© Шевцов И.М., наследники, 2026

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2026

В переполненном общем вагоне, несмотря на открытые окна, воздух спертый, густой, перемешанный с едким махорочным дымом – хоть топор вешай. А за окном вагона тихое золотистое бабье лето уходит от Москвы на север, чтоб где-то в ярославских и вологодских лесах оборвать белую паутину задумчивой грусти, растаять в стылых утренних туманах, превратясь на архангельской земле в холодную осень. Торопливо бегут назад телеграфные столбы, медленней проплывают тронутые первой желтизной березовые рощи и безмолвные колокольни церквей, освещенные низким предвечерним солнцем.

И само солнце – раскаленный диск – уже не слепящее, а какое-то угасающее, с четко очерченными краями, бежит вперед параллельно поезду, спешит, торопится, словно играет наперегонки; на поворотах то отстанет, то снова вырвется вперед, то затеряется в густых зарослях придорожного леса, затем сверкнет в просветах деревьев и снова бежит, померкнув от усталости. Она заметна с каждой минутой, солнечная усталость. Накал постепенно ослабевает, принимая сперва багряный, а затем и совсем алый оттенок. И наконец солнце с разбегу врезается в почти незаметную тучу, синеватой скалой лежащую на горизонте. И теперь по западному небосводу уже не диск катится, а просто летит срезанный купол, похожий на парашют. Постепенно алея, этот купол превращается в парящий над землей зонтик.

Красота необыкновенная! Глеб наблюдает ее с верхней полки вагона.

В Загорске, где поезд стоял двенадцать минут, пропуская воинские эшелоны, слышался заунывный, протяжный звон к вечерне.

Вагон – растревоженный улей. Тут смешались и детский плач, и напевный женский говор, и неторопливый рассказ фронтовика о том, какой ад стоял у Соколовской переправы и сколько там полегло наших и немцев – видимо-невидимо.

Майор Глеб Макаров устал от этих разговоров. Он их досыта наслушался в госпитале в Ярославле, где лежал после ранения немногим больше двух недель. Он побывал в огненном аду в жарком июне под городом Гродно – там с превосходящими силами фашистов вели кровопролитные бои части 6-го механизированного и 6-го кавалерийского корпусов. В тех ожесточенных боях погибли командир механизированного генерал Хацкилевич и командир кавкорпуса генерал Никитин. А его, майора Макарова – командира артиллерийского полка, судьба тогда миловала. Ранен он был уже потом, гораздо позже, на смоленской земле. За непродолжительное время боев он повидал такое, что словами не расскажешь – стынут человеческие слова, леденеют, как слезы на сорокаградусном морозе.

А за перегородкой теперь уже женский голос, медлительный и печальный, как звон церковного колокола, рассказывает:

– На пассажирский поезд налетели… Днем это было, а их туча темная, самолетов. Закидали бонбами… Страсти господни, что творилось. Паровоз опрокинулся, вагоны горят, а там люди – полнехонько людей. И детишек, и раненых вакуировали, которые совсем немощные, больные. А он все кидает и кидает бонбы. Вагоны горят, и детишки кричат «Спасите!», а кому спасать-то, когда все кругом горит и бонбы сыплются, грохают, аж земля дрожит.

Слова ее – как ржавой пилой по обнаженным нервам Глеба Макарова. О каком поезде она говорит? Где это было? Может, на перегоне между Гродно и Витебском? С поездом, в котором ехала его жена Нина с восьмилетней дочуркой Наточкой? И Наточка в горящем вагоне звала, может, на помощь?..

Макаров знал, что эшелон, в котором эвакуировались его жена и дочь, фашисты разбомбили. И если бы Нина и Наточка остались живы, они написали бы в Москву. Эшелон их бомбили в конце июня, то есть два месяца тому назад. Позавчера Глеб получил из Москвы от сестры Вари письмо. В конце была печальная фраза: «О Нине и Наточке никаких вестей». Значит, правду говорила жена полкового интенданта, которая ехала в одном поезде с Ниной и чудом осталась жива: Нина Макарова и дочь погибли во время бомбежки, не доезжая Витебска. Значит, правда, страшная, жуткая правда, с которой нельзя примириться. И он не мирится, не желает, он не согласен. Все врут – и жена интенданта, и эта певучеголосая незнакомая женщина в соседнем отсеке вагона, и Варя. Нина и Наточка живы, они спаслись из горящего поезда и долго-долго, почти целых два месяца, добирались до Москвы. И наконец добрались. Вот приедет он сейчас в деревянный родительский дом на Верхней Масловке, а они уже там – Нина и Наточка, будут встречать его…

Глеб Макаров с суеверной настойчивостью и упрямством язычника внушал себе такую фантастичную, нереальную мысль, точно заклиная судьбу, умоляя ее сотворить чудо. Он не верил в чудеса, но сейчас ему до смерти захотелось, чтоб свершилось чудо. Он от кого-то слышал или где-то читал о чудодейственной силе самовнушения и теперь, в самые трудные дни своей жизни, прибегнул к неведомому и неиспытанному.

Так было легче на душе.

Он знал, что в Москве его ждут родные, которых он известил телеграммой. В Ярославле в госпиталь к нему приезжала Варя – любимая сестренка, средняя в семье Макаровых. Младший брат Игорь, лейтенант-танкист, тоже, как и он, Глеб, встретил войну на западе. Последнее письмо от него получено месяц назад. Краткая записка: жив, здоров, бьем проклятую немчуру. Всем боевой фронтовой привет.

Варя показала Глебу Игорево письмо – оно было датировано двадцать шестым июля. А сейчас на исходе август. С тех пор от брата никаких вестей. Может, и в живых давно нет.

В Москву поезд прибыл вечером. Глеб вышел на темную площадь вокзала, и Москва ему показалась необычной, какой-то настороженной, непривычно погруженной в темноту. И только яркий свет в метро вернул ему ощущение, знакомое с детства. Но оно не было продолжительным: на «Динамо» Глеб вышел из метро, встреченный, как и на вокзале, темнотой притихшего, настороженного города. Столичный центральный стадион «Динамо» угрюмо молчал, вздыбив в лунное небо черные силуэты юпитеров. Что-то больно ударило по туго натянутым струнам души, защемило под ложечкой. В памяти пробудились годы пусть не всегда легкой, но навеки прекрасной юности. Сколько раз бывал он здесь, на трибунах стадиона, в кипящем океане страстей болельщиков. Стадион в его памяти хранился солнечным и восторженно шумным, как праздник.

Воровски выползшая из облаков луна бледно осветила самое высокое в этом районе здание – построенный перед войной жилой дом авиаторов. Своей несколько неожиданной архитектурой он напоминал Макарову канцелярский стол, опрокинутый вверх ножками.

Ощущение нового, непривычного отвлекло его на какое-то время от тревожных мыслей о семье, от того нравственного напряжения, в которое он был погружен в последние дни и особенно часы. Эти мысли и напряжение вернулись к нему тогда, когда он знакомым проходным двором вышел на свою улицу, пустынную и приумолкшую. Глеб ускорил шаги: он знал – его ждут. Привычно нащупал в темноте кнопку звонка, нажал ее и не услышал сигнала. Понял, что звонок не работает, постучал.

Открыла мать – Вера Ильинична. Сухонькая, как-то неожиданно состарившаяся, она прижалась к широкой груди, уцепилась за кожаную портупею, заплакала тихо.

– Глебушка, сынок… Один остался.

Голос у Веры Ильиничны вообще был тихий и мягкий, а теперь и совсем пропал, еле слышно.

«Один остался… Значит, не свершилось чудо, не объявились жена и дочурка».

Он поцеловал ее седые волосы и сказал тоже тихо:

– Ничего, мама, ничего.

Потом обнял отца, расцеловались трижды, поцеловал сестру и пытливо посмотрел на смиренно стоявшего в сторонке молодого блондина, хрупкого телосложения, стройного и бледнолицего. Догадался: муж Вари, тот самый молодой и талантливый архитектор, который, по словам сестры, рвется на фронт, а его не отпускают. Познакомились. Зятя звали Олегом Борисовичем Остаповым.

Осмотрел большую квадратную комнату, тускло освещенную керосиновым фонарем, висевшим под потолком. Кое-что переменилось за два года, которые он не был в Москве. Задержал задумчивый взгляд на фотографиях, висящих на стене в простеньких рамочках. На одной, большого формата, Глеб с Ниной, молодые, юные. Он – лейтенант-артиллерист. Нина в то время только что окончила педтехникум. Рядом другая фотография, меньшего размера. На ней они уже вчетвером: Глеб, Нина, Святослав и Наточка. Семья. Была семья… Что-то потемнело в глазах, помутилось. Мать, сдерживая рыдания, удалилась во вторую, маленькую, бывшую Варину комнату, а теперь спальню стариков.

Глеб отвернулся от фотографий, присел к столу.

– Вот так все время – все глаза выплакала, вся извелась, – негромко сказала Варя, кивнув в сторону ушедшей матери.

– Может, еще объявятся, – молвил Трофим Иванович, седовласый поджарый старик, и тоже придвинулся к столу.

– Нет, отец, не объявятся, – сокрушенно произнес Глеб, переведя неторопливый взгляд с сестры на зятя. – Чуда не свершилось. Не бывает чудес… Если бы были живы, дали б о себе знать.

– А не могли они оказаться там? – высказал предположение зять, имея в виду оккупированную немцами территорию.

Глеб отрицательно покачал головой.

Вера Ильинична с Варей быстро накрыли стол: не ужинали, ждали Глеба. Было вино, была водка – не было веселья. Великая беда обрушилась на страну, неутешное горе вошло в семью Макаровых.

– Вот и Славки нет, – говорила Вера Ильинична, – знать, не отпустили начальники. А Варя ездила к нему, наказала, что отец сегодня из госпиталя заявится. А вишь – не отпустили.

– Ты виделась с ним, Варя? – Агатовые глаза Глеба оживленно заблестели.

Святослав, его сын, учился в Московском военно-политическом училище.

– Нет, Глеб, не удалось. Он был на занятиях. Записку через дежурного передала, – ответила Варя.

– Как война началась, всего один разок-то и побывал дома. Да и то на часок забежал, – сообщила Вера Ильинична. – Ты кушай, сынок. Кушай. Исхудал-то как…

– Были бы кости, мать, а мясо нарастет, – сказал Трофим Иванович и поднял граненую стопку: – За здоровье наших воинов, чтоб отступать, значит, перестали. Пора бы его, проклятого, назад погнать.

Глеб выпил молча, ничего не сказал на отцовские слова, посмотрел на мать умиленно – как она изменилась за эти два года, – перевел глаза на сестру. Заметил:

– А ты, Варя, какая-то другая. Не похожа на ту, что ко мне в госпиталь приезжала. Не пойму, в чем дело.

– Секрет, братец, – лукаво улыбнулась Варя родниковыми глазами.

– Открой, – пошутил Глеб.

– Нет, ни за что. Сам догадайся.

Олег смотрел на жену тихим влюбленным взглядом, и лицо его, теперь уже не казавшееся Глебу бледным, светилось нежным внутренним светом. Глеб поймал его взгляд и решил: а в нем есть что-то приятное, располагающее. Жидковат малость телом, но и Варя под стать ему – хрупкая и в свои двадцать четыре года выглядит совсем юной. Глеб пожал плечами. Олег сказал:

– Я вам открою секрет. Разрешаешь, Варя?

Смеющиеся, с бирюзовой синевой глаза ее разрешили.

– Она прическу меняет два раза в месяц, – выдал Олег.

Варя действительно часто меняла прическу. Ее блестящие каштановые волосы легко и естественно принимали любую форму. То, гладко зачесанные назад, ложились на затылок тугим узлом, открывали высокий лоб и придавали ее лицу выражение доверчивого смирения. То, наоборот, челка закрывала лоб по самые брови, и тогда лицо ее становилось круглым и слишком серьезным. Была еще одна прическа у Вари, которая больше других нравилась Олегу. Это когда волосы вздымались пышной волной и орлиными крыльями падали на обе стороны. Олег говорил тогда: вот это настоящая Варя.

Глеб думал о тосте отца. Он смотрел на него – старого потомственного рабочего, который из шестидесяти пяти лет сорок восемь провел на столичном заводе «Борец», смотрел и старался понять, что сейчас волнует отца. Собственно, это был один-единственный и самый острый вопрос: до каких пор мы будем отступать? И почему отступаем? Должен же кто-то дать ответ на этот вопрос. Не архитектора ж ему спрашивать и не дочь. Ведь Глеб был там, в самом пекле, в жарких сражениях. И не рядовой же он – как-никак командир полка.

Глебу часто казалось, что штатские люди, рабочие и работницы, такие как его мать и отец, в чем-то упрекают наших воинов за поражение и конечно же корят больше командиров, чем рядовых. Было горько это сознавать. И как бы отвечая на безмолвный вопрос отца, Глеб сам начал рассказывать о первых боях в приграничной полосе, когда их мотомеханизированный корпус вступил в неравное единоборство с танковыми колоннами фашистов. Он рассказывал о мужестве и героизме своих товарищей.

– Но у них больше танков и самолетов – и в этом их сила, – говорил Глеб и понимал, что аргументы его малоутешительны.

Варя так и сказала:

– Что ж, выходит, и остановить его нечем? Так он запросто и до Москвы дойдет.

Нет, Варюша, совсем не запросто. Он идет по своим трупам, – быстро и с убеждением ответил Глеб, хмуря густые темные брови.

– Наполеон тоже до Москвы дошел, а чем кончил? – заметил Трофим Иванович. – Россия – она не такой кусок, чтоб запросто проглотить. Нет, подавится. Как Наполеон.

– У Наполеона, папа, не было танков и самолетов. А этот Москву бомбит, – возразила Варя. – Почти каждую ночь налеты.

– Ну и что? А Москва, как стояла, так и стоит, – в волнении парировал Трофим Иванович. Худое лицо его зарумянилось, узкие, со вздувшимися венами руки задрожали. – Стоит и стоять будет! – пригвоздил накрепко. Прибавил в запале: – И над Москвой он не летает. Кишка тонка. Разве что ночью, в потемках, как вор, пытается. А не может. Потому как бьем.

– А бомба на Моховой, – напомнила Варя. – Представляешь, Глеб, в самом центре, у стен Кремля, падает огромная бомба.

– И Белорусский вокзал бомбил, – вставила мать. Она стояла возле стола, скрестив на груди свои маленькие сухонькие руки. – Уж и пожар был, какой пожар – жуть! От нашего дома было видно. Дым клубами, черный-черный, ну прямо аспид, и пламя…

– Цистерны с бензином горели, – пояснил Трофим Иванович. – Отдельные самолеты прорываются. Не без того – война есть война.

– Все это понятно – война разрушает, – скромно отозвался молчаливый архитектор. – И все-таки разум протестует. Страшно за памятники культуры. Взрывная волна снесла скульптуру у Большого театра. А могло и здание превратиться в руины. Или на Моховой. Ведь рядом – Кремль. А недавно огромная бомба упала у Никитских ворот. Мы с Дмитрием Николаевичем – это мой начальник – сразу выехали к месту взрыва. Представьте себе воронку глубиной пять метров! Памятник Тимирязеву отброшен далеко в сторону, скульптура повреждена.

– Это тот самый Дмитрий Николаевич, который не отпускает Олега на фронт, – сказала Варя Глебу.

Олег засмущался и, будто оправдываясь перед Глебом, сказал:

– Все, договорились. На днях закончим маскировку основных ориентиров столицы, и я ухожу в ополчение. Дмитрий Николаевич дал слово, что больше не будет возражать.

– И я с тобой, – всерьез сказала Варя. – Лучше на фронт, чем рыть противотанковые рвы. Представляешь, Глеб, с утра до вечера, не разгибая спины. Каково без привычки: вон – руки в мозолях до крови. – Она положила на стол свои узкие, тонкие руки. На ладонях действительно были мозоли.

– Ну а как же, дочь, иначе? – сказал Трофим Иванович. – Кто-то должен. Недаром говорится и в песне поется: идет война народная, священная война.

– Да я не о том, папа. Я на фронт хочу, воевать.

– Сиди уж, фронтовичка. Не видели тебя на фронте, – сокрушенно проговорила Вера Ильинична. Она знала, что дочь говорит всерьез. – Кончишь свой трудфронт, тогда к Борису Всеволодовичу в госпиталь пойдешь милосердной сестрой.

Борис Всеволодович Остапов – известный столичный хирург – действительно предлагал своей невестке работать в его госпитале, пока идет война. Но Варя почему-то решила, что в госпитале слишком мирные дела, а она, только что получившая диплом об окончании Института востоковедения, владеющая французским и турецким языками, считала, что если уж работать на оборону в это трудное время, то работать там, где рвутся снаряды и свистят пули. Главное, считала она, бить проклятого врага.

– Я видела на крышах домов в Москве у зенитных пулеметов девушек, – продолжала Варя. – Глеб, как ты думаешь, могу я тоже быть пулеметчицей?

– Можешь, сестра, только сначала траншеи и противотанковые рвы нам приготовь, – шутливо ответил Глеб. – Вы где сейчас копаете?

– Под Можайском, – ответила Варя.

– Мм-да… – Глеб покачал коротко стриженной головой, сдвинул темные брови, вздохнул. – Московская область. Мм-да… – Озабоченно сказал: – Однако далеко намерены пустить.

– Бородино, – коротко произнес Олег, и синие жилки на его висках напряглись.

– Вот и я говорю: будет им второе Бородино, – сказал Трофим Иванович. – Будет. Попомните мое слово.

Его оптимизм не казался наивным, потому что в словах, в том тоне, каким произносились эти слова, звучала какая-то гранитная убежденность, железная готовность стоять неприступной скалой и не просто умереть в жестоком поединке, а выстоять и победить.

Вера Ильинична, стоя в сторонке, не спускала полного обожания взгляда с Глеба, ее первенца, радости и надежды ее, и светились в теплом материнском взоре очень сложные чувства: нежная любовь и тревога, жалость и гордость и еще та бездонная скорбь, которую рождали думы о загубленной Глебовой семье, о погибших внучке и невестке. «Вот и остался горемыка одинешенек, – думала она, сдерживая подступавшую слезу. – Да еще сынок сиротка, тоже военный, внучек мой единственный, Славочка». И задала она Глебу тот вопрос, который давно ее волновал, тяжелым камнем лежал на сердце:

– Глебушка, ты знать должен: Славочку нашего на фронт могут послать?

– Все может быть, мама. Он человек военный, без году командир, – отметил Глеб.

– Как же это? Он же совсем ребенок, – певуче-испуганно пропела Вера Ильинична.

– Это Святослав-то ребенок? – выпрямился Трофим Иванович и расправил плечи. – Святослав будет самым главным героем в семье Макаровых. Помяните мое слово. Твердый мужик, с характером и башковит. Серьезный мужик.

– Ай-яй, что ты такое говоришь, отец. Мужик… Да какой же он мужик – дитя еще, – возражала Вера Ильинична.

– В Гражданскую такие, как он, полками командовали, – не сдавался Трофим Иванович.

В это время по радио объявили воздушную тревогу.

– Ну вот, опять пожаловали, все им неймется, – с добродушием молвил Трофим Иванович.

Глеба поразило совершенное спокойствие всей семьи, с которым был воспринят сигнал воздушной тревоги.

Он поинтересовался:

– Что в таких случаях мы должны делать?

– А ничего, – ответил отец. – Первое время бегали в метро. А потом надоело, обвыклись.

– Вообще, положено идти в убежище, – сказал Олег. – На крышах домов остаются дежурные. Обычно немцы разбрасывают мелкие зажигательные бомбы. Мы живем на улице Чкалова. В нашем доме бомбоубежище. Иногда спускаемся туда.

– Нам, пожалуй, надо бежать в метро, чтоб после отбоя сразу домой, – заторопилась Варя.

– И то правда, бегите, – согласилась Вера Ильинична. – А ты, Варя, завтра как? Опять на трудфронт?

– Да, как всегда, – ответила Варя. – Ты, Глеб, надолго задержишься?

– Завтра попробую повидаться с сыном, – ответил Глеб. – А послезавтра с утра – в управление кадров. А там – куда направят. Надо полагать, сразу на фронт.

Глеб проводил Варю и Олега на улицу. Было довольно тепло. Небо очистилось от туч, и высокая яркая луна как-то отчужденно и ненужно висела над Москвой. Острые лучи прожекторов, как гигантские шпаги невидимых рыцарей, скрещивались в вышине. На западе, в стороне Сокола, ухали зенитки. Глеб видел разрывы снарядов. Потом неожиданно в скрещении лучей сверкнул серебряный крестик вражеского самолета. «Ага-а, попался, ворюга», – мысленно торжествовал Глеб, но вдруг самолет как-то бочком скользнул в сторону, провалился вниз и исчез из скрещенных лучей. Прожектора лихорадочно заметались по небосводу, но не могли нащупать фашиста. Там же, за Соколом, гулко ухнула земля, и Глеб понял, что это не зенитки, а сброшенные с самолета бомбы разорвались. Он постоял еще с минуту и потом ушел в дом.

В свои восемнадцать лет Святослав Макаров выглядел вполне взрослым мужчиной. Высокого роста, широкоплеч, как и его отец, настойчивый и упрямый, он унаследовал от своей матери не только черты лица, но и нежность, доброту. Его светло-карие материнские глаза с характерным прищуром смотрели на мир открыто и доверчиво. Но стоило юноше рассердиться, выйти из равновесия, как те же глаза темнели, источали огонь ожесточения и ярости.

Как в школе, так и в военном училище он не был в числе первых по успеваемости, хотя учился довольно ровно, как говорится, на твердую «четверку», ничем особым не выделялся. Но было в нем нечто такое, что как магнит притягивало к нему друзей. Возможно, какая-то откровенная честность и доброта в отношениях с людьми, чувство товарищества и беззаветная верность дружбе притягивали к нему ребят.

Глеб Макаров сам себе признавался, что плохо, вернее, недостаточно знает сына. Тому были свои причины, быть может, не столь уважительные, но все же объективные – частые переезды из города в город, большая занятость по службе. Восьмой и девятый классы, то есть перед тем как поступить в военное училище, Святослав кончал в Москве, и жил он в то время у дедушки.

Они не виделись больше года, и Глеб нашел, что за это время сын сильно изменился: плечистее стала фигура, спокойное круглое лицо не просто загорело, а возмужало, что-то самостоятельное и твердое появилось во взгляде. Тонкие брови стали еще круче. «До чего же он похож на Нину», – грустно подумал Глеб.

По просьбе Макарова-отца начальник училища разрешил курсанту в порядке исключения уволиться до 22.00, то есть на весь день.

Когда они вышли за ворота училища, Глеб подумал: куда идти? Это был не простой вопрос. Их встреча могла оказаться последней – Глеб это отлично понимал, – поэтому предоставленное им время надо было использовать так, чтобы эта встреча навсегда осталась в памяти сердца.

Глеб Макаров любил Москву, как он считал, особой, неповторимой, лишь ему одному доступной любовью. Москва для него была не просто городом, где он родился, где прошли его детство и юность, Москва была частицей его сердца. И чем дальше он от нее находился – в степях Забайкалья или в лесах Белоруссии, тем острее он это чувствовал. Москва жила в нем самом, как душа, постоянно, неизменно, всегда.

Когда Слава был маленьким, Глеб, приезжая с семьей в отпуск в столицу, водил сына по Москве, показывал и рассказывал то, что было близко и дорого ему самому. Мальчик слушал с интересом, с обычным детским любопытством, которое быстро иссякало. Он уставал, и Глеб с досадой думал: нет, ребенок не может чувствовать того, что чувствует взрослый. И вот Святослав, можно сказать, уже взрослый. Надо показать ему Москву.

Было тревожно и даже боязно: а вдруг не поймет, не почувствует того, что чувствует он, Глеб Макаров?

День стоял ясный и сухой, одетый в прозрачную дымку уходящего августа. Многомиллионный город, уже почти прифронтовой, казалось, жил обычной своей жизнью, внешне сохраняя спокойное достоинство и выдержку. Так казалось неискушенному глазу. Правда, на улицах военных было, пожалуй, не меньше, чем Гражданских, в парках и на бульварах бегемотами лежали туши аэростатов воздушного заграждения. Днем они «отдыхали», а по вечерам поднимались в черную высь сторожить московское небо. На крышах высоких домов стояли пулеметы, а на окраине города, на шоссейных магистралях, щетинились сталью противотанковые надолбы. Многие здания были нелепо разукрашены, точно на них набросили маскировочные халаты. Глядя на этот камуфляж, Глеб подумал: этим делом и занимается рвущийся на фронт его зять – архитектор Олег Остапов.

Отец и сын шли по Москворецкому мосту в сторону Кремля. Глеб сказал:

– Давай, сынок, постоим здесь. В юности я любил подолгу стоять на мосту и любоваться Кремлем. – Они вошли в каменную нишу, стали, облокотясь на прохладный бетон, и Глеб продолжил: – Отсюда Кремль какой-то особый, монолитный. Его схватываешь целиком, весь.

Сын молчал. Он сосредоточенно смотрел на множество золотых солнц, которыми казались купола кремлевских церквей, на Большой Кремлевский дворец, похожий на пароход юношеских грез. На звездные башни, венчающие неприступно-строгую зубчатую стену. Глеб вспомнил, как в юности, стоя на мосту и глядя прикованным жадным взглядом на Кремль, он ощущал необыкновенный подъем души, какой-то внутренний взлет, блаженство и полноту бытия. Что чувствует сейчас этот молчаливый, стройный, высокий юноша, одетый в военную форму, – его сын, его надежда и будущее?.. Спрашивать было глупо, а Святослав молчал. Потом повернул голову в сторону Арбата, устремил глаза на высокую башню Наркомата обороны, то ли спросил, то ли сказал утвердительно:

– Завтра ты пойдешь туда. И тебе дадут назначение. Как ты думаешь – опять командиром артполка?

– Возможно, – ответил Глеб, не чувствуя ни досады, ни сожаления от того, что сын отвлек его мысли от Кремля. Он ждал новых вопросов, но сын снова замолчал.

– Пройдем на Красную площадь? – предложил Глеб. Святослав кивнул. На углу возле Александровского сада сын спросил:

– А могли они остаться там, в тылу у немцев, мама и Наташа?

Это был ответ на немой отцовский вопрос. Вот, оказывается, что волновало сына.

– Конечно, могли. – И потом добавил уже твердо, уверенно: – Скорей всего, так оно и есть…

Пусть хоть маленькая надежда теплится в нем, пусть согревает душу и не дает ей зачерстветь.

И опять до самой Красной площади шли молча. Глеб смотрел на строгие линии Дома Совнаркома, на легкую громаду гостиницы «Москва». Эти здания строились при нем, на его глазах. А когда ступили на отполированный подошвами брусчатник Красной площади, сын спросил:

– Папа, а если откровенно: на фронте положение наше очень тяжелое?

– Да, сынок, очень. Под Смоленском попали в окружение две наши армии.

– А я слышал, что наши войска на смоленском направлении перешли в контрнаступление и немцы в панике бегут, – сказал Святослав.

– Разговоры, сынок, желаемое за действительное мы часто выдаем.

– Да нет же, папа, это официально. Батальонный комиссар у нас выступал. Он так и говорил: наши войска под командованием генерала Жукова перешли в контрнаступление под Ельней.

– Возможно. Частный контрудар – это еще не наступление. Варя каждый день под Можайском роет окопы, траншеи и противотанковые рвы. Это о чем-то говорит.

– Неужели дойдет до Москвы?

– Все может быть.

– Говорят, и нас пошлют на фронт. Скорей бы.

– Успеешь, сын, навоюешься. Сначала научись…

– А может случиться, что и не успею. Вот будет обидно, если война кончится, а мы и не понюхаем пороху.

– Такого не случится, – грустно сказал Глеб. – Главные бои впереди. Далеко враг зашел, по доброй воле обратно не пойдет. Придется силой выколачивать. Накопим силы, дай время.

– А может, как в двенадцатом году, при Наполеоне, сами побегут. Выдохнутся и побегут, – сказал Святослав солидно. – Я недавно «Войну и мир» перечитал. Заново, внимательно, не так, как в школе. Мне думается, в истории все повторяется. Не в деталях, а в принципе, в общих чертах. И дедушка, между прочим, такого же мнения… А ты знаешь, папа, дедушка наш рассуждает, как философ или как нарком.

– А рабочие, сынок, всегда были умными и мудрыми. И многие наркомы вышли из рабочих. А ты давно с дедушкой не виделся?

– Да уже больше месяца. Мы сходим. Бабушка все плачет. – И запнулся. Он знал, о ком плачет бабушка.

– Конечно, сходим. Пешочком, – предложил Глеб. – Пройдем всю улицу Горького, потом по Ленинградскому шоссе. Как? Не возражаешь?

Сын молча согласился.

Центральная артерия столицы, самая широкая и самая нарядная, показалась Глебу какой-то не совсем знакомой и привычной. На ней не было беспечно гуляющих. На лицах людей, в их быстрой, торопливой походке чувствовались озабоченность и напряжение. Часто встречались военные патрули. Огромные витрины магазинов заложены мешками с песком. На доме рядом с телеграфом огромный плакат – «Родина-мать зовет!». Плакат впечатляет. Они остановились у Тверского бульвара, где тогда возвышался всегда задумчивый бронзовый Пушкин. Постояли несколько минут.

– А ведь могут и его, как Тимирязева, бомбой ушибить, – сказал Глеб, вспомнив рассказ зятя.

– А что с Тимирязевым? – Святослав не знал о бомбе у Никитских ворот.

– Бомбили. И повредили. Олег Борисович рассказывал, – пояснил Глеб.

– Он тебе понравился, Олег Борисович?

– Да как будто ничего. Мы виделись накоротке. А ты что о нем думаешь? – полюбопытствовал Глеб. Замужество сестры, ее судьба не были для него безразличны.

– Не люблю я его, – после продолжительной паузы ответил Святослав.

– Твоя любовь необязательна. Важно, чтоб они друг друга любили, – заметил Глеб и поймал себя на мысли, что он разговаривает с сыном по-мужски, как равный. Ответ сына заинтересовал его, и он спросил: – Чем же он тебе не нравится?

– Какой-то он хрупкий и тихий.

– Но ведь Варя тоже хрупкая.

– Тетя Варя другое дело, она женщина. Она красивая.

– Да и Олег Борисович недурен. Все при нем. А что тихий – это от характера. И кажется, в уме ему не откажешь.

На Пушкинской площади в кинотеатре «Центральный» шел «Чапаев». Святослав как-то весь встрепенулся, в глазах вспыхнули огоньки восторга, и этот восторг прозвучал в его голосе:

– Смотри, папа, «Чапаев»!

Больше не нужно было никаких слов: отец понял его, понял желание сына, предложил:

– Ну так что, посмотрим?

– Давай, – обрадованно согласился Святослав.

На Верхнюю Масловку пришли изрядно проголодавшиеся. Дома была одна мать: заждалась. Накормила скромным, но вкусным обедом. Потом сидели втроем, разговаривали, поджидая Трофима Ивановича. Уже начало смеркаться, когда приехала Варя. Усталая, с глазами, излучающими тихий и добрый огонек, обняла племянника, поцеловала, поразилась:

– Как ты вырос, дружок. Дед говорит, что быть тебе генералом. Я не возражаю. Был адмирал Макаров, пусть будет и генерал.

Деда Святослав так и не дождался: Трофим Иванович вернулся с завода в одиннадцать часов. Много работы. Завод перестраивается на выпуск военной продукции.

Глеб проводил сына до самого училища. Обнялись на прощание.

– Свидимся ли?.. – дрогнувшим голосом сказал отец. – Я знаю, сынок, ты не трус. Об одном прошу: попадешь на фронт – не теряй голову. Не горячись. Хладнокровие и выдержка – вот главные качества бойца. Подставить голову под пулю врага – дело плевое. Для этого не надо ни ума, ни геройства. Любой дурак сумеет. А надо перехитрить врага, победить и самому в живых остаться.

Домой возвращался Глеб с растревоженным сердцем. Дома встретил отца и за разговорами как будто успокоился, отвлекся от нелепого предчувствия, угомонилась душа. Но ненадолго. Как только легли спать и погасили свет, в голову опять полезли гнетущие думы. Ему вдруг захотелось рассказать жене и дочурке, какой у них Славка, пусть бы и они разделили его гордость и радость. И тут он понял, что никогда им уже ни о чем не расскажет, и они – ни Нина, ни маленькая Наточка – никогда больше не узнают ничего ни о Славке, ни о нем – Глебе Макарове, ничего и никогда. От сознания этого становилось жутко, он пытался не думать, забыться, но не было сил. И сон не приходил. Тогда он осторожно встал, оделся, вышел во двор и час, а может, и больше сидел на скамеечке под старым вязом, ожидая сигнала воздушной тревоги. По-прежнему светила луна, было тихо и тепло, как в июле. Дворничиха тетя Настя узнала его, подошла, поздоровалась:

– Не спится, Трофимович?

– Что-то сегодня спокойно в небе, – вместо ответа сказал Глеб. – Или запаздывает…

– Нет, теперь уже не прилетит. Боится. Вчерась слышали сообщение: троих сбили и к Москве не пропустили.

В голосе ее звучала завидная уверенность. Глеб вспомнил – мать вчера сказывала, что у Насти сын погиб на фронте, ожидал, что дворничиха заговорит о сыне, поделится своим горем. Но нет, не заговорила. И от этой мысли спокойней стало на душе. «Не у одного тебя горе. Оно кругом, у всех. Не надо падать духом. Выше голову».

Скорей бы наступило утро, он пойдет в Наркомат обороны и тотчас же отправится на фронт.

Уже третий месяц на неубранных полях Украины, Белоруссии, Молдавии, Прибалтики полыхало кровавое пламя войны, пожирая сотни тысяч человеческих жизней. В июле вокруг древнего Смоленска происходили ожесточенные сражения. Бронированные клинья фашистских танковых армий вспарывали нашу оборону. Три армейские группировки гитлеровцев под названием «Север», «Центр» и «Юг» устремили свои стрелы в самые жизненные центры Страны Советов. Стрела «Севера» направлялась на Ленинград. Зловещие стрелы армий «Юга», пронзив голубую артерию Днепра в районе Киева, через украинские степи целились к берегам Дона и Волги. И наконец, главная стрела группы армий «Центр» была нацелена в самое сердце великой державы – на Москву.

С жестокостью людоеда и остервенением фанатика Гитлер, невзирая на большие потери в своих войсках, продолжал вколачивать танковые клинья в оборону Красной Армии… Пал Смоленск. Фашистские танки ворвались в горящий город, неся разрушения и смерть.

Издревле Смоленск называли ключом к Москве. В кровопролитных сражениях фельдмаршал Бок – командующий группой армий «Центр» – овладел этим ключом. Теперь Гитлеру и его генералитету казалось, что нужен еще один бросок – и перед ними откроются ворота Москвы. Конечно, Гитлер не станет, подобно Наполеону, ждать делегацию с хлебом-солью. Он уже принял на этот счет твердое решение – Москву разрушить до основания и затопить. Чтобы и следа от нее не осталось. Смоленск оставался позади. Фашистские войска захватили Ельню, образовав удобный трамплин для последующего броска на восток.

Перед последним броском на Москву Бок решил произвести перегруппировку своих войск, сделать небольшую передышку. Смоленская земля досталась им дорогой ценой: сотни тысяч солдат и офицеров потеряли немцы в боях под Смоленском. И чем ближе была Москва, тем дороже приходилось врагу платить за каждый метр завоеванной земли.

В конце июля Бок отдал приказ армиям группы «Центр» перейти к обороне. Он рассчитывал на временное затишье, полагая, что измотанные в непрерывных боях советские войска не смогут предпринять сколько-нибудь серьезного контрудара. И просчитался. Руководимые генералом Жуковым войска атаковали ельнинский трамплин, разгромили шесть немецких дивизий и очистили от врага город Ельню. И снова десятков тысяч человек недосчитался фельдмаршал Бок.

Вызванный в ставку фельдмаршала командующий четвертой армией генерал Клюге выслушал по своему адресу много крепких, ругательных слов. Перед тем у фельдмаршала по телефону был весьма неприятный разговор с фюрером. Взбешенный потерей Ельни, Гитлер не находил слов, чтобы выразить свой гнев и негодование.

– У вас армиями и дивизиями командуют кретины! – кричал потерявший равновесие фюрер. – Я не понимаю вас, Бок, как вы могли допустить такой позор?! Вы забываете о престиже. Контрнаступление русских и взятие Ельни деморализует войска. Я приказываю решительными действиями немедленно вернуть ельнинский плацдарм!

– Мой фюрер, можете не сомневаться – мы вернем этот плацдарм, – со спокойной учтивостью отвечал командующий группой армий «Центр». – Но это произойдет немного позже. Немедленное же наступление на Ельню в настоящее время привело бы лишь к неоправданным потерям с нашей стороны. Армия устала. Многие дивизии имеют лишь половину штатного комплекта. Для пополнения, перегруппировки и просто отдыха требуется некоторое время.

– Именно для этого я разрешил армиям «Центра» перейти к временной обороне, – резко перебил Гитлер, – а вы вместо этого начали отступать, что я категорически запрещаю! Вы меня поняли, Бок?

– Понял, мой фюрер, – смиренно ответил фельдмаршал, услыхав в трубке короткие гудки.

Он хотел сказать Гитлеру, что сдача Ельни еще не означает отступления – потерян лишь частный тактический рубеж, но он понимал, что главное в этой потере – моральный фактор. Потеря Ельни ослабила наступательный дух немецких войск и воодушевила бойцов и командиров Красной Армии. Именно эту мысль и высказал Бок своим подчиненным Клюге и Гёпнеру. Однако Клюге выслушал резкие упреки фельдмаршала довольно спокойно и даже невозмутимо. И когда Бок сказал, что фюрер требует безотлагательно вернуть потерянный плацдарм, бледное лицо Клюге исказила кислая, почти болезненная гримаса. Он медленно подошел к висящей на стене карте, испещренной острыми, стремительными стрелами, направленными с запада на восток, и, как бы размышляя вслух, негромко, неторопливо заговорил:

– Мне кажется, господин фельдмаршал, в азарте боя мы забываем о потерях. Разгоряченный воин часто не ощущает своих ран, которые потом оказываются смертельными. У меня есть дивизии, в которых потери личного состава достигают шестидесяти процентов. Да, господин фельдмаршал, больше половины. И вам это известно, так же как и мне. Я думаю, знает ли фюрер, что Смоленск стоил нам двухсот пятидесяти тысяч лучших сынов Германии?

– Вы преувеличиваете, Клюге, – поморщился Бок. – Откуда такая цифра?

Но Клюге не обратил внимания на его реплику и продолжал:

– Под Ельней полегло еще сорок пять тысяч. Ельня, мизерная точка на карте, в сущности, по европейским понятиям, это даже не город, а деревня. И сорок пять тысяч! А сколько таких Ельней лежит на нашем пути к Москве! Таких и покрупней. – Он вплотную уткнулся глазами в карту и начал читать: – Гжатск, Вязьма, Можайск. Где-то здесь должно быть знаменитое русское поле. Бородино. Поле былой славы и бесславия. А оно между тем на нашей карте даже не обозначено.

– Что вы этим хотите сказать, Клюге? Ваши исторические экскурсы по меньшей мере неуместны. История не повторяется.

– История не повторяется. Но меня беспокоят наши потери. Тысячи, десятки, сотни тысяч!.. Наши ресурсы не беспредельны. И мы должны считаться с реальной обстановкой. Ожесточенное сопротивление русских, их способность не только стойко обороняться, но и наносить контрудары вносят коррективы в наши планы. Я имею в виду темп наступления. Осенняя распутица и русское бездорожье доставят нам много неприятностей. А потом – зима, русская зима!..

– Какая распутица, какая еще зима? – Бок поднялся из-за стола и удивленно уставился на генерала. – Вы отдаете отчет своим словам, Клюге? Москва падет в течение ближайшего месяца, и вся Восточная кампания закончится до первых заморозков. Падение Москвы будет означать окончание войны с Россией.

– Я в этом по уверен, Россия не Бельгия, и Москва не Париж. – Клюге вздохнул и отошел от карты.

Теперь они стояли друг против друга, столкнувшись откровенными взглядами. Бок понял намек: год тому назад немецкие войска, которыми командовал он, фельдмаршал фон Бок, для вторжения во Францию совершили фланговый бросок через Бельгию, которую прошли триумфальным маршем, не встретив сколько-нибудь серьезного сопротивления и не понеся никаких потерь. Доверительный разговор подчиненного генерала показался фельдмаршалу не просто странным, но слишком рискованным.

– Вы устали, Клюге, и я удивлен, – сказал Бок, отчужденно глядя в сторону. – Вам надо отдохнуть. – Бок бросил настороженно-вопросительный взгляд на молчавшего Гёпнера. Ему хотелось знать, что думает на этот счет командующий сильнейшей танковой армией. Но холодное лицо и застывшие глаза Гёпнера были непроницаемы. Тогда он спросил напрямую: – И вы такого же мнения, генерал?

– Наши потери в танках велики, экселенц, – с официальной сухостью ответил Гёпнер. – Прежде чем начать новое наступление, надо пополнить соединения новыми танками. Довести до штатного комплекта.

– Армия устала, – чувствуя поддержку, заговорил Клюге. – Армия требует длительного отдыха. Я считаю, что было бы разумным закрепиться на нынешних рубежах и отложить наступление на Москву до весны. Это позволит нам сохранить сотни тысяч жизней немецких солдат. Новое наступление сейчас потребует от нас колоссальных жертв. Напрасных и ничем не оправданных.

– Этого делать нельзя, – быстро и решительно, точно испугавшись предложения Клюге, отозвался Гёпнер. – Это означало бы катастрофу. У русских появилось новое оружие, которое превосходит наше. Я имею в виду их артиллерию, которую они называют «катюшей». Она сеет среди наших солдат панический страх. Затем – их танки Т–34 вступают в единоборство с нашими T-IV и побеждают. Сейчас, к нашему счастью, у русских мало и «катюш», и танков. Но, если отложить кампанию до весны, русские войска получат в достаточном количестве эту технику. Нет, я не могу с вами согласиться. Надо наступать, пока противник не оправился. Приказ фюрера – взять Москву до наступления зимы – я считаю единственно правильным.

Бок одобрительно закивал головой и, чтобы не продолжать полемику на довольно скользкую тему, быстро сказал:

– Разрабатывается операция «Тайфун». Мы с вами будем ее осуществлять. Наш «Тайфун» должен смести Москву вместе с защищающей ее Красной Армией… Готовьтесь, господа. Я вас больше не задерживаю.

Генералы откланялись и вышли. Но слова Клюге оставили в душе фельдмаршала нехороший осадок. «Да он безумец, – было первой мыслью. – Он просто паникер и трус». И в то же время мысль о неослабевающем, а всевозрастающем сопротивлении русских, а следовательно, и о возрастающих потерях немцев беспокойным червячком поселилась в нем. Бок машинально подошел к карте и отыскал глазами Ельню, обозначенную маленькой точкой. Между Смоленском и Москвой была добрая сотня таких точек – они не сдадутся без боя, потребуют новых жертв. Он на минуту позволил себе мысленно стать на точку зрения Клюге. Что же получается: группа армий «Центр» закрепляется на рубеже Западная Двина, Ярцево, Глухов до весны будущего года. А тем временем группа армий «Север» занимает Ленинград и соединяется с финнами. Это даст возможность отрезать Москву от портов Мурманск и Архангельск и угрожать советской столице с севера. Одновременно группа армий «Юг» прорывает оборону советских войск на Днепре и Дону, выходит к берегам Волги. Таким образом, Москва окажется в полукольце, которое постепенно будет сжиматься. И весной группа армий «Центр» без особых осложнений и излишних потерь войдет в Москву. Но он тут же отметил такой вариант: «Нет, Гёпнер прав, нельзя откладывать до весны взятие Москвы. Это дало бы русским передышку, в которой они гораздо больше нас нуждаются. Наступать, и только наступать!»

И наступление началось в конце сентября. Это было не простое, а генеральное наступление на Москву под кодовым названием «Тайфун». Первыми Бок бросил в бой войска второй танковой группы и второй полевой армии. Танковой группой командовал Гудериан – самоуверенный баловень судьбы, снискавший популярность как мастер танковых клиньев.

…Маршал Шапошников вернулся от Сталина в Генеральный штаб поздно вечером первого октября. Разговор с Верховным был не из приятных. Серьезно обеспокоенный положением на участке Брянского фронта, где танки Гудериана совершили глубокий прорыв и, выйдя на оперативный простор, устремились к Орлу, Сталин бросил несколько едких слов по адресу командующего Брянским фронтом генерала Еременко. Потом, подойдя к карте и ткнув в нее мундштуком погасшей трубки, неожиданно спросил:

– Как вы думаете, почему Гудериан от Глухова не пошел на восток, на Курск и Воронеж, а повернул на северо-восток?

– Очевидно, командование группы армий «Центр» решило взять Москву в полукольцо, нанести одновременно удар с запада и с юга, – ответил Борис Михайлович.

Сталин едва заметно кивнул.

– Надо любой ценой задержать танки Гудериана, – после напряженной паузы продолжал Сталин, стоя у стола и глядя в разостланную перед ним карту. В глухом его голосе звучали нотки явного раздражения и тревоги. – Орел сдавать нельзя. – Он отошел от карты, сделал несколько беспокойных шагов по кабинету, задумчиво глядя в пол, затем остановился и поднял уже более спокойный взгляд на маршала:

– Чем мы можем закрыть эту брешь?

– Несколько дней тому назад мы приняли решение сформировать мотострелковый корпус, – ответил Борис Михайлович.

– Где этот корпус?

– Его еще нет, товарищ Сталин.

– Решение есть, а корпуса нет. – Горькая ухмылка затерялась в усах Верховного. – Кого поставим на этот корпус?

– Есть предложение назначить командиром корпуса генерала Лелюшенко – заместителя начальника Автобронетанкового управления.

Сталин согласился.

И вот теперь начальник Генерального штаба в ожидании прибытия Лелюшенко, который, как он знал, только что был вызван к Верховному, еще раз обдумывал, какими частями можно остановить танки Гудериана.

В это время Ставка не располагала сколь-нибудь внушительными резервами, приходилось собирать, как говорится, с бору по сосенке.

Маршалу Шапошникову шел семидесятый год; последнее время состояние его здоровья ухудшилось – сказывалась, несомненно, напряженная, сверхчеловеческая работа, тяжелое бремя ответственности. Положение на фронтах день ото дня становилось все хуже, напор фашистов не ослабевал. Враг располагал большими силами и шел напролом, не считаясь с потерями. Он рвался к Москве – главной стратегической цели, взятие которой, по убеждению самого Гитлера и многих его генералов, означало бы полную победу.

Шапошников сидел перед картой, всматриваясь в расположение армий, оборонявших Москву. И не было такого участка, с которого можно было бы снять хоть одну дивизию, чтобы срочно перебросить под Орел и преградить путь танкам Гудериана. И хотя на западе от столицы на фронте наблюдалось относительное затишье, начальник Генштаба понимал: оно не продолжительно – Бок бросит и наступление на Москву танковые группы Гёпнера и Гота, полевую армию Клюге. А это огромная, вместе с войсками Гудериана почти миллионная, орда, до зубов вооруженная, закованная в броню.

На востоке, далеко за Волгой, шли к Москве эшелоны новых, еще не обстрелянных дивизий, на Урале и в Казахстане формировались части и соединения. Но когда они прибудут в Подмосковье? – вот вопрос. Уже были в пути эшелоны 32-й стрелковой дивизии полковника Полосухина, участвовавшей в боях с японцами у озера Хасан. Но ведь и они прибудут не раньше чем через неделю. А к этому времени Гудериан может захватить не только Орел, но и Тулу, подойти к Москве на пушечный выстрел. В ушах маршала звучали глухие и требовательные слова Верховного: «Орел сдавать нельзя». Да ведь одного приказа или желания мало. И Минск, и Киев, и Смоленск нельзя было сдавать. А сдали, оставили.

Борис Михайлович тяжко вздохнул. Адъютант доложил о прибытии генерала Лелюшенко.

– Проси, – кивнул Шапошников и поднялся устало, сутулый, грузный.

Невысокого роста, плотный бритоголовый генерал вошел энергично и довольно бойко доложил:

– Товарищ Маршал Советского Союза. Я только что от товарища Сталина…

– Знаю, голубчик, знаю, – перебил его Шапошников и жестом руки указал на стул.

Лелюшенко сел. Лицо его побагровело, прищуренные глаза возбужденно сверкали. Он еще находился под впечатлением краткого разговора с Верховным. Сталин считал необходимым лично давать напутствия вновь назначенным командирам крупных соединений. Пусть всего лишь несколько слов, самых обыкновенных, но лично, чтоб человек почувствовал всю глубину ответственности, которая на него возлагается, и не кем-нибудь, а самим Верховным главнокомандующим. И хотя разговор продолжался не более пяти минут, Лелюшенко был горд оказанным ему доверием.

– Вы много раз просились на фронт, – сказал Сталин, глядя на генерала сухим, холодным взглядом. – Сейчас есть возможность удовлетворить вашу просьбу.

– Буду рад, товарищ Сталин, – взволнованно ответил Лелюшенко.

– Ну и хорошо. Срочно сдавайте дела по управлению и принимайте первый стрелковый корпус. – Сталин достал спичку и долго раскуривал погасшую трубку. Лицо его было серым и усталым. Оп прошелся по кабинету и продолжал, уже не глядя на стоящего навытяжку генерала: – Правда, корпуса как такового пока еще нет, но вы его сформируете в самый кратчайший срок. Надо остановить танковую группировку Гудериана, прорвавшую Брянский фронт, и не допустить захвата Орла.

По пути в Генштаб генерала Лелюшенко больше всего волновал главный вопрос: из каких частей и соединений будет состоять его корпус? Поэтому он нетерпеливо слушал маршала, излагавшего ему общую обстановку, сложившуюся на участке Брянского фронта, и это его нетерпение не ускользнуло от проницательного начальника Генштаба, который вдруг выпрямился, снял пенсне и, подняв на генерала усталый взгляд, сказал:

– Знаю, голубчик, вас интересует состав корпуса. – И маршал перечислил части и соединения, которые войдут в корпус. – Вы будете подчиняться непосредственно Ставке. Штаб корпуса укомплектуете за счет командиров управления. Срок – четыре-пять дней.

Лелюшенко хотел сказать, что уж больно сжатые сроки даются для формирования корпуса, но маршал остановил его жестом руки:

– Понимаю, голубчик, а что поделаешь – надо спешить, другого выхода у нас нет. Гудериан торопится к Москве.

Весь следующий день Дмитрий Данилович Лелюшенко провел у себя в управлении. Это был какой-то суматошный день: сдавал дела и одновременно формировал штаб корпуса. Сформировать штаб – это еще не главное. Беспокоило другое: все выделенные в состав корпуса части и соединения находятся за многие сотни километров от Орла. А в бой нужно вступать немедленно, сейчас. И командир начал выяснять, какие части в настоящее время есть на территории от Москвы до Орла. Вспомнил: в Ногинске мотоциклетный полк. Вспомнил и горько усмехнулся: мотоциклы против танков! Полк против целой армии! Но, как сказал начальник Генштаба, что поделаешь – другого выхода нет. Кто-то подсказал, что в Туле есть артиллерийское училище. Что ж, на первый случай и это сила!

В полночь вернулся домой, не успел поужинать – телефонный звонок: срочно вызывают в Ставку. Приехал. В комнате за столом четверо: Сталин, Ворошилов, Микоян и Шапошников. Лица у всех озабоченные. Ворошилов встретил вошедшего быстрым, нетерпеливым и каким-то встревоженным взглядом. Верховный угрюмо склонился над картой. Лелюшенко молча в ожидании замер у двери: понял – что-то случилось неприятное. Наконец Сталин оторвал от карты глаза и устремил их на Лелюшенко:

– Мы вызвали вас снова, так как обстановка резко изменилась. Гудериан уже недалеко от Орла. Поэтому корпус сформировать надо за один день, от силы – за два. Вам надо немедленно вылететь в Орел и на месте во всем разобраться… У вас есть к нам вопросы или… просьбы?

– Прошу разрешения доложить мои соображения, – волнуясь, проговорил Лелюшенко, глядя на Сталина.

– Докладывайте, – разрешил Верховный и, встав из-за стола, сделал несколько шагов в сторону генерала.

– В Орел сейчас мне лететь нет смысла, товарищ Сталин, Наших войск там нет. Прошу подчинить мне тридцать шестой мотоциклетный полк, находящийся в вашем резерве, и Тульское артиллерийское училище. С ними двинусь навстречу Гудериану. По пути подберу отступающих и вышедших из окружения. Этими частями организую оборону до подхода главных сил корпуса. Штаб расположу в Мценске.

Бравый, самоуверенный тон генерала вызвал у Верховного сложное чувство: смесь одобрения и недоверия. Возможно, он вспомнил о недавнем клятвенном заверении командующего Брянским фронтом остановить и разбить армию Гудериана, Сталин терпеть не мог легкомысленных обещаний и теперь с оттенком скептицизма изучающе смотрел на бритоголового генерал-майора, потомка казаков Запорожской сечи, готового совершить подвиг. Он думал: представляет ли этот кареглазый генерал ударную силу танков Гудериана или полагается лишь на свой энтузиазм? Затем он перевел вопросительный взгляд на Ворошилова, Микояна и Шапошникова, точно предлагая высказать свое мнение. Продолжительную паузу нарушил Ворошилов:

– Думаю, что предложение Лелюшенко можно принять.

Микоян одобрительно закивал головой. Шапошников сказал:

– Выступать нужно побыстрее. Немедленно, по тревоге, поднимите мотоциклистов и курсантов.

– Правильно, – сказал Сталин, возвращаясь к столу. Он взял карандаш и уткнулся тяжелым, сосредоточенным взглядом в карту. Не поднимая головы, проговорил: – Товарищ Лелюшенко, дальше Мценска противника не пропускать! – Он резко взмахнул по карте карандашом, и красная жирная черта прошла по извилистой голубой линии, обозначавшей реку Зушу.

Утром второго октября над Бородинским полем стояли синие туманы, и небо, затянутое белесой дымкой изморози, дышало сыростью и прохладой, а на земле хрустела заиндевелая трава. По всему полю, где в августе 1812 года произошло историческое сражение армии Кутузова с полчищами Наполеона, огромному, разместившему на своей березово-лесистой груди добрую дюжину деревенек, таких как Бородино, Семеновское и Шевардино, вот уже которую неделю с утра до вечера копошились люди, главным образом женщины, в большинстве приезжие, москвичи. И все были вооружены одним орудием – лопатами. Возводили можайский оборонительный рубеж – рыли противотанковые рвы, окопы, ходы сообщения, блиндажи, оборудовали командные и наблюдательные пункты, огневые позиции для артиллерийских батарей, делали лесные завалы.

К полудню туман выпал едкой росой, а свежий ветерок разогнал легкую хмарь и открыл нежаркое солнце. Оно задорно ударило по звонкой меди березовых рощ, разбросанных окрест густыми купами, и те закипели, ярко и весело засверкали золотом спелой осени. Подана команда: «Перекур!»

– Какая красота, девочки! – сказала молоденькая эстрадная певичка Лида и, лихо воткнув в землю лопату, сняла с себя ватную фуфайку, бросила ее небрежно в сторону. – У-уф, жарко. Правда, красиво?

Вопрос относился к Варе Остаповой.

– Да, очаровательно, – сухо кивнула Варя и тоже сняла кожаную мужскую, Игореву, куртку. Но не бросила, как певичка, а отошла к подножию памятника второй Кирасирской дивизии и аккуратно положила ее на одну из бронзовых касок, квадратом окружавших постамент памятника и соединенных железной цепью. Этот памятник, как и все монументы Бородинского поля, красив и оригинален. Серая, увенчанная бронзовым орлом гранитная колонна переходит в своем основании в черный базальтовый шестиугольник, водруженный на трехступенчатом постаменте из серого камня. Варе нравится. А что сказал бы по этому поводу специалист – архитектор Остапов, ее Олег? Варя знает – он бывал здесь, на Бородинском поле, и не однажды, в мирное время. А она вот – в первый раз. «Да, певичка права – красотища необыкновенная». Но Варя восторгается красотой в одиночку и про себя, без слов. Она вообще не любит шумных восторгов. Переживает одна – радость и горе – в душе.

Памятник кирасирам, как и большинство здешних памятников, стоит на холме. А на западе, за ручьем, возвышается огромным куполом ярко-красное здание бывшего Спасо-Бородинского монастыря. Там тоже памятники, много памятников вокруг. Это же знаменитые Багратионовы флеши, у которых бесславно сложили голову тысячи наполеоновских пришельцев. И вот снова, через сто тридцать лет, сотни тысяч новых пришельцев устремились на Москву. Их путь лежит через Бородинское поле: через Шевардинский редут, Багратионовы флеши и батарею Раевского. За две недели работы здесь на сооружении оборонительных рубежей Варя обошла все Бородинское поле, осмотрела все его памятники, одна, без экскурсоводов и спутников. Так лучше.

На душе лежала задумчивая грусть – она помогала легче переносить физическую усталость. А вокруг – красота земли, очаровательная прелесть русской природы. Леса, рощицы и поля изрезаны множеством речушек и ручьев с романтически загадочными названиями: Колочь, Вóйна, Стонец, Огник. И все впадают в Москву-реку. А названия окрестных деревень – родные, извечные: Бородино, Волуево, Шевардино, Семеновское, Фомкино, Фомино, Беззубово, Утица, Дорожино, Горки, Псарево.

Варя не сразу услышала гул самолета. Думы ее оборвала тревожная команда: «Воздух!» Женщины шарахнулись в только что вырытые окопы и блиндажи. Не побежала только Лида. Она с вызовом грозила лопатой приближающемуся самолету, шедшему прямо на них на небольшой высоте.

– Ха, думаешь, испугалась тебя, такую заразу! – кричала Лида, тряся в воздухе лопатой. – Плевать я на тебя хотела! Паразит! Ну стреляй, стреляй!

Эта бравада певички смутила Варю.

Варя, уже намеревалась бежать вместе со всеми в укрытие, но при виде невозмутимо стоящей у подножия кургана Лиды заколебалась, подняла с кирасирской каски свою кожаную куртку и остановилась у самого монумента. А когда самолет протарахтел почти над головой, она инстинктивно шарахнулась к колонне памятника и прижалась к холодному граниту. Она видела, как из удаляющегося самолета что-то падало и разлеталось в воздухе белым фейерверком. Точно стаи чаек, кружились в воздухе листки бумаги и мягко ложились на Бородинское поле.

– Листовки сбросил, гад! – услышала Варя Лидин голос. – Ишь, мягко стелет. Только мы спать не собираемся.

Одна листовка упала возле постамента, и Варя несмело, с пугливой предосторожностью подняла ее и прочитала:

«Русские женщины! Бросайте мартышкин труд, расходитесь по домам, ждите нас и встречайте непобедимую немецкую армию хлебом-солью. Началось решающее наступление на Москву. Разгромленная под Вязьмой Красная Армия не в состоянии сдержать миллион солдат и пятьдесят тысяч немецких танков. Помните: вы роете не окопы, а могилы для своих отцов, мужей, сыновей и братьев. Через несколько дней наши войска пройдут по Красной площади…»

Варя с брезгливостью выпустила из рук листовку. У нее было такое ощущение, будто она прикоснулась к чему-то липкому, гадкому, омерзительному. В то же время что-то тяжелое и тревожное легло на душу и больно сверлило мозг. «Миллион солдат и пятьдесят тысяч танков… Немцы в Москве, фашисты на Красной площади. Как это понять? Такое даже представить невозможно. Это же будет конец. Конец всему, чем жила, гордилась, во что верила, о чем мечтала. Это смерть. Рабство – не жизнь. Рабство – позор».

Раздалась команда: «Кончай перекур!» И снова грызли сырую землю тысячи лопат. Варя работала молча, погруженная в тревожные, гнетущие думы. Но сосредоточиться ей мешал звонкий говорок разбитной певички.

– Пугает, грозится. Думает, мы из пугливых, – возмущалась подвижная пухленькая блондинка с густо накрашенными губами. Варя восхищалась ее наивной самоуверенностью, и в то же время ее словоохотливость несколько утомляла, а иногда и раздражала.

Но вот Лида запела. Запела песенку, только недавно появившуюся и ставшую неожиданно популярной. В те суровые дни ее пели и солдаты на фронте, и девчата в тылу, пели задушевно, вовсе не вникая в наивность слов. Песня называлась «Синий платочек». У Лиды был хоть и слабый, но приятный голос. Ее песенка настраивала Варины мысли на определенный лад – Варя думала об Олеге: послезавтра она проводит его на фронт, в добровольческий отряд. Простится. И может, Олег будет воевать вот здесь, на Бородинском поле. Даже, может, в этом окопе будет лежать с винтовкой или пулеметом, поджидая фашистов. И вдруг она ужаснулась от неожиданной мысли: а что, если все произойдет так, как написано в листовке, – окоп этот станет могилой Олега? Или еще безусого мальчишки Славика, или Глеба, который – Варя знала – в эти дни формирует противотанковый артиллерийский полк?

Продолжая машинально копать землю, она со все нарастающей тревогой думала, задавая себе вопрос: так что ж она копает – могилу или крепость, редут? А Лида уже закончила песню и говорит под руку, словно угадывая Варины мысли:

– Могилы… Еще чего захотели. Сами и найдут себе вот тут могилу, как французы. Кто сказал, что история не повторяется? Враки. История повторяется!

На шоссе появились два легковых автомобиля и остановились на южной окраине Семеновского. Из машин вышла группа людей и направилась сразу к бригаде, в которой работала Варя. Впереди широко шагал полный круглолицый мужчина в простеньких очках, за ним – генерал, два полковника и еще трое в штатском. Поздоровались. Женщины прекратили работу и полукольцом окружили приехавших. По тому, как почтительно здоровались с подошедшими артисты, Варя поняла: высокое начальство. Лицо очкастого ей казалось как будто знакомым. Настойчиво вспоминала: где-то его видела. Но где? Не вспомнила. А он уже разговаривал с окружившими его женщинами, спрашивал, как с питанием, с ночлегом. Сообщил, что здесь, на можайском рубеже, москвички сегодня работают последний день. Недоделанное закончат местные жители.

– А мы, значит, по домам? – бойко и даже как бы с вызовом сказала Лида и тряхнула в воздухе листовкой.

Очкастый взял у нее листовку и, не читая ее, ответил:

– К сожалению, еще не по домам. Придется снова поработать на трудовом фронте. Только поближе к Москве.

– Александр Сергеевич, – перебила его уже немолодая, седоволосая женщина. – Неужели и здесь его не остановим? На Бородинском поле? Неужто пустим в Москву? До каких же пор?..

– В Москву не пустим, Елена Захаровна. Остановим и разобьем, – твердо и очень спокойно ответил Щербаков, и в его каком-то обыденном негромком голосе прозвучала уверенность, словно речь шла о чем-то бесповоротно решенном, что не подлежало никаким сомнениям. Он смело встретил укоризненный взгляд седовласой женщины, затем, не глядя в листовку, которую держал в руках, сказал уже в сторону Лиды: – Пугают слабонервных и паникеров… вот такими бумажками.

– И я говорила, товарищ Щербаков, пугают. А мы не боимся, – порывисто перебила его Лида. – Закончим копать окопы и сами возьмем винтовки. А что? Их миллион идет на Москву, а нас будет пять миллионов.

Варя догадалась: Александр Сергеевич Щербаков – секретарь Московского областного и городского комитета партии, секретарь ЦК.

– Узнаю москвичей. – В ответ на Лидины слова Щербаков заулыбался широкой одобряющей улыбкой. Потом пухлое болезненное лицо его стало серьезным. В прикрытых очками глазах вспыхнула беспощадная решимость. Он скомкал в кулаке листовку и швырнул ее в сторону. Продолжал твердым, спокойным тоном: – Положение, товарищи, очень серьезное, и мы не собираемся нисколько приуменьшать опасность. Перед нами на дальних подступах к столице стоит сильный и жестокий враг. Будут кровопролитные бои, решающая битва. И мы ее выиграем.

Здесь, на подмосковных рубежах, на историческом русском поле, фашисты найдут свою могилу. Вы ее вырыли, а ваши мужья и братья закопают в нее непрошеных гостей. Спасибо вам от защитников Москвы, спасибо от Московской партийной организации за самоотверженный героический труд, за ваш подвиг. Вы создали перед врагом подлинный бастион.

Он говорил самые обыкновенные, простые слова, без пафоса и эффектных жестов, но ясный и спокойный голос его звучал так проникновенно и внушительно, что как-то сразу располагал и внушал доверие. Варе казалось, что Щербаков читает и ее мысли, и мысли Лиды, и, наверно, этой седой женщины и говорит эти мысли вслух, и оттого, что говорит их он, мысли эти приобретают особую весомость и силу.

Щербаков говорил неторопливо, а между тем он спешил: сегодня нужно было доложить Верховному о готовности Можайской оборонительной линии и о фортификационных работах на ближних рубежах Москвы.

Немецкие самолеты появились после полудня. И появились они внезапно из-за Утицкого леса со стороны железной дороги. Их заметили не сразу, потому что шли они от солнца. Сначала услышали гул моторов. И не успели подать команду «Воздух!», как над головами работающих женщин, словно смерч, пронеслись на бреющем полете два черных креста, исторгая на землю свинцовый град. Варя инстинктивно пригнулась в окопе и в тот же самый миг увидела, как стоящая невдалеке от нее Лида взмахнула руками, точно собралась лететь, и не опустилась, а упала, опрокинувшись на спину. Варя первой подбежала к ней, наклонилась:

– Что с тобой, Лида? – И тут же увидела на розовой кофточке темное пятно. Испугалась, растерянно посмотрела на подбежавших женщин. Лида лежала неподвижно, глядя в небо застывшими и как будто удивленными глазами.

Елена Захаровна взяла ее руку, нащупывая пульс, затем приложилась ухом к груди. Воцарилась натянутая как струна, выжидательная тишина. Елена Захаровна поднялась и сказала, ни на кого не глядя:

– Была Лида – и нет ее.

Кто-то закричал:

– Лидку убили!..

И зашумело, заохало, заволновалось многоголосое людское море.

– На фронте убивают и в тылу не милуют.

– Тут тоже фронт.

– Вон она какая, смертушка: жил человек – и нет его.

– Не споет нам Лидочек, не порадует…

– Веселая была, люто фашистов ненавидела, вот они до нее и добрались.

– Пуля глупа – она не разбирается, кто веселый, а кто нет. Косит всех, кого на своем пути встретит.

– Отчаянная головушка. Не берегла себя.

Варя глядела на Лиду с недоумением и странной непонятливостью, все еще не веря в случившееся. На какой-то миг в ее мозгу сверкнула совсем уж неуместная мысль: а может, Лидка шутит? Лежит, как живая, только глаза не моргают. Да, но Елена Захаровна не шутя прикладывалась ухом к груди. Вот она какая, смерть, простая, мгновенная и до невероятия нелепая, бессмысленная. Зачем, ради чего убили человека? Что она им сделала, тем, кто в Берлине, и тем вооруженным до зубов, которые сейчас вот где-то совсем недалеко отсюда, под Вязьмой? И не только под Вязьмой, а на огромном пространстве от Баренцева до Черного моря – убивают, калечат. Во имя чего?

Смерть Лиды потрясла Варю. Она понимала, что идет война, гибнут люди, замечательные, талантливые. Но ведь человек рожден для жизни. И если, случается, он погибает в бою, то смерть его должна быть оправдана какой-то высокой целью, идеей. И тут она подумала, что Лида погибла, как солдат, на передовой.

В связи с уходом мужа на фронт Варя отпросилась у начальства на два дня: надо собрать, проводить – не в гости идет, а на войну. Олег идет на фронт добровольно, по собственному желанию. Олег честный человек, и она гордится им. Только ведь он не военный, совсем не то, что ее братья Игорь и Глеб и даже племянник Святослав. Он не приспособлен к войне, не обучен, в военном деле он ничего не понимает, он даже укрыться не сумеет, когда это надо, его прихлопнут запросто, так же, как Лиду. Он даже не успеет убить ни одного фашиста.

Сам Олег давно рвался на фронт. Сознание того, что его сверстники воюют, сражаются с врагом в трудный для Родины час, а он вынужден здесь, в тылу, делать дело, с которым вполне могли справиться пожилые люди, угнетало его. А все Дмитрий Николаевич – его учитель и старший товарищ. Не отпущу, мол, пока не закончим все работы по маскировке Москвы. Архитектор должен не только строить здания и города, но и спасать их от варварского разрушения. Но вот работы по маскировке столицы в основном закончены. И Дмитрий Николаевич сказал с досадой в голосе:

– Ну хорошо, не смею больше вас задерживать. Воюйте.

Они шли вдвоем по улице Горького серым октябрьским днем – плотный, коренастый Чечулин и щуплый, по-юношески стройный стеснительно-сдержанный Олег Остапов.

– А вообще, будь моя воля, я б не пустил архитекторов на фронт, – резко говорил Дмитрий Николаевич, шагая энергично, широко. Седеющая обнаженная голова его приподнята, острый взгляд решительно устремлен туда, где пики Исторического музея дырявили серый купол неба.

– Почему так, Дмитрий Николаевич? – полюбопытствовал Олег.

– Мало у нас зодчих. Особенно талантливых. А вы представляете, сколько работы будет после войны! Восстановить разрушенные города, строить. – Он замолчал, в задумчивости замедлил шаг. – А пожалуй, я скажу об этом Александру Сергеевичу. Архитекторов надо как-то сберечь, – решил после некоторой паузы.

– Только не сейчас, Дмитрий Николаевич, не сегодня, – с наивной поспешностью попросил Олег. – Вот уйду на фронт – тогда пожалуйста.

«Мальчишка», – подумал Дмитрий Николаевич и улыбнулся своим мыслям.

И в самом деле, что-то мальчишеское еще сохранилось в этом двадцатишестилетнем тихоне: непосредственность, доверчивость, настойчивость и упрямство.

– Вы и стрелять-то небось не умеете, – уже добродушно сказал Дмитрий Николаевич, совсем не желая уязвить своего молодого коллегу. – Какая от вас польза на фронте?

– Убивать – дело нехитрое. А меня могут в инженерные части направить. Авось пригожусь. Буду разрушать. А после войны заново строить. Если, конечно, самого меня какая-нибудь случайная пуля не разрушит. – Последняя фраза прозвучала без грустинки, с обычной для него легкой иронией.

Они шли от Моссовета вниз, к Охотному Ряду, по правой стороне вдоль пустыря, тянувшегося до самого телеграфа и закрытого высоким дощатым забором; говорили о послевоенном времени так, словно и не начинал Гитлер своего генерального наступления на Москву. Возле телеграфа Дмитрий Николаевич приостановился, внимательно посмотрел на огромнейший плакат «Родина-мать зовет!», сказал с присущей ему восторженной теплотой:

– А знаете, Олег, какие ассоциации вызывает этот плакат? – Олег недоуменно промолчал, и Дмитрий Николаевич сам ответил: – Вспоминается песня Александрова «Священная война». Да-да, именно она. Это – как набатный колокол.

Олег ничего не ответил, он не сразу уловил смысл сказанного, а Дмитрий Николаевич уже продолжал ранее оборванную мысль:

– После войны многие города придется строить заново. А ведь вы, Олег, мечтали о комплексной застройке. Я помню ваш проект нового города. Фантастика, но дерзкая и красивая. Это хорошо. У нас, Олег Борисович, родилась новая, советская архитектура. Новый зодчий появился, которому предстоит строить новые города. И Москву в том числе. Новую Москву. Наша профессия сугубо мирная. Зодчий – это, как бы вам сказать, символ мира, что ли… Перед самым началом войны я отдыхал в санатории Барвиха вместе с Алексеем Толстым. Алексей Николаевич – человек интересный, увлекательный собеседник и неутомимый спорщик, умный и находчивый. Однажды мы заспорили, что древнее – искусство или архитектура? Я утверждал, что конечно же архитектура. Потому как сначала появился зодчий, а уж потом художник. Ведь что человеку прежде всего нужно? Пища и кров. Архитектура – она когда появилась? Как только человек вылез из пещеры и стал строить примитивную хижину. Алексей Николаевич перебил меня и как будто подхватил мою мысль: «Совершенно верно, – говорит, – зодчий появился, как только человек вышел из пещеры. А художник еще в пещере на глиняных стенах делал рисунки. До появления архитектора. Но вы, говорит, правы: человеку сначала нужна крыша над головой, а уж затем – зрелище».

На углу улицы Горького и Охотного они встретили художника Павла Корина, который в эти тревожные дни также работал в «ведомстве» главного архитектора Москвы. Корин шел из Большого театра, где производил реставрационные работы. Павел Дмитриевич был чем-то очень похож на Дмитрия Николаевича, и не только статью, коренастой осанкой. Было что-то неуловимое, внутреннее, что роднило их. Сам незаурядный живописец, Дмитрий Николаевич высоко ценил художника Павла Корина, преклонялся перед его могучим талантом. Корин же видел в Дмитрии Николаевиче большого зодчего, восхищался его неутомимой энергией. Из построенных им зданий ему больше всех нравился Концертный зал имени Чайковского. Тепло поздоровавшись, Дмитрий Николаевич заговорил первым:

– Вот провожаю Олега на фронт. Так сказать, прощальная прогулка по Москве. Человеку завтра в бой, а мы вот рассуждаем о том, какие здания будем строить после победы. Нелогично?

– Нет, почему же, – ответил Корин, и ясные глаза его лучились любопытством. – Это даже очень интересно. Я слышал, что рано или поздно, а и к нам, в Москву, придут заокеанские небоскребы. Что вы на это скажете?

– Зачем заокеанские? – Дмитрий Николаевич резко тряхнул крупной головой. – Мы свои построим, в нашем стиле. Бетонные глыбы нам ни к чему. У нас есть свой, национальный стиль зодчества, есть великолепные образцы. Тот же Кремль с его островерхими шатрами башен – образец национального стиля. Я представляю себе Москву завтрашнего дня, где вместо сорока сороков с крестами будут возвышаться пики наших многоэтажных зданий. Только вот Олег со мной не согласен, – с подначкой усмехнулся он в сторону молчаливого Остапова.

Олег не отозвался. Лицо его было сосредоточенным, отрешенно-задумчивым, но не грустным, а, напротив, каким-то просветленным. Дмитрий Николаевич не уловил этой просветленности и сказал невпопад:

– Что вы такой задумчивый? Мысленно вы уже там, на фронте, мосты взрываете?

– Нет, Дмитрий Николаевич… Я сейчас думал о другом.

– О чем же, если не секрет? – быстро спросил Дмитрий Николаевич.

– Враг у порога, над нами смертельная опасность, а мы спокойно рассуждаем о завтрашнем дне, как будто этот день гарантирован всевышним.

– А вы не считаете, что он… гарантирован? – стремительно спросил Дмитрий Николаевич, и в низком голосе его прозвучало нечто настойчивое и резкое, что смутило Олега.

– Нет, не считаю, – конфузясь, ответил Остапов и густо покраснел. – Но некоторые сомневаются и бегут из Москвы на восток.

– Некоторые не в счет, – резко и почти с раздражением отозвался Дмитрий Николаевич. – И потом, надо разобраться: бегут – это одно, а эвакуируются – совсем другое. Вот Павел Дмитриевич не уехал. И напрасно. Вам бы надо уехать непременно. Талантливых людей надо беречь. Мы всех академиков-зодчих эвакуировали.

– Разве? – поднял ясные глаза Корин. – А я вчера на улице встретил Алексея Викторовича Щусева. Насколько я помню, он академик архитектуры.

– Отказался, – ответил Дмитрий Николаевич. – Заупрямился старик. Что с ним поделаешь – таков уж он есть. На днях я тоже встретил его, но не на улице, на крыше дома. Представьте себе: утречком, вижу, сидит на крыше человек с палитрой в руках. Перед ним этюдник. А на голове – кастрюля. Да-да, обыкновенная кухонная кастрюля. Присмотрелся – да это ж Алексей Викторович! Спрашиваю: «Что вы там делаете в такую рань?» Отвечает: «Решил рассвет над военной Москвой написать. С аэростатами, знаете ли, эффектно получается». – «А на голове что у вас? Никак, кастрюля?» – «Она самая, вместо каски. Осколки, знаете ли, падают от зенитных снарядов. А так, говорят, безопасней». Я ему опять: уезжать, говорю, вам из Москвы надобно. А он мне: «Соглашусь при одном условии – если и детища мои со мной вместе эвакуируете: Мавзолей, гостиницу „Москва“, Казанский вокзал. А без них я никуда не поеду». Вот он каков – Алексей Викторович. Учитель мой.

– И не он один таков, – заметил Корин. – Многие художники отказались покинуть Москву.

– Музыканты тоже, – вставил Олег, вспомнив, что сегодня он идет на концерт. – Голованов, например.

Возле Дома Союзов они расстались. Здесь Олег назначил встречу своей жене: перед уходом на фронт они решили побывать на концерте симфонической музыки. Многие театры в это время уже эвакуировались из Москвы, но большой симфонический оркестр, руководимый Николаем Семеновичем Головановым, продолжал давать концерты. Провести последний вечер перед уходом на фронт в Колонном зале предложил Олег, и Варя охотно согласилась. Она не принадлежала к категории меломанов, на симфонических концертах прежде не бывала, но, как и миллионы обыкновенных людей, не лишенных начисто слуха, воспринимала музыку с удовольствием, без внешних восторгов, особенно песню, хотя сама пела редко, почему-то стесняясь.

В рабочей семье Макаровых не было музыкально одаренных людей. Репродуктор, появившийся в их квартире с незапамятных для Вари времен, заменял им и эстраду, и концертный зал, и даже театр.

Иное дело – Олег. Он учился в музыкальной школе, родители видели в нем будущего композитора, а он вместо консерватории поступил в архитектурный и после окончания института редко садился за старый рояль, который занимал третью часть их комнаты в коммунальной квартире бывшего купеческого дома в Яковлевском переулке, возле Курского вокзала. Когда-то эта комната принадлежала его бабушке, а у Олега была своя комната в отцовской квартире на улице Чкалова. Но бабушка по старости лет часто хворала и нуждалась в постоянном присмотре, поэтому незадолго до окончания института Олегу пришлось переехать в Яковлевский переулок, а бабушке – на улицу Чкалова. И теперь молодожены жили отдельно от своих родителей в тихом переулке. Соседи у них были тихие, простые люди, уже пожилые и бездетные – занимали они так же, как и Остаповы, одну большую комнату и особых неудобств молодой чете не доставляли.

Варя и Олег дважды прошлись по длинному просторному фойе под обстрелом десятков глаз, и Варя с вызывающей улыбкой коснулась уха мужа и шепнула:

– Я, кажется, выгляжу белой вороной. Только честно?

– Лебедем, Варенька, лебедушкой, – ответил он с искренней гордостью.

Она нежно прижалась к нему.

Варя была точно такой же, как в день свадьбы, сказочной и неземной, только не такой застенчивой, как тогда, четыре месяца тому назад, Олег боготворил ее, любовался и гордился ею и не мог нарадоваться своему счастью, которое иногда казалось ему розовым сном, и он боялся пробуждения. Завтра он уйдет на фронт и запомнит ее вот такой навсегда. Он пронесет ее образ через войну, она будет сопровождать его повсюду и в самый тяжкий, быть может, последний миг она станет рядом с ним белой лебедушкой.

Олег старался не думать о завтрашнем, о фронте – он жил сегодняшним днем, вот этими часами, когда он был вместе с любимым человеком. Ему не хотелось сейчас видеться ни с кем – ни с родными и друзьями, ни просто со знакомыми. Сегодня для него весь мир был заключен в ней, в его Варе. Вчера она рассказала ему о гибели певички Лиды, и тогда он взял с нее слово, что она пойдет работать сестрой или санитаркой к его отцу – Борису Всеволодовичу Остапову.

Это хорошо, что они пошли сегодня на концерт, удивительно хорошо! Варя сказала, что, к ее стыду, она только второй раз в Колонном зале. Первый раз была в школьные годы, уже не помнит, по какому случаю, и теперь она заново открывала для себя дивное чудо русского зодчества. Олег бывал здесь не один десяток раз, и всегда как-то по-новому виделось ему гениальное творение Казакова. Оно неповторимо, как «Война и мир», как «Лебединое озеро», как поэзия Есенина, которую он обожал. И в этом необыкновенном зале шел действительно необыкновенный концерт – в столице, которая стала прифронтовым городом. Необыкновенным было и то, что в зале сидели люди с оружием, среди них были и раненые, перевязанные бинтами. Необыкновенной, преисполненной глубокого символического смысла была и музыка – увертюра Чайковского «1812 год».

Никогда прежде Варя не испытывала такого чудодейственного блаженства от музыки. Впервые за всю свою недолгую жизнь, сидя в зале, незаметно, исподволь, она погружалась в еще неизвестный, неведомый для нее мир, сотканный из звуков и мелодий, и мелодии эти всколыхнули в ней что-то очень сокровенное, хранившееся в недрах души, и оно, это сокровенное, что долго лежало глубоко на дне, под спудом, ожидая своего часа, вот теперь всплывало на поверхность, поднималось горячей, мятежной волной, и оно было самое главное в жизни. Перед ней проходили милые, несказанно дорогие картины, но не внешние, а какие-то глубинные образы, которые нельзя выразить словами, у них нет названия, потому что слова бессильны, а сами образы не имеют конкретных очертаний, потому что они выше, величественней предметного и зримого. В многострунной ткани мелодичных звуков переплетались и гармонично строились образы всего самого лучшего и бесценного, что познала она в этом мире за свои двадцать четыре года. И хотя то, что создал Чайковский, было посвящено далекой богатырской истории русского народа, Варино воображение воспринимало его как нечто вечное и непреходящее, не знающее ни начала, ни конца, как то, что мы иной раз пытаемся выразить одним объемным и звучным словом – ОТЕЧЕСТВО.

Концерт шел без антракта всего один час и оканчивался до налета немецкой авиации. На улице было прохладно и сыро, похоже, что собирался дождь. Но они не ощущали прохлады. Не в ушах, а в душе Вари продолжала звучать музыка, то бравурно-богатырская, то тревожно-призывная, то величаво-торжественная, то трагически-грустная. Музыка то приглушала, развеивала думы, отдаляла их, то приближала.

– Ты довольна? – спросил Олег, когда они спускались в метро.

– Довольна? – переспросила она, точно удивившись его вопросу. – Не то слово. У меня сегодня праздник, милый Олежка. Большой праздник, как это ни странно звучит. Да, праздник… А завтра… завтра наступят будни, черные будни…

– Не надо так, Варенька… родная, – прошептал он, нежно сжимая ее руку. – У нас всегда будет праздник. Вечно. Потому что ты женщина необыкновенная. Об этом знаю только я, и больше никто. Нет, конечно же на тебя обращают внимание, ты нравишься, ты красивая. Это видят все. Но, что ты прекрасная, знаю я один. Один на всем белом свете. А это огромное счастье. Ты извини меня, Варенька, я разговорился. Я тебе никогда прежде не говорил, что ты значишь для меня. Нет, не то… Я говорил, конечно, мысленно. Ты знаешь, Варенька, я часто разговариваю с тобой мысленно, и потом нечаянно иногда срываются только два слова: «Варенька, родная». Это вслух. И один раз даже при людях, при Дмитрии Николаевиче было. Я смутился, а Дмитрий Николаевич сделал вид, что не обратил внимания.

Она еще нежней прижалась к нему и поцеловала. Она видела его какую-то юношескую, застенчивую взволнованность и как-то по-особенному, до боли ощутимо, всем своим существом поняла, как дорог ей этот человек, самый близкий и родной в этом тревожном, пылающем в огне, истекающем кровью мире. И ей почему-то подумалось, что она мало, недостаточно, не все сделала, чтобы он был счастлив так же, как счастлива она, Варя, уже не Макарова, а Остапова. Ей казалось, что и живет она теперь только для него, и следит за собой, за своим внешним видом, только для него. До других ей нет дела, был бы он доволен ею.

– Олежка, милый, если с тобой что случится, я не переживу. Без тебя я не представляю себя. Мы – одно целое, правда, милый? Ты согласен?

Они шли на Красную площадь. Шли и вполголоса разговаривали, не обращая внимания на редких прохожих, точно они были одни в этом большом городе. И несли они сюда, на Красную площадь, на главную площадь Отечества, свою огромную, как мир, горячую, как солнце, чистую, как весенние ветры, нежную, как поцелуй ребенка, ЛЮБОВЬ. Они сами были воплощением этой любви, самой что ни на есть человечной, но которую люди называют неземной. Оба они (каждый про себя) с тайной тревогой думали, что, возможно, этот вечер станет последним в их жизни… Это была до жути страшная мысль, они отгоняли ее и говорили, говорили о том, о чем думали прежде в одиночку, но не решались сказать друг другу, потому что это были сокровенные мысли, даже не столько мысли, сколько чувства.

– Знаешь, Варенька, – снова продолжал Олег, – с тех пор, как мы с тобой встретились, как я тебя полюбил, я жил для тебя одной. И все, что я делал, я делал для тебя. И старался делать так, чтоб ты была довольна, чтоб то, что я делаю, было достойно тебя. Ты была, есть и будешь всегда моей совестью. И там, на фронте, поверь мне, родная, я каждый свой шаг, каждый поступок буду сверять с твоей совестью и делать так, чтоб ты могла мной гордиться. Ты будешь всегда со мной рядом, в сердце и в мыслях… Ну а если случится со мной беда, прошу тебя, перенеси ее мужественно.

– Не говори об этом, прошу тебя, – торопливо перебила Варя, прикрывая его горячие губы озябшей рукой.

Он поймал ее руку, нежно прижал к своему лицу, поцеловал и продолжал:

– Об одном прошу: дай мне слово, что ты пойдешь работать в госпиталь отца. Я буду спокоен. Сделай это ради моего спокойствия.

– Хорошо, Олежка, буду работать у Бориса Всеволодовича. Может, с завтрашнего дня. Провожу тебя на фронт, а сама – к раненым.

Олег почти физически ощущал, как все возрастает в нем чувство любви к Варе, которую он все время видел какой-то новой, открывал в ней новые черты и грани, и этим граням, как в дорогом бриллианте, не было числа.

Пошел мелкий дождь, стылый, неприятный.

– Дождь перед разлукой – это к удаче, – сказала Варя.

И от слов ее у Олега что-то теплое разлилось в душе.

– К удаче, Варенька. Будем верить в нашу удачу.

Вечером 4 октября генерал Гудериан праздновал победу. В жизни так уж повелось: каждая большая удача, а тем паче победа, требует торжественного венца. Радость в одиночку – не радость. Она просится на люди, да к тому же если эта радость окрылена славой.

У Гудериана было преотличное настроение – он имел достаточно оснований для торжества. Шутка ли, после успешного прорыва Брянского фронта вчера, то есть 3 октября, его танки почти без боя и без потерь заняли областной центр России город Орел. Такое событие грешно было не отметить хорошим ужином в кругу друзей и сподвижников. И ужин был устроен для узкого круга высших офицеров, подчиненных командующему 2-й танковой армией.

Сегодня Гудериану звонил фюрер, поздравлял и благодарил. Он сказал, что восхищен успехами 2-й армии. Между прочим, Гитлер сообщил Гудериану, хотя тот уже знал, что началось генеральное наступление на Москву с запада и северо-запада. Это означало, что танковые группы Гота и Гёпнера, а также полевая армия Клюге ринулись на советскую столицу. Гитлер сказал: перешли в наступление войска на главном направлении. Эта фраза вызвала ироническую гримасу на лице Гудериана. Выходит он, Гудериан, не на главном направлении. Ему приказано развивать удар на город Горький, чтобы отрезать Красную Армию от восточных коммуникаций. Если это удастся, то русские окажутся в котле. Он, Гудериан, не уверен, что такой вариант наиболее целесообразен. Зачем удлинять путь и терять лишнее время в бескрайних просторах России, тем более что наступает осенняя распутица? А не лучше ли покороче – повернуть сразу на север и, захватив с ходу Тулу, ворваться в Москву с юга на плечах отступающих русских? Перед армией Гудериана, по данным разведки, нет сколько-нибудь серьезного противника, если не считать нескольких стрелковых частей, которыми командует какой-то генерал-майор Лелюшенко. Не тот ли, что работал в автобронетанковом управлении? Возможно, хотя никаких советских танков от Орла до самой Москвы разведка не обнаружила. Значит, с юга путь на Москву открыт, и еще неизвестно, господин фон Бок, где будет главное, а где вспомогательное направление в битве за советскую столицу. И пока господа Гёпнер и Клюге будут стучаться в западные ворота, он, Гудериан, взломает танковым тараном южные и первым войдет в Москву. И это будет вполне справедливо. Это его, Гудериана, танки прошли триумфальным маршем по дорогам Польши и Франции. Правда, в России ему пришлось понести серьезные потери в людях и боевых машинах, но несравненно меньше тех, которые понес Клюге от генерала Жукова в боях за какую-то ничтожную Ельню. Зато взятием Орла он компенсировал все предыдущие свои потери. Фюрер восхищен. Должно быть, об этом известно его непосредственному начальнику фельдмаршалу Боку. Недаром же он срочно прислал в Орел своего приближенного – командира танковой дивизии генерал-майора Штейнборна.

Дивизия Штейнборна находилась сейчас в резерве командующего группой армий «Центр» и предназначалась для завершающей операции по взятию Москвы. Именно ей надлежало войти в Кремль. Последнего Гудериан не знал. Штейнборна он не любил, считал его самонадеянным выскочкой, придворным пенкоснимателем.

Немцы хозяйничали в занятом ими Орле. Улицы большого города были запружены танками, бронетранспортерами, грузовиками, орудиями, легковыми автомашинами, санитарными и штабными фургонами. Весь день шел грабеж магазинов, складов и государственных учреждений. Город был захвачен внезапно, не все успели эвакуировать, и немцам кое-что досталось из продовольствия и промышленных товаров.

Гудериан распорядился, чтобы на торжественном ужине к столу подавалось все русское, трофейное. Стол был накрыт на двенадцать персон. Жареный поросенок, индейка, цыплята, лососина, семга, осетрина – все это уходило на второй план и затмевалось блюдами, в которых аппетитно сверкали тучные горки зернистой, паюсной и кетовой икры. И среди разных изысканных блюд, приготовленных личным поваром Гудериана, возвышались бутылки различных марок вин и коньяков. Советское шампанское и московская водка пользовались за этим торжественным столом особым вниманием. Наверно, в самих названиях «советское» и «московская» господам генералам виделся глубокий символический смысл… Москва, советская Москва! До нее теперь, казалось, рукой подать. Еще один нажим, одно усилие, еще несколько вот таких же бросков, как на Орел, и она, советская Москва, распахнет свои улицы и площади для танковых дивизий Гудериана, двери дворцов и музеев, складов и магазинов, полных несметных сокровищ.

В небольшом зале душно: окна плотно зашторены. Возбужденный, порозовевший Гудериан встал из-за стола, держа в руке хрустальную рюмку, наполненную водкой, и, глядя перед собой жестким взглядом, торжественно произнес:

– Господа!

И сразу, точно по сигналу, все присутствующие встали, напряженно повернув головы в сторону командующего.

– От имени фюрера я поздравляю вас с еще одной блистательной победой и благодарю за верную службу.

– Хайль Гитлер! – поспешно воскликнул Штейнборн.

Неодобрительная гримаса пробежала по холодному лицу Гудериана. Гостю не следовало бы выскакивать наперед. Погасив гримасу, командующий продолжал, чеканя слова и делая резкие паузы:

– Я надеюсь, наша победа, наш вчерашний успех, никому не вскружит голову. Впереди город Тула – последний рубеж перед решительным броском на Москву. Я не сомневаюсь, что вверенные мне войска завтра будут действовать столь же доблестно, как действовали вчера. Главное, господа, – стремительность. Мы не должны снижать темп наступления. В этом гарантия успеха. Вы уже знаете, что по приказу фюрера все армии группы «Центр» начали генеральное наступление на Москву… – Он обвел медленным взглядом гостей, внимательно всматриваясь в лицо каждого, и потом неожиданно выдохнул, точно из пушки выстрелил: – За победу!

После первой рюмки разговаривали сдержанно, поглядывая на командующего. Но после третьего тоста, предложенного Штейнборном – за здоровье не знающего поражений генерала Гудериана, – в зале наступило оживление. Холеный белобрысый щеголь генерал-майор Штейнборн спрашивал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Хотел бы я знать, как будет использован рубин кремлевских звезд, когда Москва скроется под водой?

– А почему Москва должна скрыться под водой? – осторожно спросил командир мотокорпуса барон Швеппенберг.

– Так решил фюрер, – тоном превосходства и высокомерия, точно он сам был правой рукой фюрера, ответил Штейнборн. – Москва исчезнет с лица земли – со всем живым, движимым и недвижимым.

Он смотрел на присутствующих, ожидая продолжения разговора. Но все молчали, потому что лицо Гудериана выражало холодную иронию с едва скрытым презрением.

– Чем вызван ваш, Штейнборн, интерес к кремлевским рубинам? У вас есть какие-нибудь особые соображения на этот счет? – небрежно съязвил Гудериан.

Штейнборн не нашелся. Да если б и нашелся, то едва ли успел бы закончить фразу в ответ на колкость Гудериана, потому что в это самое время на улице внезапно вспыхнула бешеная стрельба. Строчили, захлебываясь, короткими очередями пулеметы, гулко ухали пушки, с резким, острым скрежетом лопались снаряды. Притом не где-то за дальними далями или даже за околицей. Судя по звукам, совсем недалеко, в самом городе. Розовое лицо Штейнборна покрылось бледными пятнами, а в глазах металась затаенная тревога. Гудериан казался невозмутимым. На неподвижном лице его лежала печать спокойной самоуверенности. Не вставая, он бросил недовольный взгляд на Швеппенберга, спросил с оттенком досады и укора:

– Что значит этот фейерверк? Перепились?

Швеппенберг недвусмысленно посмотрел на командира танковой дивизии, и генерал Лемельзен понял его, быстро встал:

– Прошу разрешения выяснить?

Гудериан кивнул, и Лемельзен вышел. Вслед за ним выбежал и адъютант командующего. Но стрельба не прекращалась. Напротив, она еще больше усиливалась, разгоралась. Гудериан был невозмутим, его хладнокровие и самоуверенность успокоительно действовали на присутствующих генералов. Он был уверен, что стрельбу подняли его подчиненные и причиной был какой-нибудь до чертиков напившийся танкист. Он уже принял решение сурово наказать возмутителя спокойствия: если им окажется офицер, независимо от ранга и боевых заслуг, он разжалует его в рядовые. Если же нижний чин – то его ждет трибунал.

Генералы молчали, со скрытой тревогой посматривая друг на друга. Многие из присутствующих в банкетном зале мысленно задавали себе тайный вопрос: а что, если это русские сделали попытку с боем вернуть Орел? Но никто из приближенных Гудериана не посмел об этом даже обмолвиться, лишь Штейнборн, суетливо снуя глазами и ни к кому конкретно не обращаясь, предположил:

– Возможно, оставленные в городе партизаны из числа коммунистов совершили нападение на какое-нибудь подразделение.

Начальник контрразведки не очень уверенно пояснил:

– Вариант маловероятный, хотя… я не исключаю. Город большой, и за такой короткий срок мы не успели прочесать все дома.

Гудериан не удостоил их ответом, лишь подумал про себя: «Служба безопасности всегда не успевает там, где нужно, потому что ищет врагов Германии там, где их нет и быть не может». Сурово глядя на задрапированное окно, он прислушивался к непрекращающейся стрельбе в городе. Что-то зловещее было в трескучих выстрелах пушек. «Стреляют из танков», – с нарастающей тревогой решил Гудериан.

Дверь распахнулась внезапно, словно порывом ветра, и порог стремительно переступил Лемельзен. Лицо его было бледным, глаза расширены. Он доложил, проглатывая от волнения слова:

– Господин командующий, в город ворвались русские танки!..

Гудериан встал. Лицо его было каменно-невозмутимым. Он смотрел на комдива слегка прищуренными, сверлящими глазами, словно взвешивал сказанные комдивом слова. Наконец процедил сквозь зубы:

– Вы пьяны, Лемельзен. Откуда взяться здесь русским танкам? Не с неба же они свалились? – Злой огонь вспыхнул в его глазах.

– Я повторяю, господин командующий, четвертая дивизия ведет бой с русскими танками на улицах города, – внушительно повторил побагровевший Лемельзен.

Только после этих слов Гудериан поверил и сказал очень спокойно, словно речь шла о чем-то совсем несущественном:

– Что ж, в таком случае желаю четвертой дивизии успеха.

Гудериан был пьян. И не от русской водки. Кружили голову легкие победы. Он, как и его фюрер, верил в свою полководческую гениальность, а следовательно, и непобедимость. Конечно, он допускал отдельные тактические неудачи, в которых, разумеется, были повинны его подчиненные, но уж никак не сам командующий: в этом случае большую долю вины Гудериан возлагал на командование группы армий «Центр», которое своими необдуманными решениями сковывало его инициативу.

Вот и теперь Гудериан с раздражением думал об испорченном торжестве, да к тому же в присутствии выскочки Штейнборна, который сейчас изрядно струхнул, а возвратится в штаб Бока, придет в себя – будет злословить по поводу печального инцидента во время торжественного ужина.

А стрельба на улицах Орла не прекращалась.

«Что же все-таки произошло на самом деле?» – спрашивал самого себя Гудериан. Вразумительного ответа пока что не было.

А случилось вот что…

В ночь на 4 октября в распоряжение командира первого гвардейского корпуса генерал-майора Дмитрия Даниловича Лелюшенко прибыла танковая бригада полковника Катукова. Точнее, прибыла не вся бригада, а лишь первые ее эшелоны – батальон, вооруженный танками Т–34 и КВ. А уже вечером того же дня Лелюшенко приказал танковым ротам капитана Гусева и старшего лейтенанта Бурды произвести разведку боем в районе Орла. Рота капитана Гусева ворвалась в город в то время, когда Гудериан за торжественным ужином отмечал свою победу. Десять танков, разделившись повзводно, проутюжили три параллельные улицы, забитые военной техникой оккупантов.

Взвод лейтенанта Игоря Макарова выскочил на мощенную булыжником узкую улицу, застроенную одноэтажными домиками и густо посыпанную свежеопавшей влажной листвой. Командирский танк шел впереди, освещая улицу фарами. Фары второго и третьего танков были выключены.

Лейтенант Макаров, круглолицый сероглазый юноша, всегда подтянутый, молодцеватый, напряженно всматривался в прорезанную лучом черноту осенней безлунной ночи. Громыхая сталью по булыжнику мостовой, высекая гусеницами высверки искр, тридцатьчетверки шли на предельной скорости, готовые смять или протаранить любую преграду, какая только могла встретиться на их пути, даже если это будет каменная стена. По крайней мере, таким чувством был охвачен командир взвода, недавно награжденный медалью «За отвагу». И хотя награда эта была вполне заслуженной, Игорь Макаров считал, что в предыдущих боях под Ленинградом он еще не проявил той настоящей отваги, на которую способен, и что только вот теперь, здесь, в занятом немцами Орле, раскроется его мужество и героизм.

Первым, что встретилось на их пути в этой узкой улочке, были три немецких солдата и мотоцикл. Один солдат сидел за рулем, двое других, с автоматами на груди, вышли на середину мостовой и подняли руки, требуя остановиться. Они, конечно, не знали, что перед ними советские танки. Такое им и в голову не могло прийти. Лучи фар всего на несколько секунд осветили их – на мостовую упали длинные зыбкие тени, и Макаров с каким-то мальчишеским азартом закричал:

– Не стрелять! Дави гадов, как крыс!..

Но, не будь этой команды, все равно бы произошло то, что произошло в следующий миг: солдаты вместе с мотоциклом были смяты и вдавлены в булыжник неумолимой сталью гусениц. А лучи фар выхватывали из темноты уже другие машины. Это были мотоциклы, штабной фургон с антенной, «опель-капитан», а дальше, уже по другую, по левую сторону – крытые брезентом грузовики. Они стоили вдоль тротуара, прижавшись к деревьям, возле них беспокойно расхаживал солдат с автоматом. Как было заранее условлено, все цели с правой стороны улицы берет на себя танк командира взвода, цели же по левую сторону – второй танк, которым командовал опытный, уже понюхавший пороху и тоже награжденный медалью «За отвагу» старший сержант Добрыня Никитич Кавбух. Третий танк, сержанта Андрея Епифанова, прикрывал своих товарищей с тыла. Макаров повел свой танк на «опель-капитан» и фургон. Легковую автомашину он смял, как фанерный ящик, фургон опрокинул. И тут его осенила догадка: должно быть, рядом штаб. Приказав механику-водителю притормозить и даже дать немного задний ход, он, всматриваясь в ряды домов, увидел, как из двухэтажного кирпичного дома выскакивают военные. Они ошалело метались в свете фар, и расторопный наводчик, не дожидаясь команды, всадил в дом один за другим два снаряда, а затем стал поливать парадную дверь свинцом из пулемета.

Игорь Макаров понимал, что гитлеровцев, ошеломленных внезапностью, охватил панический страх и сделал их на какое-то время беспомощными. И потому, быстро соображал лейтенант, пока враг не пришел в себя, его надо лупить изо всех сил, расстреливать из пушек и пулеметов, таранить броней, давить гусеницами. Главное в создавшейся ситуации – не дать фашистам опомниться. Игорь Макаров, в отличие от своего старшего брата Глеба, был не в меру горяч, стремителен и самонадеян, в то же время обладал быстрой реакцией на любую перемену в обстановке. Казалось, ничто его не может застать врасплох и обескуражить. Но, как большинство увлекающихся натур, он тоже увлекся, охваченный азартом боя. Решив, что в двухэтажном кирпичном здании размещается какой-то немецкий штаб – а оно так и было в действительности, – Игорь Макаров обрушил на эту цель весь огонь своего танка, стараясь раздавить и уничтожить все, что было в этом доме и возле дома.

Танк приближался к дому и бил зажигательными в окно второго этажа, в то время как из окна первого этажа хлынули клубы дыма. Танк Добрыни Кавбуха, легко разделавшись с грузовиками, стоящими по левую сторону улицы, обогнал командира взвода и пошел впереди. На какую-то долю минуты он попал в свет фар командирского танка, и механик-водитель, приняв его за немца, в тревоге доложил:

– Товарищ лейтенант, впереди немецкие танки!

– Бронебойным! – скомандовал Игорь и прильнул к смотровой щели.

Встреча с фашистскими танками врага не предвещала ничего хорошего и сразу остудила пыл лейтенанта. Вдруг он увидел, что впереди идущий танк зажег фары, а в наушниках послышался торопливый голос Кавбуха:

– Товарищ командир, погасите свет, свет погасите! Вы демаскируете меня…

Тут он все понял и что есть силы закричал:

– Отставить огонь! Впереди нас – Кавбух… Кто тебе, дьяволу, разрешил наперед батьки подставлять свой голый зад под наши снаряды?

Макаров погасил фары, и все вокруг погрузилось в кромешную тьму, в которой трудно ориентироваться даже тогда, когда знаешь город, как свой дом. Никто из танкистов Игоря Макарова до сих пор никогда не бывал в Орле. Ночной незнакомый город. Танки идут, как слепые, по узкой улице – того и гляди, врежутся в дерево или в дом. Лейтенант приоткрыл верхний люк, всмотрелся в темноту. Сквозь гул мотора и лязг гусениц он расслышал недалекие разрывы снарядов и пулеметную дробь. Догадался: на параллельных улицах два других взвода их роты бьют фашистов. Справа и слева разбуженную черноту ночи вспарывали яркие лучи фар и факелы подожженных автомашин. Макаров оглянулся. Нет, за его спиной не было видимого огня. Огонь в подожженном им двухэтажном здании еще не разгулялся, не набрал силу. Пламя билось внутри кирпичных стен.

На перекрестке улиц Добрыня Кавбух осветил немецкие танки. Приземистые стальные туши с опущенными хоботами орудий стояли под деревьями нестройными рядами. Трудно было определить их число. «Во всяком случае, не меньше десятка», – решил Кавбух и в минутном замешательстве притормозил свой танк, поджидая командира и Епифанова. Возле немецких танков поднялась суета. А в это время заряжающий, он же радист командирского танка, доложил Макарову приказ капитана Гусева отходить на сборный пункт. «Хорошенькое дело – отходить, когда мы лоб в лоб столкнулись с фашистскими танками», – в азарте подумал Игорь и подал команду наводчику.

Танк Макарова подошел в упор к вражескому танку, освещенному ярким лучом прожектора. Дуло его пушки едва не касалось желтого креста, зыбко вздрагивающего на серой броне. Прозвучал выстрел. За ним сразу же второй, произведенный танком Кавбуха. Погас свет, и теперь в темноте ночи пулеметная дробь казалась резче, трескучей. Лишь на какой-то миг освещая немецкие танки, чтобы взять их на прицел, Игорь посылал снаряд за снарядом, в упор, не думая о собственной безопасности и пользуясь тем, что противник не отвечает огнем на огонь: должно быть, его экипажи, застигнутые врасплох, не успели занять свои места в боевых машинах.

Добрыня и Епифанов правильно поняли замысел своего командира: они делали то же, что делал лейтенант, расстреливая беспомощные, покинутые экипажами танки.

Игорь понимал, что им нельзя долго задерживаться на одном месте, что они сейчас должны наносить мгновенные, подобные молнии, ошеломляющие удары и тотчас же исчезать в ночных дебрях затемненного города, уходя от преследования. Впрочем, исчезнуть бесшумно они не могли: их выдавал гул моторов и лязг гусениц.

Но этот гул и звук уже не были здесь единственными. Всполошился и враг. Немцы не знали численности советских танков, ворвавшихся в Орел. Откуда и как, с какой стороны могли войти в город русские?..

Генерал Лемельзен приказал наглухо перекрыть все выходы из города. А между тем два взвода роты Гусева еще до того, как был приведен в исполнение приказ Лемельзена, сумели благополучно и без потерь уйти из Орла и возвратиться на сборный пункт. Два взвода во главе с капитаном уже были на сборном пункте, когда взвод Игоря Макарова, нанеся на перекрестке улиц молниеносный удар по немецким танкам, круто повернул влево, на другую улицу с намерением уходить из города. Шли с погашенными фарами и приоткрытыми люками на средней скорости. Впереди – командирский танк, за ним – Добрыня Кавбух, замыкающим – Андрей Епифанов. Пройдя один квартал, они повернули налево и вышли на более широкую мостовую, которая должна была, по предположению Макарова, вывести их на окраину города и затем на сборный пункт. Радист доложил: капитан Гусев спрашивает, где мы находимся, и повторяет приказ – следовать на сборный пункт.

– Передай капитану: находимся в городе, идем на сборный пункт, – приказал лейтенант и, подумав, добавил: – Сообщи – у нас все в порядке. Уничтожили пять вражеских автомашин, четыре танка, подожгли штаб. Убитых фрицев не считали.

Конечно же цифры эти были весьма приблизительны. Трезво оценивая обстановку, Макаров не исключал и самого трагического исхода – ведь они находятся в логове зверя. Удастся ли им благополучно уйти?

Не успел радист закончить передачу донесения командиру роты, как по головному танку ударил встречный луч прожектора, яркий, ослепительный, полоснул, как мечом. И в ту же минуту по стальной башне командирской тридцатьчетверки скользнул снаряд с такой силой, что весь экипаж ощутил толчок. Макаров захлопнул люк, нырнул на свое место и скомандовал:

– Свет! Дай свет!..

В свете фар они увидели посредине улицы, метрах в пятидесяти впереди себя, две пушки. Некогда было раздумывать – все решали секунды. Механик-водитель сам отлично понимал, что нужно делать в такой обстановке.

Танки рванулись вперед, не дав вражеским артиллеристам произвести по второму, возможно, решающему выстрелу.

Примерно метров через сто в лучах фар они увидели два немецких танка, загородивших проезжую часть мостовой. Танкисты, должно быть, ожидали неприятеля с противоположной стороны, потому как их пушки были направлены в сторону городской окраины. Они охраняли не выход из города, а вход в город. И это было единственное, хотя и немаловажное утешение для Макарова. Смять и опрокинуть танки, как только что смяли орудия, было невозможно. Но можно было – и то с немалым трудом – обойти стороной по узкому тротуару, сшибая броней деревья.

Орудийные выстрелы, должно быть, насторожили и всполошили немецких танкистов. Игорь Макаров видел, как судорожно поворачивалась башня одного из вражеских танков навстречу им. Нельзя было медлить, во что бы то ни стало нужно было упредить удар. И он послал бронебойный снаряд по тому немецкому танку, который поворачивал в их сторону пушку. Одновременно прогремел выстрел из танка Добрыни. И вслед за тем, не сговариваясь и не останавливаясь, тридцатьчетверки свернули на тротуары.

Танк Макарова, шедший с правой стороны, с трудом протиснулся между гигантским тополем и кирпичным домом, содрав своей броней толстую тополиную кору и сбив резной наличник с окна первого этажа. Он проскочил мимо подожженного им танка с повернутой назад пушкой и, вырвавшись метров на пятьдесят вперед, притормозил, поджидая Добрыню Кавбуха и Андрея Епифанова. Добрыня появился незамедлительно. Он шел следом за командиром по тротуару. Епифанов, шедший по левому тротуару, задержался. С его танком случилось непредвиденное. В потемках он не рассчитал ширину прохода слева и застрял на тротуаре, зажатый с одной стороны стеной дома, а с другой – стоящим со сбитой гусеницей фашистским танком. Мотор его бешено ревел, левая гусеница не касалась земли, а правый борт был плотно прижат к стене, танк лихорадочно дрожал всем своим многотонным стальным корпусом и не двигался с места.

Епифанов понял, что случилась беда и без посторонней помощи ему не выбраться. Неожиданно попал в западню… Не пройдет и полчаса, как немцы возьмут их голыми руками. Требовалось незамедлительно принимать решение и действовать быстро и без колебаний.

– Надо бросать танк и уходить, – несмело предложил теряющий самообладание наводчик.

– Разговорчики! – прикрикнул Епифанов, хотя такая мысль пришла ему раньше, чем ее высказал вслух наводчик. – Сообщите командиру взвода: просим помощи.

Когда радист командирского танка доложил Макарову, что Епифанов застрял, зажатый между стеной и немцем, лейтенант, не раздумывая долго, развернул свой танк на сто восемьдесят градусов и с повернутой назад пушкой пошел на помощь Епифанову. Всего на один миг, чтоб сориентироваться, он включил фары, освещая запрудившие улицу три танка, и в ту же секунду сам был ослеплен встречным лучом прожектора. А затем грянул выстрел немецкого танка. Тридцатьчетверка Макарова вздрогнула. Немецкий снаряд угодил в лобовую броню башни, сделал внушительную вмятину и рикошетом ушел в сторону.

Первоначально Игорь хотел с ходу спихнуть танк Епифанова назад, столкнувшись лоб в лоб. Но затем, когда фашист влепил в него снаряд, он мгновенно переменил решение и крикнул механику-водителю:

– Давай на немца, таран! Держись, ребята!..

Удар был сильный, и, несмотря на предупреждение командира, «ребята» не избежали фонарей и синяков. Немецкий танк отбросило назад. Вздыбилась и тридцатьчетверка Макарова. Два танка, два непримиримых врага, приподнявшись, сцепились в смертельном поединке.

Освобожденный из тисков танк Епифанова устремился вперед. И в этот самый момент из немецкого танка раздался пушечный выстрел. Снаряд угодил в мотор. Танк Епифанова вспыхнул, и командир отдал приказ экипажу покинуть горящую машину. Они выскочили на мостовую и заметались в лучах фар немецкого танка. Потом шарахнулись под деревья, где стоял танк Кавбуха, и, как воробьи, облепили его броню. А тем временем Макаров дал задний ход, осторожно пятясь в свете фар вражеского танка. И опять прозвучала азартно-торопливая команда лейтенанта, совсем не уставная, а какая-то задиристо-мальчишеская:

– По глазам его! Из пулемета! Ослепи!

Хлестнула пулеметная очередь по фарам, и свет погас. Механик-водитель, воспользовавшись темнотой, стал разворачивать свой танк.

Только бы поскорей выбраться из города, который теперь вспыхивал огнями прожекторов и пожаров, гремел стрельбой, надрывно ревел моторами.

Лейтенант Макаров опасался преследования. Но их никто не преследовал. На сборном пункте они остановились. Гусева не было. Значит, не дождались. Приглушив моторы, Макаров и Кавбух вышли из машин, прислушались. В стороне Орла всполошенно метались лучи прожекторов, да среди сплошного отдаленного гула то там, то сям звучали взрывы и выстрелы. Но они уже не тревожили, а радовали наших танкистов. Немного озадачила стрельба впереди, в стороне Мценска, вспыхнувшая вдруг, внезапно и какая-то лихорадочно-поспешная, торопливая. Продолжалась недолго, всего несколько минут, и потом так же внезапно умолкла. Что б это могло быть? Ночной бой? Макаров знал, что где-то недалеко отсюда должен проходить передний край обороны стрелкового корпуса. А может, это старший лейтенант Бурда столкнулся с немцами? Или капитан Гусев?..

Да, танки капитана Гусева по пути из Орла встретились на шоссе с подвижным немецким отрядом, возвращавшимся из ночной разведки: четыре бронетранспортера в сопровождении мотоциклистов. Идущие из Орла танки немецкие разведчики встретили с полнейшей беспечностью – они никак не могли предполагать, что это советские танки. Поэтому капитану Гусеву не стоило большого труда одним ошеломляющим ударом из пушек и пулеметов разгромить и уничтожить весь разведотряд врага, превратив бронетранспортеры и мотоциклы в пылающий костер.

Ночной рейд роты капитана Гусева привел Гудериана в бешеную ярость, и не столько из-за причиненного ущерба, сколько из-за дерзости русских. Как смели они, трижды разгромленные, битые-перебитые, воскреснуть из небытия, да еще в самый неподходящий момент, как могли решиться на такую браваду? А он, Гудериан, иначе и не расценивал поступок советских танкистов как браваду, за которую они жестоко поплатятся. И немедленно, сегодня же, то есть 5 октября 1941 года. Перед генералом на длинном столе лежала развернутая карта, на которой, по данным разведки, была обозначена линия обороны советских войск. Собственно, никакой такой линии перед танковой армией Гудериана не было – просто стрелковый корпус генерал-майора Лелюшенко оседлал шоссейную и идущую параллельно ей железную дороги. Да и что это за корпус? Одно название. Войск-то у него и на дивизию не наберется. На самом шоссе занимают оборону мотоциклетный полк и полк пограничников, вооруженных винтовками, противотанковыми ружьями и бутылками с горючей смесью. Это против стальной танковой армады самого Гудериана! Да они все, со своими мотоциклами и ружьями, будут раздавлены гусеницами, как муравьи, раздавлены и втоптаны в землю, в которую они даже не успели как следует зарыться. Для этого у русских не было времени, и не будет. Нет, не таков генерал Гудериан, чтоб дать возможность противнику выиграть время и создать жесткую оборону. Быстрота, стремительность, натиск! – вот что такое танкисты Гудериана.

Генерал еще раз взглянул на карту. Правый фланг обороны русских упирался в извилистую голубую линию Оки и тут же обрывался. За Окой, на ее левом берегу, по данным разведки, сколько-нибудь значительных сил не было, если не считать разрозненных частей Брянского фронта. Отступая, они, конечно, доставляли некоторое беспокойство, вынуждали отвлекать на себя часть сил. Ока, хотя и не представляет собой серьезного препятствия, все-таки река, водный естественный рубеж обороны, какая-никакая, а все же преграда, и на ее берегах можно потерять не один десяток танков в случае какой-нибудь неожиданности, вроде событий минувшей ночи. «Да, но откуда они взялись, эти ночные танки? – с беспокойством спрашивал себя Гудериан. – И сколько их? Похоже, что прибыла свежая танковая часть в подкрепление корпусу Лелюшенко. Разведка о ней ничего не докладывала».

Мысль о неизвестных танкистах и ночном переполохе вызывала неприятный осадок, раздражала. Гудериан снова взглянул на карту. Левый фланг обороны русских открыт. Его можно обойти и захватить Мценск с тыла. Но в таком случае танкам придется идти по пересеченной местности, по балкам, оврагам и мелким, но с топкими берегами речушкам, таким как Зуша, разделившая маленький городок Мценск на две части. Нет, он поведет свои танки по шоссе, оставаясь верным уже испытанной тактике. Мощным бронированным тараном он раздавит в спешке созданную оборону русских. Он бросит в бой 24-й мотокорпус. 4-я дивизия генерала Лемельзена уже двинулась в направлении Мценска, и Гудериан решил выехать в боевые порядки дивизии, чтобы лично руководить сражением. Его трезвый, холодный ум военачальника подсказывал вполне здравую, логическую мысль: чем ближе Москва, тем упорней, ожесточенней будет обороняться Красная Армия. Несомненно, у Сталина есть резервы, и он будет постепенно вводить их в бой на угрожаемых участках фронта.

Гудериану вспомнилось совещание в ставке Бока, когда обсуждался план операции «Тайфун». Участвовали командующие полевыми армиями и танковыми группами. Начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер говорил на совещании о том, что надо отказаться от глубоких рейдов танковых войск и использовать их в тактическом плане – для постепенного захвата территории противника и разгрома его живой силы.

Гудериан резко возразил. Гальдера поддержали Бок и его начальник штаба. Они напомнили Гудериану о больших немецких потерях за три месяца войны.

Лично Гудериана эти потери мало беспокоили. Он считал, что они оправданы достигнутыми успехами. Он понимал, что напоминание о потерях было упреком и лично ему, Гудериану. Ведь это в его армии к середине сентября потери в танках составляли около семидесяти процентов. Конечно же с таким некомплектом он уже не мог совершать глубоких рейдов, клина не получилось. К началу операции «Тайфун» Гудериан получил пополнение в танках и людях. Правда, не столько, сколько хотел.

День был ясный и сухой, хотя солнце уже слабо прогревало землю, и утром в лощинах на траве долго держалась серебристая изморозь, В синеющих во все стороны горизонта далях сквозила тревожная печаль.

Гудериан нагонял находящуюся на марше танковую дивизию Лемельзена. Идущая впереди машина вдруг остановилась. Притормозил и водитель командующего. Гудериан прислушался. В стороне Мценска ухали глухие и мощные взрывы. «Дивизия вступила в бой?» – с некоторым недоумением подумал Гудериан. По его расчетам, боевое соприкосновение с русскими должно было произойти гораздо позже. Возможно, это только стычка с разведчиками. Подбежал полковник, неумело скрывая волнение, доложил:

– Русские самолеты бомбят дивизию.

Гудериан поднял глаза к белесому, полотняному небу. Девять самолетов кружили над районом, в котором сейчас находилась дивизия генерала Лемельзена. С уверенной, методичной последовательностью одно звено пикировало на танки и, сбросив бомбы, тут же отваливало в сторону, уступая место следующему звену.

– Где наши истребители? – исступленно вскричал Гудериан, и бледное лицо его задрожало от гнева.

Адъютант молчал. Да и вопрос командующего армией относился не к нему, а к командующему авиацией, которого в данный момент здесь не было. Сделав по три захода, советские самолеты удалились в сторону Мценска, и, когда их серебристые крестики-силуэты растаяли в мареве горизонта, над машиной Гудериана со свистом пронеслись три «мессершмитта», вызвав на лице командующего презрительно-ироническую гримасу. Он кивнул головой, и машина резко, как горячий конь, рванула с места.

Генерал Лемельзен встретил командарма с удрученным видом. Начал докладывать о налете советской авиации и о своих потерях от бомбового удара. Гудериан не дослушал его доклада, оборвал:

– Знаю, сам видел, – и зло выругался по адресу командующего авиацией.

Не прошло и часа, как в воздухе снова появились советские самолеты. На этот раз целью их бомбежки был штаб 24-го корпуса. Гудериан был встревожен. Попросил срочно соединить его с командующим авиацией. Тот молча выслушал гневный разнос командарма, а затем доложил:

– По данным нашей авиаразведки, только что на станции Мценск выгрузилась танковая часть, по меньшей мере бригада. В настоящее время на станцию прибывают эшелоны с пехотой. Я направил туда бомбардировщики, которых прикрывают истребители.

Сообщение это нисколько не успокоило Гудериана. Стало очевидным, что советское командование торопится воздвигнуть на пути его армии серьезный заслон. Приказав Лемельзену продолжать наступление, Гудериан выехал в третью танковую дивизию.

Теперь его преследовала одна мысль: во что бы то ни стало, любой ценой смять советские войска у Мценска еще до того, как они успеют закрепиться, зарывшись в землю, и затем стремительным броском за каких-нибудь три-четыре дня подойти к Туле и захватить ее. Идея опередить всех и первым войти в Москву с южного направления не покидала его, а напротив, становилась все более навязчивой. И хотя ночной переполох в Орле, бомбовый удар по танкам четвертой дивизии, а также сообщение о прибытии в Мценск свежих сил Красной Армии испортили настроение Гудериану, он все же не терял присутствия духа и был уверен, что не позже как сегодня к ночи 24-й мотокорпус войдет в Мценск. Нужно было поторопить наступление третьей танковой дивизии, в которую и ехал сейчас Гудериан. Но что такое? Идущий впереди генерала бронетранспортер с охраной резко свернул с дороги, направляясь в ближайшие кусты. За ним последовала и машина командарма. В небе, как и час тому назад, снова появились советские самолеты. Теперь они бомбили танки третьей дивизии. На этот раз налет был более массированным и сокрушительным. Не успела удалиться одна группа самолетов, как на смену ей появилась новая. Все это происходило на глазах Гудериана, и он был обескуражен и удручен. Он, конечно, не доверял сказкам Геббельса, что авиация русских полностью уничтожена. Но такой неожиданной активности советской авиации именно здесь, под Орлом, и именно сейчас, когда началось генеральное наступление на Москву и вся тяжесть ожесточенного сражения легла на западные подступы к советской столице, то есть на направление главного удара, Гудериан никак не ожидал. «Что это, агония смертельно раненного?» – спрашивал себя генерал, пытаясь вникнуть в суть происходящего. Потери третьей дивизии, понесенные в результате массированного удара с воздуха, оказались столь чувствительны, что дивизия в этот день уже не смогла продолжать организованное наступление. Непредвиденное нарушение всех планов и расчетов повергло Гудериана в состояние крайнего раздражения. Он не мог себе позволить хотя бы на день приостановить наступление на Тулу и приказал Лемельзену решительным ударом танков четвертой дивизии прорвать еще непрочную, почти не эшелонированную в глубину ниточку обороны противника и сегодня к исходу дня овладеть Мценском.

С чувством тревоги и даже уныния возвратился Гудериан в штаб армии и вызвал к себе командующего авиацией, обрушив на него поток возмущения и возложив ответственность за потери от русской авиации.

Связавшись со штабом Бока, Гудериан доложил фельдмаршалу, что на подступах к Мценску его армия натолкнулась на сильно укрепленный оборонительный рубеж русских.

– Так ли это? – перебил его вопросом Бок. – По нашим сведениям, перед вами всего-навсего один стрелковый корпус.

– Усиленный танками и воздушной армией, господин фельдмаршал, – с едким раздражением вставил Гудериан, уловив в словах своего начальника иронические нотки.

– Целой воздушной армией?

И снова в вопросе Бока проскользнуло что-то обидное, какое-то унизительное недоверие и злорадство. И тогда с языка Гудериана сорвалась та правда, которую он предпочел бы скрыть:

– Сегодня они много раз и подолгу бомбили нас. Мы имеем потери в танках и людях.

– Надеюсь, это не помешало наступлению вашей армии? – с подчеркнутой учтивостью осадил его Бок.

– К вечеру танки генерала Лемельзена должны войти в Мценск. Но меня несколько удивляет фанатическая активность русской авиации, господин фельдмаршал. Откуда появились их самолеты? Сняли с западного направления? Как дела у моих соседей?

– Наступление на Москву развивается успешно. Все идет по плану. Через несколько дней войска фон Клюге и Гёпнера промаршируют по Красной площади. Так что поторопитесь, генерал, чтобы не опоздать на парад.

Бок недолюбливал заносчивого Гудериана, командующий второй танковой платил тем же своему непосредственному начальнику. Самолюбивый, упрямый и непреклонный в своих убеждениях, Гудериан умел настоять на своем, нередко поступая вопреки распоряжению Бока. Тон, которым разговаривал сейчас Бок, бесил Гудериана. Да, конечно, Бок получит приятное удовольствие, если вторая танковая армия «опоздает» войти в Москву, предоставив этот триумф Клюге, Гёпнеру и Готу. Но не таков Гудериан, чтобы дать себя провести. Если он сумел прорвать Брянский фронт, которым командовал генерал Еременко, то уж стрелковый корпус какого-то никому не известного Лелюшенко он просто раздавит.

Гудериан с некоторым нетерпением ждал сведений, а точнее, победных реляций из четвертой дивизии. Уже вечерело, а генерал Лемельзен молчал. Молчал потому, что под Мценском не утихал ожесточенный бой. Шедшие по шоссе головные немецкие танки наскочили на мины и подорвались. Идущие вслед за ними свернули на обочину и продолжали движение. Но вскоре и они напоролись на минное поле. Получилась заминка. Появившиеся на поле саперы с миноискателями попали под губительный огонь снайперов-пограничников, а по застопорившим танкам из небольшой рощицы ударили пушки. Били прямой наводкой. Несколько танков загорелось; саперы, побросав миноискатели и раненых, поползли назад, чтоб укрыться за броней танков и транспортеров. Атака не удалась, и гитлеровцы были вынуждены отойти на исходные позиции. Прошло не больше получаса, как немецкая артиллерия начала обстрел наших передовых позиций. Артиллерийский налет продолжался минут двадцать, после чего в атаку пошли сорок танков, за которыми, пригибаясь к земле, бежали солдаты. Два танка, шедшие ближе к шоссейной дороге, подорвались на минах, остальные продолжали идти. Шли уверенно, без стрельбы. Наша сторона тревожно молчала, словно все до единого советские воины погибли при артиллерийском налете. Ни одного выстрела. Лишь сплошной надсадный гул моторов раздирал предвечернюю тишину. И когда до рощицы оставалось метров сто, сразу вздрогнула от орудийной канонады земля, захлопала противотанковыми ружьями, затрещала пулеметами. Вот споткнулся один танк, задымил черным дымом, вот вспыхнуло пламя на втором, завертелся на месте с разорванной гусеницей третий. А другие продолжали ползти с самонадеянным упорством. И тогда откуда-то из балки на правом фланге и из небольшой рощицы на левом выскочили две роты тридцатьчетверок из бригады полковника Катукова и на ходу открыли огонь из пушек по вражеским танкам, одновременно поливая пулеметным свинцом бегущую за танками пехоту.

И сразу удвоилось, а затем утроилось число горящих немецких танков. Пехота же залегла, уткнувшись касками в чернозем, вспоротый стальными гусеницами.

Вторая атака немцев захлебнулась.

Огромное, в кровавых подтеках, солнце торопливо опускалось за дымчатый горизонт. В прохладном воздухе стоял острый запах пороховой гари и чего-то едкого, исходящего от горящих танков.

Генерал Гудериан получил сообщение, что взять Мценск не удалось. И тогда он отдал приказ авиации – бомбить город и железнодорожную станцию.

Под вражескими бомбежками на железнодорожной станции Мценск разгружались стрелковая дивизия и танковая бригада. Они прибыли как раз в тот день, когда танковая бригада полковника Катукова, полк пограничников и мотоциклетный полк, истекая кровью, сдерживали натиск танков генерала Лемельзена. Собственно, главная тяжесть сражения легла на плечи танкистов, которые наносили по фашистам дерзкие, молниеносные удары из засад и тут же отходили, не давая втянуть себя в продолжительный бой с численно превосходящим противником.

Всегда уравновешенный и невозмутимый полковник Катуков считал, что в данной обстановке самой эффективной может быть лишь подвижная оборона. Она позволяет измотать противника, нанести ему физический и моральный урон, выиграть время, дать возможность прибывающим в подкрепление частям и соединениям занять позиции. Когда на закате солнца, потеряв восемь танков и десятки солдат, Лемельзен был вынужден приостановить наступление, Катуков отвел свою бригаду на несколько километров в сторону Мценска.

Отходили ночью, под покровом густой темноты, тщательно маскировали свой отход. Враг не должен был знать, что наши части оставили рубеж, на котором произошел ожесточенный бой и который так и не смог переступить неприятель. Сохранить свой отход в тайне нужно было вот по какой причине: кто-то из танкистов – то ли капитан Гусев, то ли лейтенант Лаврененко или и тот и другой – предложил комбригу на оставляемых позициях создать ложную оборону, которая должна принять на себя завтра первый удар гитлеровцев.

– Как вы это представляете? – спросил Катуков. – Конкретно?

– В роще, на опушке, из веток создадим нечто наподобие стогов, – начал пояснять горячий, непоседливый Дмитрий Лаврененко. – Вроде бы танки замаскированы. А для большей убедительности сунем в каждую такую копну по бревну, вроде бы ствол от пушки. Сверху «фокке-вульфы» не поймут и бревно за всамделишный танк примут.

– Предположим, воздушного разведчика вы обманете, – вмешался комиссар бригады Бойко. – А если сухопутные разводчики подойдут и своими руками пощупают ваши деревянные стволы, что тогда? Вся ваша затея пойдет насмарку. Так?

– А мы, товарищ комиссар, на этот случай и настоящий танк оставим, – отозвался из темноты капитан Гусев.

– Товарищи дело предлагают, – сказал Катуков и, обращаясь к Бойко, заключил: – Я думаю, их идею надо поддержать. А для охраны ложного рубежа одного танка, разумеется, мало.

– Разрешите моей роте, товарищ полковник? – снова послышался из темноты голос Гусева.

После успешного ночного рейда роты в Орел капитан Гусев пользовался у начальства особым расположением.

– Достаточно будет взвода, – решил комбриг.

В это время к нему подошел связной и сообщил, что генерал Лелюшенко срочно вызывает к себе командира и комиссара четвертой танковой бригады.

Полковник Катуков был серьезно озабочен предстоящим боем. В том, что завтра немцы будут наступать, никто не сомневался. Комбриг понимал, что завтрашний бой будет более ожесточенный, чем сегодняшний. «В сущности, сегодня была всего-навсего проба сил», – думал Катуков. Он имел довольно объективное представление о Гудериане и его танковой армии.

Катуков был озабочен и судьбой танковой роты старшего лейтенанта Александра Бурды, который в одно время с капитаном Гусевым ушел в ночной рейд в стан врага и до сих пор не вернулся. Никаких вестей. Неужто погибла вся рота, все до единого? Тревога в нем нарастала. А что, если угодили в ловушку? Конечно же будет неприятный разговор у генерала Лелюшенко, возможно, за этим и вызывает, может, разведка получила хоть какие-нибудь вести о роте Александра Бурды.

Не вытерпел, спросил комиссара:

– Как думаешь, зачем вызывает комкор?

– Ясно зачем – завтра бой. Поставит задачу бригаде, – ответил Бойко.

– Бурда мне не дает покоя, – после долгой паузы отозвался Катуков, когда они подъезжали к командному пункту комкора, где уже собрались командиры соединений и частей.

– А я думаю, что все будет в порядке – вернется наш Бурда, – сказал Бойко. – С танками вернется.

Долгой и темной октябрьской ночью танкисты Гудериана отдыхали в теплых домах, набираясь сил для завтрашнего боя, в то время как командующий армией проводил совещание с командирами соединений. Он был сильно взвинчен, недоволен всеми своими подчиненными, а больше всего – командующим авиацией. Потерян целый день – а это почти полсотни километров на пути к Москве. Третья дивизия из-за налета русской авиации приостановила наступление. Неслыханно – дюжина самолетов неприятеля смогла сорвать наступление целой танковой дивизии! Наконец, четвертая дивизия, гордость Гудериана, растерялась перед дерзким противником, понесла потери и не добилась успеха. Напрасные потери!

– Я вас не понимаю, Лемельзен, – с укором сказал Гудериан. – Что случилось?

– Русские минировали шоссе, создали плотный артиллерийский огонь в центре и атаковали танками на флангах, – оправдываясь, ответил генерал Лемельзен.

Гудериан поморщился и резким жестом руки осадил Лемельзена: мол, это не причина, и оставьте при себе этот детский лепет. Все шло не так, как замышлялось, путались карты, четко работающая машина вдруг забуксовала. И все началось с той суматошной ночи в Орле. А между тем там, на западных подступах к Москве, у Клюге, Гёпнера и Гота все идет по плану. Мысль эта бросила Гудериана в дрожь. Он знал, что его, пользующегося покровительством самого фюрера, терпеть не могут и Бок, и начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер, всегда готовы свалить свои ошибки и неудачи на его голову. Да не на того нарвались. И все же сегодня Гудериан чувствовал себя прескверно.

А тут еще командир третьей дивизии попросил слова не для оправдания, а для разъяснения. Оказывается, не налет советской авиации сорвал наступление дивизии, хотя, справедливости ради, он заметил, что дивизия понесла от бомбежки серьезные потери в людях и технике. Главное, что помешало дивизии наступать на Мценск, произошло потом, после бомбежки. Внезапно на дивизию набросились советские танки. Они расстреливали неприятеля с короткой дистанции и за каких-нибудь двадцать минут подожгли шесть танков и скрылись в восточном направлении в лесном массиве, который тотчас же бомбили срочно вызванные «юнкерсы».

Сообщение это взбесило Гудериана: происходит что-то невероятное: и ночью, и средь бела дня его армия подвергается неожиданным атакам русских танков, которые наносят удар и тут же бесследно и, главное, безнаказанно исчезают. Только решительной победой, только жестоким разгромом мценской группировки – теперь уже, для оправдания своих потерь, немцы называли корпус Лелюшенко группировкой – можно смыть позор сегодняшнего дня. Завтра Мценск должен быть взят!..

Уставившись на командующего авиацией холодным, жестоким взглядом, Гудериан сказал:

– Танки уничтожат то, что уцелеет от бомбежки. Я надеюсь, что завтра наша авиация возьмет реванш десятикратно.

Командующий авиацией быстро поднялся, но Гудериан повелительным жестом осадил его; и взгляд, и этот жест говорили: не надо клятвенных заверений, нужны дела.

– Я требую дел. В последний раз требую.

Гудериан больше не задерживал своих подчиненных.

Не задерживал долго приглашенных на ночное совещание командиров частей и соединений и генерал-майор Лелюшенко. Для его корпуса это была бессонная ночь.

Танкисты Лаврененко и Гусева оборудовали ложный рубеж, охранять который было приказано взводу лейтенанта Макарова.

Игорь расположил свои два танка не в роще, где из груд хвороста торчали тринадцать бревен – ложных стволов, а в неглубокой, с покатыми краями балке, прикрыв их сверху маскировочной сеткой. Танки стояли небольшим уступом на расстоянии ста метров друг от друга. Вперед, на опушку рощицы были выдвинуты четыре пограничника во главе с лейтенантом, вооруженные противотанковым ружьем и автоматами. Между пограничниками и танками метров пятьсот по прямой, а если идти балкой, то и весь километр наберется. Зрительная связь хорошая, разговаривают при помощи флажков. Днем, конечно. А ночь, хотя она и долгая, быстро на этот раз пролетела. Пограничники отрыли на опушке рощи глубокие щели на случай бомбежки, кое-где впереди себя кустарник вырубили, чтоб обзору не мешал.

Игорь Макаров с часок ухитрился вздремнуть под утро. Вылез из танка и первым делом на небо посмотрел: чистое, без единого облачка, – значит, будет жарко на земле и в воздухе. В балке дымился холодный туман, на броне танка лежала матовая роса. Видимость до трехсот метров. Тишина показалась Игорю подозрительной, какой-то натянутой, зловещей. Возле танка дежурил новый механик-водитель, заменивший убитого в Орле.

– Что немцы? – сухо спросил Игорь, взглянув на механика скользящим взглядом.

– Молчат, товарищ лейтенант.

Не сказав больше ни слова, Макаров направился ко второму танку, Сидевший на башне Кавбух легко спрыгнул на землю.

– Что не спишь, Главбух? – В голосе лейтенанта – дружеская теплота.

– Пробовал, и никак не получилось. Куда-то подевался сон. Сам не знаю. Считай, две ночи подряд. И не тянет, – глухо, вполголоса, чтоб не разбудить дремлющих в танке товарищей, заговорил Кавбух. – А бывало, как не поспишь положенную норму – ну никаких силов тогда нет, на ходу буду дремать. За полчаса сна готов все отдать. А тут и сам не пойму, почему так.

– А фрицы небось дрыхнут. Вот бы накрыть их, – сказал Игорь.

– Раз на раз не приходится. Война – дело такое: или ты накроешь, или тебя накроют. Вон Бурда – всей ротой накрылся. А какие ребята! Взять хотя бы Петю Молчанова. Это ж хлопец золотой, я тебе скажу.

– А сам Саша Бурда, по-твоему, что, медный?

– Да Бурду-то я плохо знаю. А с Петей Молчановым мы в учебном батальоне вместе служили. Жалко хлопца.

– А ты не спеши их хоронить, Добрыня Никитич.

– Тут дело такое – спеши не спеши, а хлопцев нет. Если б живы были – уже объявились бы. Сон я видел, командир…

– Да брось ты свои сны, – перебил недовольно Макаров. Он называл Кавбуха фаталистом. – Я вот никаких снов не вижу.

– Никогда? – удивился Кавбух с некоторым недоверием в хитроватых глазах.

– Никогда. И не знаю, что это такое – сновидения, – неправду сказал Макаров.

– Быть того не может. Значит, у вас, командир, нервов совсем нет, – решил Кавбух.

– А что ж у меня, по-твоему, вместо нервов?

Кавбух не успел ответить: в стороне Орла в небе послышался характерный привычный гул.

– Летят, – сказал Кавбух, всматриваясь в горизонт.

– Пожалуй, я пойду к своему танку, – решил Макаров.

Но Кавбух торопливо замотал головой:

– Нет-нет, не надо. Поздно. Могут заметить, и тогда все, крышка – никакая сетка нас не спасет.

Макаров нашел его замечание резонным и остался. Как только в небе появились самолеты, они нырнули под стальное брюхо танка и стали считать. Насчитали двенадцать машин. Они закрыли собой полнеба, от их тяжелого, надрывного гула дрожал воздух и стонала земля. Двигалась громовая туча, несущая тысячи смертей, надвигалась устрашающе, неотвратимо. Макарову показалось, что нигде нет спасения от их бомб – ни в окопах и траншеях, ни под танковой броней. А они шли прямо на их танки, точным курсом, шли на небольшой высоте. И Кавбух представил себе, как от каждого самолета оторвется не одна, а десяток бомб и весь этот адов град посыплется на два танка, и все здесь сгорит, сталь сплавится с землей. Он посмотрел на своего лейтенанта вопрошающе-тоскливо, и в этом взгляде Игорь Макаров увидел ужас. Он и сам, наверно, в этот момент испытывал то, что испытывал Кавбух, но выражение ужаса в тоскливом взгляде подчиненного смутило его и вызвало неестественную улыбку. И он почему-то сказал с деланой веселостью:

– Держись, Главбух, двум смертям не бывать.

А самолеты тем временем, сделав разворот как раз над балкой, где стояли танки, начали бомбить рощу.

И тогда Добрыня Кавбух под гул рвущихся бомб громко расхохотался.

– Давай, давай, адольф, громи пустую рощу! Рви березки, колошмать родимые! Вырывай с корнем! Живы будем – новую рощу вырастим! – кричал Добрыня, сверкая неистовыми глазами.

Такой внезапный порыв удивил лейтенанта.

– Ребятам тоже достается, пограничникам, – сказал Макаров. – А что, если погибнут?

Вопрос этот ошарашил Кавбуха.

– Да, что тогда? – оторопело спрашивал он лейтенанта.

Макаров ответил не сразу. Он слушал, как стонет от взрывов тронутая первой позолотой когда-то веселая кудрявая рощица, смотрел, как взлетают в воздух вместе с комьями земли молодые березки.

– Всех не убьют. Нужно прямое попадание. А они в разных местах – по два в одной норе.

– Ну а если случится такое? Кто нам сигнал подаст, когда фашистские танки пойдут?

– Не случится, такого не бывает, – уже с раздражением ответил Игорь; оттого и раздражался, что в настойчивости Кавбуха звучала неприятная правда, а он еще не знал, что в подобной ситуации надо предпринимать.

Сбросив бомбы, самолеты, казалось, ушли восвояси. «Теперь должны пойти танки», – думал Макаров, с нетерпением и тревогой посматривая туда, где находились пограничники. Он ждал сигнала, по которому оба танка должны, не мешкая, выскочить на опушку леса и из засады ударить по немецким танкам. Но сигнала не было. «А что, если Кавбух прав – некому подавать сигнала?» – больно кольнула неприятная мысль. Он уже намеревался бежать к своему танку, но был остановлен новым гулом в воздухе. Со стороны Орла шла вторая группа стервятников. А может, это были те самые и шли на второй заход, сделав большой разворот. Впрочем, это не имело значения. Все повторилось: падали бомбы на рощу, взлетали вверх вырванные с корнями кусты. Вдруг один самолет задымился и, не выйдя из пике, врезался в рощу. На месте падения поднялся черный, зловещий вулкан. Ни Игорь, ни Добрыня в первую минуту не сообразили, что произошло с самолетом. Они смотрели друг на друга молча и вопросительно сияющими недоуменными глазами, в которых уже зарождалось смутное предположение. Но ни тот ни другой не высказали его вслух и снова следили за бомбежкой ложной позиции, восторгаясь тем, что удалось так ловко обмануть противника, заставив его сбросить бомбы туда, где не было наших войск.

Не успела вторая армада самолетов уйти, как появилась третья, более многочисленная. Восемнадцать машин насчитал Кавбух. И шли они другим курсом, немного правее, минуя рощу, шли туда, где проходил передний край нашей обороны, где в засадах стояли танки бригады Катукова, а в глубоких «лисьих норах», оседлав шоссе, сидели наши воины, притаясь, держа наготове противотанковые ружья, гранаты и бутылки с горючей смесью.

Игорь и Кавбух вылезли из-под танка и, стоя под камуфляжной сеткой, смотрели уже в противоположную сторону, наблюдали, как почти на горизонте, в стороне Мценска, вражеские самолеты пикировали на позиции наших войск. Вдруг Кавбух схватил лейтенанта за плечо и приглушенно закричал:

– Смотрите, смотрите, командир, – сигнал!

Игорь обернулся и увидел у дальней опушки рощи маленькую фигурку, машущую красным флажком. Флажок, освещенный низким, только что выглянувшим солнцем, ярко алел на зелено-золотистом фоне берез. И тогда Игорь, успев бросить только одно слово «Вперед!», помчался к своему танку.

Минут через пять они были на опушке рощи, превращенной в сплошной завал из деревьев, торчащих корнями кверху, глубоких воронок и взрыхленной земли. Жуткую картину представляла роща. Пахло гарью и дымом. Копны – ложные танки – были разметаны.

Замаскировав машины в кустах, Макаров и Кавбух пошли к двум пограничникам, стоявшим возле глубокой воронки. Оба с автоматами. Серые лица испачканы землей. Смотрят в сторону Орла, откуда доносится характерный рокот моторов. Где-то там, еще далеко, идут танки. Метрах в трехстах от опушки прямо на поле догорает немецкий самолет. Ветер доносит от него неприятный смрад.

– Это кто его? – Макаров кивает в сторону обломков самолета.

– Лейтенант. Из противотанкового ружья, – отвечает сержант.

– Он где, лейтенант? – спрашивает Макаров, и в голосе его звучит напряженная настороженность.

– Здесь… – Сержант делает вялый жест рукой на огромную воронку и печально прибавляет: – И Шишков тут, вместе с лейтенантом был. Прямое попадание.

Макаров и Кавбух подходят к краю воронки.

– Вот она, смерть, какая – и хоронить нечего, – сокрушенно говорит Добрыня. – Сожгло и прах развеяло-разметало в чистом поле.

– Как фамилия лейтенанта? – спрашивает Игорь.

– Не знаю. – Сержант пожимает плечами.

– Вы разве не из одного погранотряда? – удивляется Игорь.

– Из одного, только заставы разные, – отвечает сержант.

– Кажется, Гришин его фамилия, – вспомнил другой пограничник. – Точно, Гришин. Он говорил, что дядя у него в Москве, на каких-то Верхних Котлах живет.

– Есть такие, Верхние Котлы, – говорит Игорь, коренной москвич, и вслушивается в звуки моторов. На какую-то минуту он погружается в глубокую задумчивость. Его мысли, как всегда, резким неожиданным возгласом вспугивает Кавбух, он протягивает руку в сторону Орла:

– Вон они, смотрите, смотрите, танки! Тьма-тьмущая.

И верно, из-за перевала показались танки. Они шли тремя колоннами по шоссе и по обочинам. Много танков, трудно сосчитать. Да и некогда было.

– По машинам! – скомандовал Макаров и потом, понизив голос, обратился к пограничникам: – Вы пойдете со мной.

Договорились, что из засады первым будет стрелять командир. Его выстрел послужит для второго танка сигналом к открытию огня.

Макаров усадил пограничников на броню своей тридцатьчетверки, посоветовал привязаться к поручням ремнями, чтоб не сбросило на крутых поворотах. Пробовал шуткой подбодрить:

– Держись, ребята, ничего страшного, все будет как в кино.

Замаскированные в кустах танки стояли на опушке рощи. Макаров и Кавбух, приоткрыв люки, наблюдали за движением стального клина танковой армии Гудериана, охраняемого сверху «мессершмиттами». В устрашающем грохоте моторов, от которого дробился воздух и стонала земля, ощущались дьявольская уверенность в своей мощи и неуязвимости и дерзкий вызов всему живому. Восемьдесят танков, восемьдесят стальных крепостей, в сопровождении пехоты, посаженной на бронетранспортеры и мотоциклы, неудержимой лавиной надвигались на маленькую златокудрую, искалеченную бомбами рощицу, в которой, притаясь, стояли всего два танка.

Не раз смотрел смерти в глаза Игорь Макаров, не однажды ходил над пропастью… Но даже в последнюю ночь в занятом немцами Орле, когда казалось, что западня захлопнулась и ему уже не вырваться из фашистского капкана, он не испытывал того чувства, которое охватило его сейчас. Это был не страх, хотя чувство страха ему было знакомо. Это было нечто иное, более страшное, чем тревога за собственную жизнь. То было доселе неизвестное, впервые осознанное чувство огромной, всемирной беды, жуткой катастрофы, надвигающейся над людьми, – не над ним, Игорем Макаровым и его товарищами, что стоят рядом с ним, а над теми, что за их спиной, в окопах и блиндажах, что под Мценском и за Мценском, под Тулой и за Тулой, что под Москвой и в Москве. Выстоят или будут смяты и раздавлены чудовищным, гигантским раскаленным утюгом, за которым тянется след примятой выжженной земли?

Катится лавина, все резче и свирепей ее гул, он не в уши врывается, а пронизывает все тело, каждую клетку, заполняет душу тяжелым свинцом. Вот они уже отлично видны, ощетинившиеся жерлами пушек, дулами пулеметов. Чем ближе к роще, тем осторожней их движение. Игорь видит, как поворачивается хобот идущего впереди танка. И выстрел. Затем другой. Шмелем прожужжали снаряды. За ними пулеметная строчка. По роще. «Неужто обнаружили?» – мелькает тревожная мысль. Снаряды летят мимо. Нет, стреляют наобум, на всякий случай. Боятся. А ведь и вправду боятся, трусят. Кажется, пора. Уже совсем близко.

Вполголоса, будто его могут услышать враги, он командует:

– По головному танку…

А мысль торопливо сверлит мозг: только бы с первого снаряда, как будто это что-то решит.

Выстрел!

Сверкнула змеей в воздухе и отлетела в сторону гусеница. Макаров недовольно поморщился, подумав о наводчике: «Это он случайно? Или намеренно целился в гусеницу?» Подраненный танк по инерции развернулся на девяносто градусов, выставив уязвимый бок. И Макаров не успел скомандовать, как раздался второй выстрел, и черный клуб дыма хлынул из смертельной раны врага.

Лавина не остановилась, напротив, она как будто ускорила движение, отвечая шквалом огня. Но острие ее клина, направленное по шоссе, разделилось надвое. Лавина разделилась на два потока, образуя клещи. Две колонны повернули от шоссе – одна вправо, другая влево, обходя рощицу с флангов. Игорь видел, как задымился еще один танк. Он понимал, что медлить больше нельзя, иначе два его танка окажутся в стальном мешке. Круто развернув свою тридцатьчетверку, он прошелся перед танком Кавбуха, высунувшись из люка, замахал рукой:

– Давай за мной! Отходим.

Маршрут отхода был ему известен: не по шоссе, а параллельно, по обочине. Через четверть часа они подходили к небольшой багряно-золотистой рощице, подозрительно приумолкшей, выжидательно-настороженной. Игорь чутьем бывалого солдата угадывал, что в рощице стоят наши в засаде. Открыл люк, приветливо заулыбался пограничникам:

– Как, мои пассажиры, живы?

– Сами-то живы, только всю душу вытряхнули: телега-то ваша, видать, без рессор, – так же весело и добродушно отозвался сержант.

– Коль живы сами, то и душа с вами. Вы-то не очень вперед высовывайтесь: невзначай и свои могут подстрельнуть, – предупредил Игорь и, выбросив, как было условлено, флажок, спрятался в люк.

У самой рощи из-за куста вышел танкист в шлеме и засаленной куртке, поднял флажок. Игорь открыл люк, легко соскочил на землю, весело заговорил:

– Лаврененке – салют!

Но лейтенант Лаврененко энергично махал флажком водителю макаровского танка: давай, мол, ныряй в рощу. И когда оба танка скрылись в зарослях, подминая кусты и мелкие деревца, спросил Игоря:

– Ну что там, в роще? Как наши чучела?

– Все перепахано бомбами. Березки вверх корнями стоят, – ответил Игорь. Он был возбужден и оттого, что удачно выполнил боевое задание, и оттого, что целым и невредимым возвратился к своим.

– А как у вас? – спросил Игорь обступивших его танкистов.

– Пехоте досталось, – ответил Лаврененко. – А мы отделались легким испугом. Нет, ты скажи, здорово фрицы клюнули на нашу приманку! А? Мы видели, как они долбили рощу, точно коршуны.

Подошел капитан, строгий, подтянутый, сурово спросил:

– Макаров, твои танки? – Хотя и знал, что его. – Давай в свою роту. Ты нас демаскируешь.

– А где она, наша рота? – спросил Игорь.

– Где-то там… – Капитан неопределенно качнул головой вправо и только теперь осведомился: – Что немцы? Близко?

– Разбились на две колонны, идут по обе стороны шоссе. Через полчаса, а может, и раньше, будут здесь.

– Понятно, – сказал капитан и решительно прибавил: – Ты вот что, не задерживайся, ищи свою роту. Гусев должен быть где-то тут недалеко.

Дмитрий Лаврененко проводил Игоря до его танков. Увидав пограничников, сидевших на танке, спросил, сверкая глазами:

– Твой десант?

– Половина десанта, – угрюмо ответил Игорь и прибавил: – Половину там оставили. И лейтенанта.

– Похоронили? – Лицо Лаврененко сделалось суровым.

– Нет, нечего было хоронить: бомба угодила в их щель… Жалко ребят.

– Расквитаемся, – коротко сказал Лаврененко и вздохнул.

– Уже расквитались, – сообщил Игорь. – Лейтенант из ружья свалил «юнкерс», да мы две коробки подожгли.

– А что ж ты молчишь? – оживился горячий, темпераментный Лаврененко. – Поздравляю, Игорь. Ты открыл счет сегодняшнего дня.

– День предстоит жаркий, – сказал подошедший Кавбух. – По моим подсчетам, их около сотни наберется, танков-то.

– Плохо считаешь, старший сержант, – сказал Лаврененко. – Четвертый месяц в бою, пора научиться.

– А еще Главбух называешься, – дружески подмигнул Игорь.

– Ну, я точно не ручаюсь, – смутился Кавбух. – Может, девяносто, но не меньше восьмидесяти.

– Не девяносто, а тридцать, – твердо сказал Лаврененко. – Надо считать, один к трем. Потому что, во-первых, мы в обороне. Наступающий должен иметь трехкратное превосходство числом. А во-вторых – и это главное, – мы на родной земле. Тут каждый кустик за нас. Понял, как надо врага считать?

– Да его, может, и совсем не надо считать, – хитровато сказал Кавбух. – Пускай Гитлер считает-недосчитывается или этот Гурдиян.

– Гудериан, – поправил, смеясь, Игорь.

– А все равно – у них, у фашистов, все на «ге»: Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Гесс, вот и этот Гурдиян, – ответил Кавбух.

– Ты прав, Добрыня Никитич, чего-чего, а «ге» у них навалом, – сказал Игорь.

– У нас в деревне учитель был Адольф Гумно, – по какой-то странной ассоциации вспомнил Кавбух. – Сменил. На законном основании поменял имя, Александром стал называться.

– А фамилию так и оставил – Гумно? – улыбнулся Игорь.

– Фамилию оставил. А что в ней такого, чтоб менять? – удивился Кавбух.

– Лейтенант Макаров, почему задерживаетесь? – послышался из кустов властный голос капитана.

– Уходим, – ответил Игорь и энергично протянул Лаврененко руку. – Ну, Митя, держись. Бей наверняка. Первым снарядом сбрасывай гусеницу, а вторым сверли подставленный бок.

– Постараемся одним снарядом сверлить два танка, – заулыбался Лаврененко, крепко пожимая Макарову руку.

– Ну, ребята, а вы идите к своим, – обратился Игорь к пограничникам. – Найдете. Спасибо вам, и будьте живы.

Лейтенант Макаров по рации связался с капитаном Гусевым и получил приказ засесть в засаду в небольшом кустарнике. Это была узкая полоска кустов, тянущаяся метров на двести вдоль неглубокой балки с юго-востока на северо-запад по диагонали к фронту. Зеленая, а вернее, уже золотисто-багряная полоска кустов не была сплошной – она в нескольких местах обрывалась. Свой танк Игорь поставил впереди, Кавбуху приказал замаскировать на противоположном конце, уступом назад. Нельзя сказать, что их позиция была достаточно удобной для засады: полоска кустов довольно жиденькая и не сплошная, а по обе стороны ее – открытое, изрезанное неглубокими балками и впадинами поло. До соседа справа – лейтенанта Лаврененко – добрых два километра, а левый фланг открыт гудериановским танкам.

Яркими золотистыми флагами полыхали молодые клены. Широкий кленовый лист устилал землю, падал на башню и на гусеницы танка, и Макаров приказал экипажу набросать багряно-золотистых веток на маскировочную сетку, под которой был укрыт танк.

Ждать пришлось недолго… Немецкие танки двигались развернутым порядком. Они держались несколько правее той позиции, которую занимал Макаров, их острие, как казалось Игорю, было нацелено на рощицу, где засели в засаде Дмитрий Лаврененко и его товарищи.

Игорь стоял на башне танка. Золотисто-желтые листья рябины и кроваво-спелые гроздья ягод сквозь маскировочную сетку касались его шлема. Танки врага шли по стерне, освещенные низким, слабо греющим солнцем, и их шахматный строй был хорошо виден с пригорка, на котором стоял танк Макарова. А позади, где проходил передний край нашей обороны, медленно, но неотвратимо поднималась огромная туча. Она затянула почти полнеба. Освещенная солнцем, иссиня-аспидная, тяжелая, она казалась зловещим знамением. Быть может, в другой раз, в мирное время, где-нибудь на загородной прогулке или даже на занятиях на танкодроме, такая туча вызвала бы в Игоре Макарове своей зловещей величавостью, необычными формами и красками какие-то эмоции. Сейчас же, глядя на нее, он подумал лишь об одном: как медленно она надвигается. Быстрей бы, быстрей закрыла б весь небосвод плотным и низким пологом, чтоб не могли летать самолеты. Но, как назло, именно в этот момент, когда он подумал о самолетах, стая «юнкерсов», обгоняя свои же танки, пронеслась над Лаврененковой рощицей – так теперь Макаров называл рощу, где сидел в засаде Дмитрий Лаврененко, – и сбросила бомбы где-то дальше, южнее рощи, ближе к Мценску, на позиции пехоты.

А танки врага шли без остановки, и гул их нарастал с каждой минутой, но по всему было видно, что своим правым крылом они не заденут балку и узкую полоску кустов, в которой поджидал неприятеля взвод лейтенанта Макарова. И Игорь с досадой подумал, что неудачно выбрал позицию, оторвавшись от своих на столь значительное расстояние. И не чувство одиночества мучило его, а то, что враг пройдет мимо, стороной, навалится всей своей массой на Лаврененкову рощу, а он, Макаров, может оказаться вне игры либо вступить в бой в невыгодных для себя условиях. Конечно же он вступит в бой, ударит врагу во фланг, выскочив на открытое поле, но это уже будет далеко не равная схватка. Ведь полковник Катуков, говоря о тактике подвижной обороны, ставил перед своими танкистами совершенно ясную и четкую задачу: бить врага из засад, наносить молниеносные, но чувствительные удары и, не давая себя втянуть в затяжное сражение с численно превосходящим врагом, быстро отходить на новые скрытые позиции для новых ударов из засад.

Но что это? Игорь видит, что танковая армада отклоняется вправо; теперь острие ее вонзится не в Лаврененкову рощу, а пройдет по открытому полю между рощей и балкой. По телу пробегает тревожная дрожь, напрягаются каждый мускул, каждый нерв. Игорь охвачен азартом предстоящего сражения. Он насчитал не менее полсотни машин, за которыми следом идут бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Решает: несколько прицельных выстрелов – и затем сразу отходить, прикрываясь полосой кустарников. А что там, на небольшой высотке, где кончаются кусты, он не знает. Может, линия обороны нашей пехоты. А может, и пустота, открытый фланг, и он двумя своими танками должен прикрыть его. Ведь за спиной – Мценск, маленький русский городишко, о котором он впервые услыхал, читая Лескова. Полковник Катуков объявил танкистам приказ товарища Сталина: дальше Мценска немцев не пускать. А это значит, что от подвижной обороны надо переходить к жесткой, зарыться в землю и стать неприступной скалой перед танками Гудериана. Но скалы почему-то не получалось, лейтенант Макаров вот уже который месяц задает себе этот вопрос – почему мы продолжаем отступать? – и не находит ответа.

В стороне рощи послышались выстрелы, и Макаров понял: Дмитрий Лаврененко вступил в бой. А вон и первые результаты сражения: на подступах к роще дымятся два фашистских танка. Но другие идут, не сбавляя темпа, с тупым упрямством; их движение кажется каким-то неотвратимым, как лава извергнувшегося вулкана.

Быстро убрали маскировочную сетку, и Макаров захлопнул люк. Головные немецкие танки уже прошли мимо машины Игоря, и наводчик сопровождал их медленным движением ствола пушки – все ждал команды. Но ее не было. Макаров медлил – далековато. Он хотел бить наверняка. Как опытный охотник с терпеливым хладнокровием поджидает своего зверя, так ждал лейтенант Макаров, не отвечая на встревоженно-недоуменный вопрос наводчика. И дождался. Самый фланговый танк направился к балке. Он шел прямо на кусты, в которых притаился танк Макарова, шел стремительно, уверенно и, когда их разделяла какая-нибудь сотня метров, вдруг резко притормозил, стальной хобот его пушки описал в воздухе дугу. «Обнаружили», – решил Игорь и подал команду, которую так напряженно ждал весь экипаж. Фашистский танк был поражен с первого снаряда, но шедший следом за ним открыл огонь по танку Макарова. Началась дуэль. Расстояние между противниками метров четыреста. Сходиться они не решались, стреляли с места, выставив навстречу друг другу толстую лобовую броню. Экипаж Макарова ощутил два сильных толчка, что означало два попадания в башню. Несколько вражеских снарядов пролетело мимо. Но и фашист казался неуязвимым. Макаров нервничал, приказывал наводчику целиться в гусеницу. Но не так просто попасть в гусеницу с такого расстояния. Он увлекся дуэлью, посылая во врага снаряд за снарядом. Он не знал, что гусеница у его противника давно сорвана, и теперь танк прикован к земле, как не знал и того, что один из головных немецких танков повернул назад и заходит ему с тыла.

Удар в спину – самый коварный и страшный удар, как правило, с роковым исходом. Так и случилось на этот раз. Посланный фашистом снаряд продырявил тридцатьчетверку лейтенанта Макарова.

Очнулся Игорь возле танка Кавбуха. Очнулся от холода и острой боли и не сразу сообразил, где он и что с ним. Он лежал на спине и, когда открыл глаза, увидал над собой кусок тяжелого, мрачного неба и башню танка. И хотя это тоже была тридцатьчетверка, но по каким-то лишь танкистам известным приметам, самым неуловимым для постороннего глаза, Игорь понял, что перед ним не его, командирский, а другой танк. Усилием воли он напряг память, пытаясь собраться с мыслями. В это время грохнула пушка из танка. Игорь вздрогнул и, как солдат по команде «Подъем!», попытался встать, но резкая боль в ноге остановила его. И в это время он услышал голос своего механика-водителя, новенького, который был в его взводе всего второй день, щупленького, неказистого на вид паренька:

– Лежите, товарищ лейтенант. Это старший сержант Кавбух фрица угощает.

Шутка механика-водителя показалась Игорю неуместной. Ему хотелось задать сразу дюжину разных вопросов, но он спросил о том, что, по его мнению, было главным:

– Где наш танк?

– Сгорел, товарищ лейтенант. Усманов и Голубев – убиты. – Усманов был наводчиком, Голубев заряжающим. – А вас контузило. Вы были без сознания… И нога у вас… ранена.

Игорь не видел говорящего, он только слышал его голос, тихий, мягкий и шепелявый. Он ощупал свою ногу. Штанина выше колена была разрезана, под ней бинты. Ранен, контужен, танк сгорел, двое из экипажа убиты. Как это все случилось? Когда? Сколько времени прошло? Игорь прислушался. Где-то вдали шел бой, судя по грохоту взрывов и отчаянной, взахлеб, скороговорке пулеметов, – жаркий, жестокий бой. Потом выстрел невдалеке – и в ту же секунду свист снаряда совсем рядом, над головой.

– Это откуда? – встревоженно спросил Игорь.

– Фриц. Из танка. По нашему танку лупит. Сейчас старший сержант ему ответит.

И опять в голосе механика-водителя послышалась какая-то неуместная беспечность, обыденность, неестественная для данных обстоятельств.

– Подойди сюда, помоги мне встать, – позвал он механика-водителя.

Тот подошел и встал, прислонясь спиной к танку. Все лицо его было забинтовано, оставлены только три отверстия – для глаз и рта. В руках он держал вынутый из кобуры пистолет и гранату.

– Что с тобой? – спросил пораженный Макаров.

– Обгорел малость. Лицо вот повредил, – был спокойный ответ.

– А я как тут очутился?

– Я вас доставил. На себе донес.

– Как же ты донес? – Он хотел сказать «такой слабачок», но сказал: – Я ведь тяжелый.

– Нести ничего, не тяжело. Трудней было из танка вас вытащить.

Опять грохнула пушка, и потом вслед за ней длинная пулеметная очередь из танка.

– Где немцы? Кавбух где? Да помоги же мне встать, – приказал Игорь, и в голосе его уже звучали властные нотки.

– Сейчас я старшего сержанта кликну.

Он постучал пистолетом по броне, и тотчас же из танка появился Добрыня. Вид у него был угрюмый и злой, в глазах решительность и ожесточение, которого прежде Макаров не замечал.

– Очнулся? Ну, значит, будем жить, командир, если сумеем отсюда выбраться, – сказал Кавбух, опасливо выглядывая из-за танка туда, куда была направлена пушка.

Уже без посторонней помощи Игорь поднялся на локтях и сел, ощупывая раненую ногу.

– Болит? – спросил Добрыня.

Вместо ответа Игорь сказал:

– Доложи обстановку.

– Обстановка такая: куда ни кинь – везде клин, – мрачно ответил Добрыня и присел на землю рядом с Игорем. – Вы были без памяти. Вон Кирюха вас из клыков у смерти вытащил. – Он кивнул на механика-водителя. – Если б не Кирюха… – Он не закончил фразу, вздохнул.

«Значит, новенького Кириллом звать», – мысленно повторил Игорь и взглянул на своего спасителя виновато и благодарно. И чтоб скрыть это смешанное чувство признательности, неловкости и угрызения совести, спросил Кавбуха:

– Где немцы?

– Главные силы ушли на Мценск, так что мы оказались у них в тылу. Но это еще полбеды. Беда в том, что мы двигаться не можем. Обезножели.

– Что случилось?

– Аккумуляторы полетели. Намертво, – сказал как отрубил Добрыня.

– А не пытались снять с моего танка?

Горькая гримаса исказила темное, измазанное копотью, грязью и соляркой лицо Добрыни.

– Там все внутренности сгорели. Одна коробка осталась.

Над ними снова пролетел снаряд, совсем невдалеке в кустах разорвался.

– Откуда это? – спросил Игорь.

– Да все «кум» никак не угомонится, – ответил Добрыня. – В гости идти побаивается, издали гостинцы шлет. А мы и отблагодарить как следует не можем: снаряды у нас кончаются. – Он встал и, хоронясь за танк, стал смотреть в сторону противника.

– Весь боекомплект? – встрепенулся Игорь.

– Так времени сколько прошло. Им тоже досталось. Вон они, наши крестники. – Добрыня кивнул в поле. – Стоят, голубчики, молчком. И уже не вякнут.

– Помогите мне, Кирилл, – попросил Игорь.

Ему помогли подняться. Опираясь на одну ногу и на плечо подхватившего его Добрыни, Игорь подошел к танку, навалился на радиатор, всматриваясь в открытое поле. Он увидел совсем невдалеке три немецких танка. Они стояли на значительном расстоянии друг от друга, как бы образуя полукруг; два из них тупо глядели в эту сторону стволами пушек, не проявляя ни малейших признаков жизни. Третий, самый ближайший, стоял задом; из разверзнутого, искореженного радиатора еще дымилась тонкая струя.

– Эти что – мертвецы? – спросил Игорь, кивая в сторону танков.

– Покойнички, – подтвердил Добрыня. – Вот тот, левофланговый, вас подсадил. А потом мы его. Отлично горел. До сих пор еще смердит.

– А «кум»?

– «Кум» далеко. Вон на краю балки, почти у среза кустов.

Теперь и Игорь рассмотрел вдалеке четвертый немецкий танк. Проговорил негромко:

– Так это, кажись, тот самый, мой крестник. Мы с ним состязались. А где-то недалеко от него, левее, не видно из-за кустов, должен быть самый первый, который с первого выстрела просверлили. А второй, выходит, все еще жив?

По кустам, запыхавшись, бежал заряжающий второго танка, которого Добрыня посылал разведать южный край балки. Взволнованно доложил:

– Товарищ командир… – но, увидев Макарова, запнулся и уже к нему: – Товарищ лейтенант, там немцы. Сюда идут. По кустам.

– Много? – быстро спросил Игорь.

– Точно невозможно определить – в кустах.

– А приблизительно? Два, двадцать или двести?

– Я видел человек десять, – смутился боец.

– Где десять, там и сто, – мрачно сказал Добрыня и посмотрел на Игоря преданно-спокойным взглядом. – У нас, товарищ командир, для пехоты есть несколько картечных снарядов, да и патроны – почти полный боекомплект. Будем отбиваться. А вот ежели «кум» со своей родней пожалует, тогда песню про «Варяга» запоем.

– Пограничники в первый день войны, когда шли в смертельную атаку, пели «Интернационал», – отчеканил Игорь. – Я видел этих ребят на границе и сегодня видел, как лейтенант Гришин – запомни его фамилию – за несколько минут до своей гибели сбил «юнкерс» из противотанкового ружья.

Почему он вспомнил сейчас этого лейтенанта? Может, вдруг почувствовал свой долг перед его памятью, священную обязанность отплатить врагу. Он сейчас пожалел, что отпустил тех двоих оставшихся в живых пограничников, свой «десант», как назвал их Дмитрий Лаврененко. Как бы они сейчас пригодились, именно сейчас, когда по узкой гряде кустарника к ним крадется отряд врага. И еще ему захотелось пойти к своему сгоревшему танку и собственными глазами увидеть все, что с ним сталось, убедиться, что наводчик и заряжающий убиты и сгорели в танке, что все произошло именно так, как доложил ему этот маленький, щупленький Кирилл, его спаситель, которого он при первой встрече не то что невзлюбил, а принял с холодком и теперь не мог избавиться от досадного чувства неловкости и стыда. Он посмотрел на Кавбуха долгим пристальным взглядом и вдруг увидел в Добрыне нечто новое, чего раньше не было или не замечалось: спокойствие, хладнокровие и презрение к опасности. И еще – уверенность и ответственность хозяина. Мелькнула мысль: таким Добрыню сделали последние часы боя, когда он, Игорь Макаров, лежал контуженый, без сознания. Но эту мысль оборвало непреодолимое желание пойти к своему танку, хотя он и понимал, что это невозможно: во-первых, раненный в ногу, он не может идти, боль по-прежнему не утихала, очевидно, задета кость; и, во-вторых, там, возле его танка, теперь немцы. И тогда он с какой-то жестокой злостью и от физической боли, и оттого, что враг возле его танка, приказал:

– Давай, Добрыня Никитич, шрапнелью по кустам!

– А может, вы, товарищ лейтенант, в танк? – предложил Кавбух.

Игорь отрицательно замотал головой, и Добрыня понял: уговаривать бесполезно. Приказав двум танкистам оставаться здесь с лейтенантом, сам полез в танк и уже через несколько минут ударил по кустам шрапнелью. Пулемет пока молчал: Добрыня берег патроны. Отозвался и «кум», сразу тремя снарядами, по-прежнему не двигаясь с моста. Один снаряд упал в нескольких шагах от танка, и Игорь слышал, как осколки клевали броню. Когда он говорил о пограничниках, которые в первый день войны умирали с пением «Интернационала», он думал о судьбе своего взвода и о том, что почти не было шансов на благополучный исход. Но не возможный трагический исход боя пугал Макарова – Игорь не был трусом, тревожило ранение, которое делало его беспомощным.

Случилось то, что должно было случиться: встреченные шрапнелью фашисты залегли и не решались двигаться вперед, на советский танк; обезноженный «кум» не спеша посылал снаряд за снарядом, но значительное расстояние не позволяло ему точно поразить танк, тем более лобовую броню. Вот тогда-то и появились еще три немецких танка. Только шли они с другой, с противоположной стороны, от Мценска, где то ненадолго затихал, то снова гремел бой. Там действительно создалось тяжелое, критическое положение. Дивизия генерала Лемельзена, несмотря на урон, двумя колоннами продолжала наступать параллельно – справа и слева от шоссе. Ее передовые танки вклинились в нашу оборону и потеснили стрелковые части генерала Лелюшенко, которые, понеся потери и опасаясь окружения при открытых флангах, вынуждены были отойти на южную окраину Мценска.

Лемельзен уже не считался с потерями: он заверил Гудериана, что дивизия сегодня войдет в Мценск. Не остановила танки Лемельзена и введенная генералом Лелюшенко в бой эскадрилья штурмовиков. Фашисты шли напролом, оставляя позади себя факелы горящих машин. За танками второго эшелона бежали автоматчики. Казалось, еще один решительный бросок – и немцы порвутся в окопы. Тогда Лелюшенко ввел в бой свой последний резерв, на который возлагал надежды. Только накануне Ставка прислала в его распоряжение новое секретное оружие: два дивизиона реактивной артиллерии, то самое грозное оружие, которое впоследствии солдаты ласково назовут «катюшей». Что это за оружие, каковы его боевые качества, Лелюшенко не знал. Когда он спросил об этом по телефону начальника Генштаба, маршал Шапошников коротко ответил:

– Оружие сильное и очень эффективное. Но стреляет по площадям, и потому его лучше использовать против живой силы. – И потом тут же, без паузы, строго предупредил: – Смотрите, голубчик, используйте его умело. Держите непосредственно у себя. Головой за него отвечаете.

«По площадям, по живой силе – все это хорошо, – размышлял командир корпуса. – Но тут идут танки, они составляют основную и главную силу противника. Как они воспримут удар нового оружия? Впрочем, танки идут шахматным строем, рассредоточенно, на широкой площади, за ними – пехота». И Лелюшенко отдал приказ: «Огонь!»

Стреляли подивизионно. Сначала один дивизион дал залп, и в пасмурном предвечернем встревоженном небе, точно огненные акулы, оставляя в воздухе зловещий сверкающий след, пронеслись длинные сигарообразные снаряды и накрыли сжатое пшеничное поле, по которому шли фашистские танки и пехота. И когда ошеломленные танкисты Лемельзена в растерянности застопорили, а уцелевшие солдаты, обезумев и побросав оружие, повернули назад и в ужасе заметались по полю, дал залп второй дивизион «катюш». От прямого попадания торпедообразных снарядов загорелось несколько танков. В стане наступающих произошла заминка. Некоторые машины повернули обратно. Три из них и напоролись на стоящий в конце кустарника танк Кавбуха.

Игорь, разумеется, не знал о залпах нового советского оружия и был уверен, что немцы решили побыстрее разделаться с оказавшейся в их тылу тридцатьчетверкой. Он видел, как со стороны Орла поддерживаемая огнем танка, который Добрыня называет кумом, по узкой гряде кустарника пробирается пехота врага, а сзади, от Мценска, по открытому полю сюда же идут три вражеских танка. А он, раненый, не может двигаться. Да к тому же кончаются снаряды.

Добрыня продолжает методически прочесывать шрапнелью кусты. А Кирилл, маленький, с забинтованным обгоревшим лицом, Кирилл сумел первым увидеть опасность с тыла и доложить голосом, полным тревоги и уныния:

– Товарищ лейтенант, там танки, смотрите, три танка! Немцы. Сюда идут!

И хотя до танков было еще далеко, танкистам не стоило труда определить, чьи они – свои или чужие.

Не было времени на размышления, но в такие критические минуты, когда ясно видишь, что выхода нет, мысль начинает работать с удесятеренной быстротой, энергия, воля, ум направлены на одно: принять такое решение и совершить такое действие, которое даже самый пристрастный судья потом сочтет единственно возможным и самым разумным. Разные люди по-разному ведут себя в острых, критических обстоятельствах. Одни теряют самообладание и помимо своего желания отдают себя во власть стихии, другие с холодным рассудком и спокойствием принимают ее удары. Игорь Макаров принадлежал к числу последних.

– Позовите ко мне Кавбуха, – приказал он Кириллу негромким и ровным голосом. Лицо его было сосредоточенным, и на круглом блестящем лбу пролегли две глубокие борозды. Когда появился Добрыня, Игорь кивнул в сторону танков: – Видишь?

Добрыня долго смотрел из-за кустов в серое поле, где, как тараканы, ползли три танка, затем произнес с тихой досадой:

– У нас всего четыре бронебойных снаряда. Маловато. Хотя б штук шесть, на худой конец. – И глубоко вздохнул. Прибавил после паузы: – Интересно б знать, видят они нас или идут просто так, в кусты по нужде.

– Позовите своего механика, – приказал Игорь вместо ответа.

И Кавбух как-то вяло крикнул в люк:

– Зимин, вылазь.

Когда все были в сборе, Игорь заговорил неторопливо, сдержанно, но голос его был натянут, он не мог скрыть внутреннего волнения:

– Обстановка, сами видите, – хуже некуда. Но мы сделали все, что могли. Да что об этом. – Он махнул рукой, поморщился и затем почему-то вдруг посмотрел на хмурое небо; оно висело низко темной громадой – казалось, вот-вот упадет на землю, придавит ее своей тяжестью. Сказал: – Пойдет дождь. Вы еще сможете пробиться к своим. Скоро вечер, ночь. Приказываю всем вам пробиваться к своим. Любыми путями. Командует группой старший сержант Кавбух. Я остаюсь в танке.

Его решение озадачило подчиненных. Кавбух посмотрел в лицо командира сурово и решительно сказал:

– Мы не можем оставить вас одного! Нельзя так, командир.

– Повторите приказ, старший сержант! – Серые глаза Игоря потемнели, что-то настойчивое и ожесточенное сверкнуло в них.

Кавбух молчал. Тогда неожиданно для всех заговорил Кирилл:

– Разрешите мне с вами остаться, товарищ лейтенант. Я буду заряжающим. А в случае чего – я помогу. Вы же знаете, я везучий. – Он говорил торопливо, умоляюще.

Тогда и Кавбух сказал негромко и проникновенно:

– Пусть останется Кирюха, товарищ командир. Разрешите ему, если не хотите, чтоб я с вами оставался.

А вражеские танки все ближе и ближе, и курс они держат прямо на гряду кустов, и нет времени для дискуссий и долгих раздумий. Да, собственно, какие могут быть дискуссии? Командир решает и приказывает. Приказы надо выполнять. Игорь колеблется. А Кирилл снова умоляюще, как капризный ребенок:

– Разрешите, товарищ лейтенант?

И лейтенант разрешил. Он подозвал к себе Кавбуха, протянул руку, нежно посмотрел в глаза:

– Ну, Добрыня Никитич, прощай. Жив будешь – напиши моим в Москву. Адрес ты знаешь. А доведется побывать в столице – зайди, расскажи, как мы били фашистов. О конце особенно не распространяйся, не нагнетай.

Обнялись, расцеловались по-мужски и по-солдатски. Ничего не сказал Добрыня в ответ, лишь по глазам своим рукой провел да Кирилла по плечу похлопал. Потом и другие товарищи простились с лейтенантом и Кириллом, сочувственно и с какой-то стеснительной, совестливой неловкостью смотрели им в глаза короткими, скользящими взглядами, словно были в чем-то виноваты, совсем не думая о том, что шансы остаться в живых у всех у них равны.

И вот они вдвоем в танке, который не может двигаться. У них девять снарядов: четыре бронебойных – это для стрельбы по танкам – и пять шрапнельных – для пехоты. Есть еще патроны для пулемета, но придется ли их использовать? Ведь главная опасность – танки. А их ни шрапнелью, ни пулей не возьмешь. Кирилл напоминает:

– Вы обещали старшему сержанту еще раз прочесать рощу.

– Да, обещал.

Макаров шрапнелью бьет по кустам, откуда пыталась наступать пехота врага. Сразу три снаряда. Пусть знают наших. Затем разворачивает башню на сто восемьдесят градусов и берет на прицел головной танк. Он ждет, у него достаточно терпения и выдержки: пусть подойдут поближе. Бить только наверняка – ведь на три танка всего четыре снаряда. Он помнит об этом. Помнит и свою уязвимость: к этим идущим на него танкам он стоит задом. От первого же попадания танк загорится. А враги идут, выставив вперед толстую лобовую сталь. Идут смело и беспечно. Кажется, ничего не подозревают. Игорь целится в гусеницу.

Выстрел!

Немец разворачивается на одной гусенице. Игорь спешит воспользоваться случаем: второй выстрел – и танк горит. Идущие за ним останавливаются. Видно, не ожидали встречи с советским танком. Делают по одному выстрелу просто по кустам: должно быть, еще не обнаружили хорошо замаскированный танк Добрыни. Игорь ждет. Ждут и фашисты. Выпустив по кустарнику по три снаряда, они стоят в нерешительности, не зная, что предпринять.

Неожиданно Игорь пожалел, что не отправил с Добрыней последнего письма к родным. Прощального письма. Спрашивает Кирилла:

– У тебя есть родные?

– Есть. Отец, мать, две сестры. Замужние. Я самый младший.

– Где они?

– В Ростове. Ростов Великий знаете? На берегу озера Неро. Наш город славится колоколами и луком. Церквей у нас много и лук хороший.

– И невеста у тебя небось есть? – почему-то интересуется Игорь. У Игоря нет ни жены, ни невесты.

Кирилл молчит. Затем после паузы спрашивает:

– А почему они не стреляют в нас? И не наступают?

Теперь Игорь какое-то время молчит и затем вместо ответа спрашивает:

– Скажи, Кирилл, страшно умирать? Боишься?

Спросил и тотчас же пожалел: к чему этот вопрос, совершенно неуместный здесь. Но Кирилл ответил:

– А что поделаешь, на то и война…

Игорь сразу вспоминает погибших в его танке наводчика и заряжающего. Но мысль его прерывает взрыв снаряда – совсем рядом. За ним второй, третий, четвертый. Это стреляют два танка: значит, обнаружили. Игорь решает пока не отвечать на их огонь.

И вдруг резкий удар и взрыв. Снаряд угодил в мотор. Резкий запах ударил в нос.

– Горим! – закричал Кирилл.

– Давай выбираться, помоги мне, – скомандовал Игорь.

Через минуту они были уже в кустах. Кирилл не оставлял Игоря. Опираясь на плечо механика-водителя, Игорь заковылял на противоположную сторону кустов.

Неожиданно до них донесся гул моторов. Он шел с юго-востока, характерный гул танков. И чем ближе и сильней доносился этот гул, тем ярче и четче слышались в нем знакомые звуки. Они затаились, прислушались. Стрельбы не было, но моторы гудели и приближались. Теперь уже ясно было, что танки идут по гряде кустов. Они залегли, притаились в орешнике, с которого уже падал лист. Игорь вынул из кобуры пистолет, загнал патрон в патронник. Нет, живым он не дастся, пусть не рассчитывают. Уже слышен треск сучков и деревцев под гусеницами. А вон показалась и башня со стволом, а за башней солдаты. Он смотрит и не верит глазам. Да это ж тридцатьчетверка. Одна, за ней другая. А на ней – Добрыня Кавбух.

– Добрыня! – кричит Игорь и, хватаясь за куст, пытается подняться.

Кирилл подхватывает лейтенанта и не может сдержать восторга:

– Наши!.. Наши… – Но голос пропал, еле слышен.

Танк останавливается прямо возле них, Добрыня соскакивает на землю первым. Затем открывается люк и выходит Александр Бурда. Усталое, исхудавшее, заросшее щетиной, вымазанное соляркой лицо его улыбается.

– Макаров! Жив? – Бурда обнимает Игоря. Он, как всегда, полон энергии, этот неутомимый крепыш.

– Саша, дорогой, Александр Федорович… – взволнованно говорит Игорь, не выпуская руки старшего лейтенанта. – Я-то жив, а вот вас мы уже похоронили, думали – всё. И комбриг уже, говорят, потерял всякую надежду.

– Ну, значит, будем долго жить, – широко улыбаясь, говорит неунывающий, лихой Бурда.

– Это уж точно, есть такая примета, – подтверждает Кавбух.

Но лицо Бурды вдруг становится строгим, он смотрит настороженно вперед, в сторону Мценска. Говорит:

– Надо спешить. Мы ударим им в тыл. – И быстро отдает распоряжение: – Раненого лейтенанта Макарова – в танк, остальным бойцам его взвода – на танки, на броню.

И ударили внезапно по немцам с тыла, да так ударили, что удар их, вместе с залпами «катюш», решил исход боя 6 октября 1941 года.

Еще 12 сентября начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер записал в своем дневнике: «Русский танк Т–34 (25 тонн) весьма хорош и быстроходен. К сожалению, не захвачено ни одного пригодного образца этого танка». А через тридцать лет Дмитрий Данилович Лелюшенко, уже генерал армии и дважды Герой Советского Союза, в своих мемуарах напишет:

«В самый тяжелый момент в тылу наступающих немецких танков внезапно появились наши тридцатьчетверки и стали в упор расстреливать фашистские машины. В боевых порядках врага началось смятение. Откуда это своевременное подкрепление? Выручил нас… Александр Бурда. Он со своей боевой ротой вышел-таки из вражеского тыла, повел машины прямо на гул сражения и дерзко ударил по боевым порядкам и штабу 4-й немецкой танковой дивизии. Атака подразделения Бурды была ошеломляющей. Фашисты, по-видимому, решили, что их окружают, и стали отступать. Воспользовавшись этим, части корпуса перешли в контратаку пехотой с фронта, танками с флангов».

Гудериан в своих «Воспоминаниях солдата», тоже после войны, записал: «6 октября… южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т–34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить».

В ночь на одиннадцатое октября в районе Можайска выпал снег на еще убранные зеленью, золотом и багрянцем леса и рощи, на изумрудные поляны, запорошил противотанковые рвы, блиндажи и окопы, созданные руками москвичей, посеребрил сосны и ели. Снег пролежал недолго, до полудня, когда заголубело очистившееся от туч небо и солнце как-то легко, безо всяких усилий слизнуло тонкую белую пелену, от которой на деревьях и траве остался росный след. А двенадцатого октября в семь часов утра только что выглянувшее из-за леса солнце бросило на Бородинское поле щедрую горсть багряных лучей, и все вокруг засверкало, заискрилось, заиграло несказанным блеском очарования той неповторимой золотой поры, когда увядающая природа перед долгим зимним сном наряжается в самые яркие, броские, ослепительные одежды.

Золотая осень везде хороша, и каждый край имеет свои неповторимые прелести, свои картины и краски. И даже выясненная солнцем степь находит в ясные осенние дни чем удивить и порадовать глаз человеческий, не говоря уже о богатырских осенних симфониях Урала, Сибири и Дальнего Востока, о бесценных акварелях Белоруссии, Карелии и Подмосковья. Но нет на свете такой золотой осени, какая бывает на Бородинском поле, единственной в своем роде, ни с чем не сравнимой…

Так думал Глеб Макаров в это свежее, ясное утро, стоя на высоком холме, где когда-то в день Бородинского сражения находился командный пункт Наполеона.

Ночью противотанковый артиллерийский полк майора Макарова занял боевые позиции в районе деревни Шевардино. Боевую задачу Макарову ставил лично начальник артиллерии Западного фронта генерал-майор Говоров, тот самый профессор, лекции которого Глеб слушал в артиллерийской академии. Немногословный, подтянутый, суховатый, даже угрюмый на вид артиллерийский генерал кратко изложил командиру полка обстановку. С запада к Москве рвались несколько танковых групп и полевых армий фашистов. На можайском направлении наступал мотострелковый корпус. Перед ними вели оборону две наши танковые бригады, обе сильно обескровленные. Можайское направление будет оборонять пятая армия, в состав которой и войдет полк Глеба Макарова. Командует пятой армией генерал-майор Лелюшенко. Армия находится в стадии формирования. Сам командир только сегодня прибыл из-под Мценска. Где он в настоящее время и где его штаб, если таковой уже сформирован, генерал Говоров не знает. Одним словом, командир полка должен сам найти своего командарма.

Перед рассветом Глеб побывал во всех дивизионах, осмотрел позиции. Свой командный пункт он расположил на восточной окраине деревни Шевардино, в золотой пучине старых тополей, а НП – здесь, на холме Наполеона, у серого обелиска, увенчанного бронзовым одноглавым орлом. Орел распростер крылья и устремил свой хищный клюв на восток, в сторону Москвы, намереваясь взлететь, но его бронзовые когти крепко прикованы к серому граниту, под которым вот уже сто тридцать лет покоится прах французских солдат, нашедших свой бесславный конец на Бородинском поле. Найдут ли себе здесь могилу фашистские завоеватели, так легкомысленно пренебрегшие уроками истории?

Задумчивый взволнованный взгляд Глеба Макарова устремлен на восток, где из-за огромного круглого купола церкви Спасо-Бородинского монастыря поднималось солнце. Отсюда, с высоты холма, виден лишь верх большого красного здания. Там, возле монастыря, – знаменитые Багратионовы флеши. Мимо них полк Макарова прошел сегодня светлой лунной ночью, и начальник штаба полка, стоя на возвышенности, окруженной глубоким рвом, предложил тогда Макарову:

– Глеб Трофимович, а ведь позиция для батареи – лучше и не надо. Для прямой наводки по танкам в самый раз будет. Да на флешах целый дивизион можно разместить. Я предлагаю…

– Нет, – решительно замотал тогда головой Макаров. – Тут, очевидно, будет артиллерия второго эшелона. А мы пойдем вперед, на Шевардино. Вы были когда-нибудь на Бородинском поле? Нет? А я бывал.

И полк двинулся дальше на запад. Потом и начальник штаба согласился, что Шевардинская позиция удобней Багратионовской, потому как рядом с флешами – монастырь – слишком заметный ориентир для авиации и артиллерии врага.

Глеб смотрел на золотые купы березовых рощ, на еще зеленеющий кустарник ольхи, на изумрудные ложбины, и вдруг слух его уловил в тихом прозрачном воздухе гул далекого боя. Он не сразу определил направление гула, но инстинктивно обернулся на запад. Перед ним метрах в трехстах был такой же холм, увенчанный памятником, – знаменитый Шевардинский редут. Как и в те далекие времена августа 1812 года, теперь там расположилась батарея. И открытый простор, какой-то прозрачно-звонкий, искристый, убегающий к таинственным опушкам дальних рощ, и эти бесчисленные памятники, разбросанные на большом пространстве, ощущение истории и современности навевали сложные мятежные думы, от которых Глеб испытывал грустную радость. Сразу обнаружился источник гула: справа, со стороны села Бородино, на запад шла эскадрилья наших бомбардировщиков.

На Бородинском поле начинался новый день. Из окрестных деревень выходили тысячи людей с лопатами, пилами и топорами – местные жители и москвичи, чтобы продолжать еще не завершенные работы по сооружению оборонительных рубежей. Надо было поторапливаться, потому что спешили от Вязьмы к Можайску фашистские танки и пехота, спешили до первых морозов победным маршем пройти по Красной площади и уютно расположиться в московских квартирах.

Глеб быстро сошел с холма и широко зашагал к Шевардинскому редуту. На высокой площадке возле обелиска, зажатого двумя мортирами, стоял в окружении группы бойцов и командиров комиссар полка Александр Владимирович Гоголев. Бледнокожее худощавое лицо было постоянно строгим, а в синих внимательных глазах светились незаурядный ум и доброта.

– Посмотри, Глеб Трофимович, – обратился Гоголев к командиру полка, – история повторяется: здесь в двенадцатом году стояла батарейная рота. Теперь стоит наша батарея.

Глеб посмотрел на древние мортиры, на обелиск и прочитал вслух:

– «Славному своему предку батарейной № 12 роте лейб-гвардии 3-я артиллерийская бригада».

– Тут вот еще надпись, – кивнул командир дивизиона капитан Князев на другую сторону обелиска.

Глеб сделал два шага и теперь уже прочитал молча, про себя: «Умер от ран капитан Можаров. Убиты 22 нижних чина». Не говоря ни слова, он повернулся лицом на запад, откуда должен появиться враг, и пристально всматривался в лесные дали, перелески и поля, что искрились за ветхими крышами деревни Шевардино. Это по правую руку. А прямо в одном километре начинался лес. Отсюда, от Шевардинского редута, до опушки – чистое поле. По нему пойдут фашистские танки и пехота, и здесь, на этом километре открытого поля, они найдут себе могилу от шквального огня артиллеристов. И словно угадав мысли командира полка, Гоголев сказал с плохо скрытой горечью, глядя несколько левее, где от железной дороги кустарник приближался к редуту на расстояние каких-нибудь ста пятидесяти – двухсот метров:

– Они пойдут здесь, отсюда.

Глеб не ответил, только мельком взглянул влево, в сторону железной дороги, и подумал про себя: да, конечно, левый фланг наиболее опасен – там проходят магистральное шоссе и железная дорога, а фашисты предпочитают держаться дорог, тем более что после недавних дождей да вчерашнего снега по бездорожью не очень-то разбежишься на колесных машинах. Гоголев посмотрел на молчаливых бойцов и командиров, внимательно наблюдавших за командиром и комиссаром полка, и сказал с какой-то ярой убежденностью, как бы продолжая начатое:

– Они пойдут, но не пройдут. Здесь мы их остановим, на Бородинском поле. Отсюда мы не уйдем: умрем или победим. – Мягкое выразительное лицо его сделалось суровым.

Наступила торжественная тишина, не то царящее безмолвие, которое кажется извечным, навсегда установившимся, а именно торжественное сосредоточие, ожидание чего-то еще. Тогда Глеб сказал, как бы продолжая мысль комиссара:

– Мы будем драться, не думая о смерти, как дрались наши предки – солдаты Кутузова.

– Лучше, отважней, в десять раз яростней, потому что мы – советские воины, защитники первого в мире государства рабочих и крестьян, – добавил Гоголев. – На нас с надеждой смотрит весь мир, все человечество. Нам нельзя не победить. Нельзя! Иначе – конец всему. Гибель цивилизации. Иначе – рабство… Рабство для всех.

Гоголев возбуждался, бледное лицо его порозовело. А на возвышенность редута поднимались все новые бойцы. Один сержант из тех старослужащих, которые прослужили в армии без малого шесть лет – увольнению в запас помешали освобождение западных земель Украины и Белоруссии, затем война с белофиннами, – неожиданно сказал, как бы про себя, но достаточно громко в натянутой тишине:

– Когда со станции сюда шли, видели памятник у дороги лейб-гвардии Литовскому полку и надпись на нем: «Славным предкам, сражавшимся на сем месте 26 августа 1812 года». А недалеко другой памятник, и тоже надпись: «Павшим предкам гвардии Литовского полка. 1812–1912». Выходит, потомки славным предкам только через сто лет памятник поставили.

– Ну и что? – спросил его рядом стоящий старшина.

– А ничего, – ответил сержант. – Я вот думаю: поставят ли нам благодарные потомки памятник со звездой?

– Не горюй, Федоткин, заслужишь – персональный поставят тебе, – весело ответил старшина, и эта безобидная шутка как-то сразу разрядила натянутость обстановки.

А когда возвращались на КП, решили, что сегодня днем оба, командир и комиссар, проведут в батареях беседы о нашествии Наполеона на Россию и о Бородинском сражении 1812 года.

Утро тринадцатого октября выдалось тоже ясным, солнечным и тихим, но легкий морозец посеребрил траву, разбросал по лужам тонкие стекляшки льда, отпаял на ветках желтый лист, и еще до появления ветерка начался медленный, тихий листопад. Березы, осины и клены сбрасывали свой прощальный наряд не спеша, с тихой грустью, все еще не веря в скорый приход зимы, которая между тем уже стучалась в северные ворота Московии.

Вчера после бесед в батареях о Бородино, после проверки готовности полка к бою, после осмотра местности перед передним краем обороны полка, словом, после всех первостепенных и наиважнейших дел Глеб Макаров выбрал часок для себя, для личного, или, как он сам себе объяснял, для души. Оседлав свою серую в яблоках лошадь, в сопровождении ординарца, он решил проехать по Бородинскому полю. Шла третья неделя, как он ушел формировать артиллерийский полк, и с тех пор даже ни разу не позвонил в Москву, не справился о жене и дочери. А вдруг… Иногда в нем пробуждалась надежда, что они живы, они найдутся. Вспыхивала и тут же гасла, как спичка на ветру. Звонить в Москву он мог только Варе – в квартире родителей не было телефона, – но Варю не застанешь дома, она на трудфронте, где-то здесь, на Бородинском поле. Он подъезжал то к одной, то к другой группе работающих женщин, всматривался в лица в надежде встретить сестру и узнать, нет ли вестей о жене и дочурке.

Вари не было.

Ночь на тринадцатое прошла спокойно. На западе, в районе Гжатска, эхом гремела канонада. Там шли бои.

Утром Макаров и Гоголев сделали еще одну попытку связаться с командованием. На Бородинском поле было оживленнее вчерашнего. Кроме рабочих, занятых на строительстве оборонительных сооружений, появились пехотинцы, артиллеристы, связисты, минеры – занимали окопы и блиндажи.

Макаров и Гоголев ехали по разбитой дороге, запорошенной медными пятаками свежеопавших листьев и окаймленной старыми, раскудрявыми березами, совсем не похожими на своих младших сестер, дочерей и внучек, стройных и гладкостволых, обитающих в густых рощах. Эти пышные, косматые, с растрепанными золотыми кудрями, в большинстве почему-то двустволые, одетые в узловатую, грубую бересту. Ехали в надежде найти штаб пятой армии и представиться начальству. Ехали рядышком, стремя в стремя; сзади на почтительной дистанции покачивались в седлах их ординарцы – худенький белобрысый трусоватый Чумаев и бесшабашный увалень Акулов. Молчали. Гоголев знал, что Макарова беспокоит судьба жены и дочери. И он всегда старался отвлечь командира от тягостных дум. Макаров понимал его. Он искренне уважал своего комиссара, который отличался благородством и внутренней чистотой.

– Вон в том доме, – сказал Гоголев, кивнув на белое здание, ярко выделявшееся на фоне красной громады монастыря, – Лев Толстой писал «Войну и мир».

– А там, на флешах, был смертельно ранен Багратион, – сообщил Глеб, щурясь от встречных лучей, осветивших его спокойный чистый лоб. Он сделал значительную паузу, потом неожиданно и серьезно: – Послушай, Александр Владимирович, вот ты вчера сказал, что отсюда мы не уйдем, с Бородинского поля. Я с тобой согласен – уходить нам нельзя, будем стоять насмерть. А если они, фашисты, пройдут по нашим трупам? Что тогда?..

– Тогда? – Тонкое лицо Гоголева, освещенное солнцем, озарилось, и Макаров заметил необычайный блеск его глаз. – Тогда фашистов остановят те, кто там, за нами, ближе к Москве, у Можайска, за Можайском. Но остановят. Вся страна, весь народ на ногах – вон посмотри.

Гоголев кивнул на группу женщин, роющих блиндаж недалеко от дороги. Глебу показалось, что среди них Варя, и он направил туда лошадь, подъехали, поздоровались. Нет, он обознался, то была не Варя. На всякий случай спросил:

– Откуда вы?

– Москвичи, – ответила молодая, бойкая.

– А конкретно какая организация? Или учреждение.

– Разные тут: «Трехгорка», «Серп и Молот», артисты. А вам кого надо?

Глеб ответил тихой дружеской улыбкой и тронул лошадь. Навстречу по дороге на Шевардино от Семеновского шла стрелковая рота. Глеб подозвал командира, спросил:

– Какой армии?

– Тридцать второй стрелковой дивизии, – ответил старший лейтенант с какой-то подчеркнутой гордостью.

– А штаб пятой армии не знаете где? – спросил Гоголев.

Лейтенант взглянул подозрительно на комиссара, пожал плечами и собрался уходить. Но все же сказал:

– Спросите у комдива полковника Полосухина. Он сейчас там, на батарее Раевского.

Командир и комиссар молча переглянулись. Потом, погодя немного, Гоголев сказал:

– Послушай, Глеб Трофимович, ты чувствуешь, как это звучит: «На батарее Раевского»!.. А мы с тобой едем с Шевардинского редута мимо флешей Багратиона. И здесь будет бой. Смертный бой. Может, завтра. За Москву, за Отечество! И если наши предки, стоя здесь насмерть, говорили: «За Россию!..», то мы с тобой говорим: «За Советскую Родину…» – Чистый голос не выдавал волнения. Он умел придавать своим словам весомость и значительность.

– Да, комиссар, едем на батарею Раевского.

Прибывшая с Дальнего Востока 32-я стрелковая дивизия только сегодня утром вышла на свой оборонительный рубеж – Бородинское поле. Полностью укомплектованная личным составом и вооружением, эта дивизия должна была преградить путь фашистским войскам на этом направлении.

Виктор Иванович Полосухин сел в бричку и в сопровождении нескольких штабных офицеров выехал на рекогносцировку местности, на которой дивизии предстояло сразиться с врагом. Он впервые был на историческом поле, впервые не на фотографиях, а воочию увидел памятники доблести русского оружия, расположенные на огромном пространстве среди свежевырытых окопов, блиндажей, противотанковых рвов, железобетонных дотов. Сколько месяцев он ждал этого дня, сколько рапортов от подчиненных пришлось ему читать с просьбой отправить на фронт. Там, на востоке, они с болью в сердце и нетерпеливой тревогой читали в газетах, слушали по радио сводки с полей боевых действий, и каждый задавал себе вопрос: когда же мы пойдем в бой, чтобы выполнить священный долг? И вот этот час настал.

Виктор Иванович хорошо знал настроение и боевые способности своих подчиненных, и все же где-то в сознании нет-нет да и зарождались нотки беспокойства: а как поведет себя дивизия в жесточайшем бою с превосходящими силами врага? О том, что враг во много раз превосходит дивизию и числом и боевой техникой, Полосухин знал.

Не очень удовлетворял командира дивизии обороняемый участок с тактической точки зрения. Поля и поляны вперемежку с рощами, кустарниками и лесами позволяли фашистам скрытно подойти к позиции дивизии на близкое расстояние. В то же время Полосухин увидел в этой местности и некоторые преимущества для себя. Лесные завалы, множество речушек, хотя и мелких, но кое-где с топкими и крутыми берегами, создавали некоторые препятствия для танков, которые служили главной ударной силой неприятеля. Рощи и кусты в свою очередь были удобными позициями для засад, служили неплохой естественной маскировкой от воздушного противника. Виктор Иванович считал, что главный удар рвущихся к Москве фашистов должна будет принять на себя в числе других и его дивизия. Для этого были достаточно веские основания: осенняя распутица вынуждала немцев держаться дорог, а 32-я дивизия как раз и оседлала главные магистрали, идущие на Москву со стороны Смоленска: железную дорогу, автостраду Минск – Москва и старую Смоленскую дорогу. Кроме того, через линию обороны дивизии с запада на восток проходило еще и Можайское шоссе.

Объехав полосу обороны дивизии, по крайней мере ее главные направления, Полосухин заглянул в Бородинский музей. Этот визит он оставил напоследок, перед тем как возвращаться в штаб дивизии.

Полосухин быстро прошел по пустым уже залам Бородинского музея, затем при выходе задержался у столика с книгой отзывов. Посмотрел исписанные страницы и, весело сверкая добрым, открытым лицом, обратился к сопровождавшим его командирам:

– Что, товарищи, отметимся, оставим на память?

И, не садясь, сделал запись быстрым почерком. В графе «Цель приезда» написал: «Приехал Бородинское поле защищать!»

Вышел из помещения, щурясь от яркого солнца. Остановился у тополя-гиганта толщиной в три обхвата, сказал:

– А ведь он и тогда, в восемьсот двенадцатом, уже был красавцем. Возможно, сам Кутузов им любовался.

И зашагал прямо по аллее на батарею Раевского. Перед курганом, где сто тридцать лет назад стояла знаменитая батарея Раевского, – небольшой дот. Из амбразуры торчит ствол тяжелого пулемета. Полосухин хотел было задержаться у дота, но внимание его привлекли четыре всадника на кургане. Увидев приближающихся командиров, всадники спешились. Майор и батальонный комиссар бросили поводья ординарцам. Представились: командир и комиссар противотанкового артиллерийского полка. Полосухин назвал себя, дружески протянул руку командиру и затем комиссару, сообщил, что приказом командарма их полк придается 32-й дивизии.

– Будем вместе защищать русское поле. В музее были?

– Сейчас нет, а раньше я бывал, – ответил Глеб.

– Да ведь экспонаты уже эвакуированы, – сказал Гоголев. – Вот только памятники… Жалко: могут повредить.

– Памятники не эвакуируешь. Они, как знамена, будут с нами в бою, – ответил Полосухин.

Затем ознакомил Макарова и Гоголева с обстановкой, поставил боевую задачу. Впереди полка Макарова занимает оборону стрелковый полк. Слева – батальон курсантов военно-политического училища и отряд ополченцев.

При последних словах лицо Глеба вспыхнуло багрянцем, в глазах заметались огоньки. Это внезапное оживление не ускользнуло от проницательного взгляда Полосухина.

– Вас чем-то смущают курсанты? – просто, без интонации спросил комдив.

– У меня там сын, товарищ полковник, – ответил Глеб, не скрывая своего волнения.

Они смотрели друг другу в глаза открыто и честно.

– Сколько ему? – после некоторой паузы поинтересовался Полосухин, словно что-то обдумывая.

– Восемнадцать.

– Хотите взять к себе в полк? – негромко спросил Полосухин.

По его виду Глеб понял: скажи он «да», и комдив не станет возражать. Но вопрос Полосухина был неожиданным для Глеба, и он был захвачен врасплох. Мысль взять Славу к себе в полк как-то сразу не пришла ему в голову. Просто весть, что сын находится совсем рядом, в соседней части, обрадовала и подавала надежду встретиться. Он колебался с ответом, бросив вопросительный взгляд на своего комиссара и боевого товарища, точно спрашивая его совета. Но Гоголев уклончиво отвел взгляд, и тогда Глеб ответил не очень решительно:

– Да нет, товарищ полковник. Пусть воюет вместе со своими однокурсниками. Так будет лучше.

– Правильно, майор, я с вами совершенно согласен: так будет лучше и для него, и для вас, и для дела. Пусть воюет там, где приказала ему воевать Родина. Кстати, вам уже пришлось участвовать в боях с немцами?

Вопрос относился к обоим. Ответил Гоголев, кивнул на комполка:

– Глеб Трофимович от самой Прибалтики и до Смоленска прошел с боями. Был ранен, только что вышел из госпиталя. Мне тоже пришлось побывать в когтях войны. – Последнюю фразу прибавил со скромной улыбкой, не стал уточнять свой боевой путь от Перемышля до Днепра.

– Значит, обстрелянные и закаленные, – сказал Полосухин и признался: – А мы вот – новички, и первое крещение примем на Бородинском поле. Да, скажите, майор, у вас не найдется несколько «лишних» артиллеристов? Ну, например, наводчиков и заряжающих? Дело в том, что здесь, на полигоне, найдено шестнадцать танков Т–28 без моторов, но с исправными пушками. Снаряды к ним есть, предостаточно. Танки мы зарыли в землю, превратив их в доты. Не хватает артиллеристов.

– Много не найдется, но расчета на два подберем, – пообещал Макаров.

– У вас ко мне есть вопросы или просьбы?

– Вопросов нет, но просьба есть, – ответил Глеб.

– Выкладывайте.

– Артиллерия наша на конной тяге. Нельзя ли выделить нам хотя бы несколько тягачей?

– А лошадей что, не хватит? – спросил Полосухин, и этот вопрос его несколько удивил Макарова, показался странным.

Пояснил Гоголев, как бы дополняя командира:

– Сами понимаете, товарищ полковник, лошади, особенно в артиллерии, – самая уязвимая цель. Они беззащитны, их в окопах-блиндажах не укроешь. Особенно от ударов с воздуха.

– А как же кавалерийские соединения? – неожиданно парировал комдив. – Ведь воюют же. И здесь, под Москвой, корпус Доватора действует.

– У них другие задачи, иная специфика, – попытался ответить Глеб, чувствуя шаткость своих аргументов. Его поддержал Гоголев:

– И они тоже несут значительные потери в лошадях.

– Потом, товарищи, учтите время года, бездорожье. Сейчас лошадь самый надежный вид транспорта. Одним словом, у меня в дивизии лишних тягачей нет. Поговорю с командармом. Но боюсь, что он может неправильно нас понять. Орудия стоят на огневых позициях, снимать их и увозить на восток мы не собираемся. Надеюсь, вы тоже не намерены отступать?

Что-то обидное прозвучало в последней фразе Полосухина. А может, это только показалось Глебу Макарову. Он приготовил ответную фразу, но Гоголев опередил:

– Отступать, товарищ полковник, мы не собираемся, но маневрировать орудиями, думаю, придется. Противотанковой артиллерии в нашей полосе обороны негусто. Но вы правы: обойдемся без тягачей.

С наблюдательного пункта комдива – он располагался недалеко от батареи Раевского – пришел вестовой и сказал, что звонили из штаба дивизии и сообщили, что в дивизию выехал командующий армией. Полосухин поспешно простился с Макаровым и Гоголевым и, сев в бричку, быстро помчался в штаб. В штабе дивизии он встретился с генералом Лелюшенко. Энергичный, непоседливый командарм был недоволен тем, что ему пришлось дожидаться в штабе командира дивизии. Полосухин начал докладывать обстановку, но Лелюшенко перебил его нетерпеливо:

– Хорошо, знаю, комиссар мне уже доложил. Вот что, комдив, если я правильно понял, главные силы дивизии ты располагаешь во втором эшелоне. Почему?

– Такое решение диктуется условиями местности, товарищ генерал. Во-первых, местность непосредственно у переднего края обороны полузакрытая: рощи, кустарники позволяют противнику скрытно сосредоточиться и одним броском ворваться в нашу оборону. Во-вторых, мы ожидаем в первую очередь наступления танков противника. Бить их до подхода к переднему краю будет трудно: местность не просматривается. Поэтому нам, видимо, придется бить их в глубине обороны, отсекать от них пехоту.

– То есть танки пройдут через окопы первого эшелона, – насторожился командарм. – А ты уверен, что твои бойцы, после того как по ним пройдут немецкие танки, сохранят боеспособность и отсекут пехоту от танков?

– Так мы их учили, товарищ генерал.

– Учили там, в глубоком тылу, – быстро заговорил Лелюшенко. – А ты здесь попробуй проверь. Возьми танковую бригаду полковника Орленко. Она у меня в резерве. Возьми да прогони его танки через свои окопы. Пусть бойцы прочувствуют, что это такое. Понимаешь? Танкобоязнь из них надо выбить. Понял? И сделай это сегодня же. Иначе будет поздно. Сегодня немцы заняли Уваровку. Завтра могут…

Командарм не договорил, прерванный резкой, тревожной командой «Воздух!».

Прислушались, глядя в синеву неба сквозь сетку веток, с которых уже наполовину осыпался лист. С запада нарастал характерный натуженный гул моторов. В безоблачном небе медленно плыли фашистские бомбовозы. У переднего края обороны 32-й дивизии они разделились на две группы. Первая группа сбросила свой груз на деревни Ельню и Фомкино, пролетев несколько северо-восточнее, нанесла бомбовый удар еще по двум деревням. Бомбы разрушили и подожгли несколько крестьянских домов, не причинив, однако, никакого вреда бойцам, укрывшимся в окопах и блиндажах.

– Теперь жди танкового удара, – сказал командарм, протягивая Полосухину свою крепкую руку, утонувшую в широкой ладони полковника. Посмотрел в спокойное лицо Полосухина, прибавил: – Запомни, комдив, ты стоишь часовым у главных ворот столицы. А часовой не имеет права оставлять свой пост без приказа. Желаю удачи.

Он торопился на свой КП, будучи уверен, что не завтра, как предполагал ранее, а уже сегодня его армия вступит в ожесточенный бой. А что бой будет ожесточенным, генерал Лелюшенко знал. Он помнил до мельчайших подробностей битву под Мценском. Еще третьего дня Дмитрий Данилович командовал стрелковым корпусом. И в самый разгар сражения за Мценск, куда прорвались немецкие танки, Лелюшенко позвонил по ВЧ начальник Генштаба и, поздоровавшись, спросил своим мягким, доброжелательным голосом:

– Что там у вас, голубчик?

– Выбиваем немцев из Мценска, товарищ маршал! – бодро ответил Лелюшенко.

– Выбиваете? Это хорошо, очень хорошо. Теперь слушайте. Есть решение Верховного назначить вас командующим пятой армией. Она должна занять оборону в районе Можайска. Ясно?

Всего девять дней Дмитрий Данилович командовал корпусом, но эти девять дней стоили девяти лет. Ох и тяжелые, емкие и до чего же долгие были эти девять дней. И вот награда: по служебной лестнице он поднялся на ступеньку выше, из комкора превратился в командующего армией. Уже не командир, а командующий! Вспомнил, как позавчера в Кремле докладывал Верховному: «Противник из Мценска выбит. Положение на реке Зуше стабилизировано». Сталин молчал, вышагивая по кабинету, занятый своей трубкой. Шапошников размышлял над картой.

«За Мценск спасибо. – Сталин остановился перед генералом и внимательно посмотрел ему в глаза. – А сейчас, командарм, перед вами стоит другая задана. Товарищ; Шапошников все вам объяснит».

Вот она, другая задача – часовой у ворот Москвы. Высокое доверие! Начинается сражение, а пятая армия еще не укомплектована, еще где-то на подходе с Урала четыре стрелковые дивизии. А пока что центр обороны армии – 32-я, на правом фланге отряд добровольцев-москвичей, на левом – курсанты военно-политического училища. В резерве – танковая бригада, да еще две танковые бригады сдерживают немцев перед передним краем. И еще артиллеристы и мотоциклетный полк. Вот и все наличные силы. Правда, в резерве командарма есть еще пять дивизионов PC, то есть «катюши». Это, конечно, сила – Лелюшенко испытал ее под Мценском. Но оружие это все же более эффективно против пехоты. А здесь против пятой армии действуют не только пехотинцы Клюге, но и танкисты Гёпнера. Ну что ж, видали Гудериана, посмотрим и Гёпнера.

Полосухин ему понравился спокойной уверенностью и трезвым умом. В его облике, в холодной рассудочности было что-то прочное, установившееся. Этот будет стоять насмерть.

Виктору Ивановичу Полосухину шел тридцать восьмой год. Он обладал способностью располагать к себе как начальство, так и подчиненных безупречной внешностью, неподдельной, естественной добротой, сочетающейся с твердой волей и решимостью. И когда после первой встречи с ним Гоголев спросил Макарова, что он скажет о комдиве 32-й, то есть о своем новом начальнике, Глеб ответил незамедлительно:

– Первое впечатление самое положительное. А что думаешь ты?

– Откровенный и добродушный, и простодушие его не наигранное, как это нередко встречаешь, а искреннее. Такие не способны на бесчестный поступок. К «дипломатии» и прочим хитростям не склонны.

– Ого, да ты уже целую аттестацию выдал человеку, с которым и общался-то всего четверть часа.

– Но она, как видишь, не расходится с твоей характеристикой.

– Ну-ну, время покажет, – заметил Глеб, садясь в седло.

– Так, может, сначала в музей заглянем? – предложил Гоголев.

– Нет, Александр Владимирович, иди один. А я – в полк. Дел по горло. Надо сейчас же для вкопанных в землю танков подобрать ребят. Распорядиться насчет связи с КП командира дивизии. В музее я ведь бывал. А тебе побывать стоит.

Гоголев не спешил уходить с кургана Раевского. Кивнув взглядом на гранитную плиту, под которой покоился прах Петра Багратиона, сказал, обращаясь к Глебу:

– А ты помнишь огненные слова этого грузинского князя и русского полководца? Он говорил: «Или победить, или у стен отечества лечь… Надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах, ибо война теперь не обыкновенная, а национальная».

– Хорошо сказал, – выдохнул Глеб. – Будем драться не хуже предков своих. Лучше.

Они расстались на площадке возле музея. Отсюда Макаров повернул на Семеновское и затем на Шевардино. Но поехал не дорогой, окаймленной старыми березами, а чуть левей дороги, полем, изрытым окопами и траншеями и щедро освещенным уже поднявшимся в лазурную высь спокойным и мягким солнцем. На ветках деревьев уже не сверкали бриллианты росы, но трава была еще влажная, лоснящаяся атласом. Впереди на кургане Наполеона виднелся обелиск с бронзовым орлом, и Глеб направлял свою лошадь именно туда, на свой НП. Осматривая перед собой местность, он чаще всего устремлял взгляд влево, в сторону железной дороги и Утицкого леса, в котором среди золота и бронзы берез и осин аспидно чернели острые клинья елок. Желтизна лиственных соседей делала осеннюю зелень их хвои густой, темной, а в иных местах даже черной, и эта чернота, в свою очередь, выделяла, подчеркивала и усиливала броский наряд лиственных. Но не этот цветовой контраст притягивал к себе задумчиво-взволнованный взгляд Глеба Макарова. Где-то там, в Утицком лесу, был его сын Святослав, его Славка, мальчишка, которому, возможно, раньше отца приведется вступить в новое Бородинское сражение. Как он там? Повидаться бы надо, проехать туда – ведь это совсем недалеко, каких-нибудь пять километров, а то и меньше…

Так размышлял Глеб, подъезжая к своему НП.

А потом появились самолеты. Их было около тридцати. Приблизительно половина из них прошли правее, стороной, от взора Глеба их скрыла высокая тополиная стена. Зато он хорошо видел, как другая группа самолетов шла прямо на КП полка. Он бросил повод своей лошади Чумаеву, спешился и торопливо сказал:

– Скачи в рощу! – И сам пошел на свой НП.

Он ожидал мощного бомбового удара по огневым позициям своего полка, по батареям. Какая-то горькая досада легла на душу и угнетала: что, если его артиллерию, разобьют еще до того, как на Бородинское поле пойдут фашистские танки, разбомбят с воздуха, не дав им исполнить свой священный долг? Стоя у блиндажа, он наблюдал, как дюжина «юнкерсов» сделала разворот, как ему показалось, над Шевардино. Думалось, что сейчас на деревню посыплются бомбы. Но бомбы не посыпались, и самолеты не долетели до Шевардино, встреченные плотным огнем зениток. Они поспешно развернулись и затем коршунами друг за другом пошли в пике над лесом, за которым проходил передний край. Они пикировали на деревню Фомкино, которую не было видно за лесом ни с Шевардинского, ни с Наполеоновского курганов. Но Глеб видел, как один самолет, растянув над горизонтом длинную черную полосу дыма, уходил на запад. Он облегченно вздохнул: на этот раз опасность пронесло мимо. Но он-то хорошо знал, что будут еще второй, третий, десятый налеты, будут жестокие бомбежки, которые его больше всего беспокоили, потому что с воздуха его полк, впрочем, как и вся 32-я дивизия, был недостаточно защищен.

Первый налет немцев на какое-то время отвлек мысли Глеба о сыне. Он не знал, что и Святослав Макаров видел «юнкерсы», пикировавшие на деревню Фомкино. Вооруженный самозарядной винтовкой с плоским штыком, Святослав и еще пять его товарищей во главе с сержантом находились в боевом охранении западнее деревни Утицы, между автострадой Москва – Минск и старой Смоленской дорогой. Они расположились в неглубоком окопчике на западной опушке небольшой овальной, насквозь просматриваемой рощицы, в которой осины уже сбросили свои багряные одежды, березы тоже наполовину осыпались, и лишь красавец клен полыхал золотым пожаром, и от его пламени в рощице было светло и тревожно. За рощицей на восток – лес, перед лесом – противотанковый ров, а за рвом вдоль опушки окопы первой линии обороны. Над ними проплыла стая «юнкерсов», сбросила бомбы и возвратилась назад, туда, где уже слышалась напряженная, тревожно-суровая музыка боя. Курсанты знали: там сражаются окруженные врагом наши дивизии. Еще сегодня утром они встретили идущих оттуда бойцов. Заросшие щетиной, изнуренные, они молча прошли через боевое охранение, не желая отвечать на вопросы.

Святослав пристально всматривается вперед: сержант определил ему сектор для наблюдения. Впереди открытое поле убегает к дальней опушке рощи, из которой и должен появиться враг. Ничто не мешает обзору, даже одинокая молодая березка метрах в двадцати. Хотели срубить ее, но пожалели: уж больно хороша. Ветки идут снизу, чуть ли не от самой земли, изящной копной, похожей на луковицу. Одна сторона листвы золотисто-желтая, другая светло-зеленая, но зелень в золото переходит постепенно, без резкой границы. Рядом со Святославом его приятель и сосед по строю Максим Сергеев – плотный низкорослый крепыш с курносым улыбчивым лицом и всегда удивленными глазами.

Святослав мечтал о подвиге и считал, что ему повезло, когда его назначили в боевое охранение. Они первыми обнаружат наступающего врага, первыми откроют внезапный прицельный огонь, и он, Святослав Макаров, начнет свой боевой счет. По его предположению, впереди у фашистов должна будет идти разведка. Сказывали, как правило, это мотоциклисты. По ним-то он и будет стрелять, целясь сначала в водителя, а уж вторым выстрелом снимет сидящего в коляске пулеметчика. По стрельбе у Святослава всегда была пятерка. Конечно, лучше бы иметь автомат, чем эту винтовку. Но в их группе всего два автомата: у сержанта и у Максима. Правда, у каждого из них по две ручных и по одной противотанковой гранате, и они могут вести настоящий бой. Но это не входит в их задачу: боевое охранение обязано предупредить своих товарищей о приближении врага. Короткая стычка, а затем – отход.

Время тянулось медленно, и хотя солнце слегка пригревало, все же в шинелишках и кирзовых сапогах сидеть на одном месте прохладно. Напряженность ожидания постепенно смягчилась, начали негромко, полушепотом разговаривать друг с другом.

Максим пристально смотрел в лицо Святославу и с детским благодушием удивленно улыбался своим мыслям. Странный он какой-то: улыбается без причины. А может, и есть причина, но Святослав не станет спрашивать – он серьезен и сосредоточен. Тогда Максим сам сказал:

– Я на твои глаза загляделся. Чудные у тебя глаза, никогда в жизни ни у кого таких не встречал.

– Чем они чудные? – недовольно отозвался Макаров.

– Бывают голубые, черные, карие, зеленые. А у тебя какие-то желтые. Нет, не желтые, а какие-то желто-карие, зеленоватые и в крапинку.

Максим Сергеев не первый сказал об этом Святославу, многие говорили. Такие глаза у мамы.

Мама… Все еще не хочется верить, что нет ее в живых. И Наташки нет. Они заплатят, трижды проклятые фашисты, дорого заплатят за маму и Наташку, за все заплатят. И этот Святославов день расплаты наступил. Хорошо бы, пошли они сегодня, вот сейчас. Святослав не дрогнет. Он пойдет на подвиг, он не боится смерти, готов умереть за Родину, но прежде должен отомстить. Он должен убить не одного, а хотя бы трех фашистов: за маму, за Наташку, за себя. Вот только плохо, что у него не автомат. Он машинально потрогал противотанковую гранату. Тяжелая она. Но если фашисты пойдут на них в атаку, он швырнет противотанковую в самую гущу атакующих. Ему живо представляется психическая атака белых, запомнившаяся с детства по кинофильму «Чапаев». Жаль, что у чапаевцев не было противотанковых гранат и автоматов. А Максим снова прерывает мысли, мешает думать:

– Посмотри, Слава, на березку… Как хорошо, что мы ее не срубили. Красотища какая. А? Как невеста. А скажи, отчего так получается: одна сторона у березки желтая, другая зеленая? Я такого прежде не видел.

– Прежде ты многого не видел, – вместо Святослава сказал сержант. – Фашистов тоже не видел. А теперь увидишь.

Холодное тело противотанковой гранаты все время напоминает о себе. Уничтожить одного или даже пять фашистов просто (так кажется Святославу). Выйдут они вон из того леса, идут на тебя, подпускай поближе, целься хладнокровно и нажимай на спуск. По правде сказать, это не такой уж и подвиг. Другое дело – сбить самолет или уничтожить танк. Святослав уже представил себе, как пойдет на него танк и как он удачно бросит гранату под гусеницу, а потом будет расстреливать экипаж. Вот это уже подвиг. За это полагается боевой орден. А может, и Золотую Звезду Героя дадут.

А музыка боя все ближе, слышна отчетливей. Она врывается в приятные и тревожные думы Святослава и развеивает их. Слышен явственно гул моторов – там, впереди, в роще. И вдруг – это так неожиданно – из рощи на опушку выскочил танк. За ним второй. Выскочили и на какую-то минуту остановились. Осмотреться, что ли? И потом сразу, урча моторами, взяли курс на окопчик, в котором залегло отделение сержанта.

Сердце заколотилось, все мускулы напряглись, по телу пробежала холодная дрожь. Много дней готовился к этой встрече Святослав, ожидал, а когда настала эта грозная минута встречи с врагом, он почувствовал в себе что-то такое, чего не мог предвидеть: не страх – в этом он даже себе самому не мог признаться, – а странную неуверенность. Он посмотрел на товарищей пытливо и вопросительно. По лицу Максима широко и явственно, почти кричаще распласталась нескрываемая растерянность. Бледное лицо сержанта было суровым. Холодные глаза смотрели решительно и жестоко из-под нахлобученной на лоб каски.

– Приготовиться! – скомандовал он сухим и отчужденным голосом.

К чему, собственно, приготовиться? Ведь готовились с самого утра, зарываясь в землю. А танки идут, вот они уже совсем хорошо видны. Открывается верхний люк головной машины, поднимается над башней красный флажок и раскачивается в стороны.

– Не стрелять! – приказывает сержант. – Кажись, свои.

Действительно, это были наши танки. Из первого вышел, судя по ремням на комбинезоне и биноклю на груди, командир. Спросил начальнически:

– Вы что здесь? Передний край?

– Боевое охранение, – доверчиво выпалил сержант. Он, видно, очень обрадовался тому, что вместо немцев оказались свои.

– А минное поле есть там, перед передним краем? – Танкист говорил стремительно, дорожа временем.

– Противотанковый ров, – ответил сержант. – А насчет мин не знаю. Возможно, и есть. Тут ходили минеры.

– Проход где? У противотанкового рва есть проход?

Сержант заколебался: а вдруг это переодетые немцы? Ищут проход. Подай им тайну…

– Ну что молчишь, сержант? – В голосе танкиста настойчивость и нетерпение.

И тогда Святослав вклинивается в разговор неожиданным вопросом:

– А вы случайно не знаете лейтенанта Макарова? Он тоже танкист и где-то на фронте.

– Макаров? В какой бригаде? Нет, не слыхал о таком. Он кто тебе, брат?

– Дядя.

– Ты лучше, племянник, скажи, где проход через ров? Говорите быстрей, потому что фашист наступает на пятки. С минуты на минуту будут здесь. Дивизия СС «Райх» и танковая дивизия. Головорезы. Так что не зевайте.

Сомнение сержанта рассеялось. Он поворачивается лицом на восток и машет туда рукой, говоря:

– Правей возьмите. Там проход. Но он охраняется. Смотрите не угодите под снаряды сорокапяток.

– Постараемся. А вы, если не хотите быть раздавленными немецкими танками, поглубже в землю заройтесь. Да рассредоточьтесь. Чего все в одну кучу сбились? – Он уже собрался уходить, потом задержался на минуту, сочувственно посмотрел на курсантов, прибавил сокрушенно: – А вообще, не вижу смысла вам здесь оставаться. Винтовкой танк не остановишь.

– А это? – Святослав показал противотанковую гранату.

– Это? – Танкист скептически повел бровью. – На безрыбье и рак…

– У нас приказ, – обрубил сержант неуместный разговор.

– Желаю успешно выполнить приказ! – бросил на прощание танкист и, перед тем как захлопнуть люк, напомнил: – А в землю поглубже зарывайтесь. Землица, она – мать родная, выручит!..

Совет был добрый и своевременный. Пришлось немедля взяться за лопаты. Через час примерно справа и слева от окопчика появились две глубокие, в человеческий рост щели. В правую ушел Святослав, в левую – Максим. Сам сержант с остальными курсантами остался в окопчике, вырытом теперь в полный профиль.

После полудня испортилась погода, притом как-то вдруг, внезапно, как это бывает обычно поздней осенью. Пока они копали землю, подул свежий ветер, нагнал откуда-то низких холодных туч, и в овальной светлой рощице, что лежала за спиной боевого охранения, начался золотой дождь. Пожалуй, это был даже ливень. Ветер нещадно, с яростью безумца колошматил кудри берез, и вьюга усыпала сырую землю миллионами мягких блесток.

Вот тогда и появились вражеские танки. Их нетрудно было опознать с первого взгляда по тупорылым пушкам и меченным крестами стальным бокам. Да и масти они были иной, чем наши, – темно-серой, мышиной. Они тоже вышли из дальней рощи и остановились на опушке, что-то высматривая. Постояли минуты три и рывком двинулись вперед по открытому полю, но не прямо на боевое охранение, а гораздо правее его. Сначала было два танка. Потом за ними вышли еще три. Никаких мотоциклистов, никакой пехоты и артиллерии. Просто шли одни танки, построившись клином. Один из них дал длинную пулеметную очередь по овальной рощице, и Святослав впервые в жизни услыхал настоящий свист пуль. Ему казалось, что стреляют совсем не по роще, а по ним, и он плотно приник к брустверу, из-за которого торчала лишь его каска.

Вслед за этими танками появилось еще несколько машин – правее и дальше от их окопчика. Судя по гулу моторов, их было много там, на старой Смоленской дороге. Затем и на левом фланге, у шоссейной магистрали Минск – Москва, послышались гул моторов и артиллерийская стрельба вперемежку со взрывами. Батальон курсантов вступил в бой с передовыми отрядами немцев.

Сержант смотрел на своих подчиненных вопросительно. В его нерешительном, слегка растерянном взгляде явно виделся немой вопрос: как быть дальше? Святослав понял его и сказал, будто размышляя вслух:

– Нас обошли справа и обходят слева. Мы окажемся в тылу у немцев.

Именно этих слов и ожидал сержант. Сказал:

– Надо отходить к своим, пока не поздно.

Оставив окопчик, они метнулись в овальную, теперь уже сквозную, завьюженную, шуршащую желтым листом березовую рощу. Справа и слева гремел бой. И тогда они увидели, что те танки, которые прошли правее их, стоят сейчас перед противотанковым рвом и ведут огонь из пушек и пулеметов по передовым траншеям нашей обороны. Один танк горит. Сержант дал команду, и они, рассыпавшись в цепь, побежали к своим, одним махом достигли противотанкового рва. Упали на спасительное дно его, чтобы отдышаться. Еще один бросок – и они будут в первой траншее своей роты.

Выглянув из рва, сержант сообщил ликующим голосом:

– Еще один горит!

Как по команде, все вскочили, чтобы посмотреть на второй подбитый немецкий танк. Он стоял почти у самого края рва и густо дымил.

Максим, очутившийся рядом со Святославом, шепнул на ухо:

– Как? Страшно?

– Обидно, – мрачно и с досадой буркнул Святослав.

– А мне страшно, – признался Максим. – Если б на нас пошли – считай, крышка.

– Как сказать, – возразил Святослав. Теперь он понял, что на войне не всегда получается так, как бы тебе хотелось и как ты рассчитываешь. И совершить подвиг, оказывается, совсем не просто, и убить врага не легко, потому что враг не спешит подставить свою голову под твою пулю, а, напротив, старается убить тебя, а сам остаться в живых. Вот рыли они окопы, углублялись в землю, ждали врага, а враг обошел их, и вся работа оказалась впустую. Зато вот этот глубокий противотанковый ров, над сооружением которого трудились тысячи женщин из Москвы, в том числе и тетя Варя, сделал свое дело, оправдал труд женщин и надежды воинов. Перед ним остановились фашистские танки.

Сбив боевое охранение и преодолев лесные завалы и минные поля, на которых подорвалось несколько головных машин, фашистские танки вклинились в нашу оборону и потеснили курсантов, захватив деревню, что южнее шоссе Минск – Москва. Танки проскочили через первую траншею. Они не останавливались на окопах, не утюжили их, как это делали когда-то в июле – августе; проученные и битые, они побаивались противотанковых гранат и бутылок с горючей смесью – оставляли окопы своей пехоте, идущей вслед за ними. Но окопы не дрогнули, когда через них проскочили вражеские танки. Они ожили ураганным ружейно-пулеметным огнем, заставив залечь головорезов из дивизии «Райх». Отрезанные от своих танков, поливаемые свинцом из укрытий, эсэсовцы почувствовали себя неуютно. До них метров триста. Они, кажется, неподвижны. Но вот один из них подымается, что-то кричит, машет зажатым в руке пистолетом и тут же падает, сраженный пулей. Очевидно, это офицер или унтер-офицер. Он хотел поднять своих солдат в атаку и был сражен. Святославу обидно, что не он послал пулю в этого фашиста. Он выбирает темную точку, прикованную к земле, и стреляет – цель не движется, и неизвестно, попал или промазал. Он стреляет еще и еще. Эсэсовцы отвечают беспорядочной трескотней из автоматов, но их огонь не приносит вреда сидящим в окопах. Рядом со Святославом – Максим. Он стреляет из автомата короткими очередями, но стрельба его безалаберна – это очевидно.

– Зря патроны расходуешь. Стреляй одиночными, – советует Святослав.

– Подошли б они поближе и во весь рост, я б им показал, – говорит Максим взволнованно. На лице его уже нет улыбки, только в глазах следы прежнего удивления.

И вдруг голос командира роты, торжественно-тревожный и повелительный:

– Приготовиться к атаке!

Святослав вставляет в свою винтовку новую обойму. В первой осталось всего два патрона, а дозарядить некогда. Кладет ее в карман шинели и торопливо прикрепляет к стволу штык-кинжал.

– А я как же? Без штыка? – растерянно спрашивает Максим.

– Огнем будешь поливать с короткой дистанции в упор. И прикладом, – отвечает Святослав.

И в это время раздается клич:

– За Родину… в атаку… вперед!..

Святослав вскакивает и что есть силы на бегу кричит «Ура!». Он смотрит только вперед, обуреваемый яростью, и не столько видит, сколько чувствует, что справа и слева бегут его товарищи, вся рота, подхваченная единым порывом, и его голос сливается с сотней других голосов. Он думает в эту минуту о матери и сестренке, за которых должен отомстить. Обязан. И он исполнит сейчас этот долг.

Фашисты встречают атакующих огнем автоматов, но Святослав этого не замечает. Сраженный пулей, падает Максим, но в стремительном азарте атаки Святослав не замечает и этого. Он одержим одной мыслью: побыстрее перемахнуть эти сотни метров и вонзить штык в серую тушу проклятого фашиста. Но что это? Немцы подымаются и убегают, показывая завидную прыть. А рота мчится за ними во весь дух, и встречный западный ветер уносит их протяжное «Ура-а-а!..» назад, во вторые эшелоны. И снова звучит голос командира роты:

– Огонь!.. С колена – огонь!

Святослав становится на колено, торопливо целится в убегающего врага. Выстрел. «Мимо», – думает с досадой и снова целится, стараясь взять себя в руки. К нему приходит хладнокровие. Еще выстрел. Фашист падает.

– Есть один! – кричит Святослав, и удивительные глаза его искрятся восторгом. «Это за маму», – прибавляет мысленно.

Погоня прекращена. Только вслед убегающим еще бьют наши пулеметы.

Рота возвратилась на свои позиции.

Вечерело. Но – как это было в первые месяцы войны – на этот раз ночь не остановила немцев. Немецкое командование, окрыленное сегодняшним успехом – только что заняли Калугу, – приказало наступать и ночью, чтоб уже к утру 14 октября выйти на станцию Бородино.

Ночью командарму пятой позвонил новый командующий войсками Западного фронта генерал армии Жуков и потребовал доложить обстановку. Зная, что Жуков огорчен сдачей Калуги, Лелюшенко в волнении доложил, что противник крупными силами наступает в полосе обороны 32-й дивизии. Особенно сильный нажим немцев на левом фланге, где им удалось, потеснив курсантов, овладеть деревней Юдинки. Тяжелые бои происходят на участке 17-го стрелкового полка. Там танки врага вклинились в первую линию нашей обороны. Один батальон ведет бой во вражеском полукольце. Пехота врага отрезана от танков и решительной контратакой отброшена. К утру постараемся восстановить положение. В результате боев за прошедший день нами уничтожено семь вражеских танков и более сотни солдат и офицеров. Наши потери незначительны.

Очевидно, сообщение о потерях, которые Лелюшенко преднамеренно приберег на конец доклада, смягчило гнев командующего фронтом.

– Продолжайте упорно оборонять можайский рубеж. Обязательно выбейте вклинившиеся танки. Ни шагу назад, – твердо, но спокойно сказал Жуков.

– Разрешите, товарищ командующий, – быстро заговорил Лелюшенко. – Противник подтянул к полосе армии крупные танковые и моторизованные части и соединения. Завтра, надо полагать, будет жестокий бой, особенно в полосе тридцать второй дивизии. Я просил бы, товарищ командующий, поддержать нас авиацией.

– Поддержим, – пообещал Жуков и прибавил: – Но рассчитывайте на свои силы. У меня резервов нет. Умело маневрируйте армейскими резервами, используйте их разумно, не израсходуйте преждевременно. Держитесь за каждую пядь земли. Желаю успеха.

А в это ночное время батальон капитана Романова, окруженный полком эсэсовцев, несколько раз ходил в контратаки. За ночь фашисты подтянули ближе к переднему краю тяжелую артиллерию. Ее громкий, оглушительный бас оповестил наступление утра 14 октября 1941 года на Бородинском поле. Вернее, вначале, перед самым восходом солнца, высоко в небе появилась «рама» – двухфюзеляжный самолет-корректировщик. А уж потом по целям, указанным «рамой», ударила фашистская артиллерия. Ее огонь был малоэффективен для пехоты и танков.

А потом в небе появилось три десятка «юнкерсов» и «мессершмиттов». Они шли клином, заслонив собой полнеба.

Глеб Макаров и Александр Гоголев стояли на наблюдательном пункте, внимательно следя за самолетами. Оба они – командир и комиссар – не были новичками на фронте, не такое видали в июле и августе и теперь, наблюдая за самолетами, с каким-то будничным спокойствием обменивались лаконичными репликами.

– Минут через двадцать – тридцать надо ждать танковой атаки, – сказал Гоголев.

– Похоже, что будут бомбить вторые эшелоны. Их танки прорвались на левом фланге. Там жарко. Дело доходит до рукопашной, – размышлял Глеб. – Не пришлось бы нам разворачивать часть орудий на сто восемьдесят градусов.

– А может, выбросим туда одну батарею? За железную дорогу? – предложил Гоголев. И эта мысль не произвела на Глеба неожиданного впечатления: она рождалась и в нем самом, исподволь, постепенно, а комиссар высказал ее сразу. И Глеб сказал:

– Пожалуй. Только надо получить согласие Полосухина.

– Смотри! – Гоголев резко дернул Глеба за плечо, обращая его внимание назад, откуда навстречу фашистским самолетам мчалась большая группа наших. Все это произошло как в сказке, неожиданно и невероятно. Генерал армии Жуков сдержал слово, данное командарму пятой. Командующий фронтом понимал остроту положения, сложившегося на левом фланге. И вот в небе над Бородино вспыхнул скоротечный, но ожесточенный бой. Такой встречи гитлеровские воздушные пираты, очевидно, не ожидали, и «юнкерсам» было не до прицельной бомбежки. Они в спешке сбрасывали бомбы куда придется, лишь бы побыстрей освободиться от опасного груза. И Макаров с Гоголевым, и Лелюшенко с Полосухиным наблюдали за яростным воздушным сражением.

Появились в небе штурмовики, ударили по фашистским танкам и пехоте, которая готовилась к атаке. Но самой атаки сорвать не могли. Тридцать пять танков шли на участке 17-го стрелкового полка. За ними – пехота. Пять головных машин подорвались на минах, но остальные продолжали идти вперед через первую траншею обороны. Шли не останавливаясь: таков был приказ – не задерживаясь на переднем крае, прорываться вперед, ко вторым эшелонам, взламывать оборону русских на всю глубину армейских позиций.

Полосухин был на своем наблюдательном пункте за ручьем, что восточнее батареи Раевского, когда ему доложили о только что полученном донесении командира 17-го стрелкового полка. Это было тревожное сообщение, в нем говорилось, что немецкие танки прорвали оборону и вышли ко вторым траншеям. Один батальон и рота курсантов окружены эсэсовцами дивизии «Райх». Два других батальона сдерживают натиск вражеской пехоты и ведут бой с танками. Командир полка просил артиллерийской поддержки.

Ближе всего к месту прорыва находился полк Макарова, и Полосухин тотчас же позвонил туда.

– Как у вас обстановка, майор? – спросил комдив ровным, хотя и натянутым голосом, и в его тоне Глеб уловил нотки сдерживаемой тревоги.

– На левом фланге идет бой. Но перед нами впереди относительно спокойно. Слышна лишь не очень интенсивная стрельба.

– Что значит не очень интенсивная? – Комдив повысил голос.

– Одиночные выстрелы, товарищ полковник, – ответил Глеб, несколько конфузясь.

– Слушайте приказ, майор. Не ослабляя порученного вам участка обороны, немедленно направьте один дивизион на помощь левому флангу. Выведите его за железную дорогу в сторону деревни Утицы. Там прорвались танки врага, и батальон ведет бой в окружении.

Макаров повторил приказ. Полосухин сказал:

– Выполняйте. И немедленно. – Потом, после краткой паузы, прибавил: – Да, вот что, товарищ Макаров. Нужно, чтоб с этим дивизионом пошел кто-то из старших командиров. Может, ваш заместитель, комиссар или начальник штаба. Только не вы сами. Вам не надо отлучаться из полка.

Едва Полосухин положил телефонную трубку, как поступило новое сообщение, опять же с левого фланга. Крупные силы танков и пехоты противника наступают в направлении деревень Артемки и Утицы, тесня наши части. Штаб полка окружен, убит командир третьего батальона. Батальон несет большие потери.

Полосухин знал, что одного дивизиона из полка Макарова недостаточно, чтоб восстановить положение, которое с каждой минутой становилось угрожающим. В резерве у него был разведывательный батальон – гордость командира дивизии. И тогда Полосухин приказал комбату капитану Корепанову форсированным маршем выйти на автостраду западнее деревень Утицы и Артемки, где ведут бой третий батальон 17-го полка и рота курсантов. Затем он тут же позвонил Лелюшенко, доложил обстановку и попросил помощи.

Командарм понимал всю остроту момента. Он потребовал от комдива дать точные координаты наибольшего скопления наступающих вражеских войск и пообещал помочь. Но как ни тяжело было положение на левом фланге, Лелюшенко знал, что это еще не тот кризисный момент, когда в бой нужно вводить последний резерв.

Командарм уставился в карту. Перед центром и правым флангом его армии неприятель сосредоточивал крупные силы, готовясь нанести смертельный удар. И не исключено, что именно здесь, в центре Бородинского поля, на шоссе, проходящем через деревню Бородино и называемом новой Смоленской дорогой, будет нанесен главный удар. Но все это предположения, догадки… Не так просто проникнуть в замысел противника, разгадать его планы, особенно когда у тебя нет времени на размышления, когда минуты могут решить исход сражения. Клещи – излюбленный тактический прием врага. Кажется, и здесь он пытается взять пятую армию в клещи.

А донесения все поступают: о тяжелых сражениях, о вражеских танках, подорвавшихся на наших минах, подожженных артиллерией у противотанковых рвов, о вклинившихся в нашу оборону. И вдруг – снова с левого фланга: противник занял деревни Артемки и Утицы. Первая стоит на автостраде, вторая на старой Смоленской дороге. Дороги эти идут параллельно, и деревни стоят друг против друга. Командарм направляет в образовавшуюся на левом фланге брешь артиллерийский противотанковый полк и четыре дивизиона «катюш». Потом звонит командиру 32-й дивизии, чтобы отдать приказ. У аппарата начштадива. Он докладывает: полковник Полосухин только что выехал на левый фланг, чтобы на месте выяснить обстановку и принять экстренные меры для ликвидации прорыва.

– Свяжитесь с комдивом и передайте ему мой приказ: контратаковать противника на участке автострады и выбить его из деревень Артемки и Утицы. Вы меня поняли? Любой ценой вернуть Артемки!

А между тем батальоны 17-го Краснознаменного и курсанты военно-политического вели кровопролитный бой, который продолжался с самого утра и теперь, когда уже близился вечер, казалось, разгорался с новой силой, и не было видно ему конца. Сплошной линии обороны уже не существовало: ее разорвали немецкие танки и шедшая за ними пехота. Батальоны, роты, а то и взводы, изолированные друг от друга, продолжали отбиваться от наседающих фашистов чем только могли. На танки бросались с гранатами и бутылками, пехоту встречали пулей и штыком. Благодарили наших танкистов, которые из засад поджигали фашистские танки, внезапно выскакивали из рощиц навстречу наступающим эсэсовцам, расстреливали их из пулеметов и давили гусеницами. В разных местах дымились подожженные немецкие танки, и, глядя на их черные, уже безопасные туши, наши бойцы поминали добрым словом своих артиллеристов.

Комиссар Гоголев с первым дивизионом спешил на левый фланг – к месту боя. Путь был недалек. Орудия и повозки со снарядами везли на лошадях. И как только перемахнули через железнодорожное полотно, сразу почувствовали дыхание близкого боя. Высланный вперед дозор доложил, что на старой Смоленской дороге, западнее Утиц, отряд красноармейцев, ополченцев и курсантов численностью до двух рот, оседлав шоссе, ведет неравный бой с противником, который наступает с запада и юга, а его танки обошли наших с севера и вышли на окраину Утиц. Командует отрядом старший лейтенант. Гоголев приказал командиру дивизиона капитану Князеву одной батареей прикрыть позиции обороняющегося отряда. Сам же во главе двух батарей двинулся в юго-восточном направлении, на Утицы, чтобы ударить во фланг прорвавшимся туда немецким танкам.

Местность здесь пересеченная: за рощицами – поля, за полями – снова рощицы, кустарники, леса и поляны. И хотя за вчерашний и сегодняшний день тугой ветер и легкий ночной морозец изрядно оголили лиственные деревья и кусты, все же они еще могли служить неплохим укрытием для войск, как для своих, так и для вражеских, поэтому в любую минуту можно было ожидать внезапной встречи с противником.

Гоголев ехал в сопровождении своего ординарца Акулова впереди батарей следом за головным дозором, прислушиваясь к беспорядочной, какой-то суматошной стрельбе, которая раздавалась теперь и справа, где он оставил одну батарею, и впереди – в стороне Утиц.

По сигналу дозорного отряд остановился в небольшом кустарнике, а сам Гоголев, пришпорив гнедую норовистую лошадь, галопом перемахнул неширокое поле и оказался возле ручья, поросшего ивой и ольхой, где остановился дозор. Старший доложил: в стороне Утиц – танки. Должно быть, не наши, ведут огонь по деревне. А здесь, правее, окопы. Там, очевидно, наши. Над окопами видны разрывы мин и снарядов. Стреляют со стороны старой Смоленской дороги, от леса. Там же слышен гул моторов. Между окопами и опушкой леса стоят два немецких танка. Не двигаются и не стреляют. Похоже, что подбитые нашими.

Гоголев легко соскочил с лошади и в бинокль начал рассматривать поле боя. Картина открывалась более чем безотрадная. Окопы занимало небольшое подразделение красноармейцев. Судя по тому, как сильно долбила их вражеская артиллерия, немцы готовились к атаке. Численность наступающих пока что невозможно было определить: их укрывал лес. Гоголеву нетрудно было понять состояние оборонявшихся, в тылу которых, возле Утиц, уже находились танки неприятеля да с фронта готовилась к прыжку пехота с танками.

Гоголев приказал одну батарею развернуть здесь же, у ручья, направив ее пушки на запад, на опушку леса, от которого с минуты на минуту неприятель готовился к атаке. Другая же батарея развернула свои пушки на юг, во фланг танкам, которые уже прорвались к Утицам. Своим огнем она должна была прикрыть тыл обороняющегося подразделения, если танки врага повернут от Утиц назад.

Через четверть часа первой батарее пришлось открыть огонь по танкам, устремившимся от опушки на линию окопов. Танков было немного, всего четыре машины, они стреляли на ходу по окопам из пушек и пулеметов, а за ними в промежутках двигались бронетранспортеры с солдатами; солдаты, укрывшись за броней, тоже стреляли из автоматов, стремясь подавить, ошеломить обороняющихся шумом и трескотней, не дать им возможности вести прицельный огонь по пехоте, которая, пригибаясь к черному картофельному полю, рассыпавшись в две цепи, бежала вслед за танками и транспортерами. На Минской автостраде фашисты уже заняли деревню Артемки, и теперь они с бешеным упорством рвались вдоль старой Смоленской дороги, имея ближайшей целью захват Утиц.

Добровольцы-москвичи, составляющие один отряд, занимали оборону на правом фланге 32-й дивизии, севернее деревни Бородино. Другой отряд находился на левом фланге. В левофланговом отряде служил бронебойщиком Олег Остапов. По соседству с добровольцами, или, как их еще называли, ополченцами, занимал оборону и батальон курсантов. Во время прорыва немцев 14 октября и курсанты, и ополченцы, и стрелки 17-го полка были выбиты с первой линии обороны, разорваны на отдельные подразделения. В суматохе яростного боя все смешалось, спуталось, сплошная линия обороны лопнула, образовались отдельные очаги сопротивления численностью до батальона, роты, а то и взвода. Нередко, изолированные друг от друга, они вели бой в окружении, надеясь на подкрепление или в крайнем случае на темноту ночи, хотя ясного представления, что принесет ночь, у них не было.

Отряд, в котором служил Олег, уже шестой час отбивал атаки гитлеровцев. Это был не батальон, не рота, а именно отряд, потому что кроме ополченцев в нем находилось человек тридцать курсантов, человек двадцать вышедших из окружения бойцов и взвод 17-го стрелкового полка. А всего набиралось около двухсот человек, командовал ими старший лейтенант Сошников. Он же, этот Сошников, еще в учебном батальоне, когда выдавали ополченцам оружие, вручил Олегу бронебойное ружье, в то время как другие получали обыкновенные трехлинейные винтовки. Почему среди немногих добровольцев Остапов удостоился противотанкового ружья, он и сам не знал. Может, просто он вызвал симпатию у Сошникова своей скромностью и исполнительностью, а может, гражданская профессия Олега заставила старшего лейтенанта проникнуться уважением к архитектору.

Всего в отряде было четыре бронебойки, притом три длинноствольных, тяжелых, с крупнокалиберным патроном, и только у Олега легкая, почти как старинная берданка, и калибр пули тоже винтовочный, только гильза более емкая, пороху в ней раза в три больше, чем у обыкновенного винтовочного патрона. Остапов даже усомнился: как это такая махонькая пуля может прошить броню, которую и снаряд-то не всякий берет? Но Сошников внушительно рассеял все его сомнения, сказав, что именно в пуле тут и кроется весь секрет, что она не обычная, а особая, бронебойная, летит с бешеной скоростью и врезается в броню. Олег поверил и ждал случая, чтобы на практике удостовериться в бронебойной силе своего ружья. Случай этот представился ему после полудня, когда их позиции бомбила фашистская авиация, перед тем как пошла в наступление пехота. Во время бомбежки Олег, как и его товарищи, сжался в комок на дне окопа, потому что было, может, не столько страшно, как до жути неприятно: в первый раз он попал под бомбежку. А с непривычки – это любой скажет – всегда неприятно попадать под бомбежку. Вспомнил Варю и певичку Москонцерта, о которой Варя рассказывала. Как-то неловко ему стало за свою робость, и он выпрямился. Правда, из окопа не высунулся – это уж ни к чему было бы, – но смотрел в небо, наблюдая, как от самолета отрываются бомбы. И в тот же момент рядом с ним оказался старший лейтенант. С ним стало спокойней и совсем не страшно. А Сошников схватил его противотанковое ружье, прицелился и выстрелил по самолету. А когда объятый пламенем «юнкерс» рухнул где-то недалеко за дорогой, Сошников, сам немало удивленный, по-мальчишески завизжал от восторга, а затем торопливо загнал в патронник патрон, выстрелил еще, уже не целясь, вслед удаляющимся самолетам.

– А вы говорили – берданка! – победно тряс Сошников ружьем перед глазами пораженных бойцов. – Это же универсальная зенитно-противотанковая пушка. По такой бы пушке да на каждого бойца! Мы б их, паразитов, проучили, мы б им показали…

Он не договорил фразы: разорвавшаяся мина сразила старшего лейтенанта наповал. Это была первая смерть на войне, которую Олег Остапов видел воочию, такая неожиданная, странная и нелепая. И опять он вспомнил певичку, которая погибла где-то здесь, когда копала, возможно, вот этот окоп, в котором сидит он, архитектор Остапов, а рядом с ним прислонившееся к срезу сырой, холодной земли уже бездыханное тело старшего лейтенанта.

Сошникова не успели похоронить, как начался шквальный артиллерийский обстрел их окопа. Командование отрядом принял лейтенант Аннушкин. Отряд ожидал атаки, и прежде всего танковой. Бойцы знали, что картофельное поле перед их окопами минировано. Минное поле вселяло больше надежды, чем четыре бронебойных ружья, противотанковые гранаты и бутылки с горючей жидкостью.

Атаку начали танки. Они выскочили из леса волчьей стаей и сразу, без остановки, ринулись в сторону окопов. Олег выбрал себе один, головной, и, держа его на мушке, ожидал, когда между ними сократится расстояние метров до двухсот. Он не успел выстрелить: произошел взрыв, столь мощный, что стальное чудовище опрокинулось набок, его заволокло дымом. Очевидно, танк наскочил не на мину, а на фугас, для которого минеры не пожалели взрывчатки. А через минуту – второй взрыв, не такой сильный, но с танка все же снесло гусеницу.

Фашисты сразу сообразили, что перед ними минное поле, и не стали рисковать: одиннадцать машин развернулись влево и, обойдя окопы стороной, устремились на восток в сторону Утиц, уже не встречая на своем пути никаких преград. Из наскочившего на мину танка, как мыши, выскочили члены экипажа и бегом помчались к лесу. Вдогонку им отряд открыл беспорядочную пальбу, пока лейтенант не остановил бойцов грозным окриком:

– Прекратить! Незачем попусту патроны тратить. – И, подойдя к Остапову, без слов, как тогда Сошников, взял из рук Олега ружье, начал целиться в убегающих танкистов. За лейтенантом теперь смотрел весь отряд: ну-ка покажи, чего ты стоишь? Лейтенант Аннушкин понимал, что за ним наблюдают подчиненные и что от этих выстрелов зависит его командирский авторитет. Возможно, поэтому он волновался и первую пулю пустил «за молоком». Но вот он снова прицелился, теперь уже обстоятельно, не торопясь. Бойцам казалось, что он слишком уж долго целится, медлит: пока выстрелит – фашисты леса достигнут. Но на этот раз выстрел был точным. Олег подумал о лейтенанте: «А он достоин своего предшественника». А может, и не один Олег так подумал.

Остапов вспомнил свою Варю. Он вспоминал ее часто, но сейчас представил ее здесь, рядом с собой, и ощутил ужасную неловкость, смущение, пожалуй, даже стыд. Ему стало больно и обидно, что из его ружья другие метко поражают врагов, а сам он еще не убил ни одного фашиста. Немцы открыли беглый минометный огонь. Их мины ложились хотя и кучно, но не метко: с большим недолетом. «Мазилы», – приятно подумал было Остапов, но услыхал сокрушенный голос Аннушкина:

– По минному полю бьют, сволочи, хотят разминировать.

Вот оно, оказывается, в чем загадка недолета.

А потом началась та самая атака, которую наблюдал со стороны Александр Гоголев. После краткого артиллерийского налета вышли из леса четыре танка, а вслед за ними бронетранспортеры и пехота. Олег стрелял по правофланговому танку, сначала издали. Чувствовал, что пули его достигают цели, но не причиняют танку никакого вреда. В гуле и грохоте боя он не слышал орудийных выстрелов с правой стороны. Это батарея, возле которой находился Александр Гоголев, вела по танкам огонь с дальней дистанции. Вдруг танк, по которому стрелял Остапов, загорелся. Олег не верил своим глазам: он торжествовал. Оказавшемуся рядом с ним лейтенанту Аннушкину, сдерживая волнение, объявил:

– Есть один!

– Вижу, – сказал озабоченный лейтенант и следующей фразой как ушат холодной воды вылил на разгоряченную голову ликующего Олега: – Наши артиллеристы по танкам бьют. А ты по транспортерам целься, давай по транспортерам.

Вот те на: оказывается, и на этот раз не он, а другие, артиллеристы, подожгли вражеский танк. Тогда Олег с досадой и ожесточением начал посылать пулю за пулей по ближайшему транспортеру. Он целился в мотор, и, когда транспортер вспыхнул, объятый пламенем, а из него посыпались на землю солдаты, он уже не ликовал, хотя и знал наверняка, что на этот раз он, и никто другой, поразил цель. И тогда к нему пришла простая мысль: совсем не важно, кто подбил. Нужно просто стрелять и попадать в цель. И он уже бил по второму бронетранспортеру и, кажется, тоже попал, как вдруг услышал тревожные слова:

– Лейтенант ранен! Эй, санитары, давай сюда: лейтенанта ранило!

Этот тревожный клич прокатился по всему окопу из конца в конец и лишь на какую-то минуту отвлек мысли Олега. Потому что не в ранении лейтенанта сейчас заключалось главное, а в том, что враг наступал. Несмотря на то что на поле уже горели два танка и три транспортера, немцы продолжали наступать.

Уцелевшие бронетранспортеры, освободившись от солдат, повернули назад, к лесу, от которого теперь, трескуче тарахтя моторами, мчался отряд немецких мотоциклистов. Похоже было, что враг замыслил психическую атаку.

Остапов теперь целился в мотоциклистов, которые по-заячьи прыгали по неровному, схваченному легким морозцем полю. Он выстрелил и сразу понял, что мимо. И тут увидел, как прямо на него, с лязгом, грохотом и свистом пуль над головой, идет танк. Олега бросило одновременно в жар и холод: танк был уже в нескольких метрах, и Олег сообразил, что перезарядить ружье и выстрелить он уже не успеет, да и пули теперь защелкали по брустверу перед самым лицом, осыпав брызгами мерзлой земли. Оставив ружье на бруствере, Олег упал на дно окопа, лихорадочно ощупывая противотанковую гранату и пытаясь вставить в нее запал. Он решил, что пришел и его смертный час, что гибель его неотвратима, так пусть же гибнут и враги. Все должно произойти просто и в одно мгновение: когда танк своими гусеницами наступит на кромку окопа, он, Олег Остапов, ударит противотанковой гранатой по гусенице. Произойдет взрыв – и все. Вот этот окоп станет его могилой. Но и танк не сможет дальше идти. Он остановит его здесь, на окраине Бородинского поля. Озябшие руки плохо слушались, пальцы, казалось, парализованы, и он понял, что не успеет вставить запал, потому что стальная крепость уже надвигалась на него, он каждой клеточкой своего тела теперь ощущал приближающийся сатанинский гул и мог с точностью до одного сантиметра определить расстояние до танка, потому что теперь не минутами, а этими сантиметрами измерялась его жизнь.

Прижавшись к сырому холодному дну окопа, он скорее почувствовал, чем увидел, как черная стальная громада заслонила над ним небо, сразу померк свет, словно наступило солнечное затмение. «Варя…» – то ли вслух, то ли мысленно произнес Олег и закрыл глаза лишь на один миг, и именно в этот миг он увидел ее, свою Варю. Она была какой-то воздушной, лишенной плоти, в белом подвенечном платье и с бледным, искаженным ужасом лицом. Только на одно мгновение она появилась перед ним, вызвав щемящую боль и бездонную тоску по женщине, которую недолюбил, по мечте, которую не успел осуществить, по ясному небу, которое закрыла стальная смерть. Это было мгновение между жизнью и смертью. Затем его сверху осыпало землей, и совсем уж до изумления неожиданно свет открылся, черная стальная туша пронеслась над ним и исчезла. Он понял, что остался жив, и сразу, как только это понял, встал, выпрямился, чтоб посмотреть, куда подевалась его смерть. И увидел, что танк, который только что прошел над ним, стоит в двадцати шагах позади окопа и из него откуда-то снизу валит черный дым, а из дыма из-под танка выползает немец. Лицо черное. Только блестят глаза и оскалившиеся зубы. В руках у него пистолет, и немец этот явно намерен бежать в окоп, прямо на Остапова, чтоб довершить то, что не сделал танк. Олег это отчетливо понял, и тогда к нему вернулась неистребимая жажда жизни. Он потянулся рукой за ружьем, лежащим на бруствере, но, к своей досаде, увидел, что приклад, раздробленный гусеницами, отделился от ствола. Теперь у Олега остались только гранаты: две ручные и одна противотанковая. Некогда было раздумывать и рассуждать, какой враг опасней – волны наступающей по картофельному полю пехоты, до которой было еще метров пятьсот, или танкисты, бегущие с другой, противоположной стороны. И Олег швырнул гранату в танкиста, швырнул легко и точно, прямо под ноги, и приготовил на всякий случай вторую. Танкист, бежавший на Олега, упал, но Олег видел, как два других танкиста после взрыва гранаты отпрянули назад и залегли возле гусениц горящего танка. Они явно растерялись, попав из огня да в полымя, и еще не успели прийти в себя. Зато Остапов уже вполне овладел собой. Теперь он спокойно и достаточно быстро вставил запал в противотанковую гранату, затем из окопа сильным броском метнул ее в танк и угодил в его корму, самое уязвимое место. Расчет его был верным – поразить не только танк, но и танкистов, лежащих подле танка, в тылу нашего окопа. И он, очевидно, поразил – взрыв был мощным, танк охватило пламя, а те двое танкистов как лежали, так и остались лежать неподвижно возле гусениц.

Вот в этот момент Остапов увидел, как быстро сократилось расстояние между окопами и атакующими гитлеровцами. Их было много, гораздо больше, чем тех, кто находился в обороне. Они шли с тупым упрямством, не обращая внимания на встречный огонь. Одни падали замертво, а другие продолжали идти. За первой волной катилась вторая… Казалось, им нет числа. Шли, поблескивая щетиной штыков и строча из автоматов. Озверелые от крови, хмельные от шнапса, шли потому, что им было приказано любой ценой занять сегодня деревню Утицы и железнодорожную станцию Бородино. Им было сказано, что в окопах засел небольшой отряд русских, подавленный немецкими бомбами, снарядами и минами.

Остапов знал, как знали и другие бойцы, что в тыл наших окопов, в сторону Утиц, прошли немецкие танки, те самые, которые не смогли преодолеть минное поле, и эти танки могли в любую минуту появиться с тыла – от рощи, что в двухстах метрах от окопов. И тогда его охватило чувство страха, совсем не то, которое он только что испытал от надвигающегося на окоп танка, а другое, новое – ощущение предстоящей рукопашной схватки, встречи с врагом лицом к лицу. И в схватке этой преимущество было на стороне врага уже и потому, что у Олега, кроме одной гранаты, не было никакого оружия. Он схватил ствол своего ружья и не знал, что теперь с ним делать. Бросить нельзя, и стрелять из него тоже невозможно. Он снова посмотрел назад, где горел танк. Немец лежал в десяти шагах от окопа, распластавшись и вытянув вперед руки. Обнаженная голова его была окровавлена. Подле валялся пистолет.

Остапов подумал: выскочу, возьму пистолет и буду стрелять в атакующих. Он выскочил из окопа и побежал к немцу. Но когда поднял с земли пистолет и обернулся назад, чтобы возвратиться в окоп, то увидел, что из окопов повыскакивали и другие бойцы и бегом устремились на восток, в сторону небольшой рощи. «Значит, отступаем, наверно, была команда», – решил Остапов и тоже вместе с другими побежал в рощу. А через пять минут их окопы были заняты атакующими немцами.

Трудно сказать, у кого не выдержали нервы и кто побежал первым. Возможно, весть о ранении лейтенанта Аннушкина, которого незадолго до того, как отряд оставил окопы, санитары унесли в рощу, куда следом уходили и другие легкораненые, посеяла неуверенность и страх. Во всяком случае, если б Остапову сказали, что он первый вышел из окопа и подал дурной пример другим, он счел бы такое обвинение злостным наветом, чудовищным оскорблением. И был бы прав. Он не думал отступать без приказа, но вполне возможно, что именно его выход из окопа за оружием и послужил поводом для оставления отрядом оборонительного рубежа. Стихия паники, особенно на войне, опасна. Она как горный обвал.

Александр Гоголев с горечью и волнением видел, как отряд оставил позиции и, в сущности, бежал в рощу в надежде найти там спасение. Приказав батарее открыть огонь по окопам, которые только что начал занимать враг, он, закинув автомат за спину, вскочил на лошадь и галопом помчался по полю наперехват отступающим. Он еще надеялся остановить их и вернуть в окопы. «Безумцы, что они делают?.. – с горькой досадой думал Гоголев. – Роща – не укрытие, а скорее ловушка. Что они – не соображают? Обезумели от страха? Что у них за командир?..» Автомат ППШ и четыре обоймы патронов Гоголев прихватил сегодня, когда уходил с дивизионом Князева, – посоветовал Макаров, который с первого дня прибытия на Бородинское поле не расставался с автоматом.

Передовая группа немцев, достигнув наших окопов и не успев отдышаться, открыла огонь по отступающим. Естественно, они заметили и всадника, вихрем скачущего наперерез бегущим. Гоголев скоро понял, что остановить отряд ему не удастся, да сейчас это едва ли имело бы смысл, теперь важно было благополучно доскакать до рощи: слишком заманчива была цель – скачущий вдоль фронта всадник.

Смертельно раненная лошадь упала не сразу: она вначале слегка замедлила свой бег. И все же Гоголев не сумел удержаться в седле: слишком велика была скорость. Он слетел через голову коня и, к счастью, довольно удачно: ноги не застряли в стремени, и он отделался легким ушибом. Лошадь пробежала еще метров пять и затем рухнула замертво. Прихрамывая на ушибленную ногу, Гоголев побежал в рощу, до которой теперь оставалось всего ничего, каких-нибудь полсотни метров. У самой рощи его настиг лошадиный топот: это примчался Акулов, оставленный им при батарее. Он соскочил с седла, запыхавшийся, взволнованно-бледный, и сразу, с трудом переводя дыхание и глотая слова, заговорил:

– Вы не ранены, товарищ батальонный комиссар?

– А вы зачем здесь? – вместо ответа строго спросил Гоголев, но глаза его, встретившись с преданным взволнованным взглядом Акулова, смягчились.

– Командир батареи послал, когда вы уп… когда лошадь упала.

– А вы удачливей меня, целехонек, – уже дружески сказал Гоголев. – А теперь скачите на восток через рощу. Там на противоположной опушке найдете нашу батарею. Передайте командиру мой приказ: выделить один огневой взвод в мое распоряжение – вот сюда, на эту опушку. И повозку со снарядами. Живо!

Акулов только и сказал «Есть!» и тут же мигом умчался выполнять приказ, догадываясь, зачем комиссару понадобился на этой опушке огневой взвод артиллерии.

Войдя в рощу, где теперь группками и вразброд толпились только что оставившие окопы бойцы, Гоголев сурово и с укором всматривался в их растерянные, подавленные лица, ища среди них командира. И, не найдя, спросил:

– Кто здесь старший?!

Бойцы молчали, понуро поглядывая друг на друга. Тогда из-за ели вышел старшина, долговязый, нескладный, в шинели с оторванным хлястиком. Голова его была перевязана грязным бинтом. Синие глаза смотрели печально и виновато.

– Был старший лейтенант Сошников, да убило осколком мины. А до этого в полдень политрука схоронили. После лейтенант Аннушкин оставался за старшего. В медсанбат отправили. Едва ли выживет. – Он говорил медленно, тягуче, и это раздражало Гоголева.

– И все? Больше нет командиров? – спросил комиссар.

– Теперь, выходит, нет, – ответил старшина, сбочив голову, и отвел в сторону взгляд.

– Бой был сильный на первой линии, товарищ батальонный комиссар, это еще до полудня, – вклинился в разговор шустрый сержант, белобрысый, со сбитой набок ушанкой. – Потери были у нас большие. Многих ранило, а многих совсем…

Нельзя было медлить, и Гоголев приказал старшине собрать отряд, а сержанту – выставить на опушке рощи охранение. Он был разгневан. Он считал, что отряд мог и обязан был защищать окопы, не имел права отступать. Да, немцы превосходили числом. Но это пехота. Из четырех поддерживающих пехоту танков три подбила наша артиллерия, четвертый отошел обратно к лесу. А пехоту можно было остановить ружейно-пулеметным огнем, наконец, у самых окопов забросать гранатами и контратаковать. Он был убежден, что фашисты не выдержали бы дружного, организованного отпора и их атака непременно захлебнулась бы. Понимал он и то, что отряд понес серьезные потери, защищая первую линию окопов. Это была уже вторая линия. Люди устали. Их физическое и моральное напряжение было на пределе, по это не оправдание для отхода. Люди должны были и могли драться и побеждать.

Отряд собирался медленно, молчаливо. Бойцы избегали взглядов друг друга, чувствуя за собой вину. Старшина построил отряд в четыре шеренги, подал команду «смирно» и произвел подсчет. Гоголев посматривал на восток: он ждал ординарца с огневым взводом. Старшина доложил:

– Товарищ батальонный комиссар, отряд в количестве восьмидесяти трех человек по вашему приказанию построен.

– Вольно, – глухо сказал Гоголев и поднял прямой и обжигающий взгляд на стоящих между деревьев бойцов. Он знал, что сейчас многое зависит от него самого, и не только от слов, которые он скажет отряду, но и от его поведения, от его личного примера мужества, воли, характера. Люди, которые видят его в первый раз и которых он поведет в атаку, на пулеметы и автоматы врага, должны ему поверить. Первую фразу он уже обдумал: надо прежде всего представиться. И он сказал, сохраняя спокойствие: – Я – комиссар противотанкового артиллерийского полка Гоголев. Основная часть наших орудий стоит на Бородинском поле. Здесь – один дивизион. Это наша батарея поддержала вас огнем, когда фашисты атаковали из леса. Наши орудия подожгли три танка, которые шли на ваши окопы, и заставили четвертый бежать с поля боя. Фашисты бы ни за что не прошли, если бы вы не дрогнули. – Он замолчал, сурово нахмурился, глядя в землю, затем поднял тяжелый взгляд на бойцов, продолжал: – Но этого не случилось. Вы дрогнули, оставили укрепленные, хорошо оборудованные позиции. Их сооружали женщины Москвы, ваши матери и жены, они надеялись на вас, верили, что вы не пропустите врага, остановите гада здесь, на поле русской славы, не опозорите доблести своих предков, которые здесь, на Бородинском поле, в смертельной схватке решили участь Наполеона. А вы… – Он оборвал фразу и мрачно, с горечью и досадой снова посмотрел вниз.

Олег внимательно смотрел на комиссара, испытывая чувство неловкости и стыда. И опять подумал о Варе. Именно она сооружала эти окопы, и все, что говорил комиссар, касалось именно его, и, пожалуй, больше всех его. Что бы она, Варя, подумала о своем муже, если б узнала, увидела, как он бежал? И вдруг его, как иглой, пронзил вопрос: когда он вышел из окопа за пистолетом, началось отступление или еще не начиналось? Он точно не мог сказать, как-то не обратил внимания, но, кажется, когда шел за пистолетом, все еще сидели в окопах, а когда возвращался назад… От этой мысли его бросило в холод. Быть того не может. И все же к чувству стыда теперь примешалось чувство вины, и он знал, что это чувство будет все сильней и сильней и не дает ему покоя, пока он не искупит свою вину. Ценой крови или жизни, но искупит. Иначе он перестанет себя уважать, иначе он не посмеет честно посмотреть Варе в глаза, даже письма не посмеет написать. Он вздрогнул, когда Гоголев неожиданно поднял глаза на угрюмый отряд и снова заговорил проникновенно негромким, приглушенным голосом:

– Куда вы бежали? В эту рощу? Она вас не спасет и не защитит. Ваша защита и крепость там… – Он стремительным жестом указал на запад, в сторону окопов. – А позади Москва. У вас единственный шанс смыть свой позор – выбить врага из брошенных вами окопов. Другого выбора нет. Я пойду с вами. Впереди со мной пойдут коммунисты. Нашу атаку поддержит батарея справа, еще один огневой взвод будет сопровождать нас отсюда, с этой опушки. Тяжело? Знаю. – Он кивнул в сторону окопов. – Посмотрите, сколько их полегло. И пять танков, которые уже никогда не будут топтать нашу землю. – И вдруг скомандовал: – Смирно!.. Коммунисты, пять шагов вперед – марш!..

Двадцать семь человек вышли вперед и замерли. Вышел и Олег Остапов, хотя он был беспартийным. Еще минутой раньше, когда Гоголев сказал, что впереди в атаку пойдут коммунисты, он уже твердо решил, что пойдет вместе с ними, пойдет рядом с комиссаром, иначе его замучит совесть, он не сможет жить. Гоголев посмотрел на двадцать семь человек. Среди них были в основном пожилые люди – москвичи-добровольцы. Может, потому, что Остапов показался ему самым молодым среди двадцати семи, или потому, что в глазах его светилось глубокое душевное благородство, а может, потому, что в руках у него было странное, диковинное оружие, именно на нем комиссар остановил свой взгляд, подошел, потрогал ствол бронебойного ружья, спросил:

– Это что у вас за штука?

– Противотанковое ружье, – негромко и застенчиво ответил Остапов.

– Противотанковое? – Лицо Гоголева изобразило искреннее удивление. – Гм, впервые вижу такое. И как же оно стреляет? Без приклада-то?

– Собственно, это ствол, – пояснил Олег. – Без приклада, я думаю, стрелять из него невозможно.

– А приклад? Где приклад?

– По нему танк прошел… Ну и… сломал, – виновато ответил Олег.

– Вот как! – удивился Гоголев. – Значит, это через вас прошел танк, и вы остались невредимы. Выходит, танки не так уж страшны, если не поддаваться панике. – Он снова посмотрел на Остапова и, дотронувшись рукой до ствола бывшего ружья, сказал: – Вы это оставьте. Какой от него прок. Вам нужно оружие раздобыть.

– У меня есть, – сказал Остапов и достал из кармана шинели парабеллум. – Это я у немца, у танкиста. Только вот как из него стрелять?..

– Проще простого, – сказал Гоголев и, взяв из рук Остапова пистолет, быстро пояснил, как им пользоваться.

А потом над рощей пронесся огненный смерч, завершившийся таким громовым ударом, от которого задрожала земля и небо, казалось, раскололось на куски. Это дивизионы «катюш» дали залпы по фашистам. Грозное и страшное зрелище наблюдали приготовившийся к атаке отряд, который теперь возглавил комиссар Гоголев, и фашисты, засевшие в наших окопах. И на тех и на других залпы произвели ошеломляющее впечатление: у одних рождали горделивую радость, у других вызывали страх. Прибывший огневой взвод выдвинул свои орудия на опушку и прямой наводкой начал обстреливать окопы. Под гул его залпов Акулов снова галопом через поле мчался к батарее с приказом поддержать атаку отряда фланкирующим огнем. Теперь по окопам, в которых засели немцы, били орудия с фронта и с фланга. Бойцы лежали на самом краю рощи и, напряженно всматриваясь в разрывы снарядов, ждали сигнала к атаке – красной ракеты. А его все не было, и Олег, лежащий рядом с комиссаром возле маленькой пушистой елки, испытывал нетерпение. Он не видел лица Гоголева – его закрывала елочка, – но ему казалось, что лицо это в настоящий момент должно выражать самоотречение. Комиссар внушал к себе почтение.

Пожалуй, самый трудный вид боя – это атака. Подняться с земли и идти под пули врага, идти навстречу смерти, сознавая, что она может скосить тебя в любую секунду, в один миг, – это очень трудно. Тут нужно предельное напряжение – физическое, нравственное, психическое, такой сгусток силы воли, нервов, мужества, такое самоотречение и убежденность в абсолютной необходимости этого броска, на какое только способен человек вообще, любой человек, независимо от того, трус он или храбрец. В атаке же самый напряженный момент – это последние секунды перед броском, те секунды, когда по сигналу или по команде надо встать и сделать первый шаг. Именно в атаке с наибольшей силой и полнотой раскрывается благородство и величие духа. Атака – мерило всех глубинных качеств и черт характера, которыми обладает воин.

Перед атакой бойцы много и напряженно думают. Каждый о своем, и все о жизни и смерти. Олег Остапов думал о Варе. И неожиданно поймал себя на мысли, что то, что он чувствует сейчас, совсем не похоже на то, что он чувствовал час тому назад, когда на его окоп наползала стальная туша танка. Там был страх или подобие страха, там была растерянность – здесь же страха не было, и что его самого удивляло и даже поражало, так это внутренняя собранность и холодная осознанная готовность ко всему.

Красная ракета, которую ждали с таким напряжением; все же оказалась неожиданной. Отряд подхватился без слов, и Олег был доволен тем, что он опередил Гоголева, и, держа в одной руке парабеллум, в другой гранату, устремился вперед. Автомат комиссара висел на шее. В левой руке граната. Он, как и ведомые им бойцы, был готов вступить в рукопашную схватку наравне со всеми. Он знал, что на него равняются, с него берут пример. Сначала шли быстрым шагом, рассыпавшись в цепь, но с каждой секундой шаг становился шире и чаще, все быстрей и быстрей и живо превратился в бег. Олега удивило молчание немцев – ни единого выстрела. Удивило и озадачило. А Гоголев знал – подпускают поближе, чтобы потом разом ударить в грудь свинцовым ливнем. Он поставил задачу артиллерийскому взводу: подавить огневые точки врага. Но точки эти пока что не открывали себя, они выжидали, и взвод, и батарея вели огонь по окопам, притом – Гоголев обратил на это внимание – батарея с фланга стреляла шрапнелью. Подумал: «Пожалуй, это они зря. Нужно бы осколочными». Длительное молчание немцев становилось подозрительным. Возможно, они ошеломлены, морально парализованы потрясающим зрелищем двух залпов «катюш». И только было он так подумал, как хлестнул свинцовый ливень. Несколько человек в цепи упало, и это вызвало некоторое замешательство отряда. Бойцы залегли, прижатые к земле свистом пуль. Залег и Олег. И лишь комиссар продолжал идти, слегка пригнувшись. Вот он прошел мимо Остапова и теперь оказался впереди всей цепи. И вдруг выпрямился, над залегшим отрядом прозвучал его чистый, звенящий металлом голос:

– Коммунисты!..

Только одно слово сказал он, и ничего больше: просто продолжал идти вперед, на окопы один. Но слово это, твердое, как булатная сталь, не подстегнуло, а подхватило Олега, в одно мгновение он очутился на ногах и, уже не думая ни о смерти, ни о жизни, а только о врагах, которых нужно победить, помчался вперед, обгоняя комиссара. Какие-то невидимые нити связывали его с комиссаром и не позволяли Олегу отрываться от Гоголева на значительное расстояние. Когда до окопов оставалась сотня метров, когда прогремело «Ура!» и немцы, не приняв рукопашной, начали в беспорядке отступать к лесу, бросив окопы, захваченные час тому назад, и не дешевой ценой, Олег почувствовал, что позади него случилась беда. Не прекращая бега, на ходу, он оглянулся и в это мгновение увидел, что комиссар не бежит уже с ними, что ему не суждено было дойти до оставленных врагом окопов.

Остапов вернулся. Гоголев лежал на земле, с протянутой рукой на запад, и пальцы его безжизненно касались цевья автомата. Он как бы силился произвести последний в своей жизни выстрел. Лицо его было бледным, ушанка, сбитая набок, обнажала влажную прядь волос. Он посмотрел на Остапова кротким, умоляющим взглядом и прошептал:

– Туда… туда… вперед… Меня не надо… оставьте…

Он убрал руку с автомата, так и не пригодившегося ему, его голова упала лицом на сырую землю. Остапов подхватил комиссара, перевернул на спину и только теперь увидел на груди шинели маленькое пятнышко. Гоголев лежал с закрытыми глазами и часто дышал. Он впал в беспамятство. Остапов в растерянности посмотрел вслед бегущим товарищам, которые уже занимали окопы. Он хотел было позвать на помощь, но некого было звать: одни лежали на поле, другие ушли вперед. И никто бы не услыхал его зова. Тогда он расстегнул шинель комиссара и на гимнастерке увидал пятно крови уже большего размера. Достал индивидуальный пакет, размотал бинт и неумело перевязал рану. Увидев скачущего от батареи к роще всадника, Олег замахал ему рукой и прокричал:

– Сюда! Скорей сюда: здесь комиссар!..

Всадник – это был ординарец Гоголева – разобрал только одно слово «комиссар» и все понял. Через минуту он уже был возле раненого. Вдвоем они перенесли комиссара на опушку леса к артиллеристам. Раненый не приходил в сознание. Взволнованный командир огневого взвода приказал Акулову скакать в штаб полка и доложить майору Макарову о случившемся, а тяжелораненого комиссара уложить на артиллерийскую повозку. Остапова командир взвода принял за санитара и поэтому приказал ему немедленно вместе с ездовым доставить раненого в медсанбат, который должен находиться где-то возле часовни. Олег догадался, что речь идет о часовне, воздвигнутой на месте гибели генерала Тучкова в 1812 году, сказал, что он знает, как туда добраться.

– Как можно быстрей и наикратчайшим путем, – напутствовал лейтенант. – Да смотрите на фрицев не напоритесь. Будьте внимательны.

Родившийся и выросший в семье медиков, Олег понимал, что ранение очень серьезное и лишь срочное вмешательство хирурга даст хоть какие-то надежды. Повозку сильно трясло по кочкам и канавам. Олег поддерживал рукой голову комиссара, чтобы смягчить эту тряску, просил ездового ехать поосторожней. Ездовой не отвечал, чмокал на лошадь и пугливо озирался, посматривая на рощи и кусты. Гул боя не умолкал, он доносился с разных сторон, и трудно было определить, где проходит линия фронта, где свои, где чужие. Наконец ездовой заговорил, вяло шлепая толстыми губами:

– Ты посматривай назад, не напороться б нам на фрица, чего доброго. Будет тогда веселый разговор. – И чтоб его не приняли за труса, прибавил: – Я не за себя беспокоюсь, за раненого.

Почти всю дорогу Гоголев не приходил в сознание, и лишь когда показалось красное здание Спасо-Бородинского монастыря, он открыл глаза, полные бездонной тоски, и, обратив несколько удивленный взгляд на Олега, сказал:

– Это вы?.. А что немцы, бежали?

– Бежали, товарищ батальонный комиссар, – ответил Олег, обрадовавшись. В нем пробудилась надежда.

– А отряд? Где отряд? Вы мне говорите правду, – слабым голосом произнес Гоголев.

– Отряд в окопах, – вполголоса ответил Олег.

Гоголев удовлетворенно и едва заметно кивнул и закрыл глаза. Он знал, что ранен, хотя и не ощущал острой боли. Просто как-то необычно, каким-то странным огнем горела грудь. И от огня этого было тяжело дышать. Он силился вспомнить, при каких обстоятельствах его ранило, и не мог. Снова открыл глаза, и его печальный взгляд встретился с тихим светлым взглядом Олега, и тогда он вспомнил, что это тот самый ополченец, через окоп которого прошел немецкий танк и повредил его бронебойное ружье, тот самый, которого он учил, как обращаться с трофейным парабеллумом. «Но почему у него такой страдальчески-отрешенный взгляд, почему такая обреченность и тоска в его по-детски доверчивых глазах?» – мысленно спрашивал Гоголев, но произнести эти слова вслух у него уже не было сил, их хватило лишь на три слова:

– Где мы едем?..

– Проезжаем Багратионовы флеши, – ответил Олег и по взгляду догадался, что ответ его не совсем удовлетворил комиссара, что он хочет еще о чем-то спросить, прибавил: – Сейчас будем у часовни генерала Тучкова, там вам окажут помощь.

Гоголев слабо кивнул, закрыл потухшие глаза, и страдальческая гримаса исказила его бескровное, землисто-серое лицо. «А ведь он умрет, – печально и в тревоге подумал Олег. – И возможно, я виноват в его смерти, потому что я первым вышел из окопа». Внушая себе такую несправедливую мысль, он уже был уверен в своей виновности, и эта уверенность родила в нем неумолимое желание в исповеди. Ведь и у комиссара есть жена, может, такая же славная, как его Варя, и сын есть, а они не дождутся этого храброго человека, которому бы еще жить да жить.

Короткий день был на исходе. В сером, приподнятом к вечеру небе появились зеленоватые просветы. На западе огромная туча раскололась на несколько кусков, и в просветы брызнул раскаленный металл зловеще-кровавого оттенка. Небо приковало задумчивый тяжелый взгляд Олега. А туча все кололась на мелкие куски облаков, принимавших самые неожиданные формы; они плыли над стонущей в грохоте боя землей то глыбами студеных льдин, то парусом, то гигантским лебедем, то алым трепещущим флагом. Переменчивые, зыбкие картины облаков не приносили душевного покоя, а, напротив, порождали чувство тревоги и напряжения. «А могло и меня вот так, как комиссара, – резанула по сердцу беспощадная мысль. – И тогда что? Да ничего. Умирать не страшно, а просто жалко. Жалко ее, Варю, которая, получив похоронку, будет убиваться, жалко маму и отца. И еще жалко, что не узнаешь, чем кончится эта битва, что будет потом, как будет после войны».

Комиссар снова открыл глаза, когда они проезжали возле памятника из черного полированного гранита. Он слабым жестом руки велел остановить лошадь, сказал Олегу:

– Посмотрите, что там написано.

Ездовой остановил лошадь. Олег торопливо соскочил с повозки и вслух прочитал:

– «Доблесть родителей – наследие детей».

Гоголев снова закрыл глаза и тихо, угасающим голосом произнес:

– Автомат… мой автомат возьми себе… У меня сын… – и оборвал фразу.

Что он хотел сказать еще, Олег так и не узнал. Это были последние слова батальонного комиссара. Дальше был стон, печальный, замирающий. Стон этот разрывал душу Олега, и он заговорил торопливым шепотом:

– Потерпите, товарищ комиссар, уже немного, сейчас приедем… А ведь это я, товарищ комиссар, во всем виноват, простите меня. Но я же не знал, я вышел за пистолетом, а потом и другие…

Гоголев уже не слышал его признания, да если б и слышал, то едва ли мог понять смысл его слов, потому что даже ездовой недоуменно обернулся назад и сказал с раздражением:

– Да перестань ты. Не видишь, что человеку не до твоей болтовни. Автомат вот тебе завещал, – прибавил с завистью.

– Это не болтовня, нет, друг, это правда, – возразил Олег и замолчал, вспомнив про завещанный комиссаром автомат.

Ему захотелось в свой отряд, в окопы, где товарищи, возможно, отражают новую атаку, на деле испытать бесценный подарок, чтобы отомстить за кровь комиссара.

Возле часовни на каменных ступенях, на цоколе памятника, воздвигнутого рядом с часовней, и просто под старыми деревьями, окружавшими часовню, сидели и полулежали раненые. Тут же стояло несколько санитарных машин и подвод, запряженных в обычные крестьянские телеги. Тяжелораненых на машинах отправляли в Можайск. Их было много, молчаливых, угрюмых, перевязанных грязными бинтами. Они посматривали отрешенно, подавленно на все, что происходило вокруг, ожидая своей участи, и в их страдальческих глазах Олегу виделись какие-то маленькие, упрямо теплящиеся огоньки надежды. Особенно запомнился Олегу один – он сразу обращал на себя внимание. Здоровенный усач в измазанном полушубке и одном валенке – другая нога его была отсечена по самый коленный сустав – сидел на цоколе памятника, прислонясь широкой спиной к холодному обелиску, увенчанному бронзовым с распростертыми крыльями орлом, и, как орел над ним, тоже распростер в стороны свои могучие руки. Сидел неподвижно, прочно и сам казался естественной, неотъемлемой частью монумента. И эта картина показалась Олегу живым, до осязаемости убедительным и зримым олицетворением единства народного подвига в прошлом и настоящем.

У повозок и машин распоряжался молодой энергичный военврач третьего ранга. Увидав повозку с комиссаром, он стремительно подошел к ней, быстрым, коротким взглядом скользнул по раненому, спросил:

– Кого привезли?

– Комиссара артиллерийского полка Гоголева, – ответил Олег и прибавил: – Ему нужна срочная операция.

А шустрый врач уже нащупывал пульс на безжизненной руке комиссара и, строго глядя на бойца, заключил:

– Нет, любезнейший, поздно. – И, покачивая головой, повторил: – Да-да, опоздали. Он мертв, ваш комиссар.

Остапов и ездовой обменялись растерянными взглядами. Олег был изумлен. Он посмотрел кругом. Его поразило освещение неба. Закат полыхал каким-то чудовищных размеров горбом в виде распластанной птицы, повисшей над горизонтом. Золотисто-огненный хвост этой птицы уперся в землю, а в самой середине тучи – окна-глаза, и из них хлещет огонь. «Какая жуткая картина», – подумал Остапов, а ездовой сказал просто:

– Завтра будет ветреный день.

Но до завтра еще надо было дожить.

Ворвавшийся в Артемки разведбатальон капитана Корепанова вышвырнул немцев из деревни, но удержаться не мог и под напором танков вынужден был оставить этот населенный пункт, расположенный на автостраде. Полосухин же на радостях поспешил доложить командарму, что Артемки в наших руках, и теперь не знал, как ему быть: доложить в штаб армии, что противник снова занял Артемки, или повременить? Он бы, пожалуй, повременил, но в это время позвонил сам командующий. Пришлось сообщить неприятное. Командарм рассердился.

– Ты что, комдив! Под трибунал захотел? Какое ты имел право отходить?! – кричал Лелюшенко в телефон. – Приказываю: любой ценой выбить фашистов из Артемок! Ты меня понял? – И когда Полосухин негромко повторил приказ, командарм добавил: – Да смотри – береги людей. Избегай напрасных жертв.

Виктор Иванович еще не знал о смерти Гоголева, как не знал в этот вечер и Глеб Макаров. Командиру полка в разгар боя у Шевардинского редута доложили, что комиссар ранен во время атаки и отправлен в медсанбат. И хотя от Шевардино до часовни Тучкова каких-нибудь три километра, обстановка не позволяла Глебу оставить КП и навестить раненого, по крайней мере в этот день. Связаться с медсанбатом по телефону он не мог. В результате усилившегося огня немецкой артиллерии было много повреждений в проволочной линии связи, связисты не успевали ее исправлять, и Глеб приказал своему адъютанту скакать в район Спасо-Бородинского монастыря и там, в медсанбате, разузнать все о состоянии раненого.

Варя получила от Олега всего два письма: первое – из учебного отряда, второе – с фронта. В первом он писал о ней, о Варе, о своих чувствах, о большой любви своей. Во втором письме главным мотивом была Родина, ее судьба, Россия, красоту и величие которой он по-настоящему понял лишь сейчас, когда так обнаженно встали рядом вопросы жизни и смерти: быть или не быть?.. Заканчивалось это письмо словами: «Перед нами озверелые банды фашистов, за нашими плечами Бородинское поле и Москва. Через это поле, мимо гранитных обелисков, наш отряд шел на боевые рубежи, на те самые, которые сооружала ты со своими подругами. Мы сделали десятиминутный привал у памятника лейб-гвардии Финляндскому полку. Может, помнишь такой на холме? Могила и надпись надгробная: „Капитан лейб-гвардии Финляндского полка Александр Гаврилович Огарев. Родился в 1785 году, скончался от раны, полученной в Бородинской битве в 1812 году“. Наш политрук сказал: „Священна слава российская. Она поможет нам одолеть Гитлера“. И я, дорогая Варенька, поверил в его простые, обыкновенные слова, – поможет. Политрук сказал то, что думал и чувствовал я сам».

Варя читала это письмо по нескольку раз и плакала, испытывая наслаждение, полное радостных мук. Сразу после ухода Олега на фронт она пошла работать в госпиталь свекра и перебралась к ним на квартиру: тоскливо было одной у себя, пустынной и печальной казалась их комната, где все напоминало ее милого, славного Олега. Перебраться в дом Остаповых предложила Варе свекровь.

– Что тебе там одной маяться, – говорила Наталья Павловна. – Перебирайся к нам, вместе легче будет пережить это трудное время. Да и нам, старикам, веселей. – Она хотела добавить «и спокойней», но не сказала, не обидела невестку. Варя глубоко уважала родителей мужа и охотно согласилась перейти на время к ним.

Как-то поздно вечером, когда в доме Остаповых, придя с работы, собрались все за ужином, Борис Всеволодович, по своему обыкновению, открыл номер «Правды» – газеты он читал дома, на работе, в госпитале, не было для этого времени – и в списках Героев Советского Союза увидел фамилию старшего лейтенанта Макарова Игоря Трофимовича. Варя в это время помогала Наталье Павловне накрывать на стол. Свекор, не выпуская из рук развернутой газеты, посмотрел на сноху поверх очков как-то по-особому. Варя обратила внимание на необыкновенный, искрящийся блеск его светлых всегда внимательных глаз, и этот слишком пристальный и чем-то встревоженно-обрадованный взгляд даже смутил ее.

– Варя, как вашего младшего брата имя? – спросил Борис Всеволодович.

– Игорь. А что такое? – встревожилась Варя, уставив на свекра широко раскрытые родниковые глаза.

– Вот тут указ о присвоении звания Героя. Среди других и старший лейтенант Макаров Игорь Трофимович. – И подал Варе газету.

Она смотрела и не верила своим глазам. Все как будто совпадало.

– Игорь, – повторила она рассеянно. – Но он же был лейтенант. – И вопрошающе смотрела на свекра.

– А стал старшим лейтенантом. Сейчас это быстро, – ответил Борис Всеволодович.

– А может, он убит? – вдруг спохватилась Варя, и лицо ее враз побледнело.

– Тогда б так и написали: «посмертно», – успокоил свекор.

Наутро, до того, как поехать в госпиталь, сунув в карман газету, Варя помчалась на Верхнюю Масловку к родным, чтобы порадовать их чрезвычайной вестью. Отца уже не застала дома: ушел на работу, а Вера Ильинична, как только Варя переступила порог, ошарашила ее слезливо:

– Игорек-то наш раненый лежит, в Туле. Письмо вчера получили, собиралась сегодня к тебе поехать. Навестить бы его надо. Ты одна у нас только и можешь съездить. Отпросись у Бориса Всеволодовича. Дело-то какое.

И она суетливо пошла за Игоревым письмом, чтобы показать его дочери, а Варя сразу порадовала мать приятной новостью, подавая взамен письма газету:

– Вот, читай: твой сын, дорогая мамочка, Герой Советского Союза. Поздравляю тебя, – и поцеловала ее в смоченные слезой морщины.

И хотя Игорь писал, что ранение его пустяковое, что больше недели он не пролежит, что ему вообще нечего делать в госпитале, так как рана быстро заживает, все же на другой день с письмом профессора Остапова Варя помчалась в Тулу. И действительно, ранение было неопасным, дело хоть и медленно, но шло на поправку. Приезду сестры Игорь несказанно обрадовался. Главным врачом госпиталя, в котором лежал Игорь, оказался бывший ученик Бориса Всеволодовича, и поэтому он без всякой канители разрешил Варе перевезти брата из Тулы в Москву для дальнейшего лечения у профессора Остапова. В столичном госпитале Игоря навещали мать и отец, подолгу беседовали с ним и радовались тому, что сын выглядит и чувствует себя молодцом. Игорь не унывал, был со всеми общительным, веселым, правда, немножко возбужденным.

В госпитале старшей сестрой отделения работала Саша Фролова. Впрочем, Сашей она была только для Вари, с которой как-то сразу подружилась и близко сошлась, а для всех остальных – Александра Васильевна. Варя была моложе Саши на восемь лет, но для дружбы такая разница в возрасте не имеет значения. Да Саше никто и не давал тридцати двух; эта яркая, солнечная, зеленоглазая блондинка с тонкими чертами лица, на котором часто светилась милая, очаровательная улыбка, выглядела совсем юной. Она одевалась строго и со вкусом, следила за собой; в ее привычках, жестах, манере держаться, разговаривать, во всем внешнем облике не было ничего нарочитого, искусственного. При всей своей хрупкости, нежности и доброте она обладала сильным характером, твердым и настойчивым, умела постоять за свои убеждения и от принципов своих, от своего решения не отступала ни на шаг. Раненые ее любили и уважали, относясь к ней с трогательной солдатской доверчивостью. Они понимали, что ее внимательность и ласка к ним не были принужденными. Все шло от чистого любящего сердца.

Варя и Саша быстро, как это бывает у бесхитростных, душевных женщин, доверились друг другу, делились своими печалями, заботами и радостями. Впрочем, последних было немного в этот тяжелый октябрь 1941 года. Пожалуй, единственной большой для них обеих радостью был Игорь, живой, выздоравливающий, неунывающий герой. Часто поздними вечерами после отбоя во время дежурства Саши и Вари Игорь выходил из палаты и, подсев к их столику, вел полушепотом рассказ о делах фронтовых.

Все, что он им рассказывал, было доподлинной правдой, без прикрас. А он рассказывал о ночном десанте в занятый немцами Орел, о Бурде и Лаврененко, о Добрыне и Кирюхе, о гибели лейтенанта Гришина, о сгоревших в танке своих товарищах. Но в его рассказах не было густой черной краски, ужаса, безысходности и уныния.

Не было ничего удивительного в том, что Игорь Макаров влюбился в Сашу, как говорится, с первого взгляда, даже не зная, что она за человек, есть ли у нее семья. Влюбился, да и все тут, влюбился той торопливой безотчетной любовью, которой влюблялись в госпиталях молодые лейтенанты в молоденьких сестер и санитарок.

Саша была старше Игоря на десять лет. Техник-экономист по образованию, она, проводив мужа в армию в июне сорок первого, сразу же поступила на курсы медсестер и, окончив их, пошла работать к Борису Всеволодовичу. Четырнадцатилетнего сына своего Колю она оставила при себе, когда из столицы эвакуировали детей в тыл. Свежая красота Саши воспламенила воображение Игоря, и он не очень-то старался скрывать свои чувства. Это видели обе женщины: Саша и Варя.

– Мой братец определенно в тебя влюблен, – говорила Варя. – Он весь преображается при одном твоем имени, и, кажется, это благотворно влияет на его рану.

– Ах, милый наивный мальчик, он, наверно, не знает, что у меня четырнадцатилетний сын и я жена солдата, от которого уже два месяца нет весточки.

Однажды наедине Игорь сказал Саше, краснея:

– Я считал нашу Варю красавицей. Она действительно интересная. Но когда я увидел вас, я понял, что такое женская красота.

– Вы, Игорь, ошибаетесь и все преувеличиваете, – остановила она. – В вашем возрасте обычно не видят и не понимают красоты, просто сами ее придумывают, создают в своем воображении. – И прибавила с тихой дружеской улыбкой: – Вы меня извините, я не хотела вас обидеть.

Он смутился, круглые глаза его влажно заблестели, но ее простодушная, мягкая улыбка придала ему смелости, и он ответил:

– Возможно, я и не очень разбираюсь, но я говорю то, что думаю: вы восхитительная женщина. И это святая правда. Вам ее может подтвердить каждый, и даже моя очаровательная сестричка. И если б мне было позволено…

Саша не дала ему закончить фразу: легко дотронувшись до его плеча, прекратила дальнейшее объяснение:

– Не нужно, Игорь. У меня сын, мой Коля, боевой парень, уже почти красноармеец, и муж на фронте.

Опечаленный и какой-то пришибленный, ушел в этот вечер Игорь в палату и долго не мог уснуть. Ведь он только об одном хотел просить ее – разрешить писать ей, сюда, на адрес госпиталя. Просто писать, потому что у одинокого человека есть такая потребность – хоть в письмах изливать свою душу перед тем, кому открылось сердце.

А на другой день Саша получила похоронку. Она пришла на работу, и по ее виду как врачи, так и больные догадались, что случилась беда. Белая кожа ее лица приняла какой-то землистый оттенок, зеленые с искорками глаза не потускнели, а ожесточились – в них появился холодный, ледяной блеск отчаяния и скорби. Голос стал глухим, фразы короткими, слова сухими, деревянными. О похоронке сообщила только Варе. Варя – Борису Всеволодовичу и Игорю.

Как-то еще до этого в минуту откровения Саша и Варя говорили о семейной жизни, о счастье, о любви. На вопрос Вари, счастлива ли она, Саша тогда ответила:

– Как тебе сказать? Если скажу «да», то это будет неправда. И «нет» – тоже неправда. Словом, и «да» и «нет». Семейная жизнь состоит из компромиссов. Живем мы с мужем мирно, тихо, ровно. Он человек неплохой, работник хороший, свое дело знает. В коллективе его уважали. Ко мне относится хорошо и, наверно, любит. Я его уважаю, ценю в нем доброту, ровный, покладистый характер. Колька к нему привязан, обожает отца. Я его, возможно, тоже любила в свое время. Конечно, если говорить откровенно, по-честному, он не идеал и не тот, о котором я мечтала. И той любви, возвышенной, той, какой бы хотелось, у меня нет и не было. Он часто выпивает. Часто и много. Из-за этого у нас бывают неприятные разговоры. Не скандалы, нет – я считаю, что скандалом делу не поможешь. Иногда мне жалко его. Все же как-никак – отец моего ребенка. А это большое дело – отец. Я вообще думаю, идеальная возвышенная любовь – редкость.

О смерти отца Коля узнал первым: похоронку принес почтальон, когда Саша была в госпитале. Коля вскрыл конверт и, забившись на кушетку, долго плакал. Наплакавшись, твердо решил: бежать на фронт и отомстить за отца. Он должен, обязан убить хоть одного фашиста. Он уйдет тайком от матери, оставив ей записку. Она у него добрая, мама Саша, она поймет его. Ведь он уже взрослый, а стрелять – дело нехитрое. Но потом оказалось, что мама тоже решила идти на фронт. Она сообщила об этом сыну в тот же вечер, когда прочитала похоронку, решила как-то сразу и без колебаний:

– Знаешь, сынок, я должна быть там, заменить папу. Это надо…

– А я как же? – На суровом лице мальчика появилась растерянность.

– А ты перейдешь жить на время к бабушке. Или к тете Варе. Как ты захочешь.

Он чуть было не сказал: «И я с тобой, мамочка», но вовремя умолчал. Это была его тайна. Он знал, что мать ни за что не согласится отпустить его на фронт.

Все эти дни Варя опекала Сашу, старалась отвлечь от тяжелых дум, разделить ее горе. Игорь тоже вел себя сдержанно, уже не смотрел на Сашу влюбленным взглядом: он не знал, чем и как может помочь этой, как он выразился, восхитительной женщине. О своем решении уйти на фронт Саша сообщила Варе. Та приняла такое решение как должное и не стала ее отговаривать. «А может, и мне также вместе с ней?» – подумала Варя. Ее снова одолевала тревога за Олега: не было писем. Варя чуть ли не каждый день заходила на свою квартиру, чтобы только заглянуть в почтовый ящик. Шла с тревогой и волнением: а вдруг там… письмо-похоронка? И эта мысль о похоронке с каждым днем становилась все навязчивей. Дошло до того, что однажды – перед этим видела дурной сон – не решилась одна идти в свою квартиру, чтобы заглянуть в почтовый ящик, Сашу пригласила.

Писем не было. Они вошли в большую, светлую комнату, обставленную уютно и со вкусом. На черном рояле, покрытом тонким слоем пыли, в рамочке из карельской березы стоял портрет Олега. Варя села напротив на круглый вертящийся стул и, глядя на портрет, заговорила вслух, словно не было здесь Саши:

– Милый, родной мой… Где ты, что с тобой? Почему ты молчишь?.. Ну хоть словечком одним отзовись. Или тебя уже… – И поток хлынувших слез оборвал ее фразу.

Она никому, даже близким, никогда не говорила о своих чувствах к Олегу. Ее природное целомудрие сочеталось со спокойной, скрытой от постороннего глаза любовью. И вдруг – этот монолог, невольная вспышка.

Саша подошла к ней, стала рядом, прижала ее голову к своему плечу и, тоже глядя на портрет, с убежденностью сказала:

– Жив он, Варюша, твой Олег. Чувствую, вижу – жив. А что писем нет, то разве не понять – до писем ли им теперь. Там же бой, денно и нощно бой. И знаешь, Варюша, я его обязательно встречу, там, на фронте. И узнаю. Он у тебя заметный. Симпатичный. А инструмент это чей? – Саша открыла крышку рояля, дотронулась до клавишей.

– Олежка играл. Он хорошо играет… Как он играет, знала бы ты, Сашенька. Какой это человечище – он и художник, и архитектор, и музыкант. А душа… нежная у него душа, Сашенька. Вот эти картины – это все он рисовал.

И только теперь Саша обратила внимание на акварели. Тонкие, нежные, они светились, излучая ласковое, задушевное тепло. Было два пейзажа: цветущая ива над ручейком и одинокая яблонька в светло-розовом цвету. Потом два этюда: жасмин и васильки. И еще большой портрет Вари. Она стоит в синем платье, обхватив рукой ствол березки, с плеч ее ветер сдувает розовый невесомый платок, зеленые ветки березы касаются пышных каштановых волос, и сама она вся воздушная, окрыленная, кажется, вот-вот улетит. Саша долго стояла у этого портрета, любовалась. Потом с грустью, но без зависти сказала:

– Счастливая ты, Варя. Хороший муж – это великое счастье. А он тебя, видно, сильно любит: такую нарисовал, хоть в Третьяковку. Глаз не оторвешь.

– Ох, Сашенька, – Варя с резким вздохом встала, взяла замшевый лоскут и протерла пыль с черной полировки, – тяжко мне – нехорошее предчувствие гложет душу. Сон такой жуткий видела…

Это было 14 октября. А на другой день в госпитале переполох: едет к ним секретарь ЦК, МК и МГК Александр Сергеевич Щербаков, чтобы вручить награды отличившимся в боях героям, в том числе и Игорю Макарову. Особенно волновался комиссар госпиталя Брусничкин. По нескольку раз заглядывал в палаты, выговаривал сестрам и нянечкам, просил врачей «не ударить в грязь лицом», ведь случай исключительный – такое высокое начальство пожаловало в госпиталь. Впрочем, для Александра Сергеевича Щербакова в этом не было ничего исключительного. Разве что исключительными были его работоспособность и энергия, которой хватало на все – и побывать на предприятиях, побеседовать с рабочими, и проследить за демонтажем и погрузкой заводского оборудования, отправляемого на Урал; десятки других чрезвычайных дел поспевал тогда делать этот с виду флегматичный человек с умными, проницательными глазами, смотрящими сквозь простенькие круглые очки. Брусничкин сумел так наэлектризовать медперсонал и выздоравливающих раненых, которым предстояло получить награды, что Борис Всеволодович, на что человек спокойный, невозмутимо-уравновешенный, и тот начал нервничать.

– Да что вы, Леонид Викторович, в самом деле, будто царя-государя встречаете или к парадному смотру готовитесь, – говорил он Брусничкину, когда тот посоветовал ему заменить не совсем свежий галстук новым.

Сам Брусничкин ходил свеженький как огурчик – чистенький, прилизанный, блестел большим квадратным лбом, розовые щеки его дышали здоровьем и благополучием, чисто выбритый круглый массивный подбородок отдавал хорошим одеколоном. Три шпалы на новых петлицах сверкали темным рубином.

Но, как говорится, судьба-злодейка, и никак не предугадаешь, где и когда она тебя подстережет и какое коленце выкинет. Не предполагал и старший батальонный комиссар Брусничкин, как обернется для него посещение Щербаковым госпиталя.

Александр Сергеевич в палатах беседовал с ранеными, спросил, кто в чем нуждается, пожелал быстрого выздоровления, а затем в кабинете главврача в присутствии медперсонала вручил героям правительственные награды от имени Президиума Верховного Совета. Рассказал он и об очень тяжелом положении на фронте. Говорил прямо, откровенно. Враг у ворот Москвы, но силы его на пределе.

Когда награжденные и медперсонал разошлись и в кабинете остались только Остапов, Брусничкин и Щербаков, Александр Сергеевич вдруг спросил комиссара госпиталя:

– А скажите, товарищ Брусничкин, вы медик?

– Нет, я историк, – быстро ответил Леонид Викторович. – Меня призвали в начале войны.

– Вы по какой истории специализировались? – полюбопытствовал Александр Сергеевич, не сводя с Брусничкина пристального взгляда.

– История СССР, – лаконично ответил Брусничкин, предчувствуя неожиданное. Ему казалось, что Щербаков изучает его, силится что-то припомнить.

– Сколько вам лет? – вдруг спросил Щербаков.

– Двадцать восемь.

– А вы бы не хотели находиться сейчас там, где делается величайшая из историй нашего народа – на фронте? – мягко сказал Щербаков.

Брусничкин покраснел, слегка прищелкнув каблуками, ответил четко, даже браво:

– Я солдат. Как будет приказано!

– Да-да, конечно. – Щербаков, как бы соглашаясь, закивал головой и поднялся. Полный, тучный, похожий на Пьера Безухова, а поднялся легко, молодцевато. Сказал очень спокойно и доброжелательно: – Я думаю, товарищ Брусничкин, для вас, как для историка, да и для Родины было бы куда полезней быть на передовой. Кстати, сейчас идут бои на историческом плацдарме – на Бородинском поле. Поезжайте в пятую армию к генералу Лелюшенко. Там не хватает политработников. Штаб армии и политотдел находятся в Можайске. – Он присел к столу, достал блокнот и на листке написал несколько строк на имя начальника политотдела армии. Подавая Брусничкину записку, сказал: – Должность вам там найдут. Высокую должность – не пропустить фашистов к Москве. Завтра же и явитесь в политотдел. Время не ждет.

Ошеломленный, растерянный Брусничкин все же смог взять себя в руки – он вообще умел при всей вспыльчивости характера владеть собой в тех случаях, когда его невыдержанность могла ему повредить.

– Есть, отправиться в распоряжение политотдела пятой армии! – стукнув каблуками, отрапортовал он четко вдруг охрипшим, сухим голосом.

– Завтра же, – напомнил Щербаков и, простившись, уехал.

Когда за ним закрылась дверь, Брусничкин, растерянно глядя на Остапова, пожал плечами и произнес только одно слово:

– Фортуна.

Что оно означало – радость или разочарование, Борис Всеволодович так и не догадался.

Остапов понимал, что нужно организовать проводы комиссара на фронт. Жил Брусничкин в Москве один – жена эвакуировалась еще в сентябре, родные – тоже, поэтому Борис Всеволодович предложил от чистого сердца:

– Может, вечерком по случаю вашего ухода соберемся у меня дома?

– Буду весьма признателен, – машинально согласился Брусничкин. Предложение Остапова было для него неожиданным.

Остапов позвонил на службу жене и попросил ее сегодня не задерживаться – мол, будем провожать Леонида Викторовича на фронт.

– Давно бы пора, – сказала в телефон Наталья Павловна. Она недолюбливала Брусничкина, возможно, за то, что он не был медиком.

По совету Бориса Всеволодовича Варя пригласила на вечер и Сашу, чтобы не оставлять ее одну наедине со своим горем. Пришли все вместе втроем сразу с работы. Брусничкин из госпиталя ушел раньше и к Остаповым заявился позже других с бутылкой коньяку и банкой кетовой икры. Он вел себя возбужденно, шумно, как человек, мечта и желания которого наконец-то исполнились. За ужином он быстро захмелел и при каждом тосте со всеми энергично чокался, приговаривая:

– Кто знает, возможно, в последний раз видимся.

– Да будет вам отпевать себя заживо, – говорила Наталья Павловна с таким невозмутимым спокойствием, как будто и не шли тяжелые, кровопролитные бои в сотне километров от Москвы и словно каждый прожитый день не уносил тысячи жизней.

– По правде говоря, я вам завидую, Леонид Викторович, – с безупречной искренностью развивал мысли жены Борис Всеволодович. – Я хотел бы тоже туда. – Он ерошил свою коротко стриженную с проседью бородку, этот широкоплечий богатырь, и сверкал стеклами очков, за которыми искрились добрые, внимательные глаза.

– Чему завидовать, – сорвалось у Брусничкина, и мятущийся взгляд его скользнул по сидящим рядышком Саше и Варе.

Остапов посмотрел на комиссара удивленно.

– Как чему? Вы идете на Бородинское поле! Вы будете защищать Россию вместе с Кутузовым, Багратионом и Раевским.

– Ах, какая разница, на каком поле воевать – в степи под Херсоном или под Москвой, – ответил Брусничкин и глубоко затянулся дымом папиросы.

– Ну не скажите, – возразил Остапов, хмурясь. Он откинулся на спинку высокого деревянного кресла – это было его постоянное, «тронное» место за обеденным столом, – могучий, крутогрудый, с черной седеющей гривой. Повторил твердо: – Не скажите, Леонид Викторович. Бородино для России – это символ и святыня. Это, знаете ли, тот стяг, который поднимают ратники перед решающей битвой.

Остапов не хотел уязвить Брусничкина, но тот почувствовал себя уязвленным. Он посмотрел на Остапова со снисходительным укором и заговорил своим бойким звенящим голосом:

– Ах, оставьте вы историю и разные там символы. И красивые словеса. Все это в прошлом. Времена другие, товарищи. История делается сейчас на полях сражений от Черного до Баренцева моря. Не символы нам нужны, Борис Всеволодович, а танки, самолеты. Нужны грамотные, умные командиры и обученные солдаты. И думаю, для Александры Васильевны совершенно безразлично, где погиб ее муж. Лучше, если б он был жив.

Остапов и Варя обратили сочувственный взгляд на Сашу, а Наталья Павловна посмотрела на Брусничкина осуждающе. Сама Саша увидела эти взгляды, поняла их и заговорила глухо и холодно:

– А я решила идти на фронт. Это твердо и окончательно, Борис Всеволодович… На Бородинское поле.

– Великолепно! – торопливо, с преувеличенным восторгом воскликнул Брусничкин. – Значит, вместе в пятую армию? И завтра же, давайте завтра. А?

– Завтра не успею, – задумчиво и серьезно ответила Саша. – Мне надо Колю пристроить.

– Это как-то неожиданно, Александра Васильевна, – стушевался Остапов. – Уверяю вас – вы здесь тоже нужны. Воинам нужны, раненым героям. Так что, я думаю, вы поторопились в своем решении.

– И сын у вас, – вступила в разговор Наталья Павловна, озадаченная неожиданным решением. – Отца нет – это еще полбеды. Сколько их теперь осталось без отцов… А если с вами, не дай бог, что случится? Тогда что? Нет. Это вы не дело надумали.

– Извините меня, я решила окончательно и передумывать не стану, – с холодным ожесточением отозвалась Саша.

Белая кожа ее лица приняла матовый оттенок, движения стали резкими, зеленые глаза излучали решительность. Она сидела прямая и гордая, и было столько непреклонной величавости в ее осанке, что никто уже не осмелился ей перечить, понимая, что всякие уговоры бесполезны.

Изрядно захмелевший Брусничкин смотрел на нее восхищенно осоловелыми маслеными глазами. Он сказал:

– На Бородино – это хорошо, чудесно. Я буду вас там ждать. Вы спросите меня в политотделе армии. Я для вас приготовлю хорошую должность.

Эта фраза, произнесенная сегодня Щербаковым, сорвалась как-то невольно, но не обескуражила Брусничкина. Он ждал насмешливой реплики Остапова, но ее не последовало. А Варя, бросив на Брусничкина кроткий взгляд, объявила:

– Вы там заодно и для меня должность припасите.

Прозвучало это робко, как будто и не всерьез, но все обратились в ее сторону: свекор с удивлением, свекровь, пожалуй, даже с осуждением, Брусничкин с открытой радостью, Саша с сочувствием заговорщика. И в этой натянутой неожиданной тишине стоящие в углу высокие часы гулко отбили девять раз.

– Мне пора, засиделась. Спасибо вам, извините, но меня ждет сын, – спокойно сказала Саша.

Ее не стали задерживать, и вместе с ней поднялся Брусничкин, сказал, что ему тоже нужно еще собраться в «путь-дорогу фронтовую».

Саша и Брусничкин вышли вместе. На улице было скользко: днем прошел небольшой дождь со снегом, а теперь подморозило. Брусничкин поскользнулся, едва не упал – Саша вовремя его поддержала, и теперь они шли, поддерживая друг друга.

– Я вас провожу, Александра Васильевна, – галантно предложил Брусничкин.

– Не стоит, Леонид Викторович, вам же надо собраться в недальний путь, – сказала Саша.

– Вот именно – в недальний. А какие сборы? Все собрано.

– Но вы же сказали…

– Это я так, чтобы вместе с вами уйти. У нас с вами, Сашенька, – позвольте мне так вас называть – теперь одна дорога, одна судьба. Я вас буду ждать там, на фронте. Вы прямо в Можайск приезжайте, спрашивайте политотдел пятой армии и меня. Вы найдете, вы умница. Хотите, откровенно признаюсь, я всегда вами восхищался. Я вас провожу, Сашенька, только сначала зайдем ко мне на минутку. Хорошо?

– К вам? Это зачем же? – без удивления, глухо и отчужденно отозвалась Саша.

– Поймите меня, дорогая, человек уходит в бой, возможно, на смерть. Возможно, мы с вами больше никогда не увидимся.

Он вдруг умолк, поднял на Сашу печальный взгляд и после непродолжительной паузы протянул ей руку. Сказал с чувством:

– До встречи.

– До скорой, – ответила Саша, пожимая его горячую ладонь.

– Там, на Бородинском поле, – негромко прибавил он.

Саша мягко высвободила руку, круто повернулась и быстро-быстро зашагала по улице.

День и ночь 15 октября не утихал бой на всем участке обороны пятой армии. Зарницы пожаров, огненные хвосты реактивных снарядов «катюш», пунктиры трассирующих пуль жестоко и беспощадно чертили небо. То там, то сям над Бородинским полем и южнее его, над автострадой в районе Артемок и Утиц ярко освещали холодную, стылую землю подвешенные немецкими самолетами фонари. Днем 15 октября выпал мокрый снег, а ночью его схватил морозец, и теперь в воздухе и на земле гудело, грохотало гулко и оглушительно – разрывы снарядов и мин, орудийные раскаты и ружейно-пулеметные скороговорки, лязг гусениц и грохот телег, стук железных колес, шорох обледенелых шинелей, хруст снега под ногами.

Прошедшие сутки были суровым испытанием для 32-й дивизии. За день боев немцам, сосредоточившим мощный танковый и моторизованный кулак на левом фланге, удалось вклиниться в боевые порядки дивизии почти на всю глубину и разрубить надвое ее оборону. Прорыв был совершен по линии железной дороги. На левом фланге в районе Артемок фашисты не прекращали атак ни на один час. Стоящая на автостраде деревня уже несколько раз переходила из рук в руки. Обескровленный, малочисленный отряд майора Воробьева и разведбатальон капитана Корепанова, поддерживаемые танкистами и артиллерией, упорно отражали непрестанные атаки гитлеровцев и то и дело бросались в яростные контратаки. Связь Воробьева и Корепанова с командиром дивизии была неустойчивой. Полосухин находился на своем НП недалеко от кургана Раевского и фактически был отрезан от своего левого фланга прорвавшимися вдоль железной дороги танками неприятеля. Телефонная связь непрерывно рвалась. На центральном участке дивизии со стороны деревень Фомкино, Ельня и Волуево немцы тоже перешли в наступление. К счастью, только что покрывшиеся тонким ломким льдом речушки Вóйна и Колочь, а также мелкие ручьи несколько затрудняли продвижение их танков, бронетранспортеров и артиллерии, а бросавшаяся в атаку пехота, попав под шквальный пулеметный огонь из дотов, неся большие потери, откатывалась назад, ожидая ночи, чтобы под покровом темноты ворваться в наши траншеи и окопы и обойти доты с тыла.

Избегавшие прежде ночного боя гитлеровцы теперь сами пытались отрядами автоматчиков атаковать наши артиллерийские позиции и доты ночью. Фельдмаршал Бок решительно требовал от командующих армиями не останавливаться ни на минуту – наступать, наступать и наступать, до последнего вздоха. Он считал, что каждый час задержки и промедления на руку русским. По его убеждению, Москву необходимо захватить с ходу, любой ценой, не давая неприятелю ни малейшей передышки. Когда ему докладывали о тяжелых потерях в танках и людях, он недовольно морщился и, не желая дослушивать до конца, прерывал генерала ядовитой репликой:

– Мы потеряем гораздо больше, если не возьмем Москву до начала большой русской зимы.

Утром 16 октября Игорь Макаров в госпитале по радио услышал тревожное сообщение Совинформбюро: «В течение ночи с 15 на 16 октября положение на западном направлении фронта ухудшилось. Немецко-фашистские войска, бросив против наших частей большое количество танков и мотопехоты, на одном участке фронта прорвали нашу оборону».

Игорь уже ходил без костылей, опираясь на легкую, изящную трость, которую подарил ему Остапов. Выслушав сообщение, он, не теряя времени, направился в кабинет главврача. Борис Всеволодович, тоже только что прослушавший сообщение Совинформбюро, встретил Игоря сурово-вопросительным взглядом. Игорь же старался быть веселым и беспечным, чтобы только не выдать своего замысла. Учтиво поздоровался и на вопрос главврача, как он себя чувствует, бодро ответил:

– Великолепно! Думаю, что через день-другой смогу вернуть вам эту клюшку из-за ненадобности. Я к вам, Борис Всеволодович, с большой просьбой. Родителям моим не терпится видеть меня со Звездой. Ну, сами понимаете, старики гордятся. Не могли бы вы отпустить меня ну хотя бы часа на два-три домой.

– Когда? – спросил Остапов, ничего плохого не подозревая в такой естественной просьбе.

– Сейчас. Отец сегодня в вечернюю смену, и мама дома, – солгал Игорь.

Остапов согласился. А спустя полчаса Игорь, нарядившись в военную форму, с Золотой Звездой, орденом Ленина и медалью «За отвагу» на гимнастерке в сопровождении несколько недоуменной, но обрадованной Вари на санитарной машине выехал из госпиталя. Но поехал он не домой, а на завод «Борец», где работал Трофим Иванович.

– Ты ж сказал, что папа дома, – насторожилась Варя.

– На всякий случай. Откуда я знаю. Я предполагал, – ответил Игорь, и Варя успокоилась.

Она, как и Борис Всеволодович, не подозревала, что Игорь решил таким образом бежать на фронт. Это решение зародилось в нем с тех пор, как он стал на костыли, окончательно созрело, когда Щербаков вручил ему орден Ленина и Звезду Героя, и он с той минуты искал удобного случая, вернее, благовидного предлога, чтобы выйти за ворота госпиталя.

В городе Игоря и Варю поразило необычное оживление. У подъездов многих домов суетились люди, торопливо вытаскивали на улицу тяжелые чемоданы, пузатые узлы и впопыхах грузили в машины. Во всем чувствовалась атмосфера нервозности.

– Непонятно, что все это значит? – сказал Игорь, удивленно глядя на суматоху у подъездов. По улицам мчались грузовики, «эмки» и даже санитарные машины, груженные всяким барахлом. У Игоря было хорошее настроение человека, который вдруг вырвался на свободу, в жизнь.

– Да, что-то странное, – недоуменно отозвалась Варя.

Когда рано утром они ехали на работу, ничего подобного не было.

Шофер, пожилой мрачный человек с небритым лицом, сказал:

– Сводку Информбюро слышали?

– Ну и что? – не сразу понял Игорь.

А Варя не слышала сводку, спросила с настороженным интересом:

– А что передали? Что в сводке?

– А то, что Гитлер фронт прорвал, – ответил водитель.

Тревожное положение на фронте толкнуло Игоря сделать этот решающий шаг, к которому он готовился: бежать на фронт. Сердцем бывалого воина он чувствовал, что сейчас там, в этом невиданно-грандиозном сражении, дорог каждый человек, а тем более танкист, прошедший, как он считал, огни и воды.

В Марьиной Роще, где расположен завод «Борец», в узких улочках и переулках, мощенных булыжником, среди деревянных домов и бараков не было той атмосферы панического бегства, которую они наблюдали, проезжая по Садовому кольцу. В бюро пропусков возле проходной завода ему не долго пришлось дожидаться отца. Он вышел в замасленном ватнике и черной цигейковой ушанке, оценивающим глазом осмотрел сына с ног до головы, задержав взгляд на его инкрустированной трости, сказал, обнимая:

– Ну, поздравляю, сынок. Жив, и слава богу.

И, конфузливо пряча мокрые глаза, он как-то неловко засуетился, не зная, что еще сказать. Потом кивнул на трость, спросил:

– А без посошка, выходит, еще не можешь?.. Ты, как я понимаю, выписался, излечился, а теперь куда?

– На фронт, отец, – ответил Игорь, задорно кося смеющимися глазами в сторону Вари.

– И когда ж думаешь? – скрывая внутреннее волнение, спросил Трофим Иванович.

– Сегодня. Вот заехал проститься.

Игорь всегда удивлял своими неожиданными поступками, но такого Варя от него не ожидала. Она смотрела на брата широко раскрытыми глазами и вдруг, к своему ужасу, все поняла, разгадала его уловку. Она стояла в немом оцепенении, не в силах что-либо сказать, а Игорь продолжал:

– Может, отпустят тебя на часок? Как там у вас обстановка?

– Обстановка, считай, серьезная. Народ возмущен, потому как кто-то панику поднял. Говорят, на дорогах к востоку от города кутерьма творится. Бегут паразиты всякие. А наши рабочие хотят заградительные отряды выслать.

– Это еще зачем? Пусть бегут, – легкомысленно ответил Игорь.

– Как это – пусть? – Мохнатые брови отца сурово сдвинулись, голос зазвучал твердо и властно: – В городе и так не хватает рабочих рук, а шкурникам, выходит, скатертью дорога? Забирайте транспорт, грузите свое добро и спасайте шкуры? Так, по-твоему, получается?

– Ну, на это есть милиция, НКВД, – уступчиво ответил Игорь. – А рабочие что могут сделать?

– Рабочие? Рабочие перво-наперво революцию сделали, советскую власть отстояли и теперь Отечество спасают, не шкуры свои, а Отечество. А у милиции и так забот полон рот. Да и какая она теперь, милиция? В юбках. А мужчины, кто помоложе да поздоровей, те в окопах.

– Ну ладно, отец, не будем время терять, считай, что ты прав, а я беру свои слова обратно. Пойди к начальству отпросись. Или, может, мне с тобой сходить?

– А у тебя это тут, при себе?

Трофим Иванович дотронулся корявой, в ссадинах ладонью до груди сына. Под меховой курткой звякнул металл. Игорь лихо дернул «молнию», распахнув полы, и на груди его гимнастерки сверкнули награды, а круглое лицо довольно и озорно улыбалось.

– Ладно, – решил отец. – Один пойду, а то, пока тебе пропуск закажут да выпишут, час пройдет. Ждите меня, я мигом.

Придя в себя, Варя набросилась на брата с упреками, что он, мол, поступает нечестно по отношению к Борису Всеволодовичу, что поступок его мальчишеский, глупый, что он сошел с ума, что рана его еще не зажила и ему обязательно грозит осложнение. Но он смотрел на нее с веселой улыбкой, упрямо шевеля пухлыми девичьими губами, и, улучив паузу, быстро и твердо заговорил, обнимая сестру за плечо:

– Милая моя, добрая, восхитительная сестричка…

– Между прочим, ты эти слова говорил уже Саше, – перебила Варя. – Кстати, и с ней не простился, невежа, – с досадой упрекнула Варя. Красивое лицо ее сердито морщилось, а серые родниковые глаза смотрели ласково и снисходительно.

– Это неправда, – краснея, возразил Игорь. – Александре Васильевне я говорил другие слова. И поверь – от всего сердца, ни капельки не преувеличивал. А проститься, сама понимаешь, не мог. Не хотел рисковать.

В это время, гулко стуча по булыжнику, к воротам завода подошли два танка, две тридцатьчетверки, притом одна тащила на буксире другую. У той, что шла своим ходом, выделялась сильная вмятина, заклинившая башню, – это Игорь определил с первого взгляда. А когда из люка показалась тяжелая голова с круглым курносым лицом и затем широкоплечий детина с необычным для его коренастой фигуры проворством соскочил на землю, Игорь опешил. Они столкнулись лицом к лицу.

– Добрыня! – негромко, точно боясь ошибиться, воскликнул Игорь.

– Командир! – Обветренное лицо Кавбуха засияло удивлением и радостью. – Вы здесь?.. А мы и след ваш потеряли. Дайте же мне вашу руку, я ж еще вас с Героем не поздравлял.

– И я тебя от души поздравляю с орденом Ленина, – обнял Кавбуха Игорь и тут увидал под меховым воротником куртки в петлице Добрыни рубиновый кубик. – Ого, да тебя с младшим лейтенантом! От всей души, Добрыня Никитич!.. Варя, познакомься. Это тот самый былинный герой, мой боевой товарищ, – с радостным возбуждением представил он Кавбуха сестре.

– Я догадалась, – сказала Варя и протянула руку несколько смущенному Кавбуху. – Игорь мне много о вас рассказывал.

– Это моя сестренка, Добрыня. Вот, собирается бежать на фронт – на Бородинское поле. Какова, а? Берегись, фрицы!.. Ну а ты каким образом сюда? Как там Тула? Держится? И будет держаться!.. – спрашивал и сам отвечал, не умолкая, Игорь.

– Тула держится – это верно, только наша бригада сейчас уже не там, – ответил Кавбух, мельком бросая на Варю неловкие взгляды.

– А где же? Ну, рассказывай! Где катуковцы? – нетерпеливо атаковал Игорь. Его радости не было предела, и он не сдерживал своих чувств – был весь на виду, душа нараспашку.

– Здесь, под Москвой. Своим ходом шли – прямо из боя в ремонт. – Добрыня кивнул на танки. – Армия Рокоссовского. Волоколамское направление.

– Ну вот, а Варя собралась в пятую армию. Давай к нам, сестричка, к Рокоссовскому.

Они и не заметили, как вышел из проходной Трофим Иванович, подойдя к ним, без особого любопытства взглянул на танки, которые теперь почти ежедневно прибывали на завод прямо с фронта и, отремонтировавшись, снова направлялись в бой, сказал!

– Порядок, дети, до трех часов я свободен.

– Отец, познакомься – младший лейтенант Добрыня Никитич Кавбух. Вместе воевали. Из нашей бригады. Оказывается, они сейчас под Москвой. Так что я теперь отсюда вместе с ними буду добираться. Повезло как. Ты когда думаешь обратно? – Игорь все еще не мог остыть, был излишне суетлив и по-мальчишески возбужден, как из пулемета, стрелял словами, бомбил вопросами.

– Чем быстрей, тем лучше, – ответил Добрыня, догадавшись, что отец Игоря работает здесь, на заводе. Прибавил, кивая на железные заводские ворота: – Все от героического тыла зависит, как они успеют нас подлечить. У моего-то делов не много, часов за пять можно управиться, – кивнул в сторону танков, – а вот у приятеля посложней. Но я его ждать не стану. Нет, как только мой будет готов, так я туда. Там, знаете, – он почесал затылок, – жарко.

– Вы только что оттуда? – приглушенным голосом спросил Трофим Иванович.

Теперь все трое Макаровых и шофер санитарной машины с напряженным вниманием смотрели на Добрыню, ожидая его ответа. Добрыня кивнул.

– А этот прорыв, о котором сегодня по радио говорили, очень опасен? – В голосе Трофима Ивановича звучала тревога.

Добрыня подумал, лицо его было озабоченно, но ответил твердо:

– Остановим! – Словно он был по меньшей мере командующим фронтом. – Вы только мне насчет ремонта посодействуйте. Чтоб не долго. Чтоб сегодня хотя б к вечеру быть уже там.

Он смотрел на Макарова-старшего с такой настойчивой просьбой и мольбой, будто перед ним был не мастер цеха, а сам главный инженер завода. И слово «там» теперь звучало как-то по-особому приглушенно, с тревогой, потому что включало в себя глубокий и едва ли не самый главный смысл происходящего. «Там» значило «на фронте», где решалась судьба каждого и всех, судьба Отечества.

Теперь Игорь тоже смотрел на отца выжидательно и с просьбой, которую ему не пришлось высказать вслух. Трофим Иванович все понял, все уловил и сказал негромко, но тоже решительно, как и Добрыня:

– Хорошо. Постараемся. Ты вот что, Игорек, поезжай-ка с Варей к матери, а мы тут с твоими однополчанами поработаем. А когда будет готово, – вместе за тобой и заедем. Прежде всего – дело, а остальное и потом можно. Я правильно говорю?

– Спасибо, отец, – сказал Игорь. И уже заторопившись: – Значит, я вас жду. Смотри, Добрыня, я жду, не подведи.

Опираясь на трость, он быстро заковылял к машине и, когда «санитарка» тронулась, сказал, обращаясь к задумчиво-грустной сестре:

– Послушай, Варя, а Волоколамск – это, кажется, недалеко от Бородинского поля? Да? Давай к нам, если ты серьезно решила идти на фронт. Ну зачем тебе пятая? Брусничкин Сашу пригласил? Да плюньте вы на Брусничкина. Может, и Олег твой в нашей. Я даже уверен. В палате один раненый говорил, что в армии Рокоссовского много ополченцев-москвичей.

Удивительно: армию Рокоссовского, в которой он еще не был, уже называл своей, «нашей», потому что совсем недавно, всего несколько дней, в составе этой армии сражались танкисты Катукова.

Варя молчала. Она думала о муже. А может, брат прав, может, в самом деле ее Олег в армии генерала Рокоссовского, и она встретится с ним. Встретится. Это не так просто – встретиться на фронте, даже в одной армии, где сражаются многие тысячи людей. А вместе с тем именно на фронте происходят самые неожиданные, казалось бы, невероятные встречи, вроде вот этой, невольной свидетельницей которой оказалась Варя, встречи брата с Добрыней Кавбухом.

Вот ведь Глеб почти твердо знал, что сын его Святослав воюет в одной с ним дивизии, совсем рядом, под боком, страстно хотел с ним повидаться, но обстоятельства складывались так, что не мог он отлучиться хотя бы на несколько часов. Даже Александра Гоголева, которого он любил по-братски, схоронили без него вблизи Багратионовых флешей. Потому что в это время шел жаркий бой, и главная тяжесть сражения ложилась на артиллерию, прежде всего на истребительные противотанковые полки. Когда на левом фланге дивизии немецкие танки совершили прорыв между железной и старой Смоленской дорогой и устремились в сторону станции Бородино, угрожая выйти в тыл дивизии, Полосухин позвонил Макарову и своим ровным, спокойным голосом, будто ничего опасного не случилось, сказал:

– Поздравляю тебя, Глеб Трофимович, с присвоением звания подполковника. Как там у вас обстановка? Терпимо?

– Вообще, нажимает, пытается атаковать, но мы держим прочно и будем держать. Впереди нас – батальон майора Щербакова. Орлы, товарищ полковник. На них можно положиться. Да и коллеги наши – артиллеристы под стать им.

– Так вот слушайте, подполковник: коллеги ваши остаются на месте, будут поддерживать майора Щербакова, а вы со всем своим хозяйством развернитесь на сто восемьдесят и выйдите в район Багратионовых флешей. Прикройте левый фланг с юга и закройте брешь на линии железной дороги. Вы поняли задачу?

– Понял, товарищ комдив. Но у меня один дивизион находится в районе Утиц.

– Пусть там и остается. Там положение очень тяжелое. Давайте действуйте. И поторопитесь. Ваш сосед уже получил мой приказ, они займут ваши позиции. Я вас встречу на Багратионовых флешах, и там уточним задачу.

И через десять минут закрутилась, завертелась машина: полк менял огневые позиции.

Трусоватый и хитрый Чумаев – ординарец Глеба – с беспокойством укладывал несложный багаж командира полка и вертел по сторонам своими круглыми, птичьими глазами, стараясь точно определить смысл происходящего. Главное, ему хотелось знать – отступление это или тактический маневр? В его понятии было три вида боевой деятельности: наступление, отступление и тактический маневр. А спросить не у кого: его приятель Акулов поехал хоронить своего комиссара. Чумаев доверял опыту и прирожденной сметке мудрого Акулова, хотя осведомленность Акулова объяснял его доверительными, почти дружескими отношениями с комиссаром, теми отношениями, которых не было и не могло быть у Чумаева с командиром полка. И все же, улучив подходящий момент, спросил:

– Мы, товарищ майор, отступаем или как? Я к тому, что сюда мы больше не вернемся?

– Мы меняем позиции, Чумаев. Так требует обстановка. Это – во-первых. А во-вторых, впредь называй меня подполковником.

Безбровое серое лицо Чумаева вытянулось от удивления и потом осветилось радостной улыбкой.

Весь день 15 октября батальон майора Щербакова вел жестокий бой с немцами за деревню Шевардино. В течение дня бесстрашный комбат трижды поднимал своих бойцов в контратаку, и трижды враг не выдерживал рукопашной – отходил в лес. Участок, обороняемый батальоном Щербакова, был для немцев своего рода костью в горле. В то время как им удалось потеснить наши части на правом фланге, отбросив их на восточный берег речки Во́йна, к окраине деревни Бородино, и сделать глубокий прорыв на левом фланге, здесь, у Шевардино, сибиряки стояли неприступной скалой, о которую разбивались волны вражеских атак. К вечеру немцы подтянули танки и бросили их на батальон Щербакова.

Над батальоном Щербакова нависла угроза полного разгрома. Под прикрытием артогня Щербаков начал отходить в сторону Семеновского. Заняв Шевардино и таким образом вступив на Бородинское поле, немецкие танки не решились, на ночь глядя, без поддержки пехоты преследовать батальон. Ночью отряд эсэсовцев вошел в деревню Шевардино. А в полночь под покровом темноты гитлеровцы, теперь уже без танков, попытались штурмом взять Шевардинский редут. Они атаковали с трех сторон, но, встреченные картечным ливнем, откатывались назад, оставляя на хрупком примороженном снегу десятки трупов. Решили ждать утра, чтобы бросить на дерзких артиллеристов одновременно танки и пехоту.

В полночь в просторный блиндаж, в котором разместил свой КП Глеб Макаров, прибыл командир дивизии Полосухин. Командир артполка и начальник штаба Судоплатов сидели за импровизированным столом и пили чай. Оба они только что побывали во всех батареях и взводах, изрядно наморились, продрогли и теперь отогревались крепким чаем и теплом от накаленной докрасна маленькой чугунной печки, возле которой сидел Чумаев и острием консервного ножа старательно царапал буквы на гильзе из-под снаряда.

– Ты, Егор, не спеши, но поторапливайся и делай все на совесть, – наставлял Глеб, глядя через стол на склонившегося над гильзой ординарца усталыми, воспаленными глазами. – Поглубже врезай, чтобы время стереть не могло. А не тяп-ляп.

– Да я и так чуть не насквозь прорезаю, товарищ подполковник, – ответил Чумаев и простуженно засопел носом. – Сейчас будет готово, все, как приказано.

Полосухин ввалился в блиндаж неожиданно в сопровождении своего адъютанта и мягким жестом руки остановил поднявшихся было командиров:

– Сидите, товарищи, сидите. Как у вас тепло! Неплохо устроились.

– Чайку с нами, товарищ комдив? – предложил Глеб.

– Не откажусь. – Полосухин азартно потер над печкой ладони крепких рабочих рук, а Чумаев, отложив в сторону гильзу и спрятав нож в карман, стал наливать в кружку кипяток из стоящего на печке чайника.

Полосухин взял в руки гильзу, поднес к горящей на столе плошке и прочитал выцарапанную Чумаевым надпись: «Здесь похоронен комиссар артиллерийского противотанкового полка Гоголев А.В. Героически погиб в атаке 14.10.41 г.».

– Хотим могилу покойного Александра Владимировича окантовать гильзами, чтобы не затерялась, – пояснил Глеб. – Придет время – благодарные потомки, может, памятник поставят.

– Это вы правильно решили, – одобрил Виктор Иванович, и в глазах его, обычно спокойных и сосредоточенных, появилась тихая грусть. Повертел в руках гильзу, осторожно поставил к стенке блиндажа.

Он вздохнул широкой грудью, расстегнул полушубок, отхлебнул глоток горячего чая и, прикрыв ресницами глаза, задумался. Избежать могил неизвестных солдат невозможно, когда ежедневно гибнут сотни и тысячи людей, когда трупы многих остаются на территории, занятой врагом. Ничего, придет время – воздвигнут памятники. Макаров прав. Думы Полосухина спугнул зуммер полевого телефона. Он вздрогнул и снова отпил глоток чаю.

– А может, чего покрепче? – предложил Глеб.

– Нет-нет, – решительно отмахнулся комдив. – И вам не советую. Нам надо постоянно иметь свежую голову.

Взявший телефонную трубку Судоплатов сообщил:

– Вас просят, товарищ полковник…

Полосухин сказал в телефон только два слова:

– Хорошо, еду. – Положив трубку, обеспокоенно молвил: – Командарм вызывает. За чай спасибо. А теперь хочу обратить ваше внимание, товарищи: держаться до последнего снаряда. Будьте готовы к самому трудному. Возможно, это будет решающий бой. Особое внимание на левый фланг.

– Нам бы пехотного прикрытия немножко, хотя бы роту, – попросил Судоплатов.

Полосухин отрицательно покачал головой.

– Обойдемся, – сказал Глеб. – Пока что мы вроде бы во втором эшелоне. А там видно будет.

– Да, там видно будет – утро вечера мудреней. – Полосухин протянул на прощание горячую руку.

Командарм встретил комдива гневным вопросом:

– Почему оставили Шевардино? Кто позволил?

– Не смогли, товарищ генерал, – негромко ровным голосом ответил Полосухин.

– Вы не смогли. Почему? Почему другие могут, а вы не смогли? Я спрашиваю вас, почему отошла пехота?! – Лицо командарма побагровело, голос срывался. Он смотрел на комдива снизу вверх, щуря маленькие острые глаза. Полосухин молчал. Он не хотел искать или придумывать какие-то причины для оправдания. Причина была одна, главная – не хватило сил. Поэтому оставили и Смоленск, и Вязьму, и сотни других населенных пунктов… А командарм сверлит душу тяжким и острым вопросом: – Ты что же, хочешь пропустить немца в Москву?

– Нет, я этого не хочу, товарищ командарм.

– Не хочешь? Тогда атакуй, немедленно верни Шевардино. Тебе известно, что лучший вид обороны – наступление? Немцы боятся наших контратак и не выдерживают. Артемки – вот тебе наглядный пример!

Полосухин все это знал и понимал. Знал он и то, что сегодня немцы снова заняли Артемки. Он приказал Воробьеву и Корепанову на рассвете штурмовать, в сущности, уже не существующую деревню и весь свой резерв уже бросил туда, на левый фланг. Он может отдать приказ Щербакову выбить эсэсовцев из Шевардино, может даже сам пойти во главе батальона, погибнуть в атаке, как погиб комиссар Гоголев, но, будет ли достигнут успех, он не уверен. И в то же время он понимал правоту командарма: надо драться за каждый метр земли – позади Москва. И он повторил приказ:

– Есть, выбить немцев из Шевардино!..

Наступила напряженная пауза. Лелюшенко отошел от комдива в сторону и опустил голову, приблизился к столу, на котором была разостлана карта. Но не на карту он смотрел: и без карты знал хорошо весь этот участок, каждую рощицу и поляну. Он хотел остыть. И в этой тишине прозвучал спокойный голос комдива:

– Разрешите выполнять, товарищ командарм?

Лелюшенко вскинул на Полосухина быстрый взгляд:

– Чем будешь выбивать?

– Батальоном Щербакова при поддержке сорокапяток. Больше у меня ничего нет.

– У меня тоже, – буркнул Лелюшенко, но уже совсем не сердито. Он так же легко отходил, как и вспылял. И вдруг уже совсем мягким, доброжелательным тоном: – Вот что, Виктор Иванович, пушки сопровождения это хорошо, это правильно. И атаковать надо не в лоб, а с флангов. А перед атакой я их залпом «катюш» накрою. Тут вы на них и набрасывайтесь, пока не успели опомниться. А теперь иди. Но впредь смотри – ни одного рубежа без приказа не оставлять. И почаще контратакуйте, не давайте им спуску. – Он еще подумал, заговорил, размышляя вслух: – Да, ведь там танки и батальон эсэсовцев. А на подходе моторизованный и армейский корпуса. Надо поспешить. Трудненько достанется Щербакову. Пожалуй, без поддержки танков… рискованно. А?

– Да, танки б выручили, – согласился Полосухин, зная, что у командарма в резерве есть танковая бригада.

– Ну вот что, комдив, – решительно сказал Лелюшенко, – даю тебе еще роту танков. У Орленко возьмешь. Но чтоб к рассвету Шевардино было у нас. Понял?

– Есть, товарищ командующий, все понятно.

– О начале атаки доложишь, чтобы я мог тебя «катюшами» поддержать. И действуй, не теряй минут.

Прохладное морозное утро 16 октября на Бородинском поле оповестили не восход солнца, не алая заря на востоке, а темная стая «хейнкелей», с угрожающим ревом плывущих с запада. Они шли тремя волнами с дьявольской самоуверенностью в своей неуязвимости, не обращая внимания на торопливую скороговорку зениток и крупнокалиберных пулеметов. Освещенные еще не взошедшим солнцем, они с наглым вызовом слегка покачивались, точно нежась, купались в первых, только им доступных розовых лучах. Казалось, они насмехаются над белесыми хлопками разрывов, что лопаются и тают, как дым папиросы, над ними в голубом просторе холодного неба. Но их форсу хватило ненадолго. Когда головная группа пересекла линию Шевардино, одновременно от прямого попадания снаряда один «хейнкель» взорвался в воздухе в мелкие щепки, а второй вслед за ним, волоча темный, подрумяненный солнцем хвост, кувыркаясь, упал в лесок, что между железной дорогой и Багратионовыми флешами. Ночью в этот лесок с юго-западной стороны, перейдя железную дорогу, прорвалось несколько немецких танков. Они затаились с выключенными моторами, выжидая момент, чтоб сделать молниеносный прыжок на Багратионовы флеши с последующим выходом в тыл Полосухину. А пока что они сторожили узкий коридор вдоль железной дороги, который разрубил надвое оборону 32-й дивизии. К ним-то и угодил сбитый зенитками ас из 2-го воздушного флота.

Фельдмаршал Кессельринг заверил Бока, что в эти решающие дни битвы за Москву вверенный ему 2-й воздушный флот камня на камне не оставит от обороны русских, после чего танкам Гёпнера и пехоте Клюге останется лишь добить раненых и взять в плен уцелевших.

Дружный и довольно меткий огонь зениток нарушил строй самолетов, а с ним и планы хвастливого воздушного фельдмаршала. «Хейнкели» поспешили избавиться от опасного груза, их штурманы не очень-то заботились о целях: несколько бомб упало на деревню Шевардино, занятую батальоном СС. Головорезам Гиммлера совсем не понравилась «неуместная шутка» Геринга. Они-то ожидали танков и минометов, чтобы в начале нового дня срезать Шевардинский редут вместе с окопавшимися на нем невероятно живучими артиллеристами. Они ждали, что сотни бомб упадут на курган и вместе с орудиями разнесут и маячащий на нем обелиск, и еще многого они ожидали в это утро. Но когда в небе появились эскадрильи наших «ястребков», «хейнкели», очевидно крепко запомнив предыдущий воздушный бой над Бородинским полем, сочли за благоразумие повернуть.

Атака на Шевардино была назначена на 7.00 – как раз перед восходом солнца, – раньше не успели. На исходные позиции вышли затемно. Залегли на снегу, прикрывшись за косогором ручья. Кое-как нагребая каждый у себя под носом неглубокого сыпучего снежка, получился снежный валик, в сущности, бесполезный – от пуль не защитит, больше для самоуспокоения. Ночью ефрейтор Павел Голубев, мрачный, грубоватый и самоуверенный медведь, вместе с бойцом Андреем Ананьиным, вислоухим, разболтанным, но отчаянным парнем, ходили в разведку. Пробрались почти в самую деревню не со стороны редута, а с противоположной, северной. По берегу речушки шли, прикрываясь мелким кустарником и косогором. Ананьин впереди, суетливый, нескладный и взбалмошный, но совершенно лишенный чувства страха; за ним сутулый Голубев двигался тяжело и осторожно. Думал про себя: «С этим малохольным угодим прямо в ланы эсэсовцев. Идет как у себя дома – никакой предосторожности».

Через Шевардино пробегает разбитая дорога из Уваровки на Семеновское. У самой деревни через промерзший ручей – небольшой мосточек, по которому шли в белых маскировочных халатах Голубев и Ананьин. Они залезли под мост, присев на корточки, прислушались. В деревне слышалась немецкая речь, кто-то колол дрова, в уцелевших избах топились печи, на улице горел костер – весело, бурно: видно, в него подливали бензин или солярку. Совсем неподалеку от моста стоял танк. В танке дежурили. Но рядом – никого. Правда, невдалеке у дома ходил часовой и несколько солдат пилили дрова. Из-за поворота затрещали моторы, а затем промчались через мосток два мотоцикла на Семеновское, осыпав разведчиков снежной пыльцой.

– Пойдем дальше по ручью, – прошептал на ухо Ананьин.

– Цс-с, – крепко зажал ему широкой ладонью рот Голубев. Предосторожность ефрейтора, как старшего в разведке, не была излишней: в десяти метрах – танк, в двадцати – часовой у избы, а дальше – целая группа у костра. Прошептал на ухо Ананьину: – Отходим.

– Взорвем мостик, – шепнул в ответ Ананьин.

Голубев отрицательно покачал головой.

– Бессмысленно. И себя обнаружим, – прошептал в лицо Ананьину.

Но тот не хотел возвращаться ни с чем. Посылая их в разведку, командир сказал, что желательно бы достать «языка», если предоставится возможность. А если не удается, то собрать сведения о противнике в Шевардино, Голубев считал, что задача – собрать сведения – выполнена. Но у Ананьина чесались руки. Ему казалось, что Голубев просто трусит. Не столько расчетлив и осторожен, сколько боязлив и на риск не пойдет. Голубев так рассуждал, сидя под мостом: «Легко сказать – взорвать. А чем? Хоть мостик и зачуханный, а противотанковой гранатой его, пожалуй, не разрушишь. Надо было разобрать, когда из Шевардино уходили. Да не до него было: бежали от танков. Да и что толку – есть он этот мост или нет, – танки и так через ручей пройдут. А пожалуй, и не пройдут, застрянут: под тонким ледком – топь, увязнут, забуксуют. Да и машины не пройдут. Ну и что, взорвешь, а они новый за полчаса набросают. Сарай разберут и накидают бревен – вот тебе и мост. Нет, Ананьин ерунду говорит. Шутоломный он – сорвиголова. Ему б только шум-гам, а разведка – дело тихое, тонкое. Высмотрел, где, что и сколько, доложил командиру. Конечно, „языка“ бы взять неплохо. А как его возьмешь? Да хотя б и часового, который у избы, подождать, когда солдаты напилят дров и уйдут. Опять же к нему скрытно не подойдешь, и снег под ногами шуршит».

И Ананьин размышлял: «Хрен с ним, с мостом, он еще и нам самим может пригодиться, когда обратно пойдем на Шевардино. А вот танк стоит у моста – это уже худо, ни к чему он тут. Сейчас его башня повернута прямо на Семеновское, на тот случай, если мы в лоб пойдем. А что ему стоит развернуть ее левей, вдоль ручья? Будет косить из пушки и пулемета, живого места не оставит. Сколько людей положит. И в первую очередь нас. Командир конечно же нас в голове наступающих поставит: ведите меня, указывайте дорогу. И поведем на пушку и пулеметы танка. Другой, удобной дороги нет, чем по этому оврагу. А его, этот танк, можно запросто уничтожить, пока еще не рассвело. Пашка, конечно, трусит».

– Слушай, Паша, – шепчет Ананьин. – Ты отходи, а я останусь. Понимаешь, танк этот нельзя оставлять. Ты в безопасности на гребне заляжешь и прикроешь меня, когда я обратно побегу. Первым выстрелом снимай часового, иначе он меня прихлопнет. А потом шпарь по двери, не давай им выскочить, пока я буду мимо хаты бежать.

– Только смотри будь осторожен, зря на рожон не лезь, – согласился Голубев. Предложенный Ананьиным вариант его устраивал, и он, пригибаясь к земле, осторожно побрел по оврагу мимо родникового колодца, вделанного в бетонное кольцо, мимо избы, стоящей на косогоре оврага. И только он миновал избу, как к колодцу, гремя ведром, спустился солдат, настороженно посмотрел по сторонам, прислушался, что-то сказал часовому.

Ананьин затаил дыхание: вот бы «языка»! Хотя и понимал, что трудно его было бы взять бесшумно и почти на виду у часового. Он подождал, пока солдат с полным ведром вскарабкался на косогор и скрылся в избе. Повесил на шею автомат, достал из карманов противотанковую гранату и бутылку с горючей смесью. Не спеша вставил запал в гранату. Спешить было некуда – надо дать время Голубеву удобно расположиться. Подумал: «А что, если Пашка не успеет снять часового вовремя и не прикроет мой отход?» Мысль была неприятна, и он тут же прогнал ее: а, будь что будет – двум смертям не бывать, одной не миновать. Ему почему-то казалось, что самой серьезной опасностью для всего батальона и лично для него, Андрея Ананьина, стал именно этот танк, и если его не уничтожить, то погибнет весь батальон. Мысль эта сделалась навязчивой, она заслоняла все другие, мешала здраво подумать о том, что танк этот в Шевардино сейчас не единственный, что есть и другие, которые тоже встретят батальон огнем пушек и пулеметов.

Ананьин был доволен и даже рад, что остался один: так лучше, никто тебе не мешает, не навязывает тебе свою волю. Действуешь как знаешь, как тебе совесть подсказывает и твой воинский опыт. И сам за себя в ответе. Оступился, дал промах – жизнью своей расплачивайся. Он осторожно вышел из-под моста и, держа в правой руке гранату, в левой бутылку, на локтях пополз по неглубокому кювету. Он двигался мягко, расчетливо, прижимаясь к земле белым маскировочным халатом, но снег все-таки шуршал под ним, и он опасался, что его могут услышать и справа – часовой у избы, и слева – экипаж в танке. Полз медленно, мешали халат и автомат, и каждый метр давался с трудом, хотя ползти надо было всего метров десять, чтобы оказаться на одной линии с танком. А когда он был уже у цели и оставалось сделать бросок, услышал недалекие голоса – разговаривали немцы, идущие от костра в сторону танка, – возможно, шли в избу, что над оврагом напротив колодца. Шли к колодцу за водой, гремя ведрами, и Ананьин понял, что встречи с ними никак не избежать, и эта встреча путала все его планы. Почувствовал явственно, как по спине пробежали мурашки. Конечно, он может сразить их очередью из автомата, но тогда едва ли выгорит дело с танком. А солдаты все ближе к дороге. Их темные неуклюжие силуэты четко рисуются на фоне мечущегося пламени костра. Надо бы приготовить автомат, но Ананьин что-то медлит. Солдаты подошли к танку, один грохнул пустым ведром по броне, окликнул:

– Зигфрид!

Решение пришло мгновенно, и так же мгновенно, чуть приподнявшись, Ананьин бросил гранату в корму танка и прилег к земле. А как только прогремел взрыв, он подхватился и, прыжком очутившись у танка, неистово ударил бутылкой по развороченному взрывом радиатору. В азарте и волнении он слишком близко, почти в упор, приблизился к танку и слишком сильно ударил по нему бутылкой, так что она раскололась вдребезги, а горящие осколки стекла разлетелись во все стороны, как при взрыве гранаты. Упругое пламя охватило танк, но от близкого расстояния часть брызг попала на Ананьина. Загорелся халат в нескольких местах, и это теперь демаскировало его. И хотя, как было условлено, Голубев стрелял по часовому и по окнам избы из винтовки, огонь его оказался малоэффективным, особого вреда немцам не принес, потому что Голубев занял позицию на значительном расстоянии от избы, да и видимость была неважнецкая – он часто часового вообще терял из виду. Зато Ананьин оказался довольно заметной мишенью для немцев. У самого колодца он упал, раненный двумя пулями в ноги, но, разгоряченный, боли сразу не почувствовал, навалился автоматом на бетонное кольцо колодца и начал длинной очередью поливать избу, из которой выбегали эсэсовцы. И не заметил, как разрядил весь магазин, до последнего патрона. А запасного не было, не хотел тащить лишний груз, идя в разведку. На него навалились несколько фашистов, скрутили руки, били прикладами и кулаками по голове до потери сознания. Очнулся в избе, промокший до нитки, подумал: где же это он так искупался? Он лежал на деревянном, залитом водой полу. За окном серел рассвет, на столе, за которым сидел офицер СС, густо коптили две плошки. Один солдат стоял у порога, расставив широко ноги и скрестив на животе пудовые кулаки, другой, из унтеров, сидел на деревянных полатях. Он был за переводчика. Спросил на довольно чистом русском языке:

– Очнулся? Вот и хорошо. А теперь вставай, садись – будем знакомиться.

Ананьин только сейчас почувствовал боль, понял, что ноги его забинтованы. И еще понял, что жизнь его кончилась и что надеяться ему не на что, и самым страстным его желанием теперь было как-нибудь избежать мучений. Он знал, что перед тем, как убить, его будут пытать, истязать, но он все равно ничего им не скажет. Пытать будет, разумеется, тот верзила, который своей грузной фигурой заслонил дверь. А этот остролицый блондин с тонкими губами, сидящий за столом и хищно уставившийся свинячими глазами на свою жертву, – этот будет задавать вопросы. Вот бы улучить момент, схитрить и внезапно вцепиться в его горло – зубами и руками, – тогда он получит легкую смерть от пули. Надо попробовать. Эта мысль начала настойчиво и стремительно овладевать им.

Переводчик поставил посреди комнаты табуретку, помог Ананьину встать и усадил напротив офицера – сам сел на угол стола, приготовившись записывать.

– Имя, фамилия? – спросил просто, по-домашнему.

– Андрей Ананьин, – машинально, поддавшись тону переводчика, ответил боец и тут же пожалел о сказанном. Можно было назваться кем угодно.

– Из какой армии?

– Из Красной, – ответил Ананьин.

– Я спрашиваю номер армии… – не повышая голоса, сказал переводчик.

– Откуда мне о таких номерах знать. Я обыкновенный боец.

– А фамилию командующего армией знаешь?

– А то нешто вы не знаете?

– Тебя спрашивают, ты отвечай по существу.

– Ну, Сталин командует.

Переводчик ухмыльнулся и начал объяснять. Лицо офицера презрительно морщилось.

– Сталин – это в Москве. А здесь кто командует дивизией? – В голосе переводчика прозвучали раздражительные нотки.

– Кутузов, – серьезно ответил Ананьин, делая глуповатое лицо.

– Он генерал, этот Кутузов? – недоверчиво переспросил переводчик, сделав заметку в блокноте.

– Стало быть, генерал. А может, и маршал. Я с ним не встречался, – так же простецки ответил боец.

– А полком кто командует?

– Багратион.

Теперь переводчик все понял.

– Багратион? Хорошо. А ты жить хочешь? – Переводчик вскинул на Ананьина ожесточенный взгляд. – Или ты хочешь, чтобы мы тебя распяли вот на этой стене? Хочешь?

Ананьин не ответил. Он смотрел перед собой на оклеенную старыми, порванными обоями стену тупо и широко, пытаясь представить себе, как его, живого, будут ржавыми гвоздями прибивать к стене. Может, сейчас самое время броситься на офицера и вцепиться в горло? Но его раненые ноги не выдержат. На стене в маленькой рамочке без стекла – фотография девушки. Должно быть, хозяйской дочки. Темные волосы и большие глаза. Похожа на Люду, его невесту. Нет, не дождется Люда жениха. Разревелась на вокзале у вагона, когда прощались. Наверно, чувствовала, что навсегда. Пришлют похоронку – пропал без вести. А может, и вообще не сообщат. Командир подумает, что я в плену. А может, и не подумает. Пашка Голубев расскажет – он видел, как меня взяли. Да что Пашка – сам виноват, по глупости попал. А все-таки танк гробанул и тех двоих, что шли по воду. А может, и танкистов. Нет, пожалуй, танкисты успели выскочить. Они-то меня и схватили. Как цыпленка. Бегут мысли… Резкий голос переводчика обрывает их:

– Где твой полк? Отвечай!

– Там… – Ананьин кивнул на окно.

– Где там?

– На Бородинском поле.

– А точнее, где?

– По всему полю. В окопах.

– Танков много?

– Много.

– Сколько?

– Не считал. Может, сто, а может, и тысяча.

– Где танки русских?

– Везде.

Переводчик что-то сказал офицеру по-немецки. Тот лениво поднялся, обошел вокруг табуретки, стал у Ананьина за спиной. Переводчик сказал:

– В последний раз спрашиваю: будешь отвечать?

– Я отвечаю.

Переводчик слегка кивнул, глядя мимо Ананьина. И в тот же миг эсэсовец нанес сильный удар. И хотя Ананьин ожидал удара, все ж не удержался, свалился на пол. Офицер пнул его трижды сапогом и что-то взахлеб проговорил. Переводчик сказал:

– Кто тебя послал в эту деревню?

– Сам пришел, – ответил Ананьин, пытаясь встать.

– Зачем?

– Чтоб уничтожить ваш танк, который уничтожил моих товарищей.

Офицер снова что-то быстро и в ярости прокричал, переводчик перевел:

– Кто командует артиллерией на кургане? Здесь, под Шевардино? На редуте?

– Командир.

– Фамилия? – стремительно спросил переводчик.

– Не знаю. Я с ним не знаком.

Ананьин думал: как только офицер приблизится, схвачу его за ноги, опрокину – и делу конец. До распятия не дойдет: они пристрелят. Это самое лучшее, чего можно желать в данной ситуации. Но офицер, словно разгадал его замысел, отошел в сторону и держался на некотором расстоянии. Ныли раны, болел бок от пинков сапогом. Пора бы кончать «представление». Еще минута – и Ананьин не выдержит, потеряет самообладание, сорвется. Он весь переполнен ненавистью к палачам. До жути. Печально плачут на стене ходики, мечется маятник в странной тревоге. Незаметно ползут стрелки. Скоро семь. Но Ананьин не знает, что атака батальона назначена на семь утра: идущему в разведку не положено этого знать.

– Мы будем тебя живого палить на огне, – стиснув зубы, шипит переводчик. – Сначала распятие, потом огонь.

Ананьин понимает – это не угроза. От этих людоедов всего можно ожидать. И вдруг… гул самолетов, явственный, тугой, ноющий, как зубная боль. Офицер кивнул верзиле, и тот вышел за дверь – посмотреть. Через минуту вернулся с веселой миной, и Ананьин понял: немцы полетели бомбить Бородинское поле. А вот и первые отдаленные взрывы встряхнули избу. И еще, уже близко, ухнуло так, что полетели остатки стекол в окнах. Переводчик и офицер вскочили со своих мест и недоуменно переглянулись: это уж слишком. Но в тот же момент от нового мощного взрыва бомбы изба покачнулась, будто фантастический богатырь толкнул ее в сторону, заскрипели вверху стропила, угол потолка обвалился.

Да, асы фельдмаршала Кессельринга не рассчитали. Когда от их бомбы обрушился угол потолка в шевардинской избе, где допрашивали Ананьина, все эсэсовцы в панике метнулись вон.

На стене остановились ходики. Было без пяти семь. Опираясь на руки, Ананьин пополз в переднюю. Он рассчитывал, что в крестьянской избе должен быть подпол, где можно будет укрыться, но, к досаде своей, не обнаружил в передней подпола. Мысль работала напряженно, подталкиваемая бешеным желанием выжить. Он знал, что немцы не оставят его в покое, они вернутся в избу, как только придут в себя. Он с трудом поднялся на руках, опустился на стоящую у стенки лавку, машинально взглянул в окно и, к своему ужасу, увидал идущих к избе все тех же фашистов. Но в это время произошло что-то страшное. Точно дьявольский ураган пронесся над Шевардино: воющий свист потряс воздух, небо обрушило на землю десятки огромных железных сигар, которые, взрываясь, исторгали огонь и сотни тысяч осколков. Ананьин понял все: это дали залп наши «катюши». Он видел, как немцы, не добежав до избы, упали на землю, вдавливая себя в снег и закрыв руками голову. И Ананьина охватил дикий восторг.

– Ага-а-а! Не нравится! – кричал он в окно торжествующим голосом. – Что, получили, паразиты?! Ну еще, «катюша», родная, садани еще! Ну дай же, дай им, гадам!

Он совсем не думал о том, что снаряд «катюши» может угодить в избу и разнести ее в щепки вместе с ним, Андреем Ананьиным. Но, к его досаде, «катюши», сделав один залп, замолчали. Ананьин с выжидательным любопытством смотрел на немцев. Переводчик в судорогах корчился на снегу, очевидно, был ранен; офицер лежал неподвижно в прежней позе, держась за голову, а верзила эсэсовец поднялся во весь рост, ошалело посмотрел вокруг, и вдруг его безумный взгляд устремился на окно, в котором расплылось в ликующей улыбке довольное лицо Ананьина. И тогда фашист выхватил из кобуры пистолет, но не выстрелил в окно, а бегом бросился в избу. Остановившись на пороге в позе профессионального убийцы, он уставился на Ананьина тупыми, кроваво-бычьими глазами. Ананьин понял, что произойдет в следующую секунду, понял и захохотал в лицо эсэсовцу:

– Что?! Получили? Капут! Гитлер капут!

– Капут! – в тон выкрикнул фашист и разрядил в Ананьина всю обойму.

А через четверть часа батальон майора Щербакова ворвался в Шевардино, завязав с батальоном СС рукопашный бой. Павел Голубев озверело орудовал штыком и прикладом, крепко матюкался, приговаривая: «Это вам за Ананьина! За Андрюшу!» Но Андрей Ананьин ничего уже не видел и не слышал. Он лежал на холодном грязном полу полуразрушенной избы с перебитыми ногами и простреленной грудью, приоткрыв смеющийся рот. Он был мертв. Не знал он о том, что спустя час после того, как ударили по эсэсовцам «катюши», полковник Полосухин докладывал генерал-майору Лелюшенко, что немцы выбиты из Шевардино и что батальон Щербакова, преследуя фашистов, ворвался в деревню Фомкино.

– Молодцы! Давно бы так! – кричал в телефон командарм.

Но торжество было преждевременным. Частный успех одного батальона, полка или даже целой дивизии – это еще не победа. И день 16 октября принес на Бородинское поле много огорчений.

После бомбежки и артиллерийской подготовки немцы крупными силами пехоты и танков перешли в наступление на всей полосе обороны пятой армии генерала Лелюшенко. Гитлер торопил Бока, а тот в свою очередь поторапливал Клюге, Гёпнера и Гота. Ночной морозец сковал землю и дал больше простора для танков, бронетранспортеров и мотоциклистов.

На правый фланг 32-й дивизии, где до сего времени положение было более или менее благополучным и оборона казалась прочной и стабильной, 16 октября ринулось около пятидесяти танков. Отряд ополченцев и мотоциклетный полк оборонялись отчаянно. Их бутылки с горючей жидкостью, противотанковые ружья и гранаты, а также батареи сорокапяток подожгли несколько танков и транспортеров, прижали к земле пехоту у извилистых западных берегов реки Колочь, но все это не дало возможности сдержать мощного бронированного удара. В двух местах оборона лопнула, и в образовавшиеся проломы хлынули танки, заняли деревни Бородино, Горки и нацелились дальше на восток. Нависла непосредственная угроза не только над КП Полосухина, но и Лелюшенко. Гитлеровские танкисты уже ставили свои автографы на гранитном обелиске, установленном на месте, где когда-то находился командный пункт фельдмаршала Кутузова, на белых памятниках лейб-гвардии Егерскому полку и матросам гвардейского экипажа. А фашистские пехотинцы фотографировались на фоне огромного чугунного памятника в виде креста, возвышающегося над старинной мортирой и опущенным бронзовым флагом. Им не терпелось увековечить себя на историческом поле русской славы, им было лестно послать эти фотографии в Берлин как победные реляции. А с колокольни бородинской церкви через речку Колочь тяжелый пулемет немцев бил по памятникам седьмой пехотной дивизии и второй конной батарее, между которыми размещался наблюдательный пункт Полосухина.

Виктор Иванович видел, что железное кольцо вокруг дивизии сжимается. Отряду ополченцев, занявшему оборону на восточном берегу Колочи, севернее Бородино, приказал держаться до последнего, а небольшой свой артрезерв сорокапяток выдвинул в заросли кустарника на южный берег речки Стонец. Его больше всего беспокоило положение отряда ополченцев и мотоциклетного полка, на которых с тыла могли в любую минуту наброситься танки. Но танкисты имели строгий приказ: не задерживаться и не топтаться на окопах, не терять времени, а идти вперед, напролом, устремляться к Можайску – последнему, как считали немцы, опорному пункту перед Москвой. Они, конечно, знали, где находится штаб пятой армии и командный пункт Лелюшенко. Немецкие танки, двинувшись по шоссе из Горок на Татариново и угодив под фланкирующий огонь сорокапяток с южного берега реки Стонец, сразу же повернули на северо-восток. Этот маневр видел Полосухин со своего НП и тут же позвонил командарму, чтобы предупредить его об опасности, ну и, конечно, попросить помощи: над отрядом добровольцев по-прежнему висела угроза танковой атаки с тыла.

– Всеми силами держите оборону южного берега реки Стонец и восточного берега Колочи, – распорядился командарм. – Контратакуйте в направлении Бородино и Горок. Пусть пример батальона Щербакова послужит вам уроком. Все, комдив, действуйте!

Положив трубку, встревоженный Лелюшенко вызвал командира 20-й танковой бригады полковника Орленко.

– Тимофей Семенович, пришел твой час. Фашистские танки идут сюда, на КП. Немедленно контратакуй!

«Пример батальона Щербакова послужит уроком», – звенели в ушах Полосухина слова командарма. В них звучали и приказ, и упрек одновременно. Комдив понимал, что урок уроком, но ситуация у Щербакова под Шевардино складывалась несколько иная, чем сейчас здесь. Там наша пехота при поддержке танков, артиллерии и «катюш» атаковала вражескую пехоту внезапно на рассвете, здесь же, в Бородино и Горках, были немецкие танки и прорвавшиеся вслед за ними на бронетранспортерах автоматчики. А Полосухин не имел под рукой резерва, который можно было бы бросить по тонкому льду рек Стонец и Колочь на Бородино и Горки. Больше того, Виктор Иванович еще не знал, что батальон Щербакова под напором десятикратно превосходящих сил противника снова вынужден был оставить только что занятое Фомкино и что у Шевардинского редута сейчас идет ожесточенное сражение батареи Николая Нечаева с тридцатью фашистскими танками. Ему доложат потом, как орудийный расчет сержанта Алексея Русских подбил пять танков, а когда упал на лафет смертельно раненный командир орудия и из всего расчета в живых оставался только наводчик Федор Чихман, Шевардинский редут продолжал яростно огрызаться прицельным огнем. Танки были уже рядом: три из них шли в лобовую, напролом, другие обтекали редут слева и справа, устремившись вперед – на Семеновское и Багратионовы флеши – с целью выскочить на станцию Бородино, а оттуда одним махом достичь Можайска, замкнуть кольцо вокруг пятой армии и похоронить ее на Бородинском поле. Три танка, стреляя из пушек и пулеметов по кургану, где у единственного уцелевшего орудия оставался единственный живой наводчик, шли на штурм, казалось, неуязвимого бессмертного редута. Федор Чихман сам подносил снаряды, сам заряжал, сам наводил пушку и сам себе подавал сокращенную, неуставную, команду:

– По фашистскому гаду, бронебойным, огонь!

И после выстрела уже не три, а два танка продолжали зловеще ползти к редуту. Потом снова выстрел – теперь почти в упор, – и черный дым из стальной утробы потянулся в морозное небо упругими клубами. Но тот, третий, последний, танк на минуту остановился и тоже саданул ответным снарядом по орудию. Как будто электрическим током пронзило Федора Чихмана, но он удержался на ногах, схватившись левой рукой за щит. В первый миг он ничего не понял, даже боли не ощутил – он просто видел, как уже к самому подножию холма приближался последний, третий, танк, медленно поднимая тупорылую пушку, и на ней, на этой пушке, готовой вновь плюнуть снарядом, сосредоточилось все внимание Федора Чихмана. Надо было опередить врага, выстрелить раньше, чем это сделает танк, и Федор нагнулся, чтобы взять снаряд, и только в этот миг, не чувствуя боли, увидел, что у него нет правой руки, увидел оголенную, окровавленную кость и, еще не сообразив, что с ним произошло, инстинктивно схватил левой, целой и невредимой, рукой снаряд, дослал его в казенник и, почти не целясь, выгадывая секунды, выстрелил. И тут же упал без сознания.

Через тридцать лет после этого боя Дмитрий Лелюшенко, Николай Нечаев и Федор Чихман встретятся на Бородинском поле солнечным летним днем, вспомнят тот тяжелый октябрь сорок первого и боевых друзей, что лежат в братских могилах возле станции Бородино и на западной окраине деревни Горки. Но в те минуты, когда на правом фланге фашистские танки рвались на КП армии, Виктор Иванович Полосухин еще не знал, что на левом фланге другая группа танков штурмует Шевардинский редут. Лишь когда он положил трубку полевого телефона после разговора с командармом, на его НП снова раздался телефонный звонок. Подполковник Макаров натянутым, искусственно сдержанным голосом докладывал, что от Шевардино в направлении Семеновского и Багратионовых флешей идет свыше двадцати танков врага. Полосухин выслушал его очень спокойно и неожиданно переспросил:

– Сколько ты сказал? Около двадцати?.. Это ничего, это совсем немного. Для вас это пустяк, сущий пустяк. Сейчас здесь, на правом фланге, тяжеловато, здорово жмет. Главный удар немец направил сюда. Занял Бородино. Ты вот что, Глеб Трофимович, рассчитывай на свои силы, на себя надейся. Только на себя. И смотри – чтоб ни один танк не проскочил. Я надеюсь на тебя и верю – твои молодцы не подведут, не дрогнут. Так и передай им. Желаю удачи.

Он хотел сказать, что прошедшей ночью хорошо поработали минеры, что перед орудиями полка на всем протяжении оборонительной линии густо поставлены противотанковые мины, но Макаров об этом и сам знал. И не только он, знали и командир дивизиона капитан Кузнецов, и командир батареи старший лейтенант Думчев, и командир взвода лейтенант Гончаров, и командир орудийного расчета сержант Ткачук, и наводчик ефрейтор Лихов, знали все артиллеристы, не исключая Чумаева и Акулова.

От Шевардино шли немецкие танки. Артиллеристы Глеба Макарова молчали: таков был приказ командира полка – пока не пройдут минное поле, не обнаруживать себя. Шли они по обе стороны старинного тракта, окаймленного древними, видавшими виды березами, на которых вызывающе нарядно ж ярко сверкал и переливался первый иней. По самой дороге уступом назад двигалась группа саперов с миноискателями – немцы были уверены, что если и поставлены мины, то прежде всего на дороге. Глеб, прильнув к окулярам, проговорил:

– Осторожничают, паразиты, минеров пустили. А дорога-то как раз и не минирована, проход для своих, для Щербакова и Нечаева, оставили. – Затем обратился к стоящему рядом Кузнецову: – Артем Артемыч, прикажи угостить минеров из одного орудия, чтоб по проспекту не ходили. Пусть отвыкают от дурных привычек.

– Есть, товарищ подполковник, это мы с удовольствием, – с будничной веселостью ответил Кузнецов и, подойдя к телефонному аппарату, распорядился.

Грохнул выстрел, затем второй, третий.

Глеб видел в стереотрубу, как минеры шарахнулись за толстые стволы берез, залегли, притаившись. Сказал, не отрываясь от окуляров:

– Жалко, один снаряд в березу угодил. А она как-никак современница Кутузова. Живая реликвия.

Егор Чумаев и Кузьма Акулов стояли в сторонке и напряженно всматривались в зловещее движение танков. Невозмутимое поведение командира полка, его кажущаяся беспечность или даже бравада действовали благотворно на окружающих. По крайней мере, капитан Кузнецов проявлял завидное самообладание и, казалось, не то что подражал своему командиру, а старался перещеголять подполковника в хладнокровии и выдержке. Грубое, словно вырубленное в камне лицо его хранило строгость и обыденное спокойствие. Он ни малейшим движением, ни жестом не реагировал на свист снарядов над головой. А из танков теперь стреляли именно по этому кургану, где находился НП Макарова.

Егор Чумаев сказал Акулову, но так, чтоб и другие слышали:

– Если один снаряд сюда случайно угодит, то всем нам крышка в этой яме.

«Предупреждает из трусости. А вообще-то, он прав», – подумал Глеб, глядя вперед уже в бинокль. Танки приближались к минному полю. Глеб сказал Кузнецову:

– Начинается. Иди к себе. И чтоб никакой паники. Только по нашим трупам могут пройти.

– И по трупам не пройдут, Глеб Трофимович, – негромко отозвался Кузнецов, впервые назвав старшего начальника не по званию.

Макаров доброжелательно кивнул, и Кузнецов без суетливости, но быстро спустился с кургана и по рву зашагал на свой КП.

Чумаев как-то странно посмотрел ему вслед, затем самодовольно шепнул Акулову:

– Видал? Моя идея, я подсказал. А то болтается тут без надобности. Один глупый снаряд – и всем крышка.

– Как пить дать. Ты у нас известный стратег… – В хитроватых глазах Акулова блеснули иронические искорки.

А Чумаев этаким лебезящим голоском в сторону широкой спины Глеба:

– Товарищ подполковник, вы сегодня с утра неемши. Может, перед боем подкрепились бы маленько? А то как же на голодный желудок?..

– Умные идеи, Егор, приходят к тебе всегда с опозданием, – не поворачивая головы и не отрываясь от своих мыслей, отозвался Глеб.

– Да я мигом, один момент, – сказал приглушенно Чумаев, сказал для Акулова, а не для командира полка и, скатившись с кургана, по-заячьи запрыгал в сторону монастыря.

«Хитер, бестия, ну и ловкач», – подумал Акулов.

А Глеб, по-прежнему не поворачиваясь, заговорил:

– А вообще, Чумаев, натощак оно, может, и лучше. В голодном человеке пробуждается зверь. Сейчас нам это необходимо.

– Так-то оно так, товарищ подполковник, только у Егора своя стратегия и тактика.

– Это что у тебя за тактика, Егор? – Глеб не знал, что Чумаева уже и след простыл, ждал ответа. Акулов нарочито молчал. Глеб обернулся и, не найдя своего ординарца, удивился: – Где же он?

– Ускакал насчет завтрака соображать.

– Да-а, он у нас сообразительный, – покачал тяжелой головой Глеб. – Как ты, Кузьма, находишь, сообразительный Чумаев?

– Чересчур, товарищ подполковник, – лукаво ответил Акулов, шмыгнув носом. – Не то что покойный батальонный комиссар: пошел в атаку и не сообразил, что его могут убить.

– Вы могилу гильзами окантовали?

– Все сделал, как было приказано, – ответил Акулов, хлопая глазами.

– Гильзы глубоко в землю вогнали?

– Считайте, по самые шляпки.

«Непостижимое спокойствие, – подумал Акулов о Макарове. – Танки вон уже видны невооруженным глазом, несколько снарядов угодило в толстую стену монастыря, и осколки от них шлепнулись здесь, возле НП, а его это как будто совсем не касается, его интересует, хорошо ли помечена могила Гоголева».

Час тому назад Глеб обошел позиции полка, побывал у каждого орудия. Сопровождавший Макарова командир батареи Думчев доложил, что прорвавшиеся вчера к станции два немецких танка напоролись на засаду наших танков и были уничтожены. Таким образом, угроза с тыла была устранена, и Думчев обратился к командиру полка с просьбой разрешить ему расположить взвод Дикуши между взводом Гончарова и соседней батареей.

– Меня беспокоит лес у железной дороги, – объяснял мрачноватый Думчев. – Если прорвутся оттуда, двумя орудиями их будет трудно остановить.

Макаров согласился: этот лесок и его беспокоил. Беспокоило его и положение дивизиона капитана Князева. На рассвете от Князева на подводе прибыли тяжелораненые артиллеристы. Сопровождавший их ефрейтор вручил командиру полка донесение Князева, в котором сообщалось, что дивизион вместе с небольшим отрядом добровольцев ведет непрерывный бой, находясь во вражеском полукольце. И добровольцы, и артиллеристы несут потери в людях и технике. Взвод, сопровождавший контратаку Гоголева, полностью погиб, а пушки его раздавлены танками. Но самое главное – в дивизионе кончаются снаряды и продукты. Рубеж, который они удерживают, по мнению Князева, сейчас уже не представляет тактической ценности, поскольку немцы обошли его с юга и севера. Дивизион Князева и отряд добровольцев оказались в тылу у немцев. Но ни Князев, ни отряд добровольцев не могут без приказа оставить позиции. Обо всем этом Макаров доложил комдиву, намекнув, что в настоящее время дивизион Князева был бы очень кстати здесь, на Бородинском поле. Но Полосухин сказал, что ему видней, где находиться отряду добровольцев и дивизиону Князева, что именно эта группа держит под контролем отрезок автострады и мешает немцам подбросить резервы артемковской группировке.

– А снаряды и продовольствие им пошлите, и немедленно! – приказал Виктор Иванович и добавил с неприсущим ему раздражением: – А вообще, подполковник, об этом вам следовало раньше побеспокоиться.

Продукты и боеприпасы Макаров направил Князеву тотчас же.

Во взводе Гончарова Глеб задержался дольше, чем у других орудий. С бойцами беседовал откровенно, не скрывая сложности и остроты положения.

– Мы должны быть готовы ко всему. У каждого из нас есть только одна жизнь. И нам она дорога, – говорил он, сидя на орудийном лафете. – Нас схватили за горло и хотят задушить. Всех. Отнять у нас все – родину, близких, родных. И мы можем либо умереть в бою, либо победить. Иного выбора нет.

Он посмотрел на Гончарова, сосредоточенного, сверкающего карими внимательными глазами, спросил:

– У тебя где семья?

– На Кубани, – тихо ответил тот и облизнул пересохшие губы.

– У тебя, Тарас Ткачук?

На Полтавщине, товарищ подполковник, – выдохнул сержант, и белесые мелкие ресницы его затрепетали.

– У тебя? – кивнул на большелобого наводчика.

Тот ответил бойко, как на смотру:

– Ефрейтор Лихов! У меня, товарищ подполковник, семья в Архангельской области. Поморы мы.

Глеб кивнул головой, посмотрел невидяще в пространство, сказал:

– А у меня жена и дочурка… в горящем эшелоне. А сын Славка где-то под Артемками. – Кивнул в сторону железной дороги, прибавил: – Совсем мальчишка.

– А вы сами откуда родом, товарищ подполковник? – полюбопытствовал Лихов.

– Я москвич. Там у меня отец, мать, сестра. А младший брат где-то на фронте, танкист.

– Вот чудно, товарищ подполковник, – снова заговорил Лихов. – Москва рядом, а я ее еще и не видал. Только в кино. А хочется.

– Увидишь, Лихов. Разобьем Гитлера здесь, у стен Москвы, и я дам тебе увольнительную на целые сутки. Поезжай смотри.

– Очень благодарен, товарищ подполковник, только у меня теперь другая задумка есть. Сначала хочу Берлин посмотреть, а опосля и Москву. Для сравнения.

– Что ж, хорошая у тебя задумка, лихая! – одобрил Глеб.

– Так при моей-то фамилии иначе и нельзя, – бойко ответил ефрейтор, и слова его придали всей беседе какой-то новый настрой.

Глеб вспомнил этот разговор теперь, стоя на своем НП. Отсюда, с наблюдательного пункта, Глебу Макарову был виден весь сектор обороны полка, за исключением тех немногих участков, которые прикрывались кустарником и леском на левом фланге у железной дороги, где стояла батарея Думчева. Глеб знал, что весь полк, все его подчиненные – от командира дивизиона до подносчика патронов – внимательно наблюдают сейчас за приближением вражеских танков и, затаясь, как охотники в засаде, ждут момента, чтобы ударить неожиданно метким прицельным снарядом. Глеба беспокоили не столько эти танки, сколько идущие вслед за ними бронетранспортеры с мотопехотой. Полк не имел стрелкового прикрытия и, как еще раз подтвердил Полосухин, должен был надеяться только на собственные силы. Левый фланг, особенно этот лес у железной дороги, вызывал особую тревогу командира полка, он даже хотел перебросить к Думчеву со стороны Семеновского один огневой взвод, но после того, как комдив сообщил, что на правом фланге дела пошатнулись и немецкие танки заняли деревню Бородино, а оттуда могли повернуть на Семеновское, выйти во фланг и в тыл артиллерийским позициям Макарова, Глеб решил, что никого не надо никуда передвигать, просто надо драться хладнокровно, так, чтобы каждый снаряд попадал в цель.

Он знал, что теперь исход боя с прорвавшимися у Шевардино и устремившимися к Багратионовым флешам и Семеновскому фашистами будет зависеть не от командарма и комдива, у которых нет резервов, и даже не от него самого – командира полка, а от тех, кто непосредственно стоит у орудий. Со своей стороны он как будто все предусмотрел, все сделал. Он вспомнил те свои слова, которые говорил сегодня бойцам и командирам, и подумал с досадой, что чего-то не досказал, не сумел так, как бы это смог покойный Гоголев. У комиссара получалось все как-то проникновенней, горячей. Тот знал силу слова, берущего за душу. И слова свои подтвердил личным примером. У Гоголева слова не расходились с делом. И вдруг, сам не зная почему, все так же глядя вперед, спросил:

– А скажи, Кузьма, что самое ценное в человеке?

Этот неожиданный вопрос, заданный в столь сложных обстоятельствах, показался Акулову странным и не совсем уместным. Он ответил торопливо, не думая, первое, что пришло на ум:

– Храбрость и мужество, товарищ подполковник.

– Искренность, Кузьма. Когда у человека слова не расходятся с делом. А самое подлое в человеке – лицемерие, демагогия.

Подумал: «Акулов, конечно, тоже прав – сейчас нам нужны мужество и храбрость. Это солдату. А я имел в виду вообще человека. Гоголев был цельным, монолитным». Пояснил вслух:

– Человек, Кузьма, должен быть цельным, не двуликим. Понимаешь? Чтоб как монолит. Из одного куска.

– Да как не понять, товарищ подполковник. У нас в деревне был такой: на собраниях бойко говорил за советскую власть, а после собрания колхозный коровник поджег.

Но Глеб уже не слушал его, вернее, слушал машинально, а думал совсем о другом. Сейчас начнется ожесточенный бой, к которому он готовился, о котором думал и которого ждал. Ждал, как это ни странно, с нетерпением. Для него это был уже не первый бой, и чувства теперь были совсем иные, чем перед первым боем, в июне. Он вполне отдавал себе отчет в том, что может погибнуть именно в этом бою. К мысли о возможной смерти он привык, она его не то что не пугала, она просто-напросто не занимала его. А вот сейчас явилась непрошеной гостьей, неожиданно и опять же какой-то необычной стороной: он подумал, если уж суждено ему быть убитым, то лучше бы здесь, на Бородинском поле, как Гоголев.

Частые думы о жене и дочери истомили, но не ожесточили его душу. Он продолжал думать о них как о живых, не теряя веры в чудо. Они являлись к нему по ночам в тревожном сне даже здесь, на Бородинском поле, когда ему удавалось сомкнуть глаза на часок-другой. Они явились к нему в мыслях и теперь, когда фашистские танки приближались к минированной полосе перед обороной его полка. И Нина, тогда еще не Макарова, а Неклюдова, вспомнилась ему веселой девчонкой с необычным цветом глаз, и ее дом в Девятинском переулке, двухэтажный старый, с прогнившей деревянной лестницей, и шумная коммунальная квартира, в которой она жила. Мысли о маленькой Наташе разрывали сердце и взывали к отмщению.

Танки приближались. Глеб знал, что сейчас он должен быть не здесь, на НП, а на своем командном пункте, куда сходились нити управления боем, но он не спешил уходить. Отсюда, с высокого холма, удобно было наблюдать за полем боя, и он решил остаться здесь, где по соседству с могилой неизвестного солдата стояло орудие сержанта Ивана Федоткина, бывшего токаря. Маленький юркий Федоткин, энергично жестикулируя, что-то объяснял своим подчиненным Елисею и Петру Цымбаревым. Петр, круглолицый, кареглазый, степенный и обстоятельный, внешне и характером удивительно похожий на своего отца Елисея, был наводчиком, Елисей – заряжающим. Идущие в атаку танки стреляли из пушек, и так как курган этот был слишком заметной целью, то больше всего снарядов выпадало на его долю. Снаряды то со свистом пролетали так низко над курганом, что инстинктивно хотелось прижаться к земле, то врезались в примороженную толщу холма, вздымая фонтаны земли, снега и горячих осколков, которые барабанили по орудийному щиту. Акулов считал немецкие танки. Макаров тоже считал. Спросил Акулова:

– Сколько?

– Не меньше двадцати, товарищ подполковник.

– Пожалуй, больше, – отозвался Макаров.

– А почему бы их с дальней дистанции не шугануть? – подсказал Акулов.

– Рано, Кузьма, терпение. Шуганем в свое время.

Федоткин слышал этот диалог, тоже отозвался из-за щита:

– Разрешите нам, товарищ подполковник, все равно нас-то они давно обнаружили.

– Погоди. Ты начнешь – другие подхватят преждевременно, – спокойно произнес Макаров.

Но ждать долго не пришлось. Первый танк подорвался на мине на левом фланге, у самой железной дороги. Он выскочил из леса неожиданно и сразу бросился в сторону кустов, где стояло орудие сержанта Ткачука. Сержант даже не успел подать команду, как прозвучал глухой и не очень сильный взрыв, и танк завертелся на одной гусенице. Бледный, худенький Ткачук понял, что танк наскочил на мину, и решил добить его, зычно скомандовал:

– Прицел шестнадцать, по танку…

– Отставить! – послышалась глухая команда лейтенанта Гончарова. – Он от нас никуда не уйдет, а сейчас незачем себя демаскировать. Вон они – главные, смотрите.

Танки приближались к переднему краю. От их рева, от грохота и лязга гусениц гудел надрывно воздух и жалобно стонала земля. Когда Гончаров скомандовал Ткачуку «Отставить», справа, в стороне монастыря, напротив НП командира полка, раздалось несколько глухих взрывов мин. Вслед за тем поднялась яростная артиллерийская пальба – это вторая батарея вступила в бой с танками. Начало эту пальбу орудие Федоткина, когда, как и на левом фланге, головной танк наскочил на мину.

Глеб видел, как эти танки подорвались на минах, но другие продолжали стремительный бег вперед. И что удивило и встревожило командира полка, так это то, что первые залпы орудий не причинили танкам никакого вреда. Не может быть, чтобы наводчики мазали – Глеб видел, как снаряды попадали в лобовую броню, а танки тем не менее как ни в чем не бывало продолжали идти напролом. Один танк уже проскочил было невредимым минированную полосу и устремился прямо к подножию кургана. Но на этот раз посланный Петром Цымбаревым снаряд оказался для него смертельным: он прошил броню и разорвался внутри танка. Три танка уже горели справа от кургана, один танк горел слева. И тогда произошло нечто неожиданное: все танки, очевидно по единой команде, повернули влево – на Багратионовы флеши и пошли друг за другом гуськом. Они решили таким образом преодолеть минное поле. Лейтенант Гончаров в это время находился возле орудия Тараса Ткачука, а танки шли прямо на второе орудие, которым командовал старший сержант Малахов. Огонь их пушек и пулеметов был сосредоточен на Малахове. Малахов отбивался яростно, и один танк был подожжен именно им, но вдруг его орудие замолчало… Гончаров в тревоге подумал, что там что-то случилось, и решил было уже бежать к Малахову, как в этот самый момент раздался оглушительный взрыв здесь, у пушки Ткачука… Гончарова отбросило в сторону. В первое время лейтенант не почувствовал боли и быстро подхватился, на минуту ошеломленный, не сразу сообразивший, что произошло. Первым, кого он увидел, был Лихов, неподвижно лежащий на спине с удивленным лицом. Потом – Ткачук, торопливо поворачивающий орудие влево, в сторону головного танка, который, выскочив из леска, подорвался на мине. Мелькнула мысль: «Что он, спятил? Надо бить по этим, что рвутся на Малахова, а он… по мертвецу».

И в эти секунды Гончаров увидел, как один танк вырвался из минированной полосы и пошел на Малахова. Лейтенант бросился к Ткачуку и, неумело матерясь, закричал:

– Ты что?! Куда, дура! Справа танк!..

Но, не слушая его, Ткачук выстрелил по танку слева и, когда тот задымил, поворачивая орудие вправо и отвечая на ругательства лейтенанта, сказал с необычной для него резкостью и злобой, совсем уж неожиданно перейдя на «ты»:

– А ты не видишь, кто влепил нам снаряд? По твоей милости мы не прикончили его сразу, когда ему миной гусеницу снесло.

– Лихова убило! – взволнованно сообщил заряжающий.

Но на него заорал Ткачук:

– Снаряд! Давай снаряд!

И тогда Гончаров увидел, как прорвавшийся танк прошел через орудие Малахова и затем, повернув несколько левей, направился в сторону КП полка. Но Ткачук, выполнявший сейчас обязанности командира и наводчика, стрелял не по тому танку, который смял расчет Малахова, а по тем, что шли вслед за ним. Стрелял удачно, метко: рядом с подорвавшимся на мине вторым танком теперь задымил третий. У Гончарова неожиданно закружилась голова, и он, теряя сознание, мягко, как-то беспомощно опустился на снег. Он был ранен тем же снарядом, осколок которого наповал сразил Лихова, только в горячке он несколько минут не чувствовал боли и даже не подозревал о своем ранении.

Думчев находился в это время во взводе лейтенанта Дикуши. Оба орудия этого взвода сосредоточили свой огонь по танкам, вытянувшимся в колонну, а когда один из них смял соседнее орудие взвода Гончарова и пошел на КП, Думчев приказал Дикуше повернуть орудия с запада на восток и во что бы то ни стало уничтожить прорвавшийся в тыл фашистский танк.

Все, что видел Думчев и его подчиненные, наблюдал и Глеб Макаров с высокого холма. И хотя расстояние до прорвавшегося танка от холма было намного больше, чем от батареи Думчева, Глеб приказал Ивану Федоткину то же самое, что приказал Думчев Дикуше: развернуть пушку на восток и бить по танку, идущему на КП. Таким образом танк этот оказался под перекрестным огнем трех орудий. Трудно сказать, чьи снаряды достигли цели, но танк был подбит недалеко от могилы Александра Гоголева. Думчев утверждал, что танк подбил расчет сержанта Джумбаева, Иван Федоткин считал, что и Петр Цымбарев, выпустивший по этому танку три снаряда, не мог промахнуться. Танк загорелся, а выскочивших из него танкистов из автомата сразил начальник штаба полка Судоплатов. Но в то время как Федоткин развернул свое орудие на сто восемьдесят градусов, то есть в направлении КП, случилось то же самое, что случилось десятью минутами раньше на левом фланге: один из подорвавшихся на мине танков, оказывается, не был покинут своим экипажем и продолжал обстреливать курган с близкой дистанции. Один его снаряд разорвался на самом кургане. Петр Цымбарев безжизненно повис на лафете. Опаленное огнем лицо его было изуродовано, каска пробита осколками в нескольких местах и отброшена в ров, окружавший курган. Елисей подхватил сына на руки и как обезумевший помчался с ним в сторону монастыря, приговаривая на бегу, точно заклиная:

– Петя, Петруша, не умирай… Сыночек, родной мой, потерпи, потерпи еще немножко… Сейчас доктор… Он сделает… операцию сделает. Ну потерпи.

Он бежал с бесценной ношей своей на перевязочный пункт, не обращая внимания на свист снарядов, осколков и пуль и с ужасом отгоняя ту страшную, жуткую мысль, что уже никакой на свете доктор, волшебник, маг и чародей не сможет воскресить его сына. И лишь попавшийся ему навстречу Егор Чумаев развеял все его зыбкие иллюзии, сказав жестокую правду. Поискав пульс на холодной руке и не найдя его, прильнув ухом к груди, он сказал негромко, но до обидного естественно и просто, как проста, впрочем, и естественна смерть на войне:

– Мертв. Да и как быстро стынет. Глаза бы надо закрыть. – И, не дожидаясь, когда это сделает отец, сам пальцем нажал на веки и прикрыл ими глаза. Получилось это у него привычно, словно он уже много раз закрывал глаза покойникам. Потом, вспомнив о своем командире, который находился там же, где был убит Петр Цымбарев и которому он нес в котелке завтрак: разогретую говяжью тушенку и кусок черного хлеба, спросил:

– Это как же его? Подполковник где?..

– Ранен подполковник, – печально ответил Елисей и прибавил жалостно, по-женски: – Все лицо у него в крови.

Чумаев ничего не сказал Елисею и по-заячьи запрыгал на НП.

Глеб Макаров и в самом деле был легко ранен. Осколок снаряда срезал мочку правого уха и пробороздил щеку – кровь залила его лицо. Когда Елисей после взрыва увидел упавшего на лафет сына, он не сразу бросился к нему, вначале посмотрел на командира полка и, увидев его окровавленное лицо, понял, что произошло, подхватил на руки сына. Сам же Макаров не почувствовал своего ранения, ему об этом сказал Акулов, тогда он резко провел ладонью по щеке и, не ощутив боли, а только размазав по лицу кровь, решил, что это пустяк, царапина, решительно отмахнулся от Акулова, приказал ему занять место заряжающего, а место наводчика уже занял Иван Федоткин. Орудие снова повернули в сторону Шевардино, откуда по незаминированной дороге двигалась колонна бронетранспортеров.

Бой был в самом разгаре. Над всем Бородинским полем стоял неумолкаемый грохот, а перед Багратионовыми флешами висела ржавая дымка, образовавшаяся от артиллерийской стрельбы, разрывов снарядов и едкой гари, которую доносил сюда западный ветер от горящих фашистских танков. Глеб видел, как сгруппировавшиеся на левом фланге в секторе батареи Думчева танки, напоровшись на минное поле и меткий огонь артиллеристов, начали поспешно отходить. Вслед за отходом танков он увидел бронетранспортеры на дороге и пехоту справа и слева от дороги. Стал ясен замысел немцев: захватить наши артиллерийские позиции стрелковыми частями.

Обстановка принимала угрожающий оборот. У полка не было стрелкового прикрытия. Если фашистской пехоте удастся ворваться на позиции полка, она подавит своей массой, численностью всю его артиллерию и откроет путь танкам на Семеновское, Псарево, станцию Бородино. Словом, это будет конец не только полку, но и всей 32-й дивизии. Не теряя времени, он с НП по телефону приказал всем батареям открыть огонь по бронетранспортерам и рассыпавшейся по заснеженной равнине пехоте, а сам затем быстро пошел на свой КП, чтобы немедленно связаться с Полосухиным.

Внизу кургана, у рва, он лицом к лицу столкнулся с Чумаевым. Видя окровавленное лицо командира и необычно встревоженные злые глаза, Чумаев растерялся, сник, смотрел на Глеба виновато-пришибленным взглядом, облизывал посиневшие губы и не решался произнести ни слова. Только молча стыдливо выставлял вперед котелок с тушенкой и моргал белесыми ресницами.

– К орудию, к Федоткину, живо, – на ходу бросил ему Глеб, не удостоив даже взглядом.

В блиндаж КП он ворвался как ураган, напугав всех своим видом – в крови были и лицо, и руки, и светлый дубленый полушубок.

– Что с вами? – поднялся начальник штаба Судоплатов. – Врача! Немедленно!..

– Ничего со мной, а врача прошу не беспокоить, – сурово сказал Глеб и потянулся к телефону.

Доложив комдиву обстановку, Глеб попросил поддержать полк хотя бы ротой стрелков. Он знал, что у Полосухина в данный момент нет в резерве этой роты, и все же просил, чтобы, получив отказ, обратиться с новой просьбой.

– Положение, товарищ полковник, критическое, – говорил Глеб, стараясь сохранять спокойствие. – Попросите у командарма поддержки «катюш». Хотя бы два залпа. Они так нужны. На худой конец, хотя бы один залп по скоплению пехоты. Это спасет положение.

– Не обещаю, Глеб Трофимович, – ответил Полосухин. – Противник прорвался к командному пункту армии. «Катюши» отведены в тыл. Генерал Лелюшенко ранен. Продержитесь. Постараюсь чем-нибудь помочь. Но сейчас держитесь… Об отходе чтоб и мыслей не было. Вы поняли меня?

Комдив положил трубку, С минуту Глеб сидел молча, уставившись отрешенно на Судоплатова. Начальник штаба настороженно и выжидающе смотрел на командира. Появился запыхавшийся фельдшер, проворно открыл свою сумку, достал спирт, йод, бинты. Глеб отстранил его рукой:

– Погоди, не к спеху. – Потом заговорил, щуря глаза и никого не замечая: – На правом еще сложней. Командарм ранен. Резервов нет. – Вскинув голову и сжав кулак, твердо и с неистовой решимостью сказал: – Надо держаться. До последнего снаряда, до последней гранаты. Пехоту будем косить шрапнелью. Все поле засыплем шрапнелью. Я пойду на батареи.

– Товарищ подполковник, разрешите перевязать, – взмолился фельдшер и решительно преградил ему дорогу.

Глеб недовольно поморщился, но уступил:

– Давай, только побыстрей.

Пока фельдшер промывал рану и накладывал повязку, Судоплатов отдал приказ на батареи.

– Я пошел, – сказал Глеб начальнику штаба и стремительно направился к выходу.

– Глеб Трофимович, – торопливо обратился Судоплатов. – Я не вижу надобности вам идти в подразделения. Это бессмысленно. Вы только будете мешать. Люди и так сражаются героически, каждый выполняет свой долг и обязанности. Не советую, Глеб Трофимович, потому что безрассудно.

– Хорошо, – согласился Макаров, посмотрел в открытое толстое и круглое лицо начштаба. – Я буду на НП.

Когда он поднялся на курган, то увидел такую картину. На Шевардинской дороге горели два транспортера, а по обе стороны дороги, пригибаясь к земле, среди танков бежали пехотинцы. Теперь все орудия полка били шрапнелью, и Глеб видел, как многие солдаты падали и больше не поднимались. В двухстах метрах от артиллерийских позиций пехота залегла. Танки тоже остановились, продолжая, однако, вести огонь из пушек по нашим позициям. Их, очевидно, больше всего пугало минное поле. Немцы видели, что из двенадцати подбитых в этом коротком бою танков пять подорвались на минах. «Вот бы сейчас залп „катюш“, – думал Глеб, наблюдая за полем боя. – Но, конечно, командарм обязан был их отвести в тыл, если немцы прорвались так глубоко. Лелюшенко ранен. У комдива резервов нет. Может, остановим, выстоим. Хотя бы до ночи. Как бы сейчас пригодился дивизион Князева. Надо было убедить Полосухина отозвать дивизион».

Мысли его оборвал телефонный звонок. Судоплатов сообщал, что комдив направляет сюда роту танков из бригады Орленко.

– Что? Повтори! – на радостях вскричал Глеб. Судоплатов повторил. – Когда она прибудет? Он не сказал? Ты не спросил?

– Он сказал, что направляет сейчас. Танки пойдут со стороны Псарево, – ответил тоже возбужденно начальник штаба.

У Макарова влажно заблестели глаза. Если это так, то он, Глеб Макаров, убежден, что сегодняшний бой его полк выиграл. Только б не появилась немецкая авиация. Удар с воздуха по позициям полка может спутать все карты, и произойдет непоправимое.

Рота тридцатьчетверок появилась через минут двадцать со стороны Семеновского. Контратаки наших танков гитлеровцы не ожидали. Обстановка складывалась явно не в их пользу, особенно для пехоты, залегшей на открытой местности: наши танки могли довершить то, что начала артиллерия. Не выдержав шквального огня батарей Глеба Макарова, под прикрытием своих танков немцы начали поспешно отходить на Шевардино, преследуемые ротой наших танков.

Впереди на поле перед Багратионовыми флешами и в лощине, что западнее Семеновского, догорали двенадцать неприятельских танков, а на заснеженном поле чернели фигуры убитых и раненых фашистов. Их было много, сраженных шрапнелью. На память пришли знакомые издавна строки: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» Пусть платит Гитлер жизнью своих солдат, кровью обманутого им немецкого народа. Дорогая плата. И чем ближе к Москве, тем дороже для врага будет каждый день, каждый час.

Глеб машинально взглянул на часы и удивился: всего два часа и десять минут продолжался этот бой, показавшийся ему бесконечно долгим, а сколько отдано жизней. Он еще не знал о своих потерях. Пока что перед глазами стояла картина смерти Петра Цымбарева.

Макаров покинул курган и направился на КП, сопровождаемый Чумаевым. Судоплатов доложил о потерях: выведено из строя два орудия, девять человек убитых, восемь раненых, в том числе три офицера.

– Кто именно? – переспросил Глеб.

– Тяжело ранен лейтенант Гончаров, отправлен в медсанбат. Легко ранены старший лейтенант Думчев и командир полка, – ответил Судоплатов.

– Мое ранение не считается за ранение. Если и Думчев так же ранен, то я его поздравляю, – сказал Глеб возбужденно.

– У Думчева ничего серьезного, – пояснил угрюмо капитан Кузнецов, – осколком царапнуло правое плечо. Кость не задело. Это пустяк. Он даже на перевязочный пункт не пошел. У Гончарова дело сложней. Жить будет, но из строя выбыл. Надо назначать командира взвода.

– Кого предлагаете? – Глеб вскинул на Кузнецова быстрый взгляд.

– Сержанта Ткачука, – ответил не задумываясь командир дивизиона.

– Потянет ли? Может, лучше старшину батареи? – предложил Судоплатов.

– В сегодняшнем бою он показал себя зрелым и храбрым командиром, – ответил Кузнецов.

– Я думаю, согласимся с Артемом Артемычем, – решил Глеб и стал звонить комдиву, чтоб доложить итоги только что закончившегося боя.

В то время как в центре Бородинского поля и на правом фланге дивизии бойцы Полосухина отражали атаку немцев, на левом фланге отряд майора Воробьева и разведчики капитана Корепанова, перейдя в контратаку, в третий раз выбивали немцев из существующей только на карте деревни Артемки. Когда фашисты не выдержали стремительного удара советских воинов одновременно с востока и севера и бежали из Артемок, Воробьев послал офицера связи с донесением комдиву. Лейтенант этот галопом гнал лошадь через деревню Утицы, тоже освобожденную от фашистов, через железную дорогу и лишь на Багратионовых флешах при виде еще горящих немецких танков задержался возле монастыря, увидев группу командиров. Он осадил разгоряченную лошадь и обратился к Макарову с вопросом, как ему быстрей найти командира дивизии.

Глеб взял его лошадь под уздцы, нежно погладил ее и повелительным жестом приказал лейтенанту спешиться. Тот без слов легко соскочил на землю.

– Вы кто такой? – спросил официально Макаров.

– Я из отряда майора Воробьева. С донесением.

– Понятно. – Лицо Глеба смягчилось. – Я командир артиллерийского полка подполковник Макаров. Можете от меня связаться с комдивом. Как там обстановка? Как Артемки?

Лейтенант ехал с радостной вестью, и ему доставляло удовольствие поделиться этой радостью с теми, кто, судя по подбитым немецким танкам, тоже неплохо потрудился на ратном поле. И он заговорил, захлебываясь словами:

– Фрицы, конечно, ожидали нашу атаку, но они не думали, что она будет такой сильной и яростной. Две группы наших – майора Воробьева и капитана Корепанова – одновременно набросились с двух сторон. Врукопашную пошли. И немцы приняли рукопашную. Началось такое ледовое побоище, какого еще ни в одном кино не показывали.

Все это лейтенант выпалил залпом, не переводя дыхания. Он остановил широкий доверчивый взгляд на Макарове. Гнедой конь мотнул головой и толкнул лейтенанта в плечо, будто хотел напомнить тому о его обязанности, и этот толчок в самом деле заставил лейтенанта спохватиться.

– Так где, по-вашему, может быть сейчас комдив? – спросил он, глядя на Глеба.

– Я только что с ним разговаривал. Он был на своем НП – это немного восточнее батареи Раевского, – ответил Глеб.

– Где музей? Знаю, – живо ответил лейтенант и приложил красную руку к ушанке: – Разрешите ехать?

Макаров кивнул, и связной легко вскочил в седло.

После полудня в братской могиле рядом с могилой Гоголева хоронили убитых.

Елисей Цымбарев плакал, не скрывая слез. Он стоял у могилы неподвижно, как статуя, опустив обнаженную седеющую голову. А Тарас Ткачук не мог стоять на месте, он сновал в толпе бойцов и командиров и, утирая варежкой заплаканное лицо, все говорил:

– Ах, Лихов, Лихов… нелепо погиб. А все Гончаров, это из-за него, он виноват.

Услышав его слова, Думчев оборвал угрюмо и зло:

– Гончаров тут ни при чем. Гитлер виноват. Думать надо, что говоришь.

Когда засыпали могилу землей, неожиданно из-за монастыря выскочил возок, сопровождаемый тремя всадниками. Ездовой осадил лошадь, из возка вышел Полосухин, а с ним еще один командир в новеньком полушубке, перетянутом таким же новеньким ремнем с портупеей и кобурой. Через плечо – автомат ППШ. Глеб подошел к комдиву, хотел доложить, но тот быстро и молча протянул ему руку, давая понять, что не нужно никакого доклада. Потом представил прибывшего:

– Знакомьтесь, Глеб Трофимович, – старший батальонный комиссар Брусничкин Леонид Викторович. Назначен к вам комиссаром.

Глеб мельком взглянул на Брусничкина, протянул ему свою широкую руку и мрачно произнес:

– Подполковник Макаров.

Рука у Брусничкина мягкая и теплая. «А у Гоголева была крепкая рука», – почему-то подумалось Глебу, и он сказал, кивая на могилу Александра Владимировича:

– Позавчера вот похоронили вашего предшественника. А сейчас еще девять человек.

– Да, мы видели поле боя: внушительная картина, – похвалил Брусничкин, намереваясь еще что-то сказать.

Но Полосухин перебил его, строго глядя на Глеба:

– А почему не доложили, подполковник, о своем ранении?

– Нечего докладывать, товарищ комдив, – сухо ответил Глеб. – Никакого ранения нет. Пустяковая царапина.

– Тогда зачем бинты?

В голосе Виктора Ивановича звучали дружеские веселые нотки, но Глеб не принял их, возможно, потому, что разговор этот происходил в присутствии нового комиссара, к которому командир полка отнесся с предубеждением. И совсем не потому, что это был именно Брусничкин. Да будь хоть кто, хоть Малинкин, Калинкин, Орлов или Соколов, он все равно отнесся бы так же сухо, с холодным раздражением и плохо скрываемой ревностью – считал, что никто не сможет заменить Гоголева. Ответил Полосухину с явной иронией:

– Для антуража, товарищ полковник.

– А-а, понимаю: бинты для красоты, – с деланным простодушием сказал Виктор Иванович. Чуткий и проницательный, он понял состояние командира полка и решил перевести разговор на другое. Кивнул головой, направляясь к своему возку и увлекая за собой Макарова. Сказал Брусничкину и Судоплатову: – И вы тоже. – А когда они уединились у возка, вдруг протянул Макарову руку и с маху обнял его: – Спасибо, Глеб Трофимович. Спасибо и вам, начальник штаба… Вы с честью выдержали трудный экзамен. Очень трудный. Я знаю, как вам досталось. Но это только еще экзамен. Главные бои – впереди. Обстановка остается напряженной. Генерал Лелюшенко ранен и эвакуирован в тыл. На правом фланге дивизии и армии противник остановлен. На левом, вы уже знаете, Воробьев и Корепанов снова овладели Артемками. Там немцы отброшены. Центр, как видите, выстоял. Но к ночи можно ожидать новой атаки. И особенно здесь, на вашем участке. Вы тут порядком наломали металлолома, и фашисты наверняка попытаются припомнить вам это и взять реванш. Я приказал опять заминировать все подходы, и не только противотанковыми, но и противопехотными минами. Сейчас, пока тихо, организуйте отдых бойцов. Я поехал в Артемки.

Полосухин торопился. Октябрьский день короток, дело шло к вечеру.

От могилы бойцы расходились по своим точкам, а Глеб повернул к могиле, шагая медленно и задумчиво. Судоплатов попросил разрешения отлучиться на КП.

– Надо пройти по полю боя, собрать трофеи, документы убитых, осмотреть танки и транспортеры, – распорядился Макаров. – Поручите это Думбадзе. Пусть возьмет себе в помощь Чумаева и Акулова.

Когда Судоплатов ушел и командир с комиссаром остались вдвоем возле свежей могилы, получилась небольшая пауза. Нарушил ее вопросом Глеб:

– Вы давно на фронте?

– Первый день, – откровенно признался Брусничкин.

– А до этого где служили?

Такое знакомство не понравилось Брусничкину, оно чем-то напоминало допрос. Не нравился ему и этот сухой, холодный тон командира полка.

– До этого я служил в госпитале.

– Вы врач?

– Нет, я историк.

– М-да, история, – после некоторой паузы вымолвил Глеб.

В этих словах Брусничкину послышалось что-то ироническое. Но он смолчал, и Глеб мысленно упрекнул себя. «К чему эти колкости при первой встрече? Чем новый комиссар виноват, что он, Макаров, не может примириться с гибелью своего друга Гоголева? Должно быть, не по своей вине он только первый день на фронте. Может статься, что это умный и храбрый человек. Нет, надо подавить свое дурное настроение и менять этот неуместный предвзятый тон», – решил Макаров. Но в эту же минуту заговорил Брусничкин:

– Что ж, Глеб Трофимович, может, соберем людей, побеседуем, подведем итоги боя?

И опять ощетинился Макаров – предложение комиссара не понравилось ему, показалось неуместным, – ответил:

– Итоги боя мы уже подвели. Вот здесь, у могилы.

– Я имел в виду побеседовать с бойцами и командирами, познакомиться, сказать несколько теплых слов.

– Сказаны все слова. Вот здесь, перед вашим приездом. Я думаю, что сейчас самым разумным нашим мероприятием, – Глеб сделал ударение на слове «мероприятие», – будет отдых – после боя и перед боем. Люди устали от перенапряжения и бессонницы. Они хотят спать. – И опять поймал себя на мысли, что нехорошо, не так разговаривает с комиссаром. Смягчился: – Вы небось не обедали? Пойдем на КП. Подкрепитесь с дороги.

Брусничкину не понравился командир полка. В тоне Макарова он усмотрел явное недружелюбие. Подумал о подполковнике: «Солдафон». То ли дело – Борис Всеволодович Остапов. С тем легко было Леониду Викторовичу работать. Друг другу не мешали, каждый делал свое дело. А с этим, пожалуй, не сработаться. Главная сложность заключалась в том, что в обязанностях комиссара госпиталя и комиссара полка было не только общее, было и различие, то новое, чего Брусничкин, человек сугубо штатский, не имеющий военного образования, не знал. Свое назначение на эту должность он воспринял без особого энтузиазма. Он рассчитывал, что его оставят работать в политотделе армии или, на худой конец, в дивизии. А тут на тебе – комиссар полка, да к тому же еще артиллерийского.

Придя на командный пункт, Макаров вызвал секретаря партийного бюро, исполнявшего в эти дни обязанности комиссара полка, и представил его Брусничкину. Сам же направился на НП.

Но только он поднялся на курган, как позвонили из штаба дивизии, сообщили, что к ним выехал новый командующий пятой армией генерал-майор Говоров. Глебов возвратился на свой КП. А через несколько минут возле Спасо-Бородинского монастыря остановился вездеход командарма. Всего несколько дней прошло с тех пор, как здесь же, на Бородинском поле, тогда еще командующий артиллерией фронта, Леонид Александрович Говоров лично ставил задачу полку Макарова. И вот этот малоразговорчивый, угрюмый и всегда сосредоточенный генерал-майор артиллерии прибывает сюда уже в новой должности. Вспомнит ли? Кажется, много месяцев минуло с их последней встречи, а на самом деле и недели не прошло.

Говоров в сопровождении адъютанта и офицера штаба, выйдя из машины, быстро направился к кургану, но на курган подниматься не стал, увидав торопливо идущих к нему Макарова, Брусничкина и Судоплатова. Короткий доклад Глеба выслушал спокойно, не проявляя, как это случалось у прежнего командующего, нетерпения, сказал глухим голосом:

– Поздравляю вас, товарищи, с успехом, – и пожал всем троим руки. Поднес к глазам бинокль и бегло осмотрел поле недавнего боя. Спросил: – Возле танка какие-то люди. Недобитые танкисты?

– Там наши, товарищ командующий, – пояснил Глеб. – Производят осмотр.

Говоров ничего на это не сказал, хмурый взгляд его, устремленный в сторону Шевардино, выражал глубокую озабоченность и плохо скрываемую тревогу. Его можно было понять. В трудный, критический момент возложили на его плечи колоссальную ответственность. Его кандидатуру предложил командующий фронтом генерал Жуков, мотивируя свое предложение тем, что Говоров – опытный артиллерист, а в настоящее время, в решающие дни битвы за Москву, основная тяжесть борьбы с вражескими танками ложится на артиллерию. Говоров знал, что Клюге, не сумев прорвать нашу оборону, подтягивает в полосу пятой армии свежие силы. Предстоят ожесточенные битвы. Армейские резервы истощились. Жуков пообещал подбросить немного артиллерии и несколько стрелковых подразделений. Говоров знал ограниченные возможности командующего фронтом и ориентировался на собственные силы.

Выслушав доклад командира полка и оглядев поле перед Багратионовыми флешами, Говоров сказал, обращаясь в Макарову:

– Немцы могут повторить атаку еще сегодня. Они провели хорошую разведку боем, и, хотя она им дорого обошлась, они теперь знают систему нашей обороны. Надо полагать, все ваши огневые точки засечены. Перед новым наступлением они наверняка нанесут бомбовый и артиллерийский удар уже не вслепую, а по точно известным им целям. Что для этого надо предпринять?.. – И сам же ответил: – Создать ложные артиллерийские позиции. Произвести перегруппировку подразделений… Лучше использовать запасные позиции. Нужно выдвинуть несколько орудий вперед – в засады. Бейте их из засад прямой наводкой. Это дает большой эффект, ошеломляет неприятеля.

Ясность мысли звучала в его словах, весомых и точных, спокойная уверенность и непоколебимость чувствовались во всей его статной, крепкой фигуре, и это понравилось Макарову. Сейчас в Говорове Глеб заметил что-то новое, чего не видел во время их последней встречи.

– Не теряйте времени, – сказал Говоров, уходя.

– Разрешите вопрос, товарищ командующий? – обратился Макаров торопливо, видя, что командарм тоже не намерен терять времени. Говоров едва заметно кивнул. – У меня полк без одного дивизиона. Один дивизион по приказу командира дивизии три дня тому назад был выброшен вот в этот район. – Глеб быстро развернул карту. – Сейчас командир дивизиона докладывает, что противник обошел их позиции справа и слева и они фактически оказались во вражеском тылу. Целесообразно ли их дальнейшее там пребывание, когда здесь мы испытываем трудности?

Говоров внимательно посмотрел на карту. Сказал:

– Нужно кому-то из вас отправиться в дивизион, выяснить все на месте и решить.

– Разрешите мне? – спросил Макаров.

– Вам не обязательно. Это может сделать и комиссар. – Говоров бросил скользящий взгляд на Брусничкина.

– Я, товарищ генерал, всего первый день в полку, – проговорил торопливо Леонид Викторович, и полные щеки его густо зарделись.

– Я тоже первый день командую армией, – грубовато, неласково ответил Говоров.

Он не любил возражений по вопросам, не имеющим принципиального значения. Больше ни слова не сказал. Сел в машину, вездеход, взметая снежную пыль, укатил в сторону Артемок.

– Странно, – проговорил несколько обескураженный Брусничкин, взглянув мельком на командира полка и начальника штаба.

– Ничего не поделаешь, приказ есть приказ, придется вам, Леонид Викторович, подъехать к Князеву, сориентироваться в обстановке и принять решение. Вообще, я за то, чтобы отвести дивизион и соединить с полком, – сказал Глеб и, поймав обиженный взгляд Брусничкина, прибавил: – Здесь недалеко.

Через полчаса легкие сани, в которых сидели Брусничкин, Акулов и ездовой – желтолицый худенький боец, – переехали железнодорожное полотно. После полудня небо окончательно очистилось от кучевых облаков, и низкое солнце, повисшее над горизонтом, слепило глаза. В юго-западном направлении, куда они ехали без дороги, просто по целине неглубокого искристого снега, гремела артиллерийская канонада, но ружейно-пулеметной стрельбы не было слышно. Акулов приблизительно помнил, где находился дивизион в тот день, когда погиб Гоголев, и ехали они примерно тем же путем, каким везли на медпункт смертельно раненного комиссара. Правда, тогда все выглядело как-то по-иному. Но у Акулова хорошая зрительная память, и на беспокойный вопрос Брусничкина: «А мы не заблудимся, не попадем к немцу в гости?» – отвечал довольно спокойно:

– Да заблудиться-то не заблудимся, товарищ батальонный комиссар.

– Старший батальонный комиссар, – поправил Брусничкин.

– Извините, я все по привычке: Александр Владимирович Гоголев был батальонным комиссаром.

– Ну так что вы хотели сказать? – перебил его настороженный и нетерпеливый Брусничкин.

– Про Гоголева? – переспросил Акулов, пяля на комиссара наивно-добродушные глаза.

– Я спрашиваю: дорогу в дивизион вы хорошо знаете? К немцам не угодим? – раздражительно и глухо повторил Брусничкин.

– Так я и говорю: дорогу-то как-нибудь найдем с божьей помощью, а вот что касается немцев, то тут никто поручиться не может.

– Вы что, верующий? – спросил после паузы Брусничкин.

– Я-то? – недоуменно и весело отозвался Акулов и сразу же сообразил: – А-а, вы это насчет божьей помощи. Так это к слову, у нас в деревне так говорят. А ежели к немцу угодим, так нам и бог не поможет.

«Странный он какой-то», – подумал Брусничкин, с беспокойством оглядываясь по сторонам. Ездовой то и дело дергал вожжами и несильно хлестал лошадь, бежавшую ленивой рысцой навстречу солнцу, нависшему над темной громадой леса. «Что там, в этом лесу?» – с одинаковой тревогой думали и ездовой, и Брусничкин, да и сам Акулов, хотя виду не подавал, старался казаться веселым и бойким. Он хотел понравиться своему новому начальнику, говорил негромко мягкие слова:

– Справа от нас деревня Доронино, там должны быть немцы, слева – Утицы, там должны быть наши.

– А впереди, в лесу? – угрюмо спросил Брусничкин.

– Там могут быть наши, а могут и немцы оказаться. Там все возможно, – беспечно ответил Акулов.

«Ничего себе – успокоил», – презрительно усмехнулся Брусничкин.

Чем ближе они подъезжали к лесу, тем глубже погружалось в его кружевную пучину солнце, рассеивая сквозь голые ветви золотистый багрянец лучей. Позади них сверкал розовато-палевый снег, впереди он был полосатым, пятнистым, а дальше у леса – темно-голубым, неприветливо-холодным, как сам лес, таящий в своих дебрях что-то зловещее. «Безрассудно ехать прямо в лес, где, может быть, нам уже уготовлена засада», – подумал Брусничкин и приказал ездовому:

– Остановитесь-ка. А вам не кажется, товарищи, что мы ведем себя слишком беспечно? Товарищ Акулов, пойдите на опушку, разведайте. Если все в порядке, дадите нам сигнал.

– Есть, разведать опушку, – бойко повторил Акулов приказ и с готовностью отправился в лес.

– А он смелый боец, – вслух подумал Брусничкин. Ординарец ему уже нравился.

– Тут хоть какой будь – все одно, – неясно отозвался ездовой.

– Что значит «все одно»?

– А если, предположим, немец с опушки за нами наблюдает и ждет нас, так мы все равно у него на мушке. Нам теперь один черт – что назад, что вперед.

«А ведь верно, – подумал Брусничкин. – До леса, пожалуй, и двухсот метров не будет. Полоснет из пулемета – и привет родителям». От такой мысли пробежал холодок по спине, и холодок этот немного смутил Брусничкина. «А, была не была…» Он решительно приказал:

– Поехали.

Лес встретил их тишиной. Снежная целина изрыта следами людей, саней и гусеницами танков. Поляна, по которой они ехали, то расширялась, то сужалась в просеку. Солнца здесь не было: оно ласкало застывшие в небе перистые облака, окрашивая их в пурпур. Скрип полозьев и стук копыт здесь звучали резче, отчетливей. И в этой тишине впереди, где-то за поворотом, услыхали человеческие голоса и неясный шум. Брусничкин жестом приказал ездовому остановиться. Прислушались.

– Кто там? – шепотом спросил Брусничкин у появившегося Акулова.

– Возможно, наши, – ответил Акулов и посмотрел вверх на пролетевшую, освещенную солнцем розовую сороку.

– Пойдите выясните, – приказал Брусничкин.

Акулов приложил руку к ушанке, молча повернулся и двинулся вперед, но теперь уже не так прытко, как в первый раз, а небрежно, вяло, нехотя.

Коротая минуты томительного ожидания Акулова, Брусничкин попытался ослабить свое напряжение анализом своих чувств. «По сути дела, – размышлял он, – я нахожусь с особым заданием в тылу врага. Макаров так и ориентировал: дивизион капитана Князева находится в тылу у немцев. Я не боюсь, совсем мне не страшно, хотя, конечно, кому охота умирать. Но если внезапно набросятся фашисты, я не дамся им живым. Комиссаров они жестоко истязают перед тем, как убить».

Брусничкин достал пистолет, заслал патрон в патронник, курок поставил на предохранитель и подозрительно посмотрел на стайку темных елей. Автомат висел у него на шее – курок тоже поставлен на предохранитель. Он думал не только о себе и своей судьбе, но и о том, что он здесь не один, что с ним находятся два бойца, каждый со своей судьбой, и он, Брусничкин, отвечает за их жизнь.

Акулов долго не появлялся и не подавал никакого сигнала. Разные мысли лезли в голову Брусничкина: может, ординарец его схвачен фашистами, допрошен, во всем признался, и теперь враги незаметно обкладывают их плотным кольцом, чтобы взять комиссара живым? А шум впереди – за поворотом становился все слышней, отчетливей были голоса.

– Кажись, наши, – обронил единственную фразу ездовой, обрадовав Брусничкина.

Наконец из-за поворота появился Акулов, с ним еще трое военных, потом показались лошади, тащащие пушку.

– Точно, дивизион капитана Князева. Вон и сам капитан, – сказал ездовой и с облегчением вздохнул.

«Как? Снялись без приказа? Самовольно оставили позиции?» – сердито подумал Леонид Викторович. Ведь вопрос об отходе дивизиона мог решить только он, Брусничкин. Этим правом его наделил сам командующий армией. Он, Брусничкин, ехал выполнять особое задание, он должен был на месте разобраться во всем, все взвесить и решить. А тут на тебе – не дождались. Леонид Викторович ничего не знал о Князеве, но думал о нем сейчас плохо, с накипающим негодованием. А Князев уже имел кое-какое, правда очень поверхностное, представление о новом комиссаре со слов Акулова: «На войне первый день, все на нем скрипит, насчет храбрости не очень, а куража порядком». Князев тогда, как и положено, оборвал Акулова: «Ладно, не твоего ума дело – давать оценки старшим. Познакомимся – разберемся». Но первые штрихи запомнились.

От дивизиона Князева осталась всего лишь одна батарея. Три пушки везли конные упряжки, четвертую тащили на себе бойцы. Часть орудий была повреждена немцами, другие пришлось бросить, предварительно сняв замки. Сегодня дивизион вместе с отрядом ополченцев выдержал жестокий бой с фашистами. На повозке из-под снарядов везли тяжелораненых артиллеристов. Легкораненые шли сами, помогая друг другу. Отход дивизиона прикрывал отряд ополченцев, тоже понесший большие потери. Как и все его подчиненные, капитан Князев, проведший двое суток без сна, уставший до предела от физического и морального перенапряжения, еле держась на ногах, все же не терял присутствия духа, подбадривал шутками раненых, помогал бойцам толкать пушку. Известие о том, что навстречу ему едет новый комиссар полка, воспринял равнодушно, но рассказ Акулова о сегодняшнем бое у Багратионовых флешей выслушал внимательно и с удовлетворением, Брусничкину доложил по форме:

– Товарищ старший батальонный комиссар! Вверенный мне дивизион следует в расположение полка. За время боев с противником нами уничтожено восемь фашистских танков, три бронетранспортера, пять мотоциклов, три грузовые машины и около сотни солдат. Наши потери: двенадцать человек убитых, одиннадцать раненых – пять человек тяжело. Из материальной части уцелело только вот… четыре орудия.

Внешний вид Князева – сбитая на сторону ушанка, грязный полушубок, небритое, щетинистое лицо – не понравился Брусничкину. Выслушав доклад с холодной строгостью на лице, Леонид Викторович спросил, придавая своему голосу официальную строгость:

– Где комиссар дивизиона?

– Старший политрук Бровиков тяжело ранен, – ответил Князев и поправил ремень на полушубке. – Сейчас его временно замещает политрук Тоноян.

– Где он?

– Замыкает колонну. – Князев кивнул назад и поправил ушанку.

– Вызовите его, – сухо приказал Брусничкин.

Князев посмотрел на стоящего невдалеке Акулова, сморщил усталое лицо и не приказал, а, скорее, попросил:

– Тонояна сюда. Он в хвосте, пушку толкает.

Акулов проворно козырнул и побежал навстречу орудийным упряжкам, подводе с тяжелоранеными, устало бредущим артиллеристам. Приказание, отданное Князевым, вконец разозлило Брусничкина, он хотел было отменить его, но решил, что делать это в присутствии подчиненных не совсем тактично, спросил, сверля Князева колючими глазами:

– А разве мой ординарец вам подчинен, капитан? Кто вам разрешил распоряжаться им?

– Но, товарищ старший батальонный комиссар, люди с ног валятся, а Акулов – он свеженький. Извините. Я не думал, что такая мелочь…

– Нет, это не мелочь, капитан, – перебил его Брусничкин, сразу перейдя на высокую ноту. – Это самоуправство. С таких мелочей начинаются преступления. Почему, на каком основании вы оставили позиции? Кто вам разрешил?

Такого разговора Князев меньше всего ожидал. Он считал, что решение его на отход столь убедительно, что едва ли может вызвать у кого сомнение. Во всяком случае, Макаров его поймет и не осудит. Надо только объяснить. Особенно комиссару – он человек новый. И Князев принялся объяснять, постепенно воспламеняясь:

– Мы оставили позиции, которые сейчас уже не имеют смысла. Сегодня противник нанес нам удар с востока от Артемок, удар в спину. Дивизион сражался до последнего снаряда. У нас не осталось ни одного снаряда. И если б не отряд добровольцев, который сейчас прикрывает наш отход, мало кто из нас остался бы в живых. Мы и так вынуждены были бросить часть орудий.

– Как?! – воскликнул Брусничкин. – Вы оставили пушки врагу?!

– Мы их привели в негодность.

– Свои исправные пушки привели в негодность? Вы понимаете, капитан, что все это значит? Вы в своем уме? Или вы потеряли рассудок? Да вы знаете, что вам за это положено?!

– Не кричите и не пугайте, – грубо ответил Князев, глядя себе под ноги. – Фашистов не испугались.

– Вы как разговариваете, капитан Князев? Как вы смеете?!

– Смею, потому что я со смертью в обнимку ходил. Понятно? А вы еще своей портупеи не запачкали, она еще поскрипывает.

– Где политрук? – растерянно обратился Брусничкин к появившемуся Акулову.

– Вон политрук пушку толкает, – язвительно кивнул головой Князев на группу бойцов, тащивших на себе пушку, и сам пошел им помогать.

От группы отделился худой заросший паренек и представился Брусничкину:

– Товарищ старший батальонный комиссар, политрук Тоноян по вашему приказанию прибыл.

Брусничкин молча кивнул и устремил взгляд на эту злополучную пушку, замыкающую колонну, на бойцов и командиров, обливающихся потом. Мимо Брусничкина, не глядя на него, угрюмо прошли раненые. Эта картина как-то неожиданно открыла Леониду Викторовичу глаза, и он почувствовал себя неловко. Сказал политруку:

– Может быть, мою лошадь как-то приспособить пушку тащить? – Он кивнул на стоящие в сторонке сани.

– Пушку мы как-нибудь дотащим вручную, – ответил Тоноян, – а на сани бы раненых.

– Да-да, пожалуйста, распорядитесь, – быстро согласился Леонид Викторович и кивком головы подозвал к себе Акулова. – Скажите ездовому, что с ним поедут раненые, а мы с вами пешком.

Сделав, таким образом, доброе дело, Брусничкин почувствовал некоторое душевное облегчение. Вместе с тем в нем постепенно поселялись тревога и сомнения. «Может, это и хорошо, что я встретил дивизион уже в пути, – размышлял Леонид Викторович, шагая за санями, в которых теперь сидели раненые. – Застань я их на позициях, пришлось бы самому принимать решение, то есть брать на себя ответственность. Сейчас же за оставление позиций отвечает капитан Князев. Меня он поставил перед свершившимся фактом. Ну а если он неправильно поступил, то я, посланный самим командармом, должен был вернуть дивизион обратно. Помнится, Полосухин сказал Макарову, что мелкие подразделения, вроде дивизиона Князева, даже находясь в окружении, делают доброе дело – сковывают силы врага. Да, положеньице…»

В сумерках они вышли на Бородинское поле, их встретил Кузнецов, который находился во взводе Ткачука – на его новых позициях.

– Жив? – сказал Кузнецов, по-братски обнимая Князева.

– От дивизиона одна батарея осталась, – печально ответил Князев. – А у вас?

– Немного полегче. Ждем ночной атаки.

Однако ночь в полосе обороны полка прошла относительно спокойно, если не считать десятка тяжелых снарядов, просвистевших над артиллерийскими позициями и разорвавшихся где-то в районе станции Бородино. Наши не отвечали. Люди Князева установили свои четыре орудия на правом фланге, подзаправившись впервые за много суток горячей пшенной кашей, отдыхали в блиндажах, прижавшись друг к другу.

Ночью Глеб вместе с Брусничкиным обошел все батареи. Комиссара мучила совесть. Он сказал:

– Я резко поругал Князева за самовольное оставление позиций. Возможно, я был несправедлив.

– Знаю, – неопределенно отозвался Глеб.

– Жаловался?

– Да нет. Обидно ему было.

Перед передним краем трудилась инженерная рота: натягивали противопехотную проволочную спираль, минеры устанавливали противотанковые мины. Глеб подумал: «Мины – это очень хорошо. Сегодня они выручили нас».

В блиндаж вернулись далеко за полночь, усталые, озябшие. Согрелись спиртом, разведенным крепким остывшим, чаем, и легли вздремнуть. Для Брусничкина это была первая фронтовая ночь, в непривычной обстановке он не сразу уснул, хотя и чувствовал себя сильно утомленным. Зато Макаров, как только сомкнул веки, так и провалился в глубокий сон. В последнее время Глеба начали одолевать сновидения. Иногда они были до того реальны, что он путал их с явью. На этот раз Глеб поспал около двух часов. Проснулся от страшного сновидения. Ему снилась атака. Цепи фашистов наступают, а его орудия стреляют холостыми снарядами. Немцы все ближе и ближе, потому что орудийный огонь не причиняет им никакого урона. Вот они уже бегут с криками на приступ кургана, на котором стоит он, Глеб Макаров, и подает команду капитану Князеву. Тот весь седой. «Когда же он успел так поседеть? – удивился Глеб и решил: – Это он там, за эти последние сутки, под Утицами, поседел». Курган высокий, раза в два выше, чем на самом деле. Потом над полем проносится залп огненных реактивных снарядов; летят они медленно, плавно, вдруг превращаются в серебристые самолеты и тают где-то в розовой дали. И видит Глеб, как по зеленому полю со стороны Шевардино к Багратионовым флешам движутся гранитные и чугунные обелиски, выстроившись в ровную шеренгу: они кажутся живыми, что-то поют торжественное и печальное, какой-то очень знакомый, до слез трогательный мотив – то ли «Варшавянку», то ли «Ревела буря». А впереди этого шествия широко, в такт песне, торжественно шагает комиссар Гоголев и несет на руках перед собой смертельно раненного бойца. Глеб в ужасе закричал капитану Князеву: «Стой! Не стрелять! Там наши!» Капитан Князев ерошит рукой свои короткие совсем белые, точно снегом посыпанные волосы и хохочет. А странная процессия все приближается. Вот она остановилась перед курганом, и Гоголев сказал, обращаясь к Макарову: «Глеб Трофимович, это сын твой, Святослав. Он потомок киевского князя Святослава. Он водил, – Гоголев кивком головы указал на шеренгу памятников, вдруг превратившихся в шеренгу бойцов, – он водил их в атаку и был смертельно ранен». Глеб бросился вниз с кургана, подбежал к Гоголеву и, протянув вперед руки, умоляюще проговорил: «Отдай мне его». И, взяв у комиссара легкого, почти невесомого Святослава, с болью простонал: «Сыночек мой…»

Он проснулся от этих своих слов. Тускло догорала в углу на столе трофейная плошка. Комиссар спал, съежившись калачиком, как-то по-детски, забавно. Глеб накинул на плечи полушубок, надел ушанку и вышел из блиндажа. В морозном небе зеленовато поблескивали звезды. В стороне станции Бородино тускло светлел горизонт, и на его фоне вырисовывался зыбкий силуэт памятника. На какое-то мгновение Глебу показалось, что памятник движется, как те, что снились. Сердце его было встревожено смутными предчувствиями. Сын… Слава… Что с ним? Он только что держал на руках его легкое тело, в котором затухал последний огонек жизни. Зачем они явились к нему во сне – покойный комиссар и сын, – зачем разбередили душу? О чем хотели сказать перед боем, который непременно произойдет и неизвестно чем кончится?.. И потом, этот седой Князев и его неестественный смех. А Князев и в самом деле поседел за последние дни боев, не во сне, а наяву. Глеб это заметил вечером и был очень изумлен. Он даже сказал капитану: «А тебе, Сергей Александрович, седина идет». Где-то рядом с памятником мелькнула тень. Она была хорошо видна на снегу, слегка подсвеченном мерцающим светом бесконечно далеких звезд. Затем тень превратилась в силуэт человека. Часовой окликнул идущего, и тот ответил приглушенно-гортанным голосом:

– Младший лейтенант Думбадзе.

– Иосиф? – позвал Макаров.

– Я, товарищ подполковник. – Думбадзе предстал перед командиром, подтянутый и быстрый.

– У меня есть для тебя задание. Личное. Считай, что это просьба моя. Дивизион Князева поддерживал отряд добровольцев и курсантов. Сейчас этот отряд находится где-то в районе Утиц. В этом отряде, по моим предположениям, должен быть мой сын Святослав – курсант военно-политического училища. Надо его разыскать. Или хотя бы что-нибудь разузнать о нем.

– Понятно, товарищ подполковник. Будет сделано. Когда прикажете приступать к выполнению задания?

– На рассвете. К вечеру постарайся вернуться.

Весь день 17 октября пятая армия продолжала жестокие бои на всей полосе своей обороны. Снова были сильный артиллерийский обстрел и бомбежка наших позиций, за которыми последовала атака танков и пехоты. 32-я дивизия напрягала последние силы. Ее оборона была похожа на пружину, натянутую до предела, и случались минуты, когда Виктору Ивановичу Полосухину казалось, что еще один нажим, одно решающее усилие со стороны фашистов – и дивизия не выдержит, пружина обороны лопнет под напором бронированного тарана, и, сметая все на своем пути, вражеские полчища хлынут в образовавшуюся брешь, за какой-нибудь час достигнут Можайска. Такое ощущение испытывал и Леонид Александрович Говоров, потому уже 17 октября он распорядился перенести штаб армии из Можайска на восток – в деревню Пушкино.

Полосухин уже не просил у командарма помощи, он ограничивался тем, что докладывал Говорову обстановку на участке своей дивизии, нисколько не преувеличивая и не преуменьшая напряженности положения, доходящей до критической отметки. Он понимал ограниченные возможности командующего армией, имевшего более чем скудный резерв. И все же, когда дело доходило до крайней черты, генерал Говоров каким-то образом изыскивал средства, в решающий момент бросал их на подмогу 32-й дивизии и на какое-то время предотвращал катастрофу. Полосухина поражала спокойная прозорливость нового командарма, его умение хладнокровно, но внимательно следить за быстро меняющейся обстановкой, трезво оценивать ее, не поддаваясь панике, и вовремя принимать самые разумные в данных обстоятельствах контрмеры. Именно так было и в этот день.

Противник ввел в бой свежие силы пехоты, поддерживаемой почти сотней танков. Это была та самая лавина, которую, казалось, не остановит ни минное поле перед передним краем нашей обороны, ни заградительный огонь наших батарей, понесших чувствительный урон от удара немецкой авиации и артиллерии. Но именно в этот момент по приказу командарма на головы атакующих фашистов обрушился огненный смерч залпов «катюш», после чего, не дав врагу опомниться, откуда-то из-за леска на бреющем полете появилась эскадрилья «илов». Оставив на поле боя десяток горящих танков и сотни навсегда отвоевавшихся солдат, фашисты откатывались на исходные позиции. Но Клюге не давал им долгой передышки. Подгоняемый неугомонным Боком, которому казалось, что до победы остался всего один шаг, он приказывал не считать потерь, а идти напролом, наступать не только вдоль дорог, но и вне их, наступать днем и ночью.

В ночь фашисты предприняли новую атаку на дивизию Полосухина; они надеялись застать наши части врасплох. Пехота шла без танков густой цепью. Наши стрелки молчали, приготовившись к ближнему бою. Не обнаруживала себя и артиллерия. Командиры орудий держали наготове снаряды, начиненные шрапнелью. Фашисты благополучно прошли противотанковое минное поле.

Полосухин в этот момент находился на НП Макарова. В стеганом ватнике и таких же брюках, туго заправленных в твердые валенки, в цигейковой ушанке и меховых овчинных рукавицах, он стоял рядом с Глебом и машинально посасывал погасшую трубку. О движении немцев докладывали передовые посты боевого охранения. Справа и слева вдалеке слышались отдельные выстрелы и очереди из пулеметов, вспыхивали и гасли ракеты, и что-то горело северо-западнее Бородино. А здесь было тихо, и тишина эта натягивала нервы. Казалось, тишина вот-вот должна лопнуть. И это случилось. За противотанковыми начиналась полоса противопехотных мин. Первый взрыв, расколовший тишину, не остановил вражескую цепь, а напротив, послужил сигналом для броска вперед. И тогда начали рваться мины одна за другой, и Полосухин, дотронувшись рукавицей до плеча Макарова, негромко сказал:

– Пора, Глеб Трофимович.

Все орудия полка ударили шрапнелью по фашистам. К орудийным залпам сразу же присоединилась скороговорка тяжелых пулеметов. Вражеская цепь заколебалась, дрогнула. Кто-то еще, подчиняясь команде офицеров, попытался сделать рывок вперед, но, преодолев минное поле, запутался в проволочной спирали, как куропатка в силке. Этот шквал свинца продолжался всего десять минут, и Полосухин приказал прекратить огонь. Во внезапно наступившей тишине было слышно, как стонет и шевелится окропленное человеческой кровью заснеженное Бородинское поле. И слушая этот стон, Виктор Иванович сказал:

– Сейчас, надо полагать, они бросят на нас танки. Проделаем то же: как только танки выйдут на минное поле – огонь изо всех орудий. Понятно, подполковник?

– Понятно, товарищ полковник.

Но в эту ночь в секторе полка Глеба Макарова немцы уже не наступали. Они решили завтра днем взять реванш. Командир моторизованного корпуса дал слово Клюге, что 18 октября его войска любой ценой овладеют Можайским оборонительным районом и войдут в город Можайск, отрезав все пути отхода 32-й дивизии.

Бойцам и командирам полка Макарова в эту ночь предоставилась возможность отдохнуть, поспать хотя бы несколько часов беспокойным, тревожным сном в холодных блиндажах. В полночь пошел снег, повалил неожиданно густыми хлопьями. Мороз отпустил, смягчился.

А Глеб не находил себе места. Еще вечером из-под Артемок возвратился его адъютант Иосиф Думбадзе с печальной вестью: курсант Святослав Макаров ранен в бою и эвакуирован в Москву. Ранение пулевое, в плечо. Думбадзе – человек дотошный, все подробности выяснил, чтобы доложить своему командиру обстоятельно. Даже поинтересовался, почему именно в Москву отправлен курсант Макаров. Ему объяснили: вообще всех раненых в Москву и дальше, за Волгу, на Урал, в Казахстан и в Среднюю Азию, эвакуируют. У Святослава какой-то родственник нашелся, а у этого родственника – отец начальник госпиталя в Москве. К нему-то и направлен раненый курсант Макаров.

Глеб подумал: очевидно, речь идет об Остапове. Мысль эта и то, что ранение неопасное, немного успокаивали.

«Олег Остапов, архитектор. Если б это так».

Глеб шел на свой НП один, охваченный невеселыми думами о сыне. Из темноты, точно из-под земли, перед ним возникла фигура бойца. От неожиданности Глеб вздрогнул. «Фигура» заговорила таинственно, вполголоса:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться по личному вопросу?

– Ты, Акулов? Что случилось? Говори, – раздраженно спросил Глеб.

– Товарищ подполковник, вот тот танк, что у дороги на Шевардино, он совсем целехонький, только что разутый – гусеница совсем слетела. А так и пушка, и пулеметы – все в исправности. Мы когда с младшим лейтенантом Думбадзе осматривали, я проверял. И снарядов порядком, и патроны есть.

– Так. Ну и что? При чем тут личный вопрос? – В голосе Глеба все еще звучали недовольные ноты.

– А я, товарищ подполковник, могу и за наводчика, и заряжающим могу.

– В немецкий танк?

– Ага.

– Идея неплохая, но у тебя есть свой начальник. Поговори с ним. Если разрешит, я возражать не стану.

– Я говорил.

– Ну и что? Не отпускает?

– Я вообще просился на батарею. Хоть заряжающим, хоть подносчиком.

– Надоело в ординарцах ходить?

– Не то что надоело, товарищ подполковник. Когда был Александр Владимирович… – Акулов многозначительно оборвал фразу.

– Что тогда?

– Тогда другое дело… Мы с ним поклялись, что с Бородинского поля не уйдем.

– Что ж, он сдержал свою клятву, – как-то само собой сорвалось у Глеба.

Ему вспомнился разговор с покойным комиссаром. Гоголев тогда действительно сказал, что с Бородинского поля мы не уйдем. А что, может, так и будет!.. Но почему Акулов об этом вспомнил сейчас? Не сработался с новым начальником?

– И я сдержу, – после длительной паузы тихо, но твердо сказал Акулов.

– Ты о чем? Ах да, о клятве. Хорошо, Кузьма, насчет танка я подумаю, с комиссаром посоветуемся и решим. Не ты, так, может, кто-нибудь другой.

– Товарищ подполковник, это должен сделать только я, а не кто-нибудь другой.

Глебу хотелось по-командирски оборвать бойца, сказать резко: «Все, Акулов, слишком много говоришь», – но он не сделал этого, полюбопытствовал:

– Почему именно ты?

– Я за Александра Владимировича обязан с фрицем рассчитаться. И чтоб с лихвой. Чтоб в Берлине не одна фрава слезами умылась.

Появление Полосухина оборвало их диалог. Комдив прибыл на КП Макарова хмурый. Он ехал из района Артемок, и по его виду Глеб догадался, что у Воробьева дела плохи. Но то, что, войдя в блиндаж, он ни с кем не поздоровался, насторожило Глеба. Такого за Полосухиным не водилось. Метнув в Макарова короткий взгляд, комдив распорядился:

– Прикажите посторонним выйти.

В блиндаже кроме Макарова, Брусничкина и Судоплатова были командиры дивизионов Князев и Кузнецов, а также Думбадзе. Трое последних, не дожидаясь приказания Макарова, молча удалились. Начальник штаба сделал было неуверенное движение и вопросительно взглянул на комдива. Тот скользнул глазами по Судоплатову и Брусничкину и сказал:

– Вы останьтесь. – Потом до предела, как тетиву, натянув паузу, строго спросил, переводя тяжелый взгляд с Брусничкина на Макарова: – Почему, а точнее, по чьему приказу дивизион Князева оставил позиции? И почему об этом я узнаю не от вас?

– О дивизионе Князева шел разговор с генералом Говоровым, которому я докладывал обстановку, – начал спокойно Макаров, не сводя с комдива открытого взгляда. – Командарм приказал товарищу Брусничкину выехать в дивизион, на месте выяснить, целесообразно ли оставаться там, в тылу у немцев, дивизиону, и принять решение.

– Значит, это вы приняли такое решение – снять дивизион с занимаемых позиций?

Полосухин быстро взглянул на Брусничкина, тот смутился под его колким взглядом, быстро, второпях проговорил:

– Я встретил дивизион, товарищ полковник, уже в пути. Капитан Князев самовольно оставил позиции. Больше того, он оставил часть пушек.

У Князева не было другого выхода, товарищ комдив, – перебил Брусничкина Макаров. – Отряд ополченцев и курсантов, который взаимодействовал с дивизионом, понес большие потери и, когда немцы его обошли, начал отходить. У Князева кончились боеприпасы. Были раненые. Он даже все пушки не смог вывезти, потому что лошади были перебиты. Оставленные пушки, разумеется, приведены в негодность.

– Нужно было своевременно обеспечить дивизион снарядами, – сказал с раздражением Полосухин.

– Накануне мы доставили им снаряды. Днем был сильный бой. Но если бы и оставались у них боеприпасы, без отряда добровольцев дивизион долго не смог бы продержаться.

– А вам известно, что отход вашего дивизиона и группы добровольцев, которые отвлекали на себя силы немцев, поставил в тяжелое положение отряд майора Воробьева? – Голос Полосухина все еще строго звенел.

– Извините, товарищ комдив, – сдерживая волнение, начал Глеб. – Князев самостоятельно принял решение на отход. И считаю, что в сложившейся обстановке он поступил правильно. Я не снимаю с себя ответственности. Я виноват в том, что вовремя не обеспечил дивизион снарядами, недостаточно послал накануне боеприпасов. За это готов отвечать перед трибуналом.

– Мы, товарищ Макаров, отвечаем перед трибуналом Истории, – уже мягче сказал Полосухин. – Перед народом своим, перед Россией, перед памятью павших и перед будущим, перед своей совестью. Вы думаете, что только ваш дивизион сражался в окружении и понес большие потери? Вы ошибаетесь. Некоторые роты, взводы, батареи и сейчас еще дерутся в кольце врага, сковывают его силы, мешают продвижению вперед. Мы заставили фашистов топтаться на месте у Бородинского поля в течение недели. Сейчас нам дорог каждый день, каждый час. Я прошу учесть на будущее: драться за каждый метр земли и без приказа – ни шагу назад.

Этот неприятный для Глеба разговор произошел за четверть часа до ночного немецкого наступления. А когда наступление провалилось, Виктор Иванович, уезжая на свой КП, приказал Макарову перебросить один взвод 76-миллиметровых пушек в центр Бородинского поля – в район батареи Раевского, то есть поближе к наблюдательному пункту комдива. Желательно с командиром батареи.

– Жидковато у нас в центре, – пояснил Полосухин. – При сильном ударе оборона дивизии здесь может дать трещину и расколоться надвое. Впрочем, вы знаете, кто нас здесь хорошо выручает? Ваши артиллеристы, что засели в зарытых в землю стареньких Т–28. Помните? Вы были у них? Наведывались?

Его вопрос, как пощечина: не поинтересовались, забыли. Конечно, они откомандированы, там у них теперь свой командир. Но откомандированы временно. Вместо прямого ответа Глеб слукавил:

– Наших там всего-то два орудийных расчета, вернее, два экипажа. А к вашему НП я направлю лучший взвод с лучшим командиром батареи.

Глеб направил туда Думчева со взводом Ткачука. Но чувство стыда перед восемью его бойцами, засевшими в зарытых в землю танках, не проходило. Вначале он хотел было немедленно направить туда капитана Князева, потому что четверо артиллеристов были из его дивизиона. Но ему вспомнился родной сын, который воевал совсем рядом, по соседству, и которого он собирался навестить, да так и не собрался. «Для сына времени не нашел, – с горечью подумал Глеб. – Так пусть же хоть для этих – найду. Они мне тоже сыновья. Сам поеду». И приказал Думбадзе и Чумаеву собираться в совсем недальний путь. Только кто знает туда дорогу? Капитан Князев. Попросил Князева рассказать ему, как лучше добраться до этих стальных дотов.

– Вы сами хотите? Лично? – удивился Князев.

– Да, капитан, хочу лично.

– Разрешите и мне с вами. Хотя бы на правах проводника.

– Если на этих правах, то, пожалуй, можно. Давай.

Князев ехал впереди верхом на лошади командира полка. Макаров, Думбадзе и Чумаев следом за ним в легких санках. Всю дорогу молчали, вслушиваясь в тревожную тишину ночи, в которой мягко падали легкие снежинки да едва скрипели полозья. Глядя на падающий снег, Глеб думал: «Давай, давай! Падай побольше, нашвыряй сугробов, прегради путь фашистской технике, заставь их держаться дорог». Но снег был еще недостаточно глубоким, лошадь бежала по целине легкой рысцой и лишь в гору переходила на шаг. Через некоторое время въехали в лес, опушенный снегом и принявший фантастически сказочный облик. За каждым деревом или кустом могла быть вражеская засада. Никто от этого не гарантирован, и Глеб подумал, что поступил он, мягко говоря, неосмотрительно.

Ехали по прямой, как автострада, но не широкой просеке. На западе гудели моторы. По звуку Глеб определил: танки и бронетранспортеры. Решил: «Подтягивают новые силы, готовятся к прыжку. Теперь уже надо ждать их утром». Лес скоро кончился, и на опушке Князева окликнул часовой. Глеб услышал его голос:

– Стой, пропуск?

– «Курок». Отзыв?

– «Калуга».

– Где лейтенант Экимян? – спросил Князев часового.

– Он в блиндаже, товарищ капитан.

– Там командир полка, – негромко подсказал часовому Князев.

Глеб и Думбадзе подошли. Часовой представился Макарову и проводил командиров в блиндаж. Чумаев остался при лошадях.

В накуренном блиндаже было шесть человек. Когда вошли еще трое, стало тесно – повернуться негде. Невысокий плотный лейтенант со смуглым лицом сделал полшага навстречу Макарову и представился:

– Товарищ майор, командир взвода лейтенант Экимян. – Он еще не знал, что их командир уже подполковник.

Макаров поздоровался со всеми и остановил свой взгляд на долговязом лейтенанте с пехотной эмблемой на петлицах. Тот представился:

– Командир стрелкового взвода лейтенант Сухов. Взвод занимает оборону впереди дотов, вернее, вкопанных в землю танков. – Кивок головой на Экимяна.

– Прикрываете артиллерийские позиции, – заключил Макаров. – Вы садитесь, товарищи. Вижу – собрались ужинать.

У стенки блиндажа на ящике в беспорядке были разложены открытые консервы датского производства, шпик, немецкие галеты, а посредине маячила наполовину опорожненная бутылка рома. На жестяной коробке, приспособленной под печку, кипел чайник. В землянке было достаточно тепло.

– Поужинайте с нами, товарищ майор, – предложил смущенно Экимян.

– Подполковник, – поправил лейтенанта Князев.

– Извините, товарищ подполковник, не знал, – с еще большим смущением заулыбался Экимян.

Но Макаров, не вняв приглашению, не сел к столу. Предложил свой план:

– Сначала давайте о деле. Посмотрим ваши позиции. Тут вас, артиллеристов, я вижу, пятеро. Где остальные?

– Взвод занимает два танка, – пояснил Князев. – По четыре человека в танке. Так, Экимян?

– Точно, товарищ капитан, – четко ответил лейтенант. – Когда тихо, в танках остается по два человека – дежурные, а четверо из обоих танков отдыхают здесь в блиндаже.

– А часовой у блиндажа откуда? – спросил Князев.

– Это их. – Экимян кивнул на пехотного лейтенанта.

– Выходит, пехота вас хорошо опекает, – заметил Глеб.

– Взаимно, товарищ подполковник, – скромно отозвался Сухов.

– Без нас от этой пехоты остались бы одни каски, – дружески подмигнул Сухову Экимян.

– Ну хорошо, обменялись комплиментами, а теперь пойдем осмотрим позиции, – сказал Глеб и первым направился к выходу.

Лейтенант Экимян повел командира полка к двум своим огневым точкам – стальным дотам с вертящимися орудийными башнями. Они были тщательно замаскированы воткнутыми в грунт ветками – даже вблизи их не легко было заметить. Затем они прошли к окопам стрелков, расположенным перед танками-дотами. Снег перестал падать. И, всматриваясь в мутную снежную пелену открытого поля впереди окопов, Макаров заметил неподвижные темные силуэты, похожие на стога. Словно угадывая его вопрос, Экимян вполголоса сказал:

– Там подбитые нами фрицы: пять танков и три транспортера. Это трофеи только нашего взвода. А там, – он махнул рукой в сторону, – еще десяток наберется. Соседи поработали. А трупов ихних – все поле усеяно.

Глеб смотрел туда, где был враг, и с тревогой вслушивался в неутихающий, надрывный гул моторов. Спросил:

– Давно гудят?

– С полуночи. Но так сильно – недавно, – ответил Сухов.

Когда возвратились в блиндаж – лейтенант Сухов остался в своем взводе, – там уже был наведен порядок. Со стола убраны остатки еды и поставлены только что открытые консервы, рыбные и мясные, копченая колбаса и нераспечатанная бутылка рома. Никого из бойцов не было.

– А где же бойцы? – поинтересовался Глеб, присаживаясь на сколоченную из березовых жердочек скамейку.

– Ушли к орудиям, – ответил Экимян и, взяв трубку полевого телефона, спросил: – Товарищ подполковник, разрешите доложить командиру батареи о вашем прибытии?

– Не нужно. Мы сейчас уедем.

– А мы вам ужин приготовили.

– Я вижу вы, Экимян, неплохо устроились. – Глеб кивнул на стол. – Я бы сказал – шикарно.

– Встали на продовольственное снабжение к фрицам, – ответил Экимян, весело улыбаясь хитрыми оливковыми глазами. – К нашим услугам продукция лучших гастрономов Европы. Отведайте, пожалуйста.

– Как, Сергей Александрович, попробуем европейской гастрономии? – Глеб весело подмигнул Князеву.

– А это нас не задержит? – серьезно хмурясь, ответил Князев.

– Время-то еще есть. До рассвета целых пять часов. Я думаю, что до утра они не начнут.

Экимян открыл ром, наполнил им пластмассовые, тоже трофейные, рюмки и, не садясь, торжественно, слегка волнуясь, сказал:

– Разрешите, товарищ подполковник, за ваше новое звание?

– Нет, не разрешаю, – ответил Глеб. – Звания, должности – все это сейчас не главное. Я хочу поднять эту рюмку за вас, за ваших бойцов – вы хорошо воюете, стойко, мужественно. На вашем участке враг не прошел. За то, чтоб и завтра, и послезавтра, и до окончательной победы вы сражались так же, как до сих пор.

Выпили стоя.

– В первый раз пью ром, – сказал Князев. – По слухам, так это что-то необыкновенное. А на деле оказалось – ничего особенного.

– Его с чаем хорошо. Мы его в чай добавляем, для аромата и для того, чтобы согреться, – сказал Экимян, стоя с рюмкой в руке: он свою выпил не до конца.

– Смотрите не перегрейтесь, – пригрозил Глеб. – И не злоупотребляйте. Кстати, Сергей Александрович, представьте наиболее отличившихся к правительственным наградам. И я бы хотел, товарищ Экимян, побеседовать с вашими бойцами. Пригласите их хотя бы на несколько минут.

– Всех?

Глеб подумал, угрюмо нахмурившись, ответил:

– Пожалуй, всех не нужно. Наводчиков оставьте у орудий.

Когда все собрались, заполнив землянку до предела, Глеб спросил о настроении и самочувствии бойцов.

– Помните, товарищи, отступать нам дальше нельзя, да и некуда. Рядом – Москва. – Он сделал долгую паузу, медленно оглядел каждого из присутствующих, спросил, понизив голос: – У вас есть ко мне вопросы или просьбы?

Наступила та растерянная тишина, которая бывает от неожиданности предложения. Но Глеб не понял молчания бойцов, к тому же он торопился. Сказал:

– Что ж, товарищи, пожелаю вам…

– Разрешите вопрос, товарищ подполковник, – вдруг раздался простуженный голос из темного угла. Глеб кивнул. Вперед протиснулся высокий худощавый юноша с орлиным носом. Сказал: – Младший сержант Шария. У меня такой вопрос: что мы должны делать, если фашисты обойдут нас справа и слева и выйдут в наш тыл? Далеко уйдут на восток? А мы окажемся в окружении?

Глебу сразу вспомнился недавний разговор с Полосухиным по поводу отхода дивизиона Князева. Ответил:

– Далеко на восток они не уйдут, товарищ младший сержант: мы их не пустим. Будем сражаться до последнего снаряда, до последнего патрона. Без приказа позиций не оставлять. У вас есть командиры, они знают, как поступать. Понятно? – Глеб с любопытством оглядел младшего сержанта, на смуглом лице которого сверкали беспокойные глаза.

Тот сказал:

– Тогда у меня есть просьба… к младшему лейтенанту Думбадзе. – Он достал из кармана маленький кусочек бумаги и, передавая адъютанту, проговорил глуховато-натянутым голосом: – Здесь адрес моих родителей. Если со мной что-нибудь случится – если меня убьют (последнюю фразу сказал по-грузински), – передайте моим родным, что я был на Багратионовых флешах и на батарее Раевского, у могилы Багратиона… – Он запнулся, сделал глубокий вдох, чтобы скрыть волнение, и закончил по-грузински: – У нас дома на стене висит картина. На ней изображен на Бородинском поле князь Багратион на белом коне. Скажи, что в бою я не опозорил наших предков.

Глеб вопросительно смотрел на своего адъютанта. Тот улыбнулся как-то неловко и перевел:

– Шария просит передать его родителям, что он не опозорит в бою имя героев Бородино.

– Мы все присоединяемся к Шалве, – быстро заговорил Экимян, – будем достойными наследниками боевой славы Кутузова, Багратиона и всех героев Бородино.

– И героев Гражданской войны: Чапаева, Котовского, Пархоменко, Фабрициуса, – горячо отозвался старший сержант Мустафаев.

Глеб молча протянул руку Шария, крепко пожал ее и затем, обращаясь уже ко всем, сказал:

– Спасибо, товарищи. Я верю в вас. Желаю успехов, – и быстро вышел.

Экимян проводил их до саней. Князев спросил его:

– Почему такое упадническое настроение у младшего сержанта?

– Я бы не сказал, – вместо Экимяна ответил Глеб. – По-моему, у него глубокие патриотические чувства. Такой не дрогнет, он помнит о своем высоком долге.

На обратном пути верхом на лошади ехал Думбадзе, а Князев сидел в санках рядом с Макаровым. Подмораживало.

– К утру, пожалуй, небо очистится, – сказал Князев с досадой.

«Пожалуй, очистится», – мысленно согласился Глеб, а вслух произнес:

– А вы не обратили внимания – гул моторов у немцев прекратился? Что бы это значило?

– Вышли на исходные позиции, угомонились и перед наступлением решили отдохнуть, – ответил Князев.

– Возможно, – согласился Глеб. – Вот теперь бы самое время их потревожить. Дальнобойной.

– А еще лучше – несколько залпов «катюш», – сказал Князев.

Чем ближе подъезжали к командному пункту, тем острей Глеб чувствовал усталость. Голова казалась свинцовой, во всем теле ощущалась вялость, клонило ко сну. «Это, должно быть, от рома, – подумал Глеб. – Нет, не для нашего брата этот напиток. Может, для чая и годится. Нужно было Экимяну строго-настрого запретить пить эту гадость. Выпьют, уснут и прозевают врага. Как цыплят перережут. А еще лучше, надо было забрать у них весь ром… А может, и не надо, пусть греются».

Молчит Чумаев, притих Князев – то ли думу думает, то ли дремлет. Глеб сказал:

– От этого рома на сон потянуло.

– А верно, – вяло отозвался Князев. – У нас еще найдется часок-другой вздремнуть.

– Пожалуй, – сонно проговорил Глеб.

В блиндаже было тепло. На железной печке-«буржуйке» шипел чайник. Раскрасневшийся Брусничкин сидел по-домашнему – в нательной рубашке, с наброшенным на плечи полушубком, – с блокнотом и карандашом в руке. Перед ним на столе остывала кружка крепкого чая. Напротив сидел Акулов и пришивал свежий подворотничок к комиссарской гимнастерке. Глеб вошел в сопровождении Думбадзе и Чумаева. Акулов встал. Глеб махнул рукой:

– Сиди, Кузьма.

– Горячего чайку, Глеб Трофимович? С дороги хорошо, – предложил Брусничкин. – А мне товарищ Акулов рассказывает прелюбопытнейшие истории.

– Что ж, вам, как историку, пригодятся.

– Я тоже думаю, – согласился Брусничкин.

Чумаев налил командиру большую кружку крепкого чая. Акулов подал комиссару гимнастерку, Думбадзе забрал чайник и, повелительно кивнув головой ординарцам, удалился в другую половину блиндажа. Макаров и Брусничкин остались вдвоем.

Вздремнувший было командир орудия Иван Федоткин, сам не зная отчего, шумно проснулся и выскочил из блиндажа. У входа столкнулся лоб в лоб с Елисеем Цымбаревым.

– Спал я, может, с час, а может, и побольше, – мягко, ласково сказал Елисей. – А потом он меня позвал. Я и сходил к нему.

– Кто позвал?

– Да Петруша мой. Во сне позвал, а мне послышалось, будто и в самом деле. Его голос, и совсем недалеко. «Батя, – говорит, – пойди-ка сюда, что я тебе покажу…» Я подумал: интересно, что это он мне хочет показать? Проснулся и сразу не соображу, где я и что. Темно, ты храпишь. Тут-то и вспомнил, что Петруши-то моего уже нет в живых. И больше никогда не будет, и голоса его я уже не услышу. А вот же позвал зачем-то к себе. Говорят, нехорошая примета, когда покойник зовет. К смерти это. Только я ее уже не боюсь. Раньше – верно, боялся, а теперь нет. Раньше я и кладбища боялся. А теперь нет ничего на свете, что б меня напугало. Умер во мне всякий страх,' похоронил я его вместе с Петрушей в той братской могиле, что подле памятника… Ну, пошел я к нему на могилу. А как не пойти, когда он позвал. Да и не сразу нашел-то ее: снежком присыпало – и не видать. Так, бугорок… И не приметишь. Надо бы хоть крест поставить, хоть звезду – все мета какая-никакая. А без меты нельзя, затеряется… Постоял я у могилы, погоревал. Не плакал, нет – слез у меня нет, застыли, в лед обратились, а может, в камень. И теперь всю жизнь этот камень мне в сердце носить. Поговорил я с ним. Ну что, говорю, сынок, ты мне хотел показать? Молчит. А в том краю, где эти самые Артемки, слышно, постреливают. Может, про это хотел сказать?

– Да будет тебе, Елисей, убиваться, что ж теперь поделаешь, – сказал Федоткин, прислушиваясь.

В стороне Артемок действительно постреливали.

– Да ведь я о чем печалюсь? О несправедливости. Почему его, а не меня? Я свое пожил на этом свете, кое-что повидал. А он же только-только жить начал. За что его? А ты представляешь, Иван, каково будет матери получить похоронку? Аннушке моей каково? Она ж еще ничего не знает, я не писал, боюсь, просто не знаю, как написать. Не могу. Может, ты, а? Помоги.

– Я тебя понимаю и сочувствую твоему горю. У меня у самого семья в Ленинграде. А там, сказывают, еще горше, чем тут. А что поделаешь? Одно у нас у всех теперь дело, одна забота – бить проклятого, изничтожать, душа из него вон, и никакой милости: только смерть. Тут исход один: или – или, кто кого одолеет, чья возьмет. Либо наша, либо его. Только, я думаю, мы победим. Как и тогда, при Кутузове. Ты, Елисей, знай одно: нет на земле такой силы, которая б нас одолела. Россия – она вроде Бородинского поля, только в миллион раз побольше. Ты это помни.

Генерал-майор Курт Штейнборн вечером, ложась в теплую постель в хорошо натопленной избе, приказал адъютанту разбудить его в шесть утра. Но когда без одной минуты шесть адъютант вошел в горницу, то, к своему немалому удивлению, застал генерала уже выбритым, умывшимся, одетым в мундир и вообще каким-то торжественно бодрым и свежим. Генерал сидел за круглым столом, стоящим посредине горницы, склонившись над картой, испещренной стремительно-лихими стрелами. На карте лежала Золотая Звезда Героя Советского Союза, отнятая вчера у Игоря Макарова.

Состоявшая до сих пор в резерве фельдмаршала Бока танковая дивизия генерала Штейнборна была введена в бой лишь вчера на стыке армий Говорова и Рокоссовского. И в тот же день на штаб дивизии Штейнборна совершили дерзкое, совершенно внезапное, никак не ожидаемое нападение три советских танка. За каких-нибудь четверть часа раздавили гусеницами и подожгли несколько штабных машин и мотоциклов, подбили два танка и бронетранспортер, а когда возвращались назад, встретились с танковым полком, в котором в этот момент находился сам командир дивизии. Видя такое неравенство в силах, тридцатьчетверки хотели уклониться от боя, но были атакованы. Один советский танк был подбит тремя снарядами, двум другим удалось ускользнуть.

Из горящей тридцатьчетверки немцы вытащили в бессознательном состоянии раненного осколком снаряда и обгоревшего старшего лейтенанта. Из найденных при нем документов немцы узнали, что в их руках находится командир танковой роты Герой Советского Союза старший лейтенант Макаров Игорь Трофимович. Когда Игорь пришел в себя, его допросил сам командир дивизии в присутствии своего друга военного историка доктора Вилли Гальвица, неплохо владеющего русским языком. На допросе Игорь вел себя с достоинством, ни посулы сохранить ему жизнь в обмен на измену, ни угрозы мучительной смерти не вытянули из него ни единого слова. И лишь когда доктор Гальвиц спросил, за что герр обер-лейтенант получил высшую боевую награду, Игорь, покусывая пересохшие губы и язвительно ухмыляясь, ответил:

– За Гудериана.

– Вот как? Это интересно, – подстегиваемый любопытством, оживился Штейнборн. – Расскажите, где вы встречались с генералом Гудерианом?

– Под Мценском и в Орле, – ответил Игорь и тут же упрекнул себя, потому что из его ответа стало ясно, что танкисты, которые две недели тому назад были под Орлом, теперь сражаются здесь, у стен Москвы. Впрочем, для немцев это не было тайной, они знали, что в составе армии Рокоссовского находится танковая бригада Катукова, та самая, что доставила им много неприятностей.

И генералу Штейнборну вспомнился торжественный ужин у Гудериана по случаю вступления его танкистов в Орел и затем переполох, испортивший торжество. Значит, нарушителем спокойствия был вот этот курносый лейтенант, который, даже будучи в плену, обреченный на муки и смерть, смеет разговаривать дерзким, уверенным голосом. Его фанатически самоуверенное заявление о том, что никогда фашистам не бывать в Москве, привело генерала в бешенство. Штейнборну хотелось собственноручно заткнуть глотку этому коммунисту. Но он сдержал себя: пусть пока поживет. На этот счет у Штейнборна был свой замысел.

Вошел адъютант.

– Что, доктор Гальвиц еще спит? – спросил Штейнборн, не отрывая глаз от карты.

– Вероятно, господин генерал.

– Разбудите его и приготовьте завтрак.

– Завтрак готов, господин генерал.

– Тогда зовите доктора.

Вилли Гальвиц – длинный и поджарый мужчина, уже давно отметивший свое сорокалетие, одетый в кожаный на меховой подкладке реглан, в сапогах и в форменной офицерской фуражке с лихо загнутым верхом – пришел к генералу минут через тридцать. Штейнборн стоял у стола и рассматривал Золотую Звезду Героя. Он поджидал историка, рассчитывая на расположение доктора Гальвица, который в своих будущих трудах уделит достойное внимание генерал-майору Штейнборну – герою Московской битвы.

– Как спалось, Вилли? – любезно справился генерал.

– Плохо, Курт. – Гальвиц снял реглан, фуражку и, не найдя куда б их повесить, небрежно бросил на диван. Вид у него был и в самом деле утомленный. Узкое бледное лицо казалось каким-то помятым, блеклые, водянистые глаза точно выцвели. – Какие-то кошмары одолевали. И этот русский. – Гальвиц кивнул на Золотую Звезду.

Штейнборн поинтересовался:

– Как ты думаешь, Вилли, она настоящая? Из чистого золота?

– Ну, разумеется, нет, сусальное, тончайший слой.

– Обман. Сталину она стоила дешево, а нам обошлась дорого.

– Не понимаю, Курт, что ты имеешь в виду?

– А то, что за эту звезду обер-лейтенант – как его там? – тогда в Орле много наших машин превратил в металлолом. Если бросить на одну чашу весов золото, что ушло на звезду, а на другую стоимость наших танков и машин, им уничтоженных, то чаша с золотом подскочит до потолка.

– К танкам и машинам приплюсуй жизни немецких солдат. Но ты, Курт, правильно, по-рыцарски поступил, сохранив ему жизнь. Откровенно говоря, я не ожидал от тебя такого великодушия. Достойный враг заслуживает уважения, а следовательно, и снисхождения. А этот – достойный витязь, как у них называют рыцарей.

– Чепуха, Вилли, ты меня просто не понял. Враги, а тем более такие, как этот, заслуживают не снисхождения, а самой жестокой казни. И этот обер-лейтенант ее не избежит. Но не сегодня, а немного погодя, после того, как наши танки пройдут по Красной площади триумфальным маршем. Я покажу ему фотографию. Вспомни, с какой самоуверенной яростью он кричал мне в лицо: «Никогда, никогда!» Думаю, что это его не обрадует.

– Да, Курт, для него это будет самой страшной казнью.

– Нравственной, Вилли. Перед тем как принять физическую. Но о том позаботятся парни из ведомства Гиммлера – они великие мастера своего дела. А теперь давай завтракать. – Генерал торжественно посмотрел на часы. – Сегодня, Вилли, решающий день. Через час двадцать минут начнется сражение, в котором сгорят остатки русских дивизий, преградивших нам путь к Москве.

Доктор Гальвиц склонился над разостланной на столе картой, читая названия населенных пунктов. Читал вслух:

– Можайск. Он все еще в руках русских.

– Можешь считать, что он уже наш, – хвастливо отозвался Штейнборн и приказал адъютанту подавать завтрак.

– Можайск, Можайск, – продолжал Гальвиц. – Ага, вот оно – Бородино. Знаменитое поле битвы с Наполеоном. Скажи, Курт, твоя дивизия пройдет через Бородино? Вот оно, смотри.

Генерал уставился в карту, облокотясь на стол и вертя в руке карандаш.

– Да, правым крылом мои танки пройдут через Бородино и вот по этому шоссе войдут в Можайск. Сегодня же мы с тобой будем в Можайске, Вилли.

– Дай бог. Но прежде я хотел бы побывать на историческом Бородинском поле. Для меня, для моих будущих работ это очень важная, существенная деталь. Историческая параллель. История, Курт, не повторяется.

– Мы вместе с тобой побываем в этом Бо-ро-ди-но… А сейчас – завтракать.

Сражение началось утром, началось, как обычно, налетом фашистской авиации. Тяжело груженные бомбовозы, тщательно охраняемые истребителями, шли волна за волной. Передний край нашей обороны клевали пикирующие бомбардировщики. Они набрасывались на окопы, как коршуны, швыряли бомбы с небольшой высоты, выходили из крутого пике, делали разворот над Бородинским полем и снова повторяли атаку на те же позиции. И так по нескольку заходов. Затем шла другая волна – бомбить вторые эшелоны. За ней – третья волна засыпала бомбами артиллерийские позиции. А когда четвертая волна самолетов бомбила армейские и фронтовые тылы, тяжелая артиллерия и минометы, не жалея смертоносного металла, обрабатывали передний край. Бомбы, снаряды и мины нещадно вспахивали землю, уже изрытую противотанковыми рвами, траншеями, окопами и блиндажами. Осколки стучали по граниту, бронзе и чугуну, наносили раны обелискам бессмертной славы. Жестокий враг никого не щадил. И древний тополь-богатырь толщиной в четыре обхвата, видавший и слыхавший самого Кутузова, вздрагивал от гнева и боли, когда в его могучую, исполинскую грудь впивались еще горячие осколки.

Виктор Иванович Полосухин находился на своем НП, расположенном все там же, неподалеку от батареи Раевского. Отсюда, с возвышенности, открывался неплохой обзор на правый фланг дивизии – село Бородино с белой церковной колокольней, приспособленной фашистами под наблюдательный пункт. Хорошо просматривался и центральный сектор обороны, где немецкие танки, сопровождаемые пехотой, уже вышли на западный берег безымянной речки, впадающей в Колочь, и были остановлены артиллерийским и пулеметным огнем из дотов, окопов и засад с восточного берега. Хуже просматривался левый фланг – его закрывал бугор села Семеновское, и лишь красная громада Спасо-Бородинского монастыря была видна с НП комдива. Но именно оттуда, с левого фланга, Полосухин получил тревожную весть вскоре после того, как отбомбила авиация и перенесла свой огонь на армейские тылы тяжелая артиллерия гитлеровцев. На Бородинском поле начинался первый акт героической трагедии. Левофланговая батарея полка Макарова понесла тяжелые потери от бомбежки. От батареи осталось всего лишь одно орудие.

Именно здесь немцы пробивали брешь для своих танков, которые рвались на станцию Бородино. И пробили. Уцелевшее орудие, из которого стреляли оставшиеся в живых командир взвода – подвижный насмешливый лейтенант Дикуша – да малоразговорчивый широкоплечий и угрюмый на вид заряжающий Джумбаев, успело выпустить всего три снаряда и было опрокинуто, смято стремительно налетевшим танком. Дикуша и Джумбаев в последний миг успели отскочить в сторону, залегли в траншее, но были изрешечены очередями из автоматов бегущими за танком фашистами.

Танк, раздавивший пушку Дикуши, не умчался вместе с четырьмя другими в направлении станции, а взял несколько левей, направляясь к командному пункту полка, где в это время находились командир, комиссар, начальник штаба, адъютант командира, два связиста, а также Чумаев с Акуловым. Первым увидел беду Думбадзе. Он вбежал в блиндаж, запыхавшись, и, сверкая огненными глазами, прокричал, захлебываясь булькающим голосом:

– У Дикуши танки прорвались!.. Идут сюда, на КП!.. И пехота!..

Глеб спокойно поднялся, строго и даже как будто осуждающе посмотрел на своего адъютанта, но ни о чем не стал его спрашивать: бледное, взволнованное лицо Думбадзе было красноречивей всяких слов. Вопросительные взгляды Брусничкина и Судоплатова устремились на Макарова.

– Без паники, товарищи, – сказал Глеб, быстро беря свой автомат и противотанковую гранату. – Приготовиться к бою… А вы, Иосиф, захватите бутылки. Кирилл Степанович, сообщите в дивизию.

Он стремительно шагнул из блиндажа и уже бегом по ходу сообщения помчался в окоп, куда минутой раньше выскочили Акулов с Чумаевым. Следом за ним бежал впопыхах Думбадзе с автоматом на шее и двумя бутылками горючей смеси в руках. Думбадзе обогнал Глеба, который занял стрелковую ячейку в окопе, добежал до Чумаева, сунул ему одну бутылку, а взамен взял у него противотанковую гранату, сказав на ходу:

– Иди к командиру. Возле него будь, – и побежал дальше по ходу сообщения навстречу идущему танку, до которого оставалось уже не менее двухсот метров.

Макаров, Судоплатов и Брусничкин, зарядив автоматы, выжидали, когда пехота, идущая за танком, приблизится метров на сто пятьдесят. Чумаев, Акулов и связист стреляли из карабинов. Из танка отвечали пулеметными очередями. Пули посвистывали над головой, заставляя Чумаева и Брусничкина прятаться за бруствер.

«Что ж с нами будет? Неужто это конец? – с волнением спрашивал себя Леонид Викторович. – Как это произошло? Неожиданно прорвались танки. Надо бы позвать на помощь. Попросить помощи. Но у кого? Что-то надо предпринять. Нельзя же вот так лежать и ждать, когда тебя раздавят гусеницы».

Брусничкину на какой-то миг показалось, что и командир, и начальник штаба растерялись, бездействуют. Он решил подсказать Судоплатову:

– Кирилл Степанович, а нельзя ли вызвать сюда ближайшую пушку? Ведь эдак мы… – Он не договорил, да и не было нужды уточнять, что он имел в виду.

– Поздно, – коротко и, как показалось Брусничкину, обреченным тоном отозвался начальник штаба.

Стрельба гремела вокруг – справа и слева, впереди и сзади, в стороне станции Бородино, уже захваченной немецкими танками.

Брусничкин вдруг понял, что если их маленькая группка, то есть он и его товарищи, вот сейчас не остановит идущих напролом немцев, то это будет конец. Конец всему – планам, мечтам, – всему на свете. И в нем появилась злость. Но совсем не та, которая возникла в нем несколько минут тому назад на Макарова и Судоплатова, по чьей вине, как считал Леонид Викторович, они оказались в трагическом положении. Ту злость он быстро преодолел, отбросил. Эта же злость была совсем другой, в этой священной злости к фашистам, замышлявшим лишить его, Леонида Брусничкина, всего на свете, самой жизни, преобладала первобытная ярость язычника, зоологический инстинкт победить смерть. Тогда он, уже не обращая внимания на свист пуль и разрывы снарядов, с дерзким вызовом облокотился на бруствер и, прицелившись в группу бегущих за танком врагов, выпустил длинную, на полмагазина, очередь. И в тот же момент услышал команду Макарова, в которой совершенно явственно звучала укоризненная нота, и ее Брусничкин принял на свой счет:

– Вести прицельный огонь! Беречь патроны!..

Команда эта, хоть и с опозданием, напомнила Леониду Викторовичу о том, что он впопыхах не взял запасного магазина к автомату. Мысленно он выругал своего ординарца за то, что тот не подсказал вовремя, выругал бы и вслух, будь он рядом, но Акулов, не в пример Чумаеву, находившемуся подле своего командира, почему-то убежал вперед за Думбадзе.

Автоматы Макарова и Судоплатова строчили короткими очередями, и Брусничкин видел, как во вражеской цепи упало несколько солдат. Тогда и он попробовал стрелять короткими очередями, несколько раз нажал на спуск, и вдруг автомат его замолчал. Брусничкин отвел затвор: магазин был пуст. Разгоряченное лицо его обдало холодным потом. Торопливо дрожащей рукой он достал из кобуры пистолет, дослал патрон в патронник, прикинув в уме, что у него еще есть два десятка патронов, которыми можно было бы сразить два десятка врагов.

Враги стремительно приближались к окопу. И казалось, не было силы, способной преградить им путь. Но что это?.. Брусничкин удивился и обрадовался одновременно: когда до окопа оставалась всего сотня метров, когда, казалось, еще один рывок – и фашисты ворвутся в окоп, где начнется скоротечная рукопашная схватка, вражеская цепь вдруг залегла, оторвавшись от танка, который уже подходил к передним ячейкам, где находились Думбадзе и Акулов. Теперь Брусничкин хорошо видел спины своего ординарца и адъютанта командира. Они присели в окопе, спрятав головы за бруствер, потому что именно по ним из танка хлестал пулемет. А танк приближался к окопу осторожно, как бы прощупывая каждую пядь земли. Возможно, танкисты опасались, что подступы к окопу заминированы. Но, к сожалению, их опасения были напрасны, и танк медленно приближался, и его первой жертвой должны стать Думбадзе и Акулов. А потом и все остальные. В другой исход Леонид Викторович не верил.

Но вот над бруствером взметнулась на какой-то миг упругая фигура Думбадзе, и в танк полетела бутылка, но не долетела, упала в двух шагах от танка и не разбилась.

– Поторопился Иосиф, – услышал Брусничкин досадливый голос Макарова.

– У него еще граната есть, товарищ подполковник, моя граната, – сказал Чумаев.

А танк продолжал все так же, осторожной ощупью, двигаться к окопу. Тогда взвилась вторая бутылка и разбилась о борт башни. На броне вспыхнул огонь. Макаров понимал, что огонь этот не причинит танку никакого вреда, но с похвалой отозвался об Акулове:

– Кузьма бросает метко. Молодец.

И этот обычный, какой-то будничный тон Макарова в совсем необычных, критических обстоятельствах как-то хорошо подействовал на Брусничкина, который, в сущности, впервые в своей жизни вот так непосредственно участвовал в бою: стрелял по фашистам и, быть может, даже сразил, и не одного, – познал настоящий страх и в мыслях уже похоронил себя. В то время как Макаров, Судоплатов, Чумаев и связист продолжали вести огонь по залегшей пехоте, не позволяя ей подняться, Брусничкин внимательно наблюдал за поединком Думбадзе и Акулова с танком. Попавшая в цель бутылка Акулова заставила танк остановиться. А вслед за ней удачно брошенная Иосифом противотанковая граната угодила в башню. Взрыв был раздирающе резкий, со скрежетом. Теперь Леонид Викторович с восхищением и благодарностью думал о своем ординарце и о Думбадзе, всем существом своим понял глубину значения, доподлинный смысл кратких слов «мужество» и «отвага». И ему даже неловко стало за себя, он пожалел, что не он, а его ординарец оказался рядом с Думбадзе в передней ячейке. И в душевном порыве, сразу охватившем его, Леонид Викторович восторженно прокричал не свои, не присущие ему слова:

– Готов! Спекся один!..

Брусничкин ошибся – танк не был «готов» и совсем не «спекся», потому что граната не повредила его, а лишь припугнула, дала понять экипажу, что следующая граната может угодить в более уязвимое место – и тогда взрыв будет роковым. И экипаж не стал рисковать, гитлеровские танкисты предпочли дать задний ход и, отойдя на безопасное расстояние, круто развернулись – пошли догонять своих, умчавшихся на станцию Бородино. Группе стрелков, сопровождавших танк, не оставалось ничего другого, как отойти в сторону железной дороги и укрыться в роще.

Кризисное положение у КП артполка разрядилось, но и Макаров, и Судоплатов, и Брусничкин понимали, что это ненадолго, что в дальнейшем положение может стать более острым, даже безвыходным, поскольку в тылу полка, у станции Бородино, оказались танки врага.

На ходу скупо и сдержанно поблагодарив Думбадзе и Акулова за находчивость, Глеб поспешил к телефону, чтобы доложить Полосухину обстановку. Потеря целой батареи осложняла дело. Комдив был серьезно обеспокоен. Только что Воробьев доложил по рации, что его отряд снова окружен, на этот раз мотополком немцев. Противник оказывает особенно сильный нажим с юга и запада. Боеприпасы на исходе. Отряд может продержаться до ночи. Воробьев просит указаний. Каких? Полосухин догадывался: Павел Иванович намекает на то, чтобы ему разрешили пробиваться к основным силам дивизии – на Бородинское поле.

Приказав Макарову отойти в район Семеновского и расположить орудия полукольцом, так, чтобы предотвратить удар вражеских танков с тыла, со стороны станции, Полосухин позвонил в штаб армии, доложил обстановку. Ни командарма, ни его начальника штаба на месте не было, а дежурный, выслушав Виктора Ивановича, сообщил, что наши части оставляют Можайск. Ничто так не подействовало на Полосухина, как это сообщение. Сложные, противоречивые чувства закипели в нем. Ведь если армия оставляет Можайск, значит, 32-я дивизия попадает в ловушку, в мешок. Пока что остается узенький коридор, но он в любой час, в любую минуту может быть перекрыт фашистскими танками. И тогда не только отряду Воробьева, а и всей дивизии, расчлененной на отдельные очаги, придется сражаться в окружении, сражаться столько, на сколько хватит продовольствия и боеприпасов.

Мимо его НП со стороны музея шла группа бойцов – семь человек. Они брели устало и равнодушно, не обращая внимания на разрывы снарядов. В их согбенных фигурах Полосухин увидел безысходное уныние и обреченность. Это насторожило его, породив тревогу. «Что это? Начало стихийного отступления, бегство? Не может быть. Этого нельзя допустить. Если они бросили позиции, если отступают… Разве они не знают приказа стоять насмерть?» Он им покажет, он ни перед чем не остановится. Он приказал привести к себе эту группу. И вот они стоят перед ним, измученные, но спокойные, даже суровые, и на их лицах, в их глазах никаких следов обреченности или страха – только смертельная усталость. Пехотный и артиллерийский лейтенанты, и с ними пять бойцов.

– Вы кто такие? Из какой части? – строго спросил Полосухин, задержав жесткий взгляд на артиллеристе в порванном ватнике.

– Командир огневого взвода из части подполковника Макарова лейтенант Экимян, товарищ комдив, – нервно дергая головой, ответил плотный крепыш и, понизив голос, прибавил: – Взвод занимал два танка, вкопанных в землю. Оба танка разбиты прямым попаданием бомб. Все погибли, кроме меня и сержанта Мустафаева.

Полосухин перевел взгляд на рослого, подтянутого пехотного командира. Тот доложил угрюмо глухим, тихим голосом:

– Лейтенант Сухов – командир стрелкового взвода. Мы их прикрывали, – кивнул на Экимяна. – От взвода в живых осталось пять человек. Двое раненых.

Полосухин вспомнил: это о них докладывал ему сегодня Макаров. Приготовленные крепкие слова не понадобились, а другие сразу не нашлись. Комдив повернулся к стоящему рядом штабному капитану и негромко распорядился:

– Направьте в свои части. Позаботьтесь о раненых.

А потом поступил приказ генерала Говорова: дивизию отвести на новый рубеж. Отходить организованно и без потерь.

Итак, прощай, Бородино! Нет, до свидания…

Отдав приказ частям и подразделениям дивизии на отход, Полосухин вышел из блиндажа НП и в сопровождении лейтенанта и двух автоматчиков пешком направился в сторону переднего края. Возле кургана Раевского задержался у двух орудий Тараса Ткачука. Находившийся здесь же командир батареи Думчев встретил комдива докладом, но тот, не дослушав его, протянул руку, говоря:

– Хорошо, спасибо, товарищи, за честную службу. – Потом подошел к пушке, ласково положил широкую горячую ладонь на заиндевелый ствол, приговаривая: – Они, родимые, потрудились на славу. И еще потрудятся. Били гадов в обороне, будут и в наступлении бить. Как, товарищ Думчев, будем наступать?

– Мы готовы, товарищ полковник, – браво отчеканил старший лейтенант. – Прикажете наступать – будем наступать.

Полосухин горестно вздохнул, дружески похлопал Думчева по плечу, сказал с грустинкой, глядя в сторону здания музея:

– Когда-нибудь прикажу. Придет время. А пока что я отдал приказ отходить. Да-да, товарищи – будем отходить. Сегодня, как стемнеет. Но мы вернемся. Обязательно.

Обычно спокойные глаза его ожесточились, и голос, всегда такой ровный, без надрывов, звенел непривычно, совершенно новыми нотами, удивляя прежде всего его самого.

– И выйдет Боку Москва наша боком, – вставил Думчев, довольно смеясь своему каламбуру.

Засмеялся и Полосухин, сказал:

– Что верно, то верно – боком выйдет.

Откуда ни возьмись, с веселым подсвистом появилась стайка редких в Подмосковье длиннохвостых синиц и облепила голый куст. Они провисали на тонких ветках, как диковинные плоды, маленькие, пушистые, торопливо клевали подмороженные ягоды. Это было так неожиданно, что все сразу обратили на них внимание.

– Что за чудо! – воскликнул Полосухин. – Какая прелесть!

– Лазоревки, – пояснил Ткачук, глядя на птиц зачарованно.

– Ну нет, самая что ни на есть натуральная длиннохвостая синица, – возразил Думчев, и суровое, угрюмое лицо его потеплело. – Лазоревка – она как обыкновенная большая синица, только посветлей, дымчатой окраски. А это красавицы. Более забавных и красивых я не знаю в наших подмосковных лесах. Обратите внимание, как расписан ее длинный тонкий хвост. А эта пушистая маленькая белая головка, клюв-гвоздик и глаз-маковка. Ну просто как из сказки!

– Никогда таких не видел. В первый раз вот довелось. И где? На фронте. И в какой день… – сказал Полосухин, любуясь маленькими светло-розовыми, как яблоневый цветок, птичками.

Но… любоваться долго не пришлось. Поблизости ухнула пушка, спугнула необыкновенных птах. Тарас Ткачук с досадой махнул рукой:

– Э-э-эх! – и прибавил зачем-то: – Улетели. И больше не прилетят.

– Прилетят, – со спокойной убежденностью сказал Думчев. – Никуда не денутся, здесь их родина. А родина хоть для человека, хоть для птицы – она одна.

Виктор Иванович одобрительно улыбнулся на его слова, улыбнулся губами, а в глазах его, усталых и сосредоточенных, продолжала светиться тихая грусть. О чем? О ком? Он и сам, пожалуй, не мог бы с точностью ответить. По улетевшим необыкновенной красоты редкостным синицам, спугнутым орудийным выстрелом, или… Он ничего не сказал, молча поднялся на курган, оставив сопровождающих внизу, присел на мраморную плиту на могиле Багратиона. Он был переполнен волнующими чувствами и тревожными, суровыми думами.

Бородинское поле! Бессмертная слава России, пантеон и академия воинской доблести, пробитое пулями и не меркнущее от времени вечно живое знамя! Оно стало для Виктора Ивановича Полосухина его родиной, без которой человек не может жить. А ведь всего неделю, только одну-единственную неделю провел он здесь, на этом поле, и неделя показалась вечностью, а каждый бугорок, каждый берег ручья и речушки, каждая рощица, дорога и тропка стали для него родными, несказанно милыми, волнующими сердце. И эти могилы предков, и обелиски из камня и металла, что как бессменные стражи – по всему полю…

Что-то терпкое, вяжущее подступило к горлу, защемило в груди, и он поднялся. Мысленно произнес: «Прощай, Бородинское поле! – и тут же поправил самого себя: – До свидания». И на минуту прикрыл веками глаза. И именно в эту минуту вся Россия вдруг показалась ему Бородинским полем. Он открыл глаза, выпрямился и кивнул лейтенанту и автоматчикам, чтобы следовали за ним, и широко зашагал к зданию музея мимо дота, из амбразуры которого торчал ствол тяжелого пулемета. На палевой стене полуразрушенного здания углем головешки начертал: «Мы уходим. Но мы еще вернемся!» Повторил вслух, с твердостью и убежденностью глядя на своих спутников:

– Вернемся! – и поставил второй восклицательный знак.

На НП возвращался снежной целиной, все еще охваченный размышлениями об отходе. Он искал оправдания себе, командарму, войскам. Перед глазами маячили белые обелиски возле его наблюдательного пункта: 7-й пехотной дивизии и 2-й конной батареи лейб-гвардии артиллерийской бригады. И снова мысли обращались к истории. Тогда, в далеком восемьсот двенадцатом, русские тоже оставили Бородинское поле, но битву здесь не проиграли, а выиграли. Несмотря на огромные потери. А они были очень велики, потери, как русских, так и французов. Он знал потери своей дивизии, они были чувствительны, даже очень. Но он видел и потери врага: на белоснежной равнине среди берез и траншей чернели сожженные, превращенные в груды металла немецкие танки и бронетранспортеры, автомашины и мотоциклы. Окоченевшие трупы солдат и офицеров густо устилали поле битвы. Еще несколько таких Бородинских полей, и что останется от армии Бока? Верно сказал старший лейтенант Думчев: Москва им выйдет боком. А главное – время. Мы выиграли его, такое бесценное, нужное нам как воздух. Вспомнились слова командарма Говорова: для нас сейчас дорог не только каждый день, каждый час, каждая минута. И Полосухин понимал: каждую минуту на заводах делаются новые снаряды, каждый час – новые орудия, минометы, «катюши», танки, самолеты. Формируются новые полки и дивизии. Спешат с востока к Москве эшелоны, отсчитывая стуком колес секунды, минуты, часы. 32-я дивизия выиграла время. Значит, и битву на Бородинском поле она выиграла.

С этой мыслью Полосухин возвратился на свой КП.

Полк Глеба Макарова оставлял Бородинское поле вечером. Его отход прикрывал взвод автоматчиков из отряда ополченцев и три танка. Перед самым отходом Кузьма Акулов обратился к Глебу с просьбой разрешить ему и Елисею Цымбареву сходить на могилу – проститься с Александром Владимировичем Гоголевым и Петром Цымбаревым. В просьбе этой Макаров не нашел ничего необычного, лишь спросил Акулова, почему он обращается к нему, а не к своему непосредственному начальнику.

– Я знаю, что старший батальонный комиссар не разрешит, – откровенно признался Акулов.

– Почему ты так думаешь?

– Из ревности, товарищ подполковник.

– Но я же не имею права, – сказал Глеб. – Да к тому же там уже могут быть немцы.

– Пока их там не видно. Там наши танки. А немцы теперь после трепки, что мы им задали, раньше утра там не появятся, – уверенно убеждал Акулов и перевел настойчивый взгляд на молча стоящего в сторонке Цымбарева. Вид у Елисея был умоляющий. Глеб вспомнил, как он подхватил на руки смертельно раненного сына, и ему стало жалко бойца, сказал:

– Елисею я могу разрешить, а тебе, Кузьма, не имею права.

– Одному ему не с руки, – переминаясь с ноги на ногу и сопя носом, ответил Акулов. – Да мы быстро, товарищ подполковник. За полчаса обернемся. Ничего не случится.

Глеб всегда питал симпатию к ординарцу комиссара, а его беззаветная преданность покойному Гоголеву была трогательной, и он сдался, махнул рукой:

– Ну хорошо, давайте, только быстро. Да будьте осмотрительны.

Мысль проститься с сыном Елисею подсказал Акулов, но в свой подлинный замысел до поры до времени Цымбарева не посвятил. А замыслил он серьезное дело, и, если б Елисей знал о нем заранее, пожалуй, не согласился б идти с Акуловым на братскую могилу.

Путь от Семеновского до Багратионовых флешей недалек, они преодолели его меньше чем за четверть часа. У могилы Гоголева в присутствии Елисея Акулов сказал негромко и торжественно:

– Ну, Александр Владимирович, я свое слово сдержал. Все будет, как договорились: останемся здесь, на Бородинском поле, на веки вечные.

Вначале Цымбарев не понял смысла его слов, вернее, по-своему, неправильно понял и, подойдя к заснеженному, холмику братской могилы, так же как и Акулов, заговорил вполголоса:

– Я вот тоже, Петруша, пришел к тебе проститься. Мы уходим отседова. Ты уж прости нас – приказ такой. Да я ненадолго – скоро вернемся. А ежели не судьба мне выпадет, ежели в живых не буду, то тем паче с тобой там повстречаемся. А матери я отписал. И командир ей про тебя написал, какой ты герой был… – и простонал что-то невнятное.

Больше говорить он не мог. Акулов решительно взял его под локоть и сказал повелительно:

– Ну будет. Нам пора. Немчура рядом – услышат, и тогда всей задумке конец.

Акулов, съежившись, мелкой, но спорой трусцой подался не на Семеновское, откуда они пришли, а в другую сторону.

– А ты какой дорогой хочешь? – недоумевая, спросил Елисей. – Разве так ближе?

– Может, и не ближе, да и ненамного дальше, – повелительно сказал Акулов, продолжая поторапливаться. – ' Только я тебе хочу одно дело показать. Тут рядышком. – И направился к немецкому танку со сбитой гусеницей.

Елисей шел следом.

Танк был совсем целехонек, только «разут», а потому «ходить» не мог. Экипаж его пытался бежать, да был настигнут нашими пулями. Днем Акулов вместе с Думбадзе обследовал танк, они проверили пушку и пулемет – оказалось, все в полной исправности и боезапаса достаточно. Иосиф даже попробовал тогда – выпустил снаряд в сторону Шевардино и дал пулеметную очередь.

Когда подошли к танку, Акулов спросил Елисея загадочно:

– Видал эту штучку? Как, по-твоему, что она такое? Вопрос показался Елисею никчемным, главное – неуместным, не ко времени. Ответил недовольно:

– Ну танк.

– Какой же танк, когда он ходить не в состоянии. Танк ходить должон. А этот теперь обыкновенный дот, потому как внутренности его в полной сохранности – что пушка, что пулемет. Теперь, Елисей, это будет мой дот, а потом, опосля, и могила.

– Это как же так? – Голос у Елисея озадаченный. Неожиданная догадка испугала его. – Ты что ж такое надумал, Кузьма? Какой грех ты затеваешь?

– А никакого греха моего нет, Елисей, если ты хочешь знать. Я с немцем не расквитался. У меня с ним свой счет, у тебя свой. Каждый за себя отвечает. Я вот сегодня пробовал его бутылкой подпалить. Попасть-то попал, а толку что? Я слово себе дал: никуда отседова не уходить. Потому как ежели мы пустим Гитлера в Москву, то все равно жизни нам никакой не видать. А умирать – что, оно все одно, хоть так, хоть этак. Я так прикинул: в такой катавасии, как, скажем, сегодня получилась, можешь быть раздавленным, как дождевой червь. Или шальной осколок тебе живот разворотит, и ты примешь адовы мучения, перед тем как богу душу отдать. А убивец твой будет по нашей земле ходить, новые смерти сеять. Так лучше я сначала этих убивцев перестреляю, как волков, а тогда и сам пойду к Александру Владимировичу, отчет ему дам. Мы с ним договорились не уходить с Бородинского поля.

– Выходит, ты давно решился голову свою тут сложить? Смерть свою добровольно найти, а не то чтоб она тебя искала.

– Нет, Елисей, ты все смешал. Не смерти я ищу, а расплаты. Если хочешь знать, я смерть для фашистов готовлю. А за себя я не думаю, будь что будет. Ты меня понять должон. Можешь ты меня понять, Елисей? Вот Петя твой, он бы понял.

– Да что ж тут непонятного? Я все вижу. По правде говоря, я тоже за Петрушу не рассчитался. Мне бы тоже с тобой. Как там внутри – места для обоих найдется?

– Места-то найдется, только тебе никак нельзя со мной.

– Это почему же?..

– А потому, что ты должен в полк воротиться и обо всем как есть Глебу Трофимовичу доложить. А иначе что ж получится? Иначе неприятность получится. Нас с тобой в дезертиры зачислят, в изменники, значит, произведут. А кто такой изменник, ты сам преотлично понимаешь, потому как это мерзкая тварь, которая поганей самого поганого фашиста. Мало того, что нас перед Россией и перед родней ославят, позор на весь полк ляжет, и подполковнику неприятность, потому как он нас отпустил, поверил нам. Нет, браток, тебе оставаться со мной ни в коем разе нельзя. Ты должон нашим все как есть объяснить. Ты вишь дорогу? Завтра по ней фашисты пойдут победителями, довольные нашим уходом. В колоннах, возможно, идти будут. И тут-то я и стегану по этим победителям из пулемета. На десяток штук-то могу рассчитывать. Да пушка в запасе, это ежели танки пойдут. Теперь ты кумекаешь, какое дело я замыслил? Вот так-то. И давай прощаться. Скажи всем нашим, пусть не поминают меня лихом. Я никому зла не делал. Жил тихо, а умирать буду… С музыкой. Ну, бывай, браток. Я и за твоего Петра посчитаюсь, спрошу с них должок.

Акулов крепко обнял Цымбарева, и они трижды расцеловались, смочив холодные шершавые щеки скупой слезой. Когда Елисей сделал от танка десяток шагов, Акулов поспешно окликнул его:

– Эй, браток, погоди немножко. Я вот тут матери и сестренке письмо написал. Прощальное, понимаешь. Так ты отошли его. Только никому не показывай, не говори, а то начнут читать, посмеются только, ни к чему чужому глазу. Так-то. Ты дальше его спрячь да смотри не потеряй…

– Все, все исполню, как ты пожелал, – сказал Елисей, засовывая дрожащей рукой за пазуху треугольник письма.

В полночь, когда полк Макарова отошел восточнее Можайска и расположился в небольшой деревушке, Леонид Викторович Брусничкин, вконец расстроенный «делом» Акулова, после острого разговора с Макаровым писал пространную объяснительную записку в политорган и в особый отдел.

А утром Глеб узнал, что его полк выводится в армейский резерв для пополнения и непродолжительного отдыха.

В то же утро еще до восхода солнца генерал Штейнборн получил донесение, что русские оставили Можайск. Он приказал адъютанту разбудить доктора Гальвица, приготовить завтрак и собираться в путь. Но доктор уже не спал, он раньше генерала узнал, что ночью все Бородинское поле очищено от русских, и он горел желанием попасть на этот исторический мемориал с восходом солнца, потому как вызвездившее небо предвещало солнечный морозный день.

Кузьма Акулов, удобно расположившись в танке, плотно закрыл все люки – на всякий случай, чтоб кто-нибудь нежданный-нежеланный не пожаловал к нему в гости. Больше всего он опасался своих: мол, придет Елисей, доложит начальству, а те, не поняв его искреннего замысла, пошлют сюда людей, приказав им вернуть Акулова в полк живым или мертвым. Такая мысль и в самом деле появлялась у Брусничкина, но осуществить ее уже не представлялось возможным. Цымбарев догнал свой полк на марше возле деревни Псарево, когда уже на окраине Семеновского три наших танка вели перестрелку с головными отрядами немцев. Путь к Акулову был закрыт.

Наглухо закупорив себя в бронированном колпаке, Акулов предавался, как это ни странно в его положении, спокойным раздумьям о жизни. И думал он не о том, правильно ли он поступил – его решение было окончательным и бесповоротным, оно не вызывало в нем никаких сомнений, – а просто, перебирая в памяти всю свою жизнь год за годом, вспоминая своих родных, близких, друзей и просто знакомых, он силился представить себе ту жизнь, которая будет уже без него и после него. Теперь в его сознании все решительно делилось на две части: одна – «до» и другая – «после». Все, что было «до», то есть при его жизни, казалось естественным, не вызывающим ни сомнений, ни огорчений, хотя не все было гладко. Рос он без отца под присмотром матери и старшей сестренки. Отец прошел империалистическую и не вернулся с Гражданской. Командовал он красным эскадроном. И, как сообщало военное начальство в официальной бумаге, присланной матери, в атаке под Перекопом был зарублен белыми. Кузьма плохо помнил отца – он представлялся ему тихим, ласковым и застенчивым, даже не верилось, что такой мог скакать на лошади с обнаженным клинком. Росший без отца, он с детских лет привык внимательно присматриваться к людям, изучать, наблюдать, ценил в человеке прежде всего искренность, правдивость и не терпел фальши. Людей делил на две категории: лживых и правдивых. Первых сторонился и презирал, ко вторым льнул всей душой и доверялся беспредельно. Таких Кузьма встречал в своей жизни немного. Среди них на первое место он ставил комиссара Гоголева. Акулов вспомнил их разговор, когда формировался полк.

– Вы где вступали в партию, товарищ Акулов? – спросил тогда Александр Владимирович, глядя весело, доверчиво, словно они были давнишние знакомые.

Кузьма ответил, почему-то обрадовавшись:

– У себя в деревне. Это когда я секретарем сельсовета работал. – И засмущался последней фразы своей: «К чему такое ввернул? Еще подумает, что хвастаюсь». Хотя своей секретарской должностью он гордился.

– У вас большая семья?

– Семья? – удивился вопросу Акулов. – Мама да я. Да еще старшая сестра, но она замужняя, свою семью имеет.

– А ваш отец?

Гоголев так посмотрел на Кузьму, будто был не просто знаком, а дружен с его отцом. И Кузьма обстоятельно рассказал. А вскоре – это уже когда Гоголев взял его к себе в ординарцы – комиссар стал для Акулова отцом. Так считал Кузьма, не знавший до этого отцовской ласки. Он был предан своему начальнику и боготворил его. В Гоголеве он видел одного из тех людей, о которых много читал. А книги он любил.

Акулов никогда не сетовал на свою судьбу, жил «как все», со своими радостями и печалями, с тревогами и надеждами, с сомнениями и мечтой. А главное, что жизнь его в последние два года перед призывом в армию слилась с жизнью, интересами и заботами односельчан так, что для личного, своего не оставалось места. Секретарь сельского совета – это вам не просто какой-то чиновник, который знает «от» и «до», это деятель государственный, представитель советской власти. Так понимал свое место в жизни Кузьма Акулов, дорожил этим местом и гордился. Его как-то не очень беспокоили такие мелочи, как нехватка лишней копейки в кармане, чтоб купить новые сапоги или рубаху, что не всегда он был сыт и курил самые дешевые папиросы, что часто приходилось недосыпать, и не всегда у него была возможность пособить нуждающимся. Не в этом ведь главное. Главное в идее, в которую он верил и которую исповедовал, главное в том, что трудности эти – временные, что завтра будет все иным, настанет светлый день, придет та жизнь, за которую ходил в жаркие атаки его отец.

И вот теперь, сидя в немецком танке, он пытался представить себе ту жизнь, что придет после победы над фашизмом. А то, что мы победим, для Акулова было бесспорным. Эту веру в победу внушил ему Гоголев. Конечно, было обидно, что нет у Кузьмы сына, чтобы мог продолжать дело отца и деда; на нем, на Кузьме, кончится акуловский род. Но у сестры, у Даши, двое ребятишек, им жить в той будущей, новой и какой-то несказанно прекрасной жизни, за которую столько народу полегло даже вот здесь, на Бородинском поле. Ему казалось, что грядущая послевоенная жизнь будет светлой и справедливой, что люди, прошедшие через огонь, муки и страдания войны, научатся ценить добро и ненавидеть зло, что они будут добрее и чище, что это будет совершенно новое племя, свободное от язв и пятен старого капиталистического мира, что солдаты, вернувшиеся домой, будут вечно помнить о своих однополчанах, принявших смерть во имя спасения своих ближних, Отечества своего. Что дети солдат, живых и мертвых, в память отцов своих построят общество справедливости, добра и красоты, общество, достойное славы, подвига и мечты.

Кузьма Акулов верил, что между людьми сегодняшнего дня, его современниками и товарищами, и теми, кто будет жить после победы, лежит четкая черта, та определенная, ясная грань, которая отделяет мир от войны. Эта грань ему представлялась рекой из крови, слез и страданий лучших людей, ибо он считал, что на войне погибают лучшие, самые честные и порядочные, самые смелые и отважные. И эту грань, по мнению Акулова, не смеют перешагнуть недостойные. Всяческая нечисть, людские отбросы, карьеристы, авантюристы, жулье, хапуги, эгоисты, лжецы – вся эта дрянь должна остаться за гранью нового, послевоенного мира, где будут торжествовать добро, справедливость, нравственная и физическая красота. Ему казалось, что после войны немыслимы фальшь, лицемерие, цинизм и карьеризм, воровство и хулиганство и все то, что досталось советской власти от царского прошлого, а главное, считал он, исчезнет эгоизм, себялюбие, своекорыстие, среди граждан высокой сознательности и достоинства будет главенствовать дух коллективизма, товарищества и братства.

Еще со школьных лет в нем родился и на всю жизнь окреп простой и ясный жизненный принцип: не прятаться от трудностей, не строить свое благополучие за счет других. «Чем я хуже других» или «Чем я лучше других» – стало его житейской философией. И в конечном счете все это привело его в танк.

В его усталой, но ясной голове мысли текли медленно и плавно, а вместе с ними незаметно, воровски подкрадывался сон. Он не отгонял его и не боялся. Впереди была длинная ночь, а исполнить свой замысел, свой последний долг он не мог в темноте. Он хотел ясно видеть своих врагов и знал, что все произойдет утром или днем. Согревшись собственным дыханием, он уснул и спал без сновидений несколько часов кряду.

Генерал Штейнборн и доктор Гальвиц прибыли в деревню Бородино с восходом солнца. Поток автомашин всех видов и назначений, бронетранспортеров, танков и мотоциклов направлялся по дороге на Можайск, уже занятый фашистскими войсками. На косогоре у белой церкви солдаты жгли костер, и дым от него черными клубами уходил высоко в морозное небо. На обочину шоссе у сожженного моста через Колочь они вышли из машины. Гальвиц достал из полевой сумки альбом фотографий и схему расположения памятников на Бородинском поле, быстро «привязал» ее к местности. Генерал поднял меховой воротник – крепенький морозец щипал уши, – вскинул к глазам бинокль и посмотрел в сторону Семеновского. На белом заснеженном поле среди увенчанных крестами и орлами обелисков безжизненно чернели подбитые и сожженные танки, тоже разрисованные крестами. Их соседство с обелисками порождало у Штейнборна неприятные чувства: картина эта казалась ему неестественной, нарочитой. Не отнимая от глаз бинокля, генерал спросил:

– Вилли, почему так много памятников? Это кладбище, что ли?

– В известном смысле – да, Курт, старое воинское кладбище. Впрочем, и новое. Здесь русские проиграли битву французам.

Генерал хотел сказать, что история повторяется, но вид сгоревших танков среди обелисков и многозначительная фраза Гальвица о новом кладбище его смущали, и он сказал с иронией:

– А потом, Вилли, Наполеон занял Москву…

– Был большой пожар. Москва горела несколько суток, и никто огонь не тушил. Некому было. А после – отход и гибель великой армии, – продолжил Гальвиц и внимательно посмотрел на генерала.

Штейнборн опустил бинокль, и взгляды их столкнулись: полный раздумий и сомнений взгляд доктора и надменно-саркастический взгляд генерала. Между ними произошел мгновенный диалог без слов, сложный и тайный, острый и ожесточенный. Продолжать его было рискованно, и генерал сказал:

– Нет, господин доктор, история не повторится, и пожара на этот раз не будет. Все произойдет наоборот: то, что когда-то не сумел довершить огонь, теперь довершит вода. Так решил фюрер – Москва будет затоплена… А сейчас – на Можайск… – Он решительно шагнул к машине.

– Послушай, Курт, – заговорил Гальвиц, садясь в генеральский «мерседес», – я предлагаю сделать маленький крюк. В Можайск мы успеем. Это задержит нас всего на полчаса. Я хочу проехать в центр Бородинского поля и сфотографировать тебя на командном пункте Наполеона. Там тоже есть памятник. Тут недалеко.

Сфотографироваться на командном пункте Наполеона! Эта блестящая идея пришлась по душе молодому тщеславному генералу, и он решительно сказал:

– Поехали.

Они свернули направо к Семеновскому: впереди «мерседеса» шел танк Штейнборна, позади бронетранспортер с личной охраной. Генерал был возбужден. Задумчиво-созерцательный вид доктора ему не нравился, он ловил тревожный, подавленный взгляд Гальвица, скользящий по сожженным танкам, и пытался приподнятым, бодряческим разговором отвлечь его от неприятного, рассеять тягостные мысли.

– Война, дорогой Вилли, всегда влекла за собой жертвы. Победа дается дорогой ценой, и чем выше цена, тем ярче ореол славы. Судя по этим памятникам, в битве с Наполеоном русские дорого заплатили за свою победу.

– А стоит ли ворошить прах древних, генерал?

Штейнборн не ответил. Мысли его, как и взгляд, не задерживались на одном предмете: они сновали, суетились торопливо и возбужденно. Впереди показалось ярко-красное здание.

– Это что за церковь? – Генерал кивнул на громаду Спасо-Бородинского монастыря.

Гальвиц неопределенно пожал плечами: к чему этот вопрос? Разве мало в России церквей? Не в этом суть. Его воображение поразила поистине жуткая картина, открывшаяся перед Багратионовыми флешами: кладбище немецких танков и бронетранспортеров. Такого он еще не видел. Черные стальные гробы на белом фоне среди горделиво сверкающих обелисков. Они – как вызов, как роковое напоминание.

Навстречу им по дороге от Шевардино двигалась колонна немецких солдат, съежившихся на морозе, обутых и одетых кто во что горазд. Поверх пилоток – женские платки, шарфы и разное тряпье. Они шли, зябко скрючившись, засунув руки в рукава и карманы, притопывая окоченевшими ногами. Впереди колонны звучно поскрипывала полозьями подвода, в которой лежали лопаты, кирки и топоры. «Красочное, символическое шествие», – подумал Гальвиц. Ему живо вспомнилась литография, изображавшая бегство Наполеона из России, и он обратился к генералу, кивая на солдат.

– Что за сброд, Курт?

Штейнборн остановил свой «мерседес». Шедший впереди колонны похожий на огородное пугало фельдфебель в нахлобученной большой рыжей шапке-ушанке, реквизированной, должно быть, у какого-то колхозного сторожа, подал колонне команду «Смирно» и суетливо подбежал с рапортом, из которого генерал и доктор поняли, что это похоронная команда. Лицо Штейнборна исказила пренебрежительная гримаса. Настроение у него было испорчено. И не сейчас, а несколькими минутами раньше, когда он, как и Гальвиц, увидал кладбище танков перед Спасо-Бородинским монастырем. Встреча с похоронной командой взорвала генерала. Он вышел из машины и грубо сорвал с тонкой длинной шеи фельдфебеля грязный поношенный шарф, процедив сквозь зубы:

– Вы позорите доблестную армию фюрера, скоты. Посмотрите, на кого вы похожи… бродяги-гробокопатели…

И в этот самый момент из подбитого немецкого танка, стоящего в полуторастах метрах от дороги, ударил пулемет, прострочил длинной, непрерывной строчкой по генеральской машине и по колонне. Генерал и фельдфебель упали одновременно, ухватившись друг за друга в предсмертной агонии. Несколько солдат в колонне тоже замертво упали на дорогу, другие с криком шарахнулись в сторону. Мотор бронетранспортера дико взревел, двигаться вперед было нельзя: мешал «мерседес» и упавшие на дорогу солдаты. Водитель попытался дать задний ход, но тут же один за другим прогремели два орудийных выстрела; первый снаряд пролетел над машиной, второй, легко прошив бортовую броню, разорвался внутри бронетранспортера.

И тогда из железной утробы транспортера начали вываливаться окровавленные солдаты из охраны генерала.

Вилли Гальвиц видел, как упали генерал и фельдфебель. Сначала он ничего не понял и хотел броситься им на помощь, но, поддаваясь инстинкту самосохранения, открыл дверцу машины с противоположной стороны и тут же увидел, как в колонне гробовщиков один за другим падают сраженные солдаты, а другие просто ложатся наземь, чтобы спастись. И он тоже лег, распластавшись на рыхлом снегу. И это его уберегло, потому что третий снаряд угодил в «мерседес», и генеральская машина вспыхнула, как коробка спичек. Гальвиц, спасаясь от близкого огня, торопливо начал отползать в сторону от дороги. Он уже не думал в эти трагические для него минуты ни о своем друге Штейнборне, ни о кладбище танков и гранитных обелисках, ни о замертво упавших на дорогу солдатах, позорящих армию фюрера. Он думал только об одном: уцелеть, остаться в живых.

Шедший впереди танк командира дивизии остановился, как только прострочила пулеметная очередь. А после удара пушки по бронетранспортеру командир генеральского танка понял, откуда стреляют, быстро развернул башню и подряд влепил в такой же, как и его, в свой, отечественный, но взбесившийся танк три снаряда. Он стрелял бы и еще, но в этом уже не было необходимости: «бешеный» танк был охвачен пламенем и окутан черным дымом, ровным столбом потянувшимся в блеклое морозное небо.

Кузьма Акулов, смертельно раненный в грудь горячим осколком снаряда, разорвавшегося внутри танка, оставлял этот мир спокойно и легко. Он исполнил то, что задумал, рассчитался с врагом сполна, и ему было только немного обидно, что ни подполковник Макаров, ни Елисей Цымбарев не могли видеть, как горели генеральская машина и бронетранспортер и как падали под свинцовым ливнем его пулемета фашисты в центре Бородинского поля.

Слава Макаров лежал в той же палате, в которой незадолго до этого лежал его дядя Игорь, и Варя по-прежнему большую часть времени проводила в госпитале, в свою квартиру не заходила, ночевала либо у родителей мужа, либо у своих на Верхней Масловке: Вера Ильинична постоянно справлялась о здоровье внука. Рана Святослава заживала быстро, и Святослав, как когда-то Игорь, за полночь засиживался в полутемном коридоре у столика, освещенного настольной лампой, и рассказывал Варе о делах фронтовых. И хоть недолго ему пришлось воевать, но рассказать было что.

Оказывается, курсант Макаров и ополченец Остапов воевали в одном сводном отряде в районе Утицы, Артемки, у самого Бородинского поля, а встретились друг с другом лишь за день до того трагического случая, когда осколок немецкой мины прошелся по ребрам Святослава. И Олег, как когда-то выносил с поля боя комиссара Гоголева, теперь вынес из-под обстрела будущего комиссара Макарова и, можно сказать, спас его.

– Мы сначала не узнали друг друга, – рассказывал Святослав полушепотом, переводя взгляд с Вари на Александру Васильевну. Прикрытый сверху полотенцем зеленый абажур тускло освещал его исхудавшее, а при таком освещении землисто-серое лицо. – В военной форме Олег Борисович совсем не похож…

– На кого? – спросила Варя, не сводя с племянника умиленного взгляда, ласково улыбаясь.

– На себя не похож, – с серьезным видом и взахлеб отвечал Святослав. – А он, вы знаете, тетя Варя, сильный, Олег Борисович. Я даже не ожидал. И, оказывается, храбрый. Через него прошел фашистский танк, это когда комиссара убило. Не наш комиссар, из другой части, артиллерист. Его, раненого, тоже Олег Борисович выносил.

– Постой, погоди, Славка, ты давай по порядку, не все сразу, – взволнованно перебила Варя. – Как это через Олега прошел танк? Ты оговорился?

– Да совсем не оговорился, он даже раздавил его противотанковое ружье, которое потом выбросить пришлось, – отвечал Святослав и принялся обстоятельно объяснять, как прошел немецкий танк через окоп, в котором сидел Олег, как потом Олег подстрелил немецкого танкиста и забрал его парабеллум, как потом смертельно раненный комиссар подарил ему свой автомат. Словом, он поведал Варе все, что успел узнать об Остапове как из рассказа самого Олега, так и со слов его товарищей. Варя слушала со страданием и гордостью за мужа. «А ведь он такой, мой родной Олежка, и другим он быть не может», – думала она, глядя на Святослава.

Эти рассказы продолжались почти каждую ночь, когда Святослав пошел на поправку. А потом его рассказы Варя пересказывала в большом новом многоэтажном доме на улице Чкалова и в деревянном ветхом домишке на Верхней Масловке, доставляя радость и Остаповым, и Макаровым. Наталья Павловна слушала невестку, не скрывая слез и не прерывая вопросами, только вздыхала. А Борис Всеволодович с отцовской гордостью повторял:

– Мм-да, все это похоже на Олега. Очень правдоподобно. – Как будто кто-то мог сомневаться в достоверности рассказов Святослава.

После того как за полночь Святослав уходил в палату, Варя спрашивала свою подругу:

– Ты знаешь, Саша, кого он мне напоминает? – И отвечала сама же: – Петю Ростова. Помнишь, у Толстого?

– По-моему, Петя был помоложе, тот еще мальчик вроде моего Коли. А твой племяш совсем взрослый. Серьезный, рассудительный.

– Да какой же он рассудительный? – возражала Варя с нежностью и теплотой, которую она питала к племяннику. – Говорит сумбурно, никакой последовательности. Начнет про Олега и вдруг перескочит на какого-то комиссара. При чем тут комиссар?

– А при том, что и комиссара Олег спасал. Я смотрю, он у тебя там нечто вроде санитара или милосердного брата, – смеялась Саша и потом вдруг: – Ты письмо ему написала? Я ведь завтра на фронт. Туда, где твой Олег. Обязательно встречу. Теперь мы знаем, где он: пятая армия, тридцать вторая дивизия.

– Командует армией генерал Говоров, а дивизией полковник Полосухин, – в тон продолжала Варя. – Там тебя ждет Леонид Викторович Брусничкин.

– Он ждет нас обеих, – напомнила Саша. Варя поняла ее намек, ответила нерешительно:

– Да я, пожалуй, тоже, что ж, Славка, можно считать, на ногах…

Они должны были уйти на фронт раньше, но появление в госпитале Святослава задержало Варю, а с ней и Саша временно отложила свой уход из госпиталя.

– Ну смотри, тебе решать, – как будто даже со скрытой обидой или упреком сказала Саша, собираясь уходить. – А то давай письмо. Может, разыщу, передам.

– Да уж лучше я сама явлюсь вместо письма. Поедем вместе, – наконец решила Варя.

Как часто наши решения и планы ломают непредвиденные обстоятельства, особенно на войне. Так случилось и с Вариным решением ехать на фронт, и обязательно к мужу, в 32-ю дивизию. В тот вечер, простившись со всеми в госпитале и договорившись с Александрой Васильевной о завтрашней встрече, она пораньше отправилась домой и прежде всего поехала к своим на Верхнюю Масловку. Мать сидела у стола заплаканная перед фотокарточкой Игоря. Маленькое сморщенное лицо ее посерело, а в невидящих бесцветных глазах была бездонная скорбь. Варя, как только увидела на столе прислоненную к стеклянной банке фотографию – последнюю, со Звездой Героя, – так все поняла: случилось что-то ужасное. Но спросила, стараясь не выдавать волнения:

– Что с тобой, мама? Ты плохо себя чувствуешь? На тебе лица нет.

– Игорек-то наш… царство ему небесное… – И заныла слабеньким детским голоском; худенькие плечики ее мелко-мелко задрожали под теплым шерстяным платком.

– Игорь?!

Глаза Вари расширились и застыли в ужасе, голос оборвался, одеревенели слова. И только тогда она обратила внимание на лежащую на столе бумажку. Схватила ее дрожащей рукой – неясные, словно в тумане, строчки расплывались, плавились, оставался от них лишь страшный смысл: пал смертью героя в бою с фашистскими захватчиками. И все, никаких подробностей. Где, когда и как? Варя еще раз молча пробежала затуманенным взглядом скупые строчки. Больше ничего, даже не сообщили, где похоронен. Мысли метались и путались. А может, только ранен, может, ошибка? Почему же не сообщили, где похоронен? Или нечего было хоронить, как того пограничного лейтенанта Гришина, о котором Игорь рассказывал? Сгорел в танке? Эта мысль леденила душу, но в то же время Варя сознавала, что нельзя допускать слабости, поддаваться угнетающим сердце и разум чувствам, надо взять себя в руки, успокоить мать. А как ее успокоишь?

Мать слегла, с ней случился сердечный приступ. Ее нельзя было оставлять. О поездке завтра на фронт теперь не могло быть и речи.

И Саша поехала одна.

21 октября после ожесточенных боев южнее Можайска пятая армия отошла на новый рубеж в район Дорохово и Тучково. Штаб армии размещался в Кубинке, где скрещивались шоссейные и железные дороги.

Фельдмаршал Клюге спешил. Его разведка доносила, что пятая армия русских обескровлена, что 32-я стрелковая дивизия потеряла половину своего личного состава, что, измотанная непрерывными боями, она уже не сможет выстоять перед свежими силами наступающих, и захват узловой станции Кубинка означал бы полный крах пятой армии и открывал путь для последнего, решающего броска на Москву. И Клюге ввел в бой в полосе пятой армии два армейских корпуса, чтобы прорвать оборону русских и овладеть Кубинкой. Особенно тяжелое положение создалось на левом фланге, в расположении 32-й дивизии. Здесь, в восьми километрах южнее Кубинки, находился полк московского ополчения под командованием майора Спасского. Полк этот входил в состав 32-й дивизии.

Все эти трудные для пятой армии дни генерал Говоров находился в основном на левом фланге армии. Командарма часто видели в передовых траншеях первых эшелонов, он выслушивал доклады командиров батальонов и рот, давал им указания, беседовал с солдатами. Он учил их, как пользоваться лесными массивами, небольшими рощицами и даже мелким кустарником, советовал устраивать засады.

– Русский лес – это наше благо, – говорил Леонид Александрович глухим густым голосом. – Во всех войнах, которые вела Россия на своей земле, наш лес был верным другом и защитником нашей армии и врагом для пришельцев.

Особое внимание уделял генерал Говоров артиллеристам. И никто этому не удивлялся: сам опытный артиллерист, он на поле боя убедился в главенствующей роли артиллерии, особенно противотанковой, в оборонительных боях под Москвой, и не было, пожалуй, в пятой армии батареи, в которой бы не побывал командарм. Командующий фронтом генерал Жуков всегда с уважением относился к Леониду Александровичу и высоко ценил в нем талант артиллериста, мужественное хладнокровие и железную волю полководца.

В полк майора Спасского командарм приехал вместе с Полосухиным. Это было под вечер 23 октября. Ополченцы только что отразили ожесточенную атаку фашистов, Перед передним краем еще дымились четыре немецких танка, и юго-западный ветер доносил на КП полка терпкий запах паленого. На заснеженном поле среди танков чернели трупы солдат, так и не добежавших до первой линии окопов. Спасский докладывал командарму о своих потерях. Они были значительны, главным образом от минометов и вклинившихся в боевые порядки нескольких танков. Полк располагался в линию, без вторых эшелонов. За ним – артиллерийские позиции и несколько танков. И это все. И командарм, и комдив, и командир полка отлично понимали, что удержать напор лавины свежих немецких корпусов, только что брошенных Клюге в секторе пятой армии, будет чрезвычайно трудно и, пожалуй, невозможно. Но у Говорова уже не было резервов, и невозможно было снять хотя бы один батальон с других участков.

Выслушав доклад Спасского и задав ему несколько вопросов, Говоров в сопровождении Полосухина, командира полка и своего адъютанта вышел из блиндажа и в бинокль стал обозревать передний край. В стороне Дорохово гремела артиллерийская канонада, профессиональный слух Леонида Александровича определил: бьет тяжелая. Значит, там можно ожидать удара. Даже ночью. Да, сейчас фашисты не чураются и ночного боя, торопятся в Москву.

Мела поземка. Серебристые валы игриво бежали по белому насту. Крепенький морозец щипал уши, и Говоров поднял воротник солдатского полушубка. На голове его была вместо генеральской папахи тоже обыкновенная цигейковая шапка-ушанка. Плотный густой кирпичик усов командарма посеребрил иней. Говоров понимал, что здесь советовать или давать какие-то указания нечего: комдив и командир полка сделали и делают все возможное и необходимое. Нужна помощь – батальона бы два пехоты, полк противотанковой артиллерии да бригаду танков. Тогда можно было с уверенностью сказать, что свежие армейские корпуса Клюге будут здесь остановлены. Но ничего этого у командарма не было. Все армейские резервы уже давно введены в бой, осталось всего две стрелковые роты да дивизион «катюш». Какие-то крохи. Просить у командующего фронтом? Но ведь и у него, кажется, пусто. Правда, начальник штаба фронта генерал Соколовский сказал ему доверительно, что дня через два фронт что-то получит, на подходе свежие соединения. Но сколько их, и может ли он, командарм пятой, хоть на что-нибудь рассчитывать? Фронт большой, и положение везде тяжелое. Сосед его справа – Рокоссовский – сообщил, что за последние два дня боев он потерял почти всю артиллерию, а немец жмет, и дивизия генерала Панфилова под напором лавины танков вынуждена была оставить станцию Волоколамск. Да, если Клюге прорвет здесь оборону полка, то его танки смогут ворваться в Кубинку с юга. Мысль эта больше всего тревожила командарма, и он уже готов был отдать Спасскому свой последний резерв – две стрелковые роты и дивизион «катюш». Но канонада на автостраде в районе Дорохово настораживала и заставляла воздержаться от подобного решения. «Дорохово… Тучково», – мысленно повторял Говоров названия двух железнодорожных станций. Потом обратился к командиру полка:

– Товарищ Спасский, я прошу вас, – он сделал нарочитое, слишком явное ударение на слове «прошу», чтоб подчеркнуть, что он не приказывает в данном случае, хотя должен был бы приказать, а просит, – прошу вас продержаться на этих позициях хотя бы тридцать шесть часов.

Полосухин и Спасский переглянулись: почему именно тридцать шесть, а не двадцать четыре или сорок два? Но их безмолвный вопрос остался без ответа: Говоров, не говоря больше ни о чем, простился и уехал в Кубинку.

Командующий Западным фронтом генерал армии Жуков нервно расхаживал по своему кабинету в Перхушково, хмуря большой лоб и сжимая крепкие кулаки. Он только что положил телефонную трубку – разговаривал с генералом Рокоссовским. И разговор этот расстроил его. Не обошлось без резких слов. Еще до войны жизненные пути Георгия Константиновича Жукова и Константина Константиновича Рокоссовского не однажды перекрещивались. Они были одногодками, хорошо знали друг друга. Познакомились в 1924 году во время учебы на кавалерийских курсах усовершенствования командного состава. Потом в Белорусском округе Рокоссовский командовал кавалерийской дивизией, а Жуков в этой дивизии командовал полком. Затем, уже перед самой войной, Жуков командовал Киевским округом, а Рокоссовский в этом округе был командиром корпуса. Принцип воинской требовательности и исполнительности Жуков возводил чуть ли не в своего рода фетиш. Иногда он требовал от своих подчиненных невозможного, выполнить приказ «через не могу», и в конечном счете невозможное становилось возможным, хотя и доставалось оно дорогой ценой. Обладая острым аналитическим умом стратега, он умел всегда и во всем видеть главное, жизненно важное и сосредоточить на этом главном всю энергию, волю, силы и средства, находящиеся в его распоряжении.

В данном случае этим главным была Москва. Во имя ее спасения он использовал в полной мере предоставленную ему власть. История поставила вопрос круто и бескомпромиссно: речь идет не только о Москве как о стратегическом центре и даже не как о столице. Речь идет о существовании Советского государства: быть или не быть. Опыт Кутузова в данном случае не годился. На этот раз Москву сдавать было нельзя. Ее нужно отстоять любой ценой.

В самый критический час нависшей над Москвой угрозы ему позвонил Сталин и спросил:

– Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Жуков ответил спокойно и без колебаний:

– Москву, безусловно, удержим. Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.

– Это неплохо, что у вас такая уверенность, – сказал Сталин.

Да, он был уверен. Без этой уверенности нельзя было победить. Он был требователен, излишне крут и суров в своей требовательности, как казалось некоторым в сорок первом. Время было суровое.

Сам он знал, что бывает иногда грубоват. С этой своей слабостью он пытался бороться, сожалел о крепко сказанном словце и обидной фразе. Знал, что и Рокоссовский сейчас обиделся – человек он тонкий и восприимчивый, сам не повысит голоса даже на виноватого и переживает, когда на него повышают голос. «Но ведь за дело же, – думал командующий, ужо мысленно продолжая разговор с командармом шестнадцатой. – Дивизия Панфилова отошла? Отошла. А по какому праву, когда приказано стоять насмерть?! Говорит, армия осталась без артиллерии. Почему? Почему, отступая, бросили орудия и трактора?! Противник оказывает сильный нажим, рвется к Волоколамску напролом, не считаясь с потерями. А шестнадцатая армия осталась без артиллерии и завтра не сможет вести бой. Одними бутылками да гранатами танки не остановишь. Чем помочь, когда и фронтовые резервы уже введены в действие?.. А помочь нужно, хоть чем-ничем». Он позвонил начальнику штаба:

– Василий Данилович, направьте Рокоссовскому два полка зенитных пушек.

Он знал, что 37-миллиметровый снаряд не представляет особой угрозы для немецких танков, но все же… И в это время звонок от Говорова. Командарм пятой докладывал о тяжелом положении, сложившемся на центральном участке. Свой последний резерв – две стрелковые роты и дивизион «катюш» – командарм ввел в бой. Но этого недостаточно: немецкие танки вошли в Дорохово, бои идут на подступах к Тучково. Жуков выслушал Говорова молча: он знал, что обескровленная пятая армия в настоящее время имеет численный состав, равный штатному составу дивизии. Сказал, не повышая голоса:

– Любыми средствами задержите дальнейшее продвижение противника. Я сейчас выезжаю к вам.

Стремительно вошел в кабинет командующего член Военного совета фронта Булганин, заговорил от порога, вскинув седеющую голову и выставив вперед игривую кисточку бородки:

– Звонил Лобачев. Положение у них на пределе. Панфилов отошел. Просят артиллерии.

– Знаю: только что говорил с Рокоссовским, – проворчал Жуков.

– Но у них положение действительно тяжелое, – сказал Булганин, садясь в кресло. Он пообещал члену Военного совета шестнадцатой посильную помощь и намерен был выполнить обещание.

– А у кого легкое? – Жуков метнул суровый взгляд на члена Военного совета. Лицо его сделалось каменным, напряглись скулы, глаза потемнели. Он сжал кулак и уперся им в стол. – У Говорова еще хуже. – Потом отошел от стола и, понизив голос, сообщил: – Дорохово сдали. Едем туда.

И быстро, как человек, умеющий дорожить временем, начал одеваться. Вошедшему в эту минуту начальнику штаба фронта бросил:

– Мы к Говорову. Немцы вошли в Дорохово.

Генерал Соколовский доложил Жукову, что, по сведениям, полученным из Генштаба, им дают дивизию сибиряков и танковую бригаду. Эшелоны уже на подходе.

Жуков остановился посреди кабинета, широко расставив ноги и крепко придерживая за полы накинутую на плечи теплую бекешу. Суровые складки на лбу распрямились, лицо потеплело и расплылось, глаза засверкали зеленым блеском. Широкоплечий, мускулистый, самой природой сколоченный прочно, основательно и для больших дел, он выглядел в эту минуту монументально. Переспросил только, словно не веря:

– На подходе, говоришь? – и, улыбнувшись одними глазами, сказал шутливо: – А вы говорите – бога нет. – И затем, вдевая руки в рукава бекеши, продолжал, уже согнав улыбку и нахмурившись: – Я думаю, товарищи, и дивизию, и танки – Говорову. Надо, чтоб он послал своего представителя встретить их, поторопить в пути и сразу, с ходу вводить в бой, в район Дорохово и Тучково. Твое мнение, Николай Александрович? – бросил быстрый взгляд на Булганина.

– Надо бы Рокоссовскому подсобить, – сказал Булганин. – Надо бы что-то выкроить и на долю шестнадцатой.

– Кое-что выкроили, подсобили, – ответил Жуков нетерпеливо. И к Соколовскому: – Вы распорядились насчет артиллерии Рокоссовскому?

– Да, распоряжение отдано, два полка артиллерии, – ответил Соколовский и преднамеренно, чтобы не возбуждать излишней дискуссии между командующим и членом Военного совета, не уточнил, что отданы в шестнадцатую зенитные 37-миллиметровые пушки.

В тепло натопленной прифронтовой деревенской избе за накрытым столом сидели комиссар Брусничкин, медсестра Александра Васильевна и ее сын Коля. На столе дымилась свежесваренная рассыпчатая картошка, рядом стояли открытые банки мясных и рыбных консервов, лежало несколько маленьких ломтиков черного хлеба. Фляга со спиртом стояла на подоконнике. Румяная от тепла и спирта Саша, одетая в военную гимнастерку и валенки, не успев как следует отдышаться после нелегкой дороги, с необычным оживлением рассказывала Брусничкину о том, как добиралась от Москвы до Кубинки и затем от Кубинки до этой гостеприимной избы.

– Сначала я хотела на попутной автомашине. Пошла на Ленинградское шоссе, постояла там минут десять, вижу, никакой надежды. На счастье, встретился капитан, спрашивает: вам куда нужно? Я говорю – на фронт, под Можайск. Пойдемте, говорит. И повел меня к Белорусскому вокзалу. Там эшелоны стояли. И их часть, из Сибири, как раз в мою сторону отправлялась. Словом, попутчики оказались. Усадил меня капитан в теплушку, и вскоре тронулись в путь. Ехали недолго, видно, спешили, везде нам зеленую дорогу давали. В Кубинке – остановка. Вышла я из теплушки, гляжу, а мой Колька, вот этот постреленок, непослушный мальчишка, по перрону разгуливает. Смотрю и глазам не верю. Как же, говорю, ты, чертенок, здесь очутился? А так, говорит, как и ты, в одном эшелоне ехали, только в разных вагонах. Он, оказывается, следом за мной шел. И как я не заметила его на Ленинградском шоссе?

Саша ласково взглянула на сына, поправила обеими руками свои лунные волосы, улыбнулась Брусничкину, который не сводил с нее слегка захмелевшего взгляда, уже насторожившего Сашу, и продолжала рассказывать о том, как в Кубинке она нашла политотдел пятой армии и спросила комиссара Брусничкина, и о том, как ей указали попутную машину, которая шла в артиллерийский противотанковый полк. Она была возбуждена и в этом состоянии выглядела еще очаровательней.

– Вы молодчина, Александра Васильевна, – похвалил Брусничкин.

– А вы знаете, меня хотели оставить у себя сибиряки.

– Вы хорошо сделали, что не остались, – сказал Леонид Викторович и посмотрел на Колю. – Сынишку только вот напрасно взяли. Здесь ему не место. Это ваше упущение.

– Так ведь он сам, я ж вам рассказывала, как все получилось.

– Мм-да, – озадаченно промычал Брусничкин и потянулся за флягой. – Вам налить еще немножко, как здесь, на фронте, говорят, для сугрева?

– Нет-нет, – запротестовала Саша. – Я согрелась. Тепло у вас.

Коля внимательно наблюдал за Брусничкиным, о котором раньше слышал от матери. Леонид Викторович ему не понравился тем, что не одобрял его приезда.

– Здесь фронт, бои, каждый час гибнут люди, – говорил Леонид Викторович, глядя на Колю пристально и с покровительственным укором. – Потом, вообще детям не положено быть в воинских частях.

– А как же? – не утерпел Коля, холодно глядя на Брусничкина. – Я видел в Кубинке военного, так он поменьше меня.

– Это исключение, – ответил Леонид Викторович. – Есть на всю армию один. Сын полка. У него ни отца, ни матери.

– У меня тоже нет отца.

– Но у тебя есть мама… – Брусничкин перевел на Сашу ласковый, нежный взгляд. – Она тебя любит, а ты, к сожалению, ослушался ее. Давай говорить всерьез: ты будешь здесь обузой и для мамы, и для полка. Ты будешь только мешать. Всем.

– Как это я буду мешать? – Коля посмотрел на мать недоуменно-вопросительным взглядом.

Саша молчала, внимательно наблюдая за поединком мужчин, не хотела мешать.

– Она будет волноваться за тебя. А будь ты в Москве, она была бы спокойна. Ты, Коля, совершил необдуманный, легкомысленный поступок. Ты должен его исправить, то есть вернуться в Москву. Мы тебя посадим на попутную машину.

Коля решительно замотал головой и враждебно взглянул на комиссара. Вошел Глеб, кивком поздоровался, снял ушанку, обнажив крупную голову, расстегнул полушубок.

– Наш командир полка Глеб Трофимович, – представил Брусничкин. – А это к нам новое пополнение из Москвы. Санинструктор Фролова Александра Васильевна, с сыном. С Александрой Васильевной мы вместе работали.

– Да, я и забыла, привет вам, Леонид Викторович, от Бориса Всеволодовича и от Вари. Помните Варю Остапову?

– Ну как же, как же, такие не забываются, – отозвался Брусничкин, предлагая Макарову место за столом и наливая ему в стакан спирта. – Да ведь она тоже как будто собиралась на фронт. Вместе с вами?

– Не наливай, я не буду. – Макаров отодвинул стакан в сторону, лихорадочно вдумываясь в имена: Борис Всеволодович, Варя Остапова. Не может быть – просто совпадение.

А Саша уже отвечала Брусничкину упавшим, дрогнувшим толосом:

– Собиралась. Да в последнюю минуту беда случилась. Брата ее убили, танкиста. Помните, лежал у нас Герой Советского Союза Игорь? Александр Сергеевич Щербаков Звезду ему вручал.

– Хорошо помню. Бравый такой молодой паренек.

– Как фамилия? – Глеб уставился на Сашу нетерпеливым напористым взглядом. Глаза его были расширены, насторожены. Саша не поняла вопроса, даже смутилась от его взгляда. Он пояснил: – Игоря фамилия как?

– Мм-акаров, – отозвалась, как-то съежившись, Саша.

Лицо Глеба помрачнело: нет, это не ошибка. И, обращаясь одновременно ко всем и ни на кого из них не глядя, спросил:

– Значит, вы знакомы с доктором Остаповым Борисом Всеволодовичем и с его невесткой Варей?

– Да, – тихо, настороженно отозвалась Саша и добавила, глядя на Макарова выжидательно: – С Варей мы вместе работали в госпитале у Бориса Всеволодовича.

Глеб устало прикрыл глаза, и только теперь Саша вспомнила, что этого подполковника Брусничкин назвал Глебом Трофимовичем, вспомнила и догадалась: Варя ведь тоже Трофимовна, и она как-то рассказывала о старшем брате, командире полка, у которого в начале войны погибли жена и дочь. Брусничкин пока еще ничего не понимал, он смотрел на Макарова недоуменно и затем перевел вопросительный взгляд на Сашу. Глеб открыл глаза, поймал взгляд Брусничкина и, обращаясь к Саше, спросил:

– А что с Игорем? Это официально?

– Похоронка пришла. Накануне моего отъезда из Москвы. Никаких подробностей: пал смертью героя.

Все смешалось, спуталось в голове Глеба, зазвенело печальным звоном, заволокло туманом. Игорь, брат, герой. Так и не пришлось свидеться; был ранен – в который раз! – в Московском госпитале лежал, Варя за ним присматривала. А теперь там Славка, сынок. Эта женщина все знает об их семье, она многое может рассказать о том, что волнует Глеба все эти две недели бесконечных кровавых боев. Но это потом. А сейчас в сознании одно, ставшее страшной болью, – Игорь.

– Игорь мой брат, – медленно, растягивая фразу, проговорил Глеб. – Родной брат, Игорь Трофимович Макаров. Младший.

– Что вы говорите? – воскликнул Брусничкин. – Значит, Варя Остапова вам сестрой доводится? А почему Остапова? Да, ведь это по мужу… Удивительно.

– Ничего, комиссар, удивительного нет, – отозвался Глеб и, взяв стакан с налитым и неразведенным спиртом, залпом выпил его. Шумно выдохнул. Саша торопливо протянула ему кружку с водой, но он не стал запивать и, как бы продолжая фразу, глядя на Брусничкина в упор, заговорил: – Что удивительно? Что на войне убивают? Нет, это естественно, обычно. И нас могут убить. Запросто. Через минуту, через час или завтра.

Он выталкивал эти тяжелые, каменные слова с ожесточением и отчаянием. Брусничкин сообщил:

– У Александры Васильевны тоже похоронка: муж погиб.

Глеб поднял рассеянный взгляд на Сашу. Она ответила ему долгим, сосредоточенным, полным понимания и глубокого сочувствия взглядом. Темные глаза его размягчились дружеской лаской и взаимным сочувствием. «Война отняла у тебя мужа, – говорили его агатовые глаза, – я понимаю, как это больно. Может, лучше других понимаю, потому что и у меня война отняла жену и дочь, А теперь вот еще и брата». – «Я все о тебе знаю, все-все, – отвечали ее зеленые, блестящие влагой глаза. – У нас одна с тобой беда, одно горе, общая судьба. Твой сын, твой мальчик, уже побывал в когтях у зверя. А мой вот тут, со мной, ждет своего часа».

Этот мгновенный, предельно краткий диалог не глаз, а сердец – глаза были только выразительными передатчиками – что-то решил в их судьбе, еще не совсем определенное; это были всего лишь посеянные зерна, и для того чтоб им прорасти, потребуется время. А будет ли оно – это время, такое зыбкое, неуловимое и неопределенное на войне?

Потом посыпались вопросы, пошли расспросы: о Славке, о родных, о Варе, об Олеге. О жене и дочери он не спросил: понимал, что, если б были какие-то вести, Саша сама сообщила бы. Саша рассказывала охотно и с подробностями, не сводя с него глаз. Глеб слушал ее тихо, безмолвно, лишь иногда отзывался кратким вопросом, лицо его светилось внутренним светом, правая бровь стремительно вздернулась кверху, слушал и изучал лицо, глаза, нос, губы, беспокойные руки, лунные волосы этой внезапно свалившейся к нему незнакомки с полным коробом вестей – печальных и отрадных.

Брусничкин ревниво наблюдал за ними и понял, что здесь ему отведена роль постороннего наблюдателя, что он просто слушатель, и, возможно, лишний; он видел два одновременных диалога: один – словесный, другой – тайный, диалог взглядов. Наконец, когда Саша закончила рассказ, Леонид Викторович сказал, кивая на Колю:

– Ну а что ж будем делать с нашим юным героем?

Глеб уже давно обратил внимание на мальчонку, видел, как тот внимательно изучает командира полка, от которого, как он уже, очевидно, догадался, зависит его судьба. Сказал, дружески улыбнувшись:

– Сначала еще раз познакомимся. Я – Глеб Трофимович, а ты?

– Коля.

– Пусть будет Коля-Николай. Не возражаешь? Тебе сколько лет?

– Пошел пятнадцатый, – отозвался Коля, не сводя с Макарова колючих маленьких глаз.

– И давно пошел?

– Шестнадцатого октября.

– Порядком, – шутливо заключил Глеб. – Значит, ты уже не Коля и еще не Николай. Ну что ж, Коля-Николай, надо тебя прежде всего экипировать. Полушубок на тебя, пожалуй, не подберем. А вот ватник и ватные шаровары – запросто. Покажи свои валенки. Не худые, греют?

– Теплые, – бойко сказал Коля, сразу повеселев. А Глеб, осматривая мальчика деланно-серьезно, добродушно-нахмуренным взглядом, продолжал:

– Гимнастерку, брюки найдем. Шапка у тебя приличная, звездочку дадим. Что еще? Ремень. И пожалуй, все.

– А винтовку? – совсем осмелев, напомнил Коля.

– Винтовку? – Глеб ухмыльнулся и посмотрел на комиссара.

– Ты стрелять умеешь? – спросил Брусничкин.

– С винтовкой сначала надо научиться обращаться. Собрать, разобрать, почистить. Винтовка – она штука тяжелая, – сказал Макаров.

– Конечно, автомат легче, – прозрачно намекнул Коля.

И все рассмеялись.

– Это само собой, гораздо легче, – согласился Глеб, погасив улыбку. – Но, к сожалению, Коля-Николай, автоматов у нас не хватает даже тем, кому они по штату положены. А тебе еще нужно должность определить. Как ты думаешь, комиссар, какую должность мы определим бойцу… Как твоя фамилия?

– Фролов, – ответил Коля с нетерпеливым ожиданием.

– Бойцу Фролову?

Комиссар думал вообще отправить мальчугана обратно в Москву, но раз уж командир все повернул в другую сторону, то возражать он не стал, а только пожал плечами. И Глеб сам тогда ответил на свой вопрос:

– Назначим тебя, боец Фролов, старшим помощником ординарца командира полка. Должность высокая и ответственная, но, я вижу, ты парень серьезный и справишься, оправдаешь доверие. Как ты сам считаешь?

– Постараюсь… – негромко отозвался Коля, но по его лицу было видно, что он счастлив. Еще бы: старший помощник ординарца. Звучит-то как! Разумеется, он не знал, что такое ординарец и в чем будут состоять обязанности помощника и что должности такой вообще не бывает. Потом спросил: – А с оружием как же?

– Что-нибудь придумаем. Это после. А сейчас тобой займется лейтенант Думбадзе.

Легкий на помине, Иосиф Думбадзе появился через несколько минут взволнованный, доложил, проглатывая слова:

– Товарищ подполковник, капитан Кузнецов докладывает: параллельно автостраде движется колонна немецких танков.

Макаров встал, посмотрел на Сашу спокойно, пряча волнение, сказал просто:

– Ну вот, события продолжаются. – И затем к Думбадзе: – Устрой санинструктора Александру Васильевну. А Колю-Николая мы определили в помощники к Чумаеву. Словом, позаботься. Я – на КП. Пошли, комиссар.

– Привыкайте, это не так страшно, – улыбнулся Брусничкин Саше, уходя следом за Макаровым, и потрепал Колю по волосам.

Леонид Викторович неспроста сказал последнюю фразу: он действительно поборол что-то в себе за эти несколько дней. Произошло это у Багратионовых флешей, когда на КП полка пошел фашистский танк. Именно тогда в Брусничкине произошел внутренний перелом. В нем появилась уверенность, и не показная, внешняя, а естественная, осознанная; чувство страха притупилось, заглохло. Он обвыкся. И теперь советовал Саше привыкать, зная по собственному опыту, как важно привыкнуть к опасности и преодолеть в себе постоянное чувство неуверенности и страха.

Заседание Политбюро и Государственного Комитета Обороны затянулось. Сначала был обычный доклад о положении на фронтах. Оперативную обстановку докладывал заместитель начальника Генштаба генерал Василевский. Главное внимание докладчика и всех присутствующих было приковано к битве за Москву. Положение продолжало оставаться крайне напряженным, если не сказать критическим. Было очевидно, что Бок бросает в бой последние резервы, и принцип «любой ценой» стал для него священной заповедью, своего рода девизом. Бои на подступах к столице не прекращались ни днем, ни ночью.

Не сумев с ходу овладеть Тулой, Гудериан повел свои танки в обход, на Венев и Каширу. Тула оказалась в полукольце, и Гудериан уже не ломился в ее ворота, он рвался к Москве с юга, будучи уверенным в том, что с падением Москвы защитники Тулы сами выбросят белый флаг.

Однако самое угрожающее положение складывалось не здесь, а на западных подступах к столице в полосах 5-й и 16-й армий Западного фронта и 30-й армии Калининского фронта. Особенно жестокий нажим немцы предприняли восточнее Можайска и западнее Волоколамска. Сталин требовал подробного доклада о положении на этом участке. Его тяжелый сосредоточенный взгляд был прикован к карте. Он слушал сообщение Василевского молча. Но когда Александр Михайлович сказал, что полученные из резерва Ставки мотострелковую дивизию и танковую бригаду Жуков отдал Говорову и они уже вступили в бой, Сталин, ткнув мундштуком трубки в карту, порывисто спросил:

– И что? Остановлены немцы здесь, на автостраде?

– Да, остановлены, – спокойным, уверенным голосом ответил Василевский, – но обстановка по-прежнему остается напряженной. Противник многократно превосходит…

– А каково положение на левом фланге у Говорова? Где сейчас дивизия Полосухина? – перебил Сталин. Его, как и командарма пятой, тоже беспокоила немецкая стрела, нацеленная на Кубинку с юга.

– Здесь сегодня тридцать вторая дивизия полковника Полосухина, – ответил Василевский, – нанесла контрудар в направлении деревень Выглядовка, Болдино, Якшино, Хомяки и Ястребово. Только что получено сообщение, что полк майора Спасского при поддержке зенитной, противотанковой и реактивной артиллерии занял деревню Якшино и развивает наступление на Болдино и Выглядовку.

Сталин отошел от стола, наклоняя голову и глядя под ноги, сделал несколько шагов по кабинету, затем остановился и заметил, одобрительно кивая головой:

– Правильно делает Говоров. Надо контратаковать. Немцы выдыхаются. Их резервы на исходе. Между прочим, где сейчас пятидесятая дивизия?

– Мы направляем ее Западному фронту, – ответил Василевский.

– Надо поторопить с отправкой. И отдать ее Говорову. – Голос его звучал глухо.

Сообщение Василевского о том, что немцам удалось в полосе 16-й армии занять несколько деревень и затем, форсировав Рузу, овладеть станцией Волоколамск, произвело на Сталина удручающее впечатление.

– А что Панфилов? – резко сорвалось у него.

– На станцию Волоколамск кроме пехоты противник бросил больше сотни танков, – ответил Василевский, стараясь если не оправдать, то хотя бы объяснить отход дивизии генерала Панфилова под натиском превосходящих сил врага.

Сталин больше не делал никаких замечаний. Он молча ходил по кабинету и тяжело дышал, угрюмо насупившись, что-то обдумывал.

Вопросов было много, но главный, из которого вытекали все другие вопросы, – оборона Москвы. Заседание затянулось за полночь. Когда члены Политбюро покинули его кабинет, Сталин нажал кнопку звонка, и на пороге кабинета тотчас же появился Поскребышев.

– Соедините меня с Рокоссовским, – не поворачивая головы и не отрывая глаз от карты, приказал Сталин.

– Есть, – тихо ответил Поскребышев и, пройдя через кабинет, скрылся в комнате связи.

Спустя несколько минут он доложил, что командарм–16 на проводе. Сталин не спеша прошел в комнату связи, взял трубку ВЧ.

– Здравствуйте, товарищ Рокоссовский. Почему сдали немцам Волоколамск? Почему отошел Панфилов? – спросил сразу, без всяких предисловий.

– Против дивизии Панфилова кроме мотопехоты действуют две танковые дивизии немцев, – волнуясь, ответил Рокоссовский. – У нас мало артиллерии для борьбы с танками врага. Сейчас противник оказывает сильный нажим в направлении Волоколамска.

– Что вы предприняли для защиты города? Где сейчас корпус Доватора?

– Корпус генерала Доватора я вынужден был снять из района водохранилища и перебросить на помощь Панфилову в район Волоколамска.

– А чем вы прикрыли район водохранилища?

– Туда, товарищ Сталин, я выдвинул две стрелковые дивизии. – Он назвал их номера.

– Хорошо. – После некоторой паузы Сталин вздохнул. – Не допускайте немцев в Волоколамск. Продержитесь еще несколько дней. Мы вам поможем. Желаю удачи.

«Несколько дней», – мысленно повторил Сталин. А что потом? Потом будут введены в бой свежие силы. Но это потом. Сталин поднял на Поскребышева глаза, в которых уже погасли искры гнева, тихо сказал:

– Идите отдыхать.

Он уже не вернулся в кабинет, а удалился в свою комнату отдыха, здесь, рядом с комнатой связи. Стрелки часов показывали двадцать минут четвертого. Сталин устало опустился в кресло, стараясь ни о чем не думать. Ни о чем. Впрочем, это ему никогда не удавалось; он мог не думать всего лишь несколько минут. Потом думы наступали, тревожные, острые, атаковали со всех сторон, и он сдавался, покорялся им. Не вставая с кресла, он протягивал к журнальному столику руку, брал томик «Войны и мира», открывал страницы и читал:

«Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений… испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородином. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не смогло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение но старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородином была наложена рука сильнейшего духом противника».

Прочитал и задумался. Он знал эти толстовские слова почти наизусть, но в который раз возвращался к ним в минуты усталости и тревожных раздумий. Он сравнивал ту и эту битвы за Москву, преднамеренно избегал параллелей и анализировал, находя для себя нечто поучительное и утешительное. Он верил в силу духа Красной Армии и советского народа.

Потери немцев растут с каждым днем, число убитых, раненых и взятых в плен приближается к 700 тысячам человек. Но Сталина интересовал моральный дух немецкой армии. В папке на столике лежали письма немецких солдат и офицеров, переданные Сталину начальником разведуправления. К подлинникам приложен русский перевод писем. Он взял одно из них и стал читать.

«Дорогая Герта!

Извини меня, что долго не писал: не до писем было, бой идет денно и нощно, мы уже подошли к самой Москве и оказались в таком кромешном аду, какого даже наш старый Ганс при его воображении не сможет придумать. Русские озверели. Они дерутся как дьяволы, и сколько их ни убивай, все равно их не убывает. Или этим азиатам вообще нет числа, или они обладают способностью воскресать. Днем они до последнего солдата защищают свои позиции, а ночью нападают на нас как кошмарные призраки. В нашей роте теперь осталось шестнадцать человек. Думали, что нас отведут на отдых и пополнят людьми, но есть приказ полковника, который обещает отдых в Москве. А я в это уже не верю, скорей в могиле отдохнем. Здесь стоят жестокие сибирские морозы, от которых нечем дышать. А говорят, это только начало зимы. Можно представить, что будет в ноябре – декабре. Я тебе уже писал о „катюшах“ – новом русском оружии. Каждый день и ночь эта огненная смерть уносит много наших солдат. Позавчера схоронили Пауля Райнхардта и Фрица Бауэра. А Генриху Зюсу повезло: ему оторвало кисть левой руки, и для него теперь кончился этот кошмар, из которого никто из нас не надеется выйти живым. Передай, пожалуйста, Карлу…»

На этом письмо оборвалось. Что помешало автору закончить фразу? «Очевидно, ушел на вечный отдых», – подумал Сталин и взял второе письмо, в конце которого стояла подпись: «Д-р В. Гальвиц». Посмотрел на почерк: быстрый, стремительный, размашистый. Подумал: «Сразу видно – доктор. Только каких наук?» Начал читать перевод.

«Дорогой Отто!

У меня великое горе – убит мой старый друг генерал-майор Курт Штейнборн. Он погиб нелепо от случайной пули, выпущенной из немецкого танка. Я тебе о нем как-то рассказывал. Он командовал танковой дивизией, с которой должен был пройти мимо Кремля по Красной площади. Это случилось на знаменитом Бородинском поле, где 130 лет назад произошла решающая битва русских с Наполеоном. В жестоком сражении наши войска овладели этим историческим плацдармом и прошли километров на двадцать вперед к Москве. Я уговорил Курта поехать со мной на Бородинское поле, где находится старинный русский мемориал. Мне хотелось посмотреть бесчисленные памятники, среди которых есть и обелиск на могиле французских солдат. Страсть историка и литератора звала меня туда. Признаюсь, Курт ехал без охоты, он словно предчувствовал беду. Поехал ради меня, уступив моей просьбе. Кто же мог думать, что в подбитом нашем танке, брошенном среди старых обелисков и свежих могил, затаился русский фанатик-коммунист. Он открыл стрельбу по колонне наших солдат, возле которой остановилась машина генерала. Курт и несколько солдат были убиты наповал. Я спасся каким-то чудом. Случай невероятный, чудовищный. Получается, что я невольный виновник гибели моего друга. Но я ни в чем не виноват, это случай, совпадение, а возможно, рок. Я был свидетелем, как генерал Штейнборн допрашивал русского танкового аса, обер-лейтенанта. Он попал к нам в плен раненым. Между генералом и обер-лейтенантом произошел словесный поединок. И знаешь, Отто, меня поразило спокойствие и самоуверенность русского танкиста. Курт был к нему милостив, он не расстрелял его. Но если в России таких, как тот танкист, наберется хотя бы тысяча, мы не скоро попадем в Москву. Я уверен, что в Курта стрелял такой же фанатик-большевик, заранее обрекший себя на смерть. Спрашивается: какая вера заставляет их идти на самопожертвование? Тело покойного увезли на родину в Кенигсберг. Я не мог поехать хоронить его: меня задержал фельдмаршал. Он изъявил желание побывать на историческом Бородинском поле и хотел, чтобы я сопровождал его. Я притворился больным, и он поехал без меня. После гибели Курта я не мог ехать на это проклятое поле. Оно страшит меня. Да, Отто, я боюсь его. В нем какой-то символ и колдовской рок. Покойный Курт за полчаса до своей гибели назвал это поле кладбищем. Он был прав. Прощай, Отто, и моли бога, чтобы следующее письмо я тебе прислал из Москвы. Кланяйся Луизе.

Д-р В. Гальвиц».

Сталин повертел в руках письмо, усмехнулся кривой усмешкой, мысленно произнес: «Не понимает доктор от истории, во что верует советский человек. Но, думаю, что скоро поймет. Непременно, и очень скоро». Затем он встал и направился в пустынный кабинет, по-прежнему освещенный. Остановился у карты, настороженно прислушался, отыскал острыми, зоркими глазами на западе от Москвы два населенных пункта: Кубинку и Волоколамск. И сразу вспомнил двух генералов, двух командующих армиями, ответственных за оборону этих рубежей, – Говорова и Рокоссовского. Обоих он высоко ценил и доверял им. Он понимал, как им сейчас тяжело сдерживать врага, во много крат превосходящего числом и техникой, главное – танками. Говорова и Рокоссовского он считал талантливыми командирами. Подумал: «Странно, почему Говоров не вступает в партию? Не хочет ворошить свое прошлое, стесняется? А чего, собственно, стесняться? Был прапорщиком в царской армии. Ну и что? Начальник Генштаба Шапошников – тоже в прошлом царский офицер, Василевский – тоже. Надо доверять». Эта мысль промелькнула молнией и неприятно задела, что-то нежелательное напомнила, и, чтоб потерять ее, он подумал о Рокоссовском. Хорошо воюет. Но ведь и ему пришлось испить чашу несправедливости.

Нет, никак он не мог отделаться от неприятных дум – одну отгонял, на смену ей приходила другая, такая же беспокойная, колючая. Но он все еще продолжал с ними бороться, понимая, что борется с самим собой, со своей совестью. Тогда он погружался в дела фронтовые, и на это время его, казалось, оставляли в покое колючие думы. Он всматривался в линию фронта, обозначенную флажками. Флажки подходили уже почти вплотную к Москве. Он знал, что силы немцев иссякают, армии Бока выдыхаются, но Гитлер еще может пойти на риск и создать резерв за счет других участков, от него можно ожидать любой авантюры. А мысль снова возвращается к старому вопросу, на который он вот уже четыре месяца не может дать твердого ответа: как могло случиться, что Гитлер дошел до Москвы?

У него есть длинный перечень причин, но до главной причины он так и не добрался. А может, ее вовсе и нет, этой главной причины, может, она сумма всех самых разных причин и обстоятельств. Себя он не склонен ни в чем винить. Разве лишь в том, что недооценил силы танковых клиньев, не думал, не предполагал, что немцы нанесут такие мощные удары танками. Но это должны были предусмотреть его полководцы, военные спецы, маршалы.

– Маршалы, – сорвалось у него вслух сердито, и он отвернулся от карты и сутуло побрел в спальню.

Он думал о первых советских маршалах. Троих из них уже не было в живых: Тухачевского, Егорова и Блюхера. Он не хотел вспоминать о них, об их трагической судьбе, но волей-неволей приходилось вспоминать, когда он в суровое военное время в бессонные ночные часы оставался один на один со своими мыслями, пробовал разобраться в причинах неудач и поражений на фронте. Думы о погибших маршалах всегда приходили внезапно, и он, застигнутый врасплох, пытался оправдаться перед своей совестью. Он им не доверял. И дело вовсе не в том, что двое первых были в прошлом офицерами царской армии. Доверяет же он Шапошникову и тому же Говорову. Ленин доверил пост Главкома Республики Советов Сергею Сергеевичу Каменеву – бывшему полковнику генштаба царской армии. Имя командарма Каменева заставило Сталина тихо улыбнуться. Он вспомнил, как однажды спросил его: «Сергей Сергеевич, а вы, случайно, не родственник тому Каменеву, Льву Борисовичу?» Командарм первого ранга щелкнул каблуками, выпрямился и ответил четко, по-военному: «Никак нет, товарищ Сталин, даже не однофамилец!» Имя же того Каменева, всегда стоящее рядом с именем Зиновьева, вызывало в памяти ненавистное имя Троцкого, которого Сталин считал своим личным врагом номер один. А всех своих врагов он считал врагами народа. Что касается Троцкого, Каменева и Зиновьева, тут он не ошибался. Троцкого Сталин ненавидел лютой ненавистью. Он знал, что этот политический авантюрист, презирающий русский народ, метил в комимператоры России. Из всех врагов молодой советской власти и коммунизма он был самым опасным и самым коварным. Он умел расставлять свои кадры везде, но главное на ключевых позициях: в партийном и государственном аппарате, в армии. Их было немало, таких же как и их главарь, авантюристов, циников и демагогов. При имени Троцкого Сталин внутренне вздрагивал…

В спальне было тепло, он снял с себя китель, небрежно бросил на стул и снова втиснулся в кресло. Часы показали без десяти минут пять.

Лежащий на столике томик Льва Толстого действовал магически – он манил к себе интригующе, точно в нем таились какие-то очень важные тайны, ответы на мучившие его вопросы. Он протянул руку, взял книгу, и она как бы открылась сама.

«Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог, не морщась, выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты – свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха – себе приписать его; в случае же отказа – очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: „Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание“. Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, что отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России, и потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим».

Сталин захлопнул книгу и отложил ее в сторону. Ему вдруг показалось, что прочитанные сейчас им строки, написанные гением, потому бессмертны, что они касаются и его – Сталина. Аналогии возникали сами собой; он им не очень доверяя, но, невольно вторя Толстому, спрашивал: «Неужели это я допустил до Москвы Гитлера, и когда ж это я сделал? Когда не послушался совета Шапошникова и перед войной передислоцировал главные силы западных округов из укрепрайонов старой границы на новую границу? А может, еще раньше? Нет, моей ошибки тут не было. Не по моей вине Гитлер подошел к Москве. И что проку искать сейчас виновных. Теперь важно другое: не сдать Москвы, выстоять, чего б это ни стоило, сделать невозможное возможным. Важно, чтоб эта мысль стала главной для каждого генерала. Жуков это понимает. На этого можно положиться. У него есть свои убеждения, которые он всегда готов отстаивать. Может возражать, спорить, доказывать, даже если и не прав. Ершист, упрям, прямолинеен…»

В половине шестого он разделся и лег в постель, включив у изголовья ночник. Что-то давило на мозг, и это отдавалось во всем теле. Не головная боль, а что-то другое, непонятное и труднообъяснимое. «Возможно, усталость…» – подумал он. И тогда представил себе бойцов и командиров, которые в эту морозную ночь, не смыкая глаз, сидят в окопах, отражают атаки врага. Каково им? И снова вспомнил командармов Говорова и Рокоссовского. Подумал: «Они тоже устают». До Говорова пятой армией командовал Лелюшенко. Он ранен на Бородинском поле и сейчас находится в госпитале. Каково его состояние, вернется ли снова в строй? Надо поинтересоваться, позвонить ему, подбодрить теплым словом. Вспомнил, какой усталый вид был сегодня у Василевского. Конечно же не высыпается – небось нарушает установленное для него время отдыха: спать с четырех до десяти часов. Определенно нарушает. Он поднялся, протянул руку к телефону. Услыхав в трубке голос Василевского, спросил:

– Вы чем сейчас занимаетесь, Александр Михайлович?

– Кой-какие материалы просматриваю, товарищ Сталин.

– Просматриваете… А почему вы не соблюдаете установленный распорядок?

– Я не понял вас, товарищ Сталин, – в некотором затруднении после паузы отозвался Василевский.

– Вы должны сейчас спать. От четырех до десяти. И без напоминаний. Спокойной ночи.

Он засыпал медленно, тяжело, и не было четкой границы между сном и бдением, была полудрема, неясная, расплывчатая и зыбкая, как туман, и в ней продолжала свою работу беспокойная мысль, постепенно переходя от неутешительной реальности в еще более жуткие, порой кошмарные сновидения, от которых он всполошенно просыпался. И в ту же минуту сновидение смывалось в памяти бесследно, лишь один маленький кадр на какое-то время оставался: он хорошо помнит, как во сне искренне и нежно говорил кому-то из полководцев, стройному, высокому и красивому: «Ты меня прости. Виноват я и не я». Ему казалось, что в этом «я и не я» крылось что-то особое, значительное, полное глубокого смысла. Ему было приятно от собственных слов «ты меня прости», произнесенных во сне, потому что наяву он никогда ни за что ни у кого не попросил бы прощения.

Придет время, кончится война, отзвучат победные литавры, и знойным летним днем он пригласит к себе на дачу маршала Рокоссовского. Встретит его не сам, встретит комендант и проводит в прохладную гостиную. Потом откроется дверь – и в гостиную войдет он, Сталин, какой-то по-домашнему простой, с охапкой белых роз в исцарапанных руках – видно, не срезал, а ломал обнаженными руками, – и скажет, пряча застенчивую улыбку:

– Константин Константинович, я понимаю, что ваши заслуги перед Отечеством выше всяких наград. И все же я прошу вас принять от меня лично вот этот скромный букет.

Пораженный и растроганный таким неожиданным вниманием маршал поднесет к своему еще моложавому лицу белые благоухающие розы и тайком уронит в букет светлую слезу.

…Сталин встал, как всегда, в полдень и в тринадцать часов уже слушал доклад о положении на фронте. Потом попросил Поскребышева узнать о состоянии здоровья генерала Лелюшенко и, если возможно, соединить его с ним по телефону.

В Казани в военный госпиталь приехал первый секретарь обкома партии и сразу – в палату к генералу Лелюшенко. Обычный в таком случае вопрос: как самочувствие и сможет ли раненый доехать до обкома к аппарату ВЧ, мол, с генералом будет говорить Москва. Состояние здоровья Дмитрия Даниловича позволяло совершить такое путешествие в машине от госпиталя до обкома. И вот телефонный звонок и знакомый голос:

– Здравствуйте, товарищ Лелюшенко. Как себя чувствуете?

– Хорошо, товарищ Сталин. Здравствуйте.

– Кость не задета?

– Немного.

– Спокойно лечитесь и слушайтесь врачей. Желаю скорейшего выздоровления и возвращения в строй.

И все. Минутный разговор. Но раненый генерал вдруг почувствовал себя окрыленно. А Сталину казалось, что этим минутным разговором он снял со своей души частицу какого-то давящего на совесть груза…

К концу октября операция «Тайфун» захлебнулась. За месяц ожесточенного сражения за Москву группа армии «Центр» понесла столь тяжелые потери в людях и боевой технике, что командующие армиями потребовали от Бока передышки, без которой они считали невозможным дальнейшее наступление. Сначала Бок и слышать не хотел о передышке: он боялся остановиться по двум причинам. Во-первых, приостановка наступления может ослабить моральный дух армии. Это его пугало пуще всего, ибо, как он считал, падение морального духа войск подорвет веру в непобедимость немецкой армии и одновременно породит страх перед неприятелем, что может привести к катастрофе. Во-вторых, приостановка наступления даже на непродолжительное время дает противнику гораздо больше преимуществ: русские укрепят занимаемые позиции, подтянут резервы, произведут перегруппировку. И все же под сильным нажимом командующих армиями он согласился дать двухнедельную передышку, но перед этим 30 октября издал приказ о новом, решающем наступлении на Москву не позднее 12 ноября. Впрочем, передышка эта вовсе не означала затишья по всему Западному фронту. На отдельных участках и в первой половине ноября шли ожесточенные бои, в том числе и в полосе обороны пятой армии.

26 и 27 октября полк майора Спасского при поддержке противотанковой, зенитной и реактивной артиллерии решительной контратакой выбил немцев из Якшино, Болдино, Выглядовки и Брикино, но закрепиться не смог, не хватило силенок… И днем 30 октября пехотный полк фашистов при поддержке семи танков ринулся на Брикино и к вечеру снова занял деревню. Это известие встревожило Полосухина, и он приказал Спасскому 31 октября во что бы то ни стало вернуть Брикино. Майор Спасский сам повел полк в атаку и был тяжело ранен. Немцы успели укрепиться вокруг деревни, жесточайший бой шел в течение недели. Ночами в Брикино врывались наши бойцы, а днем их выбивали немцы. И так много раз дотла сожженная деревня переходила из рук в руки, и только 8 ноября здесь наступило затишье: обе стороны, измотанные непрерывными боями, уже не могли наступать и заняли оборону – то, чего так боялся фельдмаршал Бок. Он упрекал командующих армиями в том, что в операции «Тайфун» они игнорируют боевой опыт недавнего прошлого: стремительность, натиск, быстроту.

Близилось 12 ноября – дата, назначенная Боком для решающего броска на Москву, а Клюге докладывал, что его армия к большому наступлению еще не готова, и вообще он давал понять, что не верит в успех этого наступления. Такое настроение было не только у Клюге.

12 ноября небольшой белорусский городок Орша, расположенный на перекрестке многих железнодорожных путей, до основания разрушенный и сожженный, был неожиданно наводнен эсэсовцами. Особенно много черных шинелей появилось в районе железнодорожного узла. Местные жители с тревогой ожидали чего-то страшного – неспроста же понаехало сюда столько головорезов. На каждом шагу – патруль, участок одной железнодорожной ветки вообще оцеплен солдатами с овчарками. Вокруг него создано кольцо из зениток. Что-то серьезное замышляют фашисты… Но что? Думали, гадали, да так и не догадались.

Вечером в Оршу прибыл специальный поезд Гитлера, а на другой день с утра в салон-вагоне фюрера началось совещание высшего командного состава, на котором присутствовали главком сухопутных войск фельдмаршал Браухич, его начальник штаба генерал Гальдер, командующий группой «Центр» Бок, командующий группой «Юг» Рундштедт, командующий группой «Север» Лееб, а также командующие полевыми и танковыми армиями. Цель совещания – влить силы в затухающий «Тайфун». Гитлер хотел разбить нездоровые настроения среди некоторых высших военачальников и поддержать наступательный дух Бока. Тем не менее он призвал откровенно высказать свои мнения по поводу дальнейшего ведения войны. Ему необходимо было знать настроение генералитета.

Первым взял слово генерал Гальдер. Опытный политикан, старый военный волк и верный служака вермахта, он знал настроение и своего непосредственного начальника Браухича, и Гитлера и ни в коем случае не собирался перечить ни тому ни другому. Он считал, что наступление на Москву должно продолжаться. Правда, он тут же делал оговорку:

– Укомплектование войсковых частей ниже среднего уровня, в особенности танками. Противник по численности не уступает нашим войскам, однако в настоящее время вести наступление он не способен.

Клюге бросил иронически-вопросительный взгляд на Рундштедта, и тот в ответ только пожал плечами. Командующий резервной армией генерал Фромм наклонился к Клюге и шепнул на ухо:

– Советует наступать, а в успех не верит. Ему бы у Риббентропа служить.

– Или у Геббельса, – шепотом отозвался Клюге.

А Гальдер тем временем как ни в чем не бывало продолжал все тем же холодным, бесстрастным тоном штабиста:

– Для наступления на Москву группа армий «Центр» располагает в настоящее время довольно внушительными силами: тридцать одна пехотная, тринадцать танковых и семь моторизованных дивизий. Итого, пятьдесят одна дивизия будет брошена на последний штурм большевистского оплота.

Гудериан, питавший личную неприязнь к высокомерной штабной лисе Гальдеру и имевший большой некомплект в танках, не выдержал и, нарушая всякий этикет, бросил реплику:

– А позвольте вас спросить, сколько боевых машин насчитывают тринадцать танковых дивизий?

Гитлер метнул на своего любимца грозный предупреждающий взгляд, Гудериан виновато склонил голову, а Гальдер, даже не взглянув на него, продолжал:

– На штурм Москвы пойдут шестьсот самолетов и тысяча танков, поддерживаемые десятью тысячами орудий.

По вагону прокатился возбужденный шумок: всем стало ясно, как велик некомплект в танках.

Выступивший следом за Гальдером Бок попытался успокоить генералов, рассеять пессимизм сомневающихся.

– Генерал Гальдер, господа, нарисовал объективную картину, – сказал командующий группой армий «Центр», – и я не вижу никаких противоречий в его выступлении. Да, у нас есть значительный некомплект в танках, недоукомплектованы и пехотные дивизии. Все это вам хорошо известно. И тем не менее мы можем и должны наступать. Солдаты и офицеры полна решимости сделать последнее усилие, чтоб победить. Мы уже у цели. Надо учитывать состояние противника. Русские деморализованы. В настоящий момент обе стороны напрягают свои последние силы, и верх возьмет тот, кто проявит больше упорства. Противник тоже не имеет резервов в тылу и в этом отношении наверняка находится в еще более худшем положении, чем мы. Мы должны проявить максимум упорства и решимости, господа, и сделать этот трудный, но последний шаг.

Гитлер молчал. Он сидел неподвижно, глядя в конец салона, в одну точку, отсутствующим взглядом. Казалось, он не слушал, что говорит фельдмаршал. И лишь когда выступивший следом за Боком Клюге сказал, что в связи с наступившими морозами и снежными заносами армия наступать не может, по крайней мере, шансы на успех невелики, фюрер вдруг вздрогнул, точно проснулся. Клюге спокойно продолжал:

– Без достаточных резервов, которыми мы не располагаем в настоящее время, при усталости армии, учитывая трудные условия русской зимы, наступать, не имея твердой уверенности в успехе, – значит подвергать себя такому риску, который может привести к непоправимому.

– Что вы предлагаете, Клюге? – резко перебил его Гитлер.

– Я предлагаю перейти к обороне, перезимовать у стен Москвы, а весной будущего года закончить операцию «Тайфун».

Предложение Клюге не явилось неожиданностью, подобное настроение было известно и Браухичу, и Гитлеру, но вслух его до сего времени никто не решился высказать. Поэтому, когда Клюге внес предложение отложить наступление на Москву до весны, командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Рундштедт одобрительно закивал головой, и жест этот был замечен Гитлером. Он уставился на Рундштедта оловянными глазами и с вызовом спросил:

– Вы что-то хотели сказать?..

– Да, мой фюрер, – поднялся Рундштедт, – я согласен с предложением командующего четвертой армией. И если это предложение будет принято, я просил бы часть войск группы «Центр» на время зимы передать группе «Юг», чтобы мы могли успешно развить наступление на ростовском направлении… – Он глядел прямо в лицо готовому в гневе взорваться Гитлеру и, чтобы предотвратить эту вспышку гнева, добавил: – Время подтвердило вашу правоту, мой фюрер, когда вы считали главной стратегической задачей не захват Москвы, а южное направление. Выход к Волге и Кавказу…

– Да, я был прав, – подхватился Гитлер и, перебивая Рундштедта, резким жестом руки приказал ему садиться. – Но теперь уже поздно. У кого еще есть предложения? Вы, Фромм, что-то хотели сказать?

Командующий резервной армией встал, багровый, слегка растерянный. У него было предложение, но слишком рискованное, и он никогда бы не решился его внести, если б сам фюрер не поднял его.

– Возможно, мое предложение будет неожиданным, я заранее прошу извинить меня, мой фюрер, – начал взволнованно Фромм. – Учитывая реальную возможность высадки англичан в Европе и чтоб избежать войны на два фронта, я считаю целесообразным обратиться к русским с предложением заключить мир.

– На каких условиях, Фромм? – с некоторой иронией бросил реплику Гитлер.

– Мы оставляем за собой прибалтийские области России, Белоруссию, Молдавию и Украину, – ответил Фромм.

Лицо фюрера исказила пренебрежительная гримаса, и он уставил остекленелый взгляд на главкома сухопутных войск.

– А что думает фельдмаршал Браухич?

Уже немолодой, страдающий одышкой фельдмаршал поднялся тяжело и неторопливо. Он знал, чего от него хочет фюрер, он чувствовал себя в какой-то мере виноватым: именно он убедил Гитлера, что главной стратегической целью осеннего наступления должны быть не Ленинград, не Украина и не Кавказ, как считал фюрер, а захват Москвы. Отказаться сейчас от этой цели для него означало бы подать в отставку. И он заговорил глухо, но категорично, с прежней самонадеянностью:

– Предложение генерала Фромма несерьезно, и я не считаю нужным его обсуждать. Что же касается мнения о необходимости отложить взятие Москвы до весны, то я никак не могу его разделить. Я согласен с Боком: мы у цели. Еще одно усилие – и Москва падет. С падением Москвы мы получаем не только военную, но и политическую победу. Это может быть концом всей кампании. Надо наступать, и как можно быстрей. Нельзя давать русским передышку.

Он сделал легкий поклон в сторону фюрера и сел, тяжело дыша. Гитлер как-то сразу вдруг вскочил, обвел всех быстрым, беглым, невидящим взглядом и заговорил, резко выталкивая слова, тоном приказа:

– Итак, подведем итог: ближайшая цель нашего наступления – Москва. Никаких других предложений и мнений я не желаю знать. Все, что мы здесь имеем, все должно быть брошено на штурм Москвы. Да, мы у цели, и тех войск, которые сейчас нацелены на Москву, вполне достаточно. Танков тоже вполне достаточно. Глубокий снег и сильные морозы препятствуют широкому использованию танков в наступлении. Разве это не вы говорили, Клюге? Четвертая танковая армия понесла ничем не оправданные потери боевых машин. Я недоволен вами, генерал Гёпнер. – Он умолк и, опустив глаза, впал в задумчивость. Пауза была неестественно долгой, но присутствующие на совещании были привычны к подобного рода позам. Затем он опять резко вскинул голову и уставился в пространство безумными глазами: – Мы у цели. Победа близка, она в наших руках. Я распорядился направить в район Крюково двухсотмиллиметровое орудие для обстрела Москвы. Мы будем бить круглосуточно по Красной площади, по Кремлю. Своим недавним чисто символическим парадом на Красной площади Сталин решил поднять упавший дух армии и народа. Тщетные надежды! Я выбью из них большевистский дух двухсотмиллиметровыми снарядами! Итак, приказ о наступлении подписан, желаю успеха, господа!..

Так закончилось это непродолжительное совещание, и через два дня группа армий «Центр» своим левым крылом перешла во второе решающее наступление на Москву.

Генерал Говоров разумно использовал ноябрьскую паузу: в дни относительного затишья части и соединения его армии еще глубже зарылись в землю, оградив подступы к своей обороне колючей проволокой и минными полями. Вместе с начальниками служб и командирами дивизий командарм побывал в эти дни на всех наиболее угрожаемых участках обороны армии. Давал указания, советовал, строго отчитывал тех, кто не умел толково воспользоваться короткой передышкой, и никого не хвалил. Он был скуп на похвалу.

Однажды после полудня поехал на левый фланг, на самый стык с соседней, 33-й армией, которой командовал генерал Ефремов. В сопровождении Полосухина Леонид Александрович прошел на передний край. День был серый, мрачный, заснеженная земля сливалась с войлочным небом, нехотя сорившим легкий снежок, который размывал, скрадывал линию горизонта. Командарм, одетый в полушубок, и комдив в сером мышином ватнике, оба плотные, степенные, шли рядом. Еще вчера мороз ослаб, а сегодня ползущий вверх ртутный столбик термометра остановился на нулевой отметке. Шагая по глубокому снегу, они быстро вспотели. Полосухин подставлял горячую ладонь под падающие снежинки, говорил удовлетворенно:

– Снежок – это хорошо, это благо, товарищ командующий. – Розовое лицо его сияло.

– Снежок-то благо, да вот оттепель как бы не напортила, – угрюмо отзывался Леонид Александрович.

– А чем она может напортить? – не понял комдив.

– Думать надо, Виктор Иванович. За что голосуете – за оттепель или за морозы?..

– Я за то, чего немец не любит.

– Вот именно. Мороза-то он, конечно, страшится, да только когда этот мороз поддерживается крепеньким огоньком.

Миновав окопы, они подошли к колючей проволоке и остановились, всматриваясь за линию фронта. Перед проволокой саперы ставили мины. Полосухин доложил:

– Здесь, предполагаю, попытаются прорваться их танки. Для них это выгодное направление – удар во фланг. Они пойдут в обход.

– Вероятно, – отозвался Говоров, всматриваясь в местность перед передним краем. – И что же? Вы ставите на их пути мины. А там, на дороге? Там они пустят тяжелые танки.

– Тяжелое мы встретим тяжелым, товарищ командующий. Закладываем фугасы большой мощности. По триста – пятьсот килограммов.

Говоров покачал головой, спросил:

– А не много?

– Я думаю, в самый раз.

Затем они пошли вдоль проволоки и вышли к лесу. Там перед передним краем бойцы сооружали сплошной длинный вал из сухого леса и хвороста. Всеми работами руководил начальник химической службы Бригвадзе. Неутомимый, крикливый, он носился из конца в конец, поторапливал, подсказывал, помогал укладывать дрова. Говоров уже был посвящен в задумку начхима, или, как еще говорили, «фокус Бригвадзе», теперь хотел на месте посмотреть, как выглядит этот необычный оборонительный вал, который при приближении врага должен превратиться в огненный. Замысел начхима командарму понравился, хотя и были некоторые сомнения.

– Вы уверены, что ваш фокус удастся? – спросил Говоров начальника химической службы.

– За огонь ручаюсь, товарищ командующий, – ответил Бригвадзе и прибавил не без гордости: – Фейерверк получится грандиозный.

– Фейерверк – это зрелище, – заметил Говоров. – А нам нужны ощутимые результаты.

– Будут результаты, товарищ командующий, – снова, с еще большей убежденностью заверил Бригвадзе. – Как не быть, когда у нас огонь. А с огнем шутки плохи.

– Смотрите, начхим, сами не обожгитесь, – сказал Говоров уходя. – А теперь к артиллеристам.

Полосухин весело кивнул: он знал, что еще не было случая, чтобы командарм, будучи на передовой, не заглянул к артиллеристам, которые на всю жизнь оставались для него кровными братьями. Он направился не в штаб полка и не на КП, а прямо на огневые позиции батареи, которые обнаружил, подойдя к ним менее чем на сто метров. Его встретил Думчев, доложил.

– Молодцы, умеете маскироваться, – похвалил командарм, рассматривая не столько окрашенные белилами орудия, сколько белую сетку, наброшенную поверх позиций. Кивнул на сетку: – Выручает?

– Пока что надежно, товарищ генерал, – ответил Думчев, щуря улыбчивые глазки, – Летают над нами, а обнаружить не могут. А для нас самолеты – враг номер один, потому как против них мы совсем беззащитны.

– Что ж, хорошая маскировка это и есть самая надежная защита, – сказал довольный командарм и подумал: «Зенитных пушек мало, да и те, что есть, используются как противотанковые».

Они направились в сторону деревни, где их поджидал вездеход. Навстречу им в легком возке спешили Макаров и Брусничкин.

– Командир и комиссар полка, – объявил Полосухин генералу.

Говоров выслушал доклад Глеба, поздоровался, сказал:

– С маскировкой вы хорошо придумали. Выходит, и у вас есть свой изобретатель вроде Бригвадзе. – Он имел в виду маскировочную сетку, сделанную из бывших в употреблении бинтов, негодных маскхалатов и ваты.

– Только фамилия нашего изобретателя – Фролова Александра Васильевна, санинструктор, – сообщил Брусничкин.

– Передайте ей мою благодарность, – сказал командарм и нахмурился. Лицо его сделалось суровым и мрачным. – А вот потери в матчасти у вас, товарищ Макаров, недопустимы. Несмотря на хорошую маскировку. Почему?

– Товарищ командующий, будь у нас хоть сколько-нибудь достаточное стрелковое прикрытие, мы могли б избежать этих потерь. Фашистские автоматчики нас больно жалят, – волнуясь, ответил Глеб.

Говоров метнул строгий взгляд на Полосухина, и комдив немедля отозвался на этот недвусмысленный взгляд:

– Товарищ командующий, у нас совершенно нечем прикрыть артиллерию. Есть роты, в которых осталось по двадцать человек, – оправдываясь, быстро заговорил Полосухин.

Виктор Иванович! – Говоров остановил его жестом руки. – В таких случаях надо всегда видеть главное. Кто для нас самый опасный враг в настоящее время? Пехота, авиация, артиллерия или танки?

– Танки, конечно, – покорно отозвался Полосухин.

– И наше спасение от них – артиллерия. Согласен?

– Согласен, товарищ командующий.

– А коль согласен, то делай вывод: беречь артиллерию пуще всего, создать ей условия для самого эффективного огня. А вы что делаете? Оставляете батареи без стрелкового прикрытия. И еще ищете оправдания: нечем прикрыть, двадцать штыков в роте. И меньше будет. А воевать надо. И побеждать надо. Остановили же мы его, выдохся. Но не сдох. Готовится к новому прыжку. И мы готовимся. Снова основная тяжесть битвы ляжет на артиллерию и танки. Танков у нас мало, вы это знаете. Как Суворов говорил? Воюют не числом, а умением. Ведь вот лес, наш родной лес, верный защитник и союзник наш. А мы всегда и везде на полную мощь пользуемся его услугами? Нет.

Он замолчал, и в этой паузе вдруг заговорил Брусничкин:

– Сегодня, товарищ генерал, на эту тему опубликована статья в «Красной звезде». Ваша статья. – Он ловко достал из полевой сумки газету.

– Да? Я еще не видел, – глухо и сдержанно отозвался Говоров.

– Вот, пожалуйста: «Опыт боев в лесах», – сказал Брусничкин и подал командарму газету.

Тот взял ее, мельком пробежал глазами текст статьи, подписанной его именем, вслух прочитал:

– «Мы требуем, чтобы подразделения не жались к тропам и дорогам. Лес дает большой простор для скрытого маневра мелких групп, и это необходимо полностью использовать». О лесах мы с вами уже говорили, и все же приходится снова напоминать. Кстати, перед позициями вашего полка, товарищ Макаров, лес, вокруг кустарник. Он может быть отлично использован даже небольшой группой прикрытия. Скажем, взвод или два автоматчиков.

Говоров возвратил Брусничкину газету и сказал, глядя на Полосухина:

– Перед полком Макарова, кроме боевого охранения, ничего нет.

– Там должна быть танковая засада, – сказал Полосухин.

– Ее может и не быть. Два десятка танков я беру в подвижную группу. Так что обеспечьте полк стрелковым прикрытием.

– Понятно, товарищ командующий, – тихо сказал Виктор Иванович. – Выделю подполковнику Макарову взвод автоматчиков. Больше не смогу.

– Возможно, мне придется взять от вас сотню штыков. Мы создаем армейский подвижной резерв из танков и пехоты.

Последние слова повергли Полосухина в уныние. Он помрачнел, что-то отчужденное появилось в глазах. Говоров заметил резкую перемену в комдиве, спросил кратко, хотя и догадывался, в чем тут дело:

– Вы что, расстроены?

– Товарищ командующий, тридцать вторая дивизия второй месяц не выходит из боя, – с обидой в голосе начал Полосухин. – Вы знаете, как нам досталось…

– Знаю, Виктор Иванович, – перебил Говоров, – пятидесятая и восемьдесят вторая дивизии выделят основные силы для подвижного резерва армии. По четыреста штыков каждая. – И он протянул руку Макарову и Брусничкину.

Штаб артиллерийского полка располагался в небольшой деревеньке, в которой уцелело четыре избы, колхозная конюшня да две бани. В двух избах размещалось командование и штаб, а две другие определили под санчасть. Конюшню отдали тылам, а бани использовали по прямому назначению.

В тот же вечер Макаров, Брусничкин и Судоплатов впервые за два месяца напарились в хорошо натопленной бане. А потом в теплой избе решили вместе поужинать. Ужин готовила Саша, помогали ей Чумаев и Коля. После гибели Акулова Брусничкин по совету Глеба взял себе в ординарцы Чумаева, а Коля был выдвинут на должность ординарца командира полка. Глеб полюбил мальчонку и относился к нему, как к родному сыну. Вообще этот общительный ласковый паренек вскоре стал любимцем полка. Пожилые бойцы называли его сынком, командиры – Колей-Николаем.

На ужин раздобыли картошки, Саша пожарила ее со свиной тушенкой. Получилось отменное блюдо. Спирт разводили не водой, а крепким холодным чаем. Закусывали солеными огурцами и квашеной капустой. За столом сидели вчетвером: трое мужчин и Саша. Прежде всего сообщили Александре Васильевне, что ее благодарит командарм за маскировочные сетки, и поздравили ее: шутка ли, отмечена самим командующим эта неутомимая женщина, везде поспевающая.

Говорили о бане, о русской парилке с веником, о том, как она полезна для здоровья. Брусничкин с изумлением рассказывал Саше, как Макаров выскакивал из парилки за дверь, розовенький, разгоряченный, катался в снегу, а затем снова бежал на полок – в огненный ад, где нечем дышать, нещадно хлестал себя веником.

– Уму непостижимо! – говорил Леонид Викторович. – Я такое первый раз в жизни вижу собственными глазами, чтоб разгоряченный – и в снег. Это же явное воспаление легких, самоубийство. Я, конечно, читал об этом лихом обычае. Но тут, представляете, Александра Васильевна, воочию увидал. Это же самоистязание.

– Да какое ж тут самоистязание? Одно удовольствие, – возражал Судоплатов. – Я, конечно, в снег не рискнул, но веник и крепкий пар почитаю. Это блаженство!

В разгар ужина в избу вошел высокий пехотный лейтенант, доложил, глядя на Макарова:

– Командир стрелкового взвода лейтенант Сухов прибыл в ваше распоряжение.

Макаров и Брусничкин обменялись довольными, веселыми взглядами, которые говорили: сверхоперативно комдив выполнил свое обещание.

– Только командир или взвод во главе с командиром? – спросил Макаров. – Насколько я помню, ваш взвод погиб на Бородинском поле.

– Прибыл во главе взвода, – кратко ответил Сухов, облизав девичьи пухлые губы.

– Взвод ваш полностью укомплектован личным составом? – спросил начальник штаба.

– Полностью, товарищ майор. – Сухов мельком взглянул на Судоплатова и опять перевел взгляд на Макарова.

– Хорошо, лейтенант, – сказал Макаров. – А теперь присаживайтесь с нами поужинать.

– Благодарю, товарищ подполковник, меня ждут бойцы, – ответил Сухов, скользнув далеко не равнодушным взглядом по аппетитно сервированному столу.

Саша быстро подала ему рюмку со спиртом, он, смущаясь, принял ее, не зная, однако, как поступать дальше. Тогда Глеб взял свой стакан и, поощрительно подмигнув Сухову, чокнулся с ним. Лейтенант посмотрел на Брусничкина и Судоплатова, стеснительно и невнятно обронил «будем здоровы» и выпил. Не садясь за стол, стоя, второпях закусил соленым огурцом и попросил разрешения выйти.

– Скромный парень, – решил Брусничкин, когда за Суховым закрылась дверь.

– Его взвод на Бородинском поле прикрывал наши танки, вкопанные в землю, – сообщил Макаров.

Керосиновая лампа, висящая над столом, тускло освещала большую квадратную комнату. Брусничкин сидел в красном углу под иконами. Большие глаза его возбужденно блестели в полутьме. Печать приятного возбуждения лежала и на свежем лице. Он ел с аппетитом, шумно, то и дело облизывал языком губы и в то же время ревниво, но с деланным, притворным равнодушием следил за взглядами и движениями Глеба и Саши.

Как всегда шумно, ворвался в избу стремительный и восторженный Думбадзе. Он только что прибыл из Москвы, куда Глеб посылал его справиться о здоровье сына. Лицо вспотевшее, будто сто верст бегом бежал. От угощения не отказался, но водрузил на стол где-то раздобытые бутылку грузинского коньяка и бутылку портвейна. Александре Васильевне персонально вручил плитку шоколада. Затем положил на стол кружок сухой колбасы и баночку кетовой икры. Сам от привезенного коньяка отказался, пренебрежительно поморщившись, словно этот напиток ему давно опротивел, с удовольствием выпил рюмку спирта с чаем. Бутылку вина по предложению Глеба отдали Саше, как не мужской, несерьезный напиток.

Иосиф понимал, чего от него ждет командир, и потому не стал тянуть, быстро и живо начал свой рассказ-доклад. У Святослава все хорошо, поправляется, скоро выпишется из госпиталя. Выглядит молодцом. Варвара Трофимовна работает в госпитале. Устает. Недавно получила письмо от мужа. Трофим Иванович большую часть времени проводит на заводе. Вера Ильинична дома. Болела. Сейчас чувствует себя лучше. Переживает смерть сына. Со всеми Думбадзе повидался, все шлют свой сердечный привет и просят почаще писать. Александре Васильевне – письмо от Варвары Трофимовны. Глебу Трофимовичу – письмо от сына. Леониду Викторовичу передает привет профессор Остапов Борис Всеволодович.

Брусничкин в ответ молча закивал головой, глядя в пространство грустными захмелевшими глазами. Тогда неугомонный Иосиф выкатился из-за стола, полез в свою сумку и извлек оттуда потрепанную книгу без переплета и названия. Сказал, обращаясь к Брусничкину:

– По дороге нашел. Немцы разбомбили грузовик с эвакуировавшимися. Книги разбросаны на снегу, валяются. Поднял одну – вижу, что-то древнее, историческое. Про баню тут интересно написано. Дай, думаю, возьму. Это по вашей части, товарищ старший батальонный комиссар.

Он протянул книгу Брусничкину. Тот движением головы выразил одобрение, быстро полистал несколько страниц, пробежал глазами по тексту, оживился:

– Да ведь тут и «Повесть временных лет», и «Поучения Владимира Мономаха», и «Слово Даниила Заточника». Любопытный сборник. Да, вы правы, Иосиф, это по моей части. – Голос у него внушительный, глаза влажные.

– Ну-ка, ну-ка, что там про баню, покажь, – потянулся к книге Глеб. Он уже возбудился и от спиртного, и от вестей из дому, привезенных Думбадзе. – Нам сейчас это кстати.

– Вот здесь, товарищ подполковник, я заложил страницу, – показал Думбадзе.

Глеб взял книгу и вслух прочитал:

– «Удивительное видел я в Славянской земле по пути своем сюда. Видел бани деревянные, и разожгут их докрасна, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и поднимут на себя прутья гибкие и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва слезут, еле живые, обольются водою студеною и тогда только оживут. И творят так всякий день, никем не мучимые, но сами себя мучат и этим совершают омовенье себе, а не мученье».

Прочитал, поднял возбужденные глаза на своих слушателей, словно призывая их прокомментировать. Судоплатов сказал, покусывая губы:

– Какой-то иноземец написал. В каком году?

– Одиннадцатый век, – авторитетно ответил Брусничкин с прежней внушительной интонацией в голосе.

– Черт с ним, с иноземцем, – разгоряченно сказал Глеб. – А ведь здорово, а? Удивлялся, но все понял: «совершают омовенье себе, а не мученье». И так всякий день. Умели наши предки держать тело в чистоте да здоровье.

– Так ведь она же, баня, заменяла им поликлинику и санаторий, – сказал Судоплатов.

Глеб продолжал листать книгу. Он увлекся. Вслух читал:

– Ага, вот интересно – «Поучения Владимира Мономаха», тысяча сто семнадцатый год. Давненько. Ну-ка послушаем, чему этот князь учил. «Еде и питью быть без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь…» Как думаешь, комиссар, по-моему, это поучение и для нас годится?

– Вполне приемлемо, – отозвался Брусничкин.

Глеб продолжал читать:

– Слушайте дальше: «Не свиреповать словом, не хулить в беседе, не много смеяться, стыдиться старших, с непутевыми женщинами не беседовать и избегать их, глаза держать книзу, а душу ввысь, не уклоняться учить увлекающихся властью, ни во что ставить всеобщий почет…»

– Князь был великий лицемер, – со знанием заметил Брусничкин, перебив Глеба. – Сам-то он зело увлекался властью, почет и славу вельми любил.

– А кто не любит власть и почет? – сказал Глеб и продолжал читать: «Старых чти, как отца, а молодых, как братьев. В дому своем не ленитесь… На войну выйдя, не женитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью… Лжи остерегайтесь, пьянства и блуда, от того ведь душа погибает и тело…» А что, этот Мономах, видно, не дурак был, и поучения сии не грешно бы и нам, его далеким потомкам, уразуметь. Как думают на этот счет историки? – Посмотрел весело на Брусничкина и подал ему книгу.

Леонид Викторович снисходительно улыбнулся, листая машинально страницы, ответил:

– История – предмет живой и самый наглядный, конкретный, как ничто другое. Умным она помогает, глупых – наказывает. Вот что говорит Даниил Заточник: «Не лиши хлеба мудрого нищего, не вознеси до облак глупого богатого. Ибо нищий мудрый – что золото в навозном сосуде, а богатый разодетый да глупый – что шелковая наволочка, соломой набитая… Лучше слушать спор умных, нежели указания глупых».

Он читал вяло, с ленцой, как человек, давно постигший эти древние истины и знающий цену всему.

Глеб взял книгу у Брусничкина. Перелистывая страницы, он заинтересовался какими-то строчками и стал их внимательно читать, затем сказал громко и оживленно:

– Послушайте, как Владимир Мономах бдительности поучает: «…Сторожей сами наряжайте и ночью, расставив охрану со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает…»

– Это и к нам имеет прямое отношение, – отозвался Судоплатов.

– Конечно, – поддержал его Брусничкин. Взглянув на Сашу, он добавил: – Мы, Александра Васильевна, наверно, утомили вас историческими экскурсами. Оставим историю и нальем еще по глотку прекрасного грузинского напитка, которым одарил нас сегодня Иосиф. За хозяйку стола. Ваше здоровье, Александра Васильевна. – Он поднялся и чокнулся с Сашей.

Поднял стакан и Глеб, подошел к Саше, посмотрел ей в лицо мягко и печально, сказал негромко:

– За вас, Александра Васильевна. Чтоб вас миновали вражеские пули, снаряды и бомбы.

– И мины, – подсказала Саша и в смущении опустила глаза.

– И мины, – согласился Глеб.

Саша выпила, ни на кого не глядя, до дна. Поставила на стол рюмку, резко вскинула голову и с каким-то смелым вызовом посмотрела на Глеба долго и проникновенно. Сказала почти шепотом:

– Спасибо.

Брусничкин вылез из-за стола и потянулся к висящему на гвозде полушубку. Ничего не говоря, Глеб тоже стал одеваться. Саша посмотрела на него грустно, спросила вполголоса, глядя в глаза робко, смущенно:

– Вы уходите?

Вопрос был ненужным, но в нем и Макаров, и Брусничкин нашли тайный смысл: вопрос ее касался только Глеба, она явно не хотела, чтоб он уходил. Ей надо было с ним поговорить, именно с Глебом, наедине, ведь такой случай не часто выпадает. А может, даже ничего не говорить, просто посидеть, помолчать… Но он, нахлобучив на большой лоб ушанку и неторопливо застегивая полушубок, ответил тихо и, как ей показалось, нежно:

– Да, надо. – И, уже уходя, с порога, прибавил: – Я Колю пришлю, покормите его получше.

Она благодарно закивала в ответ, провожая их горящими растроганными глазами. Затем подошла к маленькому, висящему в простенке зеркальцу, посмотрела на свое лицо и только теперь увидела, как горят ее щеки. Поправила копну лунных волос, улыбнулась себе самой, но улыбка получилась горькой, досадной. Потом начала убирать со стола бутылки: недопитый коньяк, нераспечатанный портвейн и разведенный чаем спирт. Думала о командире и комиссаре: какие они разные… И характеры, и помыслы, и… отношение ко мне. О Коле моем заботится. Как о сыне. А на меня смотрит робко, стеснительно. Ушел вместе с комиссаром, а мог бы и не уходить. Боится разговоров. Не боится, а не хочет. Славный он. И добрый, настоящий, цельный…

Во второй половине ноября операция «Тайфун» достигла своего накала. Бок поставил на карту все, что имел, он бросал в бой последние резервы. Подчиненные ему полевые и танковые армии истекали кровью от тяжелых ран, полученных в невероятно жестоких сражениях у самого порога Москвы; здравый смысл подсказывал, что раны нужно перевязать, а раненому дать хотя бы небольшой отдых, но Бок и слушать не хотел ни о каком отдыхе. Он понимал, что тяжелораненый какое-то время может стоять на ногах и даже сражаться в горячке, но стоит ему остановиться, как он непременно упадет, потеряв сознание. Фельдмаршал и хотел выиграть вот это самое «какое-то время», фанатически веря, что именно оно и решит исход битвы в пользу немецких войск, и тогда раненый может падать без сознания. Он считал, что его противник тоже ранен, и ранен смертельно, поэтому часы его жизни сочтены – еще одно, последнее усилие, и можно будет подводить черту под генеральным наступлением.

21 ноября в дневнике Гальдера появилась запись: «Фельдмаршал фон Бок, однако, серьезно обеспокоен упорным характером происходящих боев. Моя бывшая 7-я пехотная дивизия понесла большие потери. В полках осталось по 400 штыков; одним полком командует обер-лейтенант».

Признание красноречивое. Гальдер симпатизировал Боку, даже был с ним в дружбе, поэтому он подбирал в своем дневнике для командующего группой армий «Центр» наиболее благоприятные, мягкие слова. 22 ноября он записал: «Фельдмаршал фон Бок лично руководит ходом сражения под Москвой со своего передового пункта. Его необычайная энергия гонит войска вперед… Фон Бок сравнивает сложившуюся обстановку с обстановкой в сражении на Марне, указывая, что создалось такое положение, когда последний брошенный в бой батальон может решить исход сражения. Противник между тем подтянул на фронт свежие силы. Фон Бок бросает в бой все, что возможно найти…»

Итак, Боком брошены в бой последние батальоны, а казалось, смертельно раненный русский противник стоит у порога своей столицы неприступной скалой, о которую лихорадочно бьются, на глазах теряют силу и гаснут волны зловещего «Тайфуна». Тяжелораненый не может долго сражаться, он вот-вот упадет, Бок это видит, но не хочет признаться; зато более трезвый Гальдер уже через несколько дней, 3 декабря, записывает в своем дневнике: «На фронте 4-й армии наступающие части медленно и с большим трудом продвигаются вперед. В то же время противник на некоторых участках фронта частными контратаками добивается успехов, окружая отдельные немецкие части. Так, например, в результате контратак противника оказалась окруженной 258-я пехотная дивизия».

«Тайфун» иссяк. Но его последние вихри еще метались над пятой армией три первых декабрьских дня.

И в это морозное утро 1 декабря все начиналось по старой схеме, по тому классическому шаблону, который действовал почти на протяжении всей войны. Сначала бомбовый удар с воздуха по нашей обороне, затем артиллерийский налет, и после пошли танки.

Взвод лейтенанта Сухова занимал небольшой лесок, лежащий темным островком среди ослепительно ярких снегов, залитых утренним солнцем. Островок этот был своего рода фортом перед полком Глеба Макарова, и в задачу стрелкового взвода входило главное – отсечь вражескую пехоту от танков. Взвод располагался редкой цепочкой, укрывшейся за нагромождением сваленных деревьев. Подступы к лесному островку были заминированы с трех сторон: юга, запада и севера. Отделения также строили фронт своей обороны на три направления: на север, запад и юг. В течение трех дней бойцы Сухова оборудовали свои позиции, разгребали глубокий снег и затем кирками и лопатами вгрызались в промерзшую, неподатливую землю. Крепкий мороз и корневища деревьев превратили ее в бетон, и бойцам стоило большого труда отрыть на каждого стрелковую ячейку метровой глубины. Ходом сообщения служила вырытая в снегу траншея. Лесных завалов по всей линии обороны было много, в том числе и «вал Бригвадзе», расположенный невдалеке; бойцы Сухова сидели в белых маскировочных халатах, поэтому немецкие самолеты не обратили внимания на их островок и не бомбили, артиллерия врага также пренебрегла ими, сосредоточив весь свой огонь по основным, главным образом артиллерийским, позициям нашей обороны.

Танки шли цугом, построившись в колонны, одновременно в разных местах, примерно по тридцать машин в колонне. Этот строй был несколько необычен, очевидно, немцы опасались минных полей, хотя нечто подобное артиллеристы Макарова уже видели на Бородинском поле у Багратионовых флешей. На броне сидели автоматчики. Когда первый подорвавшийся на мине танк остановился, шедшие следом обогнали его и продолжали упрямо идти вперед, разгребая суметы и стреляя на ходу из пушек и пулеметов. До них было далековато, из автоматов не достать, и Сухов приказал перебросить все пулеметы на южную сторону и открыть огонь по облепившим танки пехотинцам. Фланговый огонь станкового и трех ручных пулеметов был внезапным и действенным: он как ветром сдул с брони стрелков, и они серыми точками падали в снег. Сухов сам находился здесь, у пулеметов, а на противоположной, северной, стороне леса с третьим отделением оставался его помощник сержант Олег Остапов.

Танки поднимали тучи снежной пыли. Под огнем батарей полка Макарова их строй нарушился, они спешили побыстрей выскочить на артиллерийские позиции и выйти затем в тыл обороняющихся. Пулеметный огонь Сухова их не беспокоил, тем более что с выходом танков на артиллерийские позиции лесной островок со своим гарнизоном оказывался уже в окружении. Прижатые пулеметным огнем немецкие пехотинцы зарывались в снег и не делали попытки двигаться ни вперед, ни назад: они выжидали исхода танковой атаки. С волнением следил за атакой танков и лейтенант Сухов. Одно время ему казалось, что судьба полка Макарова решена – это когда на дорогу, во фланг батарее Думчева, выскочило два немецких танка. Но в это время один за другим прогремели три мощных взрыва, от которых даже здесь, на большом расстоянии, вздрогнули старые ели, обдав Сухова снежной пылью. Это взорвались трехсоткилограммовые фугасы. Такой силы взрыв отрезвил не в меру ретивых танкистов. Оставив перед артиллерийскими позициями четыре подбитые машины, фашистские танки повернули обратно. Однако от колонны отделились два танка и пошли на лесной островок: один шел с южной стороны прямо на пулеметный огонь, а второй – с восточной, то есть с тыла, как раз с той стороны, где не было мин.

Первый танк приблизился к роще на полтораста метров и остановился, не дойдя совсем немного до минной полосы, точно чувствовал или догадывался, что дальше идти опасно. Сухов стоял за толстым стволом ели среди бойцов первого отделения и пулеметчиков, теперь уже прекративших огонь, и вслух зазывал вражеский танк:

– Ну что ты остановился? Ну иди же к нам, иди. Ну еще немножко. Всем взводом просим тебя, подойди поближе.

Однако танк продолжал с места стрелять по лесу из пушки и пулемета. Он делал это как-то размеренно, неторопливо, посылал снаряд за снарядом с продолжительными интервалами. «А ведь это не случайно, – размышлял лейтенант. – В действии танкистов кроется какой-то замысел». И неожиданно он встрепенулся от неприятной догадки: «Отвлекает на себя, а тем временем второй танк идет на нас с тыла». Во взводе было три противотанковых ружья, по одному в каждом отделении. Сухов послал связного к своему помощнику с приказом – взять бронебойщиков второго и третьего отделений и немедля выйти навстречу второму танку. Однако приказ этот оказался излишним: Олег Остапов уже раньше принял такое решение и теперь пробирался сквозь чащу, к восточной опушке, где надрывно гудел мотор немецкого танка да периодически раздавались короткие пулеметные очереди.

Олег шел с противотанковой гранатой в руке, за ним гуськом след в след – четыре бойца: два автоматчика и два бронебойщика бороздили рыхлый глубокий снег. Олег находился в состоянии душевного подъема, но не охотничьего азарта, а какого-то более возвышенного, что можно было бы назвать праздником души, для которого были свои основания и причины. Позавчера лейтенант Думбадзе вручил ему письмо от Вари и затем подробно рассказал о своей поездке в Москву, а вчера Олег встретился с подполковником Макаровым, беседовал с ним задушевно, по-родственному. Встреча с Глебом окрыляла Олега, наполняла чем-то живительным, волнующим, праздничным, и вовсе не потому, что с ним говорил командир полка, а потому, что это был родной брат Вари, образ которой сопровождал его повсюду. Олег бежал навстречу танку уверенно и легко, совершенно не чувствуя страха. Он даже не знал, один там, на восточной опушке, танк или несколько, словно это не имело особого значения. Лесная чаща позволяла бойцам приблизиться к танку незамеченными на расстояние верного броска гранаты или бутылки, стволы деревьев служили неплохим укрытием от пуль.

Очевидно, и танкистов охватили сомнения, как только они прошли по лесу первые полсотни метров, подминая под себя засыпанные снегом, точно одетые в маскхалаты, молодые елочки, за которыми им чудились притаившиеся гранатометчики. А когда командир немецкого танка почувствовал два щелчка по броне – стреляли невидимые бронебойщики, – он принял благоразумное решение: дав задний ход, быстро вывел танк на опушку, одновременно поливая лес из пушки и пулемета. Танк пошел вдоль леса в южном направлении метрах в пятидесяти от опушки, так, чтоб до него не долетела граната. Командир танка, видно, был опытным и осторожным. Вскоре он вышел на южную сторону леса – ко второму танку и остановился невдалеке от него, пройдя благополучно через минный пояс. Сухов и бойцы досадовали: надо же, должно, в промежутке двух мин проскочил. Просто повезло ему.

Началась дуэль двух танков и бронебойщиков, которая, впрочем, продолжалась не более десяти минут. Ее прекратили танки, уйдя восвояси. И тут только Сухов сообразил, что эти два фашистских танка, в сущности, прикрыли отход своих пехотинцев, отвлекли огонь взвода на себя. Сухов был огорчен: позволил немцам перехитрить себя. Он отослал пулеметчиков и бронебойщиков по своим отделениям, сам пошел на КП, чтобы по телефону доложить командиру полка о том, что попытка двух танков прорваться в расположение взвода отражена без потерь с обеих сторон. Но оказалось, что полевой телефон не работает. Должно быть, где-то обрыв провода. Остапов вызвался проверить и исправить. Сухов согласился. Олег быстро нашел место обрыва: нетрудно было догадаться – там, где танк прошел. Он соединил провода и замотал изоляционной лентой. Через полчаса Сухов уже разговаривал по телефону с Судоплатовым, докладывал обстановку.

– Хорошо, товарищ Сухов, будьте начеку, – сказал начальник штаба. – Немцы могут повторить атаку на нашем участке. Сейчас они наступают на Акулово.

И действительно, в стороне Акулово вовсю гремел бой, и даже по доносившимся сюда выстрелам и разрывам можно было догадываться о его ожесточенности. А здесь было тихо.

Сухов решил пройти по отделениям и рассказать солдатам о том, какие уроки нужно извлечь из только что закончившегося боя, из которого, несмотря на беспрепятственный отход фашистских автоматчиков, взвод вышел победителем. И в самом деле: автоматчиков с танков сшибли? Сшибли. Танки в расположение взвода не пропустили? Не пропустили. И все обошлось без потерь. Но не это он считал главным, а ту убежденность, что в лесу танки не страшны, если они идут без прикрытия пехоты. В лесу танк беспомощен, лес для него – опасная ловушка. Вот эту мысль он и старался внушить каждому бойцу.

После полудня над расположением полка снова появились «хейнкели». Они бомбили главным образом артиллерийские позиции, но несколько бомб сбросили и на лесной островок Сухова. Бомбы эти не причинили никакого вреда. А потом начался минометный и артиллерийский обстрел. По взводу Сухова били тяжелые минометы. Некоторые мины рвались вверху, ударяясь о деревья, и их осколки представляли опасность даже для бойцов, укрывшихся в стрелковых ячейках. Именно таким осколком был ранен лейтенант Сухов. Ранение было серьезное, рану тотчас же перевязали двумя индивидуальными пакетами. Но Остапов понимал, что нужна хирургическая операция, раненого надо безотлагательно эвакуировать, и он позвонил командиру полка. Выслушав Олега, Глеб сказал официальным тоном:

– Товарищ Остапов, командование взводом примите на себя. Раненого нужно доставить на медпункт. У вас есть какие-нибудь средства, носилки, что ли?

– Носилок нет, товарищ подполковник, – ответил Остапов. – Да если и были бы, то на носилках трудно по глубокому снегу нести. Нужна какая-нибудь волокуша, а еще лучше – санки.

– Да, санки, конечно, лучше, – согласился Глеб и внимательно посмотрел на стоящую рядом Сашу.

Она поняла его взгляд и второпях проговорила:

– У нас есть санки, я пойду за ним и привезу.

А на другом конце провода Остапов говорил:

– Мы попытаемся что-нибудь из лыж соорудить. Хотя не знаю, получится ли, снег глубокий и рыхлый.

– Не нужно, Олег Борисович, мы пришлем санки. Встречайте санинструктора на восточной опушке, – перебил его Глеб и, положив трубку, устремил глаза на Сашу.

– Можно идти? – спросила она разрешения.

– Одной нельзя, тяжело будет. Да и возвращаться придется в потемках, – ответил Глеб и озабоченно обвел взглядом землянку, в которой кроме них находились Судоплатов, Думбадзе, Коля и боец-связист.

Саша посмотрела на сына, который сверлил ее вопросительным, полным готовности взглядом. Потом этот взгляд, уже умоляющий, Коля перевел с матери на Глеба. Но Глеб не хотел отпускать от себя Колю и в свою очередь довольно красноречиво посмотрел на Думбадзе. Этот бессловесный обмен взглядами, до конца всеми понятый, продолжался в течение каких-нибудь трех минут, пока Иосиф не сказал, вытянувшись по струнке:

– Я готов, товарищ подполковник.

– Идите. – Глеб перевел глаза с Думбадзе на Сашу, прибавил тихо: – Будьте осторожны.

Саша и Думбадзе взяли маленькие санки, постелили на них соломы, укрыли попоной, бросили на санки одеяло и быстро направились к лесному островку, до которого было рукой подать. Однако идти пришлось по снежной целине, и до места они добрались минут через сорок. Как было условлено, их встретили на опушке леса. Здесь уже находился и раненый лейтенант, которого бойцы осторожно доставили сюда. Щупленький паренек в белом маскхалате поверх ватника негромким печальным голосом представился Думбадзе, хотя они уже и были знакомы:

– Помощник командира взвода сержант Остапов.

– Командир взвода, – поправил его Думбадзе, протягивая Олегу свою маленькую, но крепкую руку.

Сухова бережно уложили на санки и накрыли одеялом. Он был в сознании и тихо стонал, изредка открывая глаза. Думбадзе похлопал Остапова по плечу, напутствуя:

– Держись, дружище, ты молодец. Сухова и тебя за сегодняшний бой к наградам представили.

– Боя-то особого и не было, – с некоторым недоумением пожал плечами Олег. – Так, постреляли малость, пошумели.

– И под шумок сбросили с танков пехоту, не допустили на наши батареи, – задорно сказал Думбадзе и, взяв санки, шагнул на поле.

Саша подала Олегу руку и, пристально глядя в его осунувшееся строгое и грустное лицо, сказала:

– А я вас несколько другим представляла, Олег Борисович. На фотографии вы не такой.

Он слегка улыбнулся и ответил с искренней теплотой в голосе:

– Зато вас я сразу узнал: вы – Александра Васильевна. Варя мне писала.

Саша торопливо закивала головой, помахала приветливо рукой и, проваливаясь в снег, побежала догонять Думбадзе.

– Давайте, Иосиф, я повезу.

– Ни в коем случае.

– Тогда вдвоем. – Она взялась за веревку и пошла рядом с Думбадзе, помогая тащить не очень тяжелые санки. – И вообще, вам не нужно было идти, я вполне одна могла управиться.

– Одной нельзя. А если немцы? Я буду вас прикрывать огнем. – Иосиф воинственно похлопал рукой по прикладу автомата.

С немцами им не довелось встретиться. Зато оставшимся в лесу Олегу Остапову и его бойцам в эту ночь пришлось многое пережить.

Олег понимал, какая ответственность легла на его плечи после ранения лейтенанта Сухова. Словам Думбадзе о представлении к награде он не придал никакого значения, но то, что их взводу поставили в заслугу удар по немецкой пехоте, посаженной на танки, глубоко запало в сердце и заставило задуматься. Он теперь четко видел задачу своего взвода: не допустить вражеских стрелков до артиллерийских позиций полка, а с танками артиллеристы сами справятся. Твердо запомнил он и ту мысль, которую внушал им лейтенант Сухов: в лесу, среди завалов, танки не представляют для них большой угрозы. И он считал свой лесной островок крепостью, своего рода Кронштадтом, перед артиллерийскими позициями.

Остапов находился во втором отделении, занимавшем оборону по западной опушке. Здесь был аппарат полевого телефона. С наступлением темноты немцы начали артиллерийский обстрел позиций полка Макарова. В районе Акулово стрельба вообще не утихала: там не прекращался жаркий бой. Несколько снарядов залетело и сюда, в лесок Сухова, как теперь его называли в штабе полка. Но обстрел был вялый, с большими интервалами. В полночь, как и днем, когда был ранен Сухов, в вышине, ударяясь о деревья, начали рваться мины. Некоторые ложились прямо перед огневыми позициями у лесных завалов, вздымая фонтаны снега. Остапов сообщил по телефону в штаб полка о минометном обстреле. К аппарату подошел сначала дежурный, а затем трубку взял Брусничкин. Выслушав доклад Остапова, он приказал усилить бдительность.

– От вас, Олег Борисович, зависит очень многое, судьба всего полка, – сказал Леонид Викторович, давая понять Остапову, как велика ответственность, возложенная на его взвод. – И чтоб никаких помыслов об отходе. Полк никуда не уйдет с занимаемых позиций. Разъясните это бойцам.

– Есть, товарищ старший батальонный комиссар, все ясно – отступать дальше некуда.

– Вот-вот, – подхватил Брусничкин, – некуда. Пусть каждый боец усвоит себе эту заповедь.

Лично для Олега эта священная и суровая истина давно стала заповедью. Она вошла в его кровь. Москва была рядом, и там, в Москве, – его Варя. А здесь, на этом лесном островке, он видел свое Бородинское поле и, как когда-то комиссар Гоголев, дал себе слово никуда отсюда не уходить. Бойцы его понимали и верили ему. Из старых, кто воевал с ним под Утицами, было всего девять человек, трое из них командовали отделениями. Остальные – новички, москвичи-ополченцы.

Сержанту Остапову не были известны не только оперативные или тактические планы командования, но даже положение на соседних участках. Каждый воин должен знать столько, сколько ему положено. Однако чутье солдата подсказывало ему, что сражение достигло своей кульминации и в ближайшие дни или даже часы должно что-то решиться. Остапову, как, впрочем, и его товарищам, казалось, что вся война теперь сосредоточена под Москвой. Где-то в степях Украины и под Ленинградом оставлены лишь заслоны, а вся Красная Армия и все полчища Гитлера сконцентрированы у Москвы. Идет последний поединок.

Во время минометного обстрела они сидели в своих узких норах, выдолбленных в мерзлой земле, и, вобрав голову в плечи, чутко ловили каждый взрыв. Смерть витала вокруг, но не мин опасался Олег, а вражеских солдат, которые в ночной темноте пробирались к лесному островку Сухова.

Взвод не имел сплошной линии обороны – не хватало людей, между отделениями были значительные интервалы, охраняемые противопехотными минами, установленными в лесных завалах. С восточной же стороны, откуда меньше всего можно было ожидать появления врага, взвод и вовсе не был защищен.

Наступившая за минометным обстрелом тишина показалась Олегу подозрительной. Он решил пройти по отделениям и проверить – нет ли потерь. Во втором отделении потерь не было. Шел во весь рост по снежной траншее, прислушивался. В разных местах траншея была порушена взрывами мин и снарядов, завалена сучьями. В третьем – «северном» – отделении тоже не имели потерь, и Остапов, приказав командиру отделения усилить наблюдение, не задерживаясь, возвращался к себе. Он шел осторожно, делал краткие остановки, прислушивался. Не доходя до второго отделения, он услыхал перед фронтом странные звуки. Это был шорох, тихий, неясный, но методично повторяющийся. Олег замер, насторожился, весь обратясь в слух и зрение. Ночь и лесной завал затрудняли видимость. Слышались все нарастающие шорохи. Уже не было сомнения, что кто-то идет к опушке леса – снег хрустел под ногами. Это происходило в промежутке между вторым и третьим отделениями.

Олег снял с шеи автомат, нащупал в кармане гранату-лимонку, приготовился. И тогда к нему с опозданием пришла досадная мысль: в интервалах между отделениями нужно было по крайней мере на ночь выставить наблюдателей. Шорох слышался резче и ясней – похоже, ветки задевали за одежду. Ему показались даже какие-то тени, едва уловимые, но он еще не решил, что предпринять. Стрелять, подать сигнал тревоги? Но, может, преждевременно только спугнешь и себя обнаружишь. Он ждал. И вдруг – взрыв с яркой вспышкой в полсотне метрах в лесном завале, и вслед за взрывом – отчаянный крик и очередь из автомата куда-то в белый свет. И сразу все прояснилось: и крик раненого, напоровшегося на мину в завале, и беспорядочная стрельба немцев. Не прошло и двух минут, как раздался новый взрыв – еще одна мина сработала, – с новой силой ударили автоматы, теперь несколько пуль просвистели где-то рядом, щелкнули по деревьям. Подумал: «Стреляют веером наобум». Нагнулся и пошел на вспышки выстрелов. По ту сторону завала слышал голоса, чужие, враждебные. Там копошились темные тени. Он пожалел, что не взял с собой противотанковую гранату – они оставались там, во втором отделении. Хотел ударить из автомата по теням, но передумал, решил не обнаруживаться. Швырнул лимонку и, как только раздался ее несильный взрыв, похожий на хлопок, побежал во второе отделение. В ходе сообщения его приглушенно и грозно окликнули.

– Это я, Остапов, – отозвался Олег и отдал распоряжение командиру отделения Ильину блокировать снежную траншею с северной стороны. Потом приказал командиру первого отделения Куликову выделить в его распоряжение двух автоматчиков с гранатами, в том числе и противотанковыми. Он назвал имена. Разумеется, самых отчаянных, тех, кого знал по боям в октябре. В это время запищал зуммер полевого телефона. Сам командир полка спрашивал: что там происходит, что за баталии!

– Немецкие автоматчики проникли в расположение взвода, товарищ подполковник, – шептал он в телефон, прикрывая трубку полой халата.

– Сколько их?

– Неизвестно, товарищ подполковник. Они напоролись на мины в завалах и подняли бестолковую стрельбу. Нас они пока не обнаружили.

– Какое ваше решение?

– Осмотримся, подразведаем да будем выбивать.

– Я плохо тебя слышу, говори громче, Олег Борисович.

– Не могу, Глеб Трофимович, немцы могут услышать.

– Хорошо, действуйте. Из леса не уходить. Ни в коем разе. Держитесь и не падайте духом! Желаю успеха.

Падать духом Олег не собирался: все эти страхи остались где-то позади – в октябрьских боях, теперь он чувствовал себя бывалым, обстрелянным воином, но, как выбить немцев из леса, он еще не знал.

Они шли цепочкой друг за другом по траншее – ударная группа из пяти человек, которую возглавлял Остапов. Снег предательски поскрипывал даже под мягкими валенками; крепкий морозец щипал лица, серебрил брови и склеивал льдышками ресницы. Озябшие руки в варежках неуверенно держали автоматы. Сам Олег – впереди. Вот уже и то место, откуда он бросил гранату. Остановились, прислушались – тихо, только потрескивают схваченные морозом ели. Знакомый треск. Сделают несколько шагов, остановятся, слушая ночь. А она молчит, затаилась, лишь изредка щелкнет примороженная ель. Возникают догадки, предположения, вопросы: возможно, немцев было немного, небольшой разведотряд, и, пока он ходил во второе отделение, разговаривал по телефону, они, напоровшись на заминированный завал, сочли благоразумным возвратиться восвояси. Взорвалось две противопехотные мины, следовательно, должны быть убитые или раненые. Надо бы осмотреть то место. А что, если затаились и ждут? Не успела угаснуть эта мысль, как пришел ответ на все вопросы: впереди, в стороне третьего отделения, грохнул взрыв – опять сработала мина – и поднялась суматошная, лихорадочная стрельба. На этот раз разноголосая, в которой среди трескучего лая немецких автоматов резко выделялся рокочущий голос нашего «дегтяря». Значит, немцы не ушли, и третье отделение вступило в бой.

Они все побежали по ходу сообщения на подмогу своим товарищам. Олег рассчитывал ударить наседающим на третье отделение фашистам в тыл или во фланг. Но отряд фашистов, преодолев завал, вышел на снежную траншею, повернул налево, натолкнулся на третье отделение и завязал с ним бой. Не выдержав дружного огня, немцы повернули назад, побежали по траншее на юг и тут столкнулись с группой Остапова. Наши были в белых маскхалатах, немцы – в темных шинелях, и это обстоятельство оказалось решающим. Олег, увидев в двадцати шагах от себя движущуюся навстречу черную массу, сразу понял, что перед ним враги, и, не говоря ни слова, стеганул длинной очередью из автомата. Товарищи последовали его примеру. Гитлеровцы шарахнулись из траншеи в снежную целину – одни к завалу, другие в лес, пытаясь укрыться за деревьями. Взрывы гранат, выстрелы, крики раненых и отрывистые команды оглушили лесной островок. В завалах еще дважды бухнули мины. Так продолжалось около часа. А потом все стихло.

Группа Остапова возвратилась во второе отделение, и Олег позвонил в штаб полка. С ним разговаривал Судоплатов. Он требовал ясности: численность немцев, проникших в лес Сухова, потери обеих сторон и где сейчас находится враг. Ни на один из этих вопросов Олег не мог дать хотя бы приблизительного ответа. Судоплатов нервничал:

– Вы командир или кто?! Как так вы не знаете, что у вас под носом делается? Что вы молчите? Вы меня слышите? Алло, Остапов, ты слышишь меня?

– Слышу, товарищ майор, – шепотом отозвался Олег.

– Что ты там шипишь? Говори погромче.

– Громче не могу, немцы услышат, – прошептал Олег.

– Черт знает что у них там творится, – сказал Судоплатов кому-то, только не Остапову. – Боится голос подать, что-то шепчет. Окружен он, что ли?

Это последнее, что слышал Олег в телефонную трубку. Подумал: вам там хорошо задавать вопросы. А ты здесь пойди сосчитай, сколько немцев просочилось в лес и где они сейчас. Молчат. Должно, притаились за деревьями и выжидают. А чего ждут? Рассвета? Что ж, подождем и мы. Вот только надо бы связаться с третьим отделением. Разговор с Судоплатовым расстроил его.

Подошел командир первого отделения сержант Куликов и спросил:

– Что здесь у вас происходит?

– А ты почему позиции оставил? – накинулся на него Олег вместо ответа.

Тот даже опешил: такой тон не в характере Остапова. Попробовал объяснить:

– Так я ж один. Отделение на позиции осталось.

– А кто тебе разрешил одному ходить, когда кругом немцы? – все так же прошипел Олег. Затем, немного успокоившись и устыдившись своего тона, ввел Куликова в курс событий. – А теперь бегом в отделение и занимай круговую. За тылом смотри, чтоб в спину не ударили.

– А мои бойцы Хайрулин и Зайцев – я могу их забрать?

– Не можешь. Они здесь нужны. – И повелительным жестом руки дал понять, что разговор окончен.

В третье отделение отправился в сопровождении все тех же четырех автоматчиков. По-прежнему сам шел впереди, хотя и знал, что это неправильно. Медленно и осторожно подходили к тому месту, где недавно лоб в лоб столкнулись с немцами. В траншее и на снегу по сторонам громоздилось что-то темное. Замерли, прислушались, всматриваясь в темноту. Послышался слабый стон. Хайрулин жестом показал на противотанковую гранату: мол, метнем для большей надежности? Олег отрицательно замотал головой. Тогда Хайрулин опять же знаком попросил разрешения пойти вперед на разведку. Олег кивнул, соглашаясь, и почему-то в эту минуту вспомнил Варю, вернее, последнее письмо ее, доставленное Иосифом Думбадзе. И необычную, несколько торжественную фразу в нем: «Да хранит тебя неугасимая любовь моя». Письмо лежало в левом кармане гимнастерки. Подумал: «Мой талисман».

Хайрулин подал сигнал, и они двинулись вперед. И все же их поразило увиденное: траншея была завалена трупами фашистов. Они свернули в сторону от траншеи и двинулись по целине в обход. Но и тут им попадались на глаза лежащие в снегу неподвижные темные фигуры. Кто-то стонал.

Едва они дошли до Хайрулина, как сзади прозвучала короткая очередь из автомата. Шедший замыкающим Зайцев вскрикнул и упал.

– Ложись! – скомандовал Олег. И все сразу бухнулись в снег.

– Га-ды! – люто выдавил Хайрулин и метнул в темную кучу противотанковую гранату.

– Товарищ сержант, – раздался негромкий взволнованный шепот бойца. – Зайцева…

– Что Зайцева?

– Кажется, убили.

«Зайцева? Почему именно Зайцева, а не меня, не Хайрулина? – молнией просверлило мозг. – Ах да, у меня талисман, и Хайрулин был рядом со мной. А Зайцев замыкающий. Стреляли. Может, тот раненый, что стонал. Наверно, он».

В стороне третьего отделения послышался скрип шагов: похоже, кто-то бежал по траншее.

– Ниязов? – окликнул Олег наугад.

– Я, товарищ сержант, – отозвался бегущий, командир третьего отделения. – Вы стреляли?

– Фашисты, – вместо Остапова ответил Хайрулин.

– Зайцева убили, сволочи, – процедил Олег, вставая. Он вышел в траншею к Ниязову. – В спину стреляли.

– Значит, не все ушли, – заключил Ниязов.

– Куда ушли? – не понял Олег.

– Да обратно, откуда пришли, – пояснил командир третьего отделения. – Сначала они на нас сунулись. Мы им по зубам. Они – бегом по траншее, а там – вы. Видят такое дело – между двух огней, – они и повернули оглобли через завал.

– Точно? – спросил Олег. – Ты сам видел?

– А как же, мы их еще огоньком провожали до самого завала.

Два бойца принесли тело Зайцева и положили на дно траншеи. Олег взял его руку и, не нащупав пульса, прислонился ухом к груди.

– Наповал, – сказал Хайрулин.

– Завтра схороним, – сказал Олег.

Обратно возвращались кружным путем, углубившись в лес.

В эту ночь никто во взводе не сомкнул глаз.

Уже рассвело, когда Макаров и Брусничкин прибыли к себе на КП от Полосухина. Гнедая заиндевелая кобылица легко несла возок по морозному снегу, тревожно скрипели полозья, встречный ветерок и мороз крепко обжигали лицо. Ехали молча, погруженные в невеселые думы. От комдива они узнали о тяжелом положении, которое сложилось на левом фланге пятой армии. Противник вклинился в оборону 33-й армии генерала Ефремова. Создалась угроза левому флангу пятой, которую Клюге давно пытается взять в железные клещи. После суточного ожесточенного боя немцы вклинились в боевые порядки 32-й дивизии и заняли Акулово, угрожая выходом на Кубинку. На ликвидацию прорыва командарм бросил свой подвижной отряд, состоящий из танков и стрелков. Похоже, что днем предстоит ожесточенное сражение в полосе 32-й дивизии, и Полосухин приказал Макарову создать у себя ударную подвижную группу для ликвидации отдельных прорвавшихся танков. На вопрос, из кого создать такую группу, где взять людей, комдив ответил:

– У себя в полку. Из командиров штаба, политработников, ординарцев, ездовых. Вплоть до повара и адъютанта. Начальник штаба пусть возглавит ее. Или комиссар.

– Я готов, товарищ комдив, – сказал тогда Брусничкин. Глебу это понравилось. И теперь, сидя в возке, ему почему-то захотелось знать, о чем думает сейчас комиссар.

– Где-то стреляют, – насторожился чуткий Брусничкин. – Вы не слышите? – обратился он громко то ли к ездовому, то ли к Макарову.

– Кажись, в Суховском лесу, – отозвался ездовой. И не ошибся: стреляли именно там.

Войдя в блиндаж командного пункта полка, Глеб спросил Судоплатова, что происходит во взводе Остапова.

– Я думаю, Глеб Трофимович, нам надо прежде всего назначить туда командира взвода, – ответил начальник штаба. – Остапов не справляется. Не знает, что у него делается, обстановку не мог доложить.

– Соедините меня с Остаповым, – приказал Макаров адъютанту, нахмурившись.

Он был недоволен заявлением Судоплатова о том, что Остапов не справляется. Почему, на каком основании такое утверждение? А Думбадзе уже кричал в телефон:

– Кто это?! Сержант Ильин? Что у вас там за стрельба? Фрицев добиваете? Выбиваете?.. А где командир взвода? Я говорю, где Остапов? Пленных допрашивает? Позовите его к телефону… Да, пусть срочно позвонит и доложит обстановку. – Думбадзе положил трубку и устремил глаза на Глеба: – Остапов допрашивает пленных, товарищ подполковник.

– Пленные немцы, – оживился Брусничкин. – Это же отлично! А вы говорите, Остапов не справляется. Пленных допрашивает, а кто в плен не сдается – добивает, я так понял.

– Выбивает, товарищ комиссар, – поправил Иосиф.

– Это все равно, – весело ответил Брусничкин.

Запищал зуммер. Глеб взял трубку.

– Доложите обстановку, товарищ Остапов. Так… Так. Хорошо… Правильно делаете… Все правильно. Пленных отконвоируйте к нам. Лес хорошенько прочешите, чтоб ни одного не осталось. И помните вашу главную задачу – отсекать пехоту от танков. Вы меня поняли? Вот и хорошо. Сколько конвоиров? Думаете, одного достаточно по полю? Не убегут? Мороженые? Ну смотрите. Будьте бдительны. День предстоит тяжелый. Экономьте силы и боеприпасы. Обед привезут. Горячий. Всех благ, Олег Борисович.

Положил трубку и сделал внушительную паузу. Потом заговорил, обращаясь к Судоплатову:

– В Остапове мы не ошиблись. Он выдержал испытание с честью.

…Вездеход командующего пятой армией свернул с дороги и остановился под сосной со срезанной снарядом макушкой недалеко от сожженной избы. Дальше ехать было рискованно: стая «хейнкелей» бомбила позиции 32-й дивизии, куда направлялся командарм. Надо было подождать. Говоров вышел из машины и взглянул на валяющуюся на снегу верхушку сосны, потом перевел тяжелый беспокойный взгляд на стоящую монументом печь. Пожарище запорошило снегом, и печь с высоким дымоходом выглядела памятником. Эти «обелиски» на пожарищах на него всегда наводили тоску, давили на психику, оставляя на душе тяжелый осадок. Говоров нетерпеливо оглядел голубой небосвод – он ждал наших истребителей, но их не было. Надсадно ухали зенитки, выбрасывая в небо хлопья разрывов. «Безбожно мажут», – только было подумал командарм о зенитчиках, как на его глазах один немецкий самолет взорвался в воздухе, разбрасывая во все стороны окутанные дымом горящие обломки. Не успел рассеяться клубок дыма, как небосвод прочертил черный шлейф второго горящего самолета.

– Вот это дело, молодцы, – вслух сказал Говоров, изменив свое мнение о зенитчиках. И к адъютанту: – А теперь поехали.

– Может, переждем немного? – сказал сопровождавший его полковник из штаба фронта.

Но Говоров лишь махнул рукой и полез в вездеход.

Наши истребители появились в самый разгар бомбежки, и над позициями 32-й дивизии завязался ожесточенный воздушный бой. Он был непродолжителен; когда командующий подъехал к наблюдательному пункту Полосухина, самолеты очистили небо, оставив после себя в синеве белесые и темно-серые пятна. Виктор Иванович доложил прибывшему командарму, что в воздушном бою сбито пять самолетов противника. А за прошедшие сутки дивизия подбила девять и захватила пять совершенно исправных танков. Но сообщил он это без особой радости, потому что дивизия тоже понесла тяжелые потери, и к тому же как раз во время его доклада командарму и началась решительная атака немцев. Фашисты сконцентрировали на узком участке фронта полсотни танков и два батальона пехоты, посаженные в бронетранспортеры. Они намеревались пробить брешь в нашей обороне, в которую могли бы хлынуть потоком их основные силы, нацеленные на Кубинку. Именно это и беспокоило Полосухина.

С НП командира дивизии Говоров наблюдал за движением танкового клина. По всему было видно, что его острие направлено как раз на участок, обороняемый полком Макарова. Оба они – и комдив и командарм, – глядя на черные точки, выползшие из леса и похожие издали на тараканов, думали об одном и том же: выдержат артиллеристы этот массированный танковый таран или будут смяты огнем и гусеницами? Говоров спросил об этом Полосухина.

– Боюсь, что не выдержат, товарищ командующий, – сказал Полосухин с надеждой на помощь. – У Макарова в полку большой недокомплект материальной части.

– Хорошо просматриваются на светлом фоне. Сейчас бы эскадрильи две штурмовиков, – задумчиво молвил командарм, глядя в стереотрубу. Потом, отойдя в сторону, продолжал: – Вот что, Виктор Иванович, вы оставайтесь здесь, а я сейчас еду на ваш КП. Постараюсь поддержать Макарова. Нельзя допустить здесь прорыва. Это откроет им дорогу на Кубинку. Надо отстоять эти позиции любой ценой. Ценой артиллерийского полка и, может, всей дивизии. – Он посмотрел на комдива пристально, и суровый взгляд его потеплел, а голос сделался мягче и тише. Сообщил, как полутайну: – Мне сегодня ночью товарищ Сталин позвонил. Сказал: у Полосухина положение очень тяжелое, поезжайте к нему.

Лицо Полосухина вдруг озарилось, точно его осветила магниевая вспышка, в глазах сверкнули одновременно и удивление, и радость. Все это увидел Говоров, на такую реакцию он и рассчитывал, сообщая Полосухину о ночном звонке Верховного. Он ничего не прибавил и не убавил. Все было именно так, буквально минутный разговор. Теперь он молча протянул комдиву руку и, сопровождаемый полковником штаба фронта, стремительно зашагал к своему вездеходу.

Полосухин был возбужден. Ему хотелось немедленно позвонить Макарову и сообщить о встрече с Говоровым и его разговоре со Сталиным. Но когда он услышал в телефон спокойный и твердый голос Макарова, вдруг передумал: ведь командарм разговаривал с ним доверительно. И он сказал с исключительной теплотой в голосе:

– Глеб Трофимович, дорогой, бой будет смертельный, до последнего снаряда, до последней гранаты, но ни шагу назад. Здесь наше второе и, может быть, решающее Бородино. Здесь сейчас находится командующий армией, он руководит боем. Ты понимаешь? – Его так и подмывало сказать, что командарма Сталин сюда послал, лично приказал. – Обещал поддержать.

– Ночью мы взяли пленных. Свежемороженые и подавленные. Без прежней спеси, – сообщил Макаров.

– Это хорошо, Глеб Трофимович. Но нам надо во что бы то ни стало выиграть сегодняшний бой.

– Постараемся, Виктор Иванович.

И бой начался, жестокий и кровопролитный. Горели танки перед батареей Думчева, но на другом фланге фашистам удалось смять батарею, и фашистские танки вышли в тыл, двинулись в направлении командного пункта дивизии. А навстречу им уже шла танковая рота тридцатьчетверок и батарея сорокапяток, брошенная на участок полка Макарова по приказу Говорова. Образовавшаяся брешь была вовремя заделана, и тогда немецкие танки и бронетранспортеры двинулись в обход – на «вал Бригвадзе». Головной танк преодолел завал и выскочил на снежную целину. За ним устремились другие танки. Вдруг широкая полоса завала, которая уже не казалась немцам преградой, вспыхнула тугим пламенем – зашипела, затрещала, задымила иссиня-желтым дымом. Казалось, горит не только хворост, но и снег.

Танки и бронетранспортеры, оказавшиеся в зоне огня, метались, как животные, застигнутые внезапным пожаром. Головные машины бросились вперед, норовя поскорей выбраться из огненного ада, а те, что шли во втором эшелоне и не попали в зону огня, без оглядки мчались вспять. У некоторых танков глохли моторы, и ошалелые водители не пытались их заводить, просто оставляли машины и опрометью бежали назад по следам своих гусениц.

«Фокус» Бригвадзе удался. За огненным валом наблюдали Полосухин и Макаров. Но ни тот ни другой не видели, что на западной стороне лесного островка Сухова сосредоточиваются танки и бронетранспортеры. Очевидно, фашисты решили овладеть этим лесом, находящимся в непосредственной близости от артиллерийских позиций полка Макарова. Отсюда можно было сделать стремительный бросок одновременно танкам и пехоте и смять полк.

Еще полыхал «вал Бригвадзе», как Глеба позвали к телефону. Звонил Остапов. Он был очень взволнован. Уже не шептал в трубку, как ночью, а громко, встревоженно докладывал:

– С запада нас атакуют немцы. Их много, товарищ подполковник. Танки и бронетранспортеры. И пехота бежит за машинами. Они войдут в лес… Нам их никак не остановить.

– Сколько танков? – спросил Макаров.

– Шесть танков и десяток транспортеров. До батальона пехоты.

– Задержите их огнем, – сказал Макаров, чтобы только что-то сказать. – Продержитесь хоть полчаса, Олег Борисович. Я вам позвоню.

Он ждал, что Остапов попросит разрешения на отход. Но тот молчал. Глеб положил трубку. Что делать? Нужно было что-то предпринять, и притом немедленно. Три противотанковых ружья не остановят шесть танков. Вслед за танками, которые очистят завал от противопехотных мин, в лес ворвутся стрелки-автоматчики. Батальон против взвода. Взвод Остапова погибнет. Это определенно, неизбежно. Вспомнилась сестра Варя. Он сам ей должен будет написать о геройстве ее мужа и о его гибели, виновником которой, если не прямо, то косвенно, будет он, Глеб. Что же делать? Разрешить взводу оставить лес и выйти в расположение батарей? Нет, он этого не может сделать, не имеет права отдать такой приказ. «Стоять насмерть» – касается всех без исключения. И не случайно на КП дивизии находится командарм. Бросить на помощь Остапову тоже некого: его единственный резерв – группа штабных командиров во главе с Брусничкиным и Судоплатовым – брошен им в деревню и ведет бой с прорвавшимися немецкими танками. Макаров, в сущности, остался один на КП, если не считать радиста и ординарца.

А что-то нужно предпринять в отношении взвода Остапова. Позвонить комдиву и попросить его помощи или разрешения на отход? Нет, Полосухин не даст такого разрешения, и Говоров тоже. И тогда его осенила мысль: огневой налет изо всех орудий по западной опушке леса! Он быстро отдал приказ в дивизионы и, отдав его, усомнился в эффективности этого огня: у него же не гаубицы, не мортиры, которые могут стрелять навесно через лес, у него пушки, и их снаряды будут ложиться позади немецких танков.

А в это время вдруг неожиданно – писк зуммера. Он даже вздрогнул и сам взял трубку. Олег докладывал:

– Танки подходят к лесу. Через несколько минут они нас сомнут. – Голос у Олега уже не растерянный, а подавленный. – Мы будем сражаться до последнего. Глеб Трофимович, а нельзя ли ударить «катюшами» по лесу, по нашим позициям. Прикажите, Глеб Трофимович, это наша последняя просьба. И потом, у нас есть маленький шанс: мы сидим в ячейках, так что только прямое попадание может поразить нас.

– Хорошо, – быстро сказал Глеб и сразу же начал звонить на КП дивизии.

Связист ответил: комдив на НП, здесь командарм.

– Попросите его к телефону, срочно!

Когда Говоров взял трубку, Глеб, сильно волнуясь, доложил обстановку и попросил огнем гвардейских минометов накрыть лесок Сухова – там сосредоточены танки и пехота врага для броска на позиции полка.

– Но ведь там же должны быть наши стрелки, – сказал Говоров. Он помнил детали в системе обороны. – Разве они отошли?

Этот вопрос смутил Макарова.

– Товарищ командующий, там наш стрелковый взвод. Командует им Остапов. Он вызывает огонь на себя. У них есть маленький шанс: они зарылись в землю.

– Хорошо, товарищ Макаров, – ответил командарм, однако ничего не пообещал.

Говоров хорошо знал местность в секторе 32-й дивизии, помнил и лесок перед артиллерийским полком Макарова и отдавал себе отчет, как важно не допустить там сосредоточения немцев. Поэтому после телефонного разговора с Макаровым на лесок Сухова, который теперь по праву можно было назвать лесом Остапова, обрушился огненный смерч гвардейских минометов. Немцы, еще не опомнившиеся от огненного «вала Бригвадзе», решили, что и здесь им уготовлена ловушка, и повернули обратно, оставив на опушке леса горящие бронетранспортеры и трупы своих солдат.

Под вечер здесь наступила непривычная тишина. Связист пытался дозвониться до Остапова, но телефон молчал. В стороне лесного островка стояла зловещая тишина, лишь над верхушками деревьев ввысь тянулись тонкие струйки дыма. Там что-то горело. Стоя на снегу возле блиндажа командного пункта, Глеб с тоской, тревогой и болью смотрел на эти непонятные струйки дыма и все ждал, что вот-вот на восточной опушке леса появится хотя б одна живая душа. Но никто не появлялся и не подавал никаких вестей. «Надо бы кого-то послать туда… – подумал Глеб, но вспомнил, что некого послать, разве что Колю-Николая. – Вот придут наши – группа Брусничкина – Судоплатова, тогда можно будет послать Думбадзе с Чумаевым и Экимяном».

Потом сопровождаемый Колей он пошел на огневые позиции полка. У артиллеристов встретил Сашу: она только что отправила последнюю группу раненых на медпункт, выглядела усталой и в то же время возбужденной. Глеб спросил ее, почему сама не ушла вместе с ранеными. Ответила просто:

– Здесь я нужней. А вдруг снова бой? – И сразу, без перехода: – Что с нашими ребятами в лесу? Как Олег?

Он ждал этого вопроса, понимал, что и Саша, и Князев с тревогой ожидают его ответа – они же видели, как обрушили на лесной остров огонь гвардейские минометы, – и не спешил с ответом.

– Они погибли? – с тревогой и настойчивостью допрашивала Саша.

– Неизвестно. Надо выяснить. Вот вернутся Думбадзе и Экимян, и я пошлю их, – сказал он мрачно, пряча унылые глаза.

– Ждать? Когда это будет? – возмутилась Саша. – Да я пойду сейчас, засветло. Я знаю дорогу, я была там.

Она смотрела на него осуждающе, строго, остро, в то же время в ее глазах светилась мольба.

– Одной нельзя, – сказал он отрешенно.

– Разрешите мне с Александрой Васильевной, – попросил Князев. – Мы возьмем еще двух бойцов. Александра Васильевна права: лучше пойти засветло.

Он не стал возражать. И даже Колю отпустил. На КП возвратился один. Там его ждали только что прибывшие Брусничкин и Судоплатов. Оба были довольны – отряд успешно выполнил боевую задачу. Один танк подбит из противотанкового ружья и затем подожжен бутылкой с горючей смесью, другой подбит противотанковой гранатой. Экипаж сдался в плен.

Глеб молча, с отсутствующим взглядом слушал Брусничкина и Судоплатова, и, только когда Леонид Викторович сказал о спасении Москвы, глаза его потеплели, в них появилась какая-то живинка. Но она тотчас же исчезла, как только Судоплатов сообщил, что в бою с танками тяжело ранен Думбадзе.

– Он будет жить, Иосиф? – спросил Глеб.

– Рана серьезная. Ему сделают операцию, – ответил начальник штаба.

– Товарищи, не знаю, как вы, а я проголодался, – вдруг оповестил Брусничкин и поднялся, прокричал за брезентовый полог: – Егор! Чумаев, как там дела с обедом? Сегодня нам полагается двойная порция.

Чумаев принес копченой колбасы, мясных консервов, полбуханки черного хлеба и спирт, сказал:

– Горячего не будет: кухню разбомбило.

Все принесенное он положил на ящик и молча вышел.

Глеб от еды отказался. Ои вышел из блиндажа и, стоя на снегу, сквозь вечерние сумерки всматривался в сторону леска Сухова. «Если ко всему прочему я сегодня потеряю еще и Сашу с Колей, то вообще останусь один», – подумал он. Почему один, он не спрашивал себя. Стоял долго, пока мороз не прогнал его в блиндаж. А через полчаса появились Князев, Саша, Коля и Олег. Глеб точно воскрес – он с размаху обнял щупленького смущенного командира взвода, прижался к его небритой щеке и сказал:

– А я тебя, грешным делом, в мыслях похоронил. Теперь тебе долго жить – до полной победы. Вот за это мы сейчас и выпьем. Где там Егор? Кирилл Степанович, организуйте, пожалуйста. За победу!

В это же самое время командарм Говоров докладывал генералу Жукову итоги двухдневных боев за Акулово: подбито и сожжено двадцать три фашистских танка, одиннадцать захвачено в целости и исправности, сбито пять самолетов врага, подбито и захвачено много другой техники и вооружения. Наступление противника на левом фланге пятой армии приостановлено.

Это было 2 декабря. А 5 декабря в дневнике генерала Гальдера появилась краткая, но исчерпывающая запись: «Фон Бок сообщает: силы иссякли. 4-я танковая группа завтра уже не сможет наступать».

Весь день мела поземка, покрывала белым саваном поле битвы, усеянное трупами пришельцев, которые некому было закопать в чужую для них, скованную морозом и одетую в снежную шубу землю. Под вечер 12 декабря ветер немного приутих и мороз приослаб, но повалил хлопьями снег, густой и липкий. Вездеход командующего пятой армией генерала Говорова с немалым трудом пробирался по разрыхленной дороге, загроможденной брошенными немцами орудиями, подбитыми танками, остовами сожженных автомашин и раздавленных мотоциклов. Жуткая картина побоища должна была бы радовать командарма, потому что это впечатляющее зрелище разгрома гитлеровцев создала здесь его армия за пять дней наступательных боев. Это о его армии говорилось в сводке Совинформбюро: 6 декабря войска генерала Говорова прорвали оборону пехотных дивизий немцев и заняли районы Колюбакино, Локотня. А в «Правде» только что напечатана уже вторая статья генерала Говорова, в которой командарм делился опытом последних оборонительных боев на подступах к столице. В ней он писал, в частности: «Наиболее тяжелыми для нас днями были 1–4 декабря. В эти дни фашисты, прощупав нашу оборону на Можайском шоссе и автостраде Москва – Минск и убедившись в ее крепости, предприняли наступление в обход этих магистралей с севера и юга. Обход имел целью окружить наши войска с одновременным выходом на ближайшие подступы к Москве. Следует отметить, что фашистские части, совершив обход в направлении Голицыно с севера, приблизились к Москве почти на расстояние выстрела дальнобойной артиллерии. Их дальнейшее продвижение поставило бы город под угрозу артиллерийского обстрела». С ним разговаривал по телефону начальник штаба Западного фронта генерал Соколовский, поздравлял с успешным наступлением и деловой статьей в «Правде». Но в ответ на поздравления Леонид Александрович, вместо того чтобы поблагодарить начштаба фронта, снова заговорил о резервах, без которых его армия не в состоянии развить успех первых дней контрнаступления. Василий Данилович сказал, что резервы будут: пятой армии придается 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Доватора. И теперь, возвращаясь с передовых позиций в штаб армии, генерал Говоров думал, где и как лучше ему использовать конников. Войска понесли серьезный урон во время оборонительных боев. Больше всех досталось 32-й дивизии. И особенно 4 декабря, когда она атаковала населенный пункт Акулово, дальше которого немцы не продвинулись ни на шаг в сторону Москвы. На всю жизнь ему запомнился этот бой. Противники, измотанные и обескровленные, уцепившись в горло друг другу, напрягали последние силы.

Говорову накрепко врезался в память тот морозный день с голубым небом, хрусталем берез и розовым снегом. Он тогда находился на левом фланге своей армии. Помнит суровый до жестокости приказ командующего фронтом Жукова: контратаковать, нанести удар по врагу в районе Акулово. Помнит и мужественное лицо комдива 32-й полковника Полосухина, которому он лично отдавал приказ на атаку. Столкнувшись открытыми взглядами, они понимали друг друга: спокойно-угрюмый командарм и сдержанно-невозмутимый комдив. Тогда он сказал Полосухину, уже после того, как отдал приказ, сказал так, как редко говорил своим подчиненным – с чувством, тихо и медленно:

– Это очень важно, Виктор Иванович, для Москвы, для судьбы Отечества.

И он увидел, как от этих его слов – совсем не официальных, а ласковых и преисполненных глубокого смысла – в правдивых добрых глазах Полосухина вспыхнула беспощадная решимость, и тот ответил твердо, спокойным тоном:

– Тридцать вторая, товарищ командующий, исполнит свой долг до конца.

И генерал верил полковнику, потому что этот полковник хорошо знал своих подчиненных, уже доказавших в непрерывных оборонительных боях, на что они способны.

Тот памятный бой начался в безоблачном морозном небе и закончился на заснеженной земле, на которой обрели себе вечный покой тысячи немецких солдат и офицеров. В двухдневном бою враг потерял много танков, бронемашин и другой военной техники. Немцы бежали из Акулово. Там, возле Акулово, противоборствующие стороны поменялись ролями: началось контрнаступление Красной Армии – иссякший гитлеровский «Тайфун» сменился вспыхнувшим советским ураганом.

Пятая армия вела наступление уже восьмой день. Навстречу вездеходу командарма в сторону передовой шли свежие подразделения пехотинцев, одетых в светлые новенькие полушубки и валенки, встретился эскадрон кавалеристов, походные кухни, сани, груженные боеприпасами, застрявшая в снегу санитарная машина, которую толкали бойцы. Потом он обогнал колонну пленных немцев.

На окраине бывшей деревни, в которой уцелела лишь одна изба, снежная дорога круто сворачивала вправо, в объезд, потому что сама дорога была загромождена грудой металла из сожженных и изуродованных немецких автомашин. Тут же лежали опрокинутые орудия, обледенелые трупы лошадей, разбросанные ящики из-под снарядов. Видно – лихо поработали наши танкисты, настигнув в спешке отступающих фашистов. И произошло это вчера.

Говоров велел водителю остановиться. В сопровождении адъютанта oн вышел из вездехода. Его, как артиллериста, естественно, интересовали орудия. Некоторые были совсем исправные. «А ведь их надо бы использовать», – заметил он про себя, и в тот же миг взгляд командарма привлекло другое: на лафете одного из орудий, прислонясь спиной к казеннику, зябко съежившись, сидел немецкий солдат. Припорошенную снежком обнаженную голову он вобрал в приподнятый воротник, повязанный белым шарфом. Светлая прядь смерзшихся волос, на вид седая, падала на бледный висок. Крупные снежинки ложились на обнаженную тонкую кисть руки и не таяли. В первое мгновение казалось, что солдат, здорово намаявшись, уснул на орудийном лафете. Но потом Говоров, сделав несколько шагов следом за своим адъютантом и подойдя поближе к орудию, понял, что этот солдат уснул навечно. Здесь его настигла смерть.

За прошедшие месяцы войны Леонид Александрович много видел крови и смертей. Еще сегодня утром он был на заснеженном поле, усеянном трупами гитлеровских вояк; но этот солдат, примерзший, точно припаянный к орудийному лафету, чем-то поразил его, задел глубинные струны души, навел на размышления. Солдат, который сеял смерть и разрушение на нашей земле, который изо всех сил стремился в Москву, чтобы пройти по ней торжественным маршем победителя и затем пьянеть от грабежа и насилия, не ушел от справедливого возмездия. Но в эту минуту Говоров подумал о нем как о юноше, у которого где-то в далекой и проклятой Германии были мать и отец, были родные и близкие, были любовь и мечта. В душе генерала с новой силой вспыхнул гнев к сидящим в далеком Берлине маньякам, которые ради своего тщеславия и бредовых идей походя играют человеческими жизнями.

– Довоевался, – весело сказал адъютант командарма, сверкнув бойкими глазами в сторону примерзшего к лафету солдата.

Говоров в ответ пробормотал что-то невнятное и, круто повернувшись, пошел прочь. Он хотел было быстрее сесть в свой вездеход, но тут на глаза ему попался боец-подросток, почти мальчик, в белом маскхалате, надетом поверх ватника, в больших валенках и таких же – не по его росту – меховых рукавицах. Пришло на ум некрасовское «мужичок с ноготок». Серая ушанка, сбитая набекрень, и трофейный автомат на шее придавали пареньку бравый и забавный вид. Говоров приказал адъютанту позвать мальчонку. И хотя командарм был в обыкновенном солдатском полушубке и простой цигейковой шапке-ушанке, быстро подбежавший к нему парнишка, сняв рукавицу и лихо приложив обнаженную руку к нахлобученной на лоб шапке, чеканно доложил:

– Товарищ генерал, ординарец подполковника Макарова боец Фролов прибыл по вашему приказанию.

– Почему ты решил, что я генерал? – добродушно спросил Говоров, бросив скользящий осуждающий взгляд на своего адъютанта.

Парнишка правильно понял этот взгляд и, чтобы не подводить командира, сказавшего, что его вызывает именно генерал, ответил, нисколько не смущаясь:

– По вездеходу, товарищ генерал. На такой машине только большое начальство ездит.

«Находчив», – тепло подумал Говоров, припоминая фамилию Макарова. Спросил:

– Артиллерист, значит?

– Ага, – совсем уж не по-военному ответил Коля Фролов.

– А где твой командир? Подполковник Макаров? – уточнил командарм.

Теперь он уже понял, о каком Макарове идет речь.

– Они там, в штабе… – Коля махнул рукой на одинокую избу, возле которой толпились военные, дымила походная кухня и стояло несколько артиллерийских лошадей.

Это было кстати. Именно он, Глеб Макаров, уже не подполковник, а полковник, нужен был сейчас Говорову.

Напоминание о командире артполка возвращало мысли командарма к последним боям за Акулово, порождало чувства огорчения, досады и запоздалого раскаяния. Главная тяжесть тех боев легла на плечи 32-й дивизии, и, как обещал тогда Полосухин, его воины до конца исполнили свой долг. Но цена была слишком велика, дивизия настолько обескровлена и обессилена, что без пополнения и отдыха не в состоянии вести успешного наступления. 32-ю поддерживал артиллерийский полк Макарова. Командарм хорошо знал Глеба Макарова еще по боям на Бородинском поле как умелого, инициативного, боевого командира. Полк этот числился в армейском резерве, но все время оборонительных боев за Москву он был подчинен Полосухину и на своих плечах вынес большую часть танковых ударов врага.

Под Акулово один наш атакующий стрелковый батальон в самый ответственный, решающий момент залег под пулеметным и артиллерийским огнем двух немецких танков, стрелявших из-за укрытия. Говоров в это время находился на НП Полосухина. Он слышал, как командир 32-й дивизии по телефону приказал Макарову уничтожить эти танки. В полку Макарова запас снарядов был на исходе. Полосухин об этом знал. Глеб приказал батарее Думчева открыть огонь по невидимым для артиллеристов танкам, напомнив при этом об экономии снарядов. Слабый огонь батареи, притом по закрытой цели, был мало эффективен, батальон, зарывшись в снег под огнем врага, нес ощутимые потери. Полосухин нервничал, он понимал, что Макаров экономит снаряды, а командарм, с тревогой наблюдавший за боем, пришел в сильное раздражение и глухо возмущался слабым огнем артиллеристов. Полосухин снова позвонил Макарову и потребовал усилить огонь.

– Изо всех орудий, – громко и сердито сказал Говоров. И, решительно взяв у Полосухина телефонную трубку, заговорил грозно и отрывисто: – Вам, Макаров, не полком командовать, а богадельней! Вы меня поняли? Вам приказано уничтожить вражеские танки. За это вы головой своей отвечаете. А вы немцам пятки щекочете.

– Разрешите объяснить, товарищ… – начал было Глеб.

Но Говоров резко оборвал его:

– Выполняйте приказ, объяснять будете потом.

И с грохотом бросил трубку. Он был бледен, злой свет вспыхнул в его глазах. Такое с Леонидом Александровичем случалось редко. Мрачный и молчаливый, он умел владеть собой даже в минуты острого напряжения. Человек властного вида, но доброй и чуткой души, он отличался большой терпимостью. Но тут сорвался.

Глеб понимал состояние командарма, как понимал и то, что даже вдвое плотный огонь не гарантирует уничтожение двух танков. Тогда он приказал командиру батареи капитану Думчеву выдвинуть два орудия на прямую наводку, чтобы ударить по танкам, положившим в снег батальон пехоты и сорвавшим нашу атаку. По глубокому снегу под огнем врага шли артиллеристы на прямую наводку, погоняли лошадей, толкали орудия, падали и поднимались, не обращая внимания на свист пуль. Они смирились с мыслью о смерти и думали лишь об одном: как можно скорее выкатить орудия на прямую наводку и открыть огонь. Первым замертво упал в снег командир взвода. Потом одна за другой были убиты лошади. Казалось, батарея не достигнет цели и приказ не будет выполнен. Тогда Глеб Макаров с командиром дивизиона Кузнецовым, санинструктором Фроловой и еще двумя бойцами стали на лыжи и бросились на подмогу Думчеву. Капитан Кузнецов был смертельно ранен в голову, не смог добежать до орудий. Саша наклонилась над ним и едва успела сделать перевязку, как он скончался у нее на руках, не приходя в сознание.

Только одно орудие удалось выкатить на удобную позицию для прямой наводки: орудие сержанта Ивана Федоткина, заряжающим которого по-прежнему был Елисей Цымбарев. Но на этот раз обязанности наводчика выполнял командир батареи капитан Думчев, а за командира орудия был сам Макаров. Все это видели с НП командарм и комдив.

– Что это значит? – спросил генерал, глядя в стереотрубу, как тащат две пушки на открытую позицию.

– Это из полка Макарова, товарищ командующий. У него кончаются снаряды, и он решил… У него нет другого выхода…

– Да, другого выхода у нас нет, – угрюмо проворчал Говоров с оттенком досады.

А когда оба фашистских танка были подбиты всего пятью выстрелами и батальон с криком «ура» пошел в атаку и ворвался в Акулово, командарм посоветовал Полосухину позвонить Макарову и поблагодарить. К телефону подошел комиссар Брусничкин.

– Давай мне Макарова, – приподнято потребовал комдив.

– А его здесь нет, товарищ полковник, он там, – поспешно и как-то вкрадчиво ответил Брусничкин.

– Где там? – повысил голос комдив.

– С батареей. Они, товарищ полковник, выкатили на открытую позицию два орудия и ведут огонь прямой наводкой по танкам…

– Это я вижу, танки уничтожены. – И положил трубку, не сказав больше ни слова. Потом поднял на командарма глаза и машинально повторил всего лишь два слова Брусничкина, тихо и медленно: – Он там…

Говоров кивнул и, отвернувшись, что-то пробурчал по своему обыкновению. Он все понял.

С тех пор он не видел Макарова и не разговаривал с ним по телефону. Он не считал, что командир полка поступил разумно, лично возглавив артиллерийскую группу Думчева, но и не осуждал его. Обстоятельства требовали быстрых и продуманных действий, Макаров принял именно такое, пожалуй, в данном случае самое верное решение. И совсем не было необходимости ему самому и даже командиру дивизиона Кузнецову рисковать жизнью, идти во главе орудия. Но приказ, от которого зависело очень многое, в том числе и жизни десятков людей, был выполнен, и Макаров не в первый и, надо полагать, не в последний раз показал себя бесстрашным и волевым командиром. Макаров был представлен к званию Героя, а многие из его подчиненных – к орденам и медалям. Кроме того, ему присвоено звание полковника, сам Макаров об этом еще не знал. Говоров решил первым поздравить его с таким событием и тем самым, может, как-то успокоить свою совесть: он сам считал бестактным и грубым разговор по телефону с НП Полосухина. Говоров знал, что полк Макарова выведен из боя на отдых и пополнение. Потери как в людях, так и в вооружении были весьма серьезные, в чем нельзя было винить командира. Пожалуй, удивительным было то, что в этом кромешном аду первых четырех дней декабря полк все-таки выстоял, нанеся врагу огромный урон.

Макаров встретил командарма на улице бывшей деревни недалеко от избы. Ширококостный, большелобый, в уже не новом полушубке, при ремне и портупее, он подошел с рапортом, но Говоров перебил его, дружески протягивая крепкую руку:

– Здравствуйте, полковник. Поздравляю вас и благодарю за честную службу и личное мужество.

Большие ясные глаза Макарова лучились радостным светом, и он, не умеющий лукавить и правильно понявший, что означало это «полковник», ответил с достоинством и тактом:

– Благодарю вас, товарищ генерал. Я просто выполнял и буду выполнять свой долг перед Отечеством, как подобает коммунисту и гражданину… Пожалуйста, в избу, товарищ командующий. Может, чайку горяченького с дороги? – предложил с осторожным простодушием.

– Некогда чаевничать, полковник. – Говоров нарочито сделал ударение на последнем слове и, легонько взяв за локоть Макарова, отошел вместе с ним в сторонку. – Вот что, товарищ Макаров, есть у нас мнение забрать вас в штаб армии. Мы начали наступать и будем гнать фашистов до самого Берлина. Надеюсь, вы понимаете, что роль артиллерии по-прежнему остается одной из ведущих. Потом, новое звание требует и новой должности… – Одобрительная теплая улыбка проскользнула в хмуром взгляде командарма.

– Спасибо за доверие, товарищ генерал, – просто, не мешкая, сказал Макаров. – Но позвольте мне быть откровенным. Я бы хотел остаться в прежней должности. Ведь я, товарищ генерал, от самой границы с первого дня войны отходил и, кажется, неплохо усвоил науку оборонительных боев. Теперь же мне бы хотелось поучиться наступать. И именно в должности командира полка. Убежден, что здесь я принесу больше пользы.

Говоров, должно быть, не ожидал такого ответа, взглянул на Макарова исподлобья, но тот смело встретил его не то укоризненный, не то испытующий взгляд. На какую-то минуту Леонид Александрович погрузился в раздумье – похоже, что он был огорчен. Затем, не глядя на Глеба, проговорил глухо и великодушно:

– Хорошо, учтем вашу просьбу.

Вечером того же дня в штабе армии Говорову доложили, что среди только что захваченных в плен немцев есть один весьма любопытный «экземпляр»: некто Вилли Гальвиц – доктор истории и философии, человек, близкий к гитлеровской военной верхушке и, надо полагать, достаточно осведомленный. Но самое любопытное, что этот летописец ратных подвигов оказался на редкость словоохотливым и, кажется, откровенным. Оказывается, по сообщению Гальвица, на Бородинском поле был убит гитлеровский генерал Штейнборн, убит советским воином, засевшим в поврежденном накануне немецком танке. Связались с Полосухиным, уточнили все детали и поняли, что из танка по генеральской машине стрелял не кто иной, как Кузьма Акулов.

Леонид Александрович Говоров, ознакомившись с записью допроса Вилли Гальвица, захотел лично допросить гитлеровского военного историка и уточнить некоторые детали. Вилли Гальвиц вошел в кабинет командарма как-то непринужденно и сразу сделал почтительный бессловесный поклон в сторону сидевших за столом генерала и переводчика. Первое, на что обратил внимание Говоров, был тоскливый страх в глазах пленного. Неподвижное остроносое лицо его было бледным, блуждающий взгляд ждал первого вопроса. Говоров небрежно и неторопливо осмотрел Гальвица и жестом предложил садиться. Гальвиц вежливым кивком головы поблагодарил генерала и тихо опустился на стул, уставив на Говорова покорный взгляд.

– Где вас взяли в плен? – были первые слова командарма, сказанные по-немецки.

Леонид Александрович знал язык неприятеля, и эта деталь, кажется, обрадовала Гальвица, что-то обнадеживающее вспыхнуло в его глазах и в тот же миг погасло. Гальвиц знал русский язык, но решил это скрыть. Он заговорил по-немецки осторожно и тягуче:

– Я был пленен, господин генерал, в пути, когда ехал из штаба девятого корпуса в штаб четвертой танковой армии. Ваши разведчики или передовые части внезапно атаковали нас… Это было так неожиданно. – Он подернул плечами и прикрыл на миг затуманенные глаза.

– Что вы делали в девятом корпусе и с каким заданием ехали в штаб генерала Гёпнера? – на этот раз спросил командарм через переводчика.

– Я военный историк, что-то вроде летописца. Я не солдат и не сделал ни одного выстрела. Я прикомандирован к штабу фельдмаршала фон Бока, – холодным и вежливым голосом ответил Гальвиц и, скривив тонкие губы в ядовитой улыбке, прибавил: – Теперь уже фон Клюге. Вам, очевидно, известно, господин генерал, что Гитлер отстранил от должностей фельдмаршалов Браухича, Бока, Рунштедта и Лееба. Он назначил себя главнокомандующим.

– Это мы знаем, – перебил его Говоров, а про себя заметил, что Гальвиц в отличие от других военнопленных говорит просто Гитлер, а не фюрер. – Продолжайте отвечать на вопрос.

– Восьмого декабря Гитлер отдал приказ войскам перейти к обороне. Строить несколько оборонительных линий в глубину. Ваше контрнаступление создало тяжелую ситуацию на участке четвертой танковой армии, и генерал Гёпнер отдал приказ на отвод своих войск.

Это была неожиданная новость, и Говоров переспросил:

– Откуда у вас такие сведения?

– Вы можете мне верить, господин генерал, эти сведения вполне достоверны. – Гальвиц смело встретил недоверчивый взгляд командарма, он уже несколько успокоился, покорясь чужой воле, и вел себя непринужденно.

– Так все же зачем вы ехали в штаб четвертой танковой? – напомнил Говоров с небрежной отчужденностью.

– Я не хотел оставаться в войсках, которым неприятель создал угрозу окружения. Я имею в виду девятый корпус.

– Хотели избежать окружения и попали в плен, – язвительно воскликнул Говоров.

– Ирония судьбы, – с грустью отозвался Гальвиц и, не дожидаясь последующих вопросов, прибавил: – Впрочем, у меня нет претензий к судьбе. А потом – рано или поздно это должно было случиться.

– Вы давно пришли к такому выводу? Или это… инстинкт самозащиты?

Гальвиц уловил в вопросе генерала скрытую иронию. Глаза его сделались непроницаемыми, он облизал сухие губы и, как человек, у которого задели самолюбие, заговорил отрывисто и с усилием:

– Вы можете меня расстрелять, господин генерал. Смерти я не боюсь. И если мне хочется остаться в живых, то только затем, чтоб убедиться в своих предположениях о будущем. Хотел бы я знать: чем кончится безумная затея Гитлера, что станет с моим народом и отечеством? А что касается вашего вопроса о том, когда я прозрел, то буду откровенен: в эти жуткие месяцы сражения под Москвой.

– И как вы представляете это будущее? – с некоторым любопытством спросил Говоров.

– Ваше неожиданное наступление создало в нашей армии и в верховном командовании нечто подобное шоку. Оно ошеломило, повергло солдат и офицеров в уныние. Дух армии упал, а следовательно, подорвана вера. И все понимают, что повинны в этом не Браухич и Бок.

Говоров перебил его неожиданным вопросом:

– А почему Гитлер и вообще фашисты ненавидят славян? Мне кажется, славяне никогда не нападали на немцев и не угрожали им.

– Это в общем так, все верно. Но славяне многочисленны. Они – непосредственный сосед германцев и владеют огромной территорией с несметными природными богатствами, чего не хватает немцам…

– Жизненного пространства, – презрительно усмехнулся Говоров и тут же спросил: – Ну а евреев? Они же не столь многочисленны, как славяне.

– Там другая причина, – ответил Гальвиц. – Гитлер ненавидит их как своих конкурентов. Ведь они считают себя особой, богом избранной нацией и тоже претендуют на мировое господство.

– Вы нацист? – Говоров испытующе уставился на Гальвица.

– Формально я состою в партии, но по убеждению – нет.

– А вы не считаете, что вы изменили своему фюреру и Германии?

Вопрос этот, видно, несколько смутил доктора истории. Лицо его невольно зарделось, губы задрожали в жалкой улыбке. Ответил, выплевывая жеваные слова:

– Я никогда не был поклонником Гитлера и никогда не ставил знака равенства между ним и отечеством.

Чувствуя себя уязвленным и подавленным, он опустил глаза и склонил голову. Он понимал свое положение и, надо думать, жестоко страдал. Не меняя позы и не поднимая головы, он произнес тихо и с чувством:

– Прошу вас поверить в искренность моих слов.

Леонид Александрович, внимательно наблюдая за Гальвицем, задавал себе вопрос: искренне тот говорит или играет, спасая свою шкуру? Решил: пожалуй, искренне. После долгой паузы спросил по-немецки:

– А скажите, герр доктор, среди офицеров и генералов рейха есть такие, которые смотрят на события вот так же, как вы, то есть разделяют ваши взгляды?

Гальвиц устало поднял голову, медленно и задумчиво посмотрел в пространство. Ответил тихо и грустно:

– К сожалению, немного. Но после этого поражения их становится больше. С каждым днем. И генералов, и офицеров. Начинают думать. В частности, генерал-полковник Гёпнер. Я его хорошо знаю.

– И что же, по-вашему, командующий танковой армией, любимчик Гитлера, не верит в победу? Делает дело, в которое не верит?.. Я так вас понял?

– Не совсем так, господин генерал. Гёпнер не верит в военный талант Гитлера.

Говоров знаком приказал увести пленного. Затягивать разговор не было времени и смысла. Затем с членом Военного совета и начальником штаба армии они обсуждали положение в свете того, что сообщил Гальвиц. Да, в результате нашего наступления, стремительного форсирования Москвы-реки и овладения Колюбакино над девятым армейским корпусом фашистов нависла угроза полного окружения. Немцы это понимают. Видно, не очень считаются с категорическим приказом фюрера оборонять каждый метр, если командующий четвертой танковой армией генерал-полковник Гёпнер отдал приказ на отход. Возможно, с разрешения Клюге или самого Гитлера.

Говоров пригласил к себе начальника разведки. Сведения Гальвица об отходе четвертой танковой подтверждались. Надо бы сообщить об этом в штаб фронта. Но прежде надо быть уверенным в достоверности сведений о приказе Гёпнера. Гальвиц внушал ему доверие, но он мог быть плохо информирован. Говоров позвонил генерал-майору Орлову – командиру мотострелковой дивизии, наступавшей на главном направлении. Тот доложил, что дивизия ведет ночной бой, медленно продвигаясь вперед: на всех участках противник оказывает серьезное сопротивление.

Только закончил разговор с Орловым, как позвонил его сосед – генерал-майор Лебеденко, командир стрелковой дивизии. Полки Лебеденко также продвигались с боями. Противник на отдельных участках бежит, бросая технику и оружие. Есть пленные.

Далеко за полночь командарм позвонил начальнику штаба фронта, доложил обстановку и сообщил о приказе генерала Гёпнера. Василий Данилович Соколовский сказал, что штаб фронта уже имеет эти сведения, и тут же предъявил свои претензии: командование фронта считает, что темп наступления пятой армии слишком замедлен. Генерал Жуков недоволен и спрашивает: почему до сих пор не введен в бой кавалерийский корпус Доватора?

Говоров сказал, что наступление кавкорпуса намечено на завтра, и, вспомнив, что сейчас уже глубокая ночь, поправился: точнее, уже сегодня. Потом вместе с членом Военного совета и начальником штаба армии, склонясь над оперативной картой, обсуждали положение дел в секторе своей армии.

Усталость брала свое, сон одолевал, и, порешив все первостепенные вопросы, командарм позволил себе часок-другой вздремнуть. Но как только голова его коснулась подушки, Леонид Александрович понял, что сразу не сможет уснуть, что тот сон, который атаковал его полчаса назад, теперь отступил, а на смену ему подкрались подстерегавшие его мысли о недавнем разговоре с немецким доктором истории. Казалось, ничего такого особенного не услышал он от Гальвица, и мысли его не были новы для Говорова, но то, что он слышал их из уст врага, немца, фашиста, беспокойно отзывалось в душе и наводило на размышления. Сила духа, нравственное превосходство – вот главный фактор в победе.

Размышляя об историческом прошлом своего народа, о героических традициях, Леонид Александрович вдруг нашел образное сравнение: история нации – это все равно что корни дерева. Чем глубже и сильней эти корни, тем могущественней дерево, ибо корни его питают. Подруби корни – дерево зачахнет и в конце концов погибнет.

Мысли плыли все медленней и спокойней. Возвращался сон… Но мысли не гасли, уплывали куда-то на правый фланг армии, где наступали две стрелковые дивизии, перерезав железную дорогу Кубинка – Истра, и где завтра, то есть сегодня, 13 декабря, им на подмогу придут гвардейцы-кавалеристы. Под покровом ночи они уже выходят на исходный рубеж – на восточный берег скованной льдом Москвы-реки. Они должны по льду форсировать реку, войти в прорыв и ударить на северо-запад, в направлении села Онуфриево, чтобы внезапно очутиться в тылу двух пехотных дивизий немцев. Вернее, это были остатки недобитых дивизий, основательно потрепанных неделю тому назад, в самом начале нашего контрнаступления.

С утра повалил густой теплый снег. Все исчезло в сплошном белом мареве.

Говоров стоял на НП и смотрел в бинокль на запад, где гремел бой. Но ничего, кроме пушистых хлопьев снега, не было видно. Он опустил бинокль и с досадой сказал:

– Вот незадача – авиация нас не сможет поддержать.

Стоявший рядом с ним командир кавалерийского корпуса генерал-майор Доватор на замечание командарма отозвался весело, даже как будто возбужденно:

– А может, наоборот, метелица к лучшему, как говорят у нас в Белоруссии, к удаче. Можно незаметно проскочить через немецкую оборону. Да к тому же и небо совсем безопасно в такую непогодь. Для конников, товарищ командующий, авиация – враг номер один.

В бекеше с серым каракулевым воротником, крепко сложенный и статный, с энергичным смуглым лицом, невозмутимый и обаятельный, он внушал к себе уважение и симпатию. В его остром смелом взгляде, в твердом голосе чувствовалась независимая натура.

– Вы разве белорус? – полюбопытствовал Говоров.

– Родился на Витебщине, – ответил Доватор, и быстрые глаза его весело и задорно посмотрели на командарма. Прибавил: – Мечтаю ранней весной побывать в родных краях, вместе с корпусом, конечно. Как вы, одобряете мои планы?

– Желательно пораньше, до весенней распутицы, – снисходительно-добродушно в тон Доватору сказал Говоров.

– Согласен и раньше. К Масленице. По селам, по деревням промчаться с бубенцами на тачанках. Широкую Масленицу устроить, – все так же весело отозвался Доватор.

– В таком случае надо поторапливаться, комкор. Из-за вашей медлительности я уже получил замечание от командующего фронтом.

Сзади Доватора в двух шагах стоял его начальник штаба Радзиевский. Он слышал разговор командарма с комкором. Знаком подозвал к себе Доватора и что-то прошептал ему на ухо. Не поворачиваясь, Говоров спросил:

– Вы о чем там секретничаете, Лев Михайлович?

Доватор повернулся к командарму и доложил:

– Мои конники – первый эшелон – подошли к передовым позициям пехоты. Но, товарищ командующий, пехота пока что не может прорубить для нас окно в обороне врага.

– Прорыв уже сделан, но довольно узкий проход, и не на всю глубину обороны немцев, – поправил Доватора начальник штаба корпуса и, подав Говорову планшет с картой, указал: – Вот здесь, Леонид Александрович.

Говоров взял в руки планшет и, показывая место прорыва Доватору, проговорил, размышляя:

– Пока что это еще не окно, которого ожидает Лев Михайлович, скорее форточка. Но я думаю, что для начала и она годится. Не будем терять времени, комкор. Нужно, чтобы конница проскочила в эту форточку, не дожидаясь общего прорыва.

Доватора не нужно было убеждать: он и сам видел справедливость решения Говорова. Сам же только что говорил, что в такую погоду можно незаметно проскочить через вражескую оборону. Ответил кратко, не раздумывая:

– Понятно, – и, кивнув головой Радзиевскому, приказал: – Давай сигнал дивизиям – вперед!..

И двинулась лавина, как бурный поток в небольшую прорву дамбы, размывая ее края и сметая все на своем пути; устремился этот поток все дальше и дальше – по рыхлому снегу, по белому полю, по перелескам и рощам Подмосковья. Вслед за всадниками помчались тачанки, упряжки с легкими пушками и минометами. Гремело раскатистое «ура». А конники-гвардейцы шли дальше, ураганом налетали на артиллерийские позиции врага, и пушки умолкали. Попадались на их пути обозы с продовольствием и боеприпасами – обращались в трофеи.

Повстречался батальон фашистов, спешащий на передовую, – эскадроны обнажили клинки, молча, с ходу врезались в колонну, сверкая молниями, стали в снежной замети, рубили, не зная пощады, как рыцари народного гнева и мести. Пятна вражеской крови размывались на снегу и скоро исчезали, припорошенные метелью. Танкисты Гёпнера, застрявшие на окраине села с пустыми бензобаками, с немым ужасом поднимали к небу руки перед конной лавиной, вихрем налетевшей не с фронта, где на передовой гремел бой, а с той стороны, откуда должны были появиться цистерны с бензином.

А ураган катился без остановки. Вперед, вперед!.. Взмыленные, мокрые от пота и талого снега кони месили копытами рыхлую целину, а конники, наполненные злобой к врагу, жаждали схватки, большого сражения, того самого, когда уже не эскадрон, а полки и дивизии ударят разом с тыла по вражеским окопам и траншеям.

И ударили!..

К вечеру того дня, когда небо перестало сыпать на землю снег, попавшая между молотом и наковальней и раздавленная, перестала существовать 78-я пехотная дивизия немцев. И на свежей белизне поля четко чернели немецкие тяжелые орудия, предназначенные для обстрела Москвы и брошенные своей прислугой; чернели танки, оставленные своими экипажами, колонны автомашин, сожженных и целехоньких, и трупы, трупы, трупы солдат и офицеров, так и не дошедших до Москвы.

Гитлер был один в своем кабинете. Наедине с самим собой. Он хотел собраться с мыслями и вдруг физически ощутил невероятную зловещую тишину. Она навалилась на него внезапно и давила на мозг. Мысли разбегались. Они метались, как стая распуганных птиц, в которую ворвался ястреб. Тишина плотно обступала его со всех сторон, непроницаемая, глухая и неодолимая. Тишина создавала в этом большом кабинете какую-то бездну, пустоту, она угнетала, держа его в своих крепких объятиях, и он не противился до тех пор, пока не нашел причины своего состояния. На него такое в последние недели часто находило, и он знал, что стоит только найти причину – и этот своеобразный сплин отступит. Причина нашлась: это был сон, страшный, жуткий, который ему сегодня приснился. Теперь он не помнит, что именно снилось, он отогнал тогда от себя этот кошмарный сон, забыл про него в дневной суете военных и государственных забот и теперь, поздним вечером, тот сон, улучив подходящий момент, настиг его в тиши кабинета. Причина была найдена, но она не успокаивала: Гитлер фанатически верил в сны.

Распуганные мысли постепенно начали собираться. Да, этот Гальдер, это он испортил ему настроение. Он, Гальдер, только что доложил, что новый командующий группой армий «Центр» Клюге просит разрешения на отвод войск. Он с ума сошел: отступать, оставлять позиции, завоеванные ценой таких жертв?! Безумец! Ни в коем случае. Защищать каждый метр! А тех, кто самовольно оставит позиции, расстреливать как предателей!.. Гитлер поднял мутный взгляд на стоящие в углу большие часы и вспомнил, что сейчас должен появиться вызванный в ставку Гейнц Гудериан. На письменном столе лежало донесение Гудериана Боку, тогда еще командующему группой армий «Центр». В нем Гудериан сообщал, что состояние его войск внушает большие опасения и что он не знает, смогут ли они сдержать наступление русских. Войска теряют доверие к своему командованию. Понизилась боевая мощь пехоты.

Гитлер еще раз пробежал текст довольно откровенного документа, написанного еще две недели тому назад, и пришел в ярость. И это пишет Гудериан, на которого он возлагал такие надежды! Гудериан опасается за свои войска. Он, потерявший три четверти своих танков, теперь хочет свалить вину за поражение на других, – мол, понизилась боевая мощь пехоты! Особенно возмутительна фраза: «Войска теряют доверие к своему командованию». Кого он имеет в виду? Не себя же, разумеется, и не своих подчиненных – генералов и офицеров. А кого-то повыше. Бока, Браухича? Но их уже нет. Может, Йодля, Гальдера? Или самого фюрера? Нет, он просто паникер. Он растерялся, этот Гудериан. Поддался общему настроению. Ему надо основательно прочистить мозги.

Адъютант доложил, что в приемной дожидается командующий второй танковой армией. Гитлер резко вскинул голову и уставился на адъютанта застывшими, оледенелыми глазами. После паузы произнес громко и отрывисто:

– Пусть войдет.

Гудериан вошел в кабинет стремительно, щелкнув каблуками и выбросив вперед руку, доложил о прибытии. Гитлер некоторое время смотрел на него молча, изучающе, потом подошел поближе и, глядя в упор, спросил, не повышая голоса:

– Что происходит, Гейнц?

Этот тихий голос и покровительственная фамильярность озадачили Гудериана и бросили семена какой-то пусть слабой, но все-таки надежды. Он понимал, что вызов в ставку в такое трудное время не предвещал ничего хорошего, и готовил себя к самому худшему, зная безумный нрав фюрера, который без сожаления отстранил от командования когда-то любимых им фельдмаршалов. Гудериан начал осторожно и глухо:

– Положение угрожающее, мой фюрер. Вторая танковая, – он хотел сказать «отходит», но не решился и сказал: – Не в состоянии дальше…

– Я спрашиваю, что с вами происходит, Гудериан? – злобно перебил его Гитлер и покраснел. – Я не узнаю вас… Это верно, что вы потеряли доверие у своих подчиненных? Войска вам не доверяют?

Гитлер круто повернулся и пошел к письменному столу, на котором лежали донесение Гудериана и последняя сводка с фронта. Он взял со стола бумажку и, тряся ее в воздухе, с раздражением кричал:

– Вы обвиняете во всем пехоту, которая, по вашим словам, утратила боеспособность. А вы? Ваши танки… не утратили боеспособности? В таком случае почему вы не поддерживаете пехоту, почему не наносите контрудары?

– У нас нет горючего, не хватает продовольствия и теплых вещей, мой фюрер. Солдаты замерзают.

– Это все предлог, а не основание, – небрежно перебил Гитлер. – Вы не выполняете мой приказ. Ваши войска оставляют одну позицию за другой. Почему?! Отвечайте, объясните!..

Но когда Гудериан пытался объяснить, Гитлер перебивал его: он не хотел слушать никаких объяснений. Тогда Гудериан решился сказать то, о чем готовился просить фюрера, когда узнал о своем вызове в ставку.

– Мой фюрер, во имя настоящего и будущего Германии я прошу вас разрешить мне отвести вторую танковую армию на рубеж рек Зуша, Ока. Там мы создадим жесткую оборону и продержимся до весны. Только так можно сохранить войска. Иного выхода у нас нет.

Гитлер был уязвлен словами о настоящем и будущем Германии. Не много ли на себя берет Гудериан? И он надменно воскликнул, вонзая в Гудериана язвительный беспощадный взгляд:

– Что? Будущее Германии находится в руках второй танковой армии?!

– Извините, мой фюрер, я только хотел…

– Нет! Нет и еще раз нет!.. – уже в истерике закричал Гитлер. – Зарывайтесь в землю и защищайте каждый метр. Каждый метр, Гудериан!.. Я приказываю…

– Но зарываться в землю мы уже не можем: она промерзла на глубину полутора метров. У нас нет настоящего шанцевого инструмента, – отчаянно ответил Гудериан.

– Тогда делайте воронки своими тяжелыми гаубицами и оборудуйте их как позиции. Мы так поступали во Фландрии во время первой мировой войны! – воскликнул горделиво Гитлер, заложив руку за борт мундира.

В эту минуту у него был такой вид, словно он только что сделал величайшее открытие, которое поможет остановить наступление русских и в корне изменить положение на фронте.

– Но у нас нет снарядов, – вяло, поникшим голосом отозвался Гудериан.

У него был вид человека, попавшего в безвыходное положение. Он испытывал робость и неприязнь к тому, перед кем еще недавно преклонялся. Теперь он увидел, что здравомыслие покинуло его кумира, который с прежней самонадеянностью напутствовал, злобно блестя глазами:

– Немедленно возвращайтесь в войска и зарывайтесь в землю! Все, Гудериан! Я жду от вас хороших вестей. Только хороших. Я верю вам, Гейнц.

Гудериан знал, что хороших вестей фюрер от него не дождется, потому что в это самое время вторая танковая армия уже начала отход на рубеж Зуша, Ока. С этой мыслью он покидал ставку.

Так день за днем в ожесточеннейших сражениях прошло еще две недели. От Гудериана не было хороших вестей. Впрочем, не было их и от других командующих армиями.

Начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер сидел за письменным столом перед раскрытым своим дневником, который он вел с аккуратностью немца и педантизмом германского генштабиста, и собирался сделать запись событий за истекший день – начало второй недели нового, 1942 года. Что принесет наступивший новый год? Этот вопрос задавал себе не один генерал-полковник Франц Гальдер. Его с тревогой и надеждой задавали себе миллионы солдат и офицеров на заснеженных полях России. И было ясно одно: новый год унесет сотни тысяч жизней. По крайней мере, первая неделя его не принесла ничего хорошего для гитлеровской армии. События этой недели были настолько мрачны и удручающи, что у Гальдера рука не поднималась написать первую фразу, и он устало начал листать последние страницы дневника, цепляясь глазами за собственные записи. «6 декабря. Наши войска физически переутомлены… Из пяти наших танков только один может вести огонь». «7 декабря. События этого дня ужасающи и постыдны…» «8 декабря… Группа армий ни на одном участке фронта не в состоянии сдержать крупное наступление». «17 декабря. На участке 9-го армейского корпуса, по-видимому, творится безобразие. Часть дивизий отошла, а часть осталась на прежних позициях. Потеряно большое количество тяжелых орудий и транспорта. На фронте 3-й и 4-й танковых групп обстановка все еще неясная». «21 декабря. Гудериан, по-видимому, совершенно потерял способность владеть собой». «25 декабря. Очень тяжелый день… На фронте группы армий „Центр“ этот день был одним из самых критических. Прорыв противника вынудил части 2-й армии отойти. Гудериан, не считая нужным посоветоваться с командованием группы армий, также отходит на рубеж рек Ока, Зуша. В связи с этим командование группы армий потребовало сейчас же сменить Гудериана, что фюрер немедленно выполнил… Фронт 9-й армии начал распадаться… Исправить положение в настоящий момент нет никаких возможностей». «30 декабря. Снова тяжелый день!» «31 декабря. Опять тяжелый день!»

Гальдер только что вернулся от Гитлера. Фюрер произвел на него гнетущее впечатление. Беспокойный, подозрительный взгляд его напоминал взгляд безумца, потерявшего способность владеть собой, готового сделать необдуманный, самый крайний шаг. Он задыхался от обуреваемой его злобы и негодования, которые не знал на кого направить. Сознание собственной правоты и непогрешимости смешалось в нем с чувством отчаяния и мести. Холодные рыбьи губы его вздрагивали, когда он произносил оскорбительные тирады по адресу отстраненных от командования своих фельдмаршалов. И Гальдеру казалось, что очередь дошла до него, пробил час отставки и для начальника генерального штаба сухопутных войск. Но на этот раз судьба Гальдера миловала, и он записал в дневнике: «8 января… Группе армий разрешается произвести постепенный отход, чтобы высвободить силы для прикрытия автострады. При этом Клюге сообщает, что Гёпнер по своей инициативе отдал приказ об отходе, не поставив об этом в известность командование группы армий. Фюрер немедленно отдает свое обычное распоряжение об изгнании Гёпнера из армии».

«Это несправедливо и жестоко, – сочувственно подумал Гальдер о бывшем командующем 4-й танковой армией генерал-полковнике Гёпнере. – Не просто освобожден от должности, а разжалован, изгнан из армии боевой генерал. Кто следующий? И могут ли такие крутые меры выправить положение и предотвратить катастрофу? Уволен главнокомандующий сухопутными войсками фельдмаршал Браухич. Отстранены командующие группами армий Бок, Рунштедт и Лееб. Наконец, любимцы фюрера и баловни судьбы генералы Гудериан и Гёпнер – танковые волки, чьи стальные армады молниеносными таранами сокрушали самые неприступные крепости неприятельской обороны. Отстранены, уволены, а положение на фронте не улучшается. Так в чем же причина, кто виноват? Русская зима, морозы и эта непонятная, загадочная и необъяснимая Россия?»

Мысли Гальдера прервал телефонный звонок: звонил аппарат Гитлера. У него был особый, какой-то резкий, тревожный, отличный от всех других телефонных аппаратов звонок. Гальдер никак не мог привыкнуть к нему и постоянно вздрагивал, заслышав этот необычный звонок. «Возможно, пробил мой час вслед за Гёпнером», – молнией сверкнула тревожная мысль. Он быстро взял трубку, вытянулся в струнку – с фюрером по телефону он всегда говорил стоя, даже если был один в кабинете, – ответил вкрадчиво и негромко:

– Слушаю, мой фюрер…

– Доложите последние сведения о положении четвертой и девятой армий, – деревянным тоном потребовал Гитлер.

– Три часа тому назад я разговаривал с фельдмаршалом фон Клюге, – начал Гальдер. – Он сообщил, что положение тяжелое.

– Клюге по-прежнему больше печется о четвертой армии, о своем детище, и забывает, что он командующий группой армий, – перебил Гитлер по своему обыкновению. – Продолжайте, Гальдер.

– Из разговора с фельдмаршалом я понял, что положение тяжелое, но не критическое, – повторил Гальдер и умолк.

– И это все? Они не окружены?

В голосе Гитлера Гальдер почувствовал недоверие и настойчивость. И это еще больше насторожило начальника генштаба. Он ответил осторожно и спокойно:

– Фельдмаршал сказал, что русские пытаются выйти в тыл четвертой и девятой армиям. Командование группы принимает все возможные контрмеры. Клюге начал планомерный отвод войск согласно вашему приказу.

– Я так и думал, – как будто даже с облегчением ответил Гитлер и положил трубку.

Тревожные сведения об окружении 4-й и 9-й армий под Москвой доставил фюреру начальник его главного штаба генерал-полковник Йодль. Он сидел сейчас в кабинете фюрера и слушал этот краткий разговор с Гальдером. Положив трубку, Гитлер уставился на Йодля жестким, колючим взглядом, который не обещал ничего хорошего. Он смотрел долго, цепко, оценивающе, так что генералу стало не по себе. Йодль явно был смущен. Но ведь он предупредил заранее, что сведения не проверены. Теперь он ждал ядовитых слов.

– Вы пользуетесь слухами паникеров, Йодль, – холодно, но спокойно произнес Гитлер и тупо уставился в письменный стол, охватив голову двумя руками.

– Дай-то бог, чтоб это было так, – вежливо и негромко отозвался Йодль и затем после небольшой паузы прибавил: – Возможно, Клюге плохо осведомлен о действительном положении своих войск.

Но Гитлер уже не слушал генерала. Бескровные сухие губы его были плотно сжаты. Усталые, затуманенные глаза потухли и делали его взгляд совершенно отрешенным, отсутствующим. Так продолжалось несколько долгих, томительных минут. Йодль хотел было встать и, попросив разрешения, удалиться, но не решился потревожить погруженного в думы фюрера и тем самым навлечь на себя его гнев. Тайком с терпеливым ожиданием он посматривал на сидящего к нему в полупрофиль Гитлера. Его фигура, склонившаяся над столом, застывшая, словно окаменелая, остроносое болезненно-бледное лицо, неподвижное и холодное, – все это напоминало какую-то хищную птицу – коршуна, что ли, – уснувшую от усталости и голода и окоченевшую на сорокаградусном морозе. Мысль о жестоком морозе и замерзшем коршуне вызывала в памяти сражения под Москвой, наводила на тяжкие раздумья и неприятные ассоциации, и генерал Йодль пугался этих мыслей, осторожно отвел взгляд в сторону, чтоб не видеть этого хищного полупрофиля фюрера. Наконец Гитлер положил руки на стол, резко вскинул голову, всем корпусом откинулся на спинку кресла и увидел перед собой Йодля. В глазах фюрера генерал прочитал испуг и удивление. Казалось, он спрашивал: «Как, и вы здесь? Зачем?» Это было какой-то миг – испуг, удивление, немой вопрос. Затем взгляд его сделался отчужденным и недружелюбным, усталые глаза устремлены в пространство.

– Скажите, Йодль, только откровенно, – с усилием начал Гитлер несколько сиплым голосом, – вам никогда не приходила в голову мысль, что кульминация нашей войны с Россией прошла и победы нам уже никогда не достичь?

Вопрос был столь неожиданным, невероятным, что Йодль растерялся, подумал: «Уж не провоцирует ли меня фюрер?» Лицо генерала сделалось пунцовым, неопределенного цвета глаза в смятении заморгали. Он смотрел на Гитлера с собачьей преданностью, настороженно и смущенно и вдруг уловил в задумчиво-растерянном взгляде фюрера теплые, располагающие искорки, призыв к откровенности и доверию.

– Военная фортуна – дама капризная, и капризы ее невозможно заранее предусмотреть, мой фюрер. Мы строили свою стратегию в расчете на молниеносный разгром русских, мы всю нашу ставку делали на блицкриг, и это было правильно. Но в силу ряда причин и обстоятельств блицкриг, принесший нам победу на Западе, в России не удался. Мы не учли географических условий нового военного театра, недооценили стойкости русских, их потенциальных сил и возможностей…

Предупредительным жестом руки, означавшим: мол, хватит, довольно, Гитлер прервал монолог генерала и поднялся. Подойдя вплотную к генералу, он дружески протянул ему руку и сказал многозначительно и с грустью:

– Благодарю вас, Йодль. Забудьте наш разговор и запомните: наши неудачи – временные. Успехи русских – тоже временные. Реванш за нами, и мы возьмем его весной. С нами бог, Йодль.

Он как бы устыдился своей слабости, невольного признания в своем неверии в победу и, спохватившись, пытался поправиться. Йодль это понимал и чувствовал себя соучастником преступления, которое можно было назвать одним словом: «предательство». Ему казалось, что своим, хотя и неопределенным, ответом он выставлял себя в невыгодном свете. И он счел, что при данных обстоятельствах самым разумным с его стороны будет молчаливый, полный обожания взгляд и вежливый, в знак согласия, кивок головой.

– Весной мы начнем решающее сражение и сокрушим большевиков, – продолжал Гитлер, шагая по кабинету быстрым, упругим шагом.

Йодль встал. Гитлер мельком взглянул на него и царственным жестом разрешил удалиться.

Когда за генерал-полковником закрылась дверь, Гитлер еще несколько минут стоял в немом оцепенении возле письменного стола, настороженно вслушиваясь в тишину, в которой, казалось, застыли последние слова Йодля и неподвижно висят в воздухе. Ему почудилось, что слова эти он видит зримо, что они материальны и их можно потрогать рукой.

– Вздор, все вздор, – вслух проговорил он и сделал несколько шагов по мягкому ковру в сторону двери, за которой скрылся начальник его главного штаба. От двери он круто повернулся и пошел к столу, прислушиваясь теперь к своим шагам. Но звуков не было совершенно: их поглощал плотный мягкий ковер. «Все вздор, – мысленно повторил Гитлер. – И география военного театра, и потенциал русских. Не в этом дело».

Ему казалось, что подлинную причину катастрофы знает только он, и никто больше, а тем более эти штабные крысы Йодль и Гальдер, ни фельдмаршалы и генералы, находящиеся непосредственно в войсках, ни его политические сподвижники. Никто. А она проста, даже слишком, как все гениальное и великое, и заключается всего в двух словах: «Не в ту сторону». Да, не в ту сторону был направлен его великий поход, этот всесокрушающий удар. Нужно было не на восток, а на запад, на Британские острова бросить миллионную армаду. Ла-Манш не более непреодолимая преграда, чем Буг и Днепр. Массированная бомбежка, одновременный десант с моря и воздуха – и Англия пала бы к его ногам. Потери? Да, разумеется, жертвы неизбежны, они естественны, как вообще всякая смерть.

С падением Англии он становился бы властелином всей Европы и тогда свободно мог бы приняться за английские и французские колонии. Ближний и Средний Восток, Азия, Африка, их несметные ресурсы – все было бы собственностью великой Германии. В течение каких-нибудь двух лет он овладел бы полмиром. Конечно, пришлось бы бросить кость дуче в виде нескольких африканских провинций. Пусть бы довольствовался еще двумя-тремя Абиссиниями, сотней тысяч чернокожих рабов. Пришлось бы поделиться и с японцами, оставив за ними Китай, Индокитай – только не Индию, – Океанию – только не Австралию, а в будущем – Сибирь, до самого Урала. Но это потом, в будущем, на предпоследнем этапе своего великого похода за овладение миром. Впрочем, он еще не был уверен, что победа над СССР будет предпоследним, а над Америкой – последним его походом. Ведь после этого оставались его союзники – Италия, Испания и Япония, с которыми он не намерен в будущем делить владычество над миром. Но это не станет для него особой проблемой: их лидеры будут его покорными и преданными вассалами. С ними он покончит полюбовно, без излишнего кровопролития. После захвата колоний Англии и Франции он должен был вместе с японцами обложить со всех сторон Советский Союз. Афганистан, Иран, Турция – его владения, его военный плацдарм для решающего броска на СССР. Вместе с японцами. Одновременно с запада, юга, востока и севера, со всех сторон несколько миллионов наемных солдат – белых, желтых, черных, возглавляемых немецкими офицерами и ефрейторами. Сотни тысяч танков и самолетов. И тогда, он уверен, его враг номер один – большевистская Россия не смогла бы продержаться и одного месяца. Вот это был бы настоящий блицкриг!

Вслед за Россией – Америка. США не могли бы ему помешать, не пошли бы на риск. Они, как жирные морские свинки, дрожали бы в своих норах, прикрывшись щитами двух океанов, в ожидании своего часа.

Быстрым и бодрым шагом он подошел к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета, и дрожащими руками ударил по Азии. Земной шар завертелся под его ладонями, замелькали разноцветными пятнами материки, океаны, моря и острова; он скользил по ним лихорадочно блестевшими глазами, бледное лицо его просияло безудержной радостью. Его пылкое болезненное воображение путало безумные грезы с действительностью, и он уже мнил себя владыкой мира. Одним легким нажатием пальца он остановил движение планеты, и взгляд его уставился на Западное полушарие. Под пальцем была Мексика. Он не смог остановить свою фантазию, как остановил движение глобуса, и продолжал грезить: прежде чем сокрушить США, он высадит свои войска в Латинской Америке одновременно с востока и запада. Пусть эти Рузвельты надеются на океанский щит. Он атакует их не с моря, а с суши, со стороны Мексики. Его танковые стрелы пронзят сытые, самодовольные, отяжелевшие от награбленного золота банкирские Штаты с юга на север – до самой Канады, которая сдастся без сопротивления и будет конечной точкой его великого похода. И на месте статуи Свободы, которая будет разрушена до основания, возвысится в полный рост фигура Адольфа Гитлера, изваянная из чистого золота.

Он возбудился до такой степени, что, прикрыв глаза, уже явственно видел сверкающую золотом собственную статую. Но как только открыл глаза – радужное видение исчезло. Вместо золотого монумента перед ним был все тот же глобус, повернутый теперь не Америками, а той противоположной стороной, на которой маленькой точкой значилась Москва. И эта крохотная точка погасила веселые искры в его глазах, развеяв сладкие грезы. Пришлось признаваться самому себе в непростительной ошибке: не в ту сторону пошел. Но исправить эту роковую ошибку он уже не мог. Потерянного не вернешь. Он вспомнил Наполеона… О Наполеоне он всегда вспоминал с небрежной снисходительностью. Он не мог позволить сравнить себя с каким-то легкомысленным французиком, взлеты и падения которого были чистой случайностью, суммой обстоятельств, лишенных логической закономерности. Не с бóльшим почтением он относился и к предшественникам Наполеона, всем этим цезарям, чингисханам, тамерланам. У них не было размаха, не было идеи, хотя бы самую малость напоминающей идею «Майн кампф». Они не владели полководческим и государственным гением, которым одарил всевышний его, Адольфа Гитлера. Нет, он еще не сказал своего слова и истории, которое он должен, обязан сказать. И непременно скажет. Признание Йодлю было лишь постыдной минутной слабостью. Он не сложит оружия, пока в его распоряжении останется хоть один батальон. Он поведет этот батальон в последнюю контратаку и, если судьбе и богу будет угодно, погибнет вместе с последним солдатом. Может, этим солдатом будет последний немец. И пусть! Пусть гибнет нация, оказавшаяся недостойной своего фюрера. Значит, она того заслужила, такова ее историческая судьба. Да сгинет народ, недостойный своего повелителя.

Гитлер с силой ударил по глобусу, и тот бешено завертелся. Он смотрел на этот мелькающий пятнами вихрь мутными глазами и уже не различал ни океанов, ни материков. Ему виделось сплошное белое, заснеженное поле, над которым со свистом и завыванием мела жестокая, обжигающая поземка.

Святослав Макаров считал себя практически здоровым – рана зажила, чувствовал он себя хорошо, иногда, правда, бок еще побаливал, но об этом он помалкивал – не то что врачам, даже своей тетушке Варе не признавался – и недоумевал, почему его не выписывают из госпиталя, когда там, на фронте, началось сейчас самое главное – наше наступление. Началось без него и, чего доброго, без него закончится. И все из-за главврача Бориса Всеволодовича, что-то волынит, откладывает: погоди немножко, на следующей неделе посмотрим, тогда и решим. А придет эта неделя – заводит старую песню: подождем до следующей. Мол, ты должен возвратиться в часть капитально отремонтированным, рука должна крепко держать винтовку. Ну и что? И будет держать. Не в руку ж ранен, а в бок, ребро поцарапало. Доктор говорит: кость – дело серьезное. У них все серьезное… Перестраховщики. Рана-то зажила, только след на коже остался – память о Бородино. А ребро что, ребро тоже со временем заживет. Хожу же и даже бегать пробовал – ничего. Так, иногда кольнет при резком движении. Святослав даже Варю просил повлиять на свекра. А Варя с болью в сердце вспоминала: вот так же брат Игорь спешил, не терпелось ему со смертью своей встретиться. Святослав подозревал, что Варя в сговоре против него с главврачом.

В госпитале, впрочем, как и повсюду в эти дни, царил радостный подъем в связи с нашими победами на фронте. Фронтовые новости здесь знали не только по сообщениям радио и газет. Их получали из первых уст, от самих участников сражений, прибывающих в госпиталь после ранений. Атмосфера общего ликования, казалось, целительно действовала на раненых. Святослав Макаров не был одинок в своем желании поскорей оставить переполненные палаты, чтоб идти в свою часть, к друзьям-однополчанам, и – снова в бой, теперь уже наступательный. Таких было много, главным образом среди молодых солдат и офицеров и в особенности среди тех, чьи семьи, родные и близкие оставались на оккупированной гитлеровцами территории.

Слава решил про себя твердо: если на будущей неделе его не выпишут, он поступит точно так же, как поступил его дядя Игорь, который был для него идеалом во всем. Он тайком убежит из госпиталя, только на минутку заявится к бабушке и дедушке, простится со стариками и сразу, не теряя времени, на попутных машинах или в эшелоне подастся на фронт. Он считал непростительным для себя, чтоб начатое контрнаступление и разгром немцев под Москвой происходило без его участия.

Он сидел возле столика дежурной сестры – сегодня дежурила тетя Варя – и читал роман Аркадия Первенцева «Кочубей». Это была его любимая книга, впервые читал он ее еще в школе и теперь перечитывал с не меньшим, а пожалуй, даже с большим интересом, читал запоем, восхищаясь доблестью красных воинов и лихостью самого комбрига Ивана Кочубея. Святослав хотел подражать Кочубею и быть хоть немножко похожим на него. Он представлял себе Кочубея зримо, осязаемо, будто был лично знаком с ним, казалось, он знает о нем больше, чем было написано в книге. Ему думалось, что Кочубей и Игорь Макаров очень схожи между собой, что это настоящие люди, герои его мечты, что лучше и прекраснее их да еще, пожалуй, Чапаева он никого не знает. О подвиге дяди Игоря ему рассказывала тетя Варя и один раненый танкист, который лежал здесь же, в госпитале, и был знаком с лейтенантом Макаровым.

Читая о Кочубее, он почему-то думал об Игоре. Ему приходила совершенно фантастическая мысль: в самую трудную минуту боя бригады Кочубея с беляками неожиданно в тылу белых появляется тридцатьчетверка Игоря Макарова – и враг разгромлен. Кочубей остался жив, и, возможно, теперь он был бы уже генералом армии, а то и маршалом.

Дежурная сестра редко когда присядет у своего столика, все снует по палатам – тому перевязка, другому лекарство дать, третьему укол. А раненых много, койки стоят и в коридоре. Подошла к столику, сунула штепсель в розетку – шприцы прокипятить надо. Слава оторвался от чтения, поднял глаза на Варю, удивился: какая-то она сегодня беспокойная, пожалуй, даже суетливая. Может, что случилось?

– Тетя Варя, а ведь дядя Игорь, может, еще жив. В плену только. Тот лейтенант-танкист, который вместе с ним воевал, не сказал определенно, что Макаров убит. Танк его подбили, это совсем другое дело.

Варя только вздохнула.

– Тетя Варя, ты говорила с главным?

– О чем? – не сразу догадалась она.

– Ну обо мне. Сколько же можно здесь околачиваться?

– Борис Всеволодович сейчас оперирует полковника. Тяжелое ранение.

Просто отговорка, не хочет она похлопотать за него. Ну и не надо. Он убежит.

Пришла нянечка с первого этажа. Сообщила, что сестру Остапову внизу в вестибюле какой-то лейтенант спрашивает.

– Меня? Лейтенант? Какой лейтенант? – встрепенулась Варя. – Раненый?

– С фронта, стало быть. И совсем не раненый, здоровый. В полушубке и с мешком за спиной. Поди, милая. Сюда его не пускают. – И удалилась торопливо и хлопотно.

«Боже мой, наверно, от Олега. Что-то с Олежкой… Не иначе. Предчувствовала, с утра себе места не находила». Она еще больше засуетилась, лицо побледнело, в глазах испуг. Святослав заломил уголок странички и положил книгу на стол. Столь явное волнение Вари передалось и ему.

– Пойди, тетя Варя, я тут присмотрю. Она торопливо и молча закивала головой, что означало:

«Да-да, присмотри, я быстро», – поправила волосы и, ни секунды не мешкая, помчалась вниз. В холодном вестибюле толпилось человек десять, в разных одеждах, в полушубках, шинелях, ватниках и просто в штатском. И ни у кого не было за плечами вещевого мешка. Варя торопливым взглядом охватила сразу всех. Может, какая-то ошибка произошла? Только было так подумала, как от окна отошел человек в светлом полушубке, перетянутом ремнем с портупеей и кобурой, в серой ушанке и валенках, запорошенных снегом, тоже серых, и прямо направился к ней. Лицо его было розовое – видать, с мороза, – глаза ласково и смущенно улыбались уж очень знакомой улыбкой. «Значит, этот человек, – сверкнула в ее сознании обнадеживающая мысль, – прибыл не с дурной вестью». Она стояла настороженная, ожидающая, уставившись пытливым взглядом в это доброе, осененное тихой улыбкой лицо. И когда человек приблизился к ней на шаг, когда только один шаг разделял их, Варя узнала его и, тихо ахнув, бросилась к нему, обвила руками его холодный полушубок, уткнулась лицом во влажную овчину воротника. Она плакала и смеялась, приговаривая сквозь слезы ослабевшим, переходящим в полушепот голосом:

– Олежка… как же это я… Не узнала родного мужа… Что ж это такое со мной, милый?..

Удивление, радость, смущение – все нахлынуло на нее сразу, и уже после первых слов она не знала, что сказать, только смотрела на него и все еще удивлялась, до чего же он изменился в этой непривычной для нее военной одежде.

– Отойдем в сторонку, – негромко сказал Олег и отошел к окну, у которого стоял, ожидая ее.

– Нянечка прибежала, говорит, там лейтенант с мешком за спиной, я смотрю – кажется, никого тут с мешком и нет, – будто в чем-то оправдываясь, говорила Варя, уже смеясь и не спуская восторженного, умиленного взгляда с мужа.

– Мешок я снял, вот он, – сказал Олег, поднимая с пола тяжелый солдатский вещмешок. – Я домой не заходил, прямо с машины в госпиталь. Знал, что ты тут.

Потом они прошли в приемную главврача – маленькую клетушку, и Варя представила его седой женщине, сидящей за письменным столом, на котором стояла пишущая машинка.

– Это Олег Борисович Остапов, мой муж.

Женщина приветливо кивнула головой, сказала:

– Я догадалась. А Борис Всеволодович сейчас на операции. Но вы можете пройти в его кабинет.

Кабинет главврача был чуть побольше приемной, с одним окном, у которого стоял канцелярский стол, а вдоль стен – несколько стульев. Видно, здесь профессор Остапов проводил служебные совещания. В кабинете было довольно прохладно, и Олег спросил жену, не холодно ли ей.

Варя действительно дрожала, но это скорей от нервного напряжения.

– Да нет, это я так, – ответила она и зябко поежилась. – Мы привыкли к бодрящей температуре. Топят плохо, с углем и дровами теперь, сам понимаешь, туговато. Олежка, ты подожди меня здесь, я только на минутку поднимусь к себе в отделение и договорюсь, чтоб меня подменили. Ты надолго? – с некоторым опозданием спросила она.

– Завтра вечером уеду. А как у вас? Все живы-здоровы? Мама как? Отец?

– Все хорошо, – быстро ответила Варя и подумала: «О какой маме спросил – о Вере Ильиничне или Наталии Павловне? Но это неважно». Прибавила: – Папа иногда целыми сутками на заводе. Мама дома.

Хотела сказать об Игоре, но он перебил:

– А как у Славы дела? Поправился?

– Он здесь. На фронт рвется. О тебе много рассказывал. Он считает тебя своим спасителем. Ну, я побежала. Жди. – И поцеловала его в губы.

Оставшись один, Олег снял полушубок, шапку, подпоясал ремнем с портупеей новенькую командирскую гимнастерку с одним кубиком в петлице и орденом Красного Знамени на груди. Он не был тщеславным, напротив, отличался скромностью и даже застенчивостью и, раздевшись, почувствовал некую неловкость: как бы не подумали, что он хвастается, выставляя напоказ и орден, и лейтенантское звание. Но не сидеть же ему в полушубке в ожидании отца. А он решил обязательно дождаться отца, сколько б там ни продолжалась операция. Думал о Варе. Внешне она нисколько не изменилась за эти долгие-предолгие месяцы разлуки, пожалуй, похудела, но по-прежнему очаровательна. Глаза – ее честные, светящиеся чистой добротой глаза – оставались такими же, какими он знал их с первой встречи.

«А ей идет этот белый халат и белый чепчик, или как он там у них называется, – приятно подумал Олег. – Она выглядит совсем юной. Ну просто школьница-десятиклассница».

Варя возвратилась минут через пять вместе с племянником. Слава так обрадовался неожиданной встрече, что не находил первых слов. Его поразило и то, что Олег уже младший лейтенант и, главное, что на груди его красовался орден боевого Красного Знамени. Олег понял, что Слава не только обрадован, но и смущен, и первый шагнул ему навстречу, обнял его по-братски. Слава, конечно, был растроган. На вопрос Олега о самочувствии ответил, что он совершенно здоров, и попросил замолвить за него словечко главврачу.

В ожидании хозяина кабинета они вели восторженный и несколько сумбурный разговор, перескакивая с одного предмета на другой, перебивали друг друга. А поговорить было о чем. Олег передал приветы от Глеба Трофимовича, от Александры Васильевны, сообщил, что Глеба Трофимовича представляли к званию Героя Советского Союза, но Героя ему почему-то не дали, а наградили орденом Ленина. Орденом Красной Звезды награждена Александра Васильевна. Олег начал рассказывать о последних оборонительных боях за Акулово, но в это время вошел Борис Всеволодович. Могучий, богатырского телосложения, отец обнял хрупкого сына, потом, отойдя на шаг, стал внимательно рассматривать его, приговаривая густым баритоном:

– А что, товарищ младший лейтенант, возмужал. Как, Варюха, находишь? Верно ведь – возмужал? И боевой орден тебя очень даже украшает. А главное – жив и невредим. Спасибо, сын, порадовал. И мы гордимся тобой. Верно, Варюха?..

А Варя только улыбалась пунцовым от счастья лицом. Борис Всеволодович, возбужденный неожиданным появлением сына, продолжал обращаться то к одному, то к другому. Увидав Святослава, обратился к сыну:

– Ну а как крестника своего находишь? Ведь это ты его из-под огня вытащил? Это верно?

– Я думаю, что Славе у тебя больше нечего делать, отец. А то он тут изойдет от тоски, – ответил Олег, выполняя просьбу Святослава.

– Ишь ты какой врач объявился. Он и тебя успел уговорить. – И уже обращаясь к Святославу: – Ладно, так и быть: отпустим тебя сегодня.

– Насовсем? – загорелись радостью и тревогой глаза Святослава.

– На фронт, – подтвердил главврач и положил свою крепкую руку на плечо сына: – А теперь – до вечера. Вечером соберемся у нас. И ты, Слава, придешь. Бабушку с дедушкой пригласи. Случай-то какой.

– Я хочу с Дмитрием Николаевичем Чечулиным повидаться, – сказал Олег.

– К нам приглашай своего учителя. Случай особый.

Потом Варя и Олег, не заходя к себе домой, поехали на Верхнюю Масловку. Макаровы – Вера Ильинична и Трофим Иванович – были дома. Олег передал им от Глеба Трофимовича привет и гостинец из трофеев: две банки мясных консервов, три плитки шоколада и бутылку рома. С часок посидели, поговорили, порасспрашивали зятя о делах на фронте. Олег рассказывал сдержанно, даже скупо. Говорил о Глебе, о Святославе, о своих товарищах. Наконец Трофим Иванович перебил его:

– Ты все о других рассказываешь. А про себя-то что ничего не говоришь?

– Что говорить: воюю, – скромно и даже стеснительно ответил Олег.

– И видно, хорошо воюешь, коль скоро орденом наградили и командиром сделали, – заключил старик и не стал больше приставать с расспросами: скромность зятя понравилась.

От угощения Олег отказался, и Варя поддержала его:

– Не хлопочи, мама: мы торопимся. Вечером приезжайте к Борису Всеволодовичу.

– Да, пожалуйста, приезжайте. И папа просил, – пригласил Олег. – Наши будут рады.

– Спасибо, милый, спасибо, – ласково ответила Вера Ильинична, вытирая уголком платочка слезу. – Только я вот хвораю, не до гостей мне. А отец в ночную пойдет. Вы уж там Наталье Павловне и Борису Всеволодовичу кланяйтесь. Время-то какое, ох тяжкое время, – завздыхала Вера Ильинична и, чтоб скрыть подступившие слезы, бесшумно удалилась на кухню.

– Сдала мама, – тихо сказала Варя.

Олег скорбно кивнул, Трофим Иванович молча развел руками: мол, ничего не поделаешь.

От «Динамо» Варя и Олег на метро доехали до Курского вокзала, а там пешком до своего дома в тихом переулке. Варя, не раздеваясь в прихожей, вошла в кухню и включила газовую плиту, поставила чайник, как будто это было самое главное и неотложное. Она знала, что их соседи-старики эвакуировались куда-то в Вологодскую область, и теперь Варя и Олег были одни в этой мрачноватой квартире. Подумала: надо что-то приготовить поесть, но она последнее время жила у свекра и здесь, в своей, квартире, не держала никаких продуктов. «Кажется, в вещевом мешке Олежки что-то осталось из съестного», – успокоила себя Варя. Потом вымыла ванну и пустила горячую воду. Под шум струи она услыхала знакомые звуки рояля. Они лились из их комнаты, заполняя всю квартиру дивной мелодией. Олег играл «Лунную сонату» Бетховена. Это было их любимое произведение, оно воскрешало в памяти нечто очень дорогое и далекое, что находилось теперь за чертой, называемой кратким и суровым словом «война».

Варя остановилась у закрытой двери, прислонилась к притолоке, не решаясь войти. Музыка оборвалась внезапно, а Варя все продолжала стоять словно завороженная. Стремительно распахнулась дверь, и Олег лицом к лицу столкнулся с Варей.

– Что с тобой?

– Тебя слушала, – ответила с застенчивой улыбкой.

Он подхватил ее на руки и понес в комнату.

– Что ты, я тяжелая, – шептала она, нежно обняв его за шею и уткнувшись лицом в его волосы. – Олежка, милый, отпусти. Я должна тебе чистое белье достать. И ванну для тебя приготовить.

Он бережно посадил ее на тахту и, будто извиняясь, проговорил:

– Да, да, ванна – это величайшее благо. Когда подъезжал к Москве, решил: первым делом, как приду домой, – горячая ванна.

Лежа в ванне, он думал: «Неужто это не сон, и я действительно дома, живой и невредимый, и рядом со мной моя Варя?»

Все было как во сне – поцелуи, ласки, нежные слова и снова музыка: то каскады звуков, то медленно журчащие струи мелодий. К ним вернулось счастье, которое, казалось, навек похоронено в грохоте войны.

Потом трофейный шоколад запивали кипятком: для заварки не было чая. Олег рассказывал о последнем бое, когда был ранен лейтенант Сухов и он принял командование взводом.

– И у тебя обнаружился еще один талант, – заключила Варя, слушая его рассказ, и прибавила: – Талант командира.

Олег отрицательно покачал головой, пояснил:

– Военными нас сделала война. Временно. А судьбой мне предназначено совсем другое – созидать, строить, творить. Война – это разрушение, смерть. А я зодчий. Им и останусь.

Он подошел к секретеру, достал свернутый в рулон план нового города, над которым трудился уже много лет в свободное от учебы и работы время. Это был проект его мечты, или, как он в шутку называл, «план-фантазия», «Варинград», творение сугубо личное, свое, заветное. Только два человека знали о нем – он да Варя. Зародился этот проект еще в студенческие годы, план совершенно нового города, который должен быть построен совсем на пустом месте, на берегу большой реки, скажем, Волги. Город-звезда с центром административных зданий и лучевыми проспектами, устремленными от центра в зеленый массив окраин.

О нем он думал и тогда, когда с боями шел мимо сожженных сел и деревень, когда ночью оставлял разрушенный Можайск.

Развернув на тахте рулон, Олег склонился над планом. В принципе схема напоминала Москву. Те же радиальные улицы, пересекающие два Садовых кольца. Вот только река не делит город на две части. К ее берегу город прильнул одной своей стороной. На гранитную набережную выходят два лучевых проспекта. За рекой сосновый бор – зона отдыха, пансионаты, санаторий. По обоим берегам – золотые пески пляжей. Берега соединяет красивый двухъярусный мост. С трех сторон к городу подступает лесной массив. Тоже зона отдыха, дачные поселки.

Олег погрузился в мечту. Он снова очутился в своей стихии зодчего-творца, словно и не было войны. Много раз его подмывало рассказать о своем проекте нового города Дмитрию Николаевичу, да все не решался. Надо позвонить учителю сейчас же, немедленно. Пригласить на вечер к отцу. Обязательно нужно повидаться. Просто поговорить, отвести душу, быть может, сказать об этом проекте. Когда Олег уходил на фронт, он хотел было попросить Варю: «Если со мной что-нибудь случится – передай мой „Варинград“ Дмитрию Николаевичу». Но не сказал, решил, что не стоит настраивать ее на грустные мысли. На фронте в минуты опасности, думая о своем проекте, пожалел, что не предупредил Варю на всякий случай.

Он свернул проект в рулон и снова запер его в секретер, сказав как бы между прочим:

– Надо бы Дмитрию Николаевичу показать, посоветоваться.

– До этого ли ему теперь, – отозвалась Варя и озабоченно прибавила: – Я вот думаю: как ты с ним свяжешься, ведь телефон не работает.

Об этом Олег не подумал. Решил:

– Придется зайти к нему. Может, сейчас?

Да он небось на работе. Где ты его будешь искать по всей Москве?

– Так как же быть? Мне он очень нужен, Варенька. Просто повидаться. Соскучился я по нему.

– Что-нибудь придумаем. А сейчас ты бы отдохнул.

– Пожалуй, ты права, – согласился Олег, чувствуя, как одолевает его сон. – А ты?.. Ты тоже поспи.

– У меня есть дело. – Варя подала ему листок бумаги и карандаш. – Напиши Дмитрию Николаевичу. А я отнесу. Сейчас, пока ты будешь спать.

– Да, пожалуй, так лучше, – согласился он и быстро написал записку своему учителю.

Он уснул сразу, как только голова коснулась подушки. Уснул, словно в бездну провалился. После фронтового недосыпания, когда приходилось не спать, а накоротке дремать в окопе или в землянке во всем снаряжении, после всех этих тягот и неудобств обычная домашняя постель показалась таким блаженством, о котором можно лишь мечтать.

Варя возвратилась часа через два: вошла с чрезвычайной предосторожностью, чтоб ни малейшим звуком либо шорохом не потревожить его сон. В передней она разулась, надела мягкие тапочки, тихонько, медленно открыла дверь и вошла, ступая на носки. Олег спал, по-ребячьи свернувшись калачиком, подложив под голову ладонь. Она подумала: «По-фронтовому, полусидя. Бедный Олежка. Неудобно же так». Хотелось поправить, даже просто приласкать, поцеловать, но она подавила в себе это желание, тихонько села на стул и стала просто смотреть на мужа.

То ли во сне он почувствовал ее взгляд, то ли уже выспался, только через минуты три он открыл глаза и, столкнувшись с ее таким умиленным материнским взглядом, нежно заулыбался.

– Спи, спи. Я тебе помешала? – прошептала она, садясь на край тахты.

Он взял ее холодную руку, спросил:

– Ну что? Застала кого-нибудь?

– Да, передала записку жене. Дмитрий Николаевич, конечно, на работе. Часто тебя вспоминал.

– Он поздно приходит с работы? Не поинтересовалась?

– По-всякому. Иногда задерживается. Обещали прийти оба.

– Вот и хорошо. Ты молодец, Варенька. А нам не пора уже собираться? Я долго спал?

Вместо ответа она прильнула губами к его глазам.

Вся семья Остаповых была в сборе. Здесь же находился и Святослав Макаров, сегодня выписанный из госпиталя. Скромный ужин в честь Олега был готов, но за стол не садились: ждали Дмитрия Николаевича.

– Поздно уже, не придет, – с нетерпением заключила Наталья Павловна.

– Придет, мама, обязательно придет, – успокаивал ее Олег.

– Ждем еще десять минут, – компромиссно решил Борис Всеволодович.

Варя в темно-синем бархатном платье, в котором ее впервые увидел Олег в день их знакомства, выглядела по-праздничному торжественно и нарядно. Она знала, что Олегу нравится это платье, и поэтому надела его. Ей хотелось доставить мужу радость, хотелось нравиться, угождать, исполнять все его желания. И она поддержала мужа:

– Александра Трофимовна сказала, что Дмитрий Николаевич иногда задерживается, но он обязательно придет.

Однако Борис Всеволодович был пунктуален: через десять минут впятером сели за стол. Казалось, все уже переговорено, рассказано и решено. Святослав уедет завтра вместе с Олегом, который пообещал взять его к себе в роту. Сегодня останется ночевать у Остаповых, Олег и Варя пойдут к себе в Яковлевский переулок. Благо, тут рядом. В разгар ужина раздался звонок.

– Ну вот, я тебе говорил – это Дмитрий Николаевич, – обрадованно сказал Олег и вышел из-за стола, чтобы встретить своего учителя. Но уже через минуту из прихожей послышался его голос: – Папа, это к тебе.

Это был посыльный из госпиталя за Борисом Всеволодовичем. Поступил тяжелораненый полковник. Предстоит сложная операция. Борис Всеволодович только спросил:

– Вы на машине? – и стал быстро одеваться.

– До завтра, папа, – сказал Олег.

– До завтра, сынок.

Как это часто случается, уход одного человека расстраивает компанию. Так было и теперь. Войдя в столовую, Олег посмотрел на мать извиняющимся взглядом, сказал:

– Пожалуй, и нам пора. Хочу отоспаться. Может, по пути к Дмитрию Николаевичу заглянем на минутку.

– Не надо, сынок, рисковать. На улице Чкалова можете на патруль наскочить. И тогда придется тебе в комендатуре отсыпаться, – предупредила Наталья Павловна.

– С патрулем можно и в переулке встретиться, – сказал Олег и снял с вешалки Варино пальто.

– Прошмыгнем проходными дворами, – сказала Варя. – Ты, Олежка, повесь пока пальто: я должна помочь убраться.

– Да что ж, я одна не управлюсь? – сказала Наталья Павловна.

– Мы тебе, мама, на помощь Славу оставляем, – шутя сказал Олег. – Пусть поработает.

– Ему тоже надо перед походом отдохнуть, выспаться. На фронт человек идет. Охо-хо… – сокрушенно вздохнула Наталья Павловна.

А когда уже одетые Олег и Варя стали прощаться, пришел Дмитрий Николаевич. Поднятый бобровый воротник запорошен снегом. Сказал с порога обрадованно:

– Все-таки застал. – Обнял и расцеловал Олега. – Рад вас видеть, очень рад. А у нас сегодня совещание. Допоздна затянулось. Прихожу домой – Александра Трофимовна записку вашу подает. Ну я не стал раздеваться, сразу к вам. Здравствуйте, Варя, добрый вечер, Наталья Павловна. А вы что ж, уходите? – выпалил энергичным залпом.

– Мы решили, что вы уже не придете, – сказал Олег, несколько конфузясь. – Но ничего, раздевайтесь, Дмитрий Николаевич. Я очень рад вас видеть.

– Так нет, зачем же возвращаться: пойдемте ко мне или… Вы куда сейчас направляетесь?

– К себе, в Яковлевский.

– Вот и хорошо, я вас провожу. У меня ночной пропуск.

По широкой темной улице Чкалова гуляла колючая поземка. Проходными дворами они быстро вышли в Яковлевский переулок. Дмитрий Николаевич впервые зашел в эту квартиру Олега. Варя включила стоящий в углу торшер под палевым шелковым абажуром, поставила на стол банку клубничного варенья, которым ее снабдила свекровь, и пошла на кухню готовить чай.

– Зажгите-ка большой свет, хочу на вас посмотреть, – попросил Дмитрий Николаевич и, когда Олег включил люстру, подошел вплотную, взял его за руки выше локтей, глядя на орден и на лейтенантские петлицы, проговорил: – Вижу, понимаю и от души поздравляю. Рад за вас. Ну а теперь присядем, поговорим.

Они сели за круглый стол, стоявший посредине комнаты, и снова, в который раз, Олег рассказывал о боях под Москвой. Он знал дотошный характер своего учителя, который всегда требовал подробностей, интересных деталей, ярких эпизодов. От чая Дмитрий Николаевич наотрез отказался – он внимательно слушал Олега.

– После того что я повидал и пережил за эти три с лишним месяца непрерывных боев, я стал совсем другим. Мне пока трудно объяснить, что во мне перевернулось или произошло, я еще не знаю, каким я стал, но я уже не тот наивный восторженный юноша, которого вы знали. Когда ходишь в обнимку со смертью, по-иному ценишь жизнь. Я вот думал: мы дойдем до Берлина, обязательно, точно так же, как побывали в Париже солдаты Кутузова. И вернемся домой – разумеется, те, кому будет суждено вернуться, – тоже иными, как и солдаты Кутузова.

Олег говорил неторопливо, вдумчиво, сдержанно. Дмитрий Николаевич внимательно наблюдал за ним, старался не перебивать, но последняя фраза его насторожила, он спросил:

– Что вы имеете в виду? Солдаты Кутузова принесли из Парижа в Россию передовые идеи. Какие же идеи принесете вы из Берлина?

– Тут будет все наоборот: мы свои идеи принесем на Запад. А домой вернемся сильными духом, как победители и освободители.

В ответе Олега Дмитрий Николаевич не уловил четкости и ясности. Спросил:

– Вы лично, Олег, видели немцев, натуральных, живых?

– Приходилось. Но больше мертвых.

– Так, по-вашему, в чем же их сила? Почему они дошли до Москвы?

– В нашей слабости. То есть в технике. Мужества и героизма нам не занимать. Нечем было бить их танки. Снарядов даже не хватало, не только танков и орудий. Вон Варин брат, командир противотанкового артполка, рассказывал, что в последнее время пришлось вводить норму снарядов: 2–3 снаряда на орудие в день. Это же голодный паек.

– И все-таки остановили лавину и погнали назад.

– Да, остановили, но какой ценой! – В голосе Олега прозвучали нотки ожесточения.

– Скажите, а вот это теперешнее наше контрнаступление можно считать началом разгрома немцев или это просто частный тактический успех? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Мне трудно ответить вам, я думаю, что и не всякий генерал мог бы ответить на ваш вопрос, а я всего-навсего новоиспеченный младший лейтенант, только что назначенный командиром роты. Мне еще и наступать-то не пришлось – все оборонялись. Но, видно, какой-то перелом на фронте произошел в нашу пользу. Вы слышали вечернюю сводку Информбюро?

– Да-да, слышал. Наши гонят немца от Москвы. Вы когда уезжаете?

– Завтра.

– Так вам же нужно отдохнуть. Не буду вам мешать. – Он стремительно встал и начал собираться.

– Олежка, ты хотел показать Дмитрию Николаевичу свой «план-фантазию», – неожиданно напомнила Варя.

Олег посмотрел на нее с ласковым осуждением, и смущенный взгляд его говорил: «Ну зачем ты?»

– Ну-ка, ну-ка, показывайте, что за «вальс-фантазия»?

– Да пустяки, Дмитрий Николаевич, детская забава, – отозвался Олег, но все же достал рулон и развернул его на столе.

Дмитрий Николаевич склонился над планом и опытным глазом зодчего сразу схватил идею. Вслух прочитал:

– «Варинград». Любопытно. Мне вначале почему-то показалось «Вашингтон».

– Да, и Вашингтон, на совершенно голом месте, – пояснил Олег и, преодолевая смущение, прибавил: – На берегу большой реки, предположим Волги.

– Подальше от западных границ, – вслух размышляя, произнес Дмитрий Николаевич. – Скажем, какой-нибудь крупный завод, комбинат.

– Разумеется, промышленный центр, – согласился Олег. Раньше он об этом не подумал.

– Тогда где вы размещаете промышленные предприятия?

– Здесь, в зеленой зоне, за городской чертой, – экспромтом решил Олег.

– А транспортные артерии?

– Вот, как продолжение лучевых проспектов.

– Что же вы их не нанесли?

Олег не ответил, не хотел признаваться.

– У вас два Садовых кольца…

– Вроде московских «А» и «Б», – подхватил Олег.

– Ну а если создать третье кольцо, только уже водное? Канал вокруг города, – подсказал Дмитрий Николаевич. – Как вы смотрите? Не хотите? Прорыть канал из реки, опоясать им город. А за каналом начинается лесной массив.

– Надо подумать.

– Придет время, подумаете. А сейчас вам надо отдыхать. Извините, я задержал вас. К вашему «Варинграду» мы еще вернемся. После победы. Непременно. Ну, дорогой, желаю вам удачи.

И они обнялись на прощание, два зодчих – учитель и ученик.

6 января на Верейском направлении перешла в наступление 32-я дивизия. В три часа сорок пять минут два стрелковых полка атаковали немецкие позиции, но, встреченные плотным огнем, залегли. Лишь немногим подразделениям удалось вклиниться в оборону фашистов, но и они, не получив поддержки основных сил, контратакованные врагом, вынуждены были отойти.

В грохоте боя начинался морозный рассвет, и, прежде, чем выглянувшее из-за дымчатого горизонта робкое солнце окрасило снег багрянцем холодных лучей, он был обагрен алой солдатской кровью.

Полосухин нервничал: день начинался неудачно. Он не ожидал столь сильного сопротивления врага, не думал, что перед его дивизией немцы создали такой твердый орешек, который не сразу раскусишь. Рассчитывали на внезапность ночной атаки. Но внезапность не получилась. Теперь надо было начинать все сначала. И прежде всего подавить огневые точки врага. А это не так просто, если учесть, что артиллеристы сидели на голодном пайке: не хватало снарядов.

В четырнадцать часов наша авиация бомбила немецкую оборону, а затем после непродолжительной артподготовки дивизия Полосухина повторила атаку. На помощь обороняющимся немцы ввели в бой корпусной резерв – свежий полк мотопехоты. И опять два наших полка были отброшены на исходные позиции.

Кончался короткий январский день. На косогоре, где когда-то в яблоневых садах под сенью старых берез стояло большое село, на фоне зеленовато-желтого заката чернели одинокие деревья и трубы уцелевших печей. Там теперь был укрепленный опорный пункт фашистов со множеством долговременных огневых точек, которые исторгали шквал свинца и железа. Они, эти точки, в виде пулеметных гнезд, минометных и артиллерийских батарей и стрелков, засевших в окопах, преградили путь наступающим полкам Полосухина. Их невозможно было обойти ни справа, ни слева. Их нужно было раздавить и уничтожить.

32-я дивизия готовилась к новой, третьей за эти сутки, атаке.

До полуночи все было тихо и настороженно. Казалось, противники, до смерти измученные за день двумя ожесточенными атаками, отошли на отдых и по крайней мере до утра не будут беспокоить друг друга. Ни с той, ни с другой стороны не отмечалось никаких движений. А между тем эти движения происходили, осторожные, скрытные и напряженные. Еще с первыми сумерками одетые в белые маскхалаты, на лыжах ушли в сторону вражеских позиций наши разведчики. Вслед за ними туда же группками потянулись саперы, чтобы проверить, нет ли минных полей, и если обнаружатся такие, то обозначить их, а также проделать проходы в проволочном заграждении. А затем спустя час, а может, и больше на рубежи сосредоточения начали выходить стрелковые батальоны.

В полночь немцы обнаружили наших разведчиков и саперов – помогла им предательская луна. Всполошились. В морозное небо под суматошный лай пулеметов и автоматов взвились осветительные ракеты, и у проволочного заграждения стало совсем светло. В снежной целине перед передним краем шлепнулись несколько мин, расколов взрывами хрупкую ночь.

Батальоны шли в третье за эти сутки наступление. И чем ближе продвигались они к вражеским окопам по глубокому рыхлому снегу, тем яростней лаяли пулеметы, а разрывы снарядов и мин уже сливались в общий гул.

Рота младшего лейтенанта Олега Остапова наступала в первом эшелоне. Днем, во время второй атаки, рота Остапова потеряла девять человек: трое убитых, шесть раненых. Наибольшие потери понес второй взвод, которым командовал младший лейтенант Ильин. И хотя другие роты также имели потери, это нисколько не утешало Олега, и он как должное принял упрек комбата старшего лейтенанта Сухова, который вечером, подводя итоги безуспешных атак, с присущей ему грубоватостью резко корил командиров рот и взводов:

– Командиры должны были показать пример. Так? – спрашивал комбат, рубая воздух рукой. Этим «так» он всегда густо пересыпал свою речь. – «Коммунисты, вперед!» Разве забыли лозунг? Так? А мы? Как мы себя вели? Голову в снег, зад наружу. Я к чему это говорю? Я это к тому говорю, чтоб больше такого не повторялось. Все равно нам придется брать это бывшее село, от которого осталось одно название. И никто за нас его брать не будет…

Сухов второй день как вернулся в дивизию из госпиталя, он еще прихрамывал, видно, выписался досрочно. Выступая перед командирами рот и взводов, он, в сущности, повторял то, что сам час тому назад слышал от Полосухина.

– Почему так получилось? – спрашивал комбат хриплым, простуженным голосом. И сам отвечал словами комдива: – Потому что наступать не научились: не было случая. Все отступали. Так? А теперь надо научиться наступать. На своих ошибках учиться будем. Только чтоб меньше ошибок делать, чтоб малой кровью далась нам эта учеба. Понятно?

В тоне его звучала грубоватая назидательность властного человека. Он хорошо знал подчиненных ему командиров рот и взводов. С ними он участвовал в оборонительных боях, командуя стрелковым взводом, а нынешние командиры взводов Ильин, Куликов и Ниязов тогда командовали в его взводе отделениями. Знал он и командиров рот: двое из них – бывшие командиры взводов, которых он обогнал по службе. А командир третьей роты Остапов был у него помкомвзвода. Сухов еще в госпитале из писем товарищей узнал, что после его ранения командование взводом принял на себя Олег Остапов, в трудных условиях боя проявил себя как хороший командир, за что был отмечен орденом и званием младшего лейтенанта. Такое быстрое продвижение Остапова по службе Сухов считал вполне нормальным и заслуженным, возможно, потому, что сам-то он тоже перешагнул через одну ступеньку служебной лестницы.

Резкость и грубоватость комбата, которую тот выдавал за требовательность, не нравились Олегу, и все же он уважал Сухова за личную храбрость и прямоту характера. Олег считал, что упреки комбата совершенно справедливы: нельзя было останавливаться и зарываться в снег, надо было преодолеть страх и, несмотря на огонь противника, сделать решительный бросок вперед. Казалось, сделай они это – не одна рота, а, разумеется, все, – и полк ворвался бы в расположение фашистов и навязал бы им рукопашную. Но этого не произошло. Попав под минометный огонь, батальоны залегли, начали зарываться в снег. А от мин разве спасешься в снегу? «Конечно, – мысленно соглашался с комбатом Олег, – нам придется брать это бывшее село, нам, а не кому-нибудь другому. А наступать мы еще не научились, это точно».

Сейчас Олег шел с третьим взводом, которым командовал маленький юркий старший сержант Ниязов, а днем с этим взводом ходил замполитрука Святослав Макаров. Политрук же находился тогда во втором взводе, а сам Олег – в первом взводе, которым командовал старший сержант Куликов, несколько медлительный, Добродушный тихоня, один из тех, кого любят подчиненные за покладистый характер и кого упрекают начальники за либерализм, нетребовательность и попустительство. Политрук был убит осколком мины, и теперь его временно заменял Святослав Макаров. Сейчас он шел со взводом Ильина, человека излишне горячего, необузданного, которого Сухов когда-то назвал анархистом и партизаном, и эта характеристика прочно закрепилась за ним. Среднего роста, с короткой жилистой шеей, крепкий, точно вырубленный из цельной глыбы гранита, младший лейтенант Ильин не знал слов «не могу» и не ведал страха. В бою он становился неистовым, презирал опасность и казался неуязвимым. Олег намеренно послал Святослава во взвод Ильина.

Рота шла по тому же маршруту, что и днем, бойцы месили тот же снег, шли по своим же следам, и в одном месте Ильин, пригнувшись к земле, точно хотел что-то найти на снегу, глухо сказал Святославу:

– Тут был убит политрук.

Слова эти дурно подействовали на Святослава, и он поспешил поскорей уйти от этого места, будто и теперь сюда непременно должна угодить немецкая мина. А мины и снаряды падали все гуще, и Святослав увидел, как справа залег взвод Куликова, и, должно быть, следуя его примеру, несколько бойцов во втором взводе также плюхнулись в снег. Визг осколков был неприятен, он заставлял инстинктивно нагибаться, но, нагибаясь, Святослав крепко сжимал в руках самозарядную винтовку с плоским штыком и продолжал стремительно идти вперед, глядя холодным взглядом туда, где был враг. Сзади прозвучал громкий и сердитый голос Ильина:

– Какого черта пáдаете?! Вперед!

И тут Святослав понял, что и взвод Куликова, в котором сейчас находится командир роты, и некоторые бойцы второго взвода залегли именно у того рубежа, до которого они дошли днем и от которого затем повернули назад. На снегу дальше не было следов, и такой внезапный обрыв их обозначил явственную черту, за которой начиналась смертельно опасная зона. Эта полоса перед проволочным заграждением, где теперь с особой яростью взрывались мины и снаряды, казалась непреодолимой стеной, и ее нужно было во что бы то ни стало, любой ценой преодолеть.

Ни справа, ни слева Святослав не видел, чтобы кто-нибудь шагнул за эту черту, так четко обозначенную обрывом следов на освещенном лунным светом снегу. Он один был впереди всех, и теперь ему предстояло сделать этот первый шаг туда, где, вздымая снежные султаны, гулко лопались снаряды и мины. Он не оглядывался и не останавливался, знал, что от него требуется пример, бессловесный, молчаливый. Он чувствовал за спиной порывистое движение, хрустящие шаги, он слышал голос Ильина, грозный и вызывающий:

– Не кланяться минам. Вперед! Мина дура.

– Это снаряды, – громко отозвался кто-то из бойцов.

– Тем лучше для нас и хуже для фрица, – сказал Ильин и, поравнявшись со Святославом, не останавливаясь, обернулся назад, замахал в воздухе автоматом, увлекая за собой бойцов.

…Когда взвод Куликова залег, Олег в тревоге почувствовал беду: неужели все повторится, как в полдень? Нет, этого нельзя допустить. Днем они уже заплатили кровью за это лежание под минометным огнем. Ему подумалось: виной всему был снаряд, который только что разорвался перед фронтом наступающих. Он видел, как вместе со всеми шлепнулся в снег и командир взвода. Он бежал впереди цепи в десяти шагах от Остапова. Олег наклонился над ним и сердито выговорил:

– Куликов, почему залегли? Нельзя останавливаться.

Старший сержант никак не реагировал на его слова. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в снег. В рыхлый снег была вдавлена рука, держащая винтовку. Страшная, тревожная мысль молнией пронзила сознание: ранен или, может?..

– Куликов, Яша… Ты что?.. – уже другим тоном, участливо спросил он.

Ответа не было. Тогда Олег опустился в снег, повернул Куликова на бок и увидел на груди на полушубке старшего сержанта огромное темное пятно. Такое же пятно темнело и на снегу. Оно кричало, подтверждая страшную догадку. Глаза Куликова были закрыты, брови и ресницы запорошены снегом, на лице никаких признаков жизни. Рука выпустила вдавленную в снег винтовку. Олег торопливо начал щупать пульс и, не найдя его, решил, что Куликов мертв. Где-то совсем близко одна за другой упали две мины. Взвизгнули осколки над головой, напомнили: нельзя лежать, убьет, вот так же, как Куликова. Справа был слышен голос Ильина. Олег посмотрел в ту сторону: бойцы второго взвода, пригибаясь, шли вперед. И тогда он понял, что сейчас, в данную минуту, главное – это наступать. Все остальное – неважно, второстепенно, должно уйти на второй план. Он вспомнил, как под Утицами вел их в контратаку комиссар Гоголев, как скомандовал он: «Коммунисты!..» Вспомнил, как позавчера принимали в партию его, Олега Остапова. Все это сверкнуло в памяти мгновенно, как тревожная вспышка зарницы. И тогда он решительно поднялся, став во весь рост, обернулся лицом к залегшей цепи и громко, во всю силу, закричал:

– Ррро-та-а-а! Вста-а-а-ть! За мной!..

И, уже не оглядываясь, бросился вперед, проваливаясь в глубоком снегу.

Взвод Ильина первым добежал до проволочного заграждения и залег. Где-то должны быть сделанные саперами проходы. Но их нет. Сплошной колючий забор в три ряда проволоки. Справа у забора кто-то машет и зовет приглушенным голосом:

– Сюда, идите сюда!

– Я выясню, – сказал Святослав и побежал на зов неизвестного, который лежал возле прохода в колючей проволоке. Через минуту он крикнул Ильину: – Давайте сюда, тут проход!

– Ты кто? – спросил Святослав незнакомого бойца.

– Ефрейтор Голубев.

– Сапер?

– Разведчик.

– А тут что делаешь?

– Трамвай жду.

– Ты это брось, остряк-самоучка.

– А то не видишь: вас поджидаю. У прохода, – уже мягче проворчал Голубев. – Наши ушли, а меня вот оставили вроде поводыря для вас.

– А куда ваши ушли?

– Туда. – Голубев кивнул за проволоку. – Выбили немцев из первой траншеи.

Через несколько минут вся рота проскочила через узкий проем в проволоке и очутилась в только что оставленной немцами траншее. От села бил тяжелый пулемет. Кругом падали мины. Уже в траншее Святослав сказал подошедшему Остапову:

– Вот тут, товарищ младший лейтенант, наш разведчик. Это он нам проход указал. Они выбили немцев из этой траншеи.

– Спасибо, – поблагодарил Олег Голубева. – А где теперь ваши разведчики?

– Только что были тут. А сейчас – не знаю. Возможно, вперед ушли.

К их разговору прислушивались бойцы.

– Никак, Голубев?! – неожиданно воскликнул командир второго взвода, проталкиваясь поближе.

– Ильин! – удивленно отозвался Голубев.

– Пашка, черт, откуда?

– Да все оттуда, откуда и ты: из одной республики, – весело ответил Голубев.

– Андрюшу Ананьина не встречал? Он тоже где-то в разведке. Небось вместе служите?

– Служили вместе, да вот оказались врозь, – с грустью в голосе сказал Голубев. – Отслужил свое Андрей. Еще на Бородинском поле, в деревне Шевардино…

– Разговоры! Что за митинг? – раздался суровый голос комбата.

– Товарищ старший лейтенант, здесь разведчик наш, – доложил Остапов.

– Кто разведчик? – спросил Сухов.

– Я, товарищ старший лейтенант, ефрейтор Голубев.

– Разведчик, говоришь? Тогда скажи, откуда бьет пулемет?

– Похоже, из танка, – ответил Голубев.

– Похоже, говоришь? А почему этот танк не идет на нас в контратаку?

– В землю врыт, без горючего небось…

– А ты почем знаешь?

– Днем видели. Из двух танков лупят.

– Накрыть бы его артиллерией, – вслух размышлял Сухов. – Где же он? Вы видите его?

– Сейчас не видать. Днем видно, – сказал Голубев.

– Днем с огнем, – поморщился Сухов. – Не сидеть же нам в этой траншее до утра. И потом, надо думать, она хорошо пристреляна, и немцы могут устроить нам тут братскую могилу. Ты вот что, разведчик, давай сейчас бегом к артиллеристам. Найдешь капитана Думчева, скажешь, что ты от командира батальона Сухова. Так? Передай мою просьбу подавить огневую точку, которая мешает нам продвигаться вперед. Так?

– Ее не так просто подавить, – промолвил Голубев.

– Это уж не твоя забота. Твое дело указать цель, а дальше артиллеристы знают, что делать. Понятно?

– Понятно, товарищ старший лейтенант.

– И побыстрей.

Пока происходил этот стремительный диалог между комбатом и разведчиком, душу Олега точила мысль о Куликове. Он подозвал к себе старшину и шепнул ему:

– Там Куликов остался, перед проволокой. Пошлите санитара.

– Он что, ранен? – переспросил старшина.

– Пошлите санитара, и немедленно, – с раздражением повторил Олег.

Он не мог поступить иначе, не мог тогда же, перед проволокой, звать санитара, выяснять, убит или ранен командир взвода. Не мог терять драгоценных минут, привлекать внимание: это могло бы отрицательно повлиять на бойцов. Потом уже, после боя, он думал о Куликове и о своем поступке, анализировал, взвешивал все «за» и «против», допрашивал свою совесть, но сейчас у него просто не было времени для размышления.

Похоже, немцам стало известно, что наши подразделения заняли передовую траншею, потому что их плотный пулеметный огонь не позволял высунуть голову, и мины все чаще и кучнее ложились вокруг. Сухов подозвал к себе Олега.

– Вот что, Остапов, давай выводи роту из укрытия и – броском вперед. До утра село должно быть взято. Понятно?

Остапов только что думал о Куликове и о дневных потерях. Ответил со вздохом:

– Все понятно. Только, может, подождать бы артиллеристов? Без их огонька едва ли пробьемся. Много людей положим. У меня командир взвода… – Он хотел сказать «убит» и запнулся.

– Что с Куликовым? – Сухов хорошо знал бывшего своего командира отделения.

– Тяжело ранен, – ответил не очень твердо Остапов.

Сухов подумал: «Конечно, артиллерийский огонек позарез нужен».

– Этот бог войны как бы опять не подвел, как днем, – сказал Сухов с досадой. Он считал, что в неудаче дневной атаки повинны артиллеристы. – Верно говорится: на бога надейся, а сам не плошай.

В это время, как бы опровергая его слова, на востоке блеснула зарница, а затем, прочертив небо огненными хвостами, просвистели снаряды. Это «катюши» дали залп по селу.

– Как раз вовремя дошла наша молитва до бога войны! – воскликнул Сухов. Давай, Остапов, вперед! Пока фрицы не опомнились.

На какое-то время немцы прекратили огонь, и батальон, воспользовавшись заминкой врага, пошел в атаку.

Село стояло на пригорке. Оно было опоясано сетью окопов и траншей. Там проходила главная линия обороны немцев. И когда до цели оставалось совсем ничего – каких-нибудь двести метров с небольшим, батальон не выдержал шквального стрелкового огня, залег. Мины и снаряды теперь их не беспокоили: они ложились дальше, за проволокой. Зато пули… Они посвистывали над головой, щелкали в снегу справа и слева, иногда у самого носа. Наши бойцы не отвечали на огонь, не хотели себя демаскировать. Да и куда стрелять?

Святослав лежал впереди всех на правом фланге взвода. Невдалеке от него на кого-то ворчал Ильин. Перед Святославом шагах в двадцати что-то чернело. Святослав пополз. Перед ним оказался припорошенный снегом железный бак бензовоза, сброшенный под откос, возможно, еще в осеннюю распутицу. Об этот бак дзинькали пули. Вскоре сюда приползли Ильин и три бойца. Какое-никакое, а все же укрытие. Отсюда удобней было наблюдать за противником.

Сразу же после залпа «катюш» в расположении немцев в разных местах вспыхнуло два пожара. Полыхали ярко, как гигантские факелы.

– Автомашины, – глухо определил Ильин и затем неожиданно прошептал: – А что, если эта цистерна заминирована или фугас под ней заложен? Немцы ждут, когда мы к ней сбежимся, а потом крутанут ручку – и мы все взлетим на воздух.

«И такое возможно», – подумал Святослав, выглядывая из-за цистерны, а вслух вполголоса сказал:

– Бьют из двух танков.

– Тот, что левей, теперь нам не страшен, не достает.

– Нас не достает, зато первому взводу от него достается, – озабоченно заметил Святослав. – И что они не сделают бросок вперед, в мертвую зону…

– От того уйдешь, под другой голову подставишь и навек угодишь в мертвую зону. Вот зараза, – выругался Ильин. – Наверно, днем пристрелялся. И, как назло, эта дурацкая, сволочная луна.

…Голубев шел в направлении тыла выполнять приказание Сухова. На разрывы мин и снарядов не обращал внимания: обвык. Шел и размышлял сам с собой: «А почему этот комбат мной командует, когда я ему не подчиняюсь? Мы – разведчики. И как это я так слапшил? Пусть бы своего послал. Ради чего это я от своих ушел, и что я скажу своему лейтенанту? Не имеет права чужими распоряжаться. И где я потом своих буду искать? Да к тому ж и капитана Думчева я знать не знаю. И где я его должен искать, да к тому же ночью? Вот чепуха-то какая вышла. Нет, Пашка, не везет тебе: всегда с тобой что-нибудь да приключится».

Первыми, кто повстречался ему, были два связиста. Они тянули провод туда, откуда шел Голубев.

– Ребята, артиллеристов, часом, не встречали? – обратился к ним Голубев.

– Там, – ответил один и кивнул головой в обратную сторону.

А второй полюбопытствовал:

– Тебе какие артиллеристы?

– Капитан Думов, – сказал Голубев.

– Думчев, – поправил первый связист – и опять кивок головой:

– Там.

А второй пояснил:

– Иди по нашему проводу, провод до Думчева доведет.

– А язык до Киева, – пошутил первый.

«Черт те что, – подумал Голубев о связистах, – ходят под боком у смерти и еще шутят. А может, так и надо, так легче, и мысли всякие черные в голову не лезут. А помирать, так все равно один раз».

Впереди показалась необычная упряжка: пара лошадей тащила большие сани, на которых несолидно громоздилась 76-миллиметровая пушка. Лошади проваливались в снег, полозья врезались чуть ли не до земли, один боец правил лошадьми, несколько человек легонько подталкивали пушку. Голубев обратился сразу ко всем:

– Ребята, капитана Думчева мне надо.

– Я – Думчев, – послышался из-за пушки угрюмый голос.

Перед ефрейтором появился сутулый командир, увешанный автоматом, биноклем, полевой сумкой и пистолетом. Ресницы его и брови, впрочем, как и у солдат-артиллеристов, толкающих пушку, густо покрывал иней. Края поднятого овчинного воротника также заиндевели. И все это придавало командиру суровый, грозный вид.

Голубев на ходу объяснил все, что приказал ему Сухов. Думчев выслушал молча. Голубев ожидал, что сейчас этот артиллерийский капитан начнет его спрашивать, где огневая точка, которую надо подавить, то есть танк. Но вместо этого капитан попросил:

– Помоги ребятам, чтоб быстрей на огневую позицию выйти, пока твой Сухов не начал отступать.

– Он не мой, товарищ капитан, – вежливо отозвался Голубев. – Я сам из разведроты.

– Вон ты кто… бесстрашный разведчик. Значит, нам повезло.

…Жарко полыхали две автомашины, выбрасывая в зеленое небо черные клубы дыма, и на фоне пламени зловеще чернели печная труба сожженного дома и сломанное старое дерево. Несколько минут Ильин и Святослав из-за цистерны, в пустую утробу которой по-прежнему падали пули, наблюдали за селом. Нужно было выявить огневые точки. Уже обнаружены два танка на разных концах села. Они вели огонь из пулеметов. Ближе, очевидно из окопов, стреляли пулемет и автоматы.

Самонадеянный Ильин не имел привычки с кем-либо советоваться, во всем, даже в мелочах, он вел себя самостоятельно, подчеркивая свою независимость. А тут вдруг спросил заместителя политрука, которого и видел-то всего несколько дней и с мнением которого едва ли намерен был считаться:

– Ну, что будем делать, комиссар?

Возможно, он вспомнил о потерях своего взвода во время вчерашнего наступления и опасался сейчас еще больших потерь; возможно, хотел проверить себя, утвердиться в своем решении, а может, просто ему захотелось польстить юному замполитруку.

Но Святослав не уловил в словах командира взвода ни скрытой иронии, ни заурядной шутки. Он принял обращение Ильина как должное. Да, здесь он, Святослав Макаров, комиссар, он исполняет в данное время обязанности политрука роты, представителя партии, и он должен вести себя соответственно своему высокому положению. А то, что положение его высокое, Святослав сознавал сердцем и разумом и был горд оказанным ему доверием. С первого дня наступления 32-й дивизии в мыслях Святославу сопутствовал образ героя Гражданской войны Ивана Кочубея. Пылкая фантазия юноши рождала светлую высокую мечту, и он уже видел себя Кочубеем наших дней. Он жаждал подвига и конечно же славы, помнил слова Максима Горького о том, что в жизни всегда есть место подвигу, а коль так, то он непременно совершит подвиг, даже если для этого потребуется отдать свою жизнь. В этом он видел свой священный долг. И потому вопрос младшего лейтенанта Ильина не застал его врасплох, не удивил и не озадачил.

Святослав знал, что делать дальше. Наступать, совершить тот последний и самый трудный, самый рискованный рывок в стан врага, чтобы сразиться с фашистами лицом к лицу, сцепиться в смертельной схватке и победить. Но все это будет потом, там, на бывшей улице, в садах и огородах бывшего села, где теперь окопался враг. А сейчас надо просто встать и пойти под пули – навстречу смерти во имя жизни. Труден и, что говорить, страшен этот первый шаг, он труден всегда, везде и во всем. Но кому-то надо сделать этот шаг, первый шаг. И еще до того как Ильин задал свой вопрос, Святослав твердо решил, что этот шаг сделает он.

Святослав не знал, да и не хотел думать сейчас, что будет потом, там, в стане фашистов, – может, он не дойдет до села, упадет замертво у этой пустой, изрешеченной пулями цистерны. Но он уже знал, верил, что следом за ним пойдет первый взвод, рота, батальон, полк. И в ответ на вопрос командира он сказал негромко, но твердо и решительно:

– Вперед…

Он не бежал, а быстро шел, нагибаясь к земле, потому что невозможно было бежать по глубокому снегу, да к тому же в гору, шел и не оглядывался, но всем своим существом чувствовал, что за ним идет взвод. И вдруг он ощутил невероятную тяжесть всего, что было на нем. И полушубок, и валенки, и ватные брюки, и даже шапка, наушники которой он развязал, и прежде всего вещевой мешок, и гранаты, и эта необычная самозарядная винтовка, ненадежная при сильном морозе, – все казалось многопудовым грузом, способным раздавить его. Этот груз мешал ему двигаться, сковывал его, связывал по рукам и ногам, и Святославу хотелось сбросить и вещевой мешок, и полушубок, чтоб налегке – с тремя гранатами и винтовкой, на плоский штык которой он больше надеялся, чем на пули, – преодолеть последние, самые трудные метры и ворваться в расположение врага. Еще несколько минут тому назад, лежа перед проволокой, он чувствовал, как коченеют пальцы рук и ног, как обжигает щеки мороз. Теперь-то лоб его был мокрый от пота, руки и ноги отошли, и хотелось сбросить ушанку или, на худой конец, поднять наушники. А склон становился все круче, и снегу здесь наметены целые сугробы, так что он с большим трудом пробирался вперед, поднимался в гору. Зато пули теперь посвистывали высоко над головой, а снаряды летели с восточной стороны – наши снаряды. Они разрывались невдалеке, на пригорке, откуда бил из танка пулемет. И вдруг после одного такого взрыва пулемет замолчал, а из танка, покрашенного в белый цвет, повалил дым. Потом под гул канонады справа и слева, где наступали соседние батальоны, прозвучало далекое «ура», и Святослав увидел, что рядом с ним на косогор молча, без криков и команд, взбираются бойцы первого взвода. «Может, и нам закричать „ура“», – подумал Святослав и тут же оттолкнул эту мысль: пока не взобрались на косогор, нет нужды преждевременно себя демаскировать. Ильин, поравнявшись со Святославом, возбужденно бросил на ходу:

– Одному танку хана. Слава артиллеристам! – и, обогнав Святослава, первым выскочил на улицу, вдоль которой проходила немецкая траншея.

Ильин бежал легко, уверенно, словно не было на нем такого же вещевого мешка, полушубка, валенок, гранат да еще запасных дисков к автомату, и Святослав позавидовал ему, даже смутился своей слабости.

У человека всегда где-то в тайных кладовых души хранится на всякий случай резерв энергии и силы и есть даже свой НЗ, предназначенный на последний час, когда на карту ставится самое ценное и дорогое – жизнь. Для Святослава этот последний час не наступил. В эту минуту он был немножко уязвлен тем, что Ильин так легко обогнал его, он испытал смешанное чувство восхищения, ревности и зависти к командиру взвода и, воодушевленный добрым примером, ощутил в себе прилив новых сил.

Ильин первым швырнул в траншею гранату, а затем сразу же после взрыва полоснул длинной очередью из автомата и с криком «ура» бросился бежать вдоль траншеи, туда, где из окопа выскакивали темные фигуры врагов. И эти фигуры, и всполохи горящих автомашин, и черный дым из замолчавшего танка, и взрывы гранат, и суматошная стрельба со всех сторон – все это создавало атмосферу надвигающейся катастрофы. Теперь уже не один первый взвод, а вся рота Остапова взбежала на пригорок и атаковала немецкие окопы. Среди печных труб и автомашин, освещенных зеленоватым светом ко всему равнодушной луны, завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Это была именно схватка, где люди-призраки в белых маскхалатах и полушубках смешались с темными фигурами врагов. В бледном холодном свете луны противники легко определяли друг друга – каждый видел, где свой, где чужой. Возгласы, матерщина, стоны, отчаянный крик, короткие выстрелы – все сливалось в жуткий вопль и гул, который, подобно морскому прибою, то затихал, то снова набегал с грохотом и всплеском.

Святослав не чувствовал ни усталости, ни страха. Вся его воля, сила, энергия, мысли были подчинены общему порыву. Он не сделал ни одного выстрела, потому что опасения его оправдались: затвор его винтовки заело, но он в этой кутерьме, называемой ближним боем, израсходовал две ручные гранаты, притом одну бросил довольно удачно – в самую гущу отступающих врагов.

В то время как взвод Ниязова преследовал бросивших окопы немцев, первый и второй взводы по приказу Остапова заняли эти окопы, изготовились отразить контратаку противника. А ее долго ждать не пришлось: рота гитлеровцев попыталась на плечах взвода Ниязова ворваться в только что оставленные ею окопы. Наши фланговым пулеметным огнем попытались отсечь контратакующих, но, невзирая на огонь наших пулеметов, фашисты буквально наступали на пятки взводу Ниязова, и тогда Остапов поднял роту в контратаку.

И снова повторилась ожесточенная схватка, снова на снегу, освещенном луной, остались убитые и раненые с обеих сторон. Теперь уже в рукопашный бой вступил весь батальон Сухова. Немцы не выдержали, отошли и заняли последнюю линию своих окопов. Перестрелка не утихала даже и тогда, когда обе противоборствующие стороны заняли окопы друг напротив друга на расстоянии двухсот метров. Несколько подразделений 32-й дивизии прорвали оборону немцев на фланге и вышли в тыл опорного пункта, отрезав противнику отход. Но фашисты, по-видимому, и не собирались отступать: строгий приказ фюрера обороняться до последнего солдата, а всякий отход расценивать как предательство обрекал их на положение смертников, и они защищались с упорством фанатиков.

Тяжелый фашистский танк на ничейной полосе, разделявшей наши и немецкие окопы, с расстояния ста метров свинцом поливал позиции батальона Сухова. Изредка он делал выстрелы из пушки, но снаряды его летели через головы наших стрелков.

– В артиллерию метит, – сказал по этому поводу Олег. Он стоял вместе с комбатом в окопчике, из которого только что бежали немцы.

– А может, уже и накрыл, – сокрушенно отозвался Сухов. – Иначе чем объяснить молчание Думчева?

– Объяснить просто: тяжело им. Тащить орудия на виду у врага – это не то что бежать с автоматом. Может, и накрыли снарядами, – оправдывая артиллеристов, проговорил Олег.

Сухов повернулся в тыл, в бинокль пытался рассматривать поле, по которому под жестоким огнем врага прошел его батальон. До проволочного заграждения поле было чистым. Напряженно и холодно струился зеленоватый свет, отраженный лунным снегом. Здесь было видно все как на ладони. Вон и те первые окопы, которые захватили наши разведчики. Судя по всему, сейчас они пусты. Дальше за проволокой все пропадало в туманном ореоле, там проходила резкая граница видимости. Такая четкая грань между видимым и невидимым удивила Сухова. Подумалось: «Почему так вдруг?» Сказал:

– Да, никаких следов артиллеристов, черт бы их побрал.

– А по-моему, за проволокой есть какое-то движение, – заметил Олег, всматриваясь в снежно-лунное марево, где время от времени слышались взрывы снарядов и мин. – Бьет по вторым эшелонам и по артиллерии, это точно.

Но Сухов уже резко и поспешно повернулся лицом к фронту, откуда постреливал пулемет из танка. Сказал озадаченно:

– По-моему, этот танк поведет немцев в контратаку.

Огонь танка сейчас был сосредоточен на фланг, на окопы второй роты. По танку стреляли наши бронебойщики, но их пули не причиняли фашисту никакого вреда.

В окопе появился запыхавшийся Голубев – видно, спешил. Взахлеб доложил Сухову охрипшим голосом:

– Товарищ старший лейтенант, ваше приказание выполнил. Артиллеристы капитана Думчева уничтожили фашистский танк…

– Где уничтожили? – недовольно проворчал Сухов. – Как бы он их не уничтожил. Ты что, не видишь, как свирепствует наглец?

– Так то другой, товарищ старший лейтенант, – ничуть не смутившись, с тем же энтузиазмом сказал Голубев. – А мы вон тот, который дымит! – Кивнул в сторону второго, горящего танка.

– А нам надо и этот. И чем скорей, тем лучше, – уже миролюбивей проговорил Сухов. – Понятно?

– Этого оттуда не видать, – пояснил Голубев.

– А где артиллеристы? – нетерпеливо перебил Сухов.

– Они здесь, под горкой, телефон до вас тянут, – ответил Голубев.

– Да мне не телефон, мне пушки нужны. Понятно?

– Понятно, товарищ старший лейтенант. Только у них одну лошадь убило. Так теперь пехота подсобляет толкать, вручную, значит, везут, потому как одна лошадь – и та кляча – проваливается в суметы.

Но Сухов уже не слушал ефрейтора – он был обеспокоен усилившимся огнем танка на фланг батальона. Приказал:

– Остапов, ежели немцы пойдут в контратаку, всеми средствами постарайтесь отсечь пехоту от танка. Так? Похоже, что они намерены ударить нам во фланг. Я пошел туда, во вторую роту. Будьте готовы к рукопашной. Понятно?

– Мы всегда готовы, – вяло ответил Олег.

Все это ему было ясно и без напоминаний комбата. Его, как и Сухова, теперь больше всего беспокоил танк. И не только его – он беспокоил всех бойцов, обессиленных, измученных атаками и рукопашными схватками. Беседуя с бойцами своей роты, расположившимися в отбитых у немцев окопах, Остапов приходил к грустному заключению: если фашисты, получив подкрепление, сейчас под прикрытием танка перейдут в атаку, рота может не выдержать, особенно рукопашной. Он чувствовал по себе: силы иссякли, энергия израсходована. Стрелять из окопа по наступающей цепи врагов они еще способны. Но этот танк…

Однако что это? Олег увидел, как из второго взвода два бойца с противотанковыми гранатами поползли в направлении танка. Оба в маскхалатах, с надетыми поверх ушанок капюшонами. Они ползли параллельно друг другу с интервалом метров в двадцать. Трудно было определить, кто они. Один, кажется, Ильин. Это уж совсем некстати: только что лишились командира первого взвода, теперь – нате вам – командир второго сам на рожон полез. А может, не Ильин?

Олег быстро пошел по траншее во второй взвод. Спросил у первого бойца, кивнув в сторону танка:

– Кто пополз?

– Младший лейтенант и замполитрука.

Значит, оба оставили взвод без командира. Безобразие, мальчишество, партизанщина какая-то. И Святослав туда же. Мальчишка… Наказать бы обоих.

– Кто командует вторым взводом? – сердито спросил Олег.

– Я, товарищ младший лейтенант, сержант Хайрулин.

Хайрулин был помощником командира взвода. Олег помнит его по ноябрьским боям. Толковый парень.

– Хорошо, Хайрулин, внимательно следите за противником, – сказал негромко и с досадой.

Возвращать Ильина и Святослава – поздно. Подумал о них с благодарностью: а ведь это они первыми ворвались в село, в немецкие окопы. Их надо к награде. И вот теперь пошли на танк. Только что из этого получится?..

Ползут медленно, тяжело, каждый метр дается с трудом. У одного за спиной самозарядная винтовка, у другого – автомат. В руках – по противотанковой гранате. Судя по всему, немцы их еще не заметили. А может, и заметили, только делают вид, что не видят, подпускают поближе, чтоб бить наверняка.

Ильин выдвинулся метров на пять вперед, и Святослав, не желая отставать, поднапрягся. Лицо вспотело, руки немеют, халат мешает ползти. «Какой он неутомимый и бесстрашный, – с восхищением подумал Святослав об Ильине. – Рядом с ним чувствуешь себя уверенней. Он – настоящий герой, он – Кочубей. Смелость – это ладно, на войне смелых много. И сила – тоже, бывают же двужильные. А вот сноровка, ловкость, смекалка – это, должно быть, прирожденное, талант».

Похоже, что из танка их не видят, ведут огонь по второй роте. Святослав чувствует, что за Ильиным ему не угнаться. Вот уж действительно двужильный. А мысль подкрадывается исподтишка беспокойная, колючая: а что, если действительно заметили, но подпускают поближе? Тогда все, конец, и совеем не такой, о котором он думал, – бесполезная смерть. Это ужасно – отдать жизнь даром. Эта коварная мысль больно жалит сердце. Вот если б удалось подбить танк, тогда не страшно, тогда можно и умирать. Нет, неправда, умирать страшно. Страшна не сама смерть, страшно уходить из жизни, не закончив начатого, не сделав задуманного.

А танк все ближе. Мороз склеивает ресницы – мамины ресницы, и глаза мамины. Чудно: почему об этом подумалось сейчас, в такой момент? Понятно: в свой последний миг человек вспоминает маму. Только бы успеть бросить гранату. Еще немножко, метров двадцать. Пожалуй, первым бросит Ильин – он впереди. Но что это он? Собирается бросать, сумасшедший, – рано еще, не достанет.

Но граната Ильина уже в воздухе. Оба прижались к земле, вдавливая себя в снег. Взрыв. Какой сильный взрыв! Их обдало снежной пылью, густо запорошило танк… И только. А ведь Святослав видел, знал: не долетит. Так и есть – недолет. Что ж теперь делать? Раздумывать некогда – Святослав знает, что ему делать. Он подхватывается с земли, изо всех сил бежит к танку, швыряет гранату. Опять неудача. Ведь метил в гусеницу, а попал в башню. Как же это получилось? Танк стоит целехонький, только башню медленно поворачивает в их сторону. И тогда одновременно, как по команде, они оба вскакивают и в несколько тяжелых прыжков оказываются у танка. Забираются на броню.

– Снимай маскхалат, быстро! – командует Ильин, и в твердом голосе нет ни паники, ни тревоги, только суровая уверенность. Сам Ильин с треском содрал с себя халат, и Святослав, поняв замысел младшего лейтенанта, снял свой халат. – Закрываем смотровые щели, быстро! – все так же командует Ильин, и теперь в его голосе уже звучат злорадные, торжествующие нотки.

Стороннему наблюдателю эта картина показалась бы несколько странной: два человека, сидя на неподвижном танке, покрывали броню белыми полотнищами. Притом делали это обстоятельно, прилежно. Из танка прозвучало несколько выстрелов, которые только рассмешили Ильина и придали ему больше азарта. Из немецких окопов по танку открыли пулеметную стрельбу. Пришлось прятаться за башню. Танк не двигался с места. Что бы это означало?

– Вот тут бы нам пригодилась поллитровочка, – с сожалением сказал Ильин, имея в виду бутылку с горючей смесью. Постучал прикладом о броню: – Эй, фриц, вылазь, Гитлер капут!

– Что будем делать, если он повернет к своим? – озабоченно проговорил Святослав.

– Поедем к фрицам в гости и заставим их выбросить белый флаг.

– Неуместная шутка.

– Неуместно шутить на похоронах, а я умирать не собираюсь.

Святослав не обиделся: такой уж он есть, комвзвода Ильин.

– А если ты хочешь всерьез, то, по-моему, эта стальная коробка стоит на приколе. Без горючего, – сказал Ильин и снова постучал о броню: – Ну, фриц, выходи, пока я не осерчал. Не доводи меня до белого каления. Жалеть будешь. Капут Гитлер! Понял? Зараза…

В это время в тылу у немцев вспыхнула жаркая ружейно-пулеметная стрельба. И вслед за тем там же грянуло далекое раскатистое «ура». Оно плыло волнами, то утихая, то снова нарастая, пока его не подхватили на флангах, а затем и здесь, рядом, гаркнули сотни охрипших голосов: это батальон Сухова пошел в атаку. И опять, на этот раз последняя, завязалась рукопашная. Она продолжалась недолго. Через полчаса уже появились группы немецких пленных.

Ильин и Святослав в последней атаке не участвовали: они, по выражению Сухова, нейтрализовали танк, экипаж которого сдался в плен лишь после того, как доставленный сюда пленный гауптман, постучав в броню, сказал, что дальнейшее сопротивление бессмысленно: опорный пункт окружен и разгромлен.

Кончилась трудная, кровопролитная ночь, из-за леса вставало огромное затуманенное солнце, и на двух старых, чудом уцелевших березах хрусталем зазвенел иней. На улице и в огородах бывшего села, густо усеянных трупами, догорали немецкие автомашины и мотоциклы. На восток потянулась колонна военнопленных. В морозном воздухе воцарилась хрупкая тишина. Наши бойцы, не спавшие несколько суток подряд, не стали дожидаться походных кухонь – как после самой тяжелой работы, в холодных землянках немецкой обороны они заснули богатырским сном.

После стольких атак, трудных боев, бессонницы Олег смертельно устал, глаза слипались, и ничего он на свете в эти минуты так не желал, как покоя и сна. Нет, ему не приходили в голову несбыточные фантазии о мягкой постели или теплой комнате – его вполне устраивала землянка или даже обыкновенный блиндаж, где можно было поднять воротник полушубка, положить что-нибудь под голову – тот же вещевой мешок или противогаз – и уснуть безмятежно, свернувшись калачиком и засунув руки, как в муфту, в рукава полушубка. Но у командиров и после боя, в часы затишья, есть много забот и дел, и не сразу Олег лег на помятую солому в блиндаже, где совсем еще недавно отдыхали солдаты врага. А когда лег и закрыл глаза, сон отступил, в тяжелую, свинцовую голову полезли досадные мысли. Куликов убит. Его только что похоронили в братской могиле. Старшина роты доложил, что, когда он разыскал Куликова, тот был уже мертв. Он был убит наповал.

А еще думал он об Ильине и Святославе, отличившихся в сегодняшнем бою. Ильин его иногда раздражал и возмущал своеволием и в то же время восхищал. Замполитрука его радовал.

Однако сам Святослав не очень был доволен собой. Все было не так, как он хотел. Ведь он не сделал ни одного выстрела и в рукопашном бою ни одного фашиста не убил – противотанковую гранату и ту не сумел бросить под гусеницу. Вот разве что его ручная граната нанесла врагу какой-то урон. Нет, современного Кочубея из него пока что не получается. Вот Ильин – это да…

А Ильин между тем докладывал Остапову: замполитрука вел себя в сегодняшнем бою героически. Именно Святослав Макаров, по мнению Ильина, обеспечил успех всей роте. О себе Ильин ничего не говорил, хотя вообще-то он не отличался скромностью. Просто знал, что вся рота видела, как взвод Ильина первым прошел через колючую проволоку, первым ворвался в село и захватил вражескую траншею, не хуже других вел себя в рукопашном бою. А что касается истории с танком, то за действиями Ильина и Макарова наблюдали и командир батальона, и комиссар полка. Да и командиру дивизии об их поступке доложили. У Ильина, как у Остапова и Сухова, были веские основания для удовлетворения: вверенные им подразделения боевой приказ выполнили и теперь имели полное право хоть на короткий отдых. Это право заслужила вся 32-я дивизия, сумевшая в жестоком сражении сломить ожесточенное сопротивление врага и разгромить хорошо укрепленный опорный пункт. И командарм решил дать дивизии непродолжительный отдых. Но в этот же день, узнав о таком решении Говорова, генерал Жуков возмутился: отдых? прекратить наступление? Ни в коем случае. Не давать врагу передышки ни на час, ни днем ни ночью!.. Бить, бить и бить. Везде, на всех направлениях, беспощадно. Никакие доводы о том, что дивизия устала, не принимались во внимание. Приостановка нашего наступления хотя бы на сутки позволит противнику опомниться, оправиться и предпринять контрмеры. Нельзя упускать инициативу. Над войсками фельдмаршала Клюге нависла угроза окружения.

Говорову не оставалось ничего другого, как отменить свой приказ, и дивизия Полосухина продолжала наступление.

Все что угодно мог себе представить полковник Густав фон Гуттен, только не то, что творилось на фронте под Москвой в эти морозные январские дни.

До конца 1941 года вверенный ему пехотный полк, доукомплектованный и экипированный, размещался во Франции, и новый, 1942 год встречали у берегов Ла-Манша, а 8 января уже занимали оборону во втором эшелоне дивизии в сотне километрах от Москвы.

Фон Гуттен гордился своим полком: его костяк составляли ветераны, прошедшие боевую закалку в сражении на реке Сер в мае 1940 года, а сражение было жаркое и ожесточенное, с достойным противником, каким показали себя солдаты и офицеры 6-й французской армии. Там были атаки и контратаки, были убитые, раненые и пленные, горели танки и падали на землю горящие самолеты. Все было как на серьезной войне. Но то, что происходило здесь, опрокидывало все прежние представления Гуттена о военных действиях вообще и непобедимой армии фюрера в частности. То, что творилось здесь, на участке, обороняемом дивизией, в которую в чрезвычайной спешке был влит полк Густава Гуттена, полковник мог бы назвать кромешным адом, бедламом и еще черт знает чем, но всему происходящему он не мог найти объяснения. А Гуттен по складу своего характера был аналитиком, и всякое явление порождало в нем вопросы: «почему?», «где причина?» и «кто виноват?». Все, что он слышал раньше о событиях на Восточном фронте, не имело ничего общего с тем, что он увидел воочию, и не просто увидел, а стал соучастником этих «кошмаров и безобразий», как выразился его адъютант лейтенант Август Кольб, тот самый Кольб, который в битве на реке Сер спас жизнь Густаву Гуттену.

Полковник Гуттен видел позорную, по его мнению, картину не отхода и даже не отступления, а бегства полков первого эшелона их дивизии. Через оборонительные позиции, занимаемые полком Гуттена, проходили не подразделения регулярных войск, а какой-то сброд физически и нравственно надломленных и растерянных людей, многие из которых не имели оружия. Из отрывочных, сумбурных рассказов этих бегущих, которых Гуттен даже стыдился назвать своими соратниками, он узнал, что ночью советские солдаты ворвались в их окопы, завязался скоротечный рукопашный бой, жестокий и кровопролитный… В итоге многие солдаты фюрера пали смертью храбрых, раненые остались на поле боя, иные взяты в плен, от полка уцелело не больше батальона. И самое немыслимое безобразие, что до глубины души возмутило полковника, – это сообщение о том, что вся полковая артиллерия в целости и исправности, все минометы и тяжелые пулеметы с боеприпасами оставлены неприятелю. Неслыханный позор, которому Густав Гуттен не мог найти не только оправдания, но просто объяснения.

Успешная ночная атака русских, занявших передовые траншеи немецкой обороны, если не удручающе – этого не мог допустить Гуттен, – то, во всяком случае, и не ободряюще подействовала на солдат да и на некоторых офицеров его полка, таких, например, как командир второго батальона майор Розенберг, просивший усилить его танками.

Полковник вспомнил, как в ночь под Новый год лейтенант Кольб провозгласил тост за то, чтобы каждый солдат и офицер убил на Восточном фронте не менее десяти русских. Гуттен тогда осторожно поправил своего ретивого адъютанта:

– Десять коммунистов, Август.

– Не вижу разницы между коммунистами и русскими, – отозвался изрядно захмелевший толстяк майор Розенберг. – Одна цена. Все они славяне, все – исконные враги Германии и фюрера.

Шли вторые сутки, как полк прибыл на Восточный фронт, и ни он, полковник Гуттен, ни его адъютант, лейтенант Кольб, не убили ни одного русского, а майор Розенберг доносил, что его батальон понес потери от массированного огня русской артиллерии.

Полк Гуттена занимал оборону по восточной опушке леса, смешанного со множеством полян, кустарников и мелколесья. Полковник считал эту позицию удобной: тылы были укрыты в лесу. Правда, на правом фланге, на участке первого батальона, местность была открытая, но зато перед окопами серой от кустарников змеей извивался овраг, служивший препятствием для танков. Оборонительный рубеж был оборудован загодя – железобетонные колпаки на пулеметных гнездах, блиндажи, окопы полного профиля, соединенные ходами сообщения, траншеи, колючая проволока, минные поля – словом, все условия для длительной жесткой обороны, способной сдержать мощный натиск наступающего противника.

В тылу первого батальона, в большом селе, от которого уцелело меньше половины строений, располагался штаб дивизии, а невдалеке от него, на опушке леса, между стыком первого и второго батальонов, – штаб полка.

Густав Гуттен не любил засиживаться в штабе, он предпочитал управлять боем со своего НП, где кроме адъютанта и ординарца – постоянных спутников полковника – находились еще два солдата и ефрейтор.

До полудня полковник побывал в ротах первого и второго батальонов, выслушивал доклады офицеров о готовности сражаться до последней капли крови, в изумленных и таких пытливо-пристальных взглядах солдат читал немые вопросы, на которые у него не было ответов. И тогда он обращался к ним с прочувствованным напутствием:

– Солдаты! Нам выпала высокая честь нанести решающий удар по коммунистам. Я верю, что, как и на реке Сер, так и здесь, у стен русской столицы, вы не дрогнете. Мы снова покажем всему миру, на что способен… – Он хотел сказать «непобедимый», но, вспомнив отступающие полки первого эшелона, опустил такое привычное, любимое им слово, после некоторой паузы продолжал: – Солдат великой Германии. Мы выполним приказ фюрера и не отступим ни на один сантиметр…

Ему хотелось говорить еще и еще возвышенные и клятвенные слова, хотелось сказать о том, что вверенный ему полк не допустит позора, но перед глазами так еще зримо стояла картина бредущих без оружия, раненых и обмороженных, морально подавленных солдат, и он решил, что лишние слова могут снизить весомость сказанного.

Не заезжая в штаб, полковник прямо из второго батальона направился на свой НП, расположенный на косогоре менее чем в полукилометре от КП. Отсюда в этот ясный морозный солнечный день далеко просматривался правый фланг обороны полка – там находился сейчас первый батальон, – хорошо был виден и передний край до самых окопов первого эшелона, оставленных прошлой ночью соседним полком и занятых русскими.

Полковник наводил окуляры стереотрубы именно на эти окопы, старался рассмотреть того грозного и сильного неприятеля, который опрокинул и обратил в бегство целый полк. По его мнению, наступающие должны были иметь по меньшей мере пятикратное численное превосходство. Но, как ни всматривался полковник в занятые русскими окопы, не находил там сколько-нибудь значительного оживления. Отдельные позиции казались и вовсе пустыми, и это наводило Густава Гуттена на злые и укоризненные мысли по адресу тех своих собратьев по оружию, которые столь поспешно отступили, не приняв боя совсем малочисленного неприятеля. «Просто не разобрались ночью, поддались панике и бросили позиции, позорно бежали», – думал полковник, а вслух сказал, не отрывая глаз от стереотрубы:

– Надо контратаковать. Немедленно. Русских там небольшая горстка, головной отряд. Посмотрите, Август.

Адъютант смотрел в стереотрубу и находил, что полковник прав: надо контратаковать.

Гуттен по телефону связался с командиром дивизии, доложил обстановку и высказал свои соображения.

– Вы уверены, что ваша атака будет успешной? – с нотками легкой иронии спросил командир дивизии.

– Абсолютно, господин генерал. Русские не успели закрепиться, они измотаны ночным боем, обессилены, к тому же их там немного. Судя по всему, меньше полка, – ответил Гуттен.

– Ошибаетесь, полковник. – В голосе командира дивизии слышалось раздражение. – Вы плохо знаете обстановку. Русские вклинились в наши боевые порядки на правом фланге дивизии. Они пытаются сделать прорыв и выйти в район Двориков.

Командир дивизии умолк, и Гуттен решил воспользоваться паузой и убедить генерала в разумности своего предложения.

– Наша атака вынудит русских, господин генерал, отказаться от наступления на правом фланге дивизии. Я атакую их двумя батальонами, и мои солдаты, господин генерал, преисполнены наступательного духа. Я уверен в успехе.

Настойчивость командира полка понравилась генералу, а его предложение контратаковать здесь и этим самым сорвать или хотя бы на время приостановить наступление советских войск на правом фланге казалось соблазнительным, хотя командир дивизии понимал все плюсы и минусы предложения Гуттена. Его пугали минусы: а что, если контратака захлебнется и русские на плечах Гуттена ворвутся на позиции второго эшелона? Это грозит неминуемой катастрофой, разгромом всей дивизии. Генерал все еще не хотел согласиться с мыслью, что ночной разгром двух полков его дивизии – это уже и есть если не полная катастрофа, то начало ее. Удрученный и подавленный сдачей противнику позиций первой линии, командир дивизии как утопающий за соломинку готов был ухватиться за любое более или менее здравое предложение. В то же время он боялся рисковать. А разрешить Гуттену контратаковать – означало идти на такой риск. В случае неудачи оставалось единственное – пустить себе пулю в лоб. Но идея задержать наступление русских на правом фланге дивизии контратакой здесь, на участке полка Гуттена, была заманчивой, и генерал зло сказал в телефон:

– Контратаковать будет тот, кто оставил свои позиции. Пусть вернут утерянное, кровью смоют свой позор. А вас, полковник, я благодарю за верность фюреру и Германии. Да поможет вам бог.

Гуттен надеялся не столько на бога, сколько на боевой дух и свежие силы своего полка. Сказал приподнято:

– На участке моего полка русские не пройдут! Герои Сера не опозорят германского оружия!

Гуттен передал трубку телефонисту и напряженно уставился на своего адъютанта, словно хотел ему что-то сказать. С тех пор как лейтенант Кольб спас полковнику жизнь в битве на реке Сер, в отношениях между командиром полка и его адъютантом появилось нечто новое, напоминающее отношения отца и сына. Кольб пользовался безграничным доверием полковника и не прочь был злоупотребить этим доверием. При всяком удобном и не совсем удобном случае лейтенант старался выставить напоказ свою собачью преданность полковнику. Его заносчивость и высокомерие возбуждали неприязнь у офицеров. Но с полковником Кольб был всегда учтив, даже угодлив.

– Мы будем контратаковать? – спросил Кольб.

– Да, будем. Только не мы, не наш полк, – ответил Гуттен и снова прильнул к стереотрубе.

В это самое время немецкая тяжелая артиллерия начала обстрел наших позиций. Ее огонь был направлен на правый фланг дивизии, туда, где советские войска вклинились в оборону противника. Орудийные выстрелы и разрывы снарядов сливались в единый гул, резкий и звенящий. Гул этот усиливался и нарастал с каждой минутой. Из-за него уже не было слышно ружейно-пулеметной стрельбы, которая то и дело вспыхивала с обеих сторон. Потом к тяжелой армейской артиллерии присоединились дивизионные пушки. Их снаряды со свистом пролетали над НП и падали совсем невдалеке, в расположении окопов, только что занятых советскими войсками, на стыке первого и второго батальонов полка Гуттена.

– Наши готовятся к атаке, – ни к кому конкретно не обращаясь, резко, отрывисто сказал лейтенант.

Лицо его возбужденно сияло. Он притопывал озябшими ногами, обутыми в сапоги, хлопал в ладоши кожаными перчатками.

– Скоро будет жарко, Кольб, очень жарко, – глухо отозвался полковник и отвернул поднятый было меховой воротник своей бекеши, словно и впрямь потеплело от начавшейся артиллерийской стрельбы.

– Танки, наши танки! – ликующим голосом воскликнул лейтенант.

И действительно, девять немецких танков веером двигались на восток. Два из них шли совсем недалеко от НП, так что Гуттен слышал лязг их гусениц. За каждым танком шло отделение солдат. Полковник прикинул вслух: «Рота. Маловато. Даже очень мало». Кольб понял его и, глядя в тыл, обрадовал:

– Там еще идут!.. Еще две роты! – Голос лейтенанта, резкий и пронзительный, оглушал.

– Не кричите, Кольб, – с оттенком досады поморщился Гуттен. – И умерьте свой восторг. Тем более что для него я не вижу пока оснований.

Он мельком скользнул по лейтенанту теплым, сочувственным взглядом и увидал, как обиженно дрогнули уголки губ Кольба, а в надменных непроницаемых глазах его вспыхнул злой свет. Прежде полковник не замечал во взгляде своего адъютанта холодной жесткости. Сейчас же этот дерзкий тяжелый взгляд Кольба ему не понравился, неприятно задел. В нем полковник усмотрел вызывающее недружелюбие.

Канонада усилилась. Это наша артиллерия открыла ответный огонь. Полковник снова прильнул к стереотрубе. Снаряды рвались на стыке окопов первого и второго батальонов, как раз там, куда устремились контратакующие танки и пехота немцев. «Пытаются остановить наших, – подумал полковник, всматриваясь, как сокращается расстояние между разрывами снарядов и танками. – Напрасные старания. Не остановят». И в самом деле, поначалу огонь нашей артиллерии был жиденький, и танки как ни в чем не бывало продолжали идти вперед, к окопам, занятым советскими войсками. Из окопов, очевидно, стреляли, потому как – полковник это видел – упали несколько солдат, бегущих за танками. Но остальные старались не отрываться от танков. Зато две роты, шедшие в атаку, продвигались, как показалось полковнику, непростительно медленно, хотя ничто им не мешало, по крайней мере неприятельские снаряды до них не долетали. Вот они поравнялись с НП, и полковник не выдержал, возмутился:

– Какого дьявола! Ползут как черепахи! Темп! Темп!

– Разрешите мне? – сделав порывистое движение к выходу, попросил лейтенант.

– Нет, – твердо, но спокойно сказал Гуттен. – Успеете, Кольб. Придет и наш черед. – А про себя подумал: «Сейчас самое время поднять в атаку первый батальон». Но, вспомнив категорическое «нет» командира дивизии, лишь сокрушенно вздохнул.

Он уже решил было идти на свой КП, как вдруг невиданной силы раскатистый гром встряхнул землю. Это был не один мощный взрыв. Это была серия взрывов, слившихся в единый гул, продолжительный и зловещий. Десятки снежных султанов взвились в воздухе над двумя идущими в атаку ротами. Роты исчезли. По крайней мере, так показалось Гуттену в тот момент, когда после умолкнувшего зловещего взрыва он посмотрел на поле. Снежные брызги, падая, сверкали в солнечных лучах там, где еще минуту тому назад так непростительно медленно шли в наступление две роты вслед за ушедшими вперед танками и ротой солдат. Исчезновение наступающих солдат, очевидно, заметил и Кольб. Неподвижное плоское лицо его сделалось мертвенно-бледным, блуждающие глаза выражали испуг недоумение и немой вопрос. Полковник стоял выпрямившись и хорошо владея собой. Сказал твердо и уверенно:

– Русская реактивная артиллерия.

Для него, как и для Кольба, это было первое знакомство с прославленной «катюшей». Залп наших PC накрыл атакующего противника. Но вражеские солдаты не исчезли, как это вначале почудилось полковнику и его адъютанту. Они просто попадали в снег, многие замертво, и сверху их прикрыла поднятая взрывом снежная пороша. Лишь направив стереотрубу на то место, куда легли снаряды «катюши», полковник увидел, как офицеры пытаются поднять солдат и заставить их продолжать атаку. Чутье бывалого воина подсказывало Гуттену, что атака захлебнулась и ушедшие вперед девять танков с ротой пехоты едва ли сумеют вернуть утерянную ночью позицию, но он никак не хотел смириться с тем, что эту позицию уже невозможно вернуть. Идея поднять свой полк в атаку становилась навязчивой. Он твердо верил, что его полк при поддержке девяти танков сумеет выбить русских из окопов и обратит их в бегство, подобно тому, как они прошедшей ночью обратили в бегство немецкий полк. Он приказал Кольбу соединить его с командиром дивизии. Он доложит обстановку и предложит свое решение – поддержать атаку. Генерал поймет и разрешит.

Кольб долго не мог дозвониться до штаба дивизии. А события тем временем развивались стремительно и круто. Наблюдая за полем боя, полковник видел, как достигший русских позиций головной немецкий танк загорелся, как потом откуда-то, точно из-под земли, взмыли советские штурмовики. Они прошли на бреющем полете над танкам с востока на запад, с грохотом и свистящим гулом пронеслись над наблюдательным пунктом Гуттена, вынудив денщика инстинктивно съежиться и пригнуться, что вызвал презрительную усмешку лейтенанта. Когда самолеты скрылись за темно-серой кромкой дальнего леса, полковник опять посмотрел в стереотрубу и увидал уже не один, а четыре горящих танка. Два танка повернули назад, а сопровождавшая их рота врассыпную побежала обратно. Какое-то странное, непонятное движение происходило и там, где под залпом «катюш» залегли две роты немецких солдат. Не вставая с земли, они шевелились, суетились, но не шли ни вперед, ни назад. Теперь Гуттен понял, почему генерал не разрешил его полку атаковать: не было шансов на успех. А лейтенант все еще названивал в штаб дивизии, пока полковник не сказал мягко и вежливо:

– Хватит, Кольб, оставьте их в покое.

– Наверное, линия повреждена, – решил лейтенант и отошел от телефона.

– Вероятно, – согласился полковник негромко и вяло. Он уже пожалел, что пошел на НП, но возвращаться сейчас на КП было небезопасно. Не приказал, а вежливо попросил адъютанта: – Соедините меня с первым батальоном.

Когда к телефону подошел комбат, полковник попросил доложить обстановку.

– На левом фланге, господин полковник, наступают наши танки с пехотой, – начал комбат сиплым деревянным голосом.

– Вернее, отступают, – грубо перебил его командир полка.

– Именно так, господин полковник. Четыре наших танка горят. Еще два, кажется, повреждены.

– Это я вижу, – опять нетерпеливо перебил полковник. – Что у вас происходит на правом фланге?

Гуттену не довелось услышать ответ командира первого батальона. Все, что запомнилось ему в этот миг: оглушительный треск, от которого, казалось, лопнули ушные перепонки, и волна горячего воздуха, ударившего в лицо и грудь, да так сильно, что он не устоял на ногах и, отброшенный в сторону, прижался к стене блиндажа. В первый момент он не ощутил боли. Совершенно не почувствовал. Он силился понять, что произошло, и первое, на что обратил внимание, была телефонная трубка с оборванным шнуром, которую он продолжал держать в руке. Эта телефонная трубка с болтавшимся проводом, такая нелепая, бессмысленно-ненужная, сразу вернула его к действительности. Стало ясно все, что случилось. Он с отвращением швырнул телефонную трубку и в этот же самый момент ощутил острую, колющую боль в области правого бедра. От нестерпимой боли, которой ему никогда в жизни не приходилось испытывать, полковник прикусил нижнюю губу, чтоб только не вскрикнуть, и закрыл глаза. Острая боль, казалось, на какое-то время ослабла, притупилась, и он открыл глаза, увидел над собой клочок синего, ясного неба, а перед самым лицом заснеженное, вывороченное взрывом бревно. Там, где стояла стереотруба, под обломками, засыпанными снегом и землей, что-то шевелилось. Полковник почувствовал головокружение, негромко позвал адъютанта:

– Август… – и сделал попытку приподняться.

Но ответа он уже не услышал: от нестерпимой боли потерял сознание. Осколок угодившего в НП снаряда раздробил ему бедренную кость. Когда через несколько минут к нему вернулось сознание, полковник увидел стоящего перед ним лейтенанта Кольба. Рыбьи губы лейтенанта изобразили подобие ободряющей улыбки, но в маленьких непроницаемых глазах и на холодном остроносом лице его полковник опять увидел какое-то хищное выражение. Не страх и растерянность, что, по мнению полковника, было бы естественным, а надменная жестокость. Он смотрел на полковника упорным и укоризненным взглядом и, словно читая его немой вопрос, докладывал:

– Ефрейтор Штиллинг и рядовой Граббе убиты. Зигфрид легко ранен в руку. Я послал его в штаб с донесением. За вами должны прийти санитары и врач. Ваше ранение… как я полагаю, господин полковник, серьезное. Я сделал перевязку, но…

Холодный и вежливый голос лейтенанта осекся, когда он увидел, как страдальчески исказилось болезненно-желтое лицо полковника.

– Вы ранены, Август? – с усилием проговорил Гуттен, глядя усталыми тоскливыми глазами на пятна крови, запекшиеся на руках и шинели Кольба.

– Никак нет, господин полковник. Бог миловал.

– Я вижу кровь, – вяло выдавил полковник. Острая боль постепенно затухала, но он чувствовал, как покидают его силы.

– Это ваша кровь, господин полковник, – глухо отозвался лейтенант, но слова его потонули в грохоте снарядов.

Артиллерия вела огонь по отступающему батальону немцев, так и не сумевшему вернуть утерянные в ночном бою позиции. Снаряды рвались недалеко от НП. Кольб видел, как суетливо и проворно бегут на запад солдаты, те самые, которые еще полчаса тому назад так медленно, возмутительно медленно шли на восток.

– Предатели! – выдавил сквозь зубы лейтенант Кольб и мысленно продолжал: «Их всех бы расстрелять. Из пулемета. Вот отсюда. Всех, до последнего».

Он попытался разглядеть последнего из отступающих и увидел, что за последним, прихрамывающим, должно быть, раненным в ногу солдатом идут два немецких танка с повернутыми на восток пушками и постреливают на ходу. «Прикрывают отход, подлецы, – решил Кольб. – Вместо того чтобы сражаться, стоять насмерть, они бегут, спасают шкуры свои». И тогда он вспомнил, что в наступление шло девять танков, а назад возвращаются только два. Где же остальные, что с ними стало?.. Бой ведут или догорают? (Он видел два горящих танка.) Такая мысль рождала в нем чувство подавленности.

– Август, подойди сюда, – услыхал он какой-то далекий, отрешенный голос полковника.

Кольб обернулся и увидел, как дрожат сухие посиневшие губы Гуттена. Взгляды их встретились, в глазах полковника лейтенант прочитал тоскливый страх и скорее чутьем, чем разумом, понял, что часы полковника сочтены. У него не было жалости к своему командиру, который теперь был ему в тягость, и этого своего чувства Кольб не пытался скрывать. Он смотрел на полковника хмуро и даже вызывающе, без малейшего сострадания или хотя бы сочувствия.

– Что там? – спросил Гуттен, слегка кивнув головой в сторону, где гремел бой.

Кольб надменно скривил губы: вопрос полковника ему показался странным, нелепо-ненужным и непонятным. Какое ему теперь дело до всего, что делается там, когда песенка полковника спета, ему бы самое время подумать о себе. Он ответил грубо, резко:

– Все то же. Наши отходят. Бегут.

– А мой полк? – тихо и медленно молвил Гуттен.

– Вам нельзя разговаривать, – вместо ответа назидательно сказал Кольб. – Вы много потеряли крови, это опасно.

Неучтивость адъютанта обидела и удивила полковника. Таким он никогда не видел лейтенанта Кольба. «Много потерял крови… это опасно», – мысленно повторил полковник слова лейтенанта. Он и сам это понимал, чувствовал, и его тревожила не столько острая боль, сколько ощущение угасающих сил. Но он не хотел смириться с мыслью, что это конец, Он знал случаи, когда, казалось, уже безнадежные тяжелораненые возвращались к жизни. Нужна только срочная операция. И он спросил Кольба, который с напряженной тревогой всматривался в сторону обороны первого батальона:

– Посмотрите, Август, не идут ли санитары?

Кольб мельком и небрежно взглянул в тыл и, ничего не ответив, снова продолжал смотреть в сторону фронта. Прикрывающие отход два танка уже удалились в село, в котором размещался штаб дивизии. Артиллерийская канонада умолкла, но тишина не воцарилась: справа и слева со все возрастающей силой продолжалась ружейно-пулеметная пальба, и Кольб понял, что это первый и второй батальоны вступили в бой с наступающим неприятелем. В сознании мелькнул вопрос полковника: «А мой полк?», который лейтенант не удостоил ответом. Хотел сейчас сказать, что полк ведет бой с наступающими русскими, но вместо этого сказал громко и отчаянно, не поворачиваясь лицом к полковнику:

– Похоже, что мы угодили в ловушку. Этот проклятый наблюдательный пункт…

Он не закончил фразу. Его напряженное внимание было направлено на танк, шедший с востока по тому же пути, по которому только что прошли два других танка, прикрывавших отступление пехоты. В первый момент лейтенанту показалось, что это советский танк, и тогда он сказал о ловушке. Но потом, когда танк подошел поближе, он понял свою ошибку: это был немецкий танк. Он шел медленно, с короткими остановками: видно, что-то не ладилось с мотором. Он напомнил Кольбу того прихрамывающего солдата, который замыкал колонну отступающих.

– Надо бы похоронить погибших, – сказал Гуттен, с грустью глядя на лежащие тут же трупы ефрейтора и солдата.

Кольб посмотрел сначала на полковника, затем скользнул по трупам взглядом, преисполненным холодного презрения, и сказал, имея в виду не столько Гуттена, сколько себя:

– Мой полковник, сейчас самое время позаботиться о живых.

На приход санитаров, а тем более врача Кольб не очень надеялся – нужно было искать какой-то другой выход. Когда танк поравнялся с НП – до него было метров двести – и сделал очередную остановку, Кольб выбежал из разрушенного блиндажа и, замахав руками, устремился к танку, рассчитывая на его помощь. Он был радостно изумлен, когда увидел, как быстро откликнулись танкисты на его зов.

– Какие молодцы! – вслух подумал Кольб и остановился.

Но танкисты почему-то побежали не к поджидавшему их лейтенанту, а в сторону села. Кольб был ошеломлен и потрясен таким вероломством. Поступок танкистов не укладывался в его сознании. Задыхаясь от обуреваемого гнева, он кричал:

– Свиньи! Предатели! Крысы!..

Он не понимал происходящего. Бросить танк и бежать?! Он допускал всякое: неполадки в механизмах или, возможно, кончилось горючее. Но зачем же бросать стальную крепость и бежать словно крысы с тонущего корабля? И не где-нибудь за линией переднего края, на «ничейной земле», а в расположении своих войск. В ярости Кольб выхватил из кобуры пистолет и дважды, не целясь, выстрелил в сторону танкистов, не причинив им никакого вреда. Да он и не хотел их убивать. Просто ему нужно было дать выход охватившему его гневу, который порождал хаос в мыслях. И только появление советских танков на стыке первого и второго батальонов вернуло его к действительности и многое прояснило. Состояние невозмутимого оптимизма и уверенности сменилось животным страхом. Он вдруг представил себе, как эти русские танки раздавят его, лейтенанта Кольба, вместе с полковником Гуттеном. Полковнику, разумеется, все равно – он обречен. Но он, лейтенант Кольб, чудом уцелевший от взрыва снаряда, помилованный судьбой, здоровый и невредимый, почему он должен погибать под вражеским танком, не убив ни одного коммуниста?.. Это несправедливо, такого не должно быть! – кричала в нем каждая клетка, и он, гонимый ужасом, вскочил в блиндаж. Во всем его облике было что-то хищное, первобытное и в то же время расчетливое. Полковник заметил это и каким-то особым чутьем понял, что час его пробил. Он посмотрел на своего адъютанта тепло и мягко, точно просил прощения, и сказал отчаянно и с чувством:

– Август, дорогой, не оставляй меня.

Кольб понял его слова по-своему: конечно же нельзя оставлять полковника живым. Он не должен попасть к русским в плен.

– Да, господин полковник, вы честно исполнили свой долг, – поспешно проговорил Кольб, вынимая из кобуры пистолет. – И я обязан исполнить свой долг перед фюрером.

Холодный и вежливый голос лейтенанта звучал решительно и твердо. Невозмутимые глаза смотрели в упор, и полковник увидел в них наглый, беспощадный блеск трусливого садиста. Густав Гуттен ясно осознал неотвратимость приговора, он понимал, что уже ничто, никакие мольбы и тем более угрозы не могут остановить руку убийцы, и все же сказал с тихой грустью:

– Зачем ты меня спас на Сере, чтобы…

Два выстрела оборвали его на полуслове. Кольб спешил. Его отчаянный взгляд торопливо и напряженно мерил расстояние до советских танков и до леса, за которым располагался второй батальон. «Успею», – лихорадочно решил он и бросился бежать в сторону леса.

По нему не стреляли, и советские танки не гнались за ним – они устремились в село, где находился штаб немецкой дивизии, в тыл полку Гуттена.

Очутившись на опушке леса, Кольб почувствовал себя в безопасности. Теперь можно было передохнуть и, главное, сосредоточиться, привести в порядок распуганные мысли, прежде чем он предстанет перед командиром второго батальона майором Розенбергом. Думая о полковнике Гуттене, он не испытывал не только угрызений совести, но даже обыкновенной человеческой жалости или сострадания. Свой поступок он считал в высшей степени благородным. Так велел ему долг. Долг был мерилом всех его действий и поступков. Понятие «совесть» он исключал как недостойное солдата чувство. Долг велел ему спасти жизнь своему командиру в мае 1940 года в бою с французами – и он спас. Сейчас же долг велел ему пристрелить тяжелораненого командира, дабы тот не попал в плен к неприятелю и не разгласил военную тайну, – и он хладнокровно спустил курок.

Но, размышляя таким образом, Кольб споткнулся о неприятную мысль: а как отнесется начальство к его поступку? Не подведет ли под военный трибунал? А не лучше ли изобразить смерть полковника несколько по-иному, не совсем так, как было в действительности? Например, не он стрелял в полковника, а сам Гуттен покончил с собой. Нет, такое не годится: пистолет-то полковника в кобуре! Как он не догадался вынуть. Это была его оплошность. И не одна. Нужно было извлечь документы полковника. Не догадался в спешке. В конце концов, полковник мог умереть от ран, и Кольб вынужден был оставить тело своего командира в тот момент, когда к НП приближались русские танки. А две пули в груди полковника? Их можно просто объяснить: стреляли русские в мертвого. Впрочем, едва ли придется кому-нибудь объяснять. Русские пробили брешь в обороне дивизии, и танки их, а затем и пехота устремились в эту брешь.

Майор Розенберг встретил адъютанта командира полка с чувством тревоги и надежды: прорыв советских танков в сторону села и выход в тыл обороняющимся вселил в него чувство тревоги и неуверенности. Тем более что непосредственно перед фронтом обороны второго батальона советские войска не проявляли особой активности. По крайней мере, не атаковали позиции майора Розенберга.

Сообщение Кольба не обрадовало командира батальона.

– Это что же – русские танки в нашем тылу? – проговорил майор, растерянно уставившись на Кольба.

– И пехота. А возможно, и конница, – спокойно добавил Кольб. Ему хотелось дразнить Розенберга, ему доставляло удовольствие видеть растерянность и страх на жирном лице майора.

– Так что батальону придется вести бой в окружении, – добавил Кольб все тем же невозмутимым тоном, в котором сквозило превосходство.

Холодный, язвительный тон адъютанта раздражал командира батальона. По крайней мере здесь, в такой сложной обстановке, его заносчивость была неуместной. И чтобы осадить этого выскочку, майор Розенберг сурово упрекнул:

– А почему вы, лейтенант Кольб, не позаботились вынести тело полковника Гуттена? Это ваш долг. Командира полка нужно похоронить со всеми почестями.

– Я свой долг исполнил, господин майор, – сухо отчеканил Кольб, – а теперь ваш долг – послать солдат на бывший наблюдательный пункт за телом убитого. Хотя я не уверен, что им удастся туда пройти. Там уже русские.

Розенберг понимал резонность слов Кольба и все же был уязвлен ответом лейтенанта. Сказал сокрушенно:

– Бедный полковник. Я вспомнил встречу Нового года. Мм-да, мог ли он предчувствовать?.. – И вдруг: – А вы много убили коммунистов, Кольб?

– Столько же, сколько и вы, господин майор, – парировал адъютант. – Но у нас с вами еще есть шансы.

Розенберг криво усмехнулся в лицо Кольбу. В шансы он не очень верил.

15 января Гитлер наконец внял мольбе фельдмаршала Клюге и разрешил отвести войска на заранее подготовленные рубежи.

По-прежнему в Подмосковье стояли крепкие морозы. Наступление войск Западного фронта не прекращалось ни днем, ни ночью. Утром 17 января войска пятой армии освободили Рузу. В ночь на 19 января 50-я дивизия генерала Лебеденко ворвалась на станцию Можайск, а ровно через сутки 82-я дивизия генерала Орлова штурмом овладела Можайском. На центральной площади города среди еще не остывших пожарищ, руин и обломков возник стихийный митинг. Перед освобожденными и освободителями с краткой речью выступил командарм Говоров.

Пятая армия шла на Бородино.

Дивизия Полосухина наступала южнее автострады Москва – Минск, на левом фланге армии. У отступающего под натиском наших войск противника в это время не было сплошного фронта. Его оборона состояла из густой сети узлов сопротивления, хорошо укрепленных, но не всегда связанных между собой системой огня. Поэтому в немецкой обороне образовались щели, в которые просачивались наши подразделения, а иногда и целые части. В тылу наших войск, таким образом, оставались окруженные гарнизоны немцев, которых затем добивали вторые эшелоны наступающих.

Так случилось и на этот раз.

Совещание в политотделе армии было недолгим, и Брусничкин уже после полудня возвращался в свой полк. Утром, когда они с Чумаевым ехали на санях в политотдел, светило низкое, неброское, робкое солнце, звонко скрипели полозья, в безветренном морозном воздухе над вспотевшей лошадью клубился пар, а теперь погода вдруг испортилась. Небо затянул серый непроницаемый полог, мороз слегка ослаб, но теплей от этого не стало, пожалуй, наоборот: колючий, обжигающий восточный ветер погнал по полю злую поземку, которая быстро наметала сугробы в самых нежеланных местах.

Обратно ехали уже впятером: Брусничкин вез пополнение – трех политбойцов, с которыми он не успел еще как следует познакомиться. Некогда было. До начала совещания он сделал большое для полка дело: заполучил машину снарядов, в которых так нуждался их полк. По его расчетам, машина эта уже должна прийти в полк, и Леонид Викторович представлял, как обрадуется Макаров.

Сидя в санях рядом с Чумаевым, шумливо погоняющим лошадь, Брусничкин в мыслях все еще не мог отвлечься от только что закончившегося совещания. Он как бы заново переживал все, что было час тому назад, испытывая при этом смешанное чувство неловкости, стыда за себя, признательности докладчику – начальнику политотдела армии за его деликатность и такт. В своем кратком, но содержательном, насыщенном анализом фактов и примеров докладе начальник политотдела говорил о работе политорганов в оборонительных боях и в условиях нашего контрнаступления. Поскольку на совещании присутствовали главным образом комиссары частей, то основной упор докладчик делал на их работу. Он называл имена комиссаров, чей опыт может служить добрым примером для подражания. В числе других вспомнил и покойного Александра Владимировича Гоголева. О Брусничкине же ни слова. Леонид Викторович насторожился, когда докладчик заговорил о недостатках и упущениях. «Некоторые комиссары отсиживаются в штабных землянках, редко бывают в окопах и у орудийных расчетов», – говорил, докладчик и смотрел на Брусничкина. И от этого взгляда лицо Леонида Викторовича делалось багровым, он ожидал, что сейчас будет названо его имя, но начальник политотдела продолжал говорить о том, что некоторые комиссары плохо знают личный состав, не всегда находят путь к сердцу воина, а Брусничкин думал: «Имеет в виду меня, определенно. Сейчас назовет мою фамилию». Но докладчик никого конкретно не назвал, и Леонид Викторович мысленно поблагодарил его.

Стараясь быть объективным, Брусничкин сам себе признавался, что многие упущения и недостатки, о которых говорил докладчик, касаются непосредственно его. В душе он был довольно самокритичен, хотя и пытался если не оправдать, то объяснить свои недостатки и слабости. И прежде всего объяснял тем, что человек он сугубо штатский и совсем новичок как политработник да к тому же до назначения в полк Макарова имел смутные, дилетантские представления об артиллерии. Все это ему пришлось осваивать на ходу, в боях, и нередко он просто терялся, не зная, как себя вести, как поступать в той или иной обстановке. Он понимал свои слабости, старался побороть их, изжить, но многое ему в силу характера, которым наградила его природа, не удавалось. Казалось бы, простой вопрос: найти путь к сердцу воина. А вот поди же, не получалось у Леонида Викторовича, не умел он расположить к себе людей. И что удивительно – человек-то он был общительный, как говорится, компанейский, но общительность его ограничивалась определенным кругом людей «своего уровня и ранга». Так называемых низов, простонародья, Брусничкин, в сущности, не знал, не понимал и, вместо того чтобы узнать и понять, сторонился, не находил общего языка. Но и на этот случай у него было объяснение: рос, мол, он и воспитывался в семье столичных интеллигентов, в среде врачей и юристов.

Да вот хотя бы эти трое политбойцов, направленных политотделом в их полк, что они за люди? Молчаливые, неразговорчивые? Или просто стесняются его? А ведь они должны быть душой подразделения, живым примером для бойцов. Все трое – коммунисты. Надо бы заговорить. Но с чего начать? Не с погоды же. И Леонид Викторович сказал:

– Ну что ж, товарищи, давайте будем знакомиться. Моя фамилия Брусничкин, имя Леонид, а отца Виктором звали. А вас?

Леонид Викторович обратился к солдату, несомненно, самому пожилому из политбойцов, на вид степенному, крепкому, одетому в новую телогрейку и новые серые валенки. Короткую шею его укутывал серый пуховый шарф. Автомат он держал у груди ласково, как ребенка.

– Попов Николай Григорьевич, – ответил боец просто.

Брусничкин обратил внимание на несоответствие выражения лица и глаз Попова. Карие глаза его были суровыми, а лицо, смуглое, с мясистым утиным носом, – по-детски добродушным. Брусничкину показалось, что это закаленный в боях воин. Но потом выяснилось, что политбоец Попов на фронте всего-то третий день, работал он на московском заводе «Серп и Молот». На фронт просился много раз, еще когда формировалось ополчение, но его не отпускали: нужный был на заводе человек. И он в течение шести месяцев готовил себе замену. И подготовил. Когда жена его, Степанида Никифоровна, заняла место мужа и делом доказала, что она будет справляться не хуже своего Григорьича, директор и секретарь парткома согласились отпустить Попова на фронт.

Попов говорил о себе неторопливо, но кратко, нехотя выдавливал скупые слова, даже не сказал, что на заводе был членом парткома. И Брусничкин подумал: рабочий-то он, видно, хороший, но как в бою поведет себя? Сам не обстрелян, а другим должен пример подавать. И сорвалось у него совсем помимо воли:

– Значит, пороху не пришлось понюхать. – И, чтоб немного смягчить эти слова и не обидеть политбойца, прибавил: – Это ничего, быстро обвыкнетесь.

Леонид Викторович нарочно ввернул слово «обвыкнетесь».

– Постараемся, товарищ комиссар, – все так же просто ответил Попов и добавил: – А что касается пороху, так я его в Гражданскую досыта нанюхался.

– Вот как! Где же?

– На Урале. Каширин нами командовал. А потом Блюхер. Тридцатая дивизия. Помните песню: «Вдоль голубых Уральских гор, в боях Чингарской переправы…» Это про нашу, тридцатую. В боях за Крым меня ранили осколком снаряда.

И замолчал. Брусничкин сразу прикинул в уме, в какую батарею направить политбойца Попова. Решил: к Думчеву. Потом поднял вопросительный взгляд на другого бойца. Тот был в поношенном полушубке военного покроя. Лицо грубоватое, взгляд решительный. Произвел впечатление бывалого солдата, представился по-военному:

– Ефрейтор Буланов. На фронте с начала войны. Был ранен под Смоленском. Лежал в госпитале в Свердловске. Потом работал малость. А теперь вот сам попросился на фронт, потому как рана зажила и я здоров окончательно. В партии состою с тридцать восьмого года.

– В каких войсках служили? – поинтересовался Леонид Викторович.

– Артиллерист. Был заряжающим. Могу и за наводчика.

Третьего политбойца звали Валерием Черноглазовым. Это был худенький паренек, в прошлом секретарь комитета комсомола, до последнего времени работал в столичной милиции. На фронт попал впервые. Но Брусничкину и он понравился: общительный, задорный, такой сумеет быстро найти с бойцами общий язык. Черноглазов увлекательно рассказывал, как они в Москве в тревожные дни октября – ноября ловили фашистских лазутчиков, паникеров, провокаторов и спекулянтов. Его слушали с интересом, пока не нагнали три автомашины. Впереди в снежной замети буксовал пятитонный грузовик со снарядами, преградив путь шедшим за ним полуторке с продуктами и санитарному фургону.

Чумаев свернул на обочину и, обогнав машины, остановил лошадь, сказав с удивлением.

– Так это ж наша машина, товарищ старший батальонный комиссар, со снарядами.

Брусничкин слез с саней. К нему подошел знакомый старшина – лицо потное, усталое, в руках лопата. Виновато доложил:

– Застряли, товарищ комиссар. Больше часа волыним, а там наши ждут снаряды.

– А у нас из-за них люди без харчей сидят. Мы б на своей полуторке в два счета проскочили, – по-петушиному ввернул шустро подбежавший лейтенант, который до этого сидел в кабине и наблюдал, как старшина с тремя шоферами расчищают дорогу. Брусничкин был в полушубке, и лейтенант не знал, в каком звании этот незнакомый начальник.

– Чем ругаться, вы бы лучше помогли дорогу расчистить, – зло пробурчал старшина в сторону лейтенанта.

– А вы не указывайте и не учите меня, – прикрикнул лейтенант на старшину. – Вести себя не умеете со старшими.

Брусничкин отозвал лейтенанта в сторонку, потребовал предъявить документы, а потом сказал:

– Вы, лейтенант, не научились вести себя с младшими по званию. Старшина прав: почему вы не помогаете расчищать дорогу? Изображаете из себя барчука.

– На всех лопат не хватает, – оправдывался лейтенант. – Да разве ее расчистишь? Тут надо бы под колеса чего-нибудь подложить.

– Так в чем же дело? Пойдите в лес, нарубите лапника, – подсказал Брусничкин.

– Без топора как его нарубишь?

– Наломайте.

– Есть топор, – отозвался водитель первой машины.

Леонида Викторовича огорчало, что машина со снарядами задержалась в пути. И вспомнился Брусничкину тот день, когда он был послан командующим Говоровым выяснить обстановку в дивизионе Князева, окруженном немцами. Нехорошо он тогда поступил с Князевым. Тот разговор он всегда вспоминал с чувством неловкости и стыда. Ему пришла мысль переложить часть снарядов на сани и побыстрей отправить их в полк, потому что трудно сказать, как долго они еще провозятся здесь, вытаскивая машину. Вместе с Чумаевым сопровождать снаряды поехал ефрейтор Буланов. Затем Брусничкин послал в лес за лапником Попова, Черноглазова, санинструктора и старшину, а трем водителям и лейтенанту приказал расчищать дорогу.

Мелколесье, кустарники начинались почти от самой дороги, но настоящий лес темнел зубчатой стеной в полукилометре. Постепенно ветер начал ослабевать, но пошел снег. Брусничкин наблюдал, как ловко орудует лопатой шофер санитарного фургона и как неумело это получается у лейтенанта. Леонид Викторович никогда в своей жизни не держал в руках лопаты, но ему было тошно смотреть на работу лейтенанта. «Да что это он? Нарочно, что ли?» – подумал Брусничкин и, подойдя к лейтенанту, попросил:

– Дайте-ка мне.

Лейтенант с некоторым удивлением, но охотно отдал лопату.

Брусничкин старался работать так, как это делал шофер «санитарки». Незаметно сгущались сумерки, работа спорилась, и водитель «санитарки» с уверенностью сказал:

– Выберемся. Принесут ребята лапник, и будет полный порядок.

– Я думаю, теперь мы и без лапника выскочим, – сказал водитель первой машины и пошел к кабине.

Взревел мотор, и пятитонка осторожно, точно боясь поскользнуться, тронулась с места, медленно пошла вперед и, выйдя на твердую дорогу, остановилась. За ней вышли и две другие машины. Брусничкин облегченно вздохнул, вытирая вспотевшее лицо, подумал, как бы вызвать ушедших за лапником. «Может, выстрелить раза три в воздух, догадаются». И только было подумал так, как длинная автоматная очередь прострочила в стороне леса. Потом еще, еще, но уже короткие очереди и одиночные выстрелы. Это было неожиданно. Водители и лейтенант подошли к Брусничкину. На встревоженных лицах общий вопрос и недоумение. «Возможно, столкнулись с немцами», – подумал Брусничкин. Как старший, он должен был принять какое-то решение. «Только не бездействие», – мелькнула первая мысль, и он твердым, уверенным голосом приказал:

– Машины с боеприпасами и продовольствием немедленно отправляются в свои части. А вы, – обратился он к водителю «санитарки», – останьтесь на месте и ждите нас. Вы, лейтенант, пойдете со мной.

– Но я должен сопровождать свою машину, там продукты, – несколько растерянно сказал лейтенант.

– Продукты доставит шофер. Выполняйте приказ. – Голос Брусничкина тверд и категоричен. – За мной!

Он решительно и широко зашагал в сторону леса по следам ушедших за лапником. Лишь один раз оглянулся назад, чтобы убедиться, идет ли за ним лейтенант. А лейтенант тем временем как ни в чем не бывало направился к своей машине. Брусничкин остановился и грозно крикнул:

– Товарищ лейтенант! Ко мне…

Вид у него был решительный и яростный. Лейтенант обернулся и не спеша направился к комиссару. Брусничкин ждал. И когда тот подошел вплотную, Леонид Викторович сквозь зубы процедил ему в лицо:

– Вы трус. Позорите себя перед бойцами…

– Я только приказал своему водителю ждать меня, – оправдывался лейтенант.

– Здесь я приказываю. Вашу машину с продуктами давно ждут бойцы на передовой. – И, резко взмахнув рукой в сторону машин, приказал: – Поезжайте!.. А вы идите вперед, да поживей.

Последнее касалось лейтенанта.

Между тем стрельба в лесу прекратилась. Брусничкин шагал широко, наступая на пятки неуверенно идущему лейтенанту, видел перед собой его съежившуюся фигуру, одетую в новый полушубок, и не мог подавить в себе чувства негодования, граничащего с презрением. Больше всего его возмущало в молодом командире высокомерие и трусость. «Трус всегда высокомерен», – подумал Брусничкин и спросил:

– Вы давно на фронте?

– Пятый день, – с приглушенной обидой ответил лейтенант.

– А до этого чем занимались?

– Учился в военном училище.

– Трусости вас тоже учили? – больно уколол Брусничкин все еще раздраженным тоном. Сказал и тут же пожалел о сказанном, потому что снова вспомнил эпизод с Князевым и с угрызением совести подумал: «А ведь и я тогда вел себя не лучше этого лейтенанта. Ему простительней: он – мальчишка».

И от такой мысли все в нем улеглось, успокоилось раздражение и неприязнь к молодому лейтенанту.

– Идут, – сказал лейтенант, обрадованно и напряженно глядя вперед. – Наши. И лапник несут. А он теперь ни к чему.

«Тогда что означала стрельба?» – с недоумением подумал Брусничкин. Вскоре подошедший старшина, бросив на снег охапку лапника, доложил, что в лесу они неожиданно столкнулись с группой немцев, которые грелись у костра и, увидев их, открыли огонь. Наши ответили. Немцы, подняв беспорядочную пальбу, поспешили в глубь леса.

– Вы их не преследовали? – спросил Брусничкин.

– Бесполезно, товарищ комиссар, – виновато помялся старшина, – силы не равны: нас четверо, а их не меньше взвода, а может, и рота.

– Хорошо, – сказал Брусничкин и подумал: «Ну что за ребята – золото: столкнулись с численно превосходящим врагом, загнали его в лес и о лапнике не забыли». Сказал: – Это бросьте, машины и так вышли.

– Нет, товарищ комиссар, возьмем. Еще пригодится. Дорожка тут известно какая – фронтовая, – ответил старшина и поднял свой лапник.

Когда все уселись в санитарный фургон и начали оживленно вспоминать недавнюю встречу в лесу, Брусничкин подумал, что нужно немедленно сообщить в штаб армии о немцах, которые оказались в нашем тылу. Таких разрозненных недобитых групп и целых подразделений немцев немало бродит по лесам в попытке пробиться через линию фронта к своим. Их нужно как можно быстрей обезвредить, обезопасить от них наши тылы и коммуникации.

…Батальон Сухова наступал на деревню Дворики. И здесь, как это часто случалось, от Двориков остались одни головешки, в буквальном смысле ни кола ни двора, но место это – высотку над ручьем, расположенную между двумя опорными пунктами, – немцы хорошо укрепили, и обойти его не было никакой возможности. Взять эти Дворики с ходу не удалось, и батальон отошел на исходные позиции, ожидая подхода артиллерии. Сухов ругался: опять бог войны отстал от матушки-пехоты. Дружески язвил по адресу капитана Думчева. Комбат, конечно, понимал, как трудно достается артиллерии. Не хватает тягачей, транспорта; полк Макарова почти целиком на конной тяге. Сказывается большой некомплект лошадей, а те, что есть, до такой степени загнаны, что еле на ногах держатся. Доходяги, измученные, истощенные. Фуража не хватает. Теперь постоянно приходится совершать многокилометровые марши по глубокому снегу, через овраги, ручьи и реки. Думчев говорит: в обороне в осеннюю распутицу и то легче было. А тут разве угонишься за пехотой при таком темпе наступления?

18 февраля полк Макарова переходил на новые позиции. Полк спешил, артиллеристы понимали, что пехота ждет их огонька. Глеб, Брусничкин и Саша ехали в одних санях. Леонид Викторович, как обычно, в присутствии Саши много балагурил, откровенно любезничал с ней, сыпал комплименты, словно хотел этим досадить Макарову, к которому, по его убеждению, Саша была неравнодушна.

– Там, за рощицей, что-то чернеет, – проговорил задумчиво Глеб, глядя в бинокль. – Похоже, стога сена. Это было бы как нельзя кстати.

– Надо послать разведать, – быстро сообразил Брусничкин.

– Послать-то некого. Разве что наших ординарцев.

– Конечно, пусть Чумаев и Коля добегут и выяснят, – охотно согласился Брусничкин. – Сенцо нам не помешает.

Ординарцы ехали сзади на второй подводе, и Глеб сразу же распорядился, назначив Чумаева старшим, и предупредил:

– Будьте осмотрительны.

Это обычное в таких случаях предупреждение встревожило Сашу. Сердце матери всегда настороже и в тревоге, когда рядом с ее ребенком ходит опасность. Она тоже шепотом напутствовала сына:

– Смотри, сынок. Говорят, в лесах полно немцев, которые из окружения выходят.

– Да что ты, мама, какие там немцы, – небрежно отмахнулся Коля. В парнишке заговорило мужское самолюбие. – А хоть бы и немцы – у нас есть чем угостить. – И Коля хлопнул правой рукой по кобуре нагана, а левой достал из кармана гранату-лимонку и широко заулыбался.

Саша только вздохнула и сокрушенно покачала головой. Подумала: «Совсем еще дитя, а вишь как хорохорится. Хорошо, что рядом будет Чумаев: этот – мужичок осторожный, зря голову под пулю не подставит. Семь раз отмерит, прежде чем отрезать». Успокоила себя таким образом.

О том, что Чумаев осторожен и трусоват, знали многие в артиллерийском полку и незлобливо подшучивали над ординарцем комиссара. Чумаев не обижался: пускай себе болтают, его от насмешек не убудет. Насмешки – не пули, они безопасны, особенно если к ним привыкнуть и не обращать внимания.

Тяжело идти по целине. Рощица только кажется, что близко, а на самом деле до нее километра полтора набежит, если не с гаком. Коля идет впереди: ему что, он легкий, не проваливается – его снежный наст держит. Шустрый парень. Чумаев даже завидует ему. Он всем завидует: шустрым и нерасторопным, толстым и тонким, здоровым и больным. Такой у него характер, у Егора Чумаева. Не завидует, пожалуй, только Кузьме Акулову: в душе считает его поступок не подвигом, а глупостью.

Справа – лес, впереди рощица насквозь просматривается, за ней действительно что-то чернеет. Пока трудно сказать, что именно: может, деревья, а может, и стога. Полковник в бинокль смотрел, ему видней. А у Чумаева нет бинокля. И у Коли нет. Но он глазастый, молодые глаза хорошо видят. Только что он в стогах понимает. Одним словом, москвич, горожанин. Слева – косогор, на нем стайка берез одиноко и сиротливо молчит. Должно быть, там хутор был, да от него ничего не осталось. Впереди, за рощицей, в мглистой дымке темнеет лес. Леса, леса Подмосковья.

Когда добрались до рощицы, Чумаев оглянулся: дорога, по которой шел полк, теперь безлюдна, артиллеристы скрылись за бугром. И Чумаеву стало как-то не по себе, тоскливо и одиноко. В голову лезут всякие беспокойные мысли. И день под стать его мыслям: серый, угрюмый, без просветов. Небо слилось с землей, размыло горизонт, все потонуло в сумерках, хотя время к полудню приближается. Мороз ослаб, и ветра нет. Тихо.

Чумаев не поспевает за Колей. Мальчишке что: он налегке, с одним наганом, а у Егора винтовка, она, считай, десяток наганов перетянет, если на весы бросить. Да гранаты. Да вещевой мешок. А Коля свой на санях оставил. Мог и Чумаев оставить, но решил, что так надежней. Вещмешок всегда при себе сподручней держать. Чумаев еще в середине рощицы, а Коля уже на противоположной опушке. Остановился, поджидает старшóго, вперед смотрит и по сторонам. Впереди тихо, только на западе, за бугром, скрывшим полк, слышна далекая стрельба. Справа лес угрюмо молчит, и в этом его молчании кроется нечто загадочное и таинственное.

– Ну вон, смотри, – указывает Коля на два стога, до которых от них метров двести.

– Точно, полковник не ошибся – сено, – говорит Чумаев.

– А ты почем знаешь? Может, совсем и не сено.

– А что еще?

– Солома, – вполне серьезно сказал Коля.

– Со-ло-ма, – передразнил Чумаев. – Какой спец по части фуража объявился. Ты в деревне-то когда-нибудь бывал? Не приходилось? Сразу видно – москвич.

– А почему не солома?

– В стогах солома? Отродясь такого не видал.

Наивность Коли раздражает Чумаева. Но Коля настойчив, твердит свое:

– У вас не бывает, а тут может. Везде по-разному. Пойдем проверим. Полковник что приказывал? Выяснить и доложить.

– Руками, что ль, пощупать? Глазам не доверяешь?

– И руками. Полковник как сказал? Дойти до стогов, узнать.

– Ну и иди, если ты собственным глазам не веришь. А я не дурак, чтоб зазря сугробы месить. Нам еще вон сколько назад но снегу шастать. К обеду до своих добраться бы.

Коля пошел к стогам, а Чумаев втиснулся в развилку двух берез-близнецов, прислонил к стволу винтовку, закурил. Глядя на удаляющегося Колю, подумал: «Зарыться бы сейчас в стог душистого сена, хранящего летнее тепло, и соснуть, как в берлоге, часок-другой. А Коля – чудак, наивный мальчишка. Зачем поплелся, когда и так видно. Верно говорят: глупая голова ногам покою не дает. Ну да пусть его».

И вдруг видит, как справа от леса прямехонько на рощицу, где он сидит, идут три немца. Сомнений никаких – определенно немцы. Автоматы на шее болтаются, в длинных шинелях, а головы чем-то обмотаны. Ну точно огородные пугала. Смехота – срамота. Да только Чумаеву не до смеха. Видит, на опушке леса какое-то шевеление. Присмотрелся: господи, царица небесная, да там же целый муравейник немчуры, тьма-тьмущая!

Всполошился Чумаев, екнуло сердце, холодный пот по спине пробежал. Схватил винтовку, глянул на стога, а Коли нет. Куда же он подевался? За стог, стало быть, зашел? Крикнуть ему, что ли? Предупредить? Да нет, боязно: немцы услышат. И мешкать нельзя. Так что же делать? Вот она – смертушка-беда, нежданно-негаданно нагрянула.

Чумаев загнал патрон в патронник и, не раздумывая, что есть силы помчался по роще в западном направлении, куда ушел их полк. Только бы поскорей оторваться от немцев. Пока что они его не видят, роща скрывает. А как заметят – стрелять начнут. Расстояние между ними постепенно удлиняется, но пуля дура, далеко летит и за полкилометра может настигнуть.

Он изредка оглядывался, скользил поспешным, пугливым взглядом по стогам, все Колю надеялся увидеть. Не было Коли. Что с ним будет? Убьют или в плен возьмут. А это, считай, что в лоб, что по лбу, один хрен. Пропал ни за что, а вернее, из-за глупости своей. Послушался бы старшего…

…Тра-та-та… Это из автомата. Оборвались мысли о Коле. Теперь впору о себе подумать. Стреляют, а куда – неизвестно. Снова очередь из автомата. И пули жиг-жиг – значит, по нему. Выходит, заметили. Теперь дай бог ноги. А пот уже не холодный, а горячий струится по лицу, солено попадает в глаза. Жарко и тяжело. Сбросить бы полушубок и винтовку. Все равно лишние, только мешают. Да нельзя, не положено. Стреляют еще, но пули уже не свистят. Возможно, с Колей идет перестрелка. Он несколько раз падал в снег, вставал и снова бежал изо всех сил.

Стрельба наконец утихла. Чумаев обернулся: немцы далеко, в рощу вошли, заполонили всю до краев. Пропал Коля. Что поделаешь – царство ему небесное. Сам виноват. Да и к чему теперь виновных искать. Виновных… И вдруг эта мысль больно ужалила Чумаева. Что он скажет полковнику? И как полковник посмотрит на его, Чумаева, поступок? А собственно, что он должен был сделать в данной ситуации? Помочь Коле он все равно не смог бы, только на себя бы смерть накликал. Какая польза для полка, если б они оба погибли? А так хоть один в живых остался, чтоб предупредить полк об опасности, которая грозит ему с тыла. Нет, он, Чумаев, думал не о себе, он думал о своих товарищах, он полк спасал от нависшей над ним опасности.

Эта мысль успокаивала. С ней он и предстал перед полковником Макаровым.

Полк Макарова только что занял огневые позиции. Глеб с группой командиров находился на своем КП. Адъютант Думбадзе доложил, что телефонная связь с дивизией установлена. Глеб попросил его соединить с комдивом.

– Товарищ полковник, у телефона начальник оперативного отдела, – сказал Думбадзе и передал Глебу трубку полевого телефона.

– Я прошу полковника Полосухина, – сказал Глеб.

– Дивизией командует комиссар Мартынов, – ответили на другом конце провода, и в тоне, каким были произнесены эти слова, чуткое сердце Макарова уловило что-то напряженное, предвещающее беду.

– А Виктор Иванович? – сорвалось тревожное у Глеба.

– Виктор Иванович убит.

– Как?.. Когда это случилось?! Насмерть?..

– Убивают всегда насмерть, – холодно и резко ответил начальник оперативного отдела и после краткой паузы, уже смягчившись, пояснил: – Сегодня утром. Комдив с ординарцем и командиром батальона вышел на рекогносцировку к высоте двести шестьдесят один. На высоте в пятистах метрах были немцы. Очередью из пулемета всех троих наповал.

«Наповал… Виктор Иванович… наповал», – сверлило мозг, и Глеб не знал, что говорить. Он молчал, ошеломленный страшной вестью.

– А вы что хотели? – спросил начальник оперативного отдела.

– Я хотел доложить комдиву: полк вышел на огневые позиции в трех километрах восточнее Двориков, – сказал Глеб деревянным, не своим голосом.

– Долго вы выходите. У Двориков заминка. Батальон Сухова топчется на месте, ожидая вашей поддержки.

– Да-да, будет поддержка, – машинально обронил Макаров и положил трубку. Затем поднял усталые, потухшие глаза на Судоплатова, на Брусничкина и остановил отчаянный, тяжелый взгляд на Саше. Глухо сказал: – Виктор Иванович Полосухин убит… Сегодня утром.

Вот в это самое неподходящее время и появился на КП Егор Чумаев. Лицо потное, из-под сбитой набок ушанки выползла на лоб белесая прядь мокрых, слипшихся волос. Ворот полушубка расстегнут, пуговицы оторваны. Уже этот вид вызвал у Глеба чувство раздражения. Он поморщился и хотел сделать Чумаеву замечание, но тот уже докладывал, заикаясь и проглатывая окончания слов:

– Товарищ полковник… там… немцы… Сюда идут.

В его торопливых словах звучали страх и паника. Эту панику и страх легко было читать на бледно-сером лице и в круглых птичьих глазах Чумаева.

– Где там? – небрежно спросил Глеб.

– В роще, недалеко от стогов.

Весть о гибели Полосухина еще не улеглась в потрясенном сознании Глеба, и он смутно воспринимал слова Чумаева. Но когда тот упомянул стога, Глеб сразу понял, о чем идет речь, вспомнив, куда и зачем посылал ординарцев. Спросил стремительно:

– Где Коля?

– Он там, – понизив голос, робко ответил Чумаев и нервозно дернул плечом.

– Где там? – Глаза Глеба смотрели на Чумаева злобно, в упор. – Говори толком!

– Он пошел к стогам, а тут немцы…

– Где тут?! – нетерпеливо перебил Глеб, повысив голос. В блуждающих глазах Чумаева он прочитал случившуюся беду.

– В роще, за которой стога, – робко ответил Чумаев, лихорадочно соображая, как и что отвечать на другие вопросы полковника.

– А Коля? Где он? – В глазах Глеба вспыхнуло негодование.

– Наверно, в плену, – еле слышно выдавил Чумаев и потупил взгляд.

– Как в плену?! – не выдержав, воскликнула Саша. – Вы разве не вместе были?

Она сделала стремительное движение в сторону Чумаева, словно желала добиться от него опровержения только что сказанных слов. Но тупое выражение вдруг побледневшего лица Чумаева, лица, на котором никогда не было никакой одухотворенности, не обещало ничего утешительного, и она скорее чутьем, чем разумом, поняла, что случилось самое страшное в ее жизни.

– Сначала были вместе, – отвечал Чумаев, уставившись на Сашу беспокойным и подозрительным взглядом. – Только я сел у березы портянку поправить, натер ногу… – Хотел сказать «до крови», но осмотрительно не сказал: а вдруг проверят? – А Коля пошел к стогу. В это время немцы из леса и – прямо на меня. Я начал стрелять… – Он опять запнулся, пожалел, что соврал о стрельбе: а вдруг проверят винтовку? – Они тоже стреляли по мне из автоматов. Их много. Они начали меня окружать, и я побежал сюда, чтоб предупредить вас…

Блуждающий, вкрадчивый взгляд Чумаева возбуждал подозрение. Глеб жестом руки прервал его речь и отдал распоряжение Судоплатову срочно связаться с Суховым и поддержать огнем его батальон. Потом приказал Думбадзе садиться на лошадь и выяснить обстановку в районе стогов. Появление немцев в тылу полка встревожило, хотя и не удивило: вероятно, какая-то недобитая гитлеровская часть пробивается к своим из окружения. Теперь они втроем остались слушать Чумаева: Макаров, Брусничкин и Саша. Глеб пожалел, что этот разговор произошел в присутствии Саши, он понимал, каково матери услышать такое.

– Но где ты оставил Колю? – спросил Брусничкин.

– У стогов. Он там оставался. Я кричал ему, чтоб он бежал, но он не слышал: был за стогом, с другой стороны.

– Почему ты решил, что немцы взяли его в плен? – настойчиво спросил Глеб. – Ты сам видел?

– Нет, я только слышал, как они кричали «Хальт!» и «Хенде хох!» и стреляли. Возможно, убили, – с холодной жестокостью отвечал Чумаев, совсем не думая, что здесь присутствует мать Коли. В тоне его было нечто оскорбительное.

Терпение Глеба истощилось. Теперь он понял всю низость и подлость поступка Чумаева. Прикрыл руками глаза и, ни на кого не глядя, тихо, с усилием сдерживая себя, выдавил:

– Шкура…

Ядовитая, презрительная усмешка скривила пухлые губы Брусничкина. Он сказал, сверля Чумаева настойчивым взглядом:

– Шкура – это значит трус и предатель. Понятно?

– Я только хотел предупредить, что немцы у нас в тылу, – еле слышно проговорил Чумаев.

И вдруг губы его задрожали мелкой дрожью, а из правого глаза выкатилась и медленно поползла по бледному лицу одинокая слеза. Глеб опустил руки, с сочувствием и грустью посмотрел на Сашу и затем скользнул взглядом по Чумаеву, произнес только одно слово:

– Вон!..

Тревожная команда «Воздух!» прервала их разговор. Гитлеровские бомбардировщики шли на большой высоте. Зенитная пушка торопливо вякнула в небо несколько раз и умолкла – очевидно, ее прислуга поняла, что самолеты недосягаемы для 37-миллиметровых снарядов.

Егор Чумаев, выбежав с КП, сразу увидел в небе над собой самолеты врага, и, более того, он увидел, как из самолетов одна за другой посыпались бомбы. И еще увидел он, что следом за ним бежит Саша и о чем-то спрашивает, просит, требует. Но он не вникает в смысл ее вопросов и просьб. Он лишь слышит ее умоляющий голос, но не разбирает слов. Тоже нашла время: до того ли теперь. Или не видит, что прямо на голову падают бомбы, что осталось жить на этом свете, может, последнюю минуту. Чумаев только успевает в ответ на слова Саши в отчаянии махнуть рукой и дико, по-звериному крикнуть: «Ложись!» И сам с размаху падает плашмя в снег, распластав руки. Вот она, смерть, конец всему и всем. И ничего в этой жизни, на этой холодной земле уже не останется, ничего, кроме черной пустоты, потому что не будет жить Егор Чумаев. А без него – какая жизнь?

Последнее, что услыхал он, был раздирающий душу и леденящий сердце свист. Это свистела падающая на землю смерть. Взрывов Чумаев уже не слышал.

Саша не видела самолетов, не слышала свиста бомб. И легла она в снег, только повинуясь безумному голосу и отчаянному жесту Чумаева. Даже мощные взрывы, от которых содрогнулись воздух и земля, прозвучали для нее обыденно и привычно, как ежеминутные винтовочные выстрелы. Вся она была поглощена одной мыслью о сыне, гибель которого делала ее жизнь бессмысленной. Если потерю мужа она перенесла сравнительно легко, как нечто естественное и неизбежное на войне, к тому же произошедшее вдали от нее, то смерть единственного сына, ее Коли для нее была страшнее всяких напастей и бед. Она во всем винила только себя: это она не воспрепятствовала ему бежать на фронт, она не уберегла его. Она возложила на себя такой крест, который не сможет нести, не переживет этого горя и сама пойдет под вражескую пулю, безбоязненно и даже с облегчением, потому что жить в таком горе невыносимо.

Где-то в глубине души Саша надеялась на лучшее. Ведь вот он, этот Чумаев, которого она, между прочим, ни в чем не винила, он-то сам не видел ни плена, ни смерти Коли. Он что-то путает, и в этой путанице ей хотелось самой разобраться, потому что в ней не разобрались и не распутали ее командир и комиссар. Потому и побежала она вслед за Чумаевым. И как только умолкли взрывы бомб и воцарилась натянутая, звенящая тишина, она торопливо поднялась, машинально стряхнула снег с полушубка и подошла к Чумаеву.

– Егор, милый, ты мне толком расскажи, что с Колей? Я же знаю, вижу, по глазам твоим вижу, сердцем чую, что ты что-то скрываешь, не договариваешь чего-то. Ведь, правда, не так все было? Егор, ты меня слышишь? Ну что ты молчишь? Ты не бойся, ты только мне скажи, а я никому, вот поклясться могу, что никому не скажу. А, Егор?

Чумаев не отзывался. Он лежал неподвижно в той же позе, распластавшись на снегу. Саша опустилась перед ним на колени и начала тормошить его. И только тут поняла, что Чумаев мертв, что он больше ничего не скажет, и все, что он знал о ее Коле, уйдет вместе с ним в небытие. «А может, он только ранен или контужен?» – мелькнула спасительная мысль, и она привычным движением расстегнула его полушубок, прильнула ухом к груди, затем торопливо начала нащупывать пульс. Сердце не билось. А в остекленелых глазах застыли ужас и боль. Тогда она закричала:

– Убит!.. Он убит!..

Подошедший военфельдшер вместе с Сашей внимательно осмотрел еще не остывший труп. Они искали рану от осколка бомбы. Но никаких следов ранения, ни одной царапинки не обнаружили, и молодой фельдшер на вопрос Брусничкина, от чего умер его ординарец, ответил с удивлением:

– От разрыва сердца, товарищ комиссар.

– Со страха, выходит? – сказал Глеб.

– Выходит, так, товарищ полковник, – подтвердил военфельдшер.

Налет немецкой авиации на этот раз для полка Макарова обошелся без жертв, если не считать смерти Чумаева и убитой осколком бомбы лошади.

Саша решила, что со смертью Чумаева оборвалась последняя ниточка надежды. Шатаясь, словно пьяная, она пошла к заснеженному ручью, где кусты орешника, ольхи и черемухи, увязая в сугробах, хороводом окружили одетую в хрусталь старую березу. Там было безлюдно и пусто, как на душе у Саши. Утопая по колено в снегу, она пробралась к этой березе, обняла ее, прижалась щекой к холодной бересте и зарыдала. Сначала тихо, словно опасаясь, что ее услышат однополчане, потом, убедившись, что никто не услышит ее, что голос ее заглушает рев орудий, открывших огонь по Дворикам, дала волю слезам. Жуткий стон и рыдания вырывались из ее груди, а охрипший голос повторял одно и то же:

– Сы-но-о-чек ты мой… Родне-е-нький мой сыночек… Кровинушка ты моя-а!..

На КП с нетерпением ждали Думбадзе, а его все не было. Разное думали: может, под бомбежку попал или в лапы немцев угодил. А он появился в тот момент, когда орудия прекратили огонь по Дворикам, а батальон Сухова перешел в атаку. Прибыл с тревожной вестью, подтвердив сведения Чумаева. Отряд немцев численностью до батальона выбрался из леса на дорогу, по которой только что прошел артполк, и теперь движется сюда. Макаров приказал повернуть орудия на сто восемьдесят градусов, быть готовыми открыть огонь по первой команде. Кроме того, был создан небольшой подвижной отряд во главе с командиром полка. Отряд этот, вооруженный пулеметами, занял позиции на бугре, там же, где и корректировщики расположились. На КП оставались Брусничкин и Судоплатов. Начальник штаба запросил у командиров дивизионов сведения о боеприпасах. Оказалось, что снарядов осталось совсем ничего, по два выстрела на орудие, и ожидать скорого подвоза не приходится, поскольку полк теперь отрезан от своих тылов неожиданно появившимся отрядом фашистов. Это не на шутку встревожило Брусничкина и Судоплатова. О появлении в нашем тылу отряда гитлеровцев сообщили в дивизию и попросили помощи. Тот же начальник оперативного отдела сказал, что доложит командованию, и посоветовал связаться с ближайшей стрелковой частью. Брусничкин приказал попробовать связаться по телефону с пехотой. И вскоре телефонист доложил, что на проводе комбат Сухов.

– Сухов, это ты? – обрадованно кричал в трубку Брусничкин. – Послушай, Сухов, ты откуда говоришь?.. Я спрашиваю: ты где сейчас находишься? В Двориках? Вот молодец! Поздравляю. Что? Говоришь, мы славно поработали? Ну спасибо тебе. Послушай, товарищ Сухов, теперь ты должен нас выручить. Услуга за услугу. Создалась тяжелая ситуация: у нас в тылу – немцы. Да нет, пока еще не пленные. Целый батальон. Откуда? А хрен их знает откуда. Из леса вышли. А мы все снаряды на твои Дворики израсходовали. Если немцы нас сомнут, то и тебе не поздоровится. Помогай, дорогой. Где? Сейчас передаю трубку начальнику штаба.

– Здорово, комбат, – сказал в телефон Судоплатов. – Что ты можешь выделить? Роту? Давай роту. Карта перед тобой? Ну вот смотри. Высотку двести пятьдесят три видишь? Так. Там лесок небольшой. Видишь? Сосредоточивай там роту, и пусть она ударит немцам во фланг. Ты понял меня? Вот и хорошо. Поторопи, дорогой, знаю, что устали. Надо. Понимаешь, это очень важно. Положеньице аховое. Вот-вот. Не будем мелочиться, зачем делить: твои немцы – наши немцы. Все они одни – гитлеровские. Ну хорошо, оставим для твоих немцев несколько снарядов. Будь жив.

Пока происходил этот разговор, Брусничкин вспомнил о Саше. Где Она? Тяжело ей, надо бы как-то утешить материнское сердце. Спросил:

– Где Александра Васильевна? Кто видел?

– К ручью пошла, вон к той березе, – указал связист.

– Бедняжка, – сердечно произнес Судоплатов. – Беды бы не наделала. В отчаянии всякое может. Присмотреть бы.

– Да-да, я об этом подумал. Мы должны проявить максимум внимания, – решительно и настоятельно проговорил Брусничкин и ненужно переспросил связиста: – У ручья, говоришь?.. Я схожу за ней.

Саша встретила Брусничкина равнодушным взглядом заплаканных, припухших глаз. Обычно веселый блеск, казалось, на веки вечные исчез с ее моложавого свежего лица, до того выразительного и открытого, что на нем читались все ее мысли. Теперь ее овальное лицо было серым и неподвижным. А в некогда озорных глазах потухли веселые искорки.

Сейчас у Брусничкина не было нужных слов, чтобы утешить Сашу, а вернее, не было только первых слов. В подобных случаях трудно найти первые слова. Леонид Викторович посмотрел на Сашу тепло и грустно и заговорил тихо, печально, как говорят на похоронах:

– Александра Васильевна… нет слов, но я прошу вас выслушать меня. Не так все страшно, как нарисовал Чумаев. Хотя и он сказал, что Коля в плену. Значит, жив. А это главное. Нам всем тяжело, поверьте… Все мы с вами всей душой, и ваша беда – это наша беда. Но давайте рассуждать логически. Гитлеровцы взяли мальчонку в плен. Но сами-то они наши пленники, и они прекрасно понимают, что едва ли им удастся пробиться к своим, что их ждет либо смерть, либо советский плен. Вот и подумайте, зачем им убивать мальчонку, да еще из той части, через боевые порядки которой они хотят прорваться к своим? Какой смысл? Навлечь на себя наш гнев и расплату?

– Душегубы они, изверги, – хрипло вырвалось у Саши, и лицо ее исказилось болью.

– Правильно… душегубы, изверги. Но в данном случае они должны думать о своей шкуре. За убитого придется ответ держать перед нами. Нет, дорогая Александра Васильевна, на бессмысленное убийство сейчас они не пойдут. Это было бы нелогично, вопреки всякому здравому смыслу… Пойдемте, Александра Васильевна, и будем надеяться. Предстоит бой с этими немцами. Скоро все выяснится, я уверен.

Взгляд Саши потеплел, в глазах засветились искорки. Слова Брусничкина будили ее пылкое воображение и вселяли надежду. Она с благодарностью посмотрела на Брусничкина и послушно пошла вслед за ним на КП.

А бой между тем уже начался. По команде Глеба четыре орудия сделали по одному выстрелу по колонне немцев. Колонна рассыпалась по обе стороны дороги и продолжала идти вперед. Глеб смотрел в бинокль и, к огорчению, увидел, что только три вражеских солдата остались лежать на снегу. На три солдата четыре снаряда. Не слишком ли расточительно? Группа Макарова численностью около взвода располагалась на гребне небольшой высотки. Глеб приказал без команды не стрелять: подпустить поближе и бить наверняка. В группе было два ручных пулемета, дюжина автоматов и винтовки. У противника почти десятикратное численное преимущество. Глеб уже знал, что в помощь артиллеристам комбат Сухов выслал стрелковую роту, которая должна ударить фашистам во фланг. Но это будет не сейчас, а когда немцы перевалят через высотку, на которой сейчас залегла группа Макарова, и выйдут к артиллерийским позициям на прямую наводку.

Дальше все происходило не совсем так – что случается довольно часто, – как было задумано. Группа Макарова, подпустив противника поближе, ударила дружным прицельным огнем. Наступающие вдоль дороги подразделения фашистов залегли. Но фланговые продолжали наступать, намереваясь взять группу Макарова в клещи. Орудия еще выпустили по вражеской цепи четыре снаряда. И опять тот же эффект. Тогда Глеб отдал приказ своей группе отойти к артиллерийским позициям.

У немцев кроме стрелкового оружия было несколько легких минометов, но они действовали как-то вяло, нерешительно, сделав всего полдюжины выстрелов. Очевидно, и у них было затруднение с боеприпасами, потому и расходовали их экономно, сохраняли мины на решающий бой, который еще предстоял. И произошел этот бой скорей, чем ожидал его Макаров, и совсем не так, как он предполагал. Немцы спешили. Выйдя на гребень высотки, с которой были хорошо видны наши артиллерийские позиции, гитлеровцы открыли огонь из минометов, израсходовав остаток мин, и затем решительно бросились в атаку. Они считали, что находятся почти у самой линии фронта: одно усилие, один нажим – и они соединятся со своими.

Пулеметный огонь слева и сопровождавшее его далекое «ура» внесли замешательство в ряды немцев: они рассчитывали опрокинуть и смять артиллеристов до того, как подоспеет им помощь. Расстояние от контратакующей роты до атакующих немцев было гораздо больше, чем от немцев до артиллерийских позиций. Рота немного запоздала. У артиллеристов кончались снаряды. Командиры дивизионов и батарей находились непосредственно у орудий. Положение как-то неожиданно обострилось. По всему видно было, что рукопашной не избежать. Уже прозвучала команда: «Приготовить гранаты!» И хотя шрапнель замертво свалила в снег не одного фашиста, вражеская цепь продолжала надвигаться, свирепо рыча.

– Да что они, обезумели? – вырвалось у Думчева, но треск мины заглушил его слова. Осколки пробарабанили по стальному щиту орудия Федоткина. Думчев крикнул: – Федоткин!.. Что там случилось? Живы?

– Живы, товарищ капитан, – как всегда, бодро ответил ленинградец. – Вот только панораму разбило.

– Наводи через ствол, – приказал Думчев.

– Только так, а как же иначе? – согласился Федоткин, уже осматривая наступающую цепь через глазок ствола. – Последний снаряд, товарищ капитан. Пустить бы его рикошетом, да местность не та, – сокрушался командир орудия.

– Танки! – закричал Елисей Цымбарев.

И возле всех орудий громко, тихо и мысленно прозвучало это тревожное слово: «Танки!.. Танки!.. Танки…»

– Этого еще нам не хватало, – ругнулся Федоткин и стал торопливо наводить ствол в танк.

Елисей стоял возле лафета с последним снарядом в руках и, уныло глядя на два танка, так внезапно появившиеся из-за бугра вслед за немцами, подумал: «Теперь конец, можно подбивать бабки. – Вспомнил своего покойного сына. – Вот и настал час нашей встречи с Петрухой». Вслух пошутил:

– Ты, Иван, наводи так, чтоб одним снарядом оба танка уложить.

– Пошел к черту! – закричал Федоткин, но тут же смягчился: – Зудит под руку. Сам знаю, куда наводить.

– Отставить! – скомандовал Думчев и потом уже обрадованно сорванным голосом: – Наши!.. Танки-то наши!..

Ошибки быть не могло. Два танка шли на фашистскую цепь, поливая ее пулеметным огнем. И вздох облегчения, огромный, как океанская волна, прокатился по артиллерийским позициям. Атакующий враг сам оказался в огневом мешке: справа его контратаковала стрелковая рота, слева – два советских танка, а впереди в него выпускала последние снаряды артиллерия, хлестали два ручных пулемета и дюжина автоматов. Цепь залегла сразу, как по команде, и через минуту над ней затрепетало белое полотенце.

– Глядите! Пардону запросили! – ликующе закричал Федоткин. – Капут свой почувствовала проклятая немчура. Товарищ капитан, можно по ним последний снаряд израсходовать? Потому как не успел…

– Отставить! Лежачих не бьют. А снаряд еще пригодится, Федоткин. До Берлина ой как далеко! – сказал Думчев, вытирая ушанкой пот с сияющего лица.

Немцы оставили оружие на поле боя и с поднятыми руками проходили мимо двух танков к месту, которое им указал Судоплатов. А Глеб первым делом направился к танкистам. Из башни вылез чумазый круглолицый крепыш и представился:

– Командир роты лейтенант Кавбух.

– Полковник Макаров, – сказал Глеб и протянул лейтенанту руку.

Добрыня Никитич задержал руку Глеба в своей и, пристально посмотрев ему в глаза, спросил:

– Извините, товарищ полковник, вы часом не родственник Игорю Трофимовичу Макарову?

– Родной брат, – обрадованно оживился Глеб. – Вы знали Игоря?

– Это был мой командир. – В голосе Добрыни прозвучали гордость и грусть. Прибавил: – Такого больше у меня не будет. Такие люди редки.

– Это точно, что он погиб?

– Трудно сказать. Танк его подбили. Лейтенанта могли взять в плен раненым. Только раненым он мог попасть в плен. Да это все равно что быть убитым, а может, и хуже. При нем была Золотая Звезда. А Героя в живых они не оставят. – Голос Добрыни звучал глухо и холодно, в глазах горел огонь ожесточения. Сказал: – Я б, товарищ полковник, их всех сейчас бы из пулемета. Всех до единого, потому как не люди они и не звери. Для них еще и названия не придумали.

– Почему же? Есть название – фашисты, – спокойно сказал Глеб. – Спасибо вам, лейтенант, вы нас спасли, если говорить откровенно. Без вас нам бы… досталось. Скажите, вы случайно здесь оказались?

– Не совсем, товарищ полковник. Мы с ремонта. Получили задачу выйти в район Двориков, поддержать наступление пехоты. Потом последовал приказ по пути подсобить вам.

– Понятно.

В это время появились Олег Остапов и Святослав, уже успевший подобрать немецкий автомат, который лихо висел теперь у него на шее. Олег, как и положено, доложил:

– Товарищ полковник, стрелковая рота прибыла в ваше распоряжение. Командир роты лейтенант Остапов. Политрук, – Олег кивнул на Святослава, – замполитрука Макаров.

Глеб тепло пожал руку Олегу и затем обнял сына. Лицо Святослава выражало радость и смущение. Чтобы как-то скрыть свои чувства, Святослав заметил:

– Мы, кажется, к шапочному разбору подоспели.

– Нет, почему же… Совсем вовремя, – сказал Глеб и кивнул на танкистов: – Вот товарищи вас опередили.

Добрыня Никитич с непосредственным восторгом смотрел на стоящих рядышком Макаровых и затем спросил:

– Если не ошибаюсь, товарищ полковник, сынок ваш?

– Не ошибаешься, лейтенант. Сын, пришедший на выручку отцу, – ответил Глеб, обхватил рукой и прижал к себе сына.

– Так что мы теперь, товарищ полковник, можем следовать дальше, к месту назначения? – спросил командир танковой роты.

– Можете. Еще раз спасибо. – Глеб протянул Добрыне руку.

– А этих трофеев, – Добрыня с хитроватой усмешкой кивнул на пленных немцев, – вы и на наш счет малость запишите. По десятку на машину.

– Двадцать штук, – сказал Глеб. – Что так мало? Проси больше. Для хороших людей этого добра не жалко.

– С нас и двух десятков хватит, – уже на ходу сказал Добрыня. – Остальное с пехотой поделите. Да много им не давайте, чтоб не опаздывали.

Подошел Думбадзе, доложил, что среди пленных Коли нет, а немцы говорят, не видели мальчонку.

– Ты вот что, Иосиф, возьми двух бойцов с автоматами, становитесь на лыжи и мчитесь к стогам. Все вокруг обследуйте. Следы должны быть. Не может человек пропасть бесследно – не иголка, – распорядился Глеб и в сопровождении Олега и Святослава направился к толпе военнопленных, среди которых Саша разыскивала сына. Возле в сторонке стояли Брусничкин, Судоплатов, Князев, Думчев и сержант-переводчик. Подошедшие Олег и Святослав поздоровались с командирами, а Думчев, пожимая Олегу руку, не упустил случая, беззлобно уколол:

– Что ж ты, Остапов, опаздываешь? Или тебя Сухов задержал?

– Совершенно верно, и преднамеренно, – улыбаясь, ответил Олег. – В отместку вам за то, что запоздали поддержать нас огнем и мы лишние полдня проканителились у этих чертовых Двориков.

– Ну как, выяснили, что за команда? – обратился Глеб к комиссару и начальнику штаба, кивнув на пленных.

– Остатки пехотного полка, – ответил Судоплатов.

– Теперь можно сказать «останки», – скаламбурил Брусничкин.

– Кто у них старший? – спросил Глеб.

– Майор, – сказал Судоплатов. – Хотите поговорить?

– Зови.

– Герр майор, – поманил пальцем Судоплатов.

Из толпы пленных вышел крупный, плотный офицер, щелкнул каблуками и приложил к бледному лицу два пальца, уставившись надменным взглядом в Судоплатова. Тот указал кивком на Глеба:

– Вон полковник.

Немец четко повернулся в сторону Глеба и, снова козырнув, представился сиплым голосом:

– Майор Розенберг.

– Спроси его, не встречали ли они час или два часа тому назад двух наших солдат там, у стогов.

– Говорит, видели одного солдата, – сообщил переводчик. – Стреляли по нему, но он убежал.

– Куда убежал?

Сержант перевел вопрос. Ответил:

– Сюда, в нашу сторону.

– Наш солдат отвечал им огнем?

– Говорит, не стрелял.

– Странно, – вслух подумал Глеб, глядя на Брусничкина и Судоплатова. – А Чумаев говорил, что он стрелял.

– Мог приврать, – сказал Судоплатов.

– Пусть спросит своих подчиненных, не встречали ли русского мальчонку, солдата-киндера?

Выслушав переводчика, майор отрицательно покачал головой и, обернувшись к своим, что-то прокричал. В тот же момент из толпы военнопленных прогремело два выстрела из маленького пистолета. Немецкий майор схватился двумя руками за живот и медленно опустился на снег. Глеб почувствовал слабый ожог в правом плече. Он знал, что ранен, потому что видел того пленного лейтенанта, который стрелял в него и своего майора, видел, как лейтенант торопливо целился. Видел, как после двух выстрелов того лейтенанта схватили за руки его же однополчане, видел, как Святослав метнулся к толпе военнопленных и разрядил в стрелявшего лейтенанта пол-обоймы трофейного немецкого автомата. А потом на какое-то время он потерял сознание и пришел в себя уже в санитарной машине.

Глеб очнулся от натужного рева мотора. Не открывая глаз, он лихорадочно пытался припомнить, где он и что с ним. Тупая боль в правом плече напомнила: он ранен. Сразу вспомнился наглый взгляд гитлеровского лейтенанта и два выстрела. «А как тот майор, – Розенберг, что ли? – жив или скончался?» – почему-то подумалось в эту первую минуту, и тут же он вспомнил Святослава, подумал с досадой: «Зачем он погорячился? Не надо было ему стрелять. Начнутся расследования, неприятности. Эх, молодость… А он возмужал, Славка, совсем взрослый. Политрук роты. Комиссар». Мысли цеплялись одна за другую без видимой логики и последовательности. Со Святослава мысль сразу переключилась на Брусничкина. «Кто же остался за командира полка – Брусничкин или Судоплатов? Лучше бы Судоплатов. Какой Брусничкин командир? Историк. А дивизией теперь командует комиссар Мартынов. Ну, это другой человек, этот может. И Гоголев Александр Владимирович тоже смог бы».

Мотор внезапно заглох, и Глеб услышал звонкий мужской голос:

– Товарищ командующий, тридцать вторая дивизия после ожесточенного рукопашного боя овладела высотой двести шестьдесят один… Тело полковника Полосухина доставлено в Можайск. Нужно решить, где его хоронить. Есть мнение похоронить на Бородинском поле.

– В Можайске будем хоронить, – ответил густой бас, в котором Глеб узнал генерала Говорова. – Можайск – составная часть Бородинского поля. Понимаете, полковник, Бородинское поле раздалось теперь вширь… Вширь и вглубь.

– Понятно, товарищ командующий.

– А это что за «санитарка», откуда и куда? – спросил командарм.

И Глеб догадался, что речь идет о машине, в которой находится он.

– Везет в госпиталь раненого командира артполка полковника Макарова.

– Макарова? – В голосе командарма Глеб уловил тревожные нотки. – Когда же его?.. И серьезное ранение?

– А вот санинструктор от них.

– Ранение серьезное, товарищ генерал, но не опасное, – услышал он ясный голос Саши.

– Будет жить?

– Будет, товарищ генерал, – уверенно ответила Саша.

– Он в сознании?

– Уснул, товарищ генерал, после инъекции.

Глебу хотелось крикнуть: «Я уже проснулся!» Он открыл глаза и увидел перед собой Колю.

– Коля? Это ты? Живой? – не воскликнул, а как-то робко, неуверенно проговорил Глеб, и голос его пропал в гуле мотора. Глеб снова легонько прикрыл глаза. «Не сон ли это?» – спросил самого себя и почувствовал, как кто-то вошел в машину и сел рядом. И когда вошедший взял его руку, нащупывая пульс, он сразу догадался, что это она. Рука ее была теплая и нежная, и это ее тепло жаркой струйкой побежало к нему по руке и разлилось по всему телу приятной волной.

Машина тронулась. Глеб открыл глаза и увидел напротив сидящего Колю, который внимательно и сосредоточенно смотрел на него в упор. Глеб улыбнулся долгой улыбкой и тихо, с душевной теплотой произнес, переводя взгляд на Сашу:

– Значит, не сон. Жив, сынок. А мы так за тебя волновались. Где ж ты побывал?

– Молчите… Вам нельзя, – тихо и нежно прошептала Саша.

А Коля сказал:

– Я в сено спрятался, когда немцев увидел. Они к стогам не подходили. А потом Иосифа встретил.

Глеб одобрительно кивнул, и лукавая ободряющая улыбка сверкнула в его глазах.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Саша голосом, полным нежности и обожания.

– Нормально, – ответил он и, взяв ее руку в свою, продолжал медленно, с чувством: – Рана заживет. Важно не это. Важно, что мы живы, что мы вместе, что Бородинское поле очистили от фашистов, что мы наступаем и будем наступать до самого Берлина. До самой победы. Верно, сынок?

Коля молча кивнул, а Саша крепко пожала руку Глеба, и лицо ее запылало. А Глеб, не выпуская ее руки и глядя на Колю, продолжал:

– После победы начнем новую жизнь. Начнем, Коля? Вместе. Как, Александра Васильевна, согласна?

– Молчите, Глеб Трофимович, вам нельзя. – Ясная улыбка осветила ее пылающее лицо, а глаза блестели счастьем. Она задыхалась от прилива чувств.

– Почему нельзя? Можно, – продолжал он неторопливо. – О жизни всегда можно. Думать, говорить, мечтать… Коля пойдет учиться…

Саша приложила ладонь к его губам и, наклонившись над ним, прошептала в глаза:

– Молчите же. Лучше я буду говорить, а вы слушайте. Он поцеловал ее ладонь и сказал:

– Говори, Сашенька, – впервые назвав ее так.

– Кончится война, высохнут слезы вдов и матерей, – медленно начала Саша, держа его руку, – зарубцуются раны – телесные и душевные, вырастут дети, пойдут внуки. И будет у них красивая, распрекрасная жизнь. Будет у них счастье.

– У них? Почему только у них? А у нас? У нас, Сашенька, будет счастье вдвойне. Проливать кровь за Отечество – это самое великое счастье на земле. Умирать за Отечество – значит уходить в бессмертие. Как Виктор Иванович Полосухин, как Александр Владимирович Гоголев, как Кузьма Акулов. Верно я говорю, сынок?

Он опять ласково улыбнулся Коле и устало прикрыл глаза. И от этого простого, задушевного и такого теплого слова «сынок» в Саше пробудилось что-то первобытное, мятежное, ненасытное, и она, не стесняясь сына, пылко прильнула к лицу Глеба.

Загорск, 1971–1975 гг.