцать лет), ему уже был пожалован Сикстом IV кардинальский сан, и решено было воспользоваться этим назначением как предлогом, чтобы заставить Медичи устроить торжественные празднества, во время которых явится возможность сразу покончить с обоими братьями.

Джироламо Риарио приказал племяннику отправиться во Флоренцию и представиться Лоренцо в новом сане. Сам же Джироламо остался в Риме, тогда как союзники его должны были один за другим собраться на месте исполнения заговора.

Кларисса Медичи после возвращения Валерии во Флоренцию возобновила прерванное знакомство с семьей Пацци. Несмотря на то, что Кларисса побаивалась сходиться ближе со сверстницами и всегда держалась очень холодно, дочь Якопо пользовалась у нее расположением больше, чем все остальные знатные дамы и девицы. Кларисса охотно проводила с Валерией свободные часы.

Якопо Пацци не мешал дружественным отношениям дочери. Сам же с некоторых пор держался далеко от двора Медичи и ссылался на срочные дела, когда получал приглашения. Очевидно было, что старик не мог еще смотреть без тайного раздражения на Ферранте Саграмора, по-прежнему пользовавшегося расположением у Лоренцо Медичи и после неоднократных посольств к иностранным дворам опять находившегося в свите Лоренцо.

Кларисса тоже понимала причину и сожалела о непримиримости Якопо, ведь это мешало счастью Валерии, готовой забыть о прошлом и выйти замуж за Ферранте, который теперь был свободен. Как женщина, Кларисса желала соединения любящих сердец, оставшихся верными друг другу после стольких превратностей судьбы.

Валерия, выходя как-то из церкви Сан-Кармине[39], вспомнила, что обещала в этот день прийти к Клариссе. Дорога была длинная, и надо было торопиться, чтобы вовремя попасть во дворец Медичи. Но на этот раз Валерия не могла идти так скоро, как хотела. На паперти, по обыкновению, стояла толпа нищих, окружившая ее с громкими просьбами. Дочь богача Пацци славилась своей добротой и щедростью, потому что всегда носила при себе мешочек с мелкой монетой, которую раздавала нищим, но в этот день число просящих милостыню оказалось больше запаса монет, и Валерия напрасно старалась выбраться из окружавшей ее толпы.

Она беспомощно и в смущении огляделась кругом, когда взгляд ее вдруг упал на высокую мужскую фигуру, переходившую через площадь. Это был Ферранте Саграмора, тоже направившийся в церковь.

Страх Валерии вернулся, даже усилился, когда Ферранте, увидев затруднительное положение молодой девушки, поспешил к ней и, оттолкнув ближайших нищих, остановился около Валерии.

– Сойдите с паперти, – строго приказал он, – и не приставайте к синьорине, которая, как видите, раздала все, что имела. То, что у меня есть с собой, вы получите, если пойдете своей дорогой.

Ферранте достал кошелек, высыпав в толпу все заключавшееся там, и в то время, как нищие бросились подбирать деньги, графу удалось увести Валерию.

В первый раз эти двое встретились после долгой разлуки, и ни тот, ни другая не находили слов. Ферранте украдкой заглядывал в лицо девушки, сделавшееся за истекшие годы еще красивее и выразительнее.

– Валерия! – произнес он наконец вполголоса, и ее имя прозвучало какой-то мольбой.

Девушка чувствовала, что должна поблагодарить за помощь.

– Вы шли в церковь, – начала она, запинаясь, – я помешала вам и должна извиниться за это, но в то же время поблагодарить за то, что вы освободили меня.

– Я видел, как эти наглые люди напугали вас. Я счастлив, что смог оказать вам эту ничтожную услугу, и… теперь считаю своим долгом проводить вас. Куда вы желаете идти? – спросил он после паузы.

– Кларисса Медичи ждет меня, – смущенно ответила Валерия.

– Позвольте мне проводить вас до дворца, если это вам не в тягость?

– Нет, я прошу вас не делать этого.

Глаза девушки как бы умоляли его о прощении. Она понимала, как глубоко огорчала Ферранте отказом.

– Неужели я еще не прощен? – спросил он, грустно улыбаясь. – О, Валерия, вы не знаете сами, как вы жестоки!

– Простите, граф Саграмора, что я должна так поступать, – прошептала она.

– Тогда позвольте дойти с вами хотя бы до конца улицы, – настойчивее просил Ферранте. – Я так давно не видел вас.

Валерия почувствовала, как затрепетало ее сердце. Прежнее очарование с новою силой опутывало ее своими сетями.

– Оставьте меня, Ферранте, – произнесла она глухим голосом, – зачем вы преследовали меня?

– Преследовал вас? – спросил он в волнении. – Может, вы хотите сказать «нашел»? Я вновь нашел вас и вижу в ваших глазах любовь, которую когда-то пробудил в вашем сердце и которой вы, так же как и я, не забыли. Идите, Валерия, своею дорогой. Но в моем сердце никогда не погаснет вера в вашу доброту и надежда, что вы по-прежнему любите меня.

Улица кончилась; Валерия не решалась ответить, не смела взглянуть на спутника из страха, что ее сияющие глаза подтвердят его слова. Ферранте тоже сознавал, что должен овладеть собой.

Медленно идущая пара начала привлекать внимание прохожих.

– Не отвечайте мне, дорогая моя, – нежно заговорил Ферранте, – я не имел намерения заставить вас забыть о долге повиновения отцу. Да и разве нужны между нами слова? Все, что я могу сказать вам, будет повторением того, что вы знаете и чего я не мог скрыть от вас. Но если вы хотите осчастливить меня, подарите мне, как в былые времена, цветы, которые приколоты к вашему лифу, чтобы они были мне утешением и приятным воспоминанием.

Валерия отшпилила цветы от лифа и подала графу Саграмора.

– До свидания, Ферранте! Да хранит вас Господь!

– До свидания, Валерия!

Девушка была рада, что до дворца Медичи оставалось еще довольно большое расстояние, поэтому у нее есть время побороть вызванное неожиданной встречей волнение. На вид совершенно спокойная, Валерия вошла в комнату Клариссы, ожидавшей ее уже с легким нетерпением.

– Здравствуй, – сказала Кларисса с большей сердечностью, чем обычно. – Я уже думала, что ты забыла о своем обещании.

Валерия откинула вуаль, закрывавшую ее лицо, и положила на стол молитвенник и четки.

– Я была в церкви Сан-Кармине, Кларисса, – ответила она. – Сегодня 18 апреля.

– День смерти Лукреции Донати!

Кларисса вздрогнула, произнося эти слова. Это имя причиняло ей страдание, несмотря на то что много лет прошло с той весны, которая отняла жизнь у Лукреции и счастье жизни у самой Клариссы.

– Ты была у нее, молилась за нее?

– Я отнесла ей ее любимые цветы, – ответила Валерия. – Как могу я забыть дорогую Лукрецию, бывшую для меня ангелом терпения и доброты?

В первый раз упоминалось между ними имя покойницы. Валерия испугалась своей смелости.

– Да, – тихо проговорила Кларисса, не глядя на Валерию. – Она всегда была терпелива, добра.

– И она любила тебя, Кларисса, – с жаром добавила Валерия, – верь тому, что она любила тебя всем сердцем.

По красивому и холодному лицу молодой женщины пробежала тень.

– Я прежде верила, но затем вдруг не смогла больше верить, – произнесла она как бы про себя.

– Кларисса!

– Она должна была бы ненавидеть меня, если бы не была притворщицей, – продолжала Кларисса.

Валерия ласково взяла ее за руку.

– Неужели ты не можешь избавиться от черных мыслей, так долго терзающих тебя? – мягко спросила она. – Неужели не можешь поверить в чистоту сердца, тем больше способного на самоотверженность, чем ближе чувствует дыхание смерти? Лукреция не могла ненавидеть тебя; она не знала злобы. Разве не говорили тебе, что она сама убеждала Лоренцо подчиниться воле родителей, что она просила его за тебя, чужую, незнакомую?

Гордая дочь Орсини отвернулась.

– А его надо было просить за меня? – прошептала она.

– О, дорогая Кларисса, не увеличивай сама страданий, заключающихся для тебя в том, что ты узнала. Твой светлый ум, наверное, давно признал, что то, что ты считала преступлением со стороны любимых тобой людей, это не более как роковое стечение обстоятельств. Твое благородное сердце простило всех, но из гордости ты не хочешь сознаться в этом и предпочитаешь страдать, тогда как ты могла бы осчастливить своего мужа и быть счастлива сама.

– Он не поверит моей любви после того, как я сказала, что она погасла навсегда, – сказала Кларисса, почему-то спокойнее обыкновенного выслушавшая смелые замечания Валерии.

– Он поверил бы, если бы ты решилась сознаться, что твои слова были заблуждением твоего оскорбленного сердца.

Кларисса поднялась в волнении.

– Я не в силах этого сделать. Я не могу просить милостыню там, где имею право требовать.

– Разве истинная любовь рассуждает так, Кларисса? Разве не вознаграждает она себя щедрыми дарами вместо того, чтобы требовать? «Я знаю, что ты любишь меня» – вот самые лучшие слова, которые мы можем сказать другому. Как можешь ты сравнивать, как на весах, чья чаша перевешивает, твоя или твоего мужа, если ты знаешь его?

Кларисса остановилась перед Валерией и провела рукой по ее лбу.

– Как видно, ты больше моего думала обо всем этом, – сказала она, быстро меняя тему разговора, – а между тем ты также не получила награды за твою глубокую и самоотверженную любовь.

Щеки девушки покрылись легким румянцем, когда она вспомнила о счастливой встрече.

– Я не должна роптать, Кларисса, за то, что судьба не исполнила моих желаний. Они были грешны, хоть я и не знала этого, и не желала зла. Теперь же меня связывает слово, данное отцу.

– Неужели он не сжалится? Как искренно я радовалась бы тогда за тебя и Ферранте Саграмора!

– Я не могу теперь заговорить об этом с отцом, – возразила Валерия. – Он так серьезен, так молчалив с некоторых пор. Он приводит в порядок свои дела, как обычно поступают безнадежные больные, хоть я и не вижу для этого повода, так как здоровье его, слава Богу, прекрасно.

Валерия засобиралась уходить и взяла вуаль, чтобы закутаться в нее.

– Прости, что я так рано покидаю тебя, – прибавила она, подавая руку жене Лоренцо. – Отец любит, чтобы я сама готовила ему вечернее питье, и я всегда возвращаюсь к этому времени домой.

Кларисса не стала удерживать гостью, а после ухода Валерии задумчиво подошла к окну и начала смотреть в сад, опять стоявший в полном цвету, как когда-то давно… давно.

Она видела себя молодой, только что вышедшей замуж, тоскливо бродившей под этими благоухающими деревьями, пока наконец не нашла дороги к тому месту, где ее страдающее сердце услышало утешения из уст незнакомой прелестной девушки, с которой свел случай. И те же деревья осыпали Клариссу цветами, когда она возвращалась от Лукреции в последний раз с гневом и возмущением в душе.

Кларисса думала тогда, будто страдания ее так велики, что сердце уже не в состоянии испытывать счастья, могущего случиться в будущем. Теперь же в сердце поднималось упорно подавляемое чувство беспредельного сожаления о прошлых годах, о потерянном счастье. Валерия затронула струну, которая не хотела умолкнуть.

Как часто рассудок и приобретенный опыт шептали Клариссе, что она была несправедлива к мужу и к подруге. Кларисса могла бы привлечь к себе сердце Лоренцо, если б, поборов чувство ревности, постаралась излечить скрываемое мужем горе. Чувство благодарности Лоренцо к жене превратилось бы в любовь, которой она желала и которая пустила бы еще более глубокие корни, потому что основывалась бы на уважении и преклонении перед великодушием супруги.

Но желал ли Лоренцо примирения, к которому он не сделал больше ни одного шага? Кто мог бы ответить ей на это? Он был во всех отношениях внимательный, предупредительный муж, строго следивший за тем, чтобы его жене воздавали все подобающие ей почести. Он часто уступал ее желаниям, даже если они расходились с его желаниями, но, поглощенный неустанными заботами о делах республики, он, по-видимому, не ощущал недостатка в семейном счастье, чего так недоставало ей. Кларисса вытянула руки, точно хватаясь за что-то ускользающее. Ей вдруг представилось, будто стены надвигаются на нее; она выбежала в соседнюю комнату и приказала служанке подать выходное платье.

– Прикажете, синьора, сопровождать вас? – спросила горничная, когда Кларисса собралась идти.

– Нет, нет, я скоро вернусь. Я иду в церковь.

Она опустила вуаль на лицо и направилась по лестнице вниз. Колокола благовестили к вечерне, когда Кларисса вышла из ворот дворца. Куда она шла? Вон заблестел перед ней огромный купол Санта-Марии[40], она прошла мимо, торопясь вперед, вперед, пока не достигла моста, ведущего через Арно в другую часть города.

Там находилась старинная, основанная в 1268 году, церковь Сан-Кармине. В ней семья Донати имела фамильный склеп, в котором была похоронена Лукреция, а Кларисса, увидев впереди серую каменную ограду, уже знала, чего хотела. Еще ни разу жена Лоренцо не переступала порога этой церкви. Теперь же Клариссу влекла какая-то сила к тому месту, где, согласно смутному предчувствию, она получит утешение, так часто приходившее ей от Лукреции в прежние дни.

С опущенной головой вошла Кларисса в церковь, в правом приделе которой должна была находиться могила. Церковь оказалась почти пуста, в отдаленном углу стояло на коленях несколько старух, да церковный служитель вставлял новые свечи на главном алтаре. Кларисса могла не спрашивать, где та самая могила, – сильный запах свежих цветов указывал путь. Груда цветов почти закрывала белое мраморное ложе, на котором лежала как будто спящая мраморная фигура молодой красивой женщины.

Кларисса прижала обе руки к высоко поднимающейся груди, стараясь подавить удушливые рыдания.

Это была Лукреция – такая, как видела ее Кларисса в последний раз, когда покойница лежала, засыпанная цветами и окруженная горящими свечами, придававшими ее бледному лицу обманчивое впечатление жизни. Точь-в-точь такой же свет падал в эту минуту сквозь пестрые стекла витража. Кларисса не могла отвести глаз. Талантливейший ваятель должен был создать эту фигуру, в совершенные формы которой он как бы вдохнул душу усопшей. Казалось, будто уснувшая Лукреция откроет сейчас свои большие добрые глаза, протянет сложенные на груди руки, чтобы обнять с прежней любовью свою подругу, наконец-то возвратившуюся.

Кларисса наклонилась над надгробием; слезы, душившие ее, потекли на холодный мрамор, и вместе с ними она чувствовала, как таяла ледяная кора на ее сердце, как спадала завеса с ее глаз, упорно закрывавшая ее собственное счастье.

– Лукреция, – шептала она, – ты была лучше меня. Прости, прости меня! Ты любила его более чистой любовью, чем я. Ты умела отречься без горечи и ненависти. Ты умела облагодетельствовать тех, кто отнял у тебя счастье. Ты любила ту, которую должна была бы ненавидеть… На такое великодушие никто не способен, кроме тебя.

Кларисса опустилась на колени перед памятником и прижала губы к руке мраморной фигуры.

– Помоги мне, Лукреция, ангел-хранитель мой, святая, найти путь, который я сама закрыла себе, путь к его сердцу!

Вечерний сумрак в слабо освещенной церкви становился гуще, но Кларисса не замечала ничего вокруг, поэтому вздрогнула, услышав за собой тихие шаги и голос обратившегося к ней церковного служителя.

– Синьора, – почтительно сказал он, – я должен напомнить вам, что с заходом солнца церковь запирается. Не можете ли вы окончить вашу молитву?

Кларисса нерешительно поднялась с колен – ей казалось немыслимым так скоро уйти отсюда.

Служитель заметил ее колебания.

– Вы, вероятно, сестра прекрасной девушки, покоящейся здесь. Впрочем, многие приходят только взглянуть на памятник, так чудесно сделанный художником Донателло, что, кажется, вот-вот мраморная красавица встанет со своего ложа и подойдет к нам.

Служитель проводил до паперти незнакомую посетительницу, в которой угадывал знатную даму. Кларисса опустила в его руку несколько золотых.

– Я приду опять, – сказала она. – Покойница была моей любимой подругой. Вид ее статуи взволновал меня; я в первый раз вижу памятник.

– А между тем он поставлен через год после ее смерти, – ответил служитель, сделавшийся общительнее после щедрого подарка. – Говорили тогда, что художник сделал его по заказу родных, но всем известно, что у Донати нет средств на такой памятник. Поэтому говорят, и это самое правдоподобное, что наш светлейший Лоренцо заказал его, так как он часто приходил в то время смотреть на работу.

Кларисса подозревала это прежде, чем услышала подтверждение служителя, но открытие не причинило ей страданий. В ее душу снизошел покой, и злые думы, преследовавшие жену Лоренцо так долго, не имели больше над ней власти.

Кларисса скорым шагом направилась домой. Звук веселых звонких голосов, как будто принадлежавших маленьким ангелочкам, остановил ее, когда она проходила мимо детской. Нянька укладывала всех спать. Кларисса решила, как обычно, прочесть со своими детьми вечернюю молитву. Она еще стояла, наклонившись над маленьким Пьетро, старшим сыном, когда в комнату, по обыкновению, зашел муж.

Служанки удалились; Лоренцо подошел к уложенным детям, целуя их и гладя по головам, а затем обратился к жене, не изменившей своей позы.

– Вы ходили сегодня без провожатой к вечерне, – сказал он. – Не делайте больше этого, Кларисса. Вас могут напугать по дороге или оскорбить, и я буду беспокоиться, если вы часто будете повторять подобные вечерние прогулки.

– Мне хотелось сегодня пойти одной, – спокойно ответила Кларисса. – Я была в церкви Сан-Кармине, на могиле Лукреции.

Кларисса сама удивилась, что так спокойно произнесла эту фразу. Лоренцо взглянул на жену тоже изумленно. Но затем выражение его лица мгновенно изменилось; в голове его мелькнула неприятная мысль.

– Вы, вероятно, хотели видеть памятник, поставленный Донателло на могиле? – холодно спросил Лоренцо.

– Я не знала о существовании памятника, но желала бы сию минуту поблагодарить художника, сохранившего образ Лукреции в таком совершенстве.

– Даже и в том случае, если узнаете, что художник исполнил эту работу по моему заказу? – возразил Лоренцо. – Я не хотел бы, чтобы вы раскаялись в вашей благодарности.

– Даже и в этом случае хотела бы поблагодарить, так как я понимаю вас…

Взгляд Лоренцо опять с изумлением остановился на лице Клариссы, которое сделалось гораздо красивее от мягкого выражения, такого редкого для этой холодной женщины. Что с ней случилось? Что за события так изменили ее настроение, которое отразилось в ее глазах, напоминая прошлые дни, когда она с робкой преданностью добивалась любви мужа?

Лоренцо взял руку Клариссы и поднес к губам.

– Да благословит вас Господь за ваши слова, – мягко произнес он.

Кларисса покраснела, застенчиво отнимая у мужа свою руку. Лоренцо больше не произнес ни слова, но Кларисса чувствовала, что он понял все.

За ужином, соединившим всю семью Медичи, супруги встретились опять. Кларисса, по обыкновению, принимала мало участия в разговоре, но глаза ее часто останавливались на Лоренцо, необыкновенно оживленном и разговорчивом в тот день.

– Нам предстоит в скором времени приятное развлечение, – обратился он в конце ужина к Клариссе. – Внук святейшего папы, младший из наших кардиналов, Рафаэль Сансони собирается посетить нас. Он едет из Пизы и хочет повеселиться несколько дней в нашей прекрасной столице, прежде чем отправиться в Рим. Я думаю, вы рады этому, Кларисса, так как в последнее время ведете слишком однообразную жизнь. Я вместе с Джулиано придумаю веселые празднества, частью здесь, частью в Кареджи[41], которые дадут его преосвященству понятие о нашем гостеприимстве.

– Я рада этому, как и всему, что доставляет вам удовольствие, – ответила Кларисса. – Но если я не ошибаюсь, юный кардинал – племянник графа Риарио, так часто старавшегося повредить вам.

– Это ничего не значит, – возразил Лоренцо. – Я помешал желаниям Риарио расширить его владения так близко от нас, и он мстит мне за это. Через несколько месяцев он сам приедет сюда переговорить со мной о владениях тяжело заболевшего Карло Манфреди из Фаэнцы. Я думаю, что при личном знакомстве мы уладим все бывшие между нами разногласия.

– Франческо Сальвиати, я слышал, сопровождает его, – заметил Джулиано.

– Да, архиепископ находит, по-видимому, неудобным давать нам дольше чувствовать свой гнев, – сказал Лоренцо, – и здесь дело идет о заключении мира. Дай нам Бог так же легко справляться со всеми противниками.

Участники заговора против Лоренцо и его брата собрались во Флоренции. Медлить не следовало: все мельчайшие приготовления были окончены, и заговорщики опасались, как бы при дальнейшем промедлении весть об их тайных намерениях не дошла до Медичи.

Архиепископ Франческо Сальвиати с самого начала заговора привлек на свою сторону живущих во Флоренции братьев и других родственников. К ним примкнуло, кроме Пацци, множество личных врагов Медичи и различные искатели приключений, ожидающие выгод от перемены правления. К последним принадлежал Наполеон Франчези, из известной семьи заговорщиков. К заговору также примкнул Бернардо Бандини, готовый по причине расстроенных финансов с радостью воспользоваться удобным случаем и поправить свои дела на службе более сильного синьора. Немного лучшие мотивы побуждали священника Антонио Маффеи из Вольтерры. Он не мог забыть бедствий родного города, гибель которого приписывал Лоренцо, поэтому в братьях Медичи видел тиранов, угнетателей слабых.

Во второй половине апреля семнадцатилетний кардинал прибыл во Флоренцию, где для него была приготовлена роскошная вилла Пацци. От юноши скрывали заговор, не доверяя, вероятно, его умению владеть собой перед братьями, гостеприимством которых он намеревался воспользоваться. Блестящий прием ожидал его у Медичи. Лоренцо, зная, как относятся к нему Сикст и Риарио, не пожалел средств, чтобы почтить юного внука папы всевозможными знаками внимания. Лоренцо хотел восстановить хорошие отношения с папой, и Рафаэль Сансони мог оказать ему в этом помощь.

Никогда прежде сношения Медичи с обитателями виллы Пацци не были так дружественны, как теперь. Кардинал искренне восхищался благородством, умом, образованностью и обаянием Лоренцо, который в свою очередь сразу почувствовал расположение к юноше и старался устроить ему всевозможные развлечения. Так приближалось 26 апреля 1478 года, назначенное заговорщиками для исполнения их злого умысла.

Накануне большого торжества, устраиваемого братьями Медичи в честь кардинала, Лоренцо пригласил большое общество в свою загородную виллу, окруженную садами и цветущими полями. Гостеприимство Лоренцо было так безгранично, что не исключало никого от участия в празднестве и, следовательно, здесь собралась часть заговорщиков, которым предательские замыслы не мешали приятно проводить время. На балконе, выходившем в громадный сад, стоял хозяин с гостем, любовавшимся чудесным видом. В кругу гостей недалеко от Лоренцо занял место кондотьер Монтесекко, которому предстояла на следующий день такая роковая роль. Он втайне разделял восхищение кардинала юным правителем республики и старался не проронить ни одного слова.

– Как счастливы должны вы быть, светлейший Лоренцо! – с жаром воскликнул молодой кардинал.

Лоренцо улыбнулся.

– Что привело ваше преосвященство к такому неожиданному заключению? – спросил он. – Я человек, которому поровну отпущено счастья и горя, как и всем смертным, и не желаю никаких преимуществ перед многочисленной толпой, окружающей меня.

– Я сам не знаю, отчего вы кажетесь мне достойным зависти, – задумчиво возразил юноша, – может быть, потому, что я чувствую себя счастливым около вас. Я думаю, что мне передается то, чем вы, хоть вы это и отрицаете, наделены больше всех остальных. Посмотрите на эту картину, расстилающуюся перед нашими глазами, на благословенный край, правителем которого вы избраны, и на всех тех, кто обязан повиноваться вам, – они любят вас, как я беспрестанно имею случаи убедиться. Вы можете осуществлять мечты, зарождающиеся в вашей голове, оставляя следующим поколениям вечные доказательства вашей творческой силы. Разве не счастье быть таким государем, как вы, в сравнении с нами, несчастными, руки которых связаны в тесном круге деятельности, указанном нам?

Лицо Лоренцо сделалось серьезнее прежнего.

– Вы говорите, ваше преосвященство, только о радостях, доставляемых мне властью, и я не отрицаю их значения. Но рука об руку с радостями, даже часто перевешивая их, идут тяжелые заботы, возложенные судьбой на наши плечи, вместе с бременем правления. Радости мы можем делить с другими, и они увеличиваются оттого, что мы доставляем удовольствие многим. Заботы же остаются при нас, так же как и горе. Они не делятся наполовину и совсем не понимаются нашими близкими.

Юный кардинал недоверчиво взглянул на Лоренцо.

– Не всякий правитель относится так серьезно к своим заботам, как ваша светлость, – возразил он. – Вас окружают опытные мужи, отличные советники, которые помогают вам исполнять ваши обязанности.

– Если глава государства хочет получить безграничное уважение, – а лишь оно одно надолго привязывает любовь народа к повелителю! – то не следует перекладывать на плечи других труды и заботы правления, чтобы самому копить сокровища и думать об удовольствиях. Государство не принадлежит государю, он управитель доверенных ему владений, и высшая награда заключается для него в том, что он может осчастливливать тех, чья судьба вложена в его руки. Если ему дано богатство, то он должен делить его с народом, уменьшать нужду, умножать вверенный ему талант, чтобы со временем дать отчет Богу, как поступил с этим талантом.

Для юного представителя церкви разговор был слишком серьезен. Кардинал склонен был не так строго относиться к обязанностям правителя и доказал своей последующей жизнью, что подобный взгляд на высокий сан противоречил его понятиям.

Лоренцо заметил, что гость не понимает его, и искусно перевел разговор на более легкую тему, втянув в него присутствующих художников и поэтов, так что скоро послышался веселый смех кардинала над остротами окружающих. Лоренцо сам принял горячее участие в завязавшемся оживленном споре и не замечал, что Монтесекко не сводил с него глаз, сожалея о том, что оборвался предыдущий разговор.

Мысленная буря разыгралась в голове кондотьера. Что за государь! Что за человек! Монтесекко чувствовал себя как бы подавленным могучей личностью того, на кого он должен был завтра поднять руку. Восторг и уважение брали верх, а в душу закрадывалось глубокое сожаление. В первый раз в жизни сожалел кондотьер о взятом на себя поручении.

Как воин на чужой службе, он привык идти туда, куда его посылали, и не рассуждать о последствиях деяний, за которые он не был ответствен. Монтесекко был простой и необразованный человек, думавший, что исполняет долг солдата, делая то, что ему приказывают его повелители. И завтра – так было решено заговорщиками – ему следовало убить того, за чьим столом он сегодня сидел в качестве гостя.

Высокая фигура Лоренцо, окруженного толпой придворных рыцарей, стояла теперь перед кондотьером, залитая лучами заходящего солнца. Так будет он стоять и завтра с умными, полными огня и жизни глазами, с радушным выражением лица, когда удар убийцы оборвет звуки его голоса, заставит остановиться блестящий поток речи и биение сердца, увлекающегося всем благородным и высоким.

Сквозь ряды гостей к кондотьеру приблизился Франческо Пацци, скрывавший свою ненависть под доброй улыбкой.

– Что вам угодно от меня, синьор Франческо? – спросил Монтесекко, недовольный его появлением, напомнившим ему об ужасном деянии завтрашнего дня.

– Вы не видели Джулиано Медичи? Я тщетно ищу его, – прошептал Франческо Пацци на ухо соучастнику заговора.

– Я слышал еще вчера, что он заболел, – ответил кондотьер, – я тоже не видел его здесь.

– Надо узнать, почему его нет, – сказал Франческо, направляясь к гостям, ближе стоявшим к Лоренцо.

Прислуживающие пажи разносили в серебряных кувшинах искристое вино, поддерживавшее оживление общей беседы. Франческо шепнул епископу на ухо несколько слов, на которые тот утвердительно кивнул и обратился с вопросом к Лоренцо.

– Вы спрашиваете о брате, – сказал стоявший невдалеке Лоренцо. – К сожалению, я должен сообщить вам, что он не оправился еще от своего нездоровья. Мне жаль, что Джулиано нет с нами сегодня.

– Но завтра мы увидим его на вашем празднике? – возразил архиепископ. – Жаль будет, если болезнь лишит нас удовольствия видеть вашего брата и на этот раз.

– Я боюсь, что Джулиано и завтра не будет. Он уверяет, что не в силах вынести чрезмерное изобилие роскошного обеда, как он отзывается о моем скромном столе, а я не хочу настаивать, раз брат считает это для себя вредным. Но у обедни в соборе Санта-Мария, которую ваше преосвященство хотели посетить, он будет.

Участники заговора не смели взглянуть друг на друга; болезнь Джулиано была для них неприятной неожиданностью. Было твердо решено одновременно избавиться от обоих братьев, но если Джулиано не явится на обед, во время которого предполагалось убить обоих, то цель будет достигнута только наполовину: владычество Медичи может утвердиться вновь.

Необходимо было быстрое изменение плана, и заговорщики решили в ту же ночь собраться во дворце Пацци для вторичного совещания, когда и где привести в исполнение убийственные намерения.

Якопо Пацци под предлогом важных дел отказался от приглашения Лоренцо как на этот, так и на следующий день. Неприятно было пользоваться гостеприимством человека, против которого скоро выступишь. Кроме того, Якопо не умел так хорошо притворяться и скрывать свои чувства, как остальные. Он один, пожалуй, сознавал затруднения и опасности смелого предприятия. И, зная, какая судьба ожидала его, если покушение не удастся, делал приготовления на всякий случай.

Якопо привел в порядок свои дела и закончил все расчеты. Мысль о дочери не давала покоя старику. Что будет с Валерией, если он погибнет, как спасти ее от страшной, ужасной судьбы, уготованной для ничего не подозревающей девушки?

В комнату вошла Валерия с кубком пряного вина, которое отец любил выпивать вечером. Сердце Якопо болезненно сжалось. Гибель, которая может постигнуть его, повлечет за собою несчастие для дочери. Недостаточно было наказание одного виновного в неудавшемся заговоре – та же участь ожидала всю родню заговорщика. Лишенная средств и изгнанная девушка, которую Якопо оберегал от малейших забот, вынуждена будет переселиться в чужие края, и не найдется ни одного человека, который взял бы ее под свою защиту.

Валерия поставила кубок на стол перед отцом; сумрачный вид старика не ускользнул от нее.

– Вы, по обыкновению, завалены работой, – мягко заметила она. – Пора закончить и хоть вечер посвятить отдыху.

– Я закончил, Валерия, – ответил Якопо Пацци, собирая разложенные перед ним бумаги. – Я думаю, что провел ревизию всего, что имею.

Валерия остановилась около кресла отца и оперлась рукой на спинку.

– Работа, занимавшая вас последние недели, по-видимому, расстроила вас, – робко заметила девушка. – Вы говорили недавно, что устраиваете ревизию всего вашего имущества. Разве вы потерпели убытки, вынудившие вас к этому?

– Нет, дитя мое, я богаче, чем когда-либо.

– Зачем же вы тратите так много времени на приведение в порядок ваших дел?

Старик посмотрел на дочь долгим, пристальным взглядом.

– Дитя мое, в том возрасте, какого я достиг, надо всегда иметь дела в порядке, так как мы не можем знать, когда Богу угодно будет призвать нас к себе.

– О, дорогой отец, вы еще сильны и бодры. Как можете вы предаваться таким мрачным мыслям?

– Смерть может поразить нас, когда мы менее всего думаем о ней, Валерия. Неизвестность не должна страшить нас; мы должны заботиться только о том, чтобы жизнь наша кончилась мирно и честно.

Валерия прильнула головой к плечу отца.

– Ваши дни полны славы от благородных дел. Как можете вы сомневаться, что и конец ее – да отсрочит его надолго Господь! – будет мирный и вызовет всеобщие сожаления?

– Я часто лежу по ночам без сна, – продолжал отец, уклоняясь от ее вопроса, – и мне приходят в голову разные мысли, и хорошие, и дурные. Я спрашиваю себя, всегда ли я поступал так, как следует? Я думал и о тебе, Валерия… Для меня было бы утешением, если бы я знал, что оставлю тебя под защитой человека, который будет любить мое сокровище, как я его любил.

Валерия покраснела.

– Богу не угодно было этого, отец. Я осталась с вами, чтобы жить для вас, заботясь о вашем спокойствии и счастье.

– Мое дорогое дитя, ты научилась довольствоваться немногим, связав свою цветущую молодость со старостью, и исполняла твой долг, пока это не исцелило твоего горя. Я никогда не стал бы принуждать тебя отдать твою руку другому, теперь же мне кажется, что тебе не следовало отвергать все представлявшиеся тебе случаи счастливо устроить свою судьбу.

– Не сокрушайтесь об этом, дорогой отец. Вы не хотели, чтобы я была женой человека, который не был свободен, и я признаю, что вы были правы. Но раз я отказалась от него, я не могу допустить возможности принадлежать другому.

– Я восставал тогда против твоего брака с этим иностранцем, который мог сделаться твоим мужем только с разрешения церкви, и отказался от предложения Лоренцо ходатайствовать за него перед святейшим папой. Теперь же я часто задаю себе вопрос: хорошо ли я поступил, и не виноват ли я перед тобой?

Дыхание Валерии замерло, когда она ответила:

– Он свободен теперь, отец.

– Я знаю, Валерия. Лоренцо сообщил мне об этом.

Валерия не решилась спросить, что ответил отец на это известие, так же как она не верила, чтобы он мог изменить свое мнение относительно этого вопроса. Что заставило отца вспомнить об этом? Никогда еще она не видела его в таком настроении; Валерия со страхом взглянула на родителя.

– Ты говорила с ним после того, как мы вернулись? – спросил Якопо Пацци.

– Я встретила его раз, выходя из церкви, и сказала ему несколько слов.

Отец хотел что-то ответить, но появление племянника Франческо, без доклада вбежавшего в комнату, помешало. Якопо с первого взгляда понял, что какое-нибудь важное обстоятельство привело Франческо; старик быстро поднялся и, поцеловав дочь, сделал ей знак оставить его одного с племянником.

– Ты зачем? Что случилось? – с беспокойством спросил Якопо.

– Я пришел сообщить вам, дядя, что сегодня ночью будет важное совещание в вашем доме. Как только стемнеет, я и все наши придем сюда. Я незаметно убежал с праздника Лоренцо и спешу известить еще кое-кого из друзей.

– Хорошо, приходите не очень рано, чтобы женщины в доме ничего не заметили. Дверь в сад будет открыта. Я жду вас.

Глубокая ночь царила над дворцом, когда заговорщики собрались у Якопо Пацци, к которому вернулись его обычное спокойствие и самообладание. С ним было то же, что и с кондотьером Монтесекко, который, вовлеченный в заговор против своего убеждения, чувствовал себя связанным словом участвовать в восстании против Медичи.

Молча заняли гости места вокруг поставленного среди залы стола; архиепископ Сальвиати открыл заседание.

– Нам необходимо, благородные друзья, – начал он, – еще раз потолковать о том, как успешнее исполнить единодушно задуманное нами дело спасения государства. Мы решили, что владычество Медичи должно пасть, и готовы ради этого пожертвовать жизнью. Поэтому мы не можем колебаться перед решительными мерами, единственно обеспечивающими нам успех. Смерть одного человека ничего не значит в сравнении с тем, чего мы надеемся достигнуть. Как прежде, так и теперь наши горячие желания направлены на то, чтобы эти надменные братья были принесены в жертву благоденствию нескольких тысяч, прежде чем их ненасытная алчность захватит еще больше власти. Святейший папа, которого Медичи неоднократно оскорбляли и чьи планы расстраивали, одобряет наше предприятие и даст прощение тому, кто, вынужденный крайностью, обагрит руки кровью. Граф Джироламо Риарио обещает нам свою сильную защиту и покровительство, поддерживая наше предприятие оружием. Еще раз, друзья мои, спрашиваю вас: все ли вы решились принять на себя то, что возложат на вас?

Единогласное «да» было ответом; только Монтесекко молчал. Ему известно было из аудиенции у папы, что Сикст IV одобрил восстание, а не убийство, и кондотьер твердо решил не брать это грязное дело на себя.

– План исполнения нашего предприятия вследствие болезни Джулиано Медичи должен быть изменен, – продолжал Сальвиати. – Мы должны найти способ избавиться от обоих братьев сразу, чтобы не дать времени одному из братьев, оставшемуся в живых, призвать на свою защиту приверженцев.

– Это возможно при всеобщей резне, которая должна произойти на улицах, когда мы объявим народу о свободе, – сказал Якопо Пацци. – Можно окружить дворец Медичи преданными нам людьми, которые по условному сигналу ворвутся в это жилище.

– Дядя, это рискованно, – заметил Франческо, – во дворце множество прислуги, которая будет встречать сопротивлением каждый шаг нападающих, и там у них под рукой оружие.

– В таком случае надо заманить обоих братьев в такое место, где они не могут достать оружия, – воскликнул Бернардо Бандини. – Гулянье, охота, катанье на лодке могут представить удобный случай.

– Подобное решение, Бернардо, отнимет у нас еще несколько дней, – заметил Антонио Маффеи. – Мы же не можем дольше ждать: слишком многие посвящены в нашу тайну, и нельзя надеяться, чтобы она сохранилась хоть еще на короткое время. То, что мы задумали сделать, должно совершиться завтра или никогда.

– Вы правы! – воскликнул Франческо, сверкая глазами. – К чему бесполезно колебаться? Мы найдем возможность поразить и Джулиано. Я в одиночку готов напасть на него.

– У тебя, видимо, есть особая причина, кроме нанесенного твоему роду оскорбления, – заметил Якопо Сальвиати, брат епископа.

– У меня есть причина более основательная, чем все ваши! – воскликнул Франческо. – В свой смертный час он узнает ее!

– Так выберите место, где он будет завтра вместе с Лоренцо, – сказал Наполеон Франчези. – Джулиано должен явиться к обедне в собор.

В зале повисло тягостное молчание; предложение показалось ужасным даже тем, кто со спокойным сердцем пришел обсуждать убийство обоих братьев.

Первым заговорил архиепископ.

– Это, бесспорно, единственное место, где наверняка будут оба брата, – задумчиво произнес он.

– Так мы изберем его, и никакое другое! – воскликнул Франческо. – Место действия безразлично. И тиран Сфорца пал перед алтарем, где он возносил к небесам свои лицемерные молитвы.

Дядя Франческо неодобрительно покачал головой.

– Неужели вы хотите сделать храм Божий местом убийства? – спросил он.

Франческо Сальвиати решительно взглянул на окружающих.

– Нам не остается выбора, – произнес он твердым голосом. – Мы должны пожертвовать всем, если не решимся. Если удастся спастись одному из Медичи, мы будем побеждены, и наша собственная безопасность велит нам отбросить все сомнения, могущие возникнуть. В церкви Джулиано и Лоренцо будут безоружны, наши же могут спрятать кинжалы и мечи под одеждой. Вам, синьор Якопо Пацци, до этого нет никакого дела, так как на вашу долю выпадет обязанность руководить уличным боем в то время, как я со своими людьми нападу на дворец синьории.

– Но кто же нанесет удар Лоренцо? – спросил Антонио Маффеи. – Он не должен выйти живым из храма.

Сальвиати указал на кондотьера Монтесекко.

– На вас, Джованни Баттиста, еще в Риме возложено это поручение.

Монтесекко поклонился.

– Простите, ваше преосвященство, если то, что я скажу сейчас, не понравится вам, – почтительно, но твердо произнес он. – Как изменились обстоятельства, при которых должно произойти убийство, так и я пришел к другому заключению. Я с болью в сердце согласился на убийство государей, теперь же я слышу, что оно должно произойти в храме, и потому я отказываюсь исполнить данное мне приказание. Я простой наемник, привыкший к самым отчаянным делам, но до сегодняшнего дня я никогда не входил в храм Господень с обнаженным мечом, не проливал крови там, где лик Спасителя взирает на меня, напоминая, чтоб я остерегался такого преступления, как это.

Архиепископ нахмурил лоб.

– Ты дал слово, Джованни Баттиста! – строго произнес он. – Ты хочешь сделаться изменником?

– Нет, ваше преосвященство, – спокойно возразил кондотьер. – Я не хочу запятнать руки преступлением, которое кажется мне таким тяжким, что я никогда не смогу надеяться на прощение Бога.

Лицо архиепископа покрылось густою краской, однако он с напускным равнодушием пожал плечами.

– Кто хочет заменить Джованни Баттисту? – холодно спросил тот.

Антонио Маффеи поднялся с места.

– Я хочу, – объявил он. – Я мщу не за себя, а за мой несчастный родной город, который они принесли в жертву своей алчности.

– А я помогу тебе, – сказал Стефано Баньоне, бывший писец Якопо Пацци, теперь священник в Монтемурло[42]. – Лоренцо ловок и силен. Он может оказать тебе более решительное сопротивление, чем ты ожидаешь.

Алтарь Господень внушал, по-видимому, меньше страха привыкшим совершать на нем свою службу священникам, чем кондотьеру.

– И вам, Франческо Пацци, необходимо запастись союзником, чтобы вдвоем напасть на Джулиано.

– Он уже есть: мой друг Бернардо Бандини окажет мне эту услугу. По условному сигналу мы сразу бросимся на Джулиано.

– Этот сигнал следует видеть всем нашим друзьям, чтобы они могли оказать вам помощь, – заметил Якопо Сальвиати, – если же его подаст кто-нибудь из наших, это возбудит подозрение.

– Так назначим для нападения ту минуту, когда Леонардо Пацци, который служит завтра обедню, поднимет святые дары, – решил его брат. – Этот знак не может ни от кого ускользнуть.

С тем же холодным цинизмом условившись относительно дальнейших подробностей убийства, заговорщики разошлись с уверенностью в победе.

Лоренцо на другой день поднялся рано, чтобы посвятить несколько часов делам до приезда кардинала, который после обедни в соборе должен был провести значительную часть дня во дворце Медичи, где предстояло большое торжество.

Приезд кардинала с виллы Пацци немного запоздал. Лоренцо, добросовестно исполнявший все церковные уставы, решил до приезда Рафаэля Сансони послушать раннюю обедню в соборе Санта-Мария. Ко времени возвращения Лоренцо из церкви высокий гость должен был прибыть из Монтуги[43].

Лоренцо поспешно оделся в приготовленный праздничный костюм и как раз собрался пройти через ряд великолепно украшенных для празднества комнат, когда встретил в дверях жену. Лоренцо еще не виделся с ней в это утро и подошел поздороваться.

– Куда вы идете так рано? – спросила Кларисса.

– К обедне. Кардинал приедет позднее, чем я думал. Примите его, Кларисса, и скажите, что я после ранней обедни возвращусь сюда, чтобы сопровождать его в храм. Но что с вами? Вы так бледны и, по-видимому, взволнованы.

Кларисса нерешительно взглянула на мужа.

– Будьте снисходительны, Лоренцо, и не смейтесь надо мной, – смущенно произнесла она. – Меня напугал сегодня дурной сон, и вообще все эти дни у меня тяжело на душе. Какое-то предчувствие говорит мне, что вы не должны покидать сегодня дом.

– Из-за сна, которого вы даже не рассказали мне? – со смехом возразил Лоренцо. – Для меня ново, что Кларисса Орсини стала придавать значение картинам, создаваемым во сне волнующеюся кровью и разлетающимся при первом появлении солнечного луча.

– Я знаю, что это наивно и глупо с моей стороны, но я не могу запретить сердцу мучительно сжиматься. Я видела во сне, что обрушился купол, под которым вы стояли, по собору текла широкая струя крови и на ступенях алтаря лежала закутанная фигура… Лоренцо, а если это предзнаменование, что вам грозит опасность?

Забыв обо всем от страха, Кларисса обвила руками шею мужа. Лоренцо наклонился к ней; сон нервной женщины не мог взволновать его, но что-то другое, странное и новое, шевельнулось в сердце, отчего Медичи, смущенный, не мог сразу найти слов для ответа.

– Кларисса, – сказал он наконец убедительным тоном, – напугавший вас дурной сон ничего не значит. Купол Брунеллески[44] не может обрушиться; он создан рукой мастера, чтобы пережить века. Вы нездоровы, и я охотно избавил бы вас от сегодняшних хлопот по случаю торжества, но, к сожалению, уже слишком поздно. Будьте мужественны, моя хорошая и умная супруга. Нельзя поддаваться мрачному настроению так, чтобы оно затеняло страхом наш здравый рассудок.

Давно не говорил Лоренцо так ласково с женой.

– Лоренцо, а если я потеряю вас теперь… именно теперь? – прошептала она все еще вне себя.

– Почему именно теперь, Кларисса? – нежно спросил Лоренцо.

Кларисса опустила руки, обвивавшие шею мужа, и в смущении отступила назад. Только в эту минуту она поняла, какое признание готово было вырваться у нее, и почувствовала глубокий стыд.

Лоренцо еще держал руку жены в своей; глаза его сияли.

– Сказать мне вам, Кларисса, то, в чем вы стыдитесь признаться мне? – заговорил он тихим голосом. – Вы боитесь потерять меня, потому что я дороже вам, чем вы хотите сознаться самой себе. И ведь именно теперь вы можете ожидать от меня, что я скажу вам наконец то, что вы давно должны были узнать, если бы захотели… Упрямая и все-таки дорогая моя малышка, я люблю вас… давно люблю… гораздо дольше, чем предполагаете вы, гордость и радость моей жизни!

Лоренцо поспешно удалился, будто не желая дать ей времени ответить. Клариссе казалось, что пол под ней колеблется, все вокруг завертелось, пока наконец счастье, наполнявшее ее, не нашло исхода в потоке горячих слез…

Кардинал Рафаэль Сансони прибыл через четверть часа после ухода Лоренцо, и его приняли донна Лукреция и Кларисса. Он совершил переезд из виллы в город верхом в сопровождении пизанского архиепископа и кондотьера Монтесекко, а теперь хотел переодеться во дворце, прежде чем отправляться в собор. После краткого пребывания он покинул со своей свитой дворец, у подъезда которого его встретил Лоренцо, отстоявший раннюю обедню и вернувшийся за гостем.

Франческо Сальвиати, чья обязанность заключалась в том, чтобы начать осаду синьории в то же время, когда совершится нападение в церкви, удалился с глаз Лоренцо под тем предлогом, что его вызывает мать для разговоров о семейных делах.

Лоренцо проводил кардинала до церкви, где ему было приготовлено почетное место напротив алтаря; кругом разместилась кардинальская свита и двор Медичи. Неудивительно, что храм переполнился народом: духовенство, светские лица, военные собрались, чтобы взглянуть на папского внука. Среди толпы притаились заговорщики. С оружием, спрятанным под одеждой, они беспокойными взглядами следили за свитой Медичи, среди которой, естественно, находилось множество верных людей, готовых защищать Лоренцо и Джулиано в минуту опасности.

Лоренцо слушал обедню стоя, так же как и все остальные, за исключением кардинала. Но он покинул свое место, когда увидел стечение народа и встал между Ферранте Саграмора и Анджело Полициано. Позади находились Стефано да Баньоне и Антонио Маффеи, оба в духовном платье.

Франческо Пацци и Бернардо Бандини стояли чуть в стороне; пение началось, когда Франческо тихонько дотронулся до руки товарища и прошептал:

– Джулиано опять нет.

– Он еще придет, может быть, – ответил Бандини.

– Мы не можем ждать его, пойдем за ним. Он должен прийти сюда.

Они вышли из храма через боковую дверь и поспешили во дворец Медичи. Джулиано, заболевший несколько дней назад лихорадкой, проснулся поздно и только что оделся, когда вошли Бернардо и Франческо.

Обращение бывших друзей осталось на вид прежним; оба притворно выражали чувство, которое прежде так искренно питали друг к другу. Джулиано скрывал упреки совести под деланой сердечностью, а Франческо превозмогал свою ревность и жажду отмщения, призывая на помощь необычайную силу воли, доступную только такому железному характеру, как его.

Франческо даже притворился перед Джулиано, что верит в смерть Фьоретты, желая убедить его, что не скрывает в душе никакого подозрения.

– Что же ты, Джулиано? – весело воскликнул Франческо, верный своей роли. – Разве ты не знаешь, соня, что служба началась? Иди скорее с нами. Мы незаметно скрылись, чтобы привести тебя. Кардинал давно в соборе, и твой брат, и все остальные.

Джулиано неохотно поднялся с кресла.

– Вы лучше сделаете, если оставите меня дома, – улыбаясь, возразил он. – Я нездоров и не могу долго стоять в церкви.

«Тебе недолго придется стоять», – подумал Франческо и прибавил вслух:

– Глупости, Джулиано; кардинал может обидеться, если тебя не будет. Тебе ведь тоже важно, чтобы он замолвил за тебя словечко святейшему папе. Что подумает кардинал о тебе? Ведь он сегодня твой гость так же, как и для Лоренцо.

Бернардо Бандини тоже полушутя поддерживал уговоры Франческо, и Джулиано наконец сдался. Его будущие убийцы заботливо закутали его в лиловый плащ, который знатные мужчины носили на улице.

– В соборе может быть холодно, – заметил Бандини, застегивая плащ на плече Джулиано; рука при этом как бы нечаянно скользнула по груди юноши.

Бандини обменялся многозначительным взглядом с Франческо, стоявшим сзади Джулиано, и воскликнул:

– Теперь скорее вперед! Иначе мы опоздаем!

Они спустились с лестницы на улицу.

– Он не носит под платьем кольчуги, – шепнул Бандини товарищу, отстав с ним на несколько шагов.

– Уверен ли ты? – спросил Франческо и, догнав Джулиано, обнял его за плечи. – Как я рад, что ты опять со мной; теперь начнется прежняя жизнь, когда мы делили вместе и радость, и горе.

Джулиано, сознавая, как виноват перед другом, был тронут его великодушием. Он ответил на объятие Франческо, не подозревая, что убийца хотел убедиться, не ошибся ли Бернардо и не защитился ли Джулиано кольчугой от его кинжала.

Они вошли в собор; сквозь густую толпу народа спутники провели Джулиано вперед, где встали по бокам его. Голос священника раздался от алтаря:

– Jubilate Deo omnis terra[45].

Хор ответил тем грустным напевом, который в старинных церковных мелодиях служил и для выражения хвалы.

Считанные минуты отделяли злой умысел от исполнения. Солнце бросало лучи на образ Христа над алтарем. Яркий свет играл на страдальческом, но все-таки кротком лике. Красные капли, вытекавшие из-под тернового венца, как бы увеличивались и медленно текли по бледному челу.

– Atque ab aeterna damnatione nos eripi, et in electorum tuorum jubeas grege numerari[46].

Взгляды заговорщиков устремились на жертву; руки убийц схватились за рукоятки мечей и кинжалов.

– Jesus Christus pridie quam pateretur, accepit panem in sanctas ac venerabiles manus suas…[47]

Святые слова… Затаив дыхание, каждый из заговорщиков ждет условного сигнала.

Священник обратился к молящимся; в руке его блестит украшенная драгоценными каменьями дароносица; толпа под звон колокольчика падает на колени.

– Hoc est enim corpus meum[48].

Громкий крик проносится по храму и заглушает голос священника; часть толпы испуганно поднимается; стоящие ближе к Джулиано, почти оцепенев от ужаса, видят, как Бернардо Бандини вытаскивает из раны на груди Джулиано окровавленный клинок и, размахивая оружием над головой, бежит.

Джулиано, пришедший в храм без оружия, а теперь еще и раненый, бросается в сторону, будто желая спастись, но это не удается: Франческо Пацци бросается на него. Раненный теперь уже смертельно, падает Джулиано под ударами бывшего друга, но Франческо никак не оставляет своей жертвы. Удар за ударом наносит он лежащему на полу, как будто каждая нанесенная рана вознаграждала его за пережитые по вине Джулиано страдания.

– Это за Фьоретту! – хрипло восклицает Франческо; последний взгляд умирающего падает на его искаженное бешенством лицо.

Как только Франческо и Бернардо начали действовать, оба священника бросились на Лоренцо Медичи, но Маффеи, не привыкший владеть оружием, вместо того чтобы пронзить шею Лоренцо, легко ранил его в затылок. Ударом кулака Лоренцо оттолкнул Стефано да Баньоне, быстро сбросил плащ и обернул вокруг левой руки, таким образом сделав себе щит, который можно подставлять под клинки. Ферранте Саграмора бросился между ним и нападающими и вышиб оружие из неумелой руки Маффеи.

Франческо Мори, бросившийся защищать Лоренцо, пал под кинжалом Бандини, хотевшего еще раз ударить Лоренцо, но напрасно: друзья и приверженцы уже окружили раненого государя, почти силой увели его, образуя из себя живую стену, пока не достигли ближайшего убежища в ризнице храма, чьи тяжелые, металлические двери Анджело Полициано запер перед врагами.

Разворачивалась картина неописуемого смятения. Храм наполнился диким шумом: стоявшие сзади узнавали только теперь, что произошло, и частью стремились вперед, частью – к выходам. Заговорщики, превратившиеся вдруг из преследующих в преследуемых, старались скрыться от толпы. Оружие, которое они держали в руках, выдавало их остальным, старавшимся помешать бегству.

Юный кардинал, оцепенев от ужаса, прижался к алтарю; несколько священников окружили его, защищая от нападения приверженцев Медичи, врывавшихся теперь с улицы, куда донеслась весть о случившемся. В соборе уже раздавался боевой клич Медичи: «Палле, Палле!»[49] Со всех сторон сбегались друзья и родственники Лоренцо, чтобы убедиться, жив ли он, невредим ли.

С триумфом, окруженный приверженцами, по-прежнему тесно сплотившимися около него, покинул Лоренцо ризницу, чтобы возвратиться в свой дворец. По дороге пришлось узнать о смерти брата, который лежал в храме, пронзенный девятнадцатью ударами клинка. Но не время было предаваться печали о преждевременно погибшем: еще неизвестен был исход восстания, и следовало мужественно защищать собственную жизнь и спокойствие государства.

Во дворец уже проникла не вполне ясная весть о чем-то ужасном, происшедшем в соборе. Кларисса находилась в руках служанок, одевавших ее для предстоящего пира, когда в комнату вбежала бледная свекровь с известием, что в соборе произошло покушение на жизнь Лоренцо и его брата. Еще неизвестно было, спасен ли кто-нибудь из них.

Но вот гул бесчисленных голосов приближается, наполняет заду дворца… Что это? Заговорщики, восстание, грозящее смертью им всем?

Кларисса вскочила. К чему ей жизнь, если он… если он убит? Она бросится в толпу восставших, будет умолять их убить ее, как они убили ее мужа.

Кое-как надев расшитое золотом платье, лишь бы поскорее что-нибудь накинуть, Кларисса с распущенными волосами выбежала из комнаты и спустилась с лестницы в залу. О, Боже, это не обман! Среди друзей и защитников она увидела Лоренцо.

Лоренцо тоже заметил ее и сделал движение навстречу жене, но она уже лежала в его объятиях, со смехом и рыданием прижимаясь к мужу.

– Господь возвращает мне тебя… муж мой, возлюбленный!.. Ты вновь мой!..

Несколько часов назад Кларисса не могла решиться сказать своему супругу о том, что произошло в ее сердце. Теперь бесчисленные взгляды следили за ней, бесчисленные уши слышали ее ликующие возгласы, но она не обращала на это внимания. Он был спасен, спасен для новой жизни; весь свет мог быть свидетелем того, что она любит Лоренцо… что она любила его всегда, как ни обманывала его и себя, любила всегда… всегда…

И тот, безмолвный от переживаний, крепко обнимал Клариссу, после стольких лет только теперь вполне принадлежащую ему.

Его мать и сестры явились следом за Клариссой.

– Лоренцо, ради Бога, скажи, где Джулиано? – воскликнула донна Лукреция.

Лоренцо устремил на нее грустный взгляд.

– Джулиано у Бога, матушка, – серьезно произнес он. – Он заплатил своею жизнью за измену и предательство, задуманное против нас обоих.

Сестра Бьянка приблизилась к Лоренцо с залитым слезами лицом.

– О брат, скажи, что мой муж… что Гульельмо невиновен, – просила она.

Лицо старшего из оставшихся Медичи сделалось холодным и суровым.

– Это скоро выяснится, Бьянка, – строго произнес он. – Если твой муж был в союзе с родственниками, он не избегнет заслуженной кары. Теперь позаботься о матери, сына которой убили братья твоего мужа. Меня же долг зовет к друзьям, которые хотят отомстить за злодеяние.

Лоренцо покинул семью и удалился со своей свитой, чтобы обсудить, какие следует принять меры для скорейшего подавления восстания. Часть присутствующих была сейчас же разослана исполнять его приказания, другая осталась на случай, если произойдет нападение на дворец.

На улицах между тем началось страшное смятение. С быстротой молнии распространилась по городу весть о событии в соборе, и народ собирался толпами защищать права любимого государя.

Как бы ни было хорошо подготовлено и обдумано покушение, оно разбилось о преданность граждан династии Медичи.

Архиепископ Франческо Сальвиати, такой находчивый и неустрашимый на совещаниях, оказался при исполнении замысла не искуснее своих единомышленников. Он отправился с толпой вооруженных людей ко дворцу синьории, чтобы напасть на него. Но, вместо того чтобы тотчас же ворваться во дворец, что было бы легко, ведь это не крепость, Сальвиати решил известить о своем приходе гонфалоньера Чезаре Петруччи. Кроме того, Сальвиати оставил часть своих людей в одной из комнат, смежных с приемной, чтобы по условному знаку они бросились к своему предводителю и арестовали гонфалоньера вместе с приорами.

Чезаре Петруччи, узнав, что архиепископ желает его видеть по важному делу, прервал обед, за которым сидел с приорами, и вышел в приемную.

– Ваше посещение совершенно неожиданно, ваше преосвященство, – с улыбкой обратился он к Сальвиати. – Я думал, что вы на празднестве во дворце Медичи. Чем я могу служить вам?

Его спокойная речь смутила Франческо Сальвиати.

– Я пришел сюда, Чезаре Петруччи, – начал он, запинаясь, – чтобы передать вам или, вернее, синьории поручение святейшего папы, не терпящее отлагательств.

Он остановился и бросил взгляд на дверь соседней комнаты, за которой его люди ждали знака броситься ему на помощь.

– Так говорите, ваше преосвященство, – сказал гонфалоньер. – Приказание святейшего папы будет всеми нами благоговейно исполнено.

– Дело в том… – продолжал Сальвиати, – я хотел…

Он замолчал опять. Было условлено, что из собора явится посол с известием об исходе убийства. Что же медлит Якопо Брачиолини, которому он поручил это?

– Так в чем же дело? – спросил Чезаре Петруччи, в голове которого вдруг шевельнулось подозрение. – И отчего вы постоянно смотрите по сторонам? Ждете кого-нибудь?

Он подбежал к двери, прежде чем Сальвиати успел ему помешать. Первое лицо, которое увидел гонфалоньер, был Якопо Брачиолини, стоявший перед ним с растерянным видом. Шум в соседней комнате, крики и смятение на улице не оставляли времени на рассуждение.

– Стража, сюда! – громко крикнул Чезаре. – Здесь измена! Арестуйте всех, кого найдете!

Сопровождавшие архиепископа люди услыхали шум, произведенный вбежавшими солдатами. Некоторые хотели поспешить на помощь своему предводителю, но они были незнакомы с обстановкой дома и не знали, что раз затворенная дверь комнаты отпирается только ключом, который имеют одни служащие.

Архиепископ и Якопо Брачиолини были уже арестованы, когда приступили к открытию упомянутой двери. Отчаянный бой начался между заговорщиками и людьми Чезаре Петруччи, хватавшими для укрощения бунтовщиков все, что попадалось под руки, – даже кочерги и кухонную посуду.

Приоры, как были безоружными во время обеда, так и заперлись в высокую башню, лестницу которой защищал гонфалоньер со своими людьми. Подоспевшие с улицы толпы восставших были встречены каменным градом. И здесь улица наполнилась народом, собравшимся защищать Медичи, шум битвы заглушали крики:

– Палле, Палле!

Дело противников семьи Медичи было проиграно.

Тотчас же после убийства Джулиано пришел в палаццо Якопо Пацци его племянник Франческо, случайно нанесший себе тяжелую рану в исступлении, с которым он нападал на свою жертву. Бледный, истекая кровью и шатаясь, явился он в комнату дяди, ожидавшего его в полном вооружении, чтобы вместе вести отряды на предполагаемую уличную битву.

– Скорее, дядя, попробуйте добиться, чего можете. Я не могу держаться на лошади и боюсь, что мы проиграли наше дело.

– Промахнулись? – воскликнул Якопо. – Оба спаслись?

– Один только Лоренцо, – ответил Франческо, сверкая глазами. – Джулиано не ускользнул от меня, но на улицах шум, и народ поднимается за Медичи. Может быть, вам удастся спасти то, что нам еще возможно спасти.

Якопо не расспрашивал больше. Еще недавно он напрасно предупреждал родственников об опасности и о возможности неблагоприятного исхода их предприятия. Теперь он был связан с их судьбой и решил, по крайней мере, дорого продать свою жизнь. С отрядом вооруженных людей бросился Якопо к дворцу синьории, где ярость битвы возрастала с каждой минутой. Его людям удалось проникнуть в здание, но толпа народа загородила дорогу. Никто не слушал и не обращал внимания на слова Пацци, призывавшие народ примкнуть к нему, чтобы возвратить оружием отнятую свободу. Флорентийский народ не понимал свободы после того, как десятки лет чувствовал себя счастливым под владычеством им самим избранного правителя.

– Смерть изменникам! Палле, Палле! – был единственный ответ на его слова.

Со схваченным второпях оружием бросился народ на вооруженных мятежников; со всех сторон полетели камни в бунтовщиков.

Якопо Пацци повернул лошадь назад и с отчаянием в душе помчался домой. Нельзя было терять времени: только немедленное бегство могло спасти его от страшной участи. Около кровати, на которой лежал раненый племянник, сидела Валерия, когда Якопо вбежал в комнату. Она вскрикнула, увидев родителя.

– Отец, отец, что с вами?

Он судорожно сжал руку Франческо.

– Все кончено, – произнес он глухим голосом. – Мы погубили нашу жизнь и свободу. Спасайся, если можешь, а ты, Валерия, иди немедленно в монастырь Монтичелли. Я не могу взять тебя с собой, так как бегу в Романью к Риарио, куда последуешь и ты, как только я найду пристанище.

Валерия бросилась к отцу.

– Отец, вы говорите, что участвовали в заговоре против Медичи, хотели убить Лоренцо и Джулиано?! – воскликнула она вне себя. – Скажите, что это неправда, что вы не хотели совершить такого ужасного дела.

– Не суди меня, дитя мое, – мрачно ответил Якопо. – Я согрешил и тяжело искуплю вину. Прощай. Да сохранит Господь твою невинную голову!

Он в последний раз горячо прижал дочь к груди, потом быстро вырвался и через несколько минут покинул дом с небольшою кучкой преданных людей, чтобы бежать из города.

На улицах между тем смятение утихало, но горячие приверженцы Медичи не удовлетворились тем, что восстание было так скоро подавлено; за смерть Джужиано, пользовавшегося у народа почти таким же расположением, как и Лоренцо, флорентийцы требовали крови убийц. Во дворце синьории запертые пленники были беспощадно изрублены, духовные лица из свиты архиепископа – убиты на улице, а головы их с торжествующими криками – надеты на пики.

Народ требовал немедленного суда над зачинщиками заговора, и тотчас же оба Сальвиати и Якопо Брачиолини были повешены на окнах дворца.

Оставалось еще найти самих убийц, которым удалось скрыться от ярости преследователей.

До Лоренцо и окружающих его друзей дошло известие, что толпа окружила дома Сальвиати Пацци, ища преступников. Если бы даже Лоренцо и хотел в эту минуту, он не в силах был бы остановить разбушевавшиеся страсти; он слишком хорошо знал, что народ, считавший себя правым в преследовании врагов, не потерпит, чтобы препятствовали его расправе.

Из присутствовавших рыцарей и дворян никто не подумал об опасности, грозившей семьям несчастных заговорщиков. Только Ферранте Саграмора, никем не замеченный, вышел из залы.

«Валерия! Валерия!» – вот была его единственная мысль, когда он бежал в свою квартиру, где быстро надел кольчугу и затем так же поспешно направился к палаццо Якопо Пацци.

Шум и гвалт раздавались вокруг, отрубленные головы, изуродованные части тел указывали путь, куда идти. Перед великолепным домом Пацци собралась толпа народа, грозно потрясавшая кулаками и указывавшая на окна. Часть ее, очевидно, искала там Франческо Пацци, спрятавшегося в одной из больших комнат. Ферранте с силой расталкивал толпу, чтобы пройти к дому; его пропустили, ведь многие знали, что он принадлежал к свите Лоренцо. Комнаты, которые он быстро обежал, представляли картину полного разорения; чернь, не находя Франческо, уничтожала все, что ей попадалось под руку.

Но вот раздались крики из какой-то комнаты.

Милосердый Боже, не голос ли это Валерии, которую оставили одну без защиты в покинутом мужчинами доме?

Обезумев от ужаса, Ферранте распахнул последнюю находящуюся перед ним дверь, за которой раздавались крики: в руках двух мужчин отчаянно билась девушка, стащенная с кровати раненого брата, которого она хотела защитить своими слабыми силами. В один прыжок Ферранте очутился около нее, ударил мечом по руке одного из державших ее мужчин и, пользуясь испугом другого, тоже выпустившего Валерию, прижал дочь Якопо Пацци к себе.

– Идите со мной, Валерия, – сказал Ферранте. – Я защищу вас, не бойтесь.

Но находившиеся в комнате люди уже оправились от изумления, вызванного появлением незнакомого рыцаря, хотевшего лишить их одной из жертв. В то время как одни бросились к Франческо и, стащив его с кровати, грубо поволокли из дома, другие окружили Ферранте.

– Что вы хотите делать с девушкой? – кричали ему. – Она из рода изменников, вы не имеете права брать ее с собой! Вы сами изменник!

Ферранте замахнулся мечом; глаза его метали молнии.

– Эта девушка – моя невеста, – воскликнул он звучным голосом. – Я положу на месте всякого, кто прикоснется к ней.

Нападающие отступили перед страшным взглядом рыцаря. Ферранте скорее вынес на руках, чем вывел Валерию из комнаты, которую тотчас же покинули и его недавние противники, поспешившие присоединиться к шествию, волочившему Франческо в синьорию.

– Куда вы ведете меня? – спросила оцепеневшая от ужаса девушка, когда Ферранте проводил ее через заднюю дверь в сад.

– К бенедиктинцам, – ответил Ферранте после краткого размышления. – Чтобы спасти вас, есть только одно средство, и вы должны согласиться на него.

Они пошли глухими переулками и пустынными улицами. Валерия решилась еще раз спросить, куда Ферранте ведет ее. Какая-то тяжесть сдавливала ей голову и путала мысли. Из пережитого с утра ужаса выделялась только одна успокоительная мысль, что Валерия под защитой своего рыцаря.

Они достигли монастыря. Ферранте приказал привратнику позвать отца настоятеля.

– Отец, – обратился Ферранте к пришедшему игумену, – вы давно меня знаете и всегда были мне другом. Дайте и сегодня мне доказательство вашего расположения, которым всегда удостаивали меня, и немедля повенчайте меня с этою девушкой.

– Пресвятая Богородица, будь милосерда к нам! – воскликнул настоятель. – В уме ли вы, сеньор Ферранте? Это дочь Якопо Пацци, которую я хорошо знаю, и с ней я должен повенчать вас?

– Для меня нет другого выхода. Я должен защитить ее и могу сделать это только на правах мужа. Поторопитесь, отец мой, некогда ждать.

– Вы навлечете этим на себя немилость государя.

– Его гнев ничего не значит для меня в сравнении со святым долгом, который я обязан исполнить. Решайтесь, отец, и ведите нас в церковь. Я заставлю вас силой, если вы не хотите добром.

Настоятель более не сопротивлялся. Он видел, что не отделается от графа Саграмора. Молча направился священник к двери, ведущей в церковь.

– Войдите, я сейчас приду.

Валерия, оставшись с Ферранте вдвоем, упала к ногам своего спасителя.

– Ферранте, что вы хотите делать?

– То, что должен, чтобы спасти вас, как вы слышали сейчас, – твердо ответил Ферранте. – Все ваши обречены на смерть, и сами вы вместе с оставшимися в живых, за которыми не найдут вины, будете изгнаны из Флоренции. Только жену могу я защитить от такой участи. Если вы недостаточно любите меня, чтобы желать сделаться моей женой, то я, по крайней мере, имею право спасти вас.

– Я люблю вас, Ферранте, и именно поэтому не могу принять вашей жертвы. Разве вы не знаете, что мой приговор перейдет и на вас, если вы женитесь на мне? Оставьте меня идти моей дорогой. Меня, изгнанницу, примут в каком-нибудь монастыре, и Господь, сжалившись, сократит мои печальные дни.

Ферранте поднял ее с пола и прижал к груди.

– Когда-то я просил вашей любви, Валерия, и не заслуживал того, что вы подарили мне. Я разбил вашу чистую детскую веру, не думая о том, какие страдания я причиню вам, я следовал влечению сердца, привязавшегося к вам. Не говорите, что я приношу вам жертву, позвольте мне загладить старую вину, так часто мучившую меня во время нашей разлуки, и попробовать вознаградить вас за то горе, которое причинил вам.

Валерия подняла на него свои прекрасные заплаканные глаза.

– Нечестно с моей стороны принимать вашу руку теперь, когда у меня нет другого выхода. Дочь Пацци не может быть вашей женой.

– Долгие годы моей единственной мечтой было назвать женой дочь того человека, который имел право отказать мне. Сегодня, как и прежде, мои чувства неизменны, и вы тоже можете назвать нечестным, что я силой беру то, чего никогда не получил бы добровольно.

Настоятель вернулся в сопровождении двух монахов, чтобы совершить обряд венчания. Ферранте подал руку дрожащей девушке.

– Я молю вас о моем счастье, Валерия, о счастье, в котором мне так долго отказывали и которого я так страстно добивался. Успокойтесь, Валерия, я ничего не боюсь в будущем, кроме второй разлуки с вами.

Они подошли к алтарю, священник начал читать молитвы. Пожалуй, никогда прежде все, участвующие в церемонии бракосочетания, не обращали так мало внимания на обряд.

Настоятель часто прерывал службу и испуганно прислушивался к малейшему шуму, раздававшемуся с улицы. Дело было в том, что за полчаса до прихода Ферранте прибежали в монастырь задыхающиеся и испуганные Антонио Маффеи и Стефано да Баньоне, умоляя спрятать их. Когда явился Саграмора, настоятель решил, что тот прислан Лоренцо с требованием выдать спрятанных, поэтому теперь ежеминутно ожидал, что нападут на монастырь.

Ферранте тоже беспокоился, как бы ярость народа не обратилась сюда и не разрушила его плана.

Заключительные слова благословения были произнесены над стоящими на коленях. Ферранте поднялся и с благодарностью пожал руку священника:

– Вы будете свидетелем, что с этого часа она моя законная жена. Нет такой силы на свете, которая отняла бы ее у меня.

Ферранте обнял Валерию за талию и вышел с женой из монастыря, возвращаясь теми же обходами, как и прежде, в город, в свой дом, теперь единственное убежище Валерии на всем свете.

Казнь заговорщиков между тем продолжалась. Дотащив Франческо до синьории, его мучители также повесили этого юношу на оконной балке. Ни звука, ни слова, ни стона боли не вырвалось из его уст, пока его подвергали всевозможным пыткам во время пути. Только бледное лицо его исказилось от дикой ярости, и это выражение бессильной злобы не покинуло его даже после смерти, застыло в его мертвых чертах.

Около Франческо висел труп архиепископа в духовном облачении. Юного кардинала, клятвам которого поверили, что он не знал о существовании заговора, заключили в крепость. Убийства участников восстания продолжались еще несколько дней, жажды мести в народе нельзя было укротить. Еще восемьдесят соучастников заговора были выслежены и немедленно убиты там, где найдены.

Антонио Маффеи и Стефано да Баньоне могли только два дня скрываться у бенедиктинцев, а затем мстители нашли их и после страшных мучений и поруганий убили. Джованни Баттиста де Монтесекко был почти единственный, кого судили по закону. Бернардо Бандини удалось бежать в Константинополь, но несколько месяцев спустя турецкий султан Мехмед выдал его и, закованного в цепи, прислал во Флоренцию.

Якопо Пацци и его спутников узнали крестьяне деревни Кастаньо и схватили. Напрасно он умолял их лучше убить его, только не выдавать флорентийцам. Преданность семье Медичи и здесь была слишком велика для того, чтобы они исполнили его просьбу. Подобно своим единомышленникам, он испустил дух в руках черни. Даже над трупом его толпа надругалась: его вынули из фамильного склепа церкви Санта-Кроче и зарыли в могильной яме у городской стены, но через несколько дней вырыли и оттуда, чтобы с дикими издевательствами сбросить в реку Арно.

Печальная судьба постигла всех принадлежавших к этому роду. Ренато, отказавшийся от участия в заговоре, был казнен за то, что не донес о нем. Дальние члены этой фамилии, которых нельзя было уличить в знании заговора, были пожизненно заключены в темницы Вольтерры. Имения Пацци были конфискованы, имена и гербы стерты в тех церквях и зданиях, где они находились. Ни один из рода Пацци не имел права на преимущества, которыми пользовались граждане города. Тот, кто вступал с ними в родство, исключался с государственной службы.

Даже Гульельмо, зять Лоренцо, не избег вполне наказания, постигшего его родню. Несмотря на просьбы жены Бьянки, он долго жил в изгнании, частью в Фаэнце, частью на своей вилле недалеко от Флоренции.

Изображения заговорщиков, по обычаю того времени, были повешены в назидание у дворца подесты. Они были изображены повешенными головами вниз.

Лоренцо, получавший отовсюду доказательства горячего участия и преданности, сам положил конец произвольной мести. Он обратился к народу с прочувствованною речью, которую позднее записал Макиавелли. В этой речи Лоренцо благодарил людей за выказанную преданность и любовь, но уговаривал не заходить слишком далеко в наказании его врагов, чтобы не дать противникам Флорентийской республики нового основания для возмущения. Он говорил, что лучше собрать все свои силы и энергию против врагов, грозящих внешним границам и против которых надо теперь бороться.

Эта речь, верх совершенства умного политического расчета, достигла своей цели: возбужденная толпа начала успокаиваться и правитель мог принять все необходимые меры для защиты республики.

Никогда Лоренцо не пользовался большей властью, чем после этого события, призванного уничтожить его и весь его род. Допрос кондотьера Монтесекко открыл ему злые умыслы Риарио, зависимость папы от мятежников. Кроме того, он получил известие, что из Умбрии и Имолы к его границам приближаются армии. Надо было защитить Апеннинское ущелье, запасти провиантом Флоренцию, собрать войска и заключить союзы с соседними государствами. Предводителями отдельных отрядов были назначены испытанные приверженцы дома Медичи. С такою всестороннею подготовкой можно было с уверенностью смотреть в глаза приближавшемуся врагу.

Через пять дней после восстания последовало погребение тела Джулиано. Его смерть вызвала всеобщее искреннее сожаление. Сердцу флорентийцев он был, пожалуй, ближе старшего брата, с которым не мог сравниться талантами, но которого превосходил внешними ослепляющими качествами.

Тайная причина его преждевременной смерти осталась неизвестной народу: он и его убийца унесли в могилу эту тайну.

Вечером того дня, когда юношу опустили в могилу, донна Лукреция вошла в комнату Лоренцо, погруженного в мрачные думы.

– Вы пришли ко мне искать утешения, – сказал он. – О мать, тяжело утешать тому, кто сам убит горем утраты!

– Я знаю, Лоренцо, – с усилием ответила донна Лукреция, – что и ты глубоко огорчен. Ты много потерял со смертью брата.

– Он был ваш любимец и заслуживал этого, потому что не было более благородного человека, чем он. Ах, легче было бы перенести утрату, если бы он погиб в честном бою, а не от кинжала гнусного изменника, притворявшегося другом.

Лицо донны Лукреции, казавшееся еще бледнее от траурного платья, дрогнуло. Тяжелая задача предстояла ей, и ее материнское сердце обливалось кровью при мысли, что она должна снять с головы убитого сына мученический венец невинно погибшего.

– Ты позволил рассвирепевшему народу убить тех Пацци, которых они могли схватить? – спросила она дрожащим голосом.

– Я не мог помешать этому, даже если бы хотел, – ответил Лоренцо. – Но разве заслуживают они лучшего конца, чем тот, который они готовили нам? Я даже не сделал бы попытки спасти Франческо, если бы в минуту восстания народ и послушался моего голоса.

– Сын мой. Я как мать не могу простить то, что должна была бы простить как христианка, а между тем он виноват менее всех.

– Как не виноват? Он убил вашего сына, он всеми средствами разжигал этот заговор, тогда как остальные родственники слушались только его советов!

– Теми руководили более низкие побуждения, чем им. Они действовали из алчности, из честолюбия. Франческо мстил за измену.

– Вы говорите загадками, матушка, – недоверчиво заметил Лоренцо. – Что мог сделать Джулиано, чтобы превратить дружеское чувство в слепую ненависть?

Мать приблизилась к сыну и положила ему руку на плечо.

– В одном доме, едва ли в тысяче шагов отсюда, живет женщина, называющаяся вдовой Джулиано, матерью его будущего ребенка. А раньше она была невестой Франческо Пацци.

Лоренцо, пораженный, смотрел на мать.

– И именно Джулиано похитил у Франческо эту невесту? – все еще не веря, спросил Медичи.

– Да! – коротко и резко ответила донна Лукреция.

Оба долго молчали; в тихую комнату долетали издали шум повседневной жизни и крики игравших в саду детей.

Лоренцо прижал руку к глазам.

– Матушка, ваша сильная душа не изменила вам и в глубочайшем горе, – произнес он наконец. – Ведь вы решились рассказать мне о таком деле. Преступление влечет за собой наказание. Значит, местью было то, что я называл подлым убийством.

Крупная слеза скатилась по щеке матери на сложенные руки.

– Наказание за его юношеское увлечение было слишком жестоко, – проговорила она вполголоса.

– Действительно, матушка, так как оно причина совершающегося в городе ужаса и так как невинные пострадали вместе с виновными… Знает кто-нибудь, кроме вас, то, что вы сейчас сообщили мне?

– Нет, Лоренцо. И ты тоже сохранишь эту тайну.

– Хорошо, матушка, – твердо ответил Лоренцо. – Но та женщина, о которой вы говорили… о ней надо позаботиться. Знаете вы ее и каково ваше мнение о ней?

– Я была раз у нее по просьбе Джулиано. К сожалению, в ней нет ничего, что привлекло бы к ней мое расположение. Поразительно красивая внешность, а под ней себялюбивое, холодное сердце, полное тщеславия и надменности.

Лоренцо сдвинул брови.

– В таком случае предпочтительнее, чтобы она никогда не была признана нашими.

– Но это, по-видимому, ее самое горячее желание, – заметила донна Лукреция.

– Которого я никогда не исполню, – решительно объявил Лоренцо. – Такая женщина, как вы ее описали, не достойна жертвы, принесенной ради нее, и недостойна крови, пролитой из-за нее. Ей будет выдаваться скромная пенсия и больше ничего.

– А дитя, о котором я говорила? – напомнила мать.

– Ребенка Джулиано я возьму к себе. Если родится мальчик, он будет воспитываться вместе с нашими детьми.

Донна Лукреция вздохнула с облегчением. При нынешних обстоятельствах она должна была радоваться тому, чего достигла для семьи своего любимца. Заботы ее, впрочем, касались больше ребенка, чем Фьоретты.

Сын Джулиано, родившийся два месяца спустя после смерти отца, посвятил себя церкви и в 1523 году вступил на папский престол под именем Климента VII.

– Еще о другом я должна сообщить тебе, сын мой, – сказала мать после паузы. – Но и это не может обрадовать тебя.

– Радость избегает печальных домов. Скажите же, что еще беспокоит вас?

– Это касается жен и детей тех, кто участвовал в заговоре, в особенности же Пацци. Что решил ты относительно них?

– Вы знаете, что я не могу решать самостоятельно в деле, грозившем всему государству. Приговор синьории постановил, чтобы жены и дочери заговорщиков были изгнаны из Флоренции.

– Между ними есть наши близкие друзья, приведешь ты в исполнение приговор и относительно них?

– Я должен это сделать, дорогая матушка, хоть и с тяжелым сердцем, так как не могу допустить исключений, если не хочу навлечь недовольства тех, кто вместе с делом республики защищает и мое дело.

– Знаешь, что сделалось с Валерией Пацци?

– Нет, я надеюсь, что ей удалось бежать или найти убежище в монастыре.

– В таком случае я должна сообщить тебе то, что узнала вчера. Рыцарь твоего двора, которого ты удостаивал своей милости, скрывает ее у себя. Граф Саграмора, рискуя жизнью, спас эту девушку из отцовского дома в день мятежа.

Лоренцо вскочил с места.

– Неужели? Ферранте с ума сошел! Ведь он не мог не знать, какому тяжелому наказанию он подвергает себя. Вы, вероятно, ошиблись.

– Я сказала тебе то, что сообщил мне приор Ринальдо Арецци, расположенный к графу Саграмора. Он просил меня предостеречь его, прежде чем его потребует синьория. Меня не удивляет поступок Ферранте. Их любовь, которой мы все сочувствовали, была известна всей Флоренции. Он поступил так, как ему приказало сердце. Неужели ты поставишь ему это в вину?

Лоренцо скомкал лежавший перед ним лист пергамента и в волнении воскликнул:

– Я должен говорить с ним, объяснить ему, что он делает, и постараться защитить его, если он уже возбудил подозрение синьории!

Ферранте почти тотчас же получил приказание явиться к государю. Он не удивился, так как знал причину вызова.

Когда паж Лоренцо удалился, Ферранте вышел в соседнюю комнату, куда скрылась Валерия при появлении посла. Мучительно сжалось его сердце при виде бледного, исхудалого лица молодой жены.

Валерия бросилась ему навстречу и прижалась к его груди.

– Лоренцо требует тебя, Ферранте! – воскликнула она. – О, теперь все кончено, ты никогда не возвратишься, если оставишь меня сейчас!

Ферранте крепко обнял жену и поцеловал ее пышные волосы.

– Я иду бороться за тебя, дорогая моя! Будь спокойна; мы в этой жизни больше не расстанемся.

Валерия обвила руками шею мужа и привлекла к себе его голову.

– Настал час, которого я боялась. Тебя накажут за то, что ты сделал для меня, тебя отнимут у меня.

– Сердце Лоренцо мягко и великодушно. Оно преисполнится милости ко мне и сострадания к тебе.

– А если он изгонит тебя, как и меня, потому что ты мой муж?

– Мое отечество будет там, где ты.

– Ферранте!

– Что, дорогая моя?

– Неужели ты так любишь меня, что готов перенести все это?

Покрывая поцелуями ее лицо, Ферранте прошептал:

– Я не думаю теперь ни об опасности, ни о наказании. Я думаю только о том, что ты моя.

Молодая женщина начала успокаиваться; от ласк на щеках ее появился легкий румянец, а на губах даже заиграла улыбка, когда Валерия нежно оттолкнула мужа от себя.

– Что мы будем делать, Ферранте, когда нам придется переселиться в чужие края? – спросила она. – У меня нет теперь ничего, кроме того, что ты можешь мне дать.

– Этого достаточно, дорогая, пока я не найду службы. Благодаря щедрости моего повелителя я смог сделать в последние годы некоторые сбережения. На эти средства мы уедем в какую-нибудь дальнюю страну, где начнем новую жизнь.

– А я стану помогать тебе добывать средства к существованию. Я многому училась и люблю работать. Я буду продавать искусные вышивания, которые прежде дарила.

Ферранте взял ее бледные руки.

– Эти маленькие беленькие ручки не должны трудиться для меня, – нежно произнес он. – Муж обязан работать и заботиться о жене.

– Я не знаю большего счастья, как сделать то же для тебя, как прежде моей мечтой было отдать тебе богатство, которое я должна была получить. Теперь я бедна.

– А я никогда в жизни не чувствовал себя богаче, чем теперь, – с улыбкой возразил он.

Валерия вздохнула.

– Благодаря жене, которая носит имя Пацци, – с горечью прошептала она.

– Теперь ты не Пацци. Ты Валерия Саграмора, и я горжусь своей женой так, как будто бы она доставила мне царскую корону.

Пробил назначенный государем час. Ферранте с неохотой освободился из объятий жены.

– Я сейчас же вернусь к тебе, как только кончится аудиенция, – утешал он Валерию, увидев, что слезы вновь потекли по ее лицу.

Еще один горячий поцелуй, и они расстались.

…Лицо Лоренцо было мрачно, когда к нему явился граф Саграмора, и Медичи строго смотрел на рыцаря, которого долгие годы считал достойным своей дружбы и доверия.

– Я потребовал вас к себе, Ферранте Саграмора, – обратился к нему Лоренцо, – потому, что хочу услышать от вас подтверждение поразившего меня сейчас известия, которому я не поверил, помня вашу многократно испытанную верность. Вам не может быть не известно, какая судьба постигнет тех, кто покушался на мою жизнь и убил моего единственного брата. Вы знаете и то, что равному наказанию подвергаются те, кто оказывает помощь заговорщикам или их родственникам. Вы знаете, что Пьетро Веспуччи изгнан за то, что способствовал бегству Наполеона Франчези.

– Я все это знаю, ваша светлость, – твердо ответил Ферранте.

– И тем не менее, Саграмора, вы решились защищать дочь несчастного человека, сделавшегося преступником, даже больше: до сих пор скрываете ее у себя и навлекаете на себя месть народа, который беспощадно отплатит вам за то, что вы сделали для этой несчастной.

– Ваша светлость, вы упомянули о судьбе, которая постигнет меня за преступление, совершенное мною в ваших глазах и в глазах всей Флоренции, и я признаюсь, что заслуживаю вашего наказания. Но не о своей судьбе думал я, когда, как безумный, бросился из вашего дворца к дому Пацци. Я думал об ужасном положении девушки, брошенной теми, кто должен был ее защищать. Кто решился бы взять под свою защиту дочь изменника, рискуя жизнью и вашим благоволением?.. Я сделал даже больше для девушки, которую любил и которую увидел в руках грубых варваров. Не сердитесь, государь, за то, что узнаете сейчас: Валерия Пацци сделалась моею женой.

– Безумец! – воскликнул Лоренцо. – Вы хотите погубить себя ради нее? Понимаете ли вы, что даже я не могу защитить вас, если это узнает синьория, что вы произнесли свой смертный приговор?

В лице Ферранте не изменилось ничего; он устремил твердый взгляд на государя.

– Когда эта девушка, которая должна безвинно искупить грехи своих родных, жила в богатстве и счастье, она отдала мне любовь своего чистого сердца, мне, чужестранцу, о котором она ничего не знала, кроме того, что он беден и несчастен. Она была счастлива при мысли, что может осыпать своими сокровищами бедного человека, что может отдать ему все, что принадлежало ей, ничего не требуя взамен, кроме ответа на свою любовь. Светлейший государь, вы знаете, как сурово были разбиты мечты ее неопытного сердца, и вы сами милостиво ходатайствовали за меня, чтобы я мог исправить то, в чем провинился.

– Я хорошо все это знаю, Ферранте, – ответил взволнованный Лоренцо, – но теперь… я не мог бы поддерживать подобного намерения. Я всегда желал вам добра, – в этом вы давно убедились, – но и я не в силах помочь вам.

– Государь, я знаю, чего лишаюсь вместе с потерей вашего покровительства и доброго ко мне отношения. Если вы теперь навсегда прогоните меня с глаз своих, я вечно буду пребывать в горе, которое мне причинит эта разлука. Мой долг относительно вас свят, но так же свят мой долг относительно девушки, которую я обманул и которая, несмотря на все перенесенные из-за меня страдания, продолжала любить меня. Чем я мог возместить ей разрушенные мечты, разбитые надежды? Пристанище в моем доме – это меньшее из того, что я должен дать ей. Скоро нельзя будет скрывать ее присутствие в стенах города. Как представительница опального рода, она приговорена к изгнанию. Я обязан охранять ее во время этого тяжелого пути. Куда бы этот путь ни привел ее, я пойду с ней.

– Ферранте, вы оба бедны и для вас теперь закрыты все должности, которые вы захотели бы занять. На что хотите вы содержать жену, себя? Подумайте о судьбе Нерони, Альбицци[50], которые, всеми избегаемые и покинутые, скитались по белому свету. Вы навлекаете на свою голову такую же участь.

– Меня больше тяготило бы всякое почетное место, которое я мог бы занять, если б при этом Валерия была далеко от меня и находилась в том бедственном положении, которое вы нарисовали для меня, государь. Мы переселимся с ней в другую страну, и я попытаюсь своими руками добывать необходимое для нас обоих. Исполните мою единственную последнюю просьбу: не отпускайте меня от себя в гневе. Вы были для меня более чем повелителем, удостаивая меня своей дружбой.

Ферранте опустился на колено перед государем и почтительно поцеловал его руку. Лоренцо был глубоко взволнован.

– Саграмора, – отрывисто произнес он, – не так, не сегодня вы должны расстаться со мной. Я знаю, что немногое могу сделать для вас. У меня у самого руки связаны, поэтому дайте мне время обдумать, как могу я отвратить от вас последствия вашего безумного поступка.

Лоренцо сделал ему головой знак удалиться и опустился в кресло, стоявшее перед письменным столом.

Легкие шаги раздались сзади него, и две горячие руки обвились вокруг его шеи. Лоренцо поднял голову и улыбнулся.

– Это ты, моя Кларисса, пришла за мной?

– Я дожидалась некоторое время в соседней комнате, – созналась она.

– И, по женской привычке, слушала, что я говорил с Саграмора?

– Да, Лоренцо, – ответила она, наклоняясь к нему. – И я рада, что сделала это.

– Почему, Кларисса? Даже твои просьбы, дорогая моя, не могут избавить этих несчастных от изгнания. Ты слышала, что я не могу помочь им.

– Лоренцо, ты называл Ферранте Саграмора другом, Валерию любишь с детских лет, так же как и я привязалась к ней. Неужели она должна безвинно страдать за преступления других?

– К несчастию, да, как и вынуждены к этому все родственники остальных заговорщиков. Я не могу произвольно изменить приговор синьории в пользу одного.

Кларисса ласково провела рукой по темным волосам Лоренцо.

– Слова Валерии заставили меня одуматься, – тихо проговорила она. – Она побудила меня пойти на могилу Лукреции, после чего я вернулась к тебе, мой дорогой.

Несмотря на молчание Лоренцо, Кларисса знала, что он чувствует то же, что она, – знала, что она не напрасно надеется на лучшую судьбу для друзей.

– Пусть наше наконец-то достигнутое счастье говорит за их несчастье, – прошептала Кларисса, – и Господь укажет нам средство помочь им.

Лоренцо привлек к себе жену и долго смотрел в ее лицо, сиявшее с некоторых пор новой прелестью.

– Первая просьба, обращенная тобою ко мне, не может остаться неисполненной, дорогая Кларисса, – произнес он наконец, – и если я не в силах сохранить им отечество, то постараюсь, чтобы они могли на чужбине без забот и опасностей найти себе новую родину. Правда, оба они заслуживают лучшего, чем то, что дает им воля Неисповедимого, но и на развалинах их судьбы, разбитой на наших глазах, может возникнуть будущее, которое богаче искренним счастьем, чем мы, недальновидные, можем представить.

Несколько дней спустя Ферранте Саграмора с молодой женой ночью покинул город, куда уже никогда в жизни они не могли возвратиться.

Благодаря ходатайству Лоренцо и его супруги эти двое изгнанников имели возможность добраться до Франции, где в тихой, уединенной жизни Валерия медленно позабывала ужасные впечатления, вынесенные с родины. Ферранте по просьбе Лоренцо впоследствии быт принят на службу королем Людовиком XI, а синьория отказалась от преследования его из уважения к государю, так любившему его. Кроме того, война, начавшаяся во Флоренции сейчас же после заговора, отодвинула на задний план наказание виновных.

Папа прислал из Рима проклятие и отлучение от церкви Лоренцо; Неаполь двинул войска против республики, но как до сих пор флорентийцы были верны дому Медичи, так и теперь они крепко сплотились вокруг своего государя. Судьба государства сделалась отныне судьбой династии, в которой народ видел залог своего благосостояния и спасения.

Счастье, сопровождавшее старшего сына Пьетро во всех предприятиях, не покинуло его и теперь. Звезда Медичи поднималась все выше и выше, – звезда, сохранившая в минуту величайшей опасности эту славную жизнь, доставившую благо стольким тысячам и неувядаемую славу городу, для которого Лоренцо был тем, чем никто до него и после него не был.

В сердцах благодарного народа сохранялась незабвенная память о Лоренцо Медичи, когда уже давно глаза его сомкнулись навеки и всевозможные бури потрясли владычество его наследников. Очарование его могучей личности было так велико, что пережило перипетии смутных времен, и даже следующим поколениям остался дорог тот, кого народ с гордостью назвал Великолепным!

Деверь – брат мужа.

Померанцы – цитрусовые деревья.

Санта-Кроче – церковь Святого Креста. Один из крупнейших храмов Флоренции.

В католических храмах возле входа находятся чаши со святой водой. Верующие опускают в нее пальцы, а также могут передавать эту воду на кончиках пальцев друг другу. Это считается знаком вежливости.

Генуфлекторий – скамья для коленопреклонений у католиков. Что-то вроде столика со ступенькой внизу, обитой мягкой тканью, на которую молящийся становится коленями. На столешницу, которая оказывается на уровне груди, кладется молитвенник или Библия. В Средние века, когда разворачивается действие романа, такие «столики» стояли перед распятиями, статуями Богоматери или святых. В более поздний период, когда в католических храмах появились ряды скамей для сидения, мягкая подставка под колени стала частью этой мебели и несведущими людьми часто принимается за подставку для ног.

Имеется в виду гонфалоньер юстиции (досл. с ит. «знаменосец правосудия»). Высшая должность в структуре управления Флорентийской республики.

Тоскана – область в Центральной Италии.

Радагайс – вождь готов, вторгшийся на территорию Италии в 405 году и разгромленный римскими войсками.

Лангобарды – древнегерманское племя, в период Великого переселения народов вторгнувшееся в Италию и в 568 году создавшее там Лангобардское королевство.

Монтеротондо – город недалеко от Рима. В Монтеротондо до сих пор сохранился дворец семьи Орсини.

Гвельфы и гибеллины – две политические партии во Флоренции, враждовавшие с XII века. Первая была представлена в основном купцами и ремесленниками, вторая – аристократами.

Зять – здесь: муж сестры.

Невестка – здесь: жена брата мужа.

Синьория – здесь: государственный совет. Синьорией называлась особая форма управления, характерная для некоторых городов-государств в Италии, когда именитые люди города избирали себе государя – синьора, а сами становились при нем советниками. Во времена Медичи должность синьора могла быть наследственной.

Фра Беато Анджелико (род. после 1395 г. – ум. в 1455 г.) – святой католической церкви, итальянский художник Раннего итальянского Возрождения.

Подеста – глава администрации в средневековых итальянских городах-государствах. В данном случае это Пьетро Медичи.

Невестка – здесь: жена сына.

Невестка – здесь: жена брата.

Невестка – здесь Пацци называет так супругу брата своей жены.

Ворота Фаэнцы – ворота в крепостных стенах Флоренции. Названы в честь монахини по имени Фаэнца, жившей в монастыре неподалеку и известной в городе.

Свойство – родственные отношения не по крови, а через брак. Джованни Пацци связан с Лоренцо Медичи, так как на Бьянке, сестре Лоренцо, женат Гульельмо Пацци.

Двор французского короля в те времена находился в Сен-Жермене и только при Людовике XIV переместился в Версаль.

«Моргант» – поэма о знаменитом французском рыцаре Роланде. После того как была опубликована полностью, получила известность как «Большой Моргант».

Библиотека, основанная Козимо Медичи. В 1444 году он открыл первую публичную читальню в своем доме, где публике было доступно около 800 древних рукописей.

Перечислены древнеримские поэты-классики.

Подлинное стихотворение из собрания стихов, сочиненных самим Лоренцо Медичи.

По некоторым сведениям, Лукреция умерла намного позже, однако о ее жизни после того, как Кларисса родила своего первого ребенка, ничего доподлинно не известно. По версии автора романа, дата захоронения праха Лукреции (1501 год) в капелле Ардингелли при церкви Санта-Тринита на самом деле является датой перезахоронения. Совсем не редкий случай для той эпохи.

Павия – город в Италии, в области Ломбардия.

Камея – ювелирное изделие, выполненное в технике барельефа на драгоценных либо полудрагоценных камнях.

Протонотарий – один из руководителей Папской канцелярии. В Средние века из числа протонотариев часто назначались кардиналы.

Галеаццо Сфорца (1444–1476) – правитель Миланского герцогства из династии Сфорца.

Имола – город к северу от Флоренции, отделенный от нее горами. В 1448–1473 годах сеньором Имолы был Таддео Манфреди (1431–1486). Затем Таддео продал Имолу за 40 тысяч дукатов миланскому герцогу Галеаццо Сфорца.

Вольтерра – город в составе Флорентийской республики. Имел частичную самостоятельность, но после мятежа в 1470-х годах, жестоко подавленного флорентийцами, все вольности были упразднены.

Пасторальные пьесы – пьесы, где главными действующими лицами являются пастухи и пастушки, живущие в окружении прекрасной природы.

Читта-ди-Кастелло – итальянский город в долине верхнего течения реки Тибр на склоне Апеннин, в крайней северной точке региона Умбрия. Владение Никколо Вителли, видного политического деятеля и полководца того времени.

Контессина де Барди (1390–1473) – итальянская аристократка, жена Козимо Медичи.

Лоренцо Гиберти (1378–1455) – итальянский скульптор, ювелир, архитектор, историк и теоретик искусства периода Кватроченто – Раннего итальянского Возрождения.

Кондотьер – в Италии предводитель наемного военного отряда или наемного войска.

Санта-Мария-дель-Кармине – церковь во Флоренции, на южном берегу реки Арно.

Санта-Мария-дель-Фьоре (досл. с ит. «Святая Мария с цветком») – католический кафедральный собор во Флоренции. Цветок ириса, или геральдическая лилия, является символом Непорочной Девы и главным элементом герба Флоренции.

То есть на вилле Кареджи, принадлежащей семье Медичи.

Монтемурло – коммуна в Тоскане, то есть недалеко от Флоренции, с северо-западу от города.

Монтуги – квартал во Флоренции. Располагался на одноименном холме.

Филиппо Брунеллески (1377–1446) – ученый, архитектор, скульптор эпохи Возрождения. Автор проекта купола собора Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции.

Возрадуйся, Боже, всей земле (лат.).

И от осуждения вечного избавь нас, и к числу избранных твоих причисли (лат.).

Иисус Христос накануне дня своих страданий взял хлеб в святые и досточтимые руки свои (лат.).

Сие есть тело мое (лат.).

Палле – так назывались золотые шары на гербе Медичи, из-за чего и возник этот клич. Что символизировали шары, неизвестно. По одной из версий, это пилюли, так как фамилия Медичи переводится как «врачи».

Ринальдо Альбицци (1370–1442), политический противник семьи Медичи, был изгнан из Флоренции так же, как и упомянутый ранее Диотисальви Нерони.