© Боровков Д.А., составление, предисловие, 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Церковный писатель, статский советник Никандр Матвеевич Левитский (около 1855 – около 1909) учился в Костромской духовной семинарии и Московской духовной академии, которую закончил в 1880 г. со степенью кандидата богословия, после чего трудился преподавателем греческого языка в Касимовском духовном училище. Литературная деятельность Н.М. Левитского началась во второй половине 1880-х гг., когда он стал участником полемики по вопросу о времени Крещения Руси, которая накануне 900-летия этого события произошла в печати при участии доцента Киевской духовной академии В.Г. Завитневича, профессора А.И. Соболевского и др. В ходе этой полемики Н.М. Левитский опубликовал в журнале «Христианское чтение» статью «О времени Крещения св. Владимира и Руси» (№ 5–8, 1888), а затем статью «Важнейшие источники для определения времени Крещения Руси и их данные» (по поводу мнения проф. Соболевского) (№ 3–10, 1890). В этих работах на повестку дня были поставлены вопросы датировки Крещения Руси и проблема синтеза древнерусских, византийских и арабских источников об эпохе крещения, которые незадолго перед этим были введены в научный оборот русской историографии. О том, что эти вопросы не утратили актуальности, свидетельствует тот факт, что они обсуждались в историографии и столетие спустя, накануне 1000-летия Крещения Руси в 1988 г. Эти работы Н.М. Левитского, впервые объединенные в одном издании и издаваемые в современной орфографии, предлагаются вниманию читателей этой книги. При их подготовке к печати текст был отредактирован и унифицирован справочный аппарат.

Кандидат исторических наук Д.А. Боровков

В самом непродолжительном времени в нашем Отечестве совершится великое и знаменательное торжество в воспоминание приснопамятного события – крещения земли Русской и равноапостольного князя ее св. Владимира. Истекает уже девятое столетие с того величайшего исторического момента, когда Премудрому и Всеблагому Промыслу благоугодно было озарить наше дорогое Отечество светом христианства и причислить великую Русскую землю к православной восточной церкви. Такое знаменательное событие конечно должно быть вечно памятным для каждого истинно русского, истинно православного человека, и нужно ли говорить о том, что на нас лежит обязанность достойно почтить приближающийся юбилей, отпраздновать его торжественно, как начало нашего возрождения к новой жизни под сенью св. православия, на котором, как на недвижимом камне, зиждется целость, несокрушимость и мощь России.

Нет сомнения, торжество будет вполне соответствовать величию воспоминаемого события, и многомиллионная Русь едиными устами возблагодарит Бога и св. князя Владимира, как своего просветителя, за его равноапостольный подвиг.

И действительно, сколько нам известно, давно уже идут деятельные приготовления к предстоящему юбилейному торжеству, центрами которого будут Киев, мать городов русских, и Херсонес, как место крещения св. Владимира, по рассказам нашей Начальной летописи.

Если не ошибаемся, почин в деле устроения юбилейного празднества принадлежит Славянскому благотворительному обществу. Еще в 1886 году, в своем заседании 23 марта, оно выработало программу праздника, который, без всякого сомнения, будет иметь исключительно церковный характер; еще тогда юбилейным годом назначен 1888-й, а днем празднования – 15 июля, когда совершается память равноапостольного князя Владимира, и в настоящее время, по распоряжению высшей духовной власти, указано то же число юбилейного торжества.

Славянскому обществу было желательно определить, если можно, день, когда действительно совершилось крещение киевлян; оно и поручило сделать это выбранной комиссии, но все попытки последней решить предложенный вопрос оказались безуспешными: древнейшие памятники письменности не дают возможности даже приблизительно указать искомое число. Во всяком случае достойна полной похвалы та тщательность, с которой общество старалось избрать день для торжества. Остается только пожалеть, что то же общество не обратилось к изысканию, какой действительно и несомненно год должен быть признан годом крещения и св. Владимира, и Руси. Впрочем, может быть, оно не находило нужным подвергать сомнению авторитетность летописной даты и потому не сочло необходимым делать относящиеся сюда проверки; а между тем в настоящее именно время вопрос о времени крещения Руси и требует нового пересмотра.

Однако мы вовсе не хотим сказать, что юбилейное торжество должно быть перенесено с 1888 г. на какой-нибудь другой год, например 1889-й, к каковой мысли склонялись представители высшего киевского духовенства[1] и чего требовали некоторые органы печати[2]; напротив, по нашему мнению, в наступающем 1888 г. лучше всего праздновать юбилей 900-летия крещения Киева. Прежде всего, далеко еще не все согласны, что 989 г. был годом начала крещения Руси, а потом вся грамотная Россия еще со школьной скамьи свыклась с мыслью, что св. киевский князь и сам крестился и начал крещение нашего Отечества именно в 988 г. Наконец, перенесение юбилея с предназначенного срока на год позже безрезультатно и излишне: от этого не может измениться ни характер праздника, ни его торжественность, словом, юбилей не сделается иным. Так, по крайней мере, представляется дело с точки зрения церковного празднования воспоминаемого события.

Совершенно не так должна поступать в данном случае церковно-историческая наука. Она не должна ограничиваться решениями только вероятными, не должна располагать факты только приблизительно, не сделав предварительно попытки установить их точно, и на ней-то лежит священная обязанность выяснить событие крещения Руси, насколько позволяют источники, определенно и обстоятельно.

Празднование 900-летия Крещения Руси в Киеве. Молебствие на реке Днепре с водоосвящением. С рисунка В. Полякова

Конечно, к предстоящему юбилею появится обширная и разнообразная литература, начало которой уже положено несколькими журнальными и газетными статьями[3], и нужно желать, чтобы побольше было таких серьезных исследований, которые пролили бы яркий свет на начальную историю христианства в нашем Отечестве. Подобные исследования, несмотря на существование солидных и ученых трудов, не только не лишни, но и необходимы, особенно ввиду того обстоятельства, что многие вопросы нашей древнейшей истории не всегда решаются с должным и желаемым единодушием, а потому не могут считаться поконченными и порешенными. К числу таких вопросов относится и тот, на котором мы хотим остановиться, а именно: когда (и где) крестился св. Владимир и когда начато им крещение земли Русской? Одинаковый ли ответ дается на этот, естественный для каждого, вопрос? Далеко нет, и пока вопрос остается вопросом; трудно даже сказать, когда он будет решен утвердительно и окончательно. Дальнейшие работы по этому предмету, след., не исключаются; они даже желательны в интересах исторической правды.

Предоставляя окончательное решение интересующего нас вопроса будущему, мы со своей стороны желали бы, насколько можем, своими замечаниями поспособствовать его (вопроса) уяснению на основании доступных нам исторических данных и выводов науки.

* * *

Вопрос о месте крещения св. Владимира и тесно связанный с ним, как сейчас скажем, вопрос о времени крещения с давних пор принадлежит к числу спорных. Еще автор повести, читаемой теперь в летописи, живший не позднее XII в., засвидетельствовал, какое разнообразие мнений по этому вопросу существовало в его время. Одни говорили, передает он, что Владимир «крестился есть в Кыеве, инии же реша: в Василеве, друзии же реша, инако сказующе»[4]; а сам этот автор повести разделял убеждение, что крещение русского князя последовало в Корсуни. Правда, это спор о месте принятия Владимиром христианства, но, по нашему мнению, он неизбежно касается и времени этого события. В самом деле, если Владимир крестился в Киеве, или Василеве, или в каком-нибудь другом месте кроме Корсуни, то когда могло случиться это событие? И летопись и монах Иаков согласно говорят, что взятие Корсуни русскими сопровождалось браком киевского князя с византийской принцессой, чего пока нет и возможности отрицать; а брак этот мог состояться лишь в случае принятия Владимиром христианства; следовательно, если св. князь крестился в Киеве или Василеве, как передавала народная молва, то непременно до Корсунского похода, который и предпринял, уже будучи христианином. Летопись полагает начало и конец этого продолжительного похода в 988 г.; откладывая необходимый промежуток между ним и крещением Владимира, мы должны отнести это событие – перемену веры – к 987 г. или в крайнем случае к самому началу 988-го, что уже несогласно с летописным рассказом. Словом, спор о месте крещения Владимира с необходимостью предполагает и спор о времени крещения св. князя. Таким образом, первая половина поставленного нами вопроса – обстоятельства принятия киевским князем христианства – еще в глубокой древности возбуждала недоумения и разногласия; были ли подобные разноречивые мнения по поводу второй половины вопроса, касающейся крещения киевлян и начала распространения в России христианства, неизвестно.

Факт существования разногласных показаний о месте (и, следовательно, времени) крещения св. Владимира – показаний, очевидно, более древних, чем известная теперь летописная повесть (так как автор ее знал эти предания), до последнего времени не был оценен достаточно и, кажется, и теперь не оценен еще вполне, а между тем он давал немалое побуждение критически отнестись к летописному рассказу. Но скудость источников для проверки, а главное – безусловное доверие к летописи были причиной того, что рассказ последней о крещении Владимира и Руси получил абсолютную цену, как единственно верный и справедливый. Автор летописной повести заметил, что все, не согласные с ним по вопросу о крещении св. князя Владимира, «не сведуще право глаголют», и ему вполне поверили, его рассказ старались защитить всяким способом. До чего может доходить доверие и благоговейное отношение к летописи и как велика сила традиции, можно судить по следующему. Пр. Макарий, открывший и напечатавший замечательный памятник древней письменности – похвалу св. Владимиру монаха Иакова (о котором скажем ниже), даже и не решился на основании этого нового сочинения возбудить вопрос о времени крещения равноапостольного князя и Руси, а, наоборот, стал проверять Иакова летописью, т. е. писателя более раннего писателем позднейшим. Прием странный и не особенно понятный!.. И другие историки, и ученые подобно пр. Макарию не решались посягнуть на авторитет летописи, не осмеливались подрывать веками воспитанное доверие к ней. И только за самое последнее время авторитет этого источника уже сильно поколебался, вера в полную справедливость рассказа о крещении св. Владимира и Руси сменилась скептическим отношением, и по указанному предмету мнения ученых сделались разнообразны. Главнейшими из них нужно считать три: первое, до последнего времени разделяемое большинством, вполне основано на летописи и держится хронологии этого источника.

Второе мнение, высказанное, развитое и доказанное проф. E.Е. Голубинским, почти прямо противоположно первому: оно основано почти на полном отрицании достоверности летописного рассказа. Подвергнув этот рассказ самой строгой критике, проф. Голубинский приходит к выводу, что по вопросу о крещении св. Владимира и Руси летопись баснословит, что помещенное в ней сказание о начале христианства в нашем Отечестве не более как вымысел какого-то досужего любителя составлять «занимательныя и замысловатыя повести», что показания летописи безмерно ниже стоят свидетельства монаха Иакова, писателя древнего и достоверного[5]. Вопрос о времени крещения св. Владимира и Руси у проф. Голубинского является, таким образом, перерешенным на основании нового источника, ранее не оцененного должным образом.

Третье мнение и уже самое новейшее основано на показаниях арабского историка Яхьи Антиохийского, сделавшегося доступным русским ученым благодаря труду барона Розена[6].

Великий князь Владимир избирает религию. С картины И.Е. Эггинка

Впрочем, мы не будем излагать подробности указанных мнений, не будем нарочито заниматься их разбором, а обратимся к рассмотрению самих источников, на которых основываются указанные мнения, и посмотрим, что дают они для решения вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси, в каком взаимном отношении находятся эти источники между собой и к какому выводу по данному вопросу можно прийти на основании критического рассмотрения их. При рассмотрении источников мы по мере надобности будем обращаться и к мнениям ученых.

Источники, на основании которых в настоящее время может быть решаем вопрос о времени крещения св. Владимира и Руси, подразделяются на отечественные и иностранные; между теми и другими нет общего, объединяющего начала, которое связывало бы их в одно целое: об одном и том же событии они говорят при обстоятельствах совершенно различных, так что вполне уместно рассмотреть и те и другие источники (и русские и иностранные) отдельно. Прежде всего речь должна быть об источниках отечественных.

I

Из древнейших памятников отечественной литературы, в которых более или менее подробно говорится о крещении св. Владимира и Руси, сохранились или по крайней мере известны теперь очень немногие. Главнейшими из них, на которые опираются историки в своих решениях вопроса о начале христианства в нашем Отечестве, признаются летопись, житие бл. Владимира и похвала св. Владимиру монаха Иакова. Другие древнейшие писатели – митр. Иларион, пр. Нестор, несправедливо считающийся летописцем, и автор повести об убиении Бориса и Глеба – почти ничего не дают для решения интересующего нас вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси; впрочем, мы воспользуемся и их скудными сведениями особенно в связи с показаниями указанных выше главных источников. Эти последние, будучи немногочисленны, не отличаются притом должным и желаемым согласием между собою и, таким образом, вместо разъяснения вопроса, лишь осложняют и запутывают его и дают повод к разногласиям.

Рассказ летописи о начале христианства в России настолько известен, что мы берем из него не подробности, а указания на самые важные моменты применительно к поставленному нами вопросу.

В 986 г. к киевскому князю Владимиру являются послы от разных народов с предложением исповедуемой ими веры. Позднее других явился греческий философ, державший очень длинную речь. Выслушав каждого из этих посланных и внутренне убежденный греческим философом, Владимир почему-то только в следующем 987 г. сообщил боярам и старцам о сделанном ему представителями разных народов предложении переменить религию и по совету своих собеседников решился отправить свое посольство для испытания вер. Послы, исполнив возложенное на них поручение, возвратились в Киев с мыслью, что нет лучше веры греков, и Владимир решил принять христианство из Константинополя. В следующем 988 г. он отправился в поход против греческого города Корсуни (Херсонеса Таврического) и после продолжительной осады взял его благодаря изменнику Анастасу. Затем Владимир отправил посольство в Константинополь с требованием руки царевны Анны, угрожая в случае отказа осадить Царьград. Византийские императоры (Василий и Константин) согласились с требованием русского князя под тем условием, если он сам крестится и крестит свой народ. Согласие Владимира последовало. После продолжительных уговоров Анна наконец прибыла в Корсунь, где состоялось крещение киевского князя и где был заключен брак Владимира с Анной. Возвратившись в Киев с духовенством, иконами и мощами, новопросвещенный христианством князь приступил к крещению народа. Дело началось с ниспровержения идолов, вслед за которым вышел великокняжеский приказ всем киевлянам в указанное время собраться на реку для принятия св. крещения. И действительно, в один неизвестный теперь день «снидеся без числа людий на Днепр: влезоша в воду и стояху ови до шие, а друзии до персий; младии же от берега, друзии же млади держаще; Попове же стояще молитвы творяху». Все эти события имели место в 988 г.

Итак, летописная повесть утверждает, и притом как единственно верные, следующие положения:

1) Владимир крестился в Корсуни, после взятия этого города, в 988 г., следовательно, прожил в христианстве около 27 лет, так как его блаженная кончина последовала 15 июля 1015 г.;

2) в том же 988 г. было положено начало крещению земли Русской.

Беседа князя Владимира с греческим философом о христианской вере. Миниатюра Радзивилловской летописи

«Житие блаженнаго Володимера», принадлежащее неизвестному автору и открытое сравнительно недавно[7], в изложении обстоятельств, касающихся крещения св. Владимира и Руси, очень сходно с летописным рассказом. Ничего не говоря о приходе послов от разных народов с предложениями вер киевскому князю (не потому ли, что такого случая не было?), «житие» начинается известием об отправлении избранных русских мужей для испытания вер, не сообщая того, на котором году от сотворения мира или же княжения Владимира случилось такое испытание. Таким образом, исходный хронологический пункт не указан даже и приблизительно; вследствие этого невозможно определить и время следовавших за тем событий, рассказанных согласно с летописью, совершались они «минувшю лету»: «минувшю лету» после испытания вер Владимир взял Корсунь, крестился и венчался в ней, а по возвращении в Киев приступил к крещению народа; «минувшю лету» по крещении св. князь создал десятинную церковь Богородицы; но, спрашивается, с какого же времени нужно считать эти минувшие года? В житии на это не находится прямого ответа. Правда, в конце его говорится, что Владимир прожил в христианстве 33 года, след., крещение св. князя относится к 982 г., но такая хронология решительно противоречит всем известным историческим памятникам. Таким образом, житие в хронологическом отношении, которое, собственно, и важно для нас, крайне неудовлетворительно и, можно сказать, не имеет никакого значения. В каком отношения оно стоит к летописи и какие заключения можно сделать из его хронологических данных, скажем несколько ниже.

Одновременно с «Житием блаженного Володимера» пр. Макарием открыто и напечатано в полном виде другое замечательное произведение древнерусской литературы – «Память и похвала князю русскому Володимеру» монаха Иакова[8]. Иаков пишет не специально историческое сочинение, а похвальное слово на день памяти св. Владимира и по самой своей задаче не может подробно и обстоятельно, в хронологическом порядке, представить факты из жизни св. князя. В «похвале» Иакова исторический материал разбросан, передается отрывочно и без порядка, но мы должны быть благодарны этому писателю и за то малое, что он сохранил для нас из жизни св. Владимира. О значении этого исторического памятника пр. Макарий говорит следующее: «Важность настоящего сочинения (т. е. „похвалы“ Владимиру м. Иакова) для отечественной истории открывается уже из того, что оно, будучи составлено прежде препод. Нестора (т. е. летописи), подкрепляет многие его известия, и таким образом служит одним из доказательств достоверности нашей древней летописи; а еще более из того, что оно дополняет летопись новыми известиями и окончательно решает некоторые вопросы о делах церковных»[9]. Но, к сожалению, нельзя сказать, чтобы в вопросе о времени крещения св. Владимира и Руси Иаков служил свидетелем в пользу летописного сказания. Передаем его слова: «По святом же крещении поживе блаженный князь Володимер 28 лет. На другое лето по крещении к порогам ходи[10], на третьее лето Корсунь город взя»[11]. Стоя с войском под этим городом с целью принудить к сдаче, «сице моляшеся князь Вододимир Богу: Господи Боже, Владыко всех! Сего у Тебе прошу, даси ми град, да прииму и приведу люди крестьяны и попы на свою землю и да научять люди закону крестьяньскому». Бог услышал молитву князя, и Владимир «прия град Корсунь», после чего отправил посольство к царям Константину и Василию, «прося у них сестры оженитися, да ся бы болма (более) на крестьяньскый закон направил». Императоры согласились «и даста ему сестру свою». Женившись на Анне и «взя съсуды церковныя и иконы и мощи… святых», Владимир возвратился в Киев[12] с решительным намерением сделать Русь христианской и православной.

Оказывается, что и летопись вместе с «Житием бл. Володимера» и монах Иаков ставят в прямую и непосредственную связь с завоеванием Корсуни брак Владимира с царевной Анной и крещение русского народа. Ввиду такого согласия этих отечественных источников мы не имеем права относиться скептически к упомянутой последовательности исторических фактов. А это обстоятельство – связь падения Корсуни с браком Владимира и Анны и с крещением Руси – окажется для нас немаловажным при обозрении других исторических сведений.

Итак, в одном пункте летопись и монах Иаков согласны между собой: и первая и второй ставят крещение русского народа в зависимость от завоевания Владимиром Херсонеса-Таврического; но во всем остальном рассказе, касающемся начала в России христианства, между указанными памятниками заметно немаловажное несогласие.

Крещение киевлян князем Владимиром. С рисунка А.Д. Кившенко

По известию Иакова, Владимир взял Корсунь не язычником, как передает летопись, а уже на третьем году своего (личного) крещения, которое, следовательно, совершилось где-то и когда-то раньше, до похода, предпринятого киевским князем уже в христианстве, и совершилось конечно не в Херсонесе, принадлежащем тогда грекам, завоевание которого могло составлять лишь мечту князя Владимира. Молитва, которую говорил блаженный князь под стенами Корсуни, переданная у монаха Иакова, – молитва христианина, существенно отличающаяся от того обещания Владимира, которое читается в летописи.

Самый факт крещения св. князя Иаков относит не к тому году, под которым он значится в летописи, т. е. не к 988 г., а к 987-му, так как говорит, что Владимир прожил в христианстве 28 лет и скончался 15 июля 1015 г. Иаков ничем не дает понять, что выражается неточно, что указывает только приблизительно число лет жизни св. Владимира после крещения, – нет, он прямо и утвердительно говорит: 28 лет. Между тем по летописи, которая, как и Иаков, относит кончину равноапостольного князя к 15 июля 1015 г., Владимир прожил в христианстве очевидно не больше 27 лет, так как его крещение в Корсуни, о чем скажем и ниже, не могло случиться раньше второй половины 988 г. Разница между показаниями летописи, с одной стороны, и «похвалы» св. Владимиру монаха Иакова, с другой, оказывается не незначительной, по крайней мере не столь малой, чтобы ею можно было пренебречь без ущерба исторической правде. И разность эта не ограничивается одним пунктом – годом Владимирова крещения, но простирается и далее. Между тем как летопись полагает завоевание Корсуни и следовавшее за ним крещение русского народа в том же 988 г., к которому относит и крещение св. князя; монах Иаков говорит, что эти события совершились на третьем году собственного крещения Владимира, след., в 989 г. или даже в 990-м.

Итак, монах Иаков несогласно с летописью утверждает следующее: 1) Владимир лично, а с ним вместе, вероятно, и «чада» его и «весь дом»[13] приняли крещение в 987 г. до Корсунского похода; 2) Корсунь была взята русскими на третьем году крещения св. князя, след, не раньше 989 г.; 3) в том же 989 г. или в 990-м, возвратившись из корсунского похода, Владимир приступил к крещению Русской земли.

Очень трудно, а пожалуй, и невозможно, согласить хронологию монаха Иакова с хронологией летописи касательно событий начала христианства в нашем Отечестве. Пр. Макарий сделал попытку такого соглашения, но попытку слабую и крайне неудовлетворительную. Так, желая примирить указание Иакова на число лет жизни Владимира в христианстве с данными летописи, преосв. Макарий выражается, что св. князь прожил после крещения около 28 лет[14], что, как мы знаем, неточно ни по отношению к летописи, ни по отношению к известию монаха Иакова. Впрочем, тот же почтенный историк в другом месте говорит, что Владимир княжил «еще 28 лет после своего крещения»[15], которое таким образом будет падать на 987 г.; но такой вывод находится в прямом противоречии с летописной датой, принятой пр. Макарием.

Желая устранить разногласие между летописью и монахом Иаковом касательно Корсунского похода, преосв. историк Русской церкви в примечаниях к открытой им «похвале князю Володимеру», против слов: «на третье лето (разумеется, крещения) Корсунь город взя» (Владимир), пишет: «У препод. летописца нет этого известия»[16]. Такое замечание возможно разве при том только предположении, что Корсунь в продолжение каких-нибудь двух-трех лет (в 988 г. по летописи, в 989–990-м по Иакову) дважды была взята русскими, о чем пока ниоткуда не известно. Едва ли можно сомневаться, что и летопись и Иаков, рассказывая о Корсунском походе св. Владимира, говорят об одном и том же событии, только относят его к разному времени. Пр. Макарий сам признает это ясно и решительно, когда говорит о побуждениях, расположивших Великого князя Киевского идти с войском на Корсунь[17].

Такие и подобные попытки соглашения известий летописи и монаха Иакова очевидно не достигают цели, поставляя примиряющих на ложный путь и даже в противоречие с собой. Ввиду не только трудности, но и невозможности примирения разноречивых свидетельств остается выбрать из них такое, которое, по каким-нибудь основаниям, может представляться более авторитетным, более достоверным; но, спрашивается, какое же сказание больше заслуживает нашего доверия – сказание ли летописи или же сказание несогласного с ней монаха Иакова? Мы уже говорили, что большинство симпатий – на стороне первого источника, т. е. летописи; сюда же склоняются, как увидим ниже, и те, которые придерживаются третьего из указанных нами мнений. Остается проверить, на каком основании летописи отдается предпочтение перед Иаковом и справедливо ли делается это.

Летописное сказание о начале христианства в нашем Отечестве, говорят, «очень верно обстоятельствам в своих подробностях и потому не может быть отвергнуто»[18]; оно так авторитетно и живо рассказывает о крещении Владимира и Руси, что ему нельзя не верить. Автор этого сказания знает и другие мнения, несогласные с его рассказом, но считает их недостоверными; «естественно, что летописец употребил все старания узнать истину о предмете, который его так сильно интересовал, что описанию его он посвящает несколько десятков страниц»; летописец, говорят, застал «еще в живых в его время свидетелей крещения Руси»; в своей правоте он убежден настолько, что называет «невеждами, придерживающихся других мнений»[19].

На первый взгляд, все это вполне правдоподобно; но если мы повнимательнее отнесемся к указанным доводам в защиту достоверности рассказов летописи, то увидим, что эти доводы не столь авторитетны и доказательны, какими они могут показаться на первый, беглый взгляд. Эта авторитетность на самом-то деле является еще очень сомнительной и нуждается еще в подтверждениях и доказательствах.

Допустим, что св. Владимир действительно крестился в Херсонесе, как говорит наша Начальная летопись, однако неоспоримым фактом остается то, что не все так думали: некоторые, как удостоверено и засвидетельствовано в летописи и о чем было сказано выше, полагали, что крещение равноапостольного князя совершилось в Киеве, или в Василеве, или в каком-нибудь другом месте, только не в Корсуни, – совершилось, конечно, до войны с греками и до взятия Херсонеса Таврического. Было замечено, что несогласные предания о месте и, следовательно, времени крещения св. Владимира заслуживают особенного внимания. В самом деле, на чем они основаны? Сочинены без всякого к тому повода и основания? Но при таком предположении нужно, по нашему мнению, устранить невольное и самое естественное недоумение, почему сравнительно очень скоро после смерти равноапостольного Владимира из народной памяти исчез правдивый рассказ о крещении св. князя в Херсонесе и сложились другие предания, приурочивающие это событие к иному месту и иному времени, если к составлению таких преданий не было никаких достаточных оснований? То объяснение, что «представление о Корсуни (как месте крещения киевского князя) в последующих поколениях (после св. Владимира) стало стираться; воображение созидало другие местности, прилагая их к созидаемым различным образам одного и того же факта»[20], нимало не устраняет высказанного нами недоумения и очевидно несостоятельно. Остается непонятным, почему Корсунь, постепенно исчезавшая из народной памяти в течение столетия после св. Владимира, в XII в., не является забытой окончательно, а, наоборот, сосредоточивает исключительное внимание на себе как месте такого знаменательного события, каково крещение русского князя с дружиной. Если об этом городе помнили в XII в., то почему же он мог быть забытым ранее, почему представление о нем «стало стираться» и заменилось представлением другой местности? Удержать в памяти имя Корсуни было очень нетрудно. Этот город издавна был известен киевлянам; как видно из договоров Игоря и Святослава с греками[21], давно обладание Корсунью входило в планы киевских князей; может быть, владеть этим городом было выгодно в торговых интересах, так как «путь из варяг в грекы» шел именно через Корсунь. Трудно представить, чтобы такой город, известный среди русских по торговым сношениям, мог исчезнуть из памяти народа по поводу крещения св. Владимира. Такая забывчивость является еще более непонятной, если принять во внимание, что в Киеве долго сохранялись вещественные памятники Корсунского похода, которые всегда могли напомнить забывчивым людям о Корсуни как месте крещения равноапостольного князя. Таким знаменательным историческим фактом, как принятие христианства владетелем Киева и русским народом, нельзя было, конечно, пренебрегать; это событие не могло слишком быстро изгладиться из народной памяти; им интересовались, доказательством чего служат отголоски различных преданий о месте крещения Владимира, – преданий, которые, к сожалению, неизвестны в подробности; и нужно было бы удивляться тому, что наши предки, благодарные св. Владимиру за его равноапостольный подвиг просвещения Русской земли христианством, только по непонятной и непростительной небрежности забыли, где и когда крестился сам просветитель Руси, хотя событие это отнюдь не было тайной.

В самом деле, если крещение св. Владимира случилось в Херсонесе, то оно происходило, как видно из рассказа летописи, при торжественной обстановке (таинство крещения совершал корсунский епископ), при многочисленных свидетелях (из русских и греков), в такой церкви, которая по своему положению – в центре города, на торговой площади – (этот храм, вероятно, был и кафедральным)[22] всегда могла привлечь толпу любопытных. Положим, Костомаров говорит, что «свидетелями крещения собственно Владимира в Корсуни могли быть немногие»[23]; но это не совсем справедливо: дружина князя, из которой многие даже крестились по примеру своего вождя; русское войско, от которого нельзя было скрыть принятие Владимиром христианства, священники корсунские, взятые в Киев, – эти и другие свидетели Владимирова крещения могли принести и распространить в России, особенно в Киеве, самые достоверные сведения об этом событии. Правда, у большинства «ясного образа о факте крещения не было в воображении», но зато «оставалось представление, что князь выезжал в Корсунь и оттуда воротился крещеным»[24], а этого было вполне достаточно, чтобы надолго и прочно удержать в памяти место события, тем более что оно – это место – издавна, как мы говорили, было знакомо русским людям; потом ослабевающую память о факте крещения Владимира в Корсуни могли возобновлять постоянные торговые сношения этого города с Киевом.

Особенно мог быть поучителен рассказ очевидцев событий в Корсуни о чудесном исцелении русского князя от глазной болезни, а может быть, и от слепоты (потому что после крещения Владимир «абие прозре»[25]. Такое поразительное чудо без сомнения должно было иметь великую силу для утверждения христианства в нашем Отечестве, как очевидное и убедительное доказательство превосходства святой веры пред язычеством; об этом факте больше всего могли говорить свидетели Владимирова крещения; а в таком случае чудо, бывшее над киевским князем, должно было еще способствовать самой верной передаче корсунских событий. После этого не странно ли допустить, что столь достоверное и засвидетельствованное многими очевидцами предание о крещении Владимира предано почти решительному забвению, с тем чтобы уступить свое место темным и гадательным слухам, которые ныне почему-то считаются решительно не стоящими внимания. Однако эти слухи получают совершенно иной смысл, если мы предположим, что св. Владимир крестился тайно и, конечно, до Корсунского похода, в Киеве или где-нибудь вблизи его. При таком предположении очень понятно, почему об одном и том же событии одни говорили одно, другие – другое, одни относили это событие к одному месту, другие – к другому. Таинственность события, желание уяснить его и определить точно неизбежно вызвали догадки и предположения, а следовательно, и разнообразие мнений. С этой точки зрения, как каждый может видеть, становится вполне понятным, почему в народе существовали различные предания о месте крещения св. Владимира. Напротив, предположение, что эти «различные предания вполне согласуются с фактом действительного его (Владимира) крещения в Корсуни»[26], вполне несостоятельно; все, сказанное нами выше, полагаем, приводит решительно к противоположному заключению, к которому отчасти пришел и сам г. Костомаров. Вообще, по нашему мнению, тот засвидетельствованный в летописи факт, что не все были согласны с автором летописной повести в вопросе о крещении св. Владимира, с полной убедительностью говорит против достоверности летописного рассказа.

Крещение князя Владимира. С картины В.М. Васнецова

Правда, автор летописной повести замечает, что те, которые говорят о крещении Владимира не в Корсуни, «не сведуще право глаголют, или, по выражению г. Линниченко, обзывает „невеждами“[27] (чего, однако, летопись не делает, и выражение „не сведуще право глаголют“ вовсе не равно названию „невеждами“), но он не указывает особенно побудительных причин верить ему одному. Можно назвать невеждами кого угодно, но заключать отсюда, что называющие так своих противников совершенно правы, было бы крайне поспешно и ошибочно. Конечно, трудно представить автора сказания о крещении Владимира таким строгим критиком, который сумел вполне отделить истину от лжи. Думать так о писателе XI–XII в. несколько странно. Уж если в наше время ученым исследователям не всегда с успехом удается разобраться в противоречиях и разногласиях исторических свидетельств, то, думаем, тем более трудно было сделать это автору повести о крещении Владимира и Руси. Конечно, он отнесся к событиям начала христианства в нашем Отечестве с полной любовью, так что посвятил описанию их „несколько десятков страниц“, описал обстоятельства крещения земли Русской живо и с мелкими подробностями[28]; но те, которые знакомы с летописным рассказом, знают, что на этих десятках страниц, в этом живом описании событий, передаются такие сведения, принять которые было бы слишком легковерно. Автор летописной повести, несомненно, хотел написать как можно больше, не заботясь о достоверности рассказываемого им, что отрицать, кажется, и невозможно и что прямо говорит о недостатке в нем критического отношения к сообщаемым событиям.

Не отрицаем и того, что составитель летописной повести старался узнать истину о предмете, который его сильно интересовал, т, е. о крещении Владимира и Руси; но заключать отсюда, что искомая истина непременно отыскана, не позволяет никакая логика: желание узнать правду и отыскание ее, как каждый согласится, далеко не одно и то же.

Но, говорят, летописец мог узнать истину из предания, свой рассказ он основал на словах очевидцев крещения Руси, „достоверных людей, стариков, помнивших это событие“[29]. Сомневаться в правдивости подобного сказания, по-видимому, значит обнаруживать уже слишком много скептицизма и крайнего недоверия, но это только по-видимому; на самом же деле сомнение вполне законно.

Прежде всего, указанное доказательство в пользу достоверности летописного сказания имеет и то лишь некоторое значение при том предположении, что и автор повести о крещении Владимира в Херсонесе и летописец – одно и то же лицо. В противном же случае это доказательство решительно не относится к делу.

Но допустим, что о крещении равноапостольного князя повествует сам летописец, печерский инок, который жил и писал спустя по крайней мере столетие после Владимира, когда предание о крещении св. князя разнообразилось и состояло из разноречивых слухов, разобраться среди которых, как мы говорили, было очень нелегко доверчивому писателю XII в.

Скажут: а свидетели – очевидцы события? Можно представить, какими дряхлыми старцами были эти очевидцы крещения земли Русской, дожившие до дней летописца! Не слишком ли самоуверенно полагаться на людей, достигших уже таких преклонных лет, в которые может изменить самая счастливая память?! Потом, много ли было подобных почтенных старцев, свидетелей Крещения Руси, которых мог застать в живых летописец? Конечно, слишком мало; а при ближайшем рассмотрении летописных сказаний не оказывается почти ни одного. Защитники полной достоверности летописного рассказа обыкновенно указывают на печерского монаха Иеремию, а более смелые из них – на киевского боярина Яна Вышатича. Но что же говорят эти ссылки? Иеремия, по словам летописи, действительно „помняше крещение земли Русской“[30], но в данном случае важно то, застал ли летописец Иеремию в живых и слышал ли от него что-нибудь такое, что впоследствии занес в летопись, – об этом он решительно ничего не говорит и тем дает повод отвечать на сомнительный вопрос и положительно и отрицательно. А если принять во внимание, что летописец, упомянув об Яне Вышатиче, тотчас же и замечает, что слышанное от этого старца он внес в свою летопись, какового замечания не делает при воспоминании об Иеремии печерском, то, по нашему мнению, большая правда за отрицательным ответом. Во всяком случае непонятно, почему пр. Макарий[31], г. Линниченко[32] и другие с решительностью утверждают, что летописец не только застал в живых Иеремию, но и слышал из его уст рассказы о крещении Руси, между тем как утверждать это летопись не дает никакого права. Вообще ссылка на печерского старца и прозорливца Иеремию сказывается не настолько точной, чтобы исключала всякие возражения и сомнения, поэтому некоторые не находят возможным ограничиться одним этим свидетелем, а ищут другого, о котором уже достоверно известно как о лице, сообщавшем свои сведения летописцу, и, к удивлению, такой свидетель оказывается в лице киевского боярина Яна Вышатича.

Совершенно верно, что от Вышатича печерский инок „многа словеса“ слышал и вписал их „в летописиць“[33]; но невозможно сказать с уверенностью, о чем были эти „словеса“ – о крещении ли Руси, или о каких-нибудь других более поздних событиях, современных старцу Яну; всего вероятнее последнее. Одно только несомненно, что Вышатич не был и не мот быть очевидцем крещения земли Русской: летописец, лично знавший этого боярина, передает, что он умер в 1106 г., прожив 90 лет[34], следовательно, родился уже после кончины св. Владимира, тем меньше мог быть свидетелем первых дней христианства в нашем Отечестве, и много нужно странной смелости, чтобы, подобно Соловьеву, утверждать, будто 90-летний боярин Вышатич помнил событие крещения киевлян[35].

Итак, в виде только предположения, а отнюдь не несомненного факта можно говорить, что летописец застал в живых одного лишь свидетеля крещения Руси; предполагать, что было много таких почтенных старцев, как Иеремия печерский, не имеется пока никаких достаточных оснований. Отмечая глубокую старость Иеремии, летописец, думаем, тем дает понять, что подобный пример был исключительный, единственный, по крайней мере ему неизвестны были другие лица, помнившие просвещение Руси христианством; а своим упоминанием об Яне Вышатиче, как сообщавшем ему свои сведения, летописец указывает, что он не решился бы умолчать и о других лицах, которым был обязан полезными указаниями. Вообще, приводимая в пользу достоверности летописного рассказа ссылка на очевидцев – свидетелей крещения Руси должна быть принимаема только с самыми сильными ограничениями. Во всяком случае самому летописцу (опять допускаем тождество его с автором повести о крещении Руси) ввиду известных ему разнообразных мнений о месте Владимирова крещения не излишне было бы подтвердить свой рассказ ссылкой на современников описываемого им события, чего он, однако, не делает и тем дает повод подозревать, что сослаться в данном случае было не на кого.

Затем вся эта разбираемая нами аргументация в пользу достоверности летописного сказания о начале христианства в нашем Отечестве покоится, как мы сказали, на том предположении, что автор, повествующий о крещении Руси, есть именно сам летописец. Но в настоящее время едва ли может быть сомнение в том, что наша Начальная летопись не сохранилась в своем первоначальном виде, в каком она вышла из-под пера печерского инока, а подверглась большим или меньшим изменениям, дополнена некоторыми вставками, к числу которых, кажется, с неоспоримым правом должна быть относима и повесть о крещении св. Владимира и Руси[36].

После этого легко понять, как неуместно ссылаться на то, что летописец мог застать в живых свидетелей русского крещения и мог слышать от них достоверные сведения об этом знаменательном событии. К чему же нужны ссылки на Иеремию печерского и Яна Вышатича, о котором упоминает летописец, когда этот последний (т. е. летописец) вовсе не одно и то же лицо с автором летописной повести о крещении Владимира и Руси?!

Правда, говорят, что летописец сам занес это сказание, заимствованное, конечно, из предания, на страницы своей летописи[37]; но едва ли не более верно думать, что повесть вставлена в позднейшее время, уже после летописца. „Изучение летописи, – говорит проф. Голубинский, – приводит нас к высокому мнению о летописце, и нам никоим образом не думается, чтобы он был сочинителем“[38] известного теперь летописного сказания или чтобы он, так сказать, санкционировал достоверность такого предания своим авторитетом, занесши сказание на страницы своего произведения. После сделанного проф. Голубинским тщательного критического разбора летописной повести о крещении Владимира и Руси невольно соглашаешься с достопочтенным ученым, что повесть эта есть прискорбнейшая вставка в произведение неизвестного печерского инока[39]. Кто был автором этого сказания – неизвестно, но оно едва ли сочинение оригинальное.

Выше мы упомянули, что в изложении обстоятельств, касающихся крещения св. Владимира и Руси, с летописью очень сходно „житие бл. Володимера“. При ближайшем рассмотрении этих двух памятников исторической литературы (т. е. летописи и „жития“) оказывается, что сходство между ними во многих местах буквальное, что прямо говорит о заимствовании одним каким-нибудь автором у другого; следоват., взаимное отношение между летописью и „житием“ такое, что или „житие“ сокращено из летописи[40], или же, наоборот, летописное сказание есть расширенное и распространенное „житие“. Полагаем, что вероятнейшее предположение есть именно второе; с этим согласны как защитники летописного сказания[41], так и его противники[42]. Обращаем, между прочим, внимание на следующее. Летопись подробно говорит о приходе к Владимиру послов от разных народов с предложениями вер; в „житии“ об этом нет ни слова. Почему же автор его, если он сокращал летопись, вполне упустил упомянутое событие и начал свой рассказ ex abrupto, с неопределенного выражения: „ходиша же слугы его“ (Владимира) и т. д.? Объяснить это упущение только неумением делать компиляции (чему в старину встречались примеры) едва ли было бы вполне достаточно. Потом, летопись ясно говорит, что Владимир перед крещением „разболеся очима и не видяше ничтоже“, а после крещения „абие прозре“. Здесь болезнь киевского князя указана очень определенно. Между тем „житие“ выражается: „Володимер разболеся“ и после крещения „цел бысть от язвы“. Почему же автор этого „жития“, если он сокращал летопись, оставил точные указания на болезнь князя и стал говорить о какой-то язве?[43]. Это непонятно. Иное дело, если автор летописной повести пользовался „житием“ и захотел разъяснить неопределенные выражения его о болезни Владимира, – в таком случае нетрудно догадаться, откуда появилась у князя болезнь „очима“.

Наконец, автор „жития Володимерова“ ясно говорит, что он именно его сочинитель, а вовсе не компилятор чужого произведения[44].

Крещение князя Владимира. С картины Ф.А. Бронникова

Итак, полагаем, следует считать „житие бл. Володимера“ первичной редакцией летописной повести, которая, следовательно, составлена не вдруг, а в несколько приемов, по крайней мере в два. Что же дает первоисточник летописи для разъяснения интересующего нас вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси? Ничего ясного и определенного; хронология „жития“, как замечено выше, неудовлетворительна. Владимир крестился, по „житию“, на другой год („минувшю лету“) после испытания вер избранными русскими мужами, но время этого последнего события не обозначено. На другой год после крещения (опять „минувшю лету“) Владимир „умысли создати церковь Святыя Богородица“. Сопоставляя эти известия с летописью, мы могли бы отнести исходный пункт хронологии „жития“ – испытание вер – к 987 г., взятие Корсуни и крещение Владимира и Руси – к 988 г., а основание Десятинной церкви – к 989 г. Но последняя дата требует оговорки. В Лаврентьевском списке летописи действительно так – основание Десятинной церкви Богородицы отнесено к 989 г.; но в Ипатьевском списке это событие значится под 991 г. Держась этого списка летописи и начав расположение событий от сейчас указанного факта, мы необходимо должны были бы значительно изменить хронологию предшествовавших событий. Конечно, трудно решить, в котором списке летописи ошибка в данном случае; но нельзя не обратить внимания на то, что Лаврентьевский список, начиная говорить об основании Десятинной церкви, выражается о времени этого события довольно неопределенно: „посем Володимер живяше в законе хрестьянсте, помысли создати церковь Пресвятыя Богородица“, что дает повод полагать между основанием ее и крещением князя срок времени более года[45]. Во всяком случае, разногласие списков летописи свидетельствует, что хронология ее переправлялась и изменялась по соображениям нам теперь неизвестным…

Интересно было бы определить, почему автор „жития“ передает, что Владимир „минувшю лету (после крещения), умысли создати церковь святыя Богородицы“. Если он – этот автор – жил раньше летописца, так что последний воспользовался его известиями (что и предполагают некоторые), то какое было побуждение у неизвестного печерского инока заменить определенное выражение „минувшю лету“ неопределенным „посем Вододимер живяше“ и т. д. и даже поместить основание Десятинной церкви на другом году Владимирова крещения (как помещено в Лаврентьевском списке)? Это непонятно. Иное дело, если житие в расширенной редакции внесено в летопись уже после летописца (как предполагает проф. Голубинский)[46], в таком случае выражение „минувшю лету“ (об основании Десятинной церкви) будет составлять собственную комбинацию автора „жития“, основанную на том положительном известии мниха Иакова, что церковь Богородицы заложена на другой год похода под Корсунь, а так как автор „жития“ был убежден, что Владимир крестился именно в Херсонесе, то отсюда и выходило, что Десятинная церковь основана „минувшу лету по крещении“. Выражение же „посем Володимер живяше“ следует считать принадлежностью Начальной летописи, в которой оно осталось без изменения при внесении в нее известной теперь летописной повести, свидетельствуя тем, что действительная хронология летописи отличалась от хронологии „жития“…

Впрочем, умолчав в начале о времени описываемых событий, автор „жития Володимера“ уже в конце его делает такое замечание, которое могло бы послужить к установлению правильной хронологии предыдущих событий; но в действительности замечание это вместо разъяснения вносит явную спутанность в порядок тех фактов, о которых говорит „житие“. Его автор, повествуя о кончине блаженного князя, передает, что Владимир прожил „во святом крещении“ 33 года, следовательно, принял христианство в 982 г., так как 15 июля 1015 г. „предал душу свою в руце Божии“, что прямо засвидетельствовано древнейшими памятниками и в чем, конечно, никто не сомневается. Приняв такую хронологическую заметку „жития“, мы должны были бы все события, предшествовавшие крещению Владимира (напр., испытание вер) и следовавшие за ним (основание Десятинной церкви) поместить вовсе не под теми годами, под которыми эти события значатся в летописи, и в данном случае разница между „житием“ и летописью оказалась бы очень значительной. Правда, в числе лет жизни Владимира, указанных в „житии“, предполагают ошибку переписчика, так как годы обозначены буквами[47]; но с полной вероятностью следует думать, наоборот, что здесь нет никакой ошибки. Для удостоверения стоит прочитать лишь то место „жития“, в котором говорится о годах жизни Владимира „во святом крещении“; здесь автор, сравнивая просветителя Руси с Моисеем, пишет; „онамо – 40 дний и 3 Моисей и закон дав преставися: се ж (т. е. Владимир) 30 лет и 3 быв во святом крещении… преставися“[48]. Было ли бы это сравнение точно и уместно, если бы вместо 33 лет поставить, например, 27, как выходит по данным летописи? Конечно, нет. Даже самое сближение Владимира с Моисеем основано именно на сопоставлении чисел: 40 и 3 – 30 и 3, значит, принадлежит самому автору „жития“, а не представляет ошибку переписчика.

Иное дело, откуда автор „жития“ заимствовал ошибочное известие о летах жизни св. Владимира в христианстве. Не можем сказать, верно ли по этому поводу объяснение проф. Голубинского; но во всяком случае оно очень правдоподобно.

Достопочтенный Евг[ений]. Евст[игнеевич] предполагает, что автор „жития Володимерова“ был знаком с таким списком Несторова жития Бориса и Глеба, в котором годом крещения св. Владимира неправильно был указан 6490-й от сотворения мира (988 от Р.X.) вместо 6495-й[49]. Такая ошибка у Нестора встречается в древнейшем списке жития Бориса и Глеба, сохранившемся до нашего времени (XII в., изд. Бодянским). Совпадение неправильностей в хронологии двух житий действительно замечательное, наводящее на мысль о зависимости одного автора от другого. В самом деле, стоит 6495 изобразить по-славянски (ьуче) и легко понять, что последняя цифра была принята за букву, а потом для краткости и отпала и вместо 6495 г. явился 6490-й, тот самый год, который и знает автор „жития бл. Володимера“. Во всяком случае это объяснение несравненно естественнее, нежели то, по которому 33 года, означенные в „житии“, ошибочно поставлены вместо 27. Если бы предположение о зависимости автора Володимерова жития от преп. Нестора можно было доказать с несомненностью, то сам собой решался бы вопрос о сравнительно позднем происхождении того исторического памятника, который, как нужно думать, лег в основу летописной повести, и, следовательно, значение последней, как авторитета в науке исторической было бы решительно поколеблено. Конечно, здесь сам собой возникал бы вопрос о времени происхождения и об авторе „жития бл. Володимера“, но так как хронология этого памятника отличается крайней запутанностью и не ведет ни к каким положительным выводам, то и решение указанного вопроса не может дать никаких удовлетворительных результатов[50].

Таковы хронологические данные того произведения, которое, как следует думать, было первой редакцией известной теперь летописной повести.

Теперь возникает вопрос, на каком основании сбивчивая и спутанная хронология „жития Володимерова“ в редакции расширенной и распространенной получила именно ту определенную раскладку по годам, с которой в настоящее время встречается в летописи. Если бы вторичную редакцию жития составил и занес на страницы своего летописания сам неизвестный печерский инок, то какие были для него побуждения и основания переменить хронологию своего первоисточника? Довериться в данном случае устному преданию в ущерб письменному памятнику, без сомнения, было не особенно надежно. Во всяком случае, если бы мы допустили, что летописец нашел нужным исправить хронологию „жития“, то этим признали бы не особенную благонадежность указанного сочинения. Неоспоримо то, что эти исправления принадлежат автору вторичной редакции „Володимерова жития“, и они могут уясниться, если мы примем если не за достоверное, то за вероятное то предположение, которое высказано (и по мере необходимости доказано) нами и которое принято многими учеными, а именно: что повесть о крещении св. Владимира и Руси внесена в летопись уже после летописца. В этом случае можно понять, почему события, расположенные в „житии бл. Володимера“ „минувшю лету“ без указания исходного пункта, помещены именно под теми годами, под которыми значатся теперь в летописи; можно понять и то, почему число лет жизни св. князя в христианстве, указанное в „житии“, исправлено ближе к исторической истине. Автор летописной повести о начале христианства в России, распространяя и дополняя „житие Володимера“, в хронологии мог следовать тем известиям, которые читались в нашей Начальной летописи. Трудно и даже невозможно допустить, чтобы в последней ничего не было сказано о крещении св. Владимира и распространении христианства в нашем Отечестве; под 986–989 гг. вероятно читались какие-нибудь правдивые заметки об этих событиях, и И.И. Малышевский, по нашему мнению, вполне прав, считая отсутствие подобной записи в летописи делом невероятным. Какого рода была эта запись, сказать не только трудно, но и решительно невозможно; но, если судить вообще по характеру летописных известий, она не должна быть многословна, несмотря на выдающееся значение события. Это-то именно обстоятельство – сжатость и краткость известия летописи – и могли побудить неизвестного автора восполнить рассказ о таком знаменательном факте, каково крещение Руси.

Владимир, Борис и Глеб с житием Бориса и Глеба. Икона

Подходящим материалом для такого восполнения и явилось „житие бл. Володимера“. Лично убежденный в пользу того мнения, что киевский князь должен был креститься и действительно крестился торжественно, чему удовлетворяло описание этого события, сделанное в „житии“, автор летописной повести начал размещать факты, заимствованные из жития, один за другим „минувшю лету“, причем хронология Начальной летописи могла не только измениться, но и сильно пострадать. Почему именно это чисто механическое нанизывание фактов началось с одного определенного года, каковым можно считать 987 г., – время отправления посольств к разным народам, – этого мы не знаем, но, может быть, в записи Начальной летописи для этого имелись какие-нибудь основания. Стоило только избрать исходный хронологический пункт, дальнейшее размещение событий по „житию“ не представляло ни малейшей трудности.

Однако автор летописной повести не утаил, как мы знаем, того, что его мнение о месте крещения (и, следовательно, времени крещения) св. Владимира далеко не единственное. Что значит его заметка, что св. князь, по мнению одних, крестился в Киеве, по мнению других – в Василеве, по мнению третьих – в каком-нибудь другом месте? Имел ли автор в виду исключительно устное предание, народную молву? Едва ли. Конечно, на первом плане у него могло быть именно предание народа неписаное; но нами сильно подозревается, нет ли в указанных выше разногласных мнениях о месте крещения св. Владимира намека на писаное предание, исключая которое из летописи, автор повести не мог обойти полным молчанием, но счел нужным оговорить как неверное?.. Конечно, это предположение, но оно очень естественно, и против него не может быть сильных возражений, особенно если мы предположим, что в Начальной нашей летописи, до внесения в нее известной теперь повести, читались какие-нибудь заметки о крещении св. Владимира и Руси. Может быть, благодаря именно этой вставке – повести о крещении св. Владимира и Руси – единство хронологии нашей Начальной летописи было нарушено, и произошла та путаница, образец которой мы указали выше на год основания Десятинной церкви. Два древнейших списка летописи (Лаврентьевский и Ипатьевский) относят это событие к двум разным годам, один – к 989-му, а другой – к 991-му; это-то и показывает, что хронологией событий начала введения в России христианства распоряжалась чья-то чужая рука, а не рука неизвестного печерского инока-летописца, так как в произведении, вышедшем из его рук не могло быть разногласия. Само собою понятно, что не может быть полного доверия к такой хронологии, которая привнесена извне и подвергалась переменам по причинам не особенно понятным. Ввиду того предположения, что в летописи еще самим печерским иноком была сделана запись о крещении св. Владимира и Руси и что запись эта потом была заменена известной теперь летописной повестью, возникает самый естественный вопрос: почему сделана была такая перемена сказаний? Несколько выше мы указали одно из побуждений к такому поступку – желание дать, насколько возможно, самый подробный рассказ о таком знаменательном событии, каково введение христианства в нашем Отечестве. Разумеется, сам автор летописной повести считал вполне достоверным то мнение, что св. Владимир крестился в Корсуни. Разбираясь в разнообразных преданиях по этому вопросу, неизвестный автор повести решительно склонился на сторону „жития бл. Володимера“; на это у него были даже свои причины. Владимир был одним из самых любимейших князей, эпоха которого воспета народными былинами предпочтительно пред всеми другими княжениями. И как он, народный любимец и герой, окруженный сонмом богатырей, почти не знающий соперников своей власти, мог переменить веру своих отцов тайно, тихо, незаметно? Напротив, он должен был сделать этот решительный шаг пышно, торжественно, как победитель, добывающий силой и удальством даже самую религию.

Не отсюда ли, не из этого ли народного представления князя-героя возник странный рассказ о завоевании веры, который некоторые наши историки приняли и старались защитить как самый достоверный?![51]. Конечно, это завоевание веры – „единственный в своем роде исторический казус, весьма оригинальный и весьма недоуменный“[52], но рассказ о нем, отзываясь „песенным вымыслом“[53], мог отвечать народному представлению св. Владимира „удалым молодцом“. К тому же и самые события как будто подтверждали справедливость той мысли, что поход под Корсунь был предпринят для завоевания новой веры. Лично принявший христианство до войны с греками, Владимир был тайным христианином[54] и для большинства оставался прежним языческим князем, до тех пор пока, возвратившись из Корсунского похода, не объявил о перемене своей прежней веры на новую. Факт этот, всем известный и не подлежащий никакому сомнению, и мог наводить многих на мысль, что в Корсуни-то именно Владимир и принял христианство и что самый поход был предпринят именно для такой цели – принятия новой веры, хотя и не все разделяли подобное мнение, так как не могли же все знать о политических сношениях между византийским и русским дворами, о переговорах Владимира с греками, имевших одним из результатов поход под Корсунь. Не умея объяснить себе причины этого похода, но, несомненно уверенные, что Владимир явился из Корсуни христианином, многие и пришли к полному убеждению, что местом крещения киевского князя был именно этот греческий город – Херсонес Таврический. Автор летописной повести был из числа таких убежденных…

И еще одно обстоятельство могло подкреплять уверенность, что Владимир крестился в Корсуни. Это – корсунские памятники. Из них „житие бл. Вододимера“ упоминает лишь о церкви Св. Иакова, в которой Владимир крестился, и о той церкви, которую св. князь поставил в Корсуни после своего крещения (церковь Св. Василия)[55]. Летописная повесть дополняет число этих памятников. Ее автор упоминает о земляных насыпях – памятниках своеобразной осады и защиты города Корсуни, – о палатах Владимира и царицы Анны и о тех предметах, которые Владимир вывез в Киев из Корсуни. О некоторых из этих памятников составитель повести говорит, что они существуют „и до сего дне“, таковы „полата Володимеря“, церковь, построенная Владимиром в Корсуни на горе, статуи и „кони медяны“, взятые в Киев. Такое, по-видимому, близкое, знакомство автора летописной повести с вещественными памятниками Корсунского похода может, по крайней мере, „придать более всего вероятности тому, что Владимир крестился в Корсуни“[56], и оно во всяком случае вводит в соблазн многих из историков. Но уже один из них, высказавший сейчас указанное положение (Костомаров), сам же сделал против него не только „веское возражение“, но и решительное опровержение. По мнению Костомарова, можно представлять дело так, что „Владимир ездил в Корсунь уже крещеным, ездил встречать свою невесту и там сочетался с нею“ (выражаясь точнее, Владимир выступил в поход против Корсуни уже христианином), и тогда „свидетельство вещественных памятников, напоминающих сношение Владимира с Корсунью, почти не может служить доказательством его крещения в этом месте“[57], а если мы примем во внимание, что, по свидетельству древнейших исторических писателей, Владимир действительно отправился в поход под Корсунь крещеным, то слова Костомарова „почти не может служить доказательством“ нужно переменить на следующие: свидетельство вещественных корсунских памятников решительно не может доказывать сказания летописной повести. В числе древнейших писателей, на авторитет которых всего надежнее опереться, первое место занимает вышеупомянутый монах Иаков, свидетельство которого о времени крещения св. Владимира и Руси уже приведено выше. К оценке сведений этого писателя мы и обращаемся.

Но коснувшись корсунских памятников, считаем далеко не лишним указать и на ту путаницу, которая существует в названиях их в тех немногих исторических известиях, которые упоминают об этих памятниках. Так, по Лаврентьевскому списку летописи Владимир крестился в церкви Св. Василия, по Ипатьевскому списку – в церкви Св. Софии, а по „житию бл. Володимера“ – в церкви Св. Иакова. Церковь, построенная св. Владимиром в Корсуни после крещения, в „житии“ названа церковью Св. Василия, в Лаврентьевском списке летописи – без имени, а в Ипатьевском – названа церковью Св. Иоанна Предтечи. Здесь очевидная путаница в названиях, не поддающаяся примирениям! Так до сих пор и остаются неизвестными в точности имена тех церквей, которые (т. е. церкви) свидетельствовали о пребывании св. Владимира в Корсуни. Но, спрашивается, откуда же появилось такое разнообразие названий? Какое из трех указанных известий точнее и вернее передает имена церквей корсунских и почему? Положим, автор „Жития бл. Володимера“ не упоминает об этих храмах, как существующих „до сего дне“, и тем как будто указывает на свое незнакомство с ними; но почему же „житие“ присвоило именно такие названия им?

Поход Владимира на Корсунь. Миниатюра Радзивилловской летописи

Допустим, что этот автор решительно ошибается и его ошибку исправляет составитель летописной повести – исправляет, по-видимому, на основании самого близкого, непосредственного знакомства с достопримечательностями Корсуни; но в таком случае как могло оказаться в летописи несогласие в названии церквей? Который списатель летописи (Лаврентьевской или Ипатьевской) более прав в этом несогласии? Затем невольное недоумение возбуждает молчание летописной повести о том, сохранилась ли до дней ее автора та церковь, в которой будто бы крестился Владимир? Ужели она исчезла? Иначе какие были причины замолчать ее существование? С полной вероятностью следует думать, что это был кафедральный храм корсунских епископов, место его („посреде града, идеже торг дают Корсуняне“) было известно; почему же писатель не прибавил, что он – этот храм – цел „до сего дне“, что добавлено по отношению к другим корсунским церквам? Это непонятно!.. Не сказалась ли в этих разнообразных названиях церквей попытка по возможности точно уяснить то событие, которое имело своим результатом крещение русского народа – Корсунский поход св. Владимира? Раскопки корсунских развалин и археологические изыскания могли бы способствовать разрешению указанных нами недоумений. Раскопки, правда, производятся давно, но, кажется, пока не открыто ничего для проверки летописного сказания касательно корсунских храмов…

II

Обращаемся к „памяти и похвале Володимеру“ монаха Иакова и посмотрим, заслуживают ли ее показания большего доверия, нежели летописное сказание, и если заслуживают, то почему.

Прежде всего необходимо согласиться, что „похвала“ далеко уступает летописной повести о крещении св. Владимира и Руси в полноте и подробности описания события (на что, как мы знаем, и указывают защитники достоверности летописи), каковое обствоятельетво и зависело от прямой цели автора – написать не житие Владимира, а похвальное слово ему, в котором подробности различных событий не могли иметь места. Но, отличаясь краткостью, повествование Иакова в других отношениях, по нашему мнению, имеет решительное преимущество перед летописным рассказом.

По известным теперь историческим изысканиям, монах Иаков – писатель более древний, чем летописец, и особенно – чем автор той повести о крещении св. Владимира и Руси, которая занесена в летопись. Он жил и писал во второй половине XI в.[58]. А так как сам он говорит, что о жизни равноапостольного князя и его подвигах пишет, слышав от многих, то отсюда с большим основанием заключают, что „Похвала“ его написана лишь по устным преданиям. Иаков решился составить ее, побуждаемый не отечественными примерами, а наставлением апостола Павла к Тимофею (2 Тим. 2: 1–2) и примером церковной историографии, начатой евангелистом Лукой, и тем дает понять, что он – первый решившийся написать о Владимире и вообще первый наш исторический писатель[59]. Таким образом, по древности и, следовательно, по авторитету монаху Иакову принадлежит первое место в исторической науке. „Авторитет Иакова, – говорит проф. Голубинский, – как исторического писателя, из всех древнейшего, есть безусловный и бесспорный“[60], что вполне признают и другие новейшие исследователи[61].

Притом же Иаков пишет о св. Владимире, слышав от многих. Обращаем на это выражение особенное внимание. Авторитет летописи (и вставленной в нее Повести о крещении Русской земли) хотят, как мы видели, утвердить на том, что летописец застал в живых свидетелей русского крещения. Легко теперь понять, какое громадное преимущество имеет монах Иаков как перед летописцем, так и, особенно, перед автором летописной повести. Живя раньше этих писателей и ближе ко времени св. Владимира, Иаков мог застать в живых не одного-двух, а нескольких лиц, современников или почти современников крещения киевлян. Предания об этом событии и о принятии Владимиром христианства, как и естественно, были свежее и точнее во время жизни Иакова, нежели при летописце. Автор „похвалы“ был без сомнения заинтересован своим предметом, так что позаботился от многих лиц собрать сведения о св. князе, а если он – тот пресвитер Иаков, о котором упоминает летопись под 1074 г., то он был монахом Киево-Печерского монастыря при жизни св. Феодосия (который и рекомендовал его братии в преемники себе по игуменству)[62], следовательно, хорошо помнил такого почтенного старца, как прозорливец Иеремия, и мог получить между прочим и от него достоверные сведения о крещении св. Владимира. И как этот древнейший писатель, имевший столько способов узнать одну лишь правду о начале христианства в нашем Отечестве, сам желавший добиться истины, мог сообщить заведомо неверные сведения или же совершенно исказить их?! Защитники летописного сказания косвенным образом именно и допускают это сообщение неправильного мнения или же искажение, в таком случае они должны доказать, почему Иаков в своих исторических показаниях не заслуживает веры. Одно предубеждение в пользу летописной повести не может иметь силы доказательства.

Ввиду вышесказанного странным должно казаться замечание пр. Макария, высказанное притом как будто с сожалением, что Иаков не мог проверить слышанного им и внесенного „похвалу Володимиру“ летописью, которая тогда еще не существовала[63]. Очень ясно, что преосвящ. историк признает неточность и неверность в сообщениях монаха Иакова и желает проверять его летописью и действительно так поступает при установке исторических фактов. Но здесь непонятно, почему летописец, рассказывающий о крещении св. Владимира и Руси на основании устного предания, по степени достоверности должен быть предпочтен Иакову, пишущему о том же событии и из того же источника, только более свежего? Мы, конечно, ни на минуту не допускаем того предположения, что автор „Похвалы“ намеренно искажал события. Такое подозрение решительно невозможно. Очевидно, тенденциозное представление полной справедливости летописных сказаний привело пр. Макария даже к антинаучному требованию проверять древнейшего писателя более поздним и, к тому же, не особенно надежным. Может ли быть сомнение в том, что вернее и справедливее поступать совершенно напротив?

Если уже не одобряется скептическое отношение к летописной повести о крещении Владимира и Руси, то подобное отношение к „Похвале“ монаха Иакова, как не обоснованное на достаточных основаниях, должно создать немаловажное затруднение в решении того спорного вопроса, который нами поставлен. Бездоказательно отвергнуть авторитетом Иакова – значит потерять тот твердый критерий, при помощи которого можно решить, что в разноречивых показаниях исторических памятников заслуживает доверия и что должно быть отвергнуто. „Исследователь, желающий узнать настоящую историческую правду (о начале христианства в России), – как справедливо говорит г. Завитневич, – должен положить в основание своих разысканий“ показания Иакова и Нестора[64] (свидетельство которого приведем несколько ниже).

В частности, указания монаха Иакова ясно обнаруживают в нем писателя, хорошо знакомого с упоминаемыми им событиями; его исторические свидетельства отличаются той точностью, которой иногда недостает летописи. Для примера указываем следующее. Иаков свидетельствует, что Владимир „седе в Кыеве месяца Июня в 11 день, в лето 6486“ (978)[65]. Точность указания даже на день воцарения Владимира убеждает в справедливости даты, которой летопись не знает. Она полагает началом Владимирова княжения 980 г; а общее число лет царствования 37[66], хотя св. князь скончался в 1015 г. Ясно, что летопись ошибается или в годе начала княжения, или в количестве лет этого княжения. При помощи монаха Иакова легко исправить неточность.

Перечисляя события после (личного) крещения св. Владимира, Иаков пишет: „На другое лето по крещении к порогом ходи“ (т. е. Владимир). Какой поход подразумевается здесь? В летописи о нем не говорится ни слова, но он, несомненно, был, так как Иакову не было ни повода, ни побуждений сочинять никогда не существовавшие походы. Может быть, в Начальной нашей летописи, до внесения в нее читаемой теперь повести о крещении Владимира и Киева, и были какие-нибудь заметки о походе к порогам, но теперь о нем можно сказать лишь одно, что он был. А между тем этот именно поход мог бы уяснить многое в сношениях Владимира с византийскими императорами…

Далее Иаков передал, что Владимир после крещения „на четвертое лето церковь каменну святыя Богородица заложи, а на пятое лето Переяславль заложи, в девятое лето десятину вда церкви святей Богородици“. Порядок указанных событий совершенно тот же, что и в летописи, и даже хронология если не тождественна, то очень близка к хронологии летописи[67], хотя в последней по разным спискам немалая путаница в годах некоторых событий[68].

Не странно ли после этого предполагать, что Иаков, перечисляя события после личного крещения св. Владимира последовательно и в порядке, ничем не давая заподозрить спутанность фактов, ошибается только там, где говорит о походе под Корсунь, относя это событие „на третьее лето по крещении“, – ошибается так грубо, что решительно не признает Корсунский поход поводом к крещению киевского князя, а полагает этот факт уже после крещения Владимира?

Если бы завоевание Корсуни не сопровождалось никакими важными последствиями для дальнейшей истории нашего Отечества, то, пожалуй, еще можно бы было допустить, что это событие несколько затмилось в памяти народа и Иаковом ошибочно поставлено не на своем месте – среди других событий; но если мы припомним первостепенную важность Корсунского похода, то грубую ошибку в хронологии касательно этого факта, притом у писателя древнейшего, ничем не будем в состоянии объяснить удовлетворительно. Иное дело – поход по крещении (и то на третье лето), иное дело – поход для крещения: легко ли смешать такие события? Автор летописной повести смешал эти факты, но если мы припомним, когда и почему сделал это, то поймем, что это смешение у него неудивительно; но как и чем можно было бы объяснить путаницу в известиях Иакова, если заподозрить ее у этого писателя?..

Нет, решительно нужно согласиться, что автор „Похвалы Володимеру“ не допускает никакой спутанности фактов из начальной истории христианства в нашем отечестве и передает то, что действительно отвечает истине. Это признают даже те, которые не желали бы верить мниху Иакову. Так, некто г. П.Л., защищая летописный год крещения св. Владимира и Руси (988), предполагает два похода равноапостольного князя под Корсунь: один – для крещения, а другой – по крещении[69]. Ошибочность такого предположения была отмечена уже г. Завитневичем[70].

Мнение г. П.Л. решительно не выдерживает критики; ничем оно не может быть доказано, но зато опровергается всем ходом дальнейших обстоятельств, следовавших за взятием Корсуни, о которых придется упомянуть впоследствии. Для нас важно то, что г. П.Л., защитник летописи, не решился отвергнуть известия монаха Иакова и тем признал неоспоримый авторитет этого писателя и его исторические сообщения, заслуживающими несомненного доверия.

Заслуживая сами по себе полной нашей веры, известия м. Иакова подтверждаются и другими очень важными свидетельствами, что придает словам автора „Похвалы“ особенное значение.

Мы уже знаем, что, по Иакову, св. Владимир прожил в христианстве 28 лет. Совершенно то же свидетельствует автор „Сказания страстей и похвалы о убьении святую мученику Бориса и Глеба“[71]; а преп. Нестор в „Чтении о погублении блаженную страстотерпцу Бориса и Глеба“ годом крещения св. Владимира прямо обозначает 6495 г. от сотворения мира и, следовательно, 987-й от Р.X.[72]. В этих датах видно полное совпадение с хронологией мниха Иакова. Положим, первое из упомянутых сочинений, „сказание страстей“ и т. д., приписывается тому же Иакову, которому принадлежит и „Похвала Володимеру“, приписывается одними предположительно[73], другими утвердительно[74], но от этого значение „сказания“ нисколько не умаляется. Пусть автором его был мних Иаков; очевидно, он, указывая в разных сочинениях одно и то же число лет жизни св. Владимира в христианстве, сам был глубоко убежден в этом и, конечно, другим не желал сказать неправду. Это еще более должно возвышать цену исторических показаний „Похвалы Володимеру“. Притом же автор сказания об убиении Бориса и Глеба дает видеть в себе писателя осторожного, желавшего сосредоточиться на избранном им предмете и сообщить о нем точные сведения, опасавшегося ошибок от забвения: „Да не многописании в забыть влезем“[75], выражается он о себе.

Итак, число лет жизни св. Владимира после крещения, указанное Иаковом в „похвале“, будучи проверено „сказанием о убиении св. мученику Бориса и Глеба“ и подтверждено пр. Нестором, должно стоять выше всяких сомнений.

Иаков не указывает места крещения св. Владимира, но, обозначив время этого события и похода под Корсунь, молчаливо признает это событие происходящим дома, на Руси. И нельзя сказать, чтобы и это мнение не находило себе подтверждения. Проф. Голубинский указал[76] отголоски такого предания в исландской саге об Олаве, который представляется виновником крещения св. Владимира, – крещения, совершенного в самой России[77]. Конечно, сага не представляет собою исторического свидетельства и показание ее „о том, будто крещение Владимира совершилось в самой России, по словам проф. Малышевского, само по себе не имеет значения“[78], однако тот же ученый признает, что „сага не лишена значения для уяснения истории обращения Владимира в христианство, и поэтому отнюдь не излишни те сопоставления известий ее с нашими домашними известиями о великом событии, какие делались и могут быть еще сделаны“[79]. По вопросу о месте крещения Владимира и может быть сделано одно из таких сопоставлений саги с известием мниха Иакова, и окажется, что сага говорит, скорее всего, в пользу нашего древнейшего писателя. Правда, г. П.Л. за ссылку проф. Голубинского на исландскую сагу резко назвал выводы этого ученого „измышлениями“[80]; но И.И. Малышевский, не менее г. П.Л. компетентный историк, указал придирчивому и строгому критику „Истории Русской церкви“, что „измышления“ E.Е. Голубинского – „выводы, опирающиеся на источники, и прежде всего – свои русские источники“[81], первенство между которыми принадлежит Иакову.

Не доверяясь ссылке на сагу об Олаве, г. П.Л. упустил из виду и не оценил должным образом предание народа (может быть, оно было когда-то и в летописи), что Владимир крестился или в Киеве, или в Василеве, или в каком-нибудь другом месте своего княжества, предание, долго жившее и увековеченное автором летописной повести о крещении св. Владимира и Руси. Это предание, конечно, совершенно не то же, что исландская сага, и над причинами возникновения его, как мы замечали выше, стоит подумать. Полагаем, что самый развязный защитник летописной повести не решился бы назвать вышеуказанные различные предания о месте крещения св. Владимира не заслуживающими даже и упоминания. Несомненно то, что они – эти предания – говорят не в пользу летописного сказания, а подтверждают именно слова Иакова, так как крещение равноапостольного князя или в Киеве, или в Василеве, или в каком-нибудь другом месте, близком к столице княжества, неоспоримо и необходимо нужно полагать до похода под Корсунь.

Что крещение киевского князя совершилось не на чужбине, а дома, на Руси (как предполагают мних Иаков и народное предание), об этом знали, хотя глухо и неопределенно, даже на отдаленном Востоке.

Яхья Антиохийский, свидетельство которого подробно приведем несколько ниже, передает, что царь Василий (Болгаробойца) прислал к Владимиру митрополитов и епископов, которые и окрестили его и всех его подданных[82], причем прибытие царевны Анны арабский историк изображает событием, не одновременным с упомянутым, а следовавшим за ним. „Яхья, – совершенно справедливо говорит г. Завитнович, – хорошо знал, что князь русов крестился у себя дома, но когда и при каких обстоятельствах, это, очевидно, он, как и многие даже из русских его современников, представлял себе очень смутно“[83]. И это понятно, почему.

Крещение св. Владимира, совершенное не в Херсонесе, сначала по политическим соображениям, представляло решительную тайну, а потом, после объявления христианства господствующей религией в Киеве, сделалось предметом догадок и предположений. Об этом мы упоминали и выше.

Наконец, хронологическая дата мниха Иакова касательно времени взятия Корсуня русскими находит себе подтверждение в известиях одного греческого историка, современника события (дьякона Льва), проверенного притом сказаниями арабских писателей.

Все приведенные нами подтверждения свидетельств мниха Иакова еще более возвышают авторитет этого писателя, и без того имеющего полное право на наше доверие к нему. К тому же хронология „Похвалы Володимеру“ позволяет удобно разместить события крещения св. Владимира и Руси на значительном промежутке времени между 987–990 гг.; а между тем летопись скучила эти события, связанные с Корсунским походом, под одним годом, так что для совершения их не оказывается необходимого количества времени. В 988 г. по летописи, „иде Владимир с вой на Корсунь“, который и осаждал долго, около полугода[84]. После взятия города между киевским князем и византийскими императорами открылись продолжительные переговоры о мире; из Корсуни в Константинополь и обратно было не раз отправляемо посольство, притом же переговоры затягивались нежеланием царевны Анны отдать свою руку Владимиру. Несомненно, на эти дипломатические сношения было потрачено немало времени. Но, наконец, дело уладилось, и Анна, уговоренная братьями, отправилась в Корсунь, где и был совершен ее брак с Владимиром после предварительного крещения князя. Очевидно, эти последние события никак не могли случиться раньше второй половины 988 г. Предположим, что самой ранней весной втого 988 г. Владимир стоял уже под стенами Херсонеса. Откладывая указанное время на осаду города и minimum времени на переговоры до прибытия Анны в Корсунь (от месяца до двух), мы должны будем отнесть крещение св. князя не раньше, как к концу сентября или началу октября. Затем после некоторого пребывания в Корсуни (нужно было запастись необходимыми предметами для будущих новых христиан)[85], Владимир предпринял обратный поход из Херсонеса в Киев, – поход неспешный, так как царица и ее свита, а также предметы, взятые русскими из Корсуни, могли сильно стеснять быстроту движения. Когда же Владимир мог прибыть в Киев? Конечно, в самом конце 988 г., в один из последних месяцев и по соображению с предыдущими событиями, не раньше ноября. Между тем, по летописи, возвратившись на Русь, новопросвещенный князь замышляет крещение народа в том же 988 г. Предположим (хотя это и трудно), что киевляне приняли христианство без всякой подготовки к нему, по одному только приказу великого князя; допустим, что крещение их совершилось немедленно по прибытии Владимира в Киев, – по расчету времени это не могло быть раньше ноября 988 г. А летопись говорит, что крещение было совершено на реке, что крестящийся народ стоял в воде, и не только взрослые, но даже малолетки. Не подлежит сомнению, что здесь разумеется время решительно теплое, летнее, а никак же не время глубокой осени или начала зимы. А если мы допустим, что Корсунский исход окончился среди лета, то, как мы можем уместить в 988 г. все события, указанные выше, от начала этого похода до возвращения Владимира в Киев?.. В рассказе летописной повести в данном случае выходит что-то неладное, что, разумеется, говорит против авторитета этого сказания. По замечанию г. Завитневича, летопись, помещая под 988 г. все вышеуказанные события от похода на Корсунь до крещения Киева, допускает „несообразность“[86], с чем согласны даже и те, которым было бы желательно отстоять летописное сказание. Для этой цели нужно расширить хронологические рамки, что и делает г. П.Л. Он принимает и старается доказать, что год в летописи начинается сентябрем, как начинался у греков, а не с марта, как обыкновенно начинался у нас прежде гражданский год. По вычислению г. П.Л., примерно к августу 987 г. можно отнести совещание Владимира с боярами о вере; а затем „минувшю лету“, т. е. осенью, след., в самом начале 988 г., был предпринят поход под Корсунь, который таким образом действительно мог окончиться к августу месяцу, в первый день которого г. П.Л., вслед за каким-то неизвестным грамотеем[87], и полагает крещение киевлян[88].

Предполагаемое место крещения князя Владимира в Корсуни. Современный вид

Прежде всего отмечаем, что г. П.Л. на Корсунский поход от его начала до возвращения Владимира в Киев полагает срок времени от 11 месяцев до года, следов., сделанный нами выше хронологический расчет событий по летописи не только не должен возбуждать сомнений, но он представляет даже minimum того количества времени, которое допускает и защитник летописного рассказа. Справедливость хронологии последнего зависит всецело от верности предположений г. П.Л. Оказывается, этот автор построил свои заключения на неверных данных. Не говоря уже о том, что г. П.Л. своеобразно и оригинально понимает выражение „минувшю лету“, самое основоположение его – сентябрьский год – оказывается крайне сомнительным. Вопреки предположению г. П.Л., летопись дает понять, что в ней летоисчисление ведется вообще по мартовским годам, которое не только в XII в., но и гораздо позднее отличалось от сентябрьского церковного. Можно представить несколько примеров, подтверждающих такое положение, и более наглядный из них указан г. Завитневичем[89]. Летописец рассказывает следующий факт. 18 февраля 6646 г. умер киевский князь Ярополк Владимирович; а 22-го того же февраля Киев занял брат его Вячеслав, но, по требованию Всеволода Ольговича, Вячеслав скоро удалился в свой удел – Туров и Всеволод занял великое княжение 5 марта. Здесь-то летописец, чтобы не ввести читателя в заблуждение, и отметил, что „Олгович седе в Кыеве в лето 6647“, а не в 6646, как следовало бы по предположению г. П.Л. Вывод из указанного факта слишком очевиден!.. Приведем еще пример. Под 6610 г. летописец говорит о „знамении у луне и в солнце“, что случилось в феврале – 5-го и 7-го числа.

Сказав, что „знаменье бывают ово на добро, ово же на зло“, летописец замечает, что „си знаменья быша на добро“, и далее объясняет, что в этот год Бог вложил русским князьям мысль выступить против половцев, но, как это случилось, летописец обещается сказать „в пришедшее лето“, и действительно, под 6611 г. передает о „победе великой“ русских над половцами, одержанной 4 апреля. И в данном случае летоисчисление летописи и его (летоисчисления) исходный пункт очевидны… Затем, рассказав о явлении огненного столпа в Печерском монастыре, летописец так заканчивает свое повествование: „Знаменье се бысть месяца февраля в 11 день, исходяще сему лету 18 (т. е. 6618, под которым и значится в летописи)“[90]. Конец года указан очень ясно!.. Полагаем, что из представленных примеров вполне достаточно видна неправильность предположения г. П.Л. о сентябрьском годе летописи. А если это так, то и сделанный указанным автором расчет времени событий, предшествовавших Корсунскому походу и сопровождавших его, должен оказаться решительно неверным. Понятно, что эта неверность увеличивается еще более при предположении, что летописная повесть о крещении св. Владимира и Руси начинает свои годы с марта месяца, как было обычно в Древней Руси и нашей Начальной летописи. В этом случае на весь поход под Корсунь до окончания его среди лета окажется времени не более 5 месяцев, т. е. такой срок, который не допускает и г. П.Л. и который допустить невозможно по его ничтожности.

Защитникам летописной даты приходится таким образом с абсолютной несомненностью доказать, что если не сам действительный летописец, то по крайней мере автор повести о крещении св. Владимира и Руси держался того годичного счета, который допускает г. П.Л. Удается ли им сделать это и доказать неправильность противоположного мнения, не знаем. Предположим, что да. Но разве самый поход осенью (как предполагает г. П.Л.) не возбуждает никаких недоумений. Удобно ли было начинать войну в такое время года? Каждый понимает всю нетактичность подобного несвоевременного предприятия. Рассчитывать на быстрое окончание военной кампании и, несомненно, благоприятный исход ее было несколько рискованно, и действительность показала то же самое: Корсунь была взята только после продолжительной осады, и то благодаря изменнику Анастасу. В случае же неудачи предприятие похода против зимы пресекало бы путь к отступлению; и русскому войску предстояло бы или лечь костьми, или подвергнуться той печальной участи, какую испытали воины Святослава при зимовке в Белобережье. Пожалуй, еще такой „отважный и блестящий рыцарь“ или же „искатель приключений“, как Святослав Игоревич, мог предпринять рискованный поход при наступлении зимы, но Владимир „ни малейше не удалый рыцарь“, но государь-строитель и собиратель земли[91], осмотрительный и благоразумный, решился ли бы на предприятие крайне сомнительное и неблаговременное? Конечно, прежде похода нужно было обдумать относительно его все pro и contra, и, без сомнения, против похода осенью могли явиться более сильные основания, чем за него.

Кроме вышеуказанных недоумений, защитникам летописной повести и ее хронологии нужно разъяснить и устранить и следующее.

На основании греческих и арабских историков следует думать, что в 988 г., когда, по летописи, состоялся Корсунский поход, Владимир не был врагом греков, а, наоборот, явился союзником византийских императоров в их борьбе с бунтовщиками. Самое крещение св. Владимира у греков и арабов поставлено в связь с политическими событиями того времени, о которых русские исторические памятники не знают. Оказывается таким образом, что в то время, когда, по сказанию летописи и по мнению ее защитников, Владимир воевал с греками, в то же самое время он, по известию иностранцев, был другом Византии. И это не в конце 988 г., а несомненно и в самом начале; притом же заключение дружественного союза требовало конечно предварительных переговоров. Как же теперь оправдать хронологию летописи и примирить ее известия с известиями греков и арабов?

Затем из тех же иностранных источников мы узнаем, что Константинополю еще с конца 987 г. грозила серьезная опасность от бунтовщиков против императоров, время ли же было в 988 г. думать о браке царевны Анны с Владимиром, о снаряжении ее в Корсунь, как передает летопись?

Напротив, хронология Иакова, относящего Корсунский поход 989 г, дает полную возможность поместить под 988 г. все, что отнесено сюда греческими и арабскими историками, и, следовательно, находится в полном согласии как с самими событиями, так и известиями о них в нерусских источниках. К обозрению и оценке последних, к уяснению политических событий, связанных с крещением св. Владимира и Руси, нам теперь и следует перейти.

Но для полноты оценки сравнительного достоинства известий летописной повести и „Похвалы Володимеру“ мниха Иакова нужно обратить внимание еще на одно возражение.

Скажут: пусть монах Иаков писатель более древний, чем автор летописной повести о крещении св. Владимира и Руси, пусть даже хронология первого точнее хронологии последнего, но зато летописное сказание лучше „Похвалы“ выясняет, так сказать, внутренний смысл событий – причины, побудившие Владимира принять христианство и крестить свой народ, а также причины похода на Корсунь. Соловьев, напр., так и думал[92], а может быть, и теперь есть такие люди, которые разделяют подобные взгляды. Но в настоящее время вопрос о побуждениях к принятию христианства Владимиром можно считать поконченным; он так подробно и обстоятельно выяснен проф. Голубинским, что едва ли можно прибавить к его словам что-нибудь существенное, – выяснен, конечно, не в интересах летописного сказания. „Нужно признать, – говорит г. Линниченко, – что все те страницы труда г. Голубинского, которые он посвящает разбору внутренних душевных побуждений, заставивших Владимира принять христианство, остаются в полной силе“[93]. Совершенно такой же взгляд на аргументацию проф. Голубинского высказал и проф. Малинин[94]. И г. Линниченко сделал некоторые замечания против летописи касательно побуждений к принятию Владимиром христианства[95]. Все вместе, сказанное этими и другими исследователями, должно выдвинуть на первый план авторитет Иакова, и, конечно, в ущерб летописи. В самом деле, можно ли усомниться в тех словах Иакова, что „благодать Божия просвети сердце“ Владимиру и он „вжада крещения“, по глубокому убеждению, в великом значении христианства для жизни народа? Нужно отметить, что в данном случае в пользу мниха Иакова говорит такой древнейший и авторитетный писатель, как митр. Иларион, который, вопреки летописной повести, передает, что Владимир уверовал во Христа, не видя пред собою никакого проповедника, никаких чудес, вроде исцеления больных, воскрешения мертвых, изгнания бесов, „без всех сих притече ко Христу, токмо от благого смысла и остроумия разумев, яко есть Бог один“[96]. Государь, понявший всю величайшую пользу принятия христианства для жизни народа, достоин сделаться равноапостольным и великим.

Можно ли отрицать и то побуждение к перемене Владимиром веры, указанное Иаковом, – пример Ольги? Полагаем, всякий согласится, какое сильное влияние имел этот пример на скорейшую решимость Владимира оставить язычество. Не потому только он был важен, что Ольга была мудрейшей из всех людей[97], как говорили, по летописи, киевские бояре Владимиру, а потому, главным образом, что Владимир сам получил христианское воспитание под руководством бабки, о добром поступке которой могли постоянно напоминать князю варяги христиане – дружинники его[98], а также и его жены-христианки[99]. Так естественны, так просты и понятны те побуждения, которые, по Иакову, заставили Владимира переменить веру. Найдем ли столь понятное объяснение поступка Владимира в летописи? Едва ли. Недаром же защитники летописи не могли достаточно выяснить, что именно заставило Владимира переменить веру отцов. Побуждало ли честолюбие – желание получить руку царевны Анны? Или же киевского князя убедил своей проповедью греческий философ? Но в таком случае почему он долго колебался и даже в Корсуни, против которой и отправлялся в поход с целью креститься, не обнаружил особенного усердия к принятию христианства? Мог ли человек, руководившийся мелочными и низкими расчетами, колеблющийся, нерешительный, переменявший веру случайно, а отнюдь не по сознанию необходимости такой перемены, – мог ли сделаться крестителем народа, насадителем христианской цивилизации?!

Еще более странны указанные летописью причины похода под Корсунь. „Известно, – говорит Васильевский, – как затруднял русских исследователей, начиная с Карамзина, поход Владимира на Корсунь: известно, к каким искусственным и тонким соображениям прибегали они, чтобы сделать его понятным и естественным с точки зрения внутренней вероятности“[100]. И все-таки сделать его понятным не удавалось. То мнение, что Владимир хотел завоевать веру (как и выходило по словам летописного рассказа), не могло удовлетворить и самих защитников летописи; вероятно каждый из них понимал, что завоевание веры – дело несообразное, „недоуменный казус, единственный в своем роде“[101], так что явилась мысль, что между переменой веры и походом под Корсунь нет никакой необходимой связи[102].

Крещение Ольги в Константинополе. С картины И.А. Акимова

А когда была открыта „Похвала Володимеру“ мниха Иакова, пр. Макарий, открывший ее, признал, что в ней причины Корсунского похода указаны определеннее и точнее, нежели в летописи[103]. Это признание очень важно: мних Иаков, писавший не специально историческое сочинение, в каких-нибудь десяти словах, ясно обозначил цель похода под Корсунь, между тем летописная повесть, трактующая о крещении Владимира и Руси на десятках страниц, передавала что-то непонятное об этом исходе, делала его странным и необъяснимым, вводя в заблуждение историков. Полагаем, что в этом признании одного из защитников летописной повести, признании в пользу известий мниха Иакова, заключается одно из ясных доказательств авторитетности этого писателя. Сопоставив слова Иакова с известиями греческих и арабских писателей, мы увидим, как справедливо объясняет этот писатель цель Корсунского похода.

Итак, повторяем: мниху Иакову, по древности и по достоверности сведений, сообщаемых им, бесспорно, принадлежит первое место в русской исторической литературе[104].

III

Рассмотренные нами отечественные исторические свидетельства о времени крещения св. Владимира и Руси имеют тот существенный недостаток, что они не современны описываемым в них событиям, что, впрочем, очень понятно. Не только оригинальная литература, но и простая грамотность не могли развиться и распространиться в России немедленно после водворения в ней христианства; несомненно, нужен был некоторый промежуток времени, чтобы у нас явились и мних Иаков, и преп. Нестор, и первый летописец – исторические писатели, и митр. Иларион, блестящий и красноречивейший оратор, слово которого (О законе и благодати) стоит не ниже произведений Филаретов и Иннокентиев наших дней… По отношению к русским источникам может быть речь только о их сравнительной древности, но не современности началу христианства в нашем Отечестве. Известий же, действительно современных этому событию, вполне естественно ожидать от писателей-иностранцев, и прежде всего от греков, которые были нашими крестителями и для которых, конечно, было далеко не безразлично, примет ли Русь христианство из Константинополя, или из Рима. Даже тогда, в конце X в., до разделения церквей, но, когда уже резко обозначились властолюбивые иерархические стремления Рима и выяснилось явное несогласие между Востоком и Западом – несогласие, к сожалению, скоро кончившееся полным разрывом церковного единства, нетрудно было понять, какую чрезвычайную и несомненную важность приобретал факт принятия русскими христианства из Константинополя. Такое событие заслуживало со стороны наших крестителей-греков самой точной и подробной отметки на страницах византийской летописи. Но, к удивлению и вместе к крайнему сожалению, наши надежды на византийских историков оказываются далеко не оправданными.

Прежде всего, из современных русскому крещению греческих писателей известен пока один – Лев, дьякон карийский. Конечно, этот один известный теперь историк конца X в. не был и единственным. Если не одновременно с ним, то немного позднее его о царствовании Василия Болгаробойцы, при котором крещена Русская земля, писали и другие, что, например, несомненно, известно о Феодоре, еп. Севастийском[105]. Яхья Антиохийский, современник св. Владимира, повествующий о крещении Руси, имел под руками какой-нибудь греческий источник, теперь совершенно неизвестный. Затем от Кедрина мы узнаем, что в хронологическом порядке за Львом Диаконом, кроме упомянутого Феодора Севастийского, следуют: Феодор, епископ Сиды, Димитрий Кизический, Иоанн Лидийский – писатели если не конца X в., то начала XI в., т. е. почти современники крещению Руси[106]. Очень может быть, что и у них находились какие-нибудь известия о принятии русскими христианства: особенно же достойна сожаления утрата сочинения севастийского епископа, писавшего, кажется, исключительно о царствовании Василия Болгаробойцы.

Трудно допустить, чтобы в этой хронике не было ничего сказано, напр., о браке Владимира с Анной, о помощи, оказанной русскими Византии во время бунта Варды Фоки, и, может быть, о взятии Корсуни, каковые события стоят в непосредственной связи с крещением нашего Отечества. Скилиций, скомпилировавший хронику Феодора Севастийского, причисляет последнего к писателям слишком частным и специальным, сведения которых он находил возможным и даже необходимым сокращать или же опускать. Дело вполне вероятное, что в числе таких пропусков были и некоторые подробности о начале христианства в России.

Конечно, наши надежды на неизвестные теперь исторические памятники греческой литературы могли бы не оправдаться (если бы такие памятники и открылись) по отношению к вопросу о времени крещения Владимира и Руси, как они мало оправдываются и относительно Льва Дьякона, – это вполне возможно; но все-таки о скудости греческих источников или современных крещению Руси, или же очень близких к нему неизбежно приходится пожалеть. Понятно, что это сожаление было бы излишне и неуместно, если бы от единственного известного теперь современника-писателя мы имели обстоятельные сведения по интересующему нас предмету; но этого-то именно и нет. Некоторые подробности, имеющие отношение к крещению Руси, приходится брать не только не из первых рук, но из вторых и даже из третьих, от писателей, отделенных от времени св. Владимира большим промежутком (Кедрин и Зонара) и стоящих очень не высоко по научной компетентности.

Мало этого. У греческих писателей мы не находим никаких известий ни о крещении Владимира[107], ни о крещении Руси; они лишь упоминают, и то мимоходом и вскользь, о некоторых событиях (отчасти, впрочем, известных и из „Похвалы Володимеру“ мниха Иакова и летописи), непосредственно связанных с крещением русского народа. Таковы события, „группирующиеся около бунта Варды Фоки“:

1) заключение договора между киевским князем и византийским двором;

2) отправление из Киева военной помощи императорам против бунтовщиков;

3) женитьба Владимира на Анне;

4) и, наконец, как отдельно стоящее событие – взятие Корсуни русскими.

Нужно, следоват., рассмотреть, что дают греческие источники для определения времени этих событий и какие выводы следуют отсюда по отношению к русским свидетельствам, тогда-то и можно было бы уяснить хронологию начала христианской эры в нашем Отечестве.

Современник св. Владимира Лев Карийский в своей истории, законченной 989 г., проходит молчанием первые три указанные нами события. Он говорит о бунте Варды Фоки, но не упоминает ни о помощи, оказанной Владимиром византийским императорам в борьбе с бунтовщиками, ни о браке киевского князя с царевной Анной. Конечно, это бесспорные исторические факты, и остается не вполне понятным, почему Лев Диакон совершенно опустил их в своем рассказе и тем лишил нас возможности уяснить такие события, по которым нетрудно было бы установить точно время крещения Владимира и Киева. О причинах такого пропуска теперь могут быть только догадки и предположения, от которых решение поставленного нами хронологического вопроса не может подвинуться вперед.

Умолчав об участии русских в деле Варды Фоки, Лев Диакон упоминает лишь о взятии русскими Херсонеса Таврического[108]. Замечательно, что об этом событии кроме Льва не говорит ни один греческий, ни один арабский историк, и в данном случае свидетельство современника стоит одиноко, но оно, несомненно, важно.

Мы знаем, что русские исторические памятники (летопись и мних Иаков) вполне согласны между собою в том, что непосредственно после взятия Корсуни Владимиром было приступлено к крещению всего русского народа, а по летописи крестился и сам равноапостольный князь. Итак, если Лев Диакон даст нам возможность определить время завоевания русскими Херсонеса, то этим укажет если не самый главный, то один из главных хронологических пунктов начальной истории христианства в нашем Отечестве. Впрочем, Льву недостает здесь той точности и определенности, которая была бы вполне естественна у современника.

Столкновение армий Варды Склира и Варды Фоки в 978–979 гг. Миниатюра из Мадридской хроники Скилицы

В августе 975 г., рассказывает историк в VI гл. X книги своей истории, на небе появилась „необыкновенная и превышающая человеческое понятие комета“, наводившая на всех чрезвычайный ужас. Она предсказывала, по словам Льва Диакона, величайшие бедствия для Византии „и почти совершенную гибель Римской империи“, поставленной в безвыходное положение возмущением Склира, несчастным Болгарским походом и бунтом Варды Фоки. Рассказав об этих печальных событиях, предуказанных кометой, Лев Диакон продолжает: „И другие тяжкие бедствия предвещал восход появившейся тогда звезды[109], а также показавшиеся в глухую ночь, и опять на северной части неба, огненные столбы, наводящие страх на тех, кто их видел, – они предсказывали последовавшее за тем взятие Херсона тавроскифами и захват Веррии мисянами (болгарами)“[110]. В приведенных словах византийского историка, составляющих всю суть его свидетельства, не обозначено время завоевания Херсонеса тавроскифами, т. е. русскими. Событие это было предсказано отчасти необычайной кометой 975 г; но явление ее никак не может служить точным признаком падения Корсуни, по своей отдаленности. Ближайшим предвестником завоевания Херсонеса были огненные столбы, но, к сожалению, Лев Диакон не указал времени их появления. Впрочем, он упоминает об этом небесном явлении и о предсказанном им несчастий уже после бунта Варды Фоки и тем дает некоторый повод относить и первое и второе – и предвестников (огненные столбы) и предсказанное к 989 г., в начале которого (в апреле) было подавлено восстание. Действительно, так и нужно понимать известие византийского историка, если мы сопоставим его со свидетельствами арабских писателей. Последние не говорят о завоевании Херсонеса, но точно указывают время небесных знамений. Яхья, современник крещению Руси, и Ал-Макин передают, что в 378 г. (хиджры) в 27-й день м. Дульгиджа, т. е. 7 апреля 989 г., с субботы на воскресенье, около полуночи „вышел с неба огненный столб“, от которого „и земля и небо сильно покраснели“[111]. Это то самое явление, о котором говорит и Лев Диакон как о предвестнике завоевания Херсонеса тавроскифами. В данном случае тождество небесных знамений едва ли подлежит сомнению. Прежде всего, и арабы и Лев Диакон не пропускают без отметки, кажется, ни одного замечательного небесного явления (вроде комет, огненных столбов и т. п.), и если они около времени бунта Варды Фоки говорят об огненных столбах, то, очевидно, разумеют одно и то же знамение. Потом, и главным образом, явление огненных столбов и у арабов и Льва Диакона связано очевидной близостью времени с другим знамением – появлением кометы. У первых ясно указано, что комета явилась 27 июля 989 г., т. е. через три месяца и 20 дней после огненных столбов; византийский историк дает понять эту близость знамений, когда непосредственно за упоминанием о предвестниках падения Херсонеса, после слов, приведенных нами выше, говорит: „…И, сверх того, звезда[112], появляющаяся с закатом солнца на западе (место явления кометы так же отмечают и арабы), которая, совершая свой восход по вечерам, не сохраняла, однако, прочного положения в одном центре, но, испуская светлые и блестящие лучи, делала частые перемещения, будучи видима то севернее, то южнее, а иногда даже при одном и том же восхождении изменяя свое местоположение в эфирном пространстве и совершая резкое и быстрое передвижение, так что видящие это удивлялись, поражались страхом и думали, что не добром кончится страшное движение кометы, что и сбылось согласно с догадками толпы“[113], – сбылось в землетрясении, произведшем страшные разрушения, и в других бедствиях, как-то: голод, моровая язва, засуха, неурожай, наводнение, сильные ветры.

Трудно допустить, чтобы одинаковые явления – огненные столбы и комета – в одном и том же порядке, в каком указаны и арабскими историками и Львом Диаконом, были видимы не только в 989 г. (что, несомненно, известно), но и несколько раньше, но около одного времени – бунта Варды Фоки. Подобное предположение было бы решительно нечем подтвердить. А что комета, предсказывающая землетрясение и упоминаемая Львом Карийским (а след., и близко соединенные с ней в рассказе и огненные столбы), была видима именно в 989 г., как свидетельствуют арабы, – это подтверждено и другими многими свидетелями, и даже видно из слов самого Льва Диакона.

О комете 989 г. как предвестнице землетрясения (в Византии или на Западе) или же каких-нибудь других бедствий говорят армянский историк Асохик, Ромуальд Салернский, Лев Остийский, Титмар Мерзебургский, анналы Кведлинбургские и друг.[114]. Диакон Лев считает комету предвестием того „страшного землетрясения“, которое, между прочим, разрушило даже часть храма „великой церкви“ Св. Софии, что случилось 25 октября и, несомненно, 989 г., как засвидетельствовали те же арабы Яхья в Ал-Макин и достоверный историк Асохик. Правда, позднейшие греческие историки-компиляторы – Скилиций и Кедрин – относят землетрясение, разрушившее часть Софийской церкви, к октябрю 6494 (986) г.[115]; но они, несомненно, делают грубую ошибку, причины которой пока не особенно понятны[116].

Итак, с уверенностью следует думать, что огненные столбы и комета, о которых говорит Лев Диакон, те самые, о которых передают и арабские историки, точно обозначив время их появления. Дальнейший вывод из этого положения очень понятен. Если огненные столбы, упоминаемые Львом Карийским, были видимы не ранее 7 апреля 989 г., то и предсказанное ими и „последовавшее затем взятие Херсонеса тавроскифами“ могло случиться только после сейчас указанного срока. Без всякого сомнения, здесь разумеется тот Корсунский поход св. Владимира, который летопись помещает под 988 г., а мних Иаков относит „на третье лето по крещении“ князя, т. е. к 989 г. Понятно теперь, в пользу кого говорит свидетельство современника событию византийского историка. „Точный смысл слов Льва Диакона, вполне подтверждаемый и разъясняемый хронологическими отметками (Яхьи и) Ал-Макина, подрывает, можно сказать, в корне авторитет русского летописного сказания, ниспровергает окончательно и в самом основании все его построение“[117]. Таково заключение, к которому всего естественнее прийти из рассмотрения свидетельства Льва Карийского и к которому действительно приходят серьезные ученые – Васильевский[118], бар. Розен, Ф.И. Успенский и друг.[119]. К удивлению, E.Е. Голубинский решительно не воспользовался свидетельством Льва Диакона для установления более точной хронологии событий начала христианства в нашем Отечестве. Он признает это свидетельство неопределенным и неясным, но упускает из виду разъяснение его на основании известий арабских историков – разъяснение, делающее слова Льва Диакона свидетельством первостепенной важности и точно определенным. Почему ученый историк поступает так, потому ли, что считает ненадежным и неверным объяснение Льва Карийского (что нужно было указать и доказать), или по каким-нибудь другим причинам, неизвестно. В своей хронологии вместо свидетельства современника проф. Голубинский опирается на позднейших греческих писателей – Кедрина и Зонару, понимает их слова, как увидим ниже, слишком буквально и, сопоставив эти известия с известиями мниха Иакова, приходит к тому выводу, что Корсунь была взята до апреля 989 г.[120], что нужно признать неверным, при сравнении со свидетельством Льва Диакона, разъясненным и проверенным показаниями арабов. К чему на самом деле приводит проф. Голубинского буквальное понимание слов Кедрина и Зонары и насколько состоятельна его хронология, увидим несколько ниже.

Свидетельством Льва Диакона может быть установлен тот крайний хронологический пункт (7 апр. 989 г.), раньше которого не могло совершиться завоевание Херсонеса русскими. Бар. Розен находит возможным установить и другой пункт, позднее которого не могло случиться это событие.

Этим вторым крайним пределом служит день появления кометы, предвещающей страшное землетрясение, т. е. 27 июля 989 г. По мнению бар. Розена, так как завоевание Херсонеса русскими было предсказано огненными столбами, явившимися 7 апреля, а комета, видимая 27 июля, была предвестницей уже другого бедствия, то и следует думать, что комета появилась после взятия Корсуни[121]. Г. Успенский находит такой вывод ученого-ориенталиста совершенно законным[122], однако в полной справедливости его и в правильности понимания слов Льва Диакона нельзя не усомниться. Рассказ Льва нисколько не исключает возможности того предположения, что взятие Корсуни случилось позднее появления июльской кометы. Византийский историк хочет обозначить лишь только то, что каждое из указанных им необычайных небесных знамений было предвестником особого рода бедствий. И бар. Розен склонен допустить, что Лев „увлекается, так сказать, симметричностью, приурочивая к каждому знамению особое событие“. Составляя свою историю уже после того, как бедствия, предзнаменованные явлениями, сбылись, историк мог разграничить их по своему пониманию, по каким-нибудь сходным признакам между предвестниками и событиями, вовсе не имея в виду точно обозначить этим конец одного события и начало другого. Можно с большой вероятностью догадываться, почему огненные столбы указывали на завоевание Херсонеса русскими. Это знамение (для суеверных признак войны) было видимо на северной части неба (на что Лев Диакон обращает внимание) – естественно было прийти к мысли, что и бедствие должно было грозить Византии (и именно войной) тоже с севера, что и оправдалось в нашествии тавроскифов на Корсунь. Что касается кометы, то Лев с особенной тщательностью отмечает ее неправильное движение, колеблющееся положение, частые перемещения с места на место, резкие и быстрые передвижения – словом, „страшное движение“ кометы, наводившее на толпу ужас и побуждающее видеть в нем предвестие того колебания земли, которое, к несчастию, скоро оправдалось. И не один Лев Диакон так именно понимал движение кометы 989 г. На нее, как на предвестницу землетрясения, смотрели многие из западных летописцев, напр. Ромуальд Салернский, Лев Остийский и др. И они сближают движение кометы с землетрясениями, бывшими на западе и, вероятно, известными им, – в Капуе и Беневенте. Следовательно, и у византийского историка было полное основание для такого сближения, особенно потому уже, что бедствие коснулось такой драгоценной святыни, какой был величественный храм Св. Софии.

Таким образом, некоторая аналогичность между знамениями и бедствиями и могла прежде всего побудить Льва Диакона сделать сопоставление между ними и разграничение.

Затем вполне вероятно, что осада Корсуни началась не только до 25 октября 989 г., но даже до появления кометы 27 июля, следовательно, это бедствие по началу своего исполнения предшествовало другому бедствию – землетрясению – и как таковое предуказывалось, конечно, более ранним знамением. В рассказе Льва Диакона соблюдена, следовательно, и некоторая хронологическая последовательность в обозначении двоякого рода явлений и предзнаменованных ими событий, что, однако, не дает повода утверждать, будто к 27 июля 989 г. взятие Херсонеса русскими было совершившимся фактом. Принять такое мнение препятствуют следующие соображения: еще в апреле 989 г. киевский князь является союзником Византии в борьбе императоров с Вардой Фокой (об этом сейчас ниже); нужно отложить необходимое время на возвращение вспомогательного отряда, на переговоры касательно исполнения некоторых статей договора, заключенного при начале бунта Фоки (в числе этих статей находился и брак киевского князя с византийской царевной), причем дело не обошлось, конечно, без промедлений и проволочек со стороны византийского двора, пока не последовал отказ Владимиру; нужно было время и на снаряжение большего количества войска, чем то, которое было в Византии, чтобы силой заставить императоров исполнить прежде данное обещание; наконец, осада Корсуни требовала довольно продолжительного времени; принимая все это во внимание, мы поймем, как незначителен тот срок – три месяца: от половины апреля до половины июля, – в который хотят уместить все вышеуказанные события. Бар. Розен, в доказательство своей мысли о взятии Херсонеса русскими до явления кометы, ссылается на то, что император Василий примирился с бунтовщиком Склиром, на весьма выгодных для последнего условиях, в октябре 989 г.; причиной такого примирения послужило будто бы в высшей степени критическое положение императоров, вследствие завоевания Корсуни, показавшего в киевском князе вместо союзника врага[123]. Но сейчас указанный факт, приводимый бар. Розеном, ведет, по нашему мнению, к совершенно иному заключению. Если бы Херсонес был взят в июне или начале июля, то к октябрю не только могло, но и должно было бы совершиться новое превращение Владимира в союзника императоров и даже близкого родственника, в таком случае амнистия Склира, осыпанного притом милостями, была бы не особенно понятной. Но эта уступчивость по отношению к бунтовщику представляется совершенно в ином свете, если допустить, что в октябре осада Корсуни продолжалась, причем нетрудно было угадать исход ее, а затем оставалось неизвестным, не будет ли грозить опасный враг и самому Константинополю; ввиду такой опасности, вполне возможной, императору Василию и нужно было примириться по крайней мере с домашними недругами, чтобы иметь больше возможности противостать внешним врагам[124]. Не потому ли именно инициатива примирения со Склиром принадлежала самому Василию?

Словом, указанный факт – прощение бунтовщика Варды Склира в октябре 989 г. – с большой вероятностью говорит за то, что к этому месяцу между киевским князем и византийским двором не установились те добрые отношения, которые были ближайшим результатом завоевания Херсонеса русскими. Крайним пределом этого события можно считать, таким образом, последние месяцы 989 года.

Итак, рассмотрев единственное свидетельство современника крещению Руси, мы должны прийти к тому выводу, что Корсунь была взята в 989 г. несомненно позднее апреля, а всего вероятнее, что в конце этого года; след., наша летопись ошибается относительно времени похода на Херсонес, и совершенно прав мних Иаков, когда говорит, что Владимир, лично крестившийся в 987, „на третье лето (по крещении, т. е. в 989 г.) Корсунь город взя“. Вытекающее отсюда дальнейшее следствие очень понятно. По согласному свидетельству русских источников, Владимир женился на Анне в Херсонесе и, возвратившись отсюда в Киев, приступил к крещению народа. Понятно, что последнее событие не могло случиться ранее следующего за Корсунским походом года; а так как к общему крещению киевлян всего удобнее было приступить в теплое, летнее время, то, следует думать, крещение это и совершилось летом 990 года.

Если это действительно так, если сделанные нами из рассказа Льва Диакона выводы достаточно прочны и могут быть приняты, то отчасти возможно догадаться, почему византийский историк, современник крещению Руси, ни слова не сказал об этом событии. Не потому он сделал это, что „Византия как будто устыдилась того, что просветила Россию христианством“, и не потому, „будто для духовного лица не могло составить удовольствия говорить о широких завоеваниях, сделанных христианской верой“[125], а по самой простой и естественной причине. Свою историю Лев Диакон закончил в 989 г., представив притом в конце ее лишь беглый перечень событий, след., крещение земли Русской, если оно началось в 990 г., лежало вне пределов его рассказа.

От единственного известного писателя второй половины X в. за сведениями, имеющими отношение к вопросу о времени крещения Руси, мы должны обратиться к писателям самого конца XI в. и даже XII в. – Скилицию, Кедрину и Зонаре. Правда, раньше их жил Пселл, имеющий отношение к нашему предмету, писатель вполне оригинальный, но его свидетельство само по себе недостаточно ясно и определенно. Что касается других упомянутых историков, то они не более как компиляторы. Скилиций воспользовался для своей хроники какими-то неизвестными теперь источниками, которые должно было, по мысли автора, заменить, а в самом деле не могло заменить его собственное произведение. А Кедрин, поскольку его повествование касается IX, X и половины XI вв., почти буквально переписывает Скилиция. Это, таким образом, есть компилятор компилятора, единственная заслуга которого состоит разве в том, что он обокрал своего собрата вполне и всецело[126]. Прежде предполагали, что Скилиций скопировал Кедрина, и потому издавали в греческом тексте только историю последнего (так продолжается, кажется, и „до сего дня“); но теперь не подлежит сомнению, что дело было совершенно наоборот, что плагиат учинил именно Кедрин[127]. Зонара также компилирует Скилиция (правда, не столь рабски, как Кедрин, по местам сокращая изложение своего первоисточника, по местам дополняя его другим историческим материалом из Пселла).

Таковы источники, из которых приходится почерпать сведения, дополняющие свидетельство Льва Диакона; но за неимением лучших остается довольствоваться и ими. Рассмотрим, что же дают Пселл и компиляторы для решения интересующего нас вопроса. Мы уже знаем, что они не упоминают ни о крещении Владимира, ни о крещении Руси, а говорят лишь о таких фактах, которые находятся в самой близкой связи с этими событиями. Ближайшим поводом к этому и побудительной причиной является бунт Варды Фоки.

Михаил Пселл и его ученик император Михаил VII Дука. Четвероевангелие Иоанна Каливита

Пселл рассказывает, что, когда войска бунтовщика дошли до самой Пропонтиды и расположились лагерем на другой стороне моря, в виду Константинополя, „император Василий убедился в нерасположении к нему греков и так как незадолго пред тем к нему пришел от тавроскифов значительный военный отряд, то он, соединив их вместе и устроив другую наемную силу, выслал их против расположенной на другой стороне фаланги; явившись пред нею сверх ожидания, когда противники не были возбуждены к битве, но обратились к пьянству, они убили из них немалое число, а других рассеяли в разные стороны. Потом им пришлось выдержать крепкий бой и с самим Фокой“[128].

Нельзя сказать, чтобы приведенное свидетельство Пселла было вполне определенно. Не подлежит сомнению, что под тавроскифами у этого писателя (как и у Льва Диакона) разумеются русские, но откуда и от кого прибыл значительный отряд их на помощь императорам, не сказано. Затем остается неясным, какую другую наемную силу и из кого собрал Василий Болгаробойца. У Пселла не обозначено точно, что за фаланга расположилась на другой стороне (пролива, в виду Константинополя), против которой (т. е. фаланги) был направлен отряд тавроскифов. Впрочем, хотя и не с особенной ясностью, Пселл дает понять, что этот вспомогательный отряд вместе с другими войсками императоров Василия и Константина принимал участие в двух битвах, хотя место сражений и не названо, – обстоятельство это, как увидим сейчас, далеко не лишено значения.

Наконец, нельзя назвать точным сделанное Пселлом обозначение времени, когда прибыл военный отряд тавроскифов на помощь императорам. Выражение „незадолго пред тем“ не дает вполне определенного указания на это, хотя вопрос о времени прибытия военной помощи Василию и Константину имеет чрезвычайно важное значение для более правильного установления года крещения Руси. Впрочем, из слов Пселла с полной вероятностью можно выводить заключение, что военный отряд русских находился уже в Константинополе, когда войска бунтовщиков появились в окрестностях Пропонтиды.

Некоторые неточные указания и неясные выражения Пселла делаются гораздо определеннее при сопоставлении со свидетельствами компиляторов. Кедрин, переписывая Скилиция, пользовавшегося не Пселлом, а другими источниками, что видно ясно из сличения текста, передает следующее об участии русских в подавлении бунта Варды Фоки. Сообщив, что одна часть войск бунтовщика, под начальством патриция Дельфины, стояла у Хрисополя (Скутари), а другая, под начальством самого Фоки, в Абидосе, Кедрин продолжает: „Император (Василий) много убеждал Дельфину отступить от Хрисополя и не располагаться лагерем против столицы и не мог убедить. Приготовив ночью корабли и посадив на них Русь (ибо удалось (έτυχε) ему (т. е. Василию), призвать из них союзную силу и сделать зятем князя их Владимира по сестре своей Анне) и, переправившись с ними, он неожиданно нападает на врагов и легко захватывает в свои руки“. Далее описывается сражение с Фокой, но без указания на участие русских[129].

Почти то же самое передается и у Зонары. „Фока, – говорит этот историк, – вручив часть войска патрицию Дельфине, посылает его в Хрисополь, что против столицы; сам же с остальной силой пришел к Абидосу. На Дельфину, расположившегося у Хрисополя, неожиданно напал император с русским народом, потому что он, устроив родственный союз (ϰήδοϛ) с князем их Владимиром через сестру свою Анну (έπί Άννη τή άδελφή αύτού – то же выражение и у Кедрина), получил оттуда вспомогательный военный отряд и легко одержал верх над противниками… Потом идет к Абидосу с братом Константином“[130].

Из свидетельств Кедрина и Зонары ясно, что отряд тавроскифов, прибывший на помощь к императорам и упоминаемый Пселлом, был прислан из Киева, от князя Владимира. Первое сражение, в котором участвовали русские, произошло при Хрисополе, где стоял со своим отрядом подручник Фоки Дельфина, – это и есть именно та фаланга, „расположенная на другой стороне“, о которой говорит Пселл. Битва с самим Фокой, упоминаемая тем же историком, но без обозначения места, произошла, как видно из слов Кедрина и Зонары, при Абидосе. Мы уже знаем, что Пселл дает достаточное основание предполагать участие отряда тавроскифов и в абидосском сражении императоров с бунтовщиками. Впрочем, ученые-византинисты[131] находят, что Кедрин и Зонара исключают участие русских в битве при Абидосе, однако нам думается, что подобное мнение не вполне верно. Правда, у компиляторов – Кедрина и Зонары – не говорится вполне ясно, что военный отряд тавроскифов оказал императорам содействие в поражении Фоки (т. е. при Абидосе), но у них, так сказать, молчаливо признается присутствие русских и здесь, и в этой битве. Легко понять, что так как русская военная помощь была необходима даже в борьбе с отдельным и, вероятно, не особенно большим отрядом бунтовщиков, то тем более нужно было ее пособие в сражении с главными силами мятежников, находившимися под предводительством такого опытного и искусного полководца, каким был Варда Фока, прославившийся своей борьбой с Вардой Склиром и сарацинами.

Очень может быть, что ни Кедрин, ни Зонара и не считали необходимым нарочито говорить о русском военном корпусе при упоминании о битве при Абидосе, так как участие его было делом почти очевидным из рассказа о предыдущем сражении.

Итак, мы будем считать вполне верным то положение, что войско, прибывшее из Киева в Константинополь на помощь императорам, сражалось не только с Дельфиной при Скутари-Хрисополе, но и с самим главой восстания, Вардой Фокой, при Абидосе, следовательно, еще 13 апреля 989 г., когда произошла последняя бита и был убит мятежник-лжеимператор, отряд русских находился еще в пределах Византии. Ясное дело, что в начале 989 г., включительно до половины апреля месяца, киевский князь находился в дружбе с византийскими императорами, которым оказал, несомненно, важную услугу в подавлении бунта, грозившего Василию и Константину лишением престола и царства. Обстоятельство это, как мы знаем, очень важно при сопоставлении свидетельств Кедрина, Зонары и Пселла со свидетельством Льва Диакона о времени взятия Владимиром Херсонеса, каковое событие прямо указывает на разрыв дружественных отношений между киевским князем и византийским двором. Один крайний предел этих мирных отношений следует считать таким образом точно указанным. Но для нас гораздо важнее установить другой предел – начало дружбы Владимира с императорами, время заключения союза между Киевом и Константинополем – того союза, благодаря которому Византия, может быть, и спаслась от одного из бунтовщиков. Однако установить этот второй хронологический пункт нелегко, за неимением прямых указаний; определению его могут способствовать такие события, как сражение при Хрисополе и прибытие русского отряда в Византию, но, к сожалению, греческие историки и в данном случае не дают возможности точно установить время сейчас указанных событий, и здесь приходится довольствоваться решениями только приблизительными…

Г. Васильевский предполагает, что сражение при Скутари немногим предшествовало битве при Абидосе – оно было или в феврале, или даже в самом начале марта 989 г.[132], причем ученый-историк ссылается на Асохика; но последний ясно относит это событие – поражение Дельфины при Хрисополе – к 988 г., начиная свой год с марта, следовательно, в начале этого месяца не могло случиться сражения при Скутари. Даже и то обстоятельство, что непосредственно за известием об этой битве у Асохика читается: „с наступлением следующего (т. е. 989 мартовского) года – время стояло весеннее – царь Василий отправился против Фоки“, нисколько не говорит в пользу слишком малого промежутка между сражениями при Хрисополе и Абидосе. Может быть, Асохик, по желанию довести свой рассказ о бунте Варды Фоки до окончательной развязки непосредственно за поражением Дельфины, передает и о поражении самого Фоки, вовсе не имея в виду обозначить этим крайнюю близость указанных сражений, тем более что промежуток между ними исчислялся не годами, а только месяцами и днями. Ф.И. Успенский определяет этот промежуток „в несколько месяцев“[133], что, по нашему мнению, более справедливо. Хотя при Хрисополе мятежникам и было нанесено поражение, но здесь стоял лишь передовой отряд во главе с подручником лжеимператора – Варды Фоки; для борьбы с последним нужно было приготовиться вполне хорошо, нужно было сделать все, чтобы наверное обеспечить себе победу, так как при Абидосе должен был решиться вопрос о царстве между действительными императорами и претендентом на византийскую корону. А победа над Фокой не могла достаться легко. Поражение Дельфины, правда, могло ободрять императоров, но не следует забывать, что подручник Фоки был разбит, благодаря своей недеятельности и неосторожности: в его войске, как видно из слов Пселла, не было должной военной дисциплины, может быть, в полной уверенности на успех своего дела, солдаты Дельфины бражничали и пили, когда пред ними, сверх ожидания, явился император Василий с русским отрядом. Нападение, таким образом, было сделано на пьяных, не готовых к битве врагов, не оказавших почти никакого сопротивления: победа эта далась слишком легко. Кто же мог поручиться, что и главное войско бунтовщиков, предводительствуемое самим Фокой, будет так же легко рассеяно, как и отряд Дельфины?! Справедливее было думать совершенно напротив, и действительно оказалось, что с Вардой Фокой пришлось выдержать крепкий бой и императору Василию, и русскому отряду, как передает Пселл. Думаем, что приготовления к такому бою должны были занять немало времени.

Яхья Антиохийский в своем рассказе дает понять, что после первой победы (т. е. над Дельфиной при Скутари) император Василий занялся покорением приморской области, охваченной революционным восстанием, и завладел флотом Варды Фоки. Все это, конечно, требовало времени. Мало этого. Еще до абидосского поражения весть о сражении при Хрисополе распространилась далеко на восток и достигла Требизонта (Трапезунда. – Ред.), где действовал Таронит, посланный императором Василием. Из указанных фактов можно понять, что промежуток времени между битвой при Хрисополе и делом при Абидосе не должен быть слишком ограничен. Впрочем, нам нет ни нужды, ни необходимости расширять этот промежуток, мы даже не будем настаивать на том, что сражение при Хрисополе произошло летом 988 г., как полагает г. Успенский[134], но не подлежит сомнению, что это сражение много предшествовало битве при Абидосе, а между тем известно уже, что русский военный отряд находился в пределах Византийской империи, явился в Константинополь и вошел в состав императорской армии, до битвы с Дельфиной при Скутари. Факт этот решительно неоспоримый, но определить его время, к сожалению, нелегко, хотя было бы существенно важно для уяснения русско-византийских отношений.

Из слов Пселла, как сказано выше, можно заключить, что военный отряд русских находился уже в Константинополе, когда войска бунтовщиков, под предводительством патриция Дельфины, приблизились к столице империи. Кедрин и Зонара, подтверждая Пселла, передают, что в то время, когда подручник Фоки хотел расположиться лагерем в виду Константинополя, при Хрисополе, и когда император Василий хотел подействовать на бунтовщиков убеждениями и не имел успеха, у него, Василия II, или уже был налицо отряд русских от князя Владимира, или же этот отряд прибыл в пределы Византии в самом непродолжительном времени после приближения Дельфины к окрестностям столицы, так что переговоры императора с полководцем Фоки можно считать проволочкою времени, средством несколько, до прибытия нужной помощи, отклонить грозившую империи опасность; а так как подобные переговоры не привели ни к каким хорошим и желаемым результатам, то Василий, для спасения своей власти, и решился сделать на своих врагов по возможности внезапное нападение, которое, как известно, ему и удалось вполне. В этом сражении русский отряд принимал самое деятельное участие, следовательно, время прибытия этой военной помощи самым теснейшим образом связано с определением того времени, когда Дельфина со своим отрядом достиг Пропонтиды. К сожалению, и этот хронологический пункт ни у греческих, ни у арабских историков не обозначен вполне точно. Есть полная возможность думать, что войско, порученное Дельфине, составлявшее, очевидно, авангард армии Варды Фоки, явилось в виду Константинополя вскоре после открытия бунта против императоров. Начало возмущения Фоки, по Кедрину, падает на половину августа 987 г., а по известиям арабов – на половину сентября того же года. Само собой понятно, что бунтовщики, приготовившиеся к битве заранее, не медлили своими военными действиями в полном расчете захватить императоров совершенно не готовыми к обороне. Затем военная слава Фоки, его популярность на Востоке и, наоборот, недовольство среди военных вождей Василием, сверх ожидания начинавшим обнаруживать в себе того властного, умного и энергичного государя, каким он явился впоследствии, дали нишу восстанию, собрали под знамена бунтовщиков большую толпу недовольных императорами и, очевидно, ускорили приближение неприятельских войск к столице. Дело, следовательно, вполне возможное, что, если не в конце 987 г., то в начале 988, Дельфина с частью армии Варды Фоки явился в виду Константинополя при Хрисополе. Бар. Розен принимает первую из указанных нами дат: по его мнению, прибытие войска бунтовщиков к Скутари „нужно будет отнести приблизительно к концу 987 года“[135]. Из этого предположения, в случае принятия его как правильного, будет вытекать чрезвычайно важное следствие. Так как известия греческих историков приводят, как мы знаем, к тому заключению, что военный отряд русских явился в Константинополь если и не одновременно, то почти одновременно с появлением Дельфины при Хрисополе и так как это последнее событие приблизительно можно относить к концу 987 г., то, следовательно, в продолжение всего 988 г., столь соблазнительного для историков, между киевским князем и византийскими императорами существовали самые дружеские отношения, решительно исключающие возможность тех враждебных действий, о которых говорит летописная повесть о крещении св. Владимира и Руси.

Впрочем, не все согласны с бар. Розеном в определении времени, когда Дельфина достиг Хрисополя. Васильевский, напр., полагает, что событие это имело место летом 988 г.[136]. Но и такая дата, в существе дела, ведет совершенно к тому же выводу, который вытекает из мнения бар. Розена, – каким образом, это мы сейчас увидим.

Допустим же, что войска бунтовщиков только летом 988 г. стали на Босфоре, угрожая Константинополю. Прежде всего, есть некоторые основания думать, что и раньше, весной 988 г., империя находилась в крайне печальном положении, именно вследствие возмущения Варды Фоки, и столице ее грозила серьезная опасность. В апрельской новелле 988 г. император Василий, отменяя изданные Никифором Фокой законы „о Божиих церквах и богоугодных домах“, голосом, полным безнадежности, говорит, что до дня издания хрисовула (4 апр.) он не видел никакого добра в жизни, но, напротив, испытал всевозможные несчастья, которые заключаются в „ниспровержении и смятении всей вселенной“[137]. Правда, здесь ни слова не говорится о бунте Варды Фоки; но какое же смятение разумеет император в своей новелле – смятение, представленное им „настоящим бедствием“, если не возмущение Фоки, находившееся в полном разгаре к апрелю 988 года? А выражение Василия, что смятение это коснулось „всей вселенной“, не указывает ли на то, что восстание охватило всю малоазийскую территорию империи и уже готово было проникнуть на европейский берег?!

Впрочем, на основании той же новеллы императора, возражают, что так как Василий в своем законодательном акте говорит „безнадежным тоном о своих постоянных неудачах“[138], то трудно допустить, чтобы русский военный отряд находился тогда в Константинополе. Но на такое возражение т. Завитневич сделал совершенно справедливое замечание, что прибытие вспомогательного отряда не есть еще победа над неприятелем[139]; критическое положение империи и после прибытия русских не уничтожилось, оно могло закончиться лишь после развязки на поле битвы, но можно ли было предугадать вполне счастливый исход сражения с бунтовщиками? А торжествовать победу было и решительно преждевременно; скорее всего, в ней были уверены противники императоров, предавшиеся, как мы знаем, беспечности и пьянству. Напротив, Василий обнаруживал недоверие к своим силам, сознание своей слабости для борьбы с неприятелями, недаром же он старался подействовать на бунтовщиков убеждениями и долго уговаривал Дельфину отступить от Хрисополя. После этого мог ли император Василий, до издания апрельской новеллы терпевший одни только неудачи, мог ли говорить в своем акте иначе, чем говорит, хотя бы в то время на помощь Византии и явилась русская военная сила!»

Впрочем, мы вовсе не намерены утверждать, что непременно ранней весной 988 г. (к апрелю месяцу) русский отряд прибыл в Константинополь, настаивать на этом нет и необходимости. В своих исчислениях мы будем исходить из даты, принятой Васильевским, против которой трудно ожидать и серьезных возражений, что не весной, а летом 988 г. Фока стал грозить Константинополю; в это же, следовательно, время явились на помощь империи и русские от князя Владимира. Действительно, всего естественнее предполагать, что военный отряд был отправлен из Киева именно весной 988 г., так как это время года гораздо более, нежели зимнее, удобно для переправы войска, особенно войска значительного, каким, вероятно, и был военный отряд, отправленный Владимиром в Константинополь. Как много понадобилось времени на передвижение войска из Киева в Царьград, сказать не можем, но приблизительно к лету 988 г. эта помощь могла достигнуть столицы Византийской империи.

Не стоит ли в какой-нибудь связи с этим фактом известие мниха Иакова о том, что Владимир «на другое лето по крещении к порогом ходи»? Не был ли этот поход, вообще не заслуживший никакого внимания наших историков, отправлением военной помощи в Константинополь, причем возможно такое предположение, что сам великий князь или находил почему-нибудь нужным проводить свое войско до порогов (припомним, что здесь погиб воинственный Святослав Игоревич, отец Владимира), или же, имея в виду лично отправиться в столицу Византии, по стечению каких-нибудь неблагоприятных обстоятельств, должен был от порогов вернуться обратно в Киев[140]. Можно обратить внимание на то, что Иаков не обозначает ни того, чтобы упомянутый им поход был предпринят для отражения каких-нибудь неприятелей, ни того, чтобы он был наступательным движением русских на кого-либо. Причина похода Владимира к порогам оставалась для Иакова неясной, может быть, благодаря той отдаленной цели, которую имел этот поход собственно для русской истории, а может быть, и потому, что дипломатические сношения Византии с Киевом, для большинства малоизвестные, скоро изгладились из памяти, осталось лишь воспоминание, что факт существовал, что поход к порогам был. События русской истории, черты из жизни св. Владимира затемнили собою русско-византийские отношения, так что от последних в наших отечественных известиях остался один голый остов…

Само собой понятно, что снаряжение войска, переправа его из Киева в Константинополь не могли совершиться слишком быстро, – это неизбежно заставляет в определении времени начала дружеских отношений между киевским князем и императорами византийскими подвинуться к началу 988 г. Мало этого. Прибытию военной помощи в Константинополь должны были предшествовать просьбы об этом со стороны Византии, переговоры между Василием II и Владимиром, заключение каких-нибудь условий. Как бы мы ни предполагали быстро совершающимися события, все-таки должны будем отложить порядочный срок на дипломатические переговоры. Притом же есть сильное основание предполагать, что при них дело не обошлось без недоразумений. Оказалось, что киевский князь, этот варвар по взгляду греков, домогается руки греческой царевны. Согласиться с желанием Владимира значило допустить неслыханное дело, решительно противное требованиям византийского этикета[141]. Подобное домогательство было, конечно, непредвиденным и не предрешенным императорами, могли ли же дать на него согласие греческие послы, явившиеся в Киев? Конечно, нет. При возникшем недоразумении им оставалось обратиться за разрешением к византийскому двору. Допустим, что из Константинополя очень скоро последовал удовлетворительный ответ, однако Владимир, конечно, знавший коварную византийскую политику, не только мог, но и должен был отправить в Византию свое посольство, для санкционирования греческими императорами условий договора, и только после этого могла быть отправлена из Киева в Константинополь военная помощь.

К какому же времени нужно отнести отправление греческого посольства к князю Владимиру и начало переговоров о военной помощи Византии со стороны русских? По нашему мнению, вполне справедливо относить эти факты к самому началу возмущения Варды Фоки. В самом деле, где Василий и Константин могли найти достаточно сил для борьбы со своим противником, и могли ли они медлить отысканием надежного союзника себе? Несомненно, нет, если мы обратим внимание на тогдашнее положение империи. Еще очень недавно, в августе (17 ч.) 986 г., Василий потерпел страшное поражение от болгар в Родопских проходах, при Средце[142], а через год, когда, по словам современника событию Льва Диакона, византийцы еще не оправились от понесенного поражения[143], Фока открыто провозгласил себя императором. Громкая слава полководца и непопулярность Василия усилили ряды бунтовщиков; восточная армия находилась в руках лиц, сочувствовавших восстанию, в самом Константинополе царствовала измена. Положение царствующих братьев было решительно критическое!

На кого же можно было опереться им для спасения своей власти? Единственная надежда оставалась на помощь вне. Можно ли было медлить отысканием ее? Нужно ли было ожидать, когда мятеж разгорится до громадных размеров? Конечно, нет. А между тем восстание быстро стало охватывать малоазийскую территорию империи. Император Василий имел возможность слишком скоро, на первых же порах восстания, убедиться в нерасположении к нему греков. При таких обстоятельствах нужно ли было дожидаться хотя бы того, когда враги станут на берегах Босфора, будут грозить Константинополю, т. е. поставят императоров в осадное положение? Василий уже достаточно был знаком, что значит бороться с внутренними врагами, бунтовщиками, поднимающими оружие, для добывания императорской короны. Слишком еще свежо было в памяти византийцев возмущение Варды Склира. Императорское правительство нашло тогда единственного достойного соперника возмутившемуся полководцу в лице того Варды Фоки, который теперь сам объявил себя императором. Напрасны были и тогда – при возмущении Склира – попытки подавить восстание: греческие войска императоров терпели неудачи и поражения от бунтовщиков, и если в конце концов счастье изменило Склиру, то и поражение это было нанесено ему при помощи союзников-грузин. Впрочем, Склиру императоры могли противопоставить свою значительную армию во главе с хорошим полководцем, а что же было теперь, при открытии бунта Варды Фоки? Часть армии погибла на полях Болгарии, другая – в распоряжении бунтовщика, и даже прежние союзники императоров, грузины, и те перешли на сторону их противника[144]. Чувствовался недостаток и в дельном и опытном полководце. Сам Василий, сделавший первую попытку командования войском во время войны с болгарами, как известно, потерял всю свою армию. Всякий, думаем, поймет теперь, как крайне печально было положение столицы, когда до нее дошел слух, что на востоке Фока провозгласил себя императором.

Ввиду всего сказанного нами решительно непонятно, почему бар. Розен, допускающий, что Фока еще в конце 987 г. грозил Константинополю, думает, однако, что посольство к Владимиру было отправлено только в первые месяцы 988 г.[145]. Когда мы примем во внимание безысходное положение Василия и его брата, то увидим, что крайне трудно согласиться с ученым-ориенталистом. При том быстром разгаре восстания, какой допускает сам бар. Розен, малейшее промедление могло повести к такому печальному концу для царствующих братьев, что всякая помощь оказалась бы излишней. Затем императоры не могли упускать из виду и того, что путешествие греческих послов, переговоры с русским князем и, наконец, снаряжение и отправление военной помощи из Киева требуют значительного количества времени, а бунтовщики, конечно, не будут дожидаться приготовлений императоров…

Словом, по нашему мнению, трудно сомневаться в том, что обращение Василия за помощью к киевскому князю всего справедливее должно быть относимо к самому началу бунта Варды Фоки, и, следовательно, вполне естественно думать, что греческое посольство прибыло в Киев не только в начале 988 г., но еще в 987 г.

В справедливости этого положения может убеждать и следующее. Пселл, хотя и не особенно ясно, дает понять, что император Василий искал союза с тавроскифами еще раньше, чем убедился в явном нерасположении к нему греков; а увериться в этом он имел возможность еще на первых порах восстания Фоки; когда же нерасположение это составляло уже неоспоримый факт, у императора была наготове военная помощь русских.

В одном из стихотворений Иоанна Геометра, современника Василия Болгаробойцы и очевидца всех бедствий начала царствования этого императора, по мнению г. Васильевского, находится «намек на то, что первое обращение византийского двора к киевскому князю вызвано было опасным для империи развитием болгарского восстания, вероятно, после 986 года, после поражения при Сардике (Средце) и современно с первым взрывом и успехами возмущения Варды Фоки»[146]. Эти слова русского ученого мы имеем право считать решительным подтверждением высказанного нами положения о времени прибытия греческого посольства в Киев. Кроме того, в приведенных словах В.Г. Васильевского заслуживает полного внимания указание на сношения византийского двора с Владимиром по поводу болгарского восстания. Действительно, с полной вероятностью можно относить именно к этому времени начало дипломатических переговоров между Константинополем и Киевом. Мы уже говорили, что в августе 986 г. император Василий потерпел страшное поражение при Асарии-Средце. Есть достаточные основания предполагать, что русские тогда – в 986 г. – были союзниками болгар и поражение греков при Средце-Сардике было совершено при их помощи; обстоятельство это, как увидим ниже, не лишено значения при обозрении известий арабских историков. Вполне естественно, что император Василий, потерпевший неудачу в Родопских проходах, понимая, что сила болгар основана на союзе с русскими, сделал попытку обратить последних из своих врагов в союзников. «Политика, обнимавшая своим кругозором Рим и Каир, Германию и Южную Италию, – говорит Васильевский, – не могла упустить из виду столь важного фактора, каковым была Русь в делах болгарских»[147]. Следовательно, вполне возможно, что вскоре после поражения греков при Средце в Киев прибыло греческое посольство с целью отклонить русских от союза с болгарами. Греки даже имели некоторое право настаивать на заключении дружественных отношений между Византией и Киевом. По договору 971 г., заключенному между Святославом и Иоанном Цимисхием, киевский князь обязан был помогать византийскому императору против его врагов[148]. Переход Владимира на сторону греков составлял, таким образом, только исполнение обещания его отца. Однако, нужно думать, и болгары не желали лишиться такого сильного, надежного в предстоящей борьбе с Византией, союзника, как киевский князь. Услышав о попытках греков склонить на свою сторону Владимира, и они могли отправить в Киев свое посольство, чтобы не допустить опасного для них союза русских с константинопольскими императорами.

Какие были результаты посольств греческого и болгарского, на чью сторону склонился Владимир, – об этом ничего нельзя сказать определенного даже и приблизительно; но факт существования этих посольств мог бы объяснить нам некоторые русско-исторические сведения и некоторые русско-византийские отношения: во-первых, в таком случае было бы основание догадываться, откуда в нашей летописной повести появились послы к Владимиру от разных народов с предложениями вер. Если понимать эти посольства так буквально, как передано в летописной повести, то их не было и, полагаем, не могло быть; но те, которые хотят сблизить их с политическими посольствами, по нашему мнению, стоят близко к исторической истине[149].

Встреча Святослава с византийским императором Цимисхием на берегу Дуная. С рисунка К.В. Лебедева

Летопись говорит неправду, когда политическим переговорам придает исключительно миссионерские цели; она ошибается грубо, когда болгар дунайских превращает в болгар камских магометанской веры; наконец, она сочиняет, когда говорит о послах папы и жидов хазарских, прибывших к Владимиру почти одновременно с послами греков и болгар. Но это между прочим…

Во-вторых и главным образом, (вероятный) факт существования сношений между Константинополем и Киевом по поводу болгарского восстания может уяснить нам, почему во время бунта Варды Фоки императоры искали себе поддержки в России и почему обращение их к Владимиру за помощью не могло быть замедлено (следовательно, понятно и то, почему мы обратили на этот вероятный факт внимание). Теперь, по поводу возмущения Варды Фоки, Василий и Константин входили в сношения с таким лицом, с которым у них и раньше велись переговоры касательно союза против болгар. Когда Фока провозгласил себя императором, помощь русских оказалась нужной императорам византийским для спасения своей власти. Очень может быть, что переговоры между Константинополем и Киевом по поводу бунта Варды Фоки составляют продолжение прежде бывших, вызванных болгарским восстанием. Всякое замедление в заключении союза с Владимиром, не допускаемое, как мы знаем, критическим положением империи, грозило Василию II иной опасностью. Легко было понять, что открывшимся бунтом не замедлят воспользоваться и болгары в своих враждебных отношениях к Византии, подобно тому как Варда Фока воспользовался неудачей Василия в Болгарии и нерасположением к нему военных вождей и богатых властителей.

Для более верного успеха болгары, как и ранее, в 986 г., могли пригласить в союз с собой киевского князя. Случись это, и дело Василия II с уверенностью нужно бы считать проигранным.

Эта вторая опасность – русско-болгарское соглашение – было бы для Византии хуже первой – возмущения Варды Фоки, и ее нужно бы непременно и немедленно устранить отправлением в Киев посольства, которое, естественно, должно было действовать решительно.

Отправление этого посольства к князю Владимиру, повторяем, с полным основанием должно быть относимо к началу бунта Варды Фоки.

Теперь можно понять и то, почему, исходя даже из положения г. Васильевского, что войска бунтовщиков стали в виду Константинополя летом 988 г., мы должны все-таки допустить, что начало дружественных отношений между византийскими императорами и киевским князем падает на более раннее время, нежели половина 988 г., и даже в течение всего этого года не было враждебных столкновений между русскими и греками. Такой вывод, в случае его принятия, как отвечающего ходу событий, ведет, как мы знаем, к решительному отрицанию правильности летописной даты, касательно крещения св. Владимира и Руси.

Но нельзя ли представлять дело так, что отправлению военной помощи русских в Византию и даже переговорам о ней предшествовал брак князя Владимира с царевной Анной? Греческие историки-компиляторы, по-видимому, дают повод именно так думать. Кедрин, напр., сказав, что император напал на Дельфину с войском русских, замечает, что Василию удалось призвать из них союзную силу и сделать зятем князя их Владимира по сестре своей Анне. Зонара передает почти то же, выражаясь, что император Василий получил вспомогательное войско русских, заключив с киевским князем родственный союз.

На первый, беглый взгляд события, группирующиеся около бунта Варды Фоки, на основании известий греческих компиляторов, могут быть распределены так: поставленный в безвыходное положение возмущением Варды Фоки, император Василий обратился за помощью к киевскому князю и имел полный успех, сделав Владимира не только своим союзником, но и ближайшим родственником посредством женитьбы его на своей сестре Анне. Результатом такого союза и была отсылка в Грецию русского вспомогательного корпуса, при помощи которого в начале 989 г. и было подавлено восстание Фоки.

По русским источникам, браку Владимира с Анной предшествовало завоевание Корсуни русскими (в чем пока нет возможности сомневаться), о каковом событии греческие историки-компиляторы и Пселл не упоминают, следовательно, и его нужно полагать до отправления военного отряда из Киева в Византию. Порядок событий, по этим историкам, по-видимому, приближается к летописи; последняя лишь ничего не знает о делах греческих. Защитникам летописного года крещения св. Владимира и Руси остается или отнести взятие Корсуни русскими к самому началу 988 г., чтобы удобнее разместить события византийской истории, в которых принимали участие и русские включительно до сражения при Абидосе, или же сгруппировать все эти события в самом малом сроке времени перед 13 апреля 989 г. и доказать, что и этого времени вполне достаточно для них. Первую попытку отчасти сделал г. П.Л.; но мы знаем, что она неудовлетворительна и не может быть признана правильной. Вторую попытку мы находим, но не у защитника летописной повести, а у самого сильного ее противника – E.Е. Голубинского.

Слишком буквально понимая слова Кедрина и Зонары, ученый профессор несколько раз замечает, что Владимир мог «оказать военную помощь греческим императорам, боровшимся с одним бунтовщиком (т. е. с Вардой Фокой), только после взятия Корсуни и женитьбы на Анне[150]. Правда, мних Иаков, свидетельство которого проф. Голубинский кладет в основу своего исследования о времени крещения Владимира и Руси, передает, что св. князь взял Корсунь на третий год своего (личного) крещения, т. е. в 989 г.; но ученый профессор делает попытку привести в согласие слова русского писателя со свидетельством греческих летописцев.

По Иакову, рассуждает Голубинский, Владимир взял Херсонес в 989 г.; по свидетельству византийских писателей – в начале того же года, не позднее апреля, киевский князь оказал военную помощь императорам, след., Корсунь взята до апреля 989 г.[151]. Спрашивается теперь, как же можно разместить события, относящиеся к бунту Варды Фоки, о которых мы говорили выше на основании свидетельств Пселла, Кедрина и Зонары? Мы нарочито подробно останавливались на разъяснении их, с целью выяснить, что они требуют очень значительного времени.

Профессор же Голубинский своей попыткой примирить показание Иакова со свидетельством византийских компиляторов и точнее определить время взятия Херсонеса русскими и, следоват., тесно связанное с этим событием крещение земли Русской, не только впал в недоразумение, но даже и противоречие. В самом деле, если в начале 989 г. киевский князь является союзником императоров греческих, то не подлежит сомнению, что в этом же году не могло случиться завоевания Корсуни, и, следовательно, свидетельство Иакова неточно. Откладывая назад от 18 апреля 989 года (день Абидосской битвы) некоторый промежуток до сражения при Скутари, необходимое время на прибытие русского вспомогательного отряда, на переговоры об этой помощи с киевским князем, взяв для этого самое малое время, мы все-таки должны будем отодвинуться к 988 г. (допустим, что к концу) и признать, что если взятие Корсуни было совершившимся фактом до переговоров о помощи между Василием и Владимиром, то оно могло быть только в 988 году. К такому выводу должен был прийти и Голубинский.

Итак, что-нибудь одно из двух: или Корсунь взята в 988 году, как передает летописная повесть, и уже после этого события русское войско является в союзе с греческим, или падение Херсонеса случилось после оказанной императорам помощи. Голубинский первого не признает, потому что верит мниху Иакову, но и последнего не допускает, на основании слов Кедрина и Зонары, и, в конце концев, остается на полдороге в решении вопроса о времени взятия Корсуни русскими, оставляя читателя в крайнем недоумении. Вместо внесения более точной хронологии в первые годы христианской эры нашего отечества, вместо нового решения вопроса о времени крещения Владимира и Руси, г. Голубинский должен прийти в своих выводах или к прежнему доверчивому отношению к летописной повести, или иначе обосновать свою хронологию…

Мы вполне согласны с ученым профессором в том, что „летописцы греческие говорят в пользу Иакова“[152], – согласны под тем условием, если понимать их свидетельство не так, как понимает Голубинский. Кедрин и Зонара, по мнению этого ученого, удостоверяют, что брак Владимира с Анной был заключен еще до отправления военного отряда русских в Константинополь, но так ли это на самом деле, дают ли греческие летописцы основание непременно утверждать такое положение? Прежде всего, проф. Голубинскому, конечно, хорошо известно, что Кедрин и Зонара не принадлежат к числу таких компетентных и авторитетных историков, сведения которых не нуждаются ни в какой проверке. Мы уже знаем, что они не более как вторичные компиляторы. Охотно можно допустить, что Скилиций – этот первоисточник для Кедрина и Зонары – имел под руками хорошие, надежные источники, но остается вопрос, вполне ли хорошо он воспользовался ими, всегда ли умело компилировал их, не упустил ли чего-нибудь существенно важного, не допустил ли каких-нибудь погрешностей и неточностей[153]. Несколько ниже на примере арабских историков мы увидим, что компиляция не может заменить собой первоисточник, в ней легко могут оказаться такие промахи, упущения и неточности, которые удобно могут дать читателю неверное понятие о рассказываемом событии.

Во-вторых, и главным образом, Кедрин и Зонара, если присмотреться к их словам поближе, по нашему мнению, не будут непременно свидетелями того, будто брак Владимира с Анной предшествовал отправлению вспомогательного русского отряда в Грецию. Кедрин и Зонара упоминают об этом брачном союзе совершенно случайно, только мимоходом, в скобках, в чем, по словам Ф.И. Успенского, „нельзя сомневаться“[154], упоминают с той целью, чтобы объяснить, откуда и каким случаем попала в Константинополь Русь, оказавшая императорам услугу в борьбе с Фокой, вовсе не имея в виду точно обозначать последовательность исторических фактов; следоват., вполне возможно, что такому мимоходному замечанию компиляторов о браке киевского князя с византийской царевной „не тут надлежащее место“[155], где указано Кедрином и Зонарой. Отправление из Киева военной помощи греческим императорам могло случиться (и действительно случилось) до брака Владимира, но после предварительно заключенного условия о нем, а так как в не особенно продолжительном времени после этого такое условие было выполнено, то Кедрин, имевший целью объяснить только то, почему Русь явилась в союзе с императорами, мог назвать киевского князя их зятем. А Зонара, выражаясь, что Василий Болгаробойца получил вспомогательное войско русских, ϑέμενοϛ χήδοϛ, с Владимиром, кажется, дает намек на то, что прежде отправления военной помощи в Византию состоялось лишь условие относительно родства по сестре императоров Василия и Константина – Анне; был заключен союз, который Зонара, в отличие от обыкновенного военного союза двух государей, называет родственным (χήδοϛ), как основанный на договоре о браке. Понимаемое так, это свидетельство греческого компилятора не может доказывать мнения проф. Голубинского. А что сделанное нами объяснение замечаний Кедрина и Зонары о браке Владимира с Анной может быть принято, что оно даже решительно правильно, в этом вполне убеждают нас арабские историки, к обзору сведений которых мы сейчас и перейдем. Теперь же отметим, что византийские компиляторы не утверждают непременно, будто отправление военной помощи русских в Грецию случилось после женитьбы Владимира на Анне; оно было лишь после переговоров и условий об этом браке, а когда заключен сам брак, греческие летописцы не дают знать.

Заканчивая разбор свидетельств греческих историков XI–XII вв.[156] (Пселла, Кедрина и Зонары), мы считаем небесполезным сформулировать вытекающие отсюда положения:

1) греческие писатели не говорят о крещении Владимира; они (впрочем, кроме Пселла) мимоходом упоминают лишь о браке киевского князя с царевной Анной. Поводов к такому упоминанию служит появление русского войска в Константинополе на помощь императорам в борьбе с Вардой Фокой;

2) отправлению военной помощи предшествовали, конечно, переговоры и даже заключение условия о родстве между киевским князем и византийским двором;

3) начало этих переговоров нужно относить к началу бунта Варды Фоки;

4) русский военный отряд прибыл в Константинополь или незадолго до появления бунтовщиков в виду столицы при Хрисополе, или одновременно с этим;

5) Дельфина достиг Скутари во всяком случае не позднее лета 988 г., а может быть, и ранее;

6) битва при Скутари отделена от сражения при Абидосе довольно значительным промежутком времени;

7) русские участвовали в обоих поражениях бунтовщиков – при Хрисополе и при Абидосе;

8) в общей сложности срок времени, обнимающий дружеские отношения киевского князя к Византии, не может быть менее года и даже должен быть более, следовательно, обнимает собою весь 988 г. Нам оставалось бы сделать сопоставление этих выводов с данными русских источников для определения времени крещения св. Владимира и Руси, но мы предварительно рассмотрим свидетельство арабских историков и сличим их со свидетельствами греческих писателей и уже тогда допытаемся оценить историческую достоверность наших отечественных свидетельств.

IV

Арабские историки, подобно греческим, ставят в прямую связь русские события с византийскими и для них ближайшим поводом поговорить о нашем Отечестве является бунт Варды Фоки. Впрочем, арабы оказались к нам, русским, более внимательными, нежели наши крестители греки: они передают не только о браке Владимира с Анной (о чем упомянули и греки), но и о крещении князя киевского, о крещении Руси и некоторые, не лишенные значения подробности о бунте Варды Фоки. В предыдущем изложении мы не раз ссылались на свидетельства этих писателей, не раз имели возможность отмечать точность и подробность их показаний.

После сделанного нами подробного разбора сведений Пселла, Кедрина и Зонары – сведений, могущих послужить к решению вопроса о времени русского крещения, наша задача относительно арабов может сводиться к тому, чтобы показать, в чем они дополняют свидетельства греков, что подтверждают и удостоверяют и где между теми и другими историками могут оказаться несогласия.

Из арабских историков, рассказ которых имеет отношение к вопросу о начале христианства на Руси, первое место по своей древности и, следовательно, авторитетности занимает Яхья Антиохийский. За ним следуют Ибн-ал-Атир (1233 г.) и Ал-Макин (1275 г.), отделенные от Яхьи большим промежутком времени.

Первый из упомянутых нами арабских писателей – Яхья, сделавшийся общедоступным благодаря труду бар. Розена[157], – современник св. Владимира. Около 1006 г., по чьему-то предложению, он решился продолжить историю своего родственника, александрийского патриарха Евтихия, „Нить драгоценных камней“, доведенную до 937 г. В 405 г. хиджры (1014–1015) Яхья переселился из своей родины Египта в Антиохию, где имел возможность проверить и, вероятно, дополнить свои исторические сведения новыми материалами, усовершенствовать свой труд – известную теперь летопись.

Какими источниками пользовался Яхья для рассказа о начале христианства в нашем Отечестве, остается неизвестным; следует думать, что источники эти были византийские, и критика считает их хорошими[158]. Во всяком случае, заслуживает внимания то, что Яхья говорит о крещении Владимира и Руси как современник.

Открытие летописи Яхьи разъяснило вопрос об источниках для истории другого арабского писателя, Ал-Макина, который уже давно известен нашим историкам и сведениями которого пользовалась русская историческая наука. Теперь оказывается, что Ал-Макин в рассказе о событиях X и XI вв. почти дословно списывает летопись Яхьи, так что предположения об источниках Ал-Макина, сделанные некоторыми учеными, напр. Васильевским и Голубинским[159], должны быть признаны несостоятельными, и этот арабский историк должен сделаться только уже второстепенным авторитетом, а пожалуй, и потерять всякое значение. Впрочем, широко воспользовавшись своим первоисточником, Ал-Макин сделал и некоторые отступления от него, некоторые пропуски в рассказе или же незначительные, по-видимому, изменения текста, которые в самом деле далеко немаловажны для решения вопроса о времени крещения Руси. Точность и подробность рассказа Яхьи в изложении Ал-Макина пропала, что, конечно, невыгодно отразилось на достоинстве компиляции…

Вот что передает Яхья о бунте Варды Фоки: „И взбунтовался открыто Варда Фока и провозгласил себя царем в среду, день праздника креста, 14 айлуля (сентября) 1298 (987) и овладел страною греков до Дорилеи и до берега моря, и дошли войска его до Хрисополя. И стало опасно дело его, и был им озабочен царь Василий по причине силы его войск и победы его над ним[160]. И истощились его богатства, и побудила его нужда послать к царю русов – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении. И согласился он на это. И заключили они между собою договор о свойстве[161], и женился царь русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны, а они народ великий. И не причисляли себя русы тогда ни к какому закону и не признавали никакой веры. И послал к нему царь Василий впоследствии[162] митрополитов и епископов, и они крестили царя и всех, кого обнимали его земли, и отправил к нему сестру свою, и она построила многие церкви в стране русов. И когда было решено между ними дело о браке[163], прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились вместе на борьбу с Вардой Фокой морем и сушей в Хрисополь. И победили они Фоку, и завладел царь Василий приморскою областью и захватил все суда, которые были в руках Фоки[164]…

Император Византии Василий II, коронуемый ангелами. Византийская книжная миниатюра

И выступили царь Василий и брат его Константин со своими войсками и войсками русов и столкнулись с Вардою Фокою в Абидосе[165] – а это близко от берега константинопольского, и победили Фоку; и был он убит в субботу, 13 нисана (апреля) того же (989) года, т. е. третьего Мухаррема 379, и была голова его принесена в Константинополь и так выставлена. И была продолжительность бунта его один год и семь месяцев“[166].

Третий арабский историк – Ибн-ал-Атир – так передает о начале христианства на Руси, в связи с рассказом о бунте Варды Фоки: „И перешел Вардис (т. е. Фока) пролив и осадил Константинополь. И были в нем два царя, сыновья Армануса (Романа) Василий и Константин. И он притеснил их, и послали они тогда послов к царю русов, и просили у него помощи, и женили его на одной их сестре. И отказалась она отдать себя человеку неодинаковой с нею религии, и принял он тогда христианство. И было это началом христианства у русов. И женился он на ней и пошел навстречу Вардису, и они сражались и воевали. И был убит Вардис, и оба царя утвердились в своей власти“[167].

Очень нетрудно видеть, что небольшой рассказ Ибн-ал-Атира составлен независимо от летописи Яхьи; в нем нет даже и тех подробностей, которые находятся у Ал-Макина (день смерти Фоки, принесение головы его в Константинополь), и иногда сообщаются такие сведения, которые не находят себе подтверждения ни в греческих, ни арабских источниках (именно: что Фока перешел пролив и осадил Константинополь). Г. Успенский полагает, что „известие Ибн-ал-Атира не вполне оценено“ учеными-исследователями Розеном и Васильевским; по его мнению, „довольно неясные в изложении Яхьи и неточные у Ал-Макина известия о ходе переговоров или вообще о последовательности событий, касающихся женитьбы (Владимира), посылки митрополитов и военной помощи, в изложении Ибн-ал-Атира получают новое освещение“[168]. Но никакого нового освещения указанных фактов у Ибн-ал-Атира, по нашему мнению, нет, а что в его известиях неточности и запутанности гораздо больше, чем у Яхьи, это, полагаем, несомненно.

Что же дают арабские историки для решения вопроса о времени крещения Владимира и Руси?

Приведенные из них отрывки показывают, что повествование о крещении киевского князя и о начале христианства у русов составляет эпизодическую вставку в рассказ о бунте Варды Фоки, вследствие чего события, бывшие не одновременно, оказываются перемешанными между собой, хронологическая последовательность их неясна: ее приходится восстановлять; а в вопросе о женитьбе Владимира оказывается немалая путаница…

Принятие Владимиром христианства арабские историки ставят в самую тесную связь с прибытием в Киев греческого посольства, с просьбой о помощи для борьбы с Фокой. Выше мы подробно говорили, что отправление этого посольства, ввиду печального положения империи, не могло быть замедлено и, по всей справедливости, должно относиться к началу бунта Варды Фоки. Однако арабы передают нечто иное. По их известиям, Василий отправил к Владимиру послов, после того как войска бунтовщиков дошли до Хрисополя, а по известию Ибн-ал-Атира – осадили и самый Константинополь. Между тем греки передают, как мы знаем, что когда Дельфина расположился лагерем при Скутари, то у императора Василия оказался в распоряжении отряд русских, и, следовательно, союз с ними был уже давно заключен, и мы думаем, что в данном случае нельзя не поверить греческим историкам. Если бы это передавали поздние компиляторы, то сомнение в их словах могло бы явиться, но совершенно то же удостоверяет Пселл, самостоятельный писатель. Впрочем, и Яхья, повторенный Ал-Макином, утверждает ли непременно строгую хронологическую последовательность фактов – отправления в Киев посольства после прибытия войска Фоки к Хрисополю? У него, кажется, есть желание отметить лишь слишком быстрые успехи мятежников в их наступательных движениях к Константинополю, и из его слов бар. Розен имел, по нашему мнению, достаточное основание выводить заключение, что приблизительно к концу 987 г. отряд Дельфины достиг Хрисополя. Пусть только после этого события император Василий отправил к Владимиру посольство – в существе дела и в данном случае должен последовать тот же вывод, к какому мы пришли выше, при рассмотрении свидетельств византийских писателей, а именно: что весь 988 г. прошел в дружеских отношениях между киевским князем и византийским двором.

Яхья передает, что Василий стал добиваться помощи русского князя, после того как истощились богатства его страны и он потерпел уже неудачи; а из новеллы императора от 4 апреля известно, что империя была доведена уже до крайности и печального положения еще в самом начале 988 года, так что и отправление посольства в Киев не могло быть позднее этого срока.

Рассказывая об этом обстоятельстве, арабы – Яхья и за ним Ал-Макин – упоминают, что русские в то время, когда греки обращались к ним за помощью, были врагами их. Что значит это замечание? Не указывает ли оно на те враждебные отношения киевского князя к Византии, о которых говорится в нашей Начальной летописи?

По мнению, напр., Васильевского, действительно так; Ал-Макин или тот источник, которым он пользовался, своим выражением „русы были врагами императора Василия в то время, когда последний был вынужден обратиться к их князю“, подтверждает весьма существенную черту русской повести о крещении Владимира[169], т. е., нужно думать, рассказ о завоевании Херсонеса, хотя тот же ученый полагает последнее событие позже апреля 989 года[170], следоват., после бунта Варды Фоки, когда военная помощь русских была уже не нужна.

Арабы дают понять, что русы были враждебны Византии когда-то, до начала этого бунта, и, таким образом, подразумевают в своем рассказе какие-то другие неприязненные действия русских по отношению к греческой империи, а не завоевание Корсуни. Несколько выше мы заметили, что есть основания считать князя Владимира союзником болгар в 986 году, когда войска императора Василия II были разбиты и уничтожены. Ученые (бар. Розен, Успенский) решительно не сомневаются, что в вышеуказанных словах Яхьи и Ал-Макина о вражде русских к Византии разумеется именно сейчас упомянутый союз их с болгарами против империи.

Положение это, действительно, может быть принято с полной вероятностью. Лев Диакон, не только современник битвы при Средце, но и очевидец ее, как сопутствующий императору, говорит о себе, что едва не „сделался жертвою меча скифского“, т. е. русского, так как слово „скиф“ употребляется у этого историка, равно как и у его современника И. Геометра, обыкновенно и преимущественно для обозначения русской народности. „Слова Льва Диакона могут указывать на действительный факт участия русских в Византийско-болгарской войне 986 года“[171].

В одном из стихотворений Иоанна Геометра, о котором мы упоминали выше (είς τούς βουλγάρους), находится ясный намек на то, что скифы, до заключения союза с Грецией (при Василии II), были друзьями и союзниками болгар и, следовательно, врагами Византии[172]. Вполне естественно, что и Яхья разумеет участие русских в Византийско-болгарской войне, когда называет наших предков врагами Василия. Что в этом выражении арабского историка действительно нет указания на завоевание русскими Корсуни, это ясно из всего последующего рассказа Яхьи о греческом посольстве в Киев и о переговорах Василия II с нашим князем Владимиром.

Отправление этого посольства, почин переговоров, по согласному свидетельству арабских историков, исходил от византийского двора. Подобный образ действия решительно вынуждался крайне печальным положением империи, о котором сказано выше. В данном случае арабы существенно дополняют известия греческих писателей. Последние, не желая, вероятно, говорить о стеснительных обстоятельствах, в которые был поставлен царь Василий, или совсем не объясняют (как Пселл), вследствие чего прибыл в Константинополь отряд русских, или объясняют очень глухо и какой-то случайностью (у Кедрина έτυχε). Отсюда и самые переговоры между византийским двором и киевским князем у греческих писателей не выяснены, условия союза не раскрыты точно и определенно. Арабы, напротив, сообщают об этом некоторые, заслуживающие внимания, подробности. Византия обратилась к киевскому князю с просьбой о помощи, для борьбы с бунтовщиком Вардой Фокой; Владимир согласился на это, но, со своей стороны, как свидетельствует Ал-Макин, „просил свойства“ с императором Василием. Это указание Ал-Макина, по нашему мнению, очень важно. Но замечательно, что у Яхьи, первоисточника Ал-Макина, такого выражения не находится; у него рассказывается довольно неопределенно, что Василий и Владимир „заключили между собою договор о свойстве“, причем остается неизвестным, с чьей же стороны последовало первое предложение породниться. Это-то с особенной ясностью и отмечает Ал-Макин, и его слова решительно отвечают исторической правде. Немыслимое дело, чтобы византийские императоры сами предложили руку своей сестры какому-то варвару, по понятию греков, нарушив тем исконные византийские традиции. Даже домогательство подобного рода, как замечено выше, должно было получить отказ. Понятно, что именно сам Владимир первым должен был возбудить вопрос о родстве с императорами Василием и Константином по их сестре Анне; для чего ему нужно было добиваться руки греческой царевны, это вопрос другой; но желание киевского князя осуществилось: императоры заключили с ним договор о свойстве. Факт этот с очевидностью доказывает до крайности стеснительное положение империи, так как помощь для нее приходилось покупать ценою брака византийской принцессы со скифским князем. В истории Византии это была inaudita res!..

Конечно, не вдруг, не без борьбы и не с охотой уступили императоры просьбе Владимира; не за тем отправляли они посольство в Киев, чтобы родниться с русским князем; здесь-то и создавалась та неизбежная проволочка в переговорах, о которой мы говорили выше. Вполне естественно, что и царевна Анна не имела особенного желания выйти замуж за Владимира. По словам Ибн-ал-Атира, она „отказалась отдать себя человеку неодинаковой с нею религии“. Выражение это напоминает рассказ летописной повести о решительном нежелании Анны отправиться в Россию, „яко в поганыя“, так что братья едва принудили ее к этому, и, по нашему мнению, в таком предании слышится отголосок исторической правды.

Яхья и Ал-Макин также удостоверяют, что император Василий согласился на родство с Владимиром после представления ему своих условий, а именно: чтобы крестился сам киевский князь и весь народ его страны. Нельзя думать, чтобы мы, русские, стали христианами благодаря этому требованию византийского императора и искательству руки царевны Анны со стороны Владимира. Не сомневаемся, что св. князь и раньше этого лично был расположен к христианству и имел твердое намерение не только самому принять его, но и сделать господствующей религией в нашем Отечестве. На пути к осуществлению своей заветной цели, по премудрому устроению Промысла, Владимир встретился не с препятствиями, а с самыми благоприятными обстоятельствами, благодаря которым блистательно выполнил свою миссию…

К какому времени относится исполнение заключенного между Василием и Владимиром договора о свойстве? Известия арабов в решении этого вопроса, хотя и определеннее известий греческих писателей, все-таки представляют немалую запутанность. Ибн-ал-Атир говорит, что Василий и Константин „просили помощи“ у Владимира и „женили его на одной их сестре“, и, следовательно, полагает одновременно совершившимися оба эти события – обращение за помощью и брак Владимира; но непосредственно за этим продолжает: „и отказалась она (сестра императоров) отдать себя человеку неодинаковой с нею религии, и принял он тогда христианство“, значит, брак не был заключен, так как Анна от него отказалась. Далее Ибн-ал-Атир снова говорит, что Владимир „женился на ней и пошел навстречу Вардису“ и т. д. В подобном рассказе, очевидно, есть что-то неладное, спутанное и неясное.

Г. Успенский полагает, что достаточно употребленное Ибн-ал-Атиром в начале выражение „женили его“ заменить другим – „обручили“, и получится „новое освещение событий“[173], но на самом деле это едва ли так. Во-первых, на каком основании Анна могла отказываться от своего жениха, уже после обручения с ним? Разве предположить, что ее обручали без ее согласия, – но это очень странно и не могло быть допущено ни Владимиром, ни братьями невесты. Во-вторых, что же это было за обручение, когда киевский князь оставался еще язычником, как ясно из слов Ибн-ал-Атира, а невеста была христианкой?

Из разбираемого места арабского историка можно выводить лишь то заключение, что Владимир принял христианство и даже женился до оказания военной помощи императорам.

Подобное известие есть и у Ал-Макина. Сообщив, что Владимир просил свойства с Василием, Ал-Макин продолжает: „…и женился царь русов на сестре Василия“ после предварительного принятия христианства, и император „отправил к нему митрополитов, которые обратили в христианство его и весь народ его владений“, а несколько ниже арабский историк передает, что „царь русов отправился со всеми войсками своими к услугам царя Василия“; следовательно, нужно думать, не только крещение Владимира, но и Руси, было до оказания военной помощи Византии.

Даже и Яхья в своем рассказе о браке Владимира допускает спутанность, которую, впрочем, можно устранить при внимательном рассмотрении его повествования. Сначала он говорит, что киевский князь Владимир и император Василий „заключили между собою договор о свойстве, и женился царь русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился“, т. е. допускает тот же порядок событий, какой и у Ал-Макина, с той еще странной особенностью, что брак Владимира с Анной как будто предполагается, по заключении лишь условия о крещении, но до крещения. Понять буквально слова Яхьи значило бы допустить очевидную несообразность…

Далее Яхья передает, что царь Василий только „впоследствии“ послал к Владимиру митрополитов и епископов, и они окрестили царя… и отправили к нему сестру свою», и тем дает понять, что предыдущее выражение «женился» далеко не точно. В действительности же брак киевского князя с византийской принцессой совершился не одновременно с просьбой о помощи, а когда-то впоследствии, когда именно, Яхья не указывает с хронологической точностью. Ал-Макин сократил изложение своего первоисточника, выпустил чрезвычайно важное слово «впоследствии» и тем спутал события, внес немалую беспорядочность в свои известия, в которых можно несколько разобраться при помощи Яхьи.

Прибытие царевны Анны в Корсунь и приветствие ее князем Владимиром Святославичем и населением города. Миниатюра Радзивилловской летописи

Говоря, что Василий отправил духовенство и свою сестру Анну к нашему князю Владимиру уже впоследствии, Яхья явно забегает вперед в изложении событий, что дает понять и сам он; поэтому, начиная свою речь (непосредственно после сейчас указанного места) об отправлении войска русов на помощь грекам, замечает, что это произошло тогда, «когда было решено дело о браке» между Василием и Владимиром. Г. Завитневич говорит, что и это выражение можно понимать двояко: «и так, что вспомогательный отряд отправлен был по заключении только условия о браке, равно и так, что это случилось уже после самого бракосочетания»[174]. Но второе понимание не вытекает с необходимостью из слов Яхьи и несколько натянуто.

Итак, на основании известий арабского историка Яхьи Антиохийского, можно с полной уверенностью полагать, что отправлению русского вспомогательного войска в Византию предшествовало только условие относительно родства Владимира с византийскими императорами. Как же теперь понимать выражение Яхьи: «И заключили они между собою договор о свойстве, и женился царь русов на сестре царя Василия?» Барон Розен, комментируя эти слова, говорит, что кажущееся противоречие их с последующим рассказом легко устраняется другим более гладким переводом: «и заключили они договор о свойстве и женитьбе»… Если этот перевод действительно гладкий и может быт принят как отвечающий тексту оригинала (порукой чему может быть ученая компетентность бар. Розена), то противоречие действительно исчезает и слова Яхьи получают точный и определенный смысл.

С устранением сейчас указанной запутанности рассказ Яхьи дает полную возможность упорядочить события русской истории, современные бунту Варды Фоки, и разъясняет мимоходное замечание греческих компиляторов (Кедрина и Зонары) о браке Владимира с Анной.

В арабских известиях еще обращает на себя внимание попытка по возможности выделить и отметить факт личного крещения св. Владимира. Ибн-ал-Атир (отчасти и Ал-Макин) ставит его раньше отправления военной помощи в Византию. Яхья относит этот факт к более позднему времени, но отделяет его от посольства к Владимиру невесты. Не сказались ли в подобной попытке отголоски того предания, что Владимир крестился прежде своего народа и несколько раньше брака с Анной? И на Восток могло проникнуть это предание, но не только там, но и у нас на Руси не знали точно, где и от кого крещен св. князь, а, между тем, хорошо было известно, что собственно Русская земля была крещена греческим духовенством. Не умея разобраться среди этих недоумений, арабы и находили более удобным соединить личное крещение киевского князя с крещением народа и соединили так, что у одних (у Ибн-ал-Атира) крещение народа приурочено ко времени крещения князя, а у других (у Яхьи) совершенно напротив. Не этим ли обстоятельством – желанием выделить личное обращение Владимира в христианство и неумением сделать это – объясняется та спутанность в известиях арабов о крещении Владимира и браке его с Анной, которую мы указали выше?

С вероятностью можно думать, что Яхья, как замечено при разборе свидетельств мниха Иакова, полагает крещение русского князя, хотя и поздно, но дома – на Руси. Он выражается, что император Василий отправил духовенство к Владимиру и это духовенство крестило князя и народ. Где же могло быть это одновременное крещение просветителя Руси и его подданных, если не в нашем Отечестве? Конечно, Яхья здесь перепутывает события, но для нас важно его желание сохранить предание, что Владимир переменил веру своих отцов на своей же отчизне. Самое крещение Владимира у Яхьи видимо отделено промежутком времени от прибытия в Россию царевны Анны, а так как последнее событие предшествовало (а не последовало, как у Яхьи) крещению русского народа, то следует думать, что последующим оно могло быть по отношению к личному крещению самого князя.

После заключения договора о браке между Владимиром и императором Василием была отправлена военная помощь в Византию, что ясно указал Яхья. Время отправления ее и время прибытия в Константинополь, очень важное для правильного взгляда на русско-византийские отношения, уясняющее и самый вопрос о посольстве в Киев, было, по возможности, определено нами, при рассмотрении греческих источников.

Затем Яхья подтверждает вышеуказанное положение, что русские участвовали в двух битвах императора Василия с бунтовщиками – при Хрисополе и Абидосе, каковую подробность опустили Ал-Макин и Ибн-ал-Атир.

Между двумя поражениями войск Варды Фоки Яхья полагает довольно значительный промежуток времени, под которым полагает некоторые события – покорение императором Василием приморской области, захват флота Варды Фоки, изгнание бунтовщиками антиохийского патриарха Агапия в субботу 8 Адара (марта) 1300 (989) г. И эти события выпущены в компиляции Ал-Макика и могут быть восстановлены лишь при помощи его первоисточника Яхьи, современника св. Владимиру.

Здесь кончаются имеющие отношение к нашему предмету известия арабов.

Правда, на основании слов Ибн-ал-Атира и Ал-Макана может быть возбужден вопрос о личном участии Владимира в походе на помощь императору Василию II – вопрос, которым очень занят г. Успенский[175], но он обоснован еще слишком шатко[176], не подтверждается свидетельством ни Яхьи, ни греческих писателей, а главное – не имеет никакого существенного значения для хронологии начала христианской эры в нашем Отечестве, а потому нет цели заниматься нарочитым решением его.

Остается неясным, когда же был заключен брак Владимира с Анной, когда прибыло на Русь греческое духовенство для крещения русского народа? Яхья указывает лишь то, что события эти случились несколько позднее (впоследствии), но позднее чего? Так как заключение условия о браке Владимира с византийской принцессой было вызвано опасным развитием бунта Варды Фоки и только после этого условия был отправлен в Византию вспомогательный отряд русских, то самый брачный союз нужно относить уже к тому времени, когда военная помощь от киевского князя исполнила свое дело, когда благодаря ей восстание Фоки было прекращено и византийская империя избавилась от внутренних неурядиц и смятений.

Для более точного решения поставленного вопроса, не вполне определенного в известии Яхьи, нам приходится обратиться к русским источникам и Льву Диакону. Первые говорят, что брак Владимира с Анной был заключен по взятии Корсуни русскими, а последний удостоверяет, что завоевание Херсонеса Таврического случилось в 989 г. Следовательно, как необходимое дополнение и заключение известий арабских историков, нужно взять самое начало третьей главы нашей статьи.

В заключение разбора свидетельств арабских писателей[177] мы, на основании их, представляем те выводы, которые существенно дополняют положения, вытекающие из рассмотрения известий греческих летописцев, а именно:

1) арабы знают о крещении Владимира и Руси, но говорят об этом событии в связи с историей Византийской империи;

2) принятие Владимиром христианства у них связывается с заключением условий о браке;

3) переговоры о родстве киевского князя с византийским двором шли одновременно с переговорами о помощи для борьбы с Вардой Фокой, возбужденными греческими императорами;

4) военный отряд русских был отправлен в Константинополь после заключения условий о браке;

5) исполнение же самого договора и крещение Руси было впоследствии, значит, после бунта Фоки;

6) арабы, кажется, выделяют как особое событие крещение киевского князя.

Сопоставим теперь выводы из свидетельств греческих и арабских историков с данными русских источников, по отношению к вопросу, о времени крещения св. Владимира и Руси.

Летописная повесть передает, что в 988 г. князь «Володимер иде с вой на Корсунь, град Грецкый», после продолжительной осады взял его и затем послал грозное требование в Константинополь, к царям Василию и Константину: «Се град ваю славный взял, слышю же се, яко сестру имате девою, да аще ея не вдасте за меня, то створю граду вашему (т. е. Константинополю), якоже и сему сотворих»[178]. А греческие и арабские историки удостоверяют, что в 988 году никаких враждебных отношений киевского князя к Византии не было, а, совершенно напротив, русские были тогда в союзе с греческими императорами, боровшимися против бунтовщиков.

Летопись говорит, что Василий и Константин, уступая угрозам Владимира, согласились на брак его с Анной; а между тем, по известиям арабов (а отчасти и греков), такое согласие обусловливалось вовсе не угрозами киевского князя, а возмущениями внутри самой империи со стороны вновь явившегося лжеимператора Варды Фоки. И не странно ли допустить, что в то время, когда Византийская империя, благодаря возмущению, была на краю опасности, императоры, не заботясь о спасении своей власти, составляют свадебные поезда в Корсунь, по требованию Владимира?! Ужели такое несвоевременное дело нельзя было отложить до более удобной поры?!

Напротив, мних Иаков ничего подобного в летописной повести не передает: под 988 годом у него значится только поход Владимира к порогам, который, может быть, удобно понимать так, как указано выше. Враждебные действия русских против Византии – взятие Корсуни – Иаков относит к 989 г, что, как мы знаем, находится в полном согласии со свидетельством современника событию, Льва Диакона, которому, однако, противоречит летописная повесть о крещении Владимира и Руси.

Ни летопись, ни мних Иаков не обнаруживают знакомства с событиями греческой истории, с русско-византийскими отношениями; но первая своими хронологическими данными противоречит и греческим и арабским писателям, а второй дает полную возможность удобно разместить рассказываемые этими историками события. Он помечает лишь последний хронологический пункт – взятие Корсуни русскими – и помечает притом совершенно верно. Можно теперь судить, в чью пользу говорят свидетельства иностранцев (греков и арабов), кого они подтверждают – летопись или сказание мниха Иакова – и на стороне которого из этих источников преимущественная правда.

* * *

Мы рассмотрели все важнейшие исторические свидетельства, имеющие отношение к вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси. Вне нашего обзора осталось известие армянского историка Асохика, писателя достоверного, современника императору Василию II и киевскому князю Владимиру, но его слова мы приведем несколько ниже и покажем, почему нарочито не занимаемся разбором их.

На помощь истории, в разрешении спорных и недоуменных вопросов могла бы прийти археология, которая и в данном случае, относительно крещения Владимира и Руси, была бы в состоянии оказать немаловажную услугу письменным памятникам. Развалины корсунских церквей, упоминаемых в «Житии бл. Володимера», в различных списках летописи (под разными названиями), вероятно, сохранились и до наших дней; не дадут ли они чего-нибудь для решения интересующего нас вопроса? Раскопки, кажется, давно производятся, но важных открытий неизвестно… «Если бы произведены были такие тщательные раскопки, – говорит проф. Голубинский, – какие умеют делать другие люди, то, может быть, и открыто было бы что-нибудь важное»[179]. Не знаем, как отнеслись наши археологи к такому строгому и резкому замечанию, но то верно, что в настоящее время корсунские памятники ничего не дают для решения вопроса о времени крещения св. Владимира и нашего Отечества; а известия о них в летописи и «Житии бл. Володимера» представляют, как мы говорили, одну путаницу…

Резюмируя все нами сказанное, мы приходим к следующим главным выводам, которые касаются: а) источников, имеющих отношение к вопросу о времени крещения Владимира и Руси; б) порядка и последовательности событий начала христианства в нашем отечестве.

Выводы относительно источников:

1) среди отечественных исторических памятников, по своей древности и авторитетности, первое место неоспоримо занимает «похвала Володимеру» мниха Иакова. Будучи проверена в своих показаниях сказаниями о Борисе и Глебе пр. Нестора и неизвестного автора и сопоставлена со свидетельствами греков и арабов, она имеет преимущественное, даже исключительное право на доверие;

2) повесть о крещении Владимира и Руси, помещенная в летописи, но не принадлежащая летописцу, в хронологическом отношении (которое, собственно, и важно для нас) неудовлетворительна; доказательства в пользу ее достоверности слабы и не выдерживают критики; ее сведения находятся в несогласии с ходом дел византийской истории, о которых говорят греческие и арабские писатели;

3) «Житие бл. Володимера», представляющее, может быть, первую редакцию летописной повести и вообще очень сходное с ней (т. е. с повестью), в своей хронологии представляет решительную путаницу и в этом отношении стоит, кажется, ниже всякой критики;

4) сведения, получаемые по интересующему нас вопросу от греческих писателей, очень скудны; в них нет и речи о крещении Владимира и Руси. Греки (и то не все, кроме Льва Диакона и Пселла) упоминают лишь мимоходом о браке Владимира с Анной, но и эти сведения теперь приходится брать у писателей сравнительно поздних, и только одно важное событие – взятие Корсуни русскими – отмечено современником (Львом Диаконом). Греческие летописцы, таким образом, не прямо, а только побочным способом дают возможность определить год крещения Руси;

5) арабы существенно дополняют греческих историков: они знают о крещении св. Владимира и начале христианства в нашем Отечестве и ставят эти события в тесную связь с теми политическими событиями, о которых говорят византийские писатели. Из взаимного сопоставления и сравнения свидетельств этих разнородных историков можно получить довольно верную картину событий 987–989 гг. Первое место среди арабских летописцев занимает Яхья Антиохийский, современник св. Владимира; с открытием его летописи Ал-Макин и Ибн-ал-Атир, как писатели позднейшие и несамостоятельные (что, несомненно, известно о первом), должны потерять почти всякое значение.

Частные выводы из разбора свидетельств греческих и арабских писателей сделаны нами выше.

6) относительно хронологии начала христианства в нашем Отечестве выводы из рассмотрения отечественных и иностранных свидетельств коротко могут быть формулированы так:

– Св. Владимир лично принял христианство в 987 г.;

– в 988 г., под которым в летописи значится поход св. князя под Корсунь, его крещение, брак с царевной Анной и крещение русского народа, в действительности не имело места ни одно из упомянутых событий;

– Корсунь взята в 989 г.;

– в том же году, вероятно, был заключен брак Владимира с греческой царевной;

– крещение русского народа началось уже по возвращении князя из похода, по всей вероятности, не раньше 990 года.

Эти положения составляют конечные результаты всего вышесказанного. Находим нужным дополнить нашу речь и наш разбор исторических свидетельств следующими замечаниями. Год крещения св. Владимира мы принимаем тот, который указан у мниха Иакова и Нестора, – принимаем потому, что не имеем решительно никаких оснований не доверять указанным древнейшим русским писателям. В последнее время явилась попытка сблизить принятие киевским князем христианства с отправлением к нему посольства из Византии для переговоров о военной помощи. Думают, что это греческое посольство вместе с политическими целями преследовало и миссионерские, сделало попытку обратить киевского князя в христианство[180]. Предполагают даже и большее, а именно: что Владимир, после заключения условий о браке с греческой царевной, принял крещение в присутствии императорских послов и, может быть, даже из рук духовного лица, присутствовавшего в посольской свите[181]. Арабские историки действительно, как мы знаем, дают некоторые основания для подобных предположений. Однако нам думается, что нет особенной необходимости ставить крещение Владимира в тесную связь с прибытием в Киев греческого посольства и даже в зависимость от этого события. Мы не сомневаемся, что св. князь и раньше этого, т. е. до прихода послов от византийских императоров, не только сам был расположен к христианству, но и желал сделать его религией своих подданных (сомневающиеся в этом, по нашему искреннему убеждению, недостаточно хорошо понимают равноапостольный подвиг св. Владимира); почему же он лично не мог сделаться христианином? Ужели необходимо было дожидаться греческого посольства для перемены веры!? Не напрасно же мних Иаков говорит, что «Бог просвети сердце князю Володимеру приати святое крещение»; а по словам митр. Илариона, Владимир «притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един», не видя пред собой ни проповедников, ни чудотворцев. Лично сам св. князь мог принять крещение от простого киевского священника из варягов, мог сделать это без всякой торжественности, а по некоторым причинам (указанным в начале статьи) – положительно тайно. Иное дело – крещение народа. Светлый ум Владимира, понимание значения христианства внушали князю мысль, что мало крестить народ в водах Днепра или Почайны, нужно научить его новой вере, нужно, так сказать, привить к нему христианство, создать грамотность, школу и, если можно, просвещение. Вопрос о том, как достигнуть этого, был слишком серьезный; но св. Владимиру удалось разрешить его с успехом…

Другое замечание касается причин, вызвавших поход под Корсунь. В самом деле, в начале 989 г. Владимир, как известно, является союзником греков в борьбе их с Вардой Фокой и в том же году объявляет войну им; что же вызвало такую скорую перемену отношений? Рассмотренные нами исторические свидетельства не дают на этот вопрос прямого ответа, его можно установить путем догадок и предположений. Бар. Розен, для объяснения вражды Владимира к Византии, делает такую гипотезу: «Корсунь был взят с целью принудить Василия к исполнению какого-нибудь или каких-нибудь существенных условий договора» (заключенного вначале бунта Варды Фоки). В числе этих условий был брак киевского князя с сестрой императоров. Однако, взяв Корсунь, Владимир добивается руки царевны Анны, следов., греки добровольно не хотели выполнить одного очень важного пункта договора[182], что, впрочем, очень понятно. Мы уже говорили, что брак греческой царевны с владетелем варварской страны не мог быть одобрен византийским двором, и согласие на него было вынужденное печальным положением империи. Когда же опасность для византийских императоров миновала, их противник – Варда Фока – был не только побежден, но и убит, царствующие братья, вероятно, не обнаружили желания породниться с киевским князем и, может быть, постарались поскорее выпроводить союзный русский корпус из пределов Византии. Владимиру оставалось только силой заставить императоров исполнить раньше данное слово. Мало этого. Мних Иаков передает, что Владимир так молился Богу под стенами Корсуни: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у Тебе прошу, даси ми град, да прииму и да приведу попы на свою землю, и да научат люди закону крестьяньскому». На основании этих слов можно думать, что греки не обнаруживали никакого особенного усердия к просвещению нашего Отечества светом христианства и не торопились отправкой духовенства к Владимиру. Словом, неисполнение византийскими императорами самых существенных статей договора, заключенного между Константинополем и Киевом, и было для Владимира поводом объявить грекам войну и двинуть свои войска на Корсунь…

Крещение Руси. С фрески В.М. Васнецова

Всем нашим соображениям о Корсунском походе св. Владимира, по-видимому, противоречит свидетельство армянского историка Асохика, который, рассказывая под 1000 г. о путешествии греческого царя по Армении, упоминает о сильной схватке в греческом лагере из-за ничтожной причины. Дело началось дракой из-за сена между иверийцем и русом, а кончилось боем; иверийцу помогали свои, русу – свои; последних, по словам Асохика, «было 6000 пеших, которых просил царь Василий у царя рузов в то время, когда он выдал сестру свою замуж за последняго. В это же самое время рузы уверовали во Христа»[183].

Предполагают, что это тот самый отряд, который был отправлен на помощь Василию II для борьбы с Вардой Фокой[184], следовательно, он не возвращался на Русь до 1000 г.; его присутствие в греческом войске исключает, таким образом, враждебные действия Владимира против Византии в 989 г. Но представленное понимание слов Асохика решительно произвольно. Армянский историк указывает очень ясно и определенно, когда император Василий выпросил 6000 отряд русских у киевского князя, и перетолкования здесь совершенно излишни. Асохик ничем не дает понять, что этот отряд сражался с Вардой Фокой, напротив, он отмечает другой повод и другое время его появления. Приведенные слова Асохика не имеют в существе дела никакого отношения к главному нашему предмету; в них разве заслуживает внимания отмеченная связь между двумя фактами – браком Владимира с Анной и распространением христианства среди русских, каковое обстоятельство известно из русских и арабских источников.

На основании всех сделанных нами разъяснений исторических свидетельств о времени крещения св. Владимира и Руси, на основании высказанных соображений и выводов, нетрудно указать порядок событий русско-византийской истории 987–990 гг., – порядок, по нашему мнению, вполне приближающийся к истине.

Во второй половине 987 г. (в августе или сентябре), Варда Фока открыто провозгласил себя императором. Василий II, будущий Болгаробойца, не имея достаточно сил для борьбы с бунтовщиком, видя нерасположение к себе греков, отправил посольство к киевскому князю с просьбой о помощи. Владимир, уже расположенный к христианству, а, может быть, лично принявший крещение, согласился на просьбу императора, но со своей стороны стал добиваться руки греческой царевны. Уступая настоятельной нужде, Василий дал свое согласие на удовлетворение подобного домогательства. После заключения условий о браке, весной 988 г., вспомогательное войско русских было отправлено в Константинополь. Соединив его со своим греческим отрядом, император, после предварительного убеждения бунтовщиков, решил напасть на них при Хрисополе, где стоял Дельфина со своим отрядом. Одержав, благодаря русским, победу над врагами, Василий занялся покорением приморской области, захватом флота Варды Фоки и, наконец, весной 989 г. двинулся к Абидосу против своего соперника. В роковом сражении 13 апреля Фока был побежден и убит. Бунт кончился. Теперь естественно было ожидать исполнения греками условий договора, заключенного ими с киевским князем. Но Василий или мало заботился об этом, или прямо отказал в исполнении. Владимир решился силой принудить императора, выполнять прежде заключенные условия. Он предпринял поход под Корсунь, взял город – в конце 989 г. – и, как передает Торжественник XV в., «не роспустив полков посла Олга воеводу своего с Ждьберном в Царь-град к царем просити за себе сестры их»[185]. На этот раз Василий должен был исполнить требование киевского князя. Брак последнего с Анной состоялся в Корсуни. Получив духовенство, запасшись необходимыми священными предметами для будущих новых христиан, Владимир возвратился в Киев и здесь, после некоторого предварительного оглашения народа в вере, устроил общее крещение киевлян, которое, по вычислению времени, будет падать на 990 г.[186].

Таков общий ход событий! Таким, по крайней мере, он представляется нам!

Спрашивается: какое же из трех указанных в самом начале статьи мнений о времени крещения св. Владимира и Руси более справедливо? Отвечать на этот вопрос очень нелегко. Первое мнение, основанное на летописи, решительно трудно признать правильным, его можно считать даже совсем неточным. Второе, высказанное проф. Голубинским, основано на хорошем источнике – «похвале» мниха Иакова, но в хронологии страдает погрешностями (а именно: в соглашении свидетельства Иакова со свидетельствами греческих летописцев – Кедрина и Зонары). И третье мнение не представляется совершенно справедливым, как подрывающее авторитет мниха Иакова (в годе крещения Владимира) и, кажется, не совсем справедливо относящее крещение Руси к 989 г.

Конечно, мы вовсе не имеем претензии выставлять свои выводы абсолютно несомненными; нет никакого сомнения, что далеко не все согласятся с ними, на этом мы и не настаиваем, не смеем и рассчитывать на это, а предлагаем лишь посильное разумение исторических свидетельств по вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси.

Очень недавно – 13 марта нынешнего 1888 г. – проф. Соболевский читал в Обществе летописца Нестора доклад о том, что летописный год крещения св. Владимира и Руси должен быть принят наукой как единственно правильный. Это мнение разделяли гг. Фортинский и Голубев[187], и, без сомнения, таких лиц немало!

Это-то с очевидностью и доказывает, что предубеждение часто бывает сильнее всяких рассуждений и доказательств… А г. Крыжановский выражает надежду, что со временем, с открытием новых источников, правильность летописной даты будет вполне доказана. «Немало, – говорит он, – бывало в науке мнений и гаданий, которые, при свете новых открытий, безвозвратно падали», хотя, по-видимому, были близки к истине. Неизвестно и то, «что принесет работа над догадкой о годе нашего крещения»[188]. Однако недавнее открытие летописи Яхьи не может считаться благоприятным для летописи…

Будем надеяться, что по поводу 900-летия крещения Руси вопрос о времени этого события достаточно разъяснится в юбилейной литературе…

Празднование 900-летия крещения Руси в Киеве. Гравюра XIX в.

Праздновавшееся 15 июля 1888 года всероссийское торжество, в воспоминание 900-летия крещения Киева и земли Русской, создало довольно значительную юбилейную литературу, побудило некоторых ученых к исследованию тех вопросов, которые находятся в самой тесной связи с воспоминаемым событием. Точное, обстоятельное и всестороннее исследование эпохи св. Владимира было, несомненно, желательно, так как немало вопросов, имеющих отношение к ней, не только решалось разноречиво, но и представляло область для неопределенных и неясных гаданий. Едва ли не первый, стоящий, так сказать, на очереди, вопрос, самым тесным образом связанный с юбилейным торжеством, касался хронологии воспоминаемого события – того, когда (и где) принял христианство св. Владимир и когда начато им крещение земли Русской. Вопрос этот издавна, даже с XII века, от которого записаны в летописи несогласные показания о месте и, следовательно, времени крещения св. князя Владимира (тесная связь между вопросом о месте крещения просветителя Руси христианством и вопросом о времени этого события достаточно, полагаем, выяснена в нашей статье)[189], составлял предмет разногласия и спора. Таким остается этот вопрос и «до сего дне». Понимая важность точного разрешения его на основании известных теперь исторических данных, принимая во внимание важный и удобный случай к этому – 900-летний юбилей крещения Руси, мы, заканчивая свою статью в «Христианском чтении» («К вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси»), и высказывали надежду, что, может быть, в юбилейной литературе появятся такие почтенные и ученые труды, которые дадут возможность порешить возникший спорный вопрос утвердительно и окончательно[190]. Но, к крайнему сожалению, наши надежды решительно не оправдались! Даже самая мысль о пересмотре и проверке исторических данных для решения вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси была встречена некоторыми неодобрительно и недоброжелательно. Когда возник об этом предмете ученый спор в Обществе препод. Нестора летописца, то редакция «Странника» нашла этот спор «весьма несвоевременным»[191]. После этого трудно определить, какое же время более удобно для разрешения и пересмотра спорного вопроса! Конечно, далеко не все разделяли взгляд, высказанный редакцией «Странника», – многие находили вполне естественным рассмотрение исторических данных для разрешения недоуменного вопроса о времени крещения Владимира и Руси. Но в суждениях об этом предмете не оказалось существенного и желательного качества – согласия в выводах из исторических свидетельств. В итоге юбилейная литература представляет разнообразие мнений по указанному нами вопросу, разнообразную оценку древнейших исторических памятников, различное освещение и понимание исторических фактов… В январской книжке «Трудов Киев. д. академии за 1888 г.» г. Завитневич поместил небольшую статью («О месте и времени крещения св. Владимира и о годе крещения киевлян»), в которой, полемизируя с г. П.Л., старавшимся защитить летописный год крещения св. Владимира и Руси[192], доказывал, что хронология летописи относительно времени крещения св. князя и киевлян, на основании известий мниха Иакова, пр. Нестора, Льва Диакона и Яхьи Антиохийского, как писателей древнейших и авторитетных, должна считаться неточною и требует исправления. Эта статья г. Завитневича вызвала, конечно, сильные возражения, и 13 марта 1888 г. в заседании общества преп. Нестора летописца проф. Соболевский высказался против доводов автора статьи в «Труд. К. д. ак.», а в июньской книжке «Журнала Мин. народ. просв.» выступил печатно со своим мнением, несогласным со взглядом г. Завитневича, – с мнением, которое дает возможность видеть и оценить доказательства защитников летописи и возражения их противному мнению, основанному на других исторических свидетельствах. «Церковные ведомости», желая дать своих читателям понятие о некоторых журнальных статьях, имеющих отношение к вопросу о времени крещения св. Владимира и русского народа, позаботились ознакомить их (читателей) и с заметкой проф. Соболевского. Упомянув о статьях «Христ. чтен.» Н. Левитского и «Трудов К. д. ак.» (г. Завитневича) и отослав желающих ознакомиться с ними к тем журналам, которые поместили эти статьи, «Церк. вед.» воспроизводят главные доводы, «сущность статьи» проф. Соболевского, ясно намекая на свое согласие с мнением этого ученого. При этом «Церков. ведом.» доводят до сведения своих читателей, что вкратце передаваемая ими статья появилась в «светском ученом журнале», что она написана «профессором университета», «ученым автором», «доктором славянской филологии»[193]. Полагаем, что не без цели делаются эти указания на ученую компетентность г. Соболевского. «Церк. вед.», видимо, желают противопоставить авторитет университетского профессора авторитету г. Завитневича. Последний – еще молодой ученый… Правда, и Соболевский, и «Ц. вед.» называют его профессором, но, если не ошибаемся, г. Завитневич пока не имеет этого звания… Свою критическую статью по вопросу о времени крещения св. Владимира проф. Соболевский писал в опровержение мнения г. Завитневича, но «Церков. ведомости» находят, что она направлена и против нас, потому что «в основание разысканий» нами положены те же источники, на которых основывает свои суждения и г. Завитневич, и потому, что мы приходим к тем же выводам, к которым пришел и Завитневич; следовательно, не будучи написана непосредственно по нашему адресу, статья проф. Соболевского, в существе дела, как полагают «Церк. вед.», прямо касается и наших суждений по указанному вопросу, так что по поводу ее мы находим не только возможность, но и законное основание высказать свое мнение, и даже считаем долгом сделать это, а вместе с тем и познакомить читателей «Христианского чтения» с аргументацией ученого доктора славянской филологии и одного из защитников летописного рассказа. Прямо и непосредственно касается нашей статьи заметка «Странника», но она нимало не затрагивает справедливости наших суждений, не оценивает правильности сделанных нами выводов, она есть ни более ни менее как выражение неудовольствия редакции журнала, и за что же? За то, прежде всего, что у нас находятся «сетования на неудовлетворительность источников для изучения эпохи Владимира святого». Но ужели сама редакция «Странника» считает удовлетворительными все источники, имеющие отношение к указанному предмету? Нами указана была и без всяких особенных сетований не особенная компетентность собственно греческих источников, но против этого указания, кажется, трудно и спорить… Затем редакция «Странника», видимо, недовольна тем, что автор статьи «Христ. чтения» «подвергает строгому критическому разбору существующие источники и пробует извлечь из них все положительные и несомненные данные относительно времени и обстоятельств крещения Руси». Но как же иначе нужно было поступить? Не разбирать критически источников? Или, может быть, нужно было попытаться извлечь из них сомнительные данные по затронутому нами вопросу? Да, чрезвычайно трудно, а вернее, и невозможно угодить на всех людей!.. Доверчивое отношение к источникам не одобряется: оно, говорят, свидетельствует о недостатке критицизма у автора, о неумении поставить известный вопрос на научную почву; но и критическое отношение к ним осуждается – в нем склонны заподозривать излишнюю строгость и, следовательно, некоторого рода несправедливость. Нелегко избежать которого-нибудь из этих двух обвинений со стороны придирчивого читателя!. Во всяком случае, уже то обстоятельство, что мы из разбираемых источников пробуем извлечь положительные и несомненные данные, следовательно, желаем сообщить читателям только верные сведения, полагаем, прямо и решительно говорит в нашу пользу, как очевидное доказательство искания нами истины. Иное дело, насколько удовлетворительна наша «проба» извлечь из источников положительные и несомненные данные, но редакция «Странника» этого не касается. Сделать несколько упреков по нашему адресу, несомненно, гораздо легче, нежели разбор нашей статьи (хотя бы и самый поверхностный). Впрочем, в дальнейшей речи, по поводу рассуждений проф. Соболевского, мы увидим, были ли мы вполне неправы в своих изысканиях касательно времени крещения св. Владимира и Руси. Но о «Страннике» мимоходом. Наша речь будет о критической статье проф. Соболевского, помещенной в «ученом светском журнале Мин. нар. просв.». Впрочем, высказывая свои замечания по поводу мнения ученого профессора, мы имели в виду и некоторые другие известные нам статьи, написанные по случаю праздновавшегося 900-летнего юбилея крещения св. Владимира и Руси и касающиеся времени этого великого и приснопамятного события. Двоякий ответ дан в юбилейной литературе на вопрос о времени принятия христианства св. Владимиром и о времени крещения земли Русской. Первый основан на летописи и ее хронологических данных; второй опирается на показания мниха Иакова, проверенные и подтвержденные другими русскими источниками (кроме летописи) и иноземными писателями (греками и арабами). Проф. Соболевский держится первого мнения, хотя и не без ограничений: он допускает возможность критического отношения к летописи и сам не всегда (как увидим ниже) доверяет ее показаниям, чем уже немало подрывает авторитет того источника, который он считает единственно надежным при установлении даты крещения Владимира и Киева. Однако такое скептическое и недоверчивое отношение к летописи вовсе не мешает Соболевскому отвергнуть почти всякое значение у других исторических памятников и отдать ей предпочтение пред всеми. Этой цели ученый профессор достигает трояким путем: во-первых, он доказывает, что «Похвала Володимеру» мниха Иакова, «Сказание об убиении св. Бориса и Глеба» неизвестного автора и «Чтение о погублении» их пр. Нестора – эти источники, выставляемые как противовес летописи, – уступают последней по древности и, следовательно, по авторитетности. Во-вторых, проф. Соболевский находит, что хронологические данные в «Похвале» мниха Иакова, на которых собственно и основано скептическое отношение к хронологии летописи, не только не противоречат летописным данным, но и прямо подтверждают их. Наконец, в-третьих, ученый, доктор славянской филологии, полагает, что известия иноземных писателей (по крайней мере, на его личный взгляд) не подтверждают мнение г. Завитневича, т. е. мнение, неблагоприятное для летописи и несогласное с ее хронологией. Этим планом ученой аргументации проф. Соболевского определяется и порядок нашей статьи. Мы рассмотрим: а) на каких основаниях и справедливо ли «Похвала» св. Владимиру и два сказания о св. мучениках Борисе и Глебе признаются произведениями более поздними, чем летопись; b) правильно ли соглашение хронологии мниха Иакова с хронологией Начальной летописи; c) действительно ли известия иноземных писателей не подтверждают взгляд, не согласный с летописью, и не противоречат показаниям последней.

Изображение князя Владимира Святого на памятнике «Тысячелетие Руси»

I

Первым и важнейшим историческим памятником, на котором, главным образом, почти исключительно, основано мнение, неблагоприятное для летописи, бесспорно признается «Похвала князю русскому Володимеру» мниха Иакова. Открытая пр. Макарием и напечатанная им в 1849 г. (в «Христ. чт.»), она немедленно обратила на себя внимание ученых, как замечательное произведение древности, составленное совершенно независимо от летописи. А проф. Голубинский, составляя свой капитальный труд – «Историю Русской церкви», положил «Похвалу» в основание своих разысканий о месте и времени крещения св. Владимира. Но вслед за этим в судьбе произведения мниха Иакова настает резкая перемена… Между тем как раньше, вскоре после напечатания «Похвалы», ученые (пр. Макарий, Срезневский, Погодин и др.) отнеслись к ней с должным вниманием, старались оценить ее показания без всякой преднамеренной цели умалить этот памятник пред летописью; теперь же, после попытки проф. Голубинского обосновать свои суждения на «Похвале» Владимиру, защитники летописного рассказа поняли, какая серьезная опасность угрожает их взгляду со стороны показаний мниха Иакова[194], и решили во что бы то ни стало устранить эту опасность, для каковой цели стали изыскиваться различные средства – перетолкование слов Иакова, соглашение его показаний с показаниями летописи и, как более надежное и верное средство, отрицание древности «Похвалы». Напрасно г. Завитневич полагает, что защитники летописи не решились «отрицать компетентности» Иакова[195]; желание отстоять свое мнение побудило их и на этот, кажется, уже последний шаг…

В числе лиц, неблагосклонно относящихся к показаниям «Похвалы» и скептически смотрящих на ее хронологические данные, едва ли не самое видное место занимает проф. Соболевский, придающий, как увидим ниже, слишком малое значение тому памятнику, который некоторыми учеными признан наиболее древним и наиболее авторитетным.

«„Похвала“ кн. Владимиру, рассуждает ученый, доктор славянской филологии, несомненно, принадлежит Иакову, мниху (как будто кто-нибудь в этом сомневался!), но мы не имеем никаких известий о том, когда жил этот писатель. Мнение, что он – тот Иаков, которого Феодосий Печерский хотел назначить своим преемником, не имеет за себя никаких данных и есть не что иное, как ни на чем не основанная догадка»[196].

Совершенно справедливо, что мы не имеем вполне несомненных сведений о жизни писателя «Похвалы». «В Древней Руси, – говорит проф. Голубинский, – авторская слава вовсе не составляла чего-нибудь слишком высоко ценимого так, чтобы люди имели побуждения слишком дорожить ею и слишком искать ее»[197]. Вследствие этого мы знаем по имени почти только тех писателей, которые сами называют себя, и иногда знаем лишь то, что они сами сообщают о себе, как делают это преп. Нестор и первый летописец. Последний, несмотря на чрезвычайную важность его труда, доселе составляет предмет несогласий, так как не назвал себя по имени, хотя передал некоторые сведения о своей жизни[198]. Удивительно ли после этого, что мы ничего не знаем о писателе «Похвалы», кроме его имени, которое сообщил он сам?!

Справедливо и то, что отождествление автора «Похвалы» с тем пресвитером Иаковом, который упоминается в летописи под 1074 г., не есть несомненный факт, хотя решительно нет ничего невероятного в таком отождествлении[199].

Но допустим, что Иаков-писатель и Иаков – инок печерской обители, предназначавшийся Феодосием в игумены, – совершенно отдельные лица; пусть о первом мы не имеем никаких сведений, какой же вывод следует отсюда? Можно ли на этих отрицательных данных обосновать мнение, что автор «Похвалы» жил позднее XI в., к каковому заключению и клонит свою речь проф. Соболевский?

Вышеуказанное рассуждение доктора слав. филологии направляется к тому, чтобы отнести составление «Похвалы» как можно к более позднему времени – из XI в. в XII и даже XIII в. Здесь проф. Соболевский делает попытку новой, до него, кажется, неизвестной, постановки исследования о мнихе Иакове. Г. Завитневич, против которого и писал свои критические замечания Соболевский, не касается вопроса о времени жизни писателя «Похвалы Володимеру». Ссылаясь на Иакова, он имел в виду «общее мнение» ученых, признающее этого писателя древнейшим и авторитетным[200]. С большею вероятностью можно сказать, что трудно было даже и ожидать возражения с той стороны, с которой возражает проф. Соболевский, – со стороны древности и компетентности писателя «Похвалы», и г. Завитневич, как мы знаем, действительно считает невозможным такое возражение.

И в самом деле, что Иаков – писатель XI в. и древнее летописца, – это авторитетными учеными признано за несомненный факт. Погодин выдает даже за историческое положение, что Иаков-черноризец, написавший «Похвалу Володимеру», – современник св. Феодосия, жил во время Ярослава и сына его Изяслава[201].

В.Г. Васильевский называет «Похвалу» драгоценным памятником XI в.[202]. Наконец, не приводя мнения пр. Макария, проф. Голубинского и друг.[203], укажем, что проф. Кирпичников, не согласный с теми, которые доверяют Иакову больше, чем летописи, признает «Похвалу» «документом (какой официальный язык!) несомненно древним (или современным летописи, или древнее ее) и подлинным»[204].

Проф. Соболевский держится взгляда, прямо противоположного сейчас указанному. Отвергнув тождество Иакова-писателя с Иаковом-пресвитером и современником преп. Феодосия, сказав, что о первом мы не имеем никаких верных сведений, проф. Соболевский дает тем полный простор относить написание «Похвалы» к какому угодно времени. А так как целью ученого доктора было доказать, что ошибаются те, которые считают Иакова писателем XI в., то он и пытается найти в самой «Похвале» такие признаки, по которым можно отнести написание ее ко времени, насколько возможно, более позднему. И признаки эти проф. Соболевским отысканы…

«Старания „Похвалы“, – говорит он, – оправдать канонизацию Владимира и уничтожить сомнения в его святости („не дивимся, возлюбленнии, аще чудес не творит по смерти“) показывают, что мы имеем дело с памятником едва ли не того времени, когда Владимир был канонизован нашею церковью, т. е. конца XII или начала XIII столетия, следовательно, с памятником, уступающим в древности нашей летописи»[205]. Таким образом, проф. Соболевский утверждает, что поводом и побуждением к написанию Иаковом «Похвалы» было отрицание кем-то уже совершившейся канонизации св. князя Владимира; а так как канонизацию эту он относит к концу XII в. и к началу XIII, то «Похвала» не могла быть написана раньше этого времени.

Немало недоумений возбуждает эта ученая аргументация ученого профессора. Прежде всего обратим внимание на то, справедливо ли канонизация св. Владимира отнесена Соболевским к концу XII в. или к началу XIII? Едва ли. На чем основывает свое мнение ученый профессор, неизвестно; только оно – это мнение – не находится в согласии с известными теперь изысканиями о времени канонизации крестителя Руси.

Так, пр. Филарет и пр. Макарий полагали, что почитание св. Владимира началось рано, еще в правление сына его Ярослава, и тогда, несомненно, признавали его в лике святых[206]. Такое мнение, в случае его принятия, было бы решительным отрицанием того доказательства проф. Соболевского, которым он хочет отнести написание «Похвалы» к более позднему времени. Однако признать правильным это мнение преосв. историков нет возможности, и то, что пр. Макарий полагает как несомненное, на самом деле крайне сомнительно. Правда, пр. Макарий ссылается на слово Илариона о законе и благодати; но это-то доказательство и не доказывает того, в подтверждение чего приводится. «Обращения к лицу Владимира и эпитеты, прилагаемые к нему (великий каган, учитель, отче честный и пр.), ясно говорят, что Иларион и его современники не чествовали Владимира как святого»[207]. Впрочем, проповедник называет просветителя Русской земли апостолом, блаженным, человеком, сподобившимся небесных почестей[208], но делает крайне осторожно, с целью указать на то, чего достоин св. князь за совершенный им подвиг крещения земли Русской и за свои добродетели. А что особенно важно – Иларион нигде не называет Владимира святым; а такие слова, как: «Встань от гроба твоего, честная главо!.. ты не умер, но спишь до общего всем востания… посмотри, как Господь не оставил тебя без памяти на земле, в сыне твоем», – едва ли могут быть обращены к прославленному и канонизованному святому.

Да и слишком трудно допустить, чтобы Владимир, скончавшийся в 1015 г., к 1051 г. (в котором Иларион был избран в митрополиты, а слово о законе произносил он в сане пресвитера) был уже канонизанным святым. Подобная канонизация была бы слишком поспешною. Если принять во внимание, что монахи Киево-Печерского монастыря только через 34 года после смерти Феодосия и чрез 17 лет после перенесения мощей его ходатайствуют пред князем (Святополком) и то не о канонизации бывшего игумена печерского, а только о внесении имени его в «сенаник» для поминовения «на соборех»[209], т. е. в синодик, читаемый в неделю православия[210], то тем труднее будет согласиться, что Владимир чрез какие-нибудь 30 лет после смерти был уже канонизованным святым.

К тому же долго жившая в народе память «о пированьях – почетных пирах и о столованьях – почетных столах» Владимира (как догадывается проф. Голубинский)[211], полное отсутствие чудес[212] (как засвидетельствовано мнихом Иаковом) оказались сильным тормозом к скорейшему прославлению памяти крестителя земли Русской. Действительно, автор «жития Володимерова» и первый летописец, писавшие гораздо позднее Илариона, удостоверяют, что память Владимира не чтится русскими людьми и за него не возносятся молитвы в день преставления, и что если бы эти молитвы возносились с должным усердием, то Бог прославил бы его[213]. Очевидное доказательство того, что Владимир в начале XII в. не был еще канонизованным святым.

По позднейшим и более надежным историческим изысканиям, канонизация равноапостольного князя совершилась гораздо позднее сейчас указанного срока и именно около половины XIII в. Мнение это, принадлежащее проф. Голубинскому, развито проф. Малышевским. Первый, в форме только вопроса, высказал, что празднование памяти Владимира установил Александр Невский после одержанной победы над шведами 15 июля 1240 г.[214], а второй утвердительно говорит и обстоятельно доказывает, что именно невская победа Александра Ярославича была поводом к канонизации крестителя земли Русской[215]. И если бы мних Иаков действительно писал по тому поводу, который предполагает проф. Соболевский, т. е. для оправдания совершившейся канонизации Владимира, то «Похвала» могла быть написана не раньше половины XIII в., и мнение этого ученого о времени ее появления было бы неверно. Впрочем, может быть, Соболевский не согласен с вышеуказанным взглядом Голубинского и Малышевского на время прославления памяти св. князя, в таком случае ему нужно доказать правильность своего мнения и неосновательность других суждений.

Пир богатырей у ласкового князя Владимира. С картины А.П. Рябушкина

Но действительно ли Иаков писал по тому поводу, который указан проф. Соболевским? Вот вопрос, существенно важный для определения времени написания «Похвалы». Этим поводом, как указано выше, является канонизация Владимира, а целью составления «Похвалы» – оправдание этой канонизации, причем неизбежно разумеются такие скептические люди, которые каким бы ни было образом отрицали ее, иначе на что же нужна апология, если нет возражающих. Нелегко понять указанные ученым профессором побуждения к составлению Иаковом похвального слова Владимиру, а еще труднее согласиться с ними!..

Как известно, канонизация святых принадлежит церкви и, представляя собою авторитетный голос ее, которому с благоговением должны внимать истинные церковные чада, не имеет нужды в защите и оправдании со стороны отдельных членов ее. Всякое сомнение касательно правильности канонизации есть недоверие к авторитету церкви, посягательство на принадлежащее ей право. Положим, что в наш скептический век такое отрицательное отношение к авторитету церкви вполне возможно; но возможно ли оно было в XI–XIII вв.?.. Наши предки, несомненно, думали, что святым, канонизованным церковью, нужно молиться, память их нужно чтить; в честь их составляли службы, писали жития, но не апологии. И Иаков, без сомнения, никогда не решился бы выступить апологетом Владимира, признанного уже святым, не осмелился бы, так сказать, брать под свою защиту авторитетный голос церкви. Как «старание оправдать канонизацию и уничтожить сомнение в святости святого Владимира, признанного таковым самою церковью, которая, конечно, имеет веские основания для прославления того или другого святого», «Похвала» представляет нечто непонятное, произведение единственное в своем роде. И «Церковные ведомости», видимо согласные со взглядом проф. Соболевского на время происхождения разбираемого памятника, не решаются повторять тот довод ученого доктора слав, филологии, на основании которого написание «Похвалы» отнесено к концу XII или к началу XIII в., т. е. старание Иакова оправдать канонизацию и уничтожить сомнение в святости св. Владимира, и делают это, без сомнения, потому, что не разделяют ученой аргументации профессора. Они говорят лишь, что «есть некоторые основания отнести этот памятник (т. е. „Похвалу“) ко времени прославления св. Владимира, т. е. к концу XII или к началу XIII стол.»[216], причем остается умолоченным, по какому поводу и по каким побуждениям написана «Похвала», хотя именно эти-то обстоятельства и были для Соболевского не только главным, но и единственным основанием перенесть мниха Иакова из XI в. в конец XII или даже в XIII в. Таким образом, «Церк. вед.», смеем думать, согласны с нами в том, что Иаков при составлении «Похвалы» князю Владимиру не имел в виду оправдания канонизации и защиты святости признанного святым крестителя Русской земли.

Кого собственно, каких сомневающихся лиц, скептически относящихся к канонизованным святым, желал бы убедить Иаков, остается совершенно неизвестным, и проф. Соболевский этого вопроса не касается. Является даже сомнение, были ли действительно такие скептики, против которых, по предположению ученого профессора, и ратует мних Иаков.

Можно указать как на сомневающихся лиц на митрополитов из греков, которые, говорят, «всегда относились скептически (к чему?) и затрудняли дело канонизации русских святых»[217]. Но затруднять канонизацию (только еще предполагаемую) и отрицать ее уже совершившуюся – далеко не одно и то же. Полагаем, совершенно неоспоримо, что митрополиты-греки относились неблагосклонно к прославлению святых Русской церкви и, насколько от них зависело, старались затормозить дело канонизации их. Вероятно, и здесь – и в деле, касающемся исключительно веры и церкви – высказался надменный и пренебрежительный взгляд греков на все, что было не греческого, варварского. И могли ли наши крестители, считавшие себя самыми верными глашатаями истины католической и самым просвещенным народом в мире, вполне сочувственно отнестись к попыткам русских – этих новообращенных ко Христу варваров – указать, что и они – новое стадо – приобрели благоволение Божие, имеют своих ходатаев пред Богом за Русскую землю, своих молитвенников, которые, в сознании народа, приравнивались к великим представителям церкви Греческой?! Очень может быть, что из чувства национальной гордости грека проистекало неверие митрополита Георгия в святость муч. Бориса и Глеба даже после их канонизации[218]. Впрочем, это неверие требует некоторого уяснения. По словам пр. Нестора, «митрополит бе неверствуя, яко свята блаженная»; а летописец передает, что Георгий «бе не тверд верою к нима» («бяше не твердо веруя»)[219], что, кажется, справедливее и согласнее с событием, бывшим при перенесении мощей св. мучеников. Это маловерие вовсе не должно считаться равным отрицанию канонизации. У митрополита Георгия обнаружилось явное Фомино неверие: не быв сам свидетелем ни одного чуда св. мучеников, он не верил и в совершение этих чудес и, когда увидел неправоту свою, сознал ее и, по словам летописи, «просяше прощенья». Для нас особенно важно то, что по поводу недоверия митрополита-грека к святости мучен. Бориса и Глеба никто из русских (среди которых не могло быть ни одного сомневающегося в святых своих) не выступил с апологетическим сочинением за св. мучеников: подобное дело, без сомнения, считалось ненужным и бесцельным; таких скептических лиц, как митр. Георгий, действительно могли уверить и убедить не слова, не рассуждения, а чудеса, как доказательства и уверения свыше. На этом основании полагаем, что Иаков в своем произведении, которое «далеко не может быть отнесено к числу совершенных»[220] со стороны внешней, в котором нет «логического порядка»[221], едва ли мог выступить с такою задачею, которую усвояет ему проф. Соболевский, – не только ослабить, но и уничтожить сомнение в святости св. Владимира. Была ли эта задача, требующая хорошей литературной подготовки, по силам «худому мниху», который, кажется, и сам сознавал слабость своих сил для выполнения предпринятого им на себя труда и которого могло побуждать к написанию «Похвалы» исключительно благоговение к памяти св. равноапостольного князя и желание передать о его жизни некоторые черты, жившие в памяти народа.

Борис и Глеб на конях. Икона

Впрочем, проф. Соболевский напрасно строит догадки о поводе и о цели написания «Похвалы Володимеру». Иаков, автор ее, без сомнения, гораздо лучше ученого профессора знавший обстоятельства происхождения своего произведения, говорит нечто иное, чем Соболевский. Побуждением к написанию «Похвалы» Иаков выставляет то именно, что, согласно заповеди св. апостола Павла (2 Тим.2: 1–2) и по примеру евангелиста Луки (6: 1–4), «многих святых писати начяша житиа и мучения». Такоже и он, «худый мних Иаков», решился написать «о благоверном (но не святом еще) князи Володимери всея рускыа земля». Целью написания было из слышанного «от многих» о крестителе Руси собрать и записать хотя кое-что «мало», для памяти потомству и главным образом о том – «како просвети благодать Божия сердце князю рускому Володимеру… и вжажда святого крещения»[222]. Где же здесь оправдание канонизации и старание уничтожить сомнение в святости святого Владимира?!

Но допустим справедливость догадки проф. Соболевского, что Иаков писал «Похвалу» для оправдания канонизации, для уничтожения сомнения в святости Владимира. Ясное дело, что, выступая апологетом равноапостольного князя, Иаков был решительным сторонником его канонизации и сам, несомненно, признавал его святым и прославленным угодником Божиим. Так должно быть с точки зрения проф. Соболевского. А что мы видим на самом деле?

К немалому удивлению оказывается, что Иаков, старающийся, по уверению Соболевского, оправдать и защитить св. Владимира, нигде не называет его святым. Составленное им сочинение надписывается: «Память и похвала князю русскому Володимеру». Указав, что после св. евангелиста Луки и по его примеру «многих святых писати начяша житиа и мучения», Иаков со своей стороны обещается, однако, написать не о святом, а «о благовернем князе Володимери». Здесь Иаков не только мог, но неизбежно должен был назвать Владимира святым, чего он, однако, не делает и тем дает полное основание утверждать, что не признает его таковым и не знает о его канонизации, тем более что непосредственно за приведенными словами называет Бориса и Глеба святыми и славными мучениками[223]. Правда, в дальнейшей речи в своей «Похвале» Иаков называет Владимира блаженным и треблаженным[224], но подобные эпитеты не равны названию «святым». «Название блаженного, – скажем словами проф. Н.И. Петрова, – служило только одною из предварительных ступеней к полной канонизации известного угодника Божия, подобно тому как в западной Римской церкви и доныне беатификация (признание блаженным) служит только подготовительною ступенью к санктификации (признание святым) известного лица»[225]. И в Древней Руси понимали, что «святый» и «блаженный» – далеко не одно и то же, что ясно видно из вышеприведенных слов преп. Нестора – «яко не свята блаженная», которыми указывается, что Борис и Глеб могут считаться «блаженными», но могут не признаваться святыми.

Автор «Жития блаж. Володимера», сказав, что кн. Владимир не чтится как святой и что за него не возносятся и молитвы в день преставления, в заключительной молитве обращаясь к царям Константину и Владимиру, называет их святыми («О, святая царя, Констянтине и Володимере!»)[226], выражая этим относительно крестителя земли Русской только свое личное мнение[227], а не голос церкви. Иаков не решился поступить даже подобно этому неизвестному писателю «жития» и ни разу не назвал Владимира святым, хотя бы по своему личному убеждению. Если автор «Похвалы» сам не обнаруживает вполне ясной и вполне твердой уверенности в святости Владимира, то мог ли он брать на себя ту задачу, которую ему приписывает проф. Соболевский?

Ученый профессор, в подтверждение правильности своей догадки о поводе и о времени написания Иаковом «Похвалы», ссылается на слова «не дивимся, возлюблении, аще чюдес не творит по смерти», но подобная ссылка вовсе не доказывает того, будто Иаков старается оправдать канонизацию и уничтожить сомнения в святости Владимира. Желание автора «Похвалы» указать, что и великий князь может быть прославляем как святой. Верно, что Владимир не творит чудес, но «мнозе святии, праведнии, – продолжает Иаков, – не сътвориша чудес, но святи суть», почему же не может быть признан таковым и киевский князь?

Златоуст говорит, что святость человека познается от дел, а не от чудес, а по делам-то, рассуждает автор «Похвалы», «блаженный Володимер» вполне достоин сделаться наследником рая вместе со святыми, угодившими Богу, и далее эту мысль Иаков подробно доказывает исчислением дел Владимира. «Конечно, подобная речь была бы совершенно неуместна, – как справедливо говорит г. Славнитский, – если бы уже тогда произошла канонизация св. Владимира»[228], и «не было бы нужды этого доказывать»[229], что именно доказывает Иаков. Еще раз замечаем, что «Похвала», как попытка оправдать канонизацию и защитить святость уже святого Владимира, представляет нечто странное, малопонятное и единственное в этом роде произведение.

Однако если Иаков говорит, что заключение о святости нужно делать не от чудес, а от дел, то без сомнения он имел к тому побуждения, которыми можно определить до некоторой степени и повод к составлению «Похвалы».

Не подлежит сомнению, что канонизация Владимира не могла совершиться вскоре после его смерти: различные причины, о которых отчасти мы упомянули и выше, могли затруднять это благое дело. Но рядом с воспоминанием о былых пирах Владимира жила память и о его равноапостольном подвиге – крещении земли Русской, и чем больше христианство входило, так сказать, в плоть и кровь русского народа, тем с большею благодарностью, большим благоговением воспоминалось имя крестителя земли Русской. В сознании если не большинства русских людей, то лучшей части из них, подвиг, совершенный св. Владимиром, делал его равным апостолам, великому Константину, участником Царства Небесного.

Отсюда нетрудно было прийти к мысли о канонизации и церковном прославлении равноапостольного князя. Мних Иаков, несомненно, был из числа ревнителей такого прославления. Но, к огорчению русских людей, оказывалось чрезвычайно важное препятствие к канонизации крестителя земли Русской: Владимир не творил чудес. А между тем чудеса считались не только главным, но и единственным, кажется, верным признаком святости (даже предпочтительно пред нетлением мощей). Так, в Ростове одновременно открыты были мощи Леонтия и Исайи, и, однако, к лику святых причислен был только первый, потому, вероятно, как полагает проф. Голубинский, что при мощах его совершались чудотворения[230]. Одновременно с Борисом и Глебом от руки Святополка погиб (в 1015 г.) и третий сын Владимира, Святослав[231] (убит и погребен на Карпатах), однако никто и не думал считать его мучеником, так как тело его[232] очевидно и несомненно не творило чудес. «Житие бл. Володимера» и летопись ясно дают знать, что чудеса считались необходимым условием для канонизации. Оба памятника, упрекая русских людей за нерадение к памяти св. князя, говорят: «аще быхом имели потщание и молбу приносити Богу за нь в день преставления его, – видя бы Бог тщанье наше к нему, прославил бы и»[233] и, конечно, ничем иным, как чудотворениями, после которых и могло бы последовать прославление Владимира как святого.

Попытка причислить Владимира к лику святых особенно могла появиться среди русских людей после канонизации свв. Бориса и Глеба[234]. Мы склоняемся к той мысли, что память Владимира косвенно чтилась и до его канонизации, но не в день его преставления, но, как выражается составитель «Степенной книги», «купно время»[235] с Борисом и Глебом и, так сказать, в лице их, «яко фюник высок възращает и кисте две согрели и мученика приносящи – Романа и Давида честьнаго» (т. е. Бориса и Глеба)[236]. Но прославление св. князя, если таковое могло быть в памяти его сыновей – св. мучеников, очевидно не могло соответствовать желанию тех русских людей, которые хотели бы почтить память равноапостольного крестителя земли Русской. Но чем настойчивее обнаруживалась попытка причислить Владимира к лику святых, тем с большею силою выступало возражение, что, между тем как Борис и Глеб сияют чудесами, Владимир чудес не творит. Вот на это-то возражение, считающее чудеса единственным признаком святости, и отвечает Иаков словами: «не дивимся, возлюблении, аще чюдес не творит по смерти: мнози бо святии праведнии, не сътвориша чудес, но святи суть» и проч. Это не оправдание канонизации, а попытка между прочим убедить, что Владимир, хотя и не творит чудес, следовательно, не имеет, так сказать, внешнего признака и доказательства святости, может быть признан святым на основании дел. На эту попытку Иаков решается, после того как уже от многих слышал о благоверном князе, о его достойных памяти добродетелях. Желание сохранить эту память от забвения и вместе стремление устранить препятствия к церковному прославлению св. Владимира и могли быть поводом к составлению «Похвалы».

Можно обратить внимание еще на следующее. По мнению не профессора, впрочем, Соболевского, а тех, которые считают Иакова древнейшим нашим писателем, последний писал около 1070 г.[237], и в это время кафедру русской митрополии занимал тот самый митрополит Георгий, который, как сказано выше, обнаружил явное Фомино неверие к чудесам свв. мучеников Бориса и Глеба, а тем более скептически относился к канонизации Владимира, не прославленного чудесами, хотя о такой канонизации, может быть, и радели русские люди, благоговевшие пред равноапостольным подвигом крестителя земли Русской. Для Иакова было полное побуждение упомянуть о том, что чудеса не составляют необходимого признака святости. Слова «не дивимся, возлюблении…» и т. д. вызывались, так сказать, потребностью времени!..

Святой равноапостольный князь Владимир с сыновьями, святыми мучениками Борисом и Глебом. Икона

Наконец, нужно заметить, что проф. Соболевский и сам не вполне уверен в справедливости своего предположения, будто «Похвала» составлена в конце ХІІ – в начале XIII столетия: он выражается, что это сочинение едва ли не относится к сейчас указанному периоду времени и, следовательно, позднее летописи. Это «едва ли» ясно показывает, что ученый профессор далеко не убежден в том, что говорит относительно времени происхождения «Похвалы Володимеру» мниха Иакова. И «Церков. ведом.», передающие сущность ученой статьи проф. Соболевского, видимо признают неособенную надежность и даже шаткость доводов этого ученого для того, чтобы считать «Похвалу» произведением конца XII или начала XIII вв. Они говорят лишь, что «есть некоторые основания» для такого предположения; только «некоторые», следовательно, не вполне прочные и не вполне твердые, и не более сильные противоположного мнения, относящего «Похвалу» к XI в. В числе таких оснований «Церков. ведомости» ставят, например, слова: «не дивимся, возлюблении…»[238]. Это «например» дает ясно понять, что имеются еще и другие основания для предположения проф. Соболевского, но какие же? «Церков. ведом.» их не знают, а Соболевский, которому они в данном случае доверяют, мог указать только одно такое основание в вышеуказанных словах, которое, будучи неверно понято, вероятно и соблазнило его на перерешение вопроса о времени написания «Похвалы».

Отвергнув, хотя и не с полною уверенностью и на шатком основании, древность «Похвалы», признав ее произведением более поздним, чем летопись, проф. Соболевский пытается определить ее первоисточник, из которого Иаков почерпал сведения, несогласные с летописными показаниями. «Иаков мних, – говорит ученый профессор, – очевидно, не знал летописи и пользовался каким-то другим, кажется, очень важным источником, который нам неизвестен, вследствие чего мы можем делать только догадки об отношении „Похвалы“ к этому источнику и о способе Иакова им пользоваться»[239].

Мы, с особенным удовольствием, могли бы отметить признание ученого профессора, что первоисточник «Похвалы» Иакова очень важный, – это, без всякого сомнения, возвышает цену и достоинство показаний самой «Похвалы», – если бы догадка об источнике, которым пользовался Иаков, не была сделана совершенно бездоказательно и решительно напрасно. Проф. Соболевский совсем растерялся в определении того, какого рода памятник мог быть под руками Иакова и как – умело или нет – автор «Похвалы» воспользовался им, между тем несколько ниже обвиняет Иакова в грубых ошибках и даже в искажении текста первоисточника, хотя такое тяжкое обвинение, как недоказанное (что мы увидим ниже), лежит пока на совести ученого, доктора славянской филологии.

А между тем Иаков, конечно, лучше проф. Соболевского знавший источник своих сведений, сам же и указал его в следующих словах: «слышав от многих о благоверном князе Володимери… и мало събрав от многих я добродетели его написах»[240]. Ясное дело, что писатель «Похвалы» не имел под руками никакого письменного источника, догадки о котором тщетно строит проф. Соболевский. Ученые-историки давно обратили внимание на приведенные сейчас слова Иакова и, руководствуясь ими, пришли к выводу, что «Похвала» составлена не на основании каких-либо писанных памятников, а только по слухам и, следовательно, раньше летописи[241]. Действительно, Иаков не знает в русской исторической литературе даже и образца для своего сочинения о кн. Владимире; пред ним были только наставление ап. Павла Тимофею (2 Тим. 2: 1–2) и пример церковной историографии («житиа и мучения»), начатой евангелистом Лукою, и пример из русской историографии в его же собственном сочинении о св. мучениках – Борисе и Глебе. Эти указания Иакова дают полное право на заключение, что «он первый, решившийся написать о Владимире и о Борисе с Глебом, и вообще первый исторический писатель»[242].

Если бы Иаков жил и писал в конце XII или в начале XIII в., как предполагает проф. Соболевский, когда Владимир, по словам того же ученого, был уже канонизованным святым, то ужели из многих лиц, сообщавших ему сведения о св. князе, никто и не слыхал, что существует предание, записанное уже в летописи и сообщающее подробности о месте и времени крещения св. Владимира?! Немыслимо допустить, чтобы канонизованный святой, каким проф. Соболевский представляет Владимира во время написания «Похвалы», не имел никакого составленного в честь его жития, и память о нем жила лишь в устном предании. Жития, хотя бы и самые краткие, образец которых можно видеть в проложном житии св. Владимира XIII – ХV вв.[243], иногда даже предшествовали канонизации и прославлению святого (что, например, известно об Авраамии Смоленском)[244] и во всяком случай неизбежно должны были сопровождать их. Почему же Иаков, если он писал в то время, которое указывает проф. Соболевский, не знал и, видимо, не предполагал никаких записанных сведений о св. Владимире?.. Это потому, без сомнения, что тогда, т. е. во время написания Иаковом «Похвалы», не существовало никаких письменных памятников о свят. князе. А коль скоро мы согласимся, что «Похвала» написана только на основании устного предания, – с чем, по нашему мнению, нельзя не согласиться ввиду свидетельства самого составителя ее, – то должны будем необходимо признать, что это предание, которым пользовался Иаков, было слишком свежее, так как в нем сообщались сведения иногда столь подробные, которые со временем, пожалуй, легко могли изгладиться из памяти. Впрочем, мы знаем, что и проф. Соболевский признает первоисточник Иакова очень важным, по всей вероятности, по достоинству сообщаемых в нем и воспроизведенных в «Похвале» сведений (иначе почему же?), а так как этим первоисточником было устное предание, несомненно предшествовавшее письменным памятникам, то его очевидно нужно считать источником очень свежим, близким к тому времени, о котором рассказывается в нем.

Итак, попытка проф. Соболевского отвергнуть древность «Похвалы Володимеру» и тем подорвать авторитет ее должна считаться несостоятельною и неудовлетворительною. «Похвала» несомненно написана до канонизации Владимира, на основании только устного предания, очень свежего и заслуживающего доверия (Иаков писал, слышав «от многих»), и прежде летописи. По вопросу о времени происхождения сочинения Иакова и о достоинстве сообщаемых в ней сведений приходится, таким образом, вернуться к тому мнению, против которого выступил со своими критическими замечаниями проф. Соболевский, т. е. что «Похвала» – драгоценный памятник XI в., составленный раньше нашей Начальной летописи. И в юбилейной литературе мнение Соболевского о сравнительно позднем происхождении «Похвалы» является, кажется, одиноким, и мы уверены, что Иаков и на будущее время сохранит издавна признанный за ним авторитет. Впрочем, как мы знаем, проф. Соболевский и сам не вполне уверен в справедливости своего мнения, и ниже, как бы в противоречие себе, выдвигает авторитет Иакова, так что противопоставляет его авторитету несомненно древнейших писателей, вроде преп. Нестора.

II

Второе произведение, на котором основывает свои выводы г. Завитневич и относительно древности которого с ним не согласен проф. Соболевский, есть «Сказание страстей и похвала о убиении св. мученик Бориса и Глеба» неизвестного автора. Сочинение это имеет, впрочем, косвенное отношение к вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси, а потому о времени написания его мы должны ограничиться немногими замечаниями, и главным образом – применительно к сказанному об этом предмете проф. Соболевским.

Прикрываясь ссылкою на Иловайского (Ист. рос. I, 313), ученый профессор отвергает тождество автора «Сказания» с мнихом Иаковом, составителем «Похвалы Володимеру». В этом случае Соболевский, по нашему мнению, прав. Несмотря на то что многие ученые – одни предположительно, другие утвердительно (пр. Макарий, Срезневский, Погодин, Сухомлинов, Бестужев-Рюмин, Голубинский и др.) – высказались, что «Сказание» и «Похвала» написаны одним и тем же лицом – Иаковом-мнихом, мы полагаем, что первое сочинение, т. е. «Сказание», ему не принадлежит, и лично давно разделяем убеждение в том. В данном случае и г. Завитневич согласен с Соболевским[245].

Составитель «Сказания» остается неизвестным по имени, а время его жизни и происхождения «Сказания» проф. Соболевский определяет следующим образом: «Сказание» «в своей главной части есть не что иное, как извлечение из летописи, к которому автор прибавил от себя цитаты из Свящ. Писания, молитвы св. князей и сведения о их чудесах и перенесении их мощей при Владимире Мономахе. Последнее упоминается летописью (по Лаврентьевскому списку) под 1115 г., после известной приписки Сильвестра, след., не в Несторовой летописи, а в ее продолжении, в так называемой Киевской летописи. Это обстоятельство, в связи с тем, что старший список „Сказания“ (в Успенском сборнике) относится к XII в. и самое большее к первой половине XIII в., показывает, что автор „Сказания“ или был младшим современником нашего первого летописца, или принадлежал уже к следующему за ним поколению»[246].

Таким образом, проф. Соболевский признает «Сказание» произведением менее древним, чем летопись, на следующих основаниях: а) «Сказание» есть расширенное и распространенное летописное повествование о смерти Бориса и Глеба, так что труд автора его состоял лишь в приукрашивании текста летописи такими дополнениями, которые не имеют исторического характера; б) к «Сказанию» присоединен его автором рассказ о чудесах и перенесении мощей Бориса и Глеба и, между прочим, о том перенесении, которое было в 1115 г.; в.) древнейший список «Сказания» относится или к XII в., или к XIII в.

Указанная сейчас ученая аргументация проф. Соболевского не может, однако, не вызывать недоумений и возражений; трудно признать ее вполне правильною.

Не подлежит сомнению, что между «Сказанием» и летописью сходство самое близкое, а по местам[247] буквальное, наводящее на мысль о зависимости одного произведения от другого. Но взаимное отношение между этими древнейшими памятниками определяется неодинаково. Между тем как Соболевский полагает, что автор «Сказания» пользовался летописью, пр. Макарий находил более справедливым думать совершенно наоборот, что именно «летописец воспользовался „Сказанием“»[248], а проф. Голубинский даже и не сомневается в этом[249]. Вопрос о том кто же у кого заимствовал, – автор ли «Сказания» у летописца, или же наоборот, второй у первого, – остается, таким образом, непорешенным окончательно. Решение его, по нашему мнению, зависит от выяснения личности составителя «Сказания» и того, был ли этот автор писателем оригинальным и самостоятельным или же только переделывателем чужих произведений; но об этом предмете мы поговорим несколько ниже.

«Сказание о Борисе и Глебе». Лицевые миниатюры из Сильвестровского сборника XIV в.

Самое сходство между «Сказанием» и летописью нуждается в некотором разъяснении. Это сходство доходит до буквальности только там, где идет рассказ о междоусобной войне Ярослава с Святополком (со слов «Ярославу же еще не ведущю о отни смерти» до «утер пот с дружиною своею»)[250]; первая же часть «Сказания», заключающая повествование об убиении Бориса и Глеба, и заключение, содержащее общую похвалу св. мученикам вместе с упоминанием об отыскании тела св. Глеба, при некотором сходстве с летописью имеют и немаловажные отличия от последней.

Напрасно проф. Соболевский говорит, что автор «Сказания» прибавил только к летописному рассказу цитаты из Свящ. Писания и молитвы князей. Но при внимательном сличении этих двух памятников оказываются и некоторые другие различия между ними. То совершенно справедливо, что «Сказание», сравнительно с летописью, обилует выписками из Св. Писания и, как имеющее «отличительной чертой усиленное стремление автора к драматизму»[251], передает длинные речи св. князей; но рядом с этим в исторической собственно части по местам оказывается фактичнее летопись (ср. «Сказ.» Хр. чт. 1849 г. II, 381; лет. по Лавр. сп., 129 стр.; лет. по Ип. сп., 92–93 стр.), по местам «Сказание», которое сообщает, например, точную дату смерти св. Бориса и Глеба, некоторые подробности об отыскании св. тела последнего, о чем летопись не говорит. В некоторых местах рассказ идет в летописи не в том порядке, в каком в «Сказании» (ср. «Сказ.» (Ibid., 385–386 и Лет. по Лавр, сп., 131–132; Лет. по Ип. сп., с. 93–94); иногда рассказ обширнее в летописи и сокращеннее в «Сказании», иногда наоборот (ср. «Сказ.», ibid., 384 и 389 с., и Лет. по Лавр. сп., с. 131 и 133; Лет. по Ип. сп., с. 93 и 95); а в самом начале повести об убиении св. мучеников летопись приводит выписку из книги Притчей Соломона более обширно, чем «Сказание». Упомянув об убийцах Бориса и Глеба и относя к ним слова Соломона, автор «Сказания» говорит: «о таковых бо рече пророк: скори суть прольяти кровь без правды», и только; а летописец продолжает выписку: «ти бо общаются крови» и т. д.[252].

Теперь отчасти можно судить, справедливо ли предположение Соболевского, что «Сказание» в своей главной части (т. е. в рассказе об убиении Бориса и Глеба) есть не что иное, как извлечение из летописи, дополненное выписками из Свящ. Писания и молитвами св. князей.

Сличение летописи и «Сказания», беспристрастное отношение к этим памятникам, по нашему мнению, скорее всего, должно привести к мысли, что именно летописец пользуется «Сказанием», пользуется настолько, насколько находит в нем исторического материала. Составляя такой обширный исторический сборник, как наша Начальная летопись, он должен был взять из своего источника только то, что отвечало его задаче – ежегодной записи замечательных событий. Мало этого. Летописец делает попытку, так сказать, систематизировать исторический материал «Сказания», изложить его короче и последовательнее, и эта попытка, по нашему мнению, ему достаточно удается[253]. Там же, где исторический материал «Сказания» недостаточно полон[254], летописец восполняет его из какого-то другого источника, нам неизвестного, но о существовании которого, или же подобного ему, можно делать предположение (о чем несколько ниже). Само собою понятно, что, извлекая из «Сказания» только нужный для своей цели материал, летописец должен был до минимума сократить видимо сочиненные речи и молитвы князей и цитаты из Свящ. Писания[255]. Они могли иметь место в похвальном слове, но являлись лишним балластом в историческом сочинении, повествующем, к тому же, не об одном, а о чрезвычайно многих предметах.

А если автор «Сказания» пользовался летописью, что предполагает проф. Соболевский, то зачем ему нужно было разбивать (и то не к лучшему) исторический материал своего первоисточника, если его целью было вложить в уста князей пространные сетования, молитвы и речи и дополнить рассказ обширными выписками из Свящ. Писания?!

Что касается той части «Сказания», которая за самыми незначительными исключениями буквально сходна с летописью, а также указания проф. Соболевского на рассказ о перенесении мощей св. Бориса и Глеба как на доказательство позднего, сравнительно с летописью, происхождения «Сказания», то для правильного суждения об этих отделах разбираемого сочинения (рассказ о войнах Ярослава с Святополком и рассказ о чудесах и перенесении мощей св. мучеников) и о силе основанных на них доказательств нужно принять во внимание следующее.

Списки «Сказания» (а их известно значительное количество) не отличаются однообразием в своем составе, и различие между ними зависит от тех отделов, которые сейчас указаны. Оказывается, что далеко не во всех списках «Сказания» находится рассказ о войнах Ярослава с Святополком, далеко не ко всем им присоединен рассказ о чудесах св. мучеников и о перенесении их мощей, а в тех списках, к которым этот рассказ прибавлен, количество чудес неодинаково и о перенесении мощей св. Бориса и Глеба в 1115 году повествуется лишь в некоторых.

В отношении к рассказу о чудесах пр. Макарий делит списки «Сказания» на три фамилии: в одних содержится собственно рассказ об убиении Бориса и Глеба, заканчивающийся общею похвалою им; в других к этому рассказу присоединяются сведения о первых трех чудесах св. мучеников и известия об открытии мощей их при Ярославе и о смерти этого великого князя; в третьих рассказ о чудесах продолжается и повествуется о перенесении мощей Бориса и Глеба в 1072 г., или даже и о втором перенесении в 1115 г., при в. кн. Владимире Мономахе[256].

Из сопоставления и сличения всех этих списков нетрудно понять, что рассказ о чудесах Бориса и Глеба не составляет необходимой принадлежности «Сказания», что он лишь постепенно пополнялся новыми и новыми данными, и первичною редакцией его без сомнения была та, которая заключает меньшее число чудес. Вполне естественно думать, что эти постепенные дополнения к сказанию о чудесах делались различными авторами. Во всяком случае непонятно, почему проф. Соболевский приписывает все рассказы о чудесах св. мучеников, включительно до второго перенесения их мощей в 1115 г., одному автору, которого вместе с тем признает и составителем «Сказания». В самом же деле гораздо справедливее думать совершенно напротив.

Сведения о первых трех чудесах св. Бориса и Глеба явились очень рано и, без сомнения, до преп. Нестора, который при составлении своего «Чтения» об убиении св. мучеников уже пользовался ими как источником[257]. Вполне естественно думать, что первоначально записи о чудесах при гробах св. братьев велись в Вышгороде с тою, конечно, целью, чтобы оглашением их способствовать прославлению св. мучеников[258], что действительно и случилось.

Дальнейший рассказ о чудесах Бориса и Глеба после перенесения мощей их в 1072 г. составлен именно пр. Нестором, который ясно дает понять, что передает здесь как современник и очевидец[259], следовательно, рассказ этот присоединен к «Сказанию» неизвестного автора уже из «Чтения» Нестора, позднее и не тем лицом, которое записывало первые чудеса.

Освящение каменной церкви в Вышеграде. Перенос мощей святых Бориса и Глеба в эту церковь. Радзивилловская летопись

О втором перенесении мощей св. Бориса и Глеба, бывшем в 1115 г. при Владимире Мономахе, пр. Нестор не говорит, так как писал свое «Чтение» раньше этого события, следовательно, рассказ о нем – этом втором перенесении – заимствован и прибавлен к «Сказанию» из какого-нибудь третьего источника и уже позднее Нестора.

Таким образом, есть некоторая возможность хотя отчасти проследить, как (и даже откуда) постепенно восполнялся рассказ о чудесах св. мучеников, пока он не достиг самой обширной известной теперь редакции. Целью этого пополнения, вероятно, было желание собрать «воедино» все разбросанные в разных сочинениях сказания о чудесах Бориса и Глеба и, так сказать, округлить сведения о их мощах.

Подобною целью и могли задаваться позднейшие списатели «Сказания» об убиении Бориса и Глеба и сказания о чудесах их.

Ввиду сейчас сказанного указание проф. Соболевского на то, что к «Сказанию» прибавлены сведения о перенесении мощей св. мучеников в 1115 г. и, следовательно, произведение это написано позднее сейчас указанного года, в действительности решительно не может говорить ни о времени составления «Сказания», ни о времени жизни автора. Такая ссылка ученого проф. могла бы иметь значение (и то отчасти) в том только случае, если бы Соболевскому удалось доказать, что самая обширная редакция сказания о чудесах, какую он и имеет в виду, несомненно, принадлежит одному автору. Но доказать-то это положительно трудно!..

Вопреки такой ссылке (какую делает проф. Соболевский), ученые указывают, что в самом «Сказании» (а не в рассказе о чудесах) не говорится даже о таком славном событии, каково перенесение мощей Бориса и Глеба в новую церковь в 1072 г., и отсюда заключают, что «Сказание» написано до этого года[260].

Затем, мнение проф. Соболевского о сравнительно (конечно с летописью) позднем происхождении разбираемого нами памятника основывается на том положении, принятом без всяких ограничений, что и «Сказание» об убиении Бориса и Глеба и повесть о чудесах их писал один и тот же автор. Правда, подобное мнение разделяется и другими учеными (напр., пр. Макарием и проф. Голубинским)[261], но в полной справедливости его нельзя не усомниться. Впрочем, еще пр. Макарий высказал предположение, что «Сказание» написано «может быть другим лицом», отличным от автора повести о чудесах[262], и нельзя сказать, чтобы он был неправ именно в этом случае. В самом деле, автор «Сказания» об убиении Бориса и Глеба решительно не выражает в своем произведении никакого намерения, никакого желания писать о чудесах св. мучеников-братьев (а о Владимире и других событиях он обещается рассказать «инде», но об этом несколько ниже), хотя для него был самый удобный случай высказать подобное желание. Он пишет: «Сия святая постави (Господь) светити в мире премногими чюдесы, сияти в руской великой стране, идеже множество стражющих спасени бывают, слепни прозирают, хромии быстрие серны рищють, глухии прострение (слух) приемлют. Но или могу вся исповедати, или сказати, творимая чюдеса? Поистине, ни всь мир может понести, яже деются предивная чюдеса, паче песка морскаго»[263]. Какой прекрасный повод для автора указать здесь, что он из многих чудес св. мучеников расскажет, по крайней мере, о некоторых; но он этого не делает и тем дает понять, что подобный рассказ решительно не входит в его планы. Пр. Нестор, тоже написавший об убиении св. Бориса и Глеба, имея в виду со временем записать и некоторые из чудес их, выражает это прямо и решительно: «Аще Богу веляшу, то и чудес ю мало нечто исповемы»[264]. Автор «Сказания» ничего подобного не обещает… Это обстоятельство в связи с тем, что многие списки «Сказания»[265] не имеют прибавления – рассказа о чудесах, а, напротив, последний встречается как отдельное сочинение[266], показывает, что отождествление автора «Сказания» об убиении св. Бориса и Глеба с автором рассказа о чудесах есть произвольная, ни на чем не основанная догадка.

Можно обратить внимание еще на следующее обстоятельство: пр. Нестор, воспользовавшийся, как мы знаем, рассказом о первых чудесах Бориса и Глеба, не был знаком с «Сказанием» об убиении их[267], а это-то, по нашему мнению, и свидетельствует о том, что в древнейшей редакции, до нашего времени не сохранившейся, первое произведение, рассказ о чудесах, было отделено от второго – «Сказания» как сочинение самостоятельное и особое.

Ясное дело, что с признанием составителя «Сказания» лицом, отдельным от автора повести о чудесах, решительно теряет всякую силу представленное (и заимствованное именно у второго писателя) доказательство проф. Соболевского о времени написания «Сказания» позднее летописи.

Обращаемся теперь к той части «Сказания», которая, за самыми малыми исключениями, буквально сходна с летописью, т. е. к рассказу о войнах Ярослава с Святополком – может ли она доказывать, что это сочинение есть не что иное, как извлечение из летописи?

Достойно замечания, что сейчас указанный отдел, как и рассказ о чудесах Бориса и Глеба, вовсе не составляет необходимой принадлежности «Сказания»: в некоторых списках (Синод, и напеч. в «Хр. чт.») он не имеет связи ни с предыдущим, ни с последующим, в некоторых (Сильвер., Румянц. и друг.) совершенно не находится. Преосв. Макарий полагал, что рассказ о войнах Ярослава с Святополком действительно заимствован из летописи, но не самим автором «Сказания», а позднее его[268]. Проф. же Голубинский думает совершенно напротив, что сам составитель приставил к своему произведению тот длинный конец, в котором описаны события, последовавшие за смертью Бориса и Глеба до окончательного утверждения Ярослава на великокняжеском престоле[269]. Однако, думаем, есть вполне достаточное основание утверждать, что подобный рассказ представляет собою вставку в «Сказание». Это дает понять и сам автор его. Упомянув, что тело св. Глеба было «повержено на пусте месте» и оставалось долго в неведении, автор пишет: «Не бысть памяти ни единому о взыскании телесе святаго, дондеже нетерпя Ярослав сего злаго убийства, движеся на братаубийца оного, окаянного Святополка, и брани многы с ным составив, и всегда пособием Божиим и поспешением святою победив»[270]. Сделанное в этих словах краткое указание на «брани многи» Ярослава со Святополком, с обозначением исхода их – победы первого над вторым, показывает, что автор не имел в виду нарочито и подробно говорить о междоусобной войне сыновей св. Владимира; это замечание совсем исключает нужду подробного рассказа о тех событиях, которые уже упомянуты кратко; да и по самой цели автора – передать об убиении Бориса и Глеба – подобное повествование представляется совсем ненужным. И пр. Макарий справедливо замечает, что в тех списках «Сказания», в которых недостает средины – сейчас указанного рассказа, – повествование идет «самым естественным порядком»[271], чем, без сомнения, и объясняется пропуск этого рассказа в некоторых списках.

Затем, повествование о войнах Ярослава и Святополка заканчивается рассказом о печальной судьбе, постигшей окаянного братоубийцу после поражения его при Альте в 1019 году. А между тем автор «Сказания», хотя и обещается передать об этом, но когда-то «последи» и не в сказании, потому что «нынеже несть время»[272]. И эти слова, по нашему мнению, указывают, что рассказ о борьбе за великокняжеский престол между Ярославом и Святополком автором «Сказания» не предназначался к помещению именно в это сочинение, и, следовательно, он составляет позднейшую вставку. По мнению пр. Макария, этот вставочный рассказ заимствован из летописи, но, кажется, справедливее думать, что он взят из какого-нибудь другого источника, из которого занесен и в саму летопись[273]; (по крайней мере, думаем, причина, побудившая сделать дополнение к «Сказанию», отчасти понятна. Составитель разбираемого нами сочинения, как мы знаем, выражает намерение «последи» рассказать и о судьбе Святополка.

Вложив в уста братоубийцы слова «приложю убо безаконие к безаконию; обаче грех матери моея не очиститьмися и с праведными не напишюся, но да потреблюся от книг животных», автор «Сказания» замечает: «якоже и бысть» (т. е. что Святополк истреблен из «книг животных»), но говорить об этом, прибавляет он, «ныне несть время». Очень возможно, что кто-нибудь из позднейших описателей «Сказания» (которое для наших предков было одним из любимейших чтений), не желая оставлять читателей в неведении о том, какая же судьба постигла окаянного братоубийцу, и решился внести в само «Сказание» рассказ об этом предмете, а так как рассказ этот составляет заключение борьбы Ярослава с Святополком, то вставка должна была обнять весь этот период междоусобной войны. Возможность и даже естественность дополнения к «Сказанию» объясняется и тем, что оно, может быть, взято хотя и из другого сочинения, но принадлежащего тому же автору и написанного как бы в дополнение к «Сказанию».

Замечательно, что и в летописи рассказ об убиении Бориса и Глеба и следующий за ним рассказ о борьбе Ярослава с Святополком не имеют между собою целостности. Первый начинается словами: «Святополк седе в Кыеве по отци своем и съзва Кыяны, и нача даяти им имение»; начало второго следующее: «Святополк же окаянный нача княжити Кыеве. Созвав люди, нача даяти овем корзна, а другым кунами, и раздан множъство»[274].

Святополк Окаянный. С рисунка В.В. Шереметева

Не подлежит никакому сомнению, что в приведенных словах летопись говорит об одном и том же факте – занятии Святополком великокняжеского престола по смерти св. Владимира, но почему-то повторяет его. По предположению Соловьева, это произошло оттого, что «повесть о смерти Бориса и Глеба явно вставлена после», а сам летописец не стал бы снова повторять: «Святополк же нача княжити…»[275]. Однако справедливее думать, что это повторение случилось и не намеренно и, кажется, неизбежно. Под руками летописца были два «сказания»: одно – об убиении Бориса и Глеба, другое – о войнах Ярослава с Святополком, оба начинающие рассказ с захвата Киева и великого княжения Святополком, но трактующие о разных предметах. Не имея возможности составить из этих двух сказаний одно цельное повествование, летописец стал вписывать в свой ежегодник каждое отдельно, но, закончив первый рассказ об убийстве Святополком своих трех братьев и не умея связать с ним второй рассказ, который, подобно предыдущему, начинался событиями, непосредственно следовавшими за смертью св. Владимира, он не мог поступить иначе, как повторив снова о вступлении Святополка на великокняжеский престол.

Таким образом, как в «Сказании» об убиении Бориса и Глеба рассказ о войнах между Ярославом и Святополком плохо вяжется с предыдущим, так и в летописи он присоединен к первому не вполне умело и чисто механически; это-то и может доказывать, что и в то и в другое произведение он внесен еще из третьего источника, указание на который находится, как мы видели, в «Сказании о убиении св. мученику Бориса и Глеба».

Выраженное автором «Сказания» желание и обещание «последи» – со временем – рассказать о наказании свыше, постигшем братоубийцу-Святополка, указывая на источник, которым мог пользоваться летописец и из которого заимствована вставка в «Сказание» о войнах Ярослава с Святополком, имеет для нас значение и в другом отношении. Ясное дело, что в лице составителя «Сказания» пред нами предстает не жалкий компилятор, каким желает выставить его проф. Соболевский, а писатель самостоятельный, задавшийся целью, насколько было для него возможно, подробно изложить события, следовавшие за смертью св. Владимира. Мало этого. Автор «Сказания» обещается рассказать о некоторых других предметах, кроме указанных выше. Начиная свое, сохранившееся до нас, произведение, о котором мы собственно и ведем речь, и упомянув о Владимире, «иже святым крещением просвети всю землю русскую», он замечает: «Прочая же добродетели того инде скажем; ныне же несть время»[276] и, следовательно, высказывает намерение написать какое-то сказание и о свят. просветителе Руси христианством, причем обозначается даже и самый предмет сочинения о Владимире. На приведенные слова «Сказания» неизвестного автора давно было обращено внимание историков, и на них-то не только главным образом, но, кажется, исключительно, основывается убеждение, что этот автор и есть мних Иаков, написавший «Похвалу Володимеру»[277].

Правда, отождествление составителя «Сказания» с мнихом Иаковом, как замечено выше, едва ли может быть допущено; но то несомненно, что первому автору принадлежит какое-то неизвестное теперь сочинение о «добродетелях» св. Владимира.

Но вот на что не было обращено должного внимания. Автор «Сказания», назвав некоторых сыновей Владимира (самых старших, начиная с Вышеслава и кончая Глебом), замечает, что отец «посади их по розным землям в княжении своем и еже инде скажем»[278], т. е. не находит уместным говорить здесь, в «Сказании», подробно об уделах для сыновей св. князя, а обещает рассказать «инде», в другом месте, и, конечно, в другом сочинении. И действительно, упомянув далее о том, в каких городах были посажены на княжение Святополк, Ярослав, Борис и Глеб, что было нужно для ясности последующего рассказа, автор сам же и прерывает свою речь замечанием: «но о сих остану много глаголати» и, следовательно, подробную и обстоятельную речь об уделах для сыновей Владимира оставляет до другого сочинения.

Впрочем, пр. Макарий думал, что и в этих словах «и еже инде скажем» (о том, что Владимир «посади» своих сыновей «по розным землям в княжении своем») автор «Сказания» только лишь повторяет свое обещание, высказанное выше, написать о добродетелях св. Владимира[279]; но подобное понимание слов писателя о Борисе и Глебе решительно не вытекает из контекста речи и ничем не может быть доказано; стоит лишь прочитать самое начало разбираемого нами произведения, чтобы понять полную несостоятельность подобного предположения.

Нужно даже думать, что едва ли автор «Сказания» предполагал говорить о разделении Русской земли на удельные княжества при Владимире в сочинении прежде намеченном, которое должно было трактовать о предмете, мало сходном с сейчас указанным, – о добродетелях св. князя. Всего вероятнее, что каждый из этих двух предметов предназначался автором для отдельных произведений. Несомненно только то, что в настоящее время нет такого памятника древнерусской литературы, в котором более или менее подробно говорилось бы о распределении уделов между сыновьями св. Владимира. Вопрос о сыновьях равноапостольного князя – об их старшинстве, времени рождения, матерях – и даже о городах, назначенных им в удел[280], очень запутанный, для решения его имеются очень недостаточные сведения, а иногда даже противоречивые известия[281], в которых, может быть, не слишком трудно было бы разобраться при помощи сочинения, составленного автором «Сказания» и нарочито повествующего об этом предмете.

Затем мы уже знаем, что этот автор выражает намерение рассказать о судьбе Святополка Окаянного. Очень может быть, что подобный рассказ, как и все повествование о войнах Ярослава с Святополком, входило в программу сейчас указанного второго, не сохранившегося до нашего времени, сочинения составителя «Сказания».

Теперь мы хотя несколько можем выяснить личность автора разбираемого нами произведения: несомненно, что он не случайный писатель, соблазнившийся к авторству тем, что у него под руками была летопись, а совершенно самостоятельный составитель нескольких исторических сочинений, теперь в точности неизвестных (кроме «Сказания»), а может быть, чрезвычайно важных, и один из плодовитых писателей древности. Заслуживает внимания и то, что он ясно и определенно указывает на себя как на автора «Сказания» об убиении Бориса и Глеба, а также и других произведений. Припомним вышесказанное, что в Древней Руси авторская слава не составляла чего-нибудь слишком высоко ценимого, и не было побуждением слишком дорожить ею и искать ее. «А поэтому у нас не только не являлось обычая создавать себе эту славу путем контрафакции и плагиата, но даже и настоящие авторы весьма нередко не выставляли своих имен под своими произведениями»[282]. И если автор «Сказания», не назвавший себя и по имени, выставляет себя составителем и этого и других сочинений, то несомненно он и был таковым, а отнюдь не жалким переписывателем и переделывателем чужих произведений, желавшим путем контрафакции стяжать себе авторскую славу, совершенно не лестную и мало ценимую. А если так, то сам собою решается вопрос, кто у кого заимствовал сведения об убиении Бориса и Глеба – автор ли «Сказания» у летописца, или летописец у этого автора, решается, конечно, в интересах первого, т. е. составителя «Сказания», как писателя самостоятельного и оригинального. Наконец, что он писатель независимый, не имевший такого надежного руководства, как летопись, это видно и из следующего.

Начиная свое повествование о Борисе и Глебе и упомянув о вел. кн. Владимире, его сыновьях, о разделении между ними Русской земли на уделы, автор «Сказания» замечает: «но о сих (т. е. посторонним предметах) остану много глаголати, да не многописании в забыть влезем. Но о нем же (т. е. об убиении св. Бориса и Глеба) начах, си и скажем»[283]. Это замечание автора, его желание не рассеиваться, а сосредоточиться на одном, избранном им, предмете, опасение впасть в ошибки по забвению[284], с очевидностью указывают, что он пишет не по готовому источнику, не переписывает рабски чужое произведение и даже не имеет под руками какого-нибудь записанного предания. А между тем, по г. Соболевскому, происхождение и составление «Сказания» должно быть представляемо в следующем виде. Неизвестный автор, вероятно, с целью прослыть писателем, запасшись летописью, вздумал составить на основании ее сказание об убиении Бориса и Глеба и для этого начал извлекать из своего первоисточника сведения о заинтересовавшем его предмете, ограничив свою авторскую деятельность приведением обширных выписок из Свящ. Писания и сочинением длинных речей и молитвенных воззваний св. князей (справедливо ли, что «Сказание» и летопись отличаются между собою только этим, мы уже говорили выше), что указывает на знакомство с свящ. книгами и на достаточно развитую фантазию непризванного писателя, а отнюдь не на знание исторического факта, и, однако, этот автор боится в «многописании в забыть влесть». К чему же относится это опасение? Ужели к тем речам св. князей, которые, видимо, сочинены самим автором и припоминать которые было более чем трудно?.. Что же это – ирония ли автора над самим собою, или шутка, вовсе неуместная в серьезном историческом сочинении, повествующем о св. угодниках Божиих? Ни того, ни другого предположить нельзя, и сам автор «Сказания» ясно дает понять, что боится забвения и спутанности собственно исторических фактов, и мы полагаем за несомненное, что этим своим опасением, как бы не погрешить в достоверности повествуемого, составитель ясно дает видеть в себе не только человека осторожного, но и писателя, не имеющего под руками никакого писаного материала, который мог бы предохранять его от ошибок. Словом, по нашему мнению, нужно признать, что «Сказание» написано раньше летописи и могло служить при составлении последней важным пособием.

Наконец, последнее, указанное проф. Соболевским, основание для того, чтобы считать «Сказание» об убиении Бориса и Глеба уступающим в древности Начальной летописи, – то именно, что произведение это сохранилось в списке XII или начала XIII в. – решительно ничего не может доказывать и отнюдь не свидетельствует о том, что автор разбираемого нами сочинения был младшим современником летописца или даже принадлежал к следующему за ним (летописцем) поколению. Летопись сохранилась до нас в древнейшем списке XIV в. Что же может следовать отсюда касательно времени ее составления? Можно ли утверждать, что летопись написана не ранее XIII в.? Без сомнения, нет; а следовательно, и то обстоятельство, что древнейшей список «Сказания» восходит только к XII в., нимало не свидетельствует о времени составления самого произведения. Во всяком случае, такое сказание, списки с которого делались уже в XII в., неоспоримо относится к древнейшим памятникам русской литературы!..

Мы закончили разбор мнения проф. Соболевского о времени написания «Сказания» и могли бы указать выводы из сделанных нами замечаний; но для полноты решения занимающего нас вопроса обратим некоторое внимание еще на те данные, которые находятся в разбираемом произведении и могут служить основанием для решения вопроса о времени происхождения «Сказания». Проф. Соболевский не опирается на эти данные в подтверждение своего взгляда, а между тем они могли быть истолкованы им в свою пользу…

Восхваляя св. мучеников Бориса и Глеба, автор «Сказания» говорит, что они сияют чудесами, число которых «паче песька морьскаго», так что «по истине ни всь мир может понести» их, – сияют не только для своих соотечественников, но и для приходящих «от всех стран»[285]. На основании таких выражений автора составление «Сказания» можно бы отнести к слишком позднему времени, когда св. Борис и Глеб прославились бесчисленным множеством чудес, определить каковое время чрезвычайно трудно…

Но было бы несколько поспешно и крайне ошибочно придавать вышеприведенным словам «Сказания» смысл вполне точного исторического свидетельства и совершенно определенного указания, что, впрочем, дает ясно понять и сам автор, употребляя такие выражения: «паче песька морьскаго», «ни всь мир может понести», «по всем странам, и по всем землям»… Можно ли буквально принять эти выражения, допущенные писателем очевидно с целью вящего прославления св. мучеников?! А между тем перечисление автора «Сказания» – «множство страждущих спасени бывают, слепни прозирают, хромии быстрие серны рищют, глухим прострение приемлють» – есть общевыраженное указание на самые первые чудеса Бориса и Глеба и приблизительно в том же порядке, в каком эти чудеса совершались[286].

Автор «Сказания» в похвалу св. мученикам нарочито отмечает, как знаменательное чудо, то, что они «сущих в темницах и в узах» посещают, – ясное указание на случай, рассказанный преп. Нестором, бывший в правление Ярослава «в некоем граде», когда св. страстотерпцы явились ночью к заключенным в темницу и внезапно освободили их и от оков и из темницы; на этом месте великий князь и повелел «создати церковь во имя святою»[287].

Наконец, указание автора, что св. Борис и Глеб прославились чудесами и между приходящими от «всех стран» не относится ли к чуду, бывшему над варягом вскоре после кончины св. братьев, вслед за погребением Глеба вместе с Борисом?[288]. Во всяком случае, нет ничего невозможного в том, что на поклонение новоявленным и чудотворным мощам св. мучеников стекались не одни русские, а и иноземцы, по крайней мере из бывавших в Киеве (а Вышгород, где почивали Борис и Глеб, в 8 верстах от Киева), и между ними могли быть такие, которые искали исцеления и получали его[289].

Словом, преувеличенное выражение составителя «Сказания» о количестве чудес св. братьев-мучеников не может вести ни к какому положительному заключению о времени происхождения того памятника, о котором мы говорим. Второй признак для определения времени написания «Сказания», извлекаемый из самого сочинения, гораздо, по-видимому, определеннее первого, только что рассмотренного нами, и находится в следующих словах: «и на местех, идеже мученичьскым венцем (Борис и Глеб) увязостася, сздани бысть церкви во имя ею». Автор «Сказания» удостоверяет, таким образом, что ко времени написания им сочинения о св. мучениках существовали уже церкви, посвященные их имени, – одна на Альте (где убит св. Борис), а другая на Смядыни (где погиб св. Глеб). Из летописи не видно, чтобы на указанных местах находились церкви в XI в. Кроме того, обращают внимание на выражение писателя: «сздани» каковое указывает на сооружение церквей каменных[290], а об этих последних точно известно следующее: церковь на Альте, заложенная в 1117 г., окончена когда-то до 1125 г. (при Владимире Мономахе); церковь каменная на Смядыни заложена кн. Ростиславом Мстиславичем в 1145 г.[291]. Следовательно, говорят, «Сказание», как упоминающее об этих церквах, могло быть написано только позднее 1145 г.[292].

Однако такое заключение, по-видимому, совершенно справедливое, на самом деле слишком шатко. Еще пр. Макарий и Срезневский обратили внимание на то, что выражение «иде же мученичьскым венцех увязостася» находится не во всех известных списках «Сказания»; следоват., могло быть вставлено в него позднее, после построения указанных церквей, а потому основанное на этих словах мнение не вполне надежно[293]. Но допустим, что разбираемое выражение не есть вставка в «Сказание».

Прежде всего, представляется делом решительно невероятным, чтобы в течение целого столетия после смерти св. Бориса и Глеба места их мученической кончины оставались пустыми, не имели храмов и только в первой половине XII в. на них явились церкви и прямо[т. е. сразу возведенные из камня. – Ред.] каменные. Обыкновенно же каменные храмы сменяли собою деревянные и иногда не вдруг. И в Вышгороде, на гробах св. мучеников, каменная церковь была сооружена после двух деревянных. Почему же подобной смены не могло быть на Альте и на Смядыни?

В тот период времени, к которому относится построение каменных церквей на Альте и Смядыни, храмы, посвященные имени св. мучеников, созидались и в других местах. Так, Давид Святославич, умерший в 1123 г., построил церковь Бориса и Глеба в Чернигове[294]. С некоторою вероятностью можно думать, что она была каменная[295]. Юрий Долгорукий (1157 г.) построил церковь в селе Кидекше, на реке Нерли, около Суздаля, «идеже бе становище святою мученику Бориса и Глеба»[296]; эта церковь, несомненно, была каменная. Если такие места, как «становище» св. сыновей Владимира, почитались как будто священными и достойными памяти; если храмы в честь Бориса и Глеба воздвигались в разных концах земли Русской[297], то можно ли допустить, что оставались в забвении и запустении те места, на которых пролита невинная кровь св. мучеников, признаваемых великими угодниками Божиими[298], – тем более что с этими местами соединялись и другие воспоминания: на Альте, где убит Борис, Ярослав одержал окончательную победу над братоубийцею Святополком Окаянным – победу, которую князь мог приписывать молитвам своего брата-мученика[299]; на Смядыни, где погиб св. Глеб, слышали «пенья ангельская», видели «свет и свещи в пусте месте»[300]. Припомним, что св. Владимир, избавившись от набега печенегов, строит по обещанию церковь в Василеве[301], а Ярослав сооружает храм в «некоем граде», на месте явления св. Бориса и Глеба заключенным в темнице. После этого трудно допустить, чтобы мудрый сын Владимира оставил в забвении места мученической кончины своих святых братьев, и мы с решительной вероятностью полагаем, что церкви на Альте и на Смядыни построены во дни Ярослава или, по крайней мере, сына его Изяслава.

Церковь Бориса и Глеба в Кидекше

Действительно, в летописи есть указание на то, что около половины XI в. на Альте существовала уже церковь, и даже монастырь. В 1074 г., рассказывает летописец, преп. Феодосий Печерский, умирая, предложил в преемники себе по игуменству пресвитера Иакова, но братии было «нелюбо» такое предложение, потому что Иаков не был пострижеником Печерского монастыря, а пришел, разумеется, монахом с «Летьца»[302], под которым нужно разуметь Альту, речку близ Переяславля, где убит св. Борис[303]. Неизвестно, когда Иаков прибыл в Печерский монастырь, но, несомненно, гораздо раньше 1074 г., так как преп. Феодосий уже успел узнать и оценить по достоинству этого пришлого монаха. Таким образом, нужно согласиться, что на Альте около половины XI в. существовал монастырь, и вполне естественно полагать, что он был устроен на месте мученической кончины Бориса и в честь его и Глеба[304], потому что едва ли какое-нибудь другое место на указанной речке по своему значению имело больше прав на то, чтобы быть освященным основанием монастыря.

На Смядыни, на месте убиения св. Глеба, раньше построения каменной церкви также существовал монастырь, упоминаемый в 1138 г.[305]. Кем основан он и когда, неизвестно, но, несомненно, гораздо ранее сейчас указанного года.

Таким образом, есть вполне достаточное основание утверждать, что на местах мученической кончины свв. Бориса и Глеба еще в XI в. были построены церкви во имя св. мучеников и, следов., нет уважительных причин переносить написание «Сказания» об убиении Бориса и Глеба из этого века в XII в.

Нам могут заметить, что, между тем как мы говорим о существовании на Альте и Смядыни деревянных церквей в честь св. мучеников, автор «Сказания» имеет в виду церкви каменные.

Подобное возражение основывается исключительно на выражении «сздани», т. е. на словоупотреблении; но основание это так шатко, что на нем нельзя строить прочные выводы. Проф. Голубинский говорит, что «выражение летописи „создал“ располагает более думать о каменной, чем о деревянной церкви», а след., нет оснований непременно думать так. И действительно, между тем как в некоторых списках говорится, например, «Владимир помысли создати церковь Пресвятыя Богородицы», Ярослав «заложи на золотых воротех церковь святыя Богородицы» и проч. и проч.[306]; в других списках, в подобных случаях, прибавлено «каменую»[307], чем как будто дается понять, что сами по себе выражения «создати церковь», «заложи церковь» не вполне определенны и не указывают непременно на основание церквей каменных. И на самом деле оказывается так. Летописец говорит, что «игумен (преп. Феодосий) и братья заложиша церковь велику… и свершиша»[308], каковые выражения ясно должны указывать на основание церкви каменной, а на деле оказывается, что она была деревянною, как удостоверяет преп. Нестор. Проф. Голубинский находит такое словоупотребление у летописца странным[309], но приведенный-то пример и может доказывать, что словоупотребление – доказательство не вполне твердое…

О Десятинной церкви летописец выражается, что Владимир «сдела» ее (в др. местах «создал»; в Ипат. сп. «създа»)[310]; такое же выражение употребляет он и о церкви Бориса и Глеба, построенной в 1072 г.[311]; а между тем первая церковь была каменная, а вторая – деревянная.

Полагаем, что и выражение автора «Сказания» «сздани бысть церкви» не доказывает непременно и безусловно, что это были каменные церкви[312].

Вот на что еще нужно обратить особенное внимание. Автор «Сказания» знает и упоминает только три церкви, посвященные св. мученикам: одну – в Вышгороде и две – на местах убиения свв. Бориса и Глеба, и ничем не дает понять о существовании церквей во имя страстотерпцев в других местах. Если бы «Сказание» было написано после 1145 года, то его составителю было вполне прилично и естественно в похвальном слове мученикам указать и на то, что память их чтится во всех концах земли Русской, в храмах, посвященных их имени, чего, однако, автор «Сказания» не делает… Это обстоятельство в связи с тем, что в «Сказании» не говорится даже и о первом перенесении мощей Бориса и Глеба (в 1072 г.), дает достаточное основание относить написание разбираемого нами произведения к XI в. Все попытки доказать противное не могут считаться вполне удачными.

Подводя, так сказать, итоги сделанным нами замечаниям о «Сказании», мы приходим к следующим выводам:

a) «Сказание» об убиении Бориса и Глеба и повесть о чудесах этих святых – два отдельных сочинения, не принадлежащие одному автору;

b) повесть о чудесах (в обширной редакции) составлена не вдруг, а в несколько приемов и, кажется, из разных источников;

c) «Сказание» имеет вставленную в него позднее повесть о борьбе Ярослава с Святополком;

d) автор «Сказания» – писатель самостоятельный, составлявший свое произведение не на основании летописи и вообще без рукописных источников; вместе с тем он составитель нескольких исторических сочинений;

e) «Сказание» написано в XI в.; следовательно, не оно заимствовано из летописи, а летописец воспользовался им как своим источником.

III

Третье произведение, в котором находится указание на год крещения св. Владимира, – «Чтение о погублении блаженую страстотерпцу Бориса и Глеба» преп. Нестора. Этот «памятник, – говорит проф. Соболевский, – несомненно, важный. Его автор – Нестор-диакон, лицо, отличное от преп. Нестора-летописца, упоминаемого в печерском патерике и, вероятно, составителя нашей древнейшей летописи – был младшим современником этого последнего. Он упомянул о Владимире несколько раз почти мимоходом и при этом показал, что он, говоря о Владимире, пользовался не летописью, а каким-то другим нам неизвестным источником, о достоинстве которого мы не можем судить»[313].

Прежде всего отмечаем, что проф. Соболевский, защитник достоверности летописного рассказа о крещении Владимира и Руси, не находит возможным отождествлять двух лиц – летописца и писателя «Чтения» о погублении Бориса и Глеба. Это уже можно признать шагом вперед, уступкой противному, высказанному довольно решительно[314] мнению, что Нестор не был летописцем. Однако ученый, доктор славянской филологии, не намерен отказаться от присвоения летописи именно Нестору и потому допускает, что в Киево-Печерской обители одновременно жили два инока, носившие одно и то же имя – Нестора, из которых один – преподобный, а другой – не преподобный; первый – летописец, упоминаемый в патерике печерском, а второй – автор жития преп. Феодосия и «Чтения об убиении Бориса и Глеба». Впрочем, ученый профессор, с уверенностью различая двух Несторов, с некоторым колебанием и нерешительностью считает одного из них летописцем, что уже несколько странно. Во всяком случае, защитникам собственно Несторовой летописи можно теперь сделать попытку принять мнение Соболевского и обстоятельно доказать, что доселе несправедливо смешивали летописца с автором «Чтения», хотя они носили одно и то же имя. По Соболевскому, второй, т. е. Нестор-диакон, хотя и был современником первого, т. е. Нестора-летописца, но современником младшим.

Очень понятно, для чего высказывается такое замечание: цель его – указать, что и третье сочинение, на котором основывается г. Завитневич в решении вопроса о годе крещения св. Владимира, по древности и, следовательно, по авторитету стоит ниже летописи, которая, таким образом, является единственным заслуживающим доверия памятником древности.

Нестор Летописец. Скульптор М.М. Антокольский

На чем основано мнение проф. Соболевского о Несторе как младшем современнике летописца, остается неясным, хотя оно высказывается не в виде догадки и предположения, а как нечто несомненное.

Летописец сообщает о себе, что он пришел в Печерский монастырь еще при жизни св. Феодосия[315], след., до 1074 г., но когда именно, точно не известно; а Нестор, автор «Чтения» передает, что прибыл в тот же монастырь уже при преемнике Феодосия, игумене Стефане. Уж не на этом ли основании проф. Соболевский называет составителя «Чтения» младшим современником летописца? Вполне вероятно; но в таком случае нельзя назвать мнение ученого профессора вполне заслуживающим доверия.

Нет возможности вполне точно сличить лета Нестора с летами летописца, для того чтобы определенно сказать, который из этих двух современников старший, но можно сделать такое сравнение приблизительно.

Летописец сообщает о себе, что он прибыл в Киево-Печерскую обитель «лет 17 от рождения», но когда, в котором году, – этого не указал. Правда, о своем вступлении в монастырь он упоминает под 1051 г., но несомненно, что не в этом году пришел к Феодосию будущий составитель летописи. Под 1051 г. повествуется лишь о том, «в кое лето почал быти монастырь Печерьский», братия которого вначале была малочисленна (Варлаам передал пр. Феодосию 20 человек братии); умножение ее последовало уже после того, как игуменом обители сделался преп. Феодосий и начал «править добродетельное житье и чернечьское правило и принимать всякаго приходящего к нему»[316]. Вот в это-то время в числе других, но, кажется, не первых, в Печерский монастырь и явился будущий летописец.

Не известно точно, в котором году пред. Феодосий сделался игуменом; по известию одной летописи (Софийской), это было в 1057 г.[317], а преп. Нестор как будто дает основание относить это событие к 1062 г.[318].

Во всяком случае, не подлежит сомнению, что 17-летний юноша, прославивший себя впоследствии составлением летописного сборника, пришел к преп. Феодосию не ранее сейчас указанного срока, а по некоторым признакам – позднее.

Под 1065 годом летописец говорит, что «в си же (Ип.: „в та же“) времена» (полагаем, что это указание только приблизительное, а не вполне точное) из речки Сетомли был вытащен младенец урод, между прочим, с срамными удами на лице, «его же, – замечает автор о себе, – позоровахом до вечера»[319]. Случай этот, очевидно чрезвычайно памятный для летописца, так что он занес его на страницы своего летописания, обнаруживает решительно детское любопытство рассматривающего даже до вечера найденный труп, любопытство, которое указывает на слишком молодой возраст нашего летописца и, возможно, в том только случае, если он не был монахом Киево-Печерской обители. По поводу сейчас рассказанного случая проф. Голубинский делает следующее совершенно справедливое замечание: «Так как речка Сетомль или Сетомля течет или текла под Киевом, за противоположным краем города от Печерского монастыря и весьма далеко от него; так как трудно предположить, чтобы монахи позволили себе такое неприличное занятое, как целый день глазеть на дитя-урода, и притом урода какого-то еще срамного (по крайней мере таким находили его тогдашние монахи и Феодосиева монастыря): то есть вся вероятность полагать, что указанный случай имел место, когда летописец был еще в миру дитятей или юношей»[320].

Таким образом, есть основание думать, что иноком Печерской обители летописец сделался когда-то после 1065 г., по всей вероятности, незадолго до кончины преп., Феодосия[321], прожив, впрочем, при нем большее или меньшее время, приблизительно около 5–7 лет, так что смерть св. игумена застала его в возрасте, меньшем 25-летнего.

Преп. Нестор, автор «Чтения», пришел в Печерский монастырь уже при преемнике св. Феодосия – Стефане, но не в тех юных годах, в каких прибыл летописец. Постриженный в монахи, Нестор вскоре по своем вступлении в обитель был посвящен в сан диакона тем же игуменом Стефаном. Говорим «вскоре», потому что Стефан управлял Печерским монастырем около 4 лет, и под 1078 г. известен уже его преемник Никон. Трудно, а пожалуй, и невозможно допустить, чтобы в обители св. Феодосия, при большом количестве братии преп. игумен «совокупи братье числом 100», на священные степени возводили лиц слишком молодых, не имеющих, например, 20 лет от роду. По канонам церкви, в сан диакона должны быть поставляемы лица, достигшие уже двадцатипятилетнего возраста (29-е прав. Карфаг. соб. и 14-е прав. VI Всел. соб.).

Не можем сказать, соблюдалось ли в точности это постановление в Древней Руси, но, по всей вероятности, оно исполнялось хотя приблизительно, и если препод. Нестор, вскоре по вступлении в монастырь, несмотря на значительное число братии, был возведен в диаконский сан, то, без сомнения, кроме духовной зрелости, он достиг уже и вполне зрелого возраста.

Приблизительное сравнение лет первого летописца с летами Нестора может вести к тому заключению, что оба эти современника были сверстниками, и ниоткуда не видно, чтобы первый был старше второго. А между тем есть основание думать даже, напротив, что именно летописец был младшим современником Нестора, и основание это заключается в начале литературного труда тем и другим писателем. Нужно признать, по нашему мнению, что преп. Нестор раньше своего современника-летописца выступил в качестве писателя, а это очень важно для оценки правильности мнения проф. Соболевского. Положение это основывается на следующих соображениях.

Начиная житие преп. Феодосия Печерского, Нестор в приступе к нему указывает, что «сперва» – раньше этого – он написал о житии, убиении и чудесах святых и блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба, т. е. известное нам «Чтение». А житие Феодосия написано когда-то до 1091 г., так как Нестор не говорит об открытии мощей преподобного, бывшем именно в этом году; в противном случае непонятно и необъяснимо, почему он, «одержимый любовью к святому и великому отцу Феодосию», умалчивает о таком важном событии, праздновавшемся «светло»[322] в Киево-Печерской обители.

А если принять во внимание, что Нестор упоминает только о двух преемниках – преп. Феодосия Стефане и Никоне[323] и не называет третьего, Иоанна, при котором и случилось открытие мощей преподобного, то можно думать, что «житие» составлено до 1089 г., в котором Печерским монастырем правил уже Иоанн[324].

А если уже второе произведение преп. Нестора составлено до 1089 г. или, по крайней мере до 1091 г., то первое, т. е. «Чтение» о погублении Бориса и Глеба, и значительно раньше сейчас указанных годов, так как нужно же отложить необходимое время на составление жития – произведения, имеющего за собою значительные литературные достоинства[325], а главное – на собирание сведений о преп. Феодосии, потому что, не быв сам непосредственным учеником св. игумена, Нестор должен был много потрудиться над подготовлением необходимого материала для жития его.

Таким образом, в небольшой сравнительно промежуток времени – от вступления в Печерский монастырь (когда-то между 1074–1078 гг.) до 1089–1091 гг. преп. Нестором составлено два произведения, и из них первое, более древнее и более близкое к первому периоду времени, есть, несомненно, «Чтение».

Обращаемся теперь к летописи. Крайне трудно точно указать время ее возникновения. А если обратить внимание на вышесказанное, что летописец пришел в Киево-Печерский монастырь «лет 17», незадолго до кончины преп. Феодосия, то нужно согласиться, что он долго-долго после этого времени не мог приняться за составление такого сложного и обширного труда, как летопись; для этого нужны были хорошая литературная подготовка, знакомство с существующими древнейшими памятниками (а летописец был знаком даже с литературой греческой), нужны были умственная зрелость и, наконец, богатый опыт своей жизни.

Мних Иаков, неизвестный автор «Сказания» об убиении Бориса и Глеба и преп. Нестор пишут повести и сказания об отдельных событиях и лицах, а летописец составляет Повесть временных лет; какой же у него должен был накопиться громадный материал для составления такого обширного произведения?!

В частности, преп. Нестор дает понять, что не только «Чтение» о погублении св. Бориса и Глеба, но и житие преп. Феодосия он пишет ранее летописца: во втором своем сочинении он не раз заявляет, что житие св. Феодосия не описано никем прежде его и что он первый «покусился от грубости сердца своего написать о нем, что слышал», – ясное указание на то, что раньше не существовало ничего записанного о преп. Феодосии, а след., и того, что записано в летописи учеником св. игумена.

Таким образом, можно утверждать, что не только «Чтение», о котором мы собственно и ведем речь, но и житие преп. Феодосия, произведение, сравнительно с «Чтением», более позднее, по времени своего происхождения старше летописи.

В самой летописи можно находить некоторые косвенные указания на время ее составления.

На первых же страницах своего труда, приведя выписку из Георгия Амартола о том, что «коемуждо языку» есть свой закон и свои обычаи, летописец замечает от себя: «Якоже се при нас ныне половци закон держать отець своих: кровь проливати, а хвалящеся о сих и ядуще мерьтвечину и всю нечистоту, хомяки и сусолы и поймают мачехи своя и ятрови, и ины обычая отець своих творять»[326]. По поводу этих слов летописи проф. Голубинский говорит следующее: «Так как половцы стали соседями и врагами Руси с 1054 г. и так как они были узнаны в своих обычаях, конечно, не тотчас, то сейчас приведенное написано около 1060 г.»[327]. Но нетрудно убедиться, что вышеуказанные слова записаны много позднее 1060 г.

Проф. Голубинский решительно признает летопись произведением одного автора[328], который, по его же мнению, пришел в Печерский монастырь когда-то после 1065 г. семнадцатилетним юношей и, как мы говорили выше, не мог в ранних летах своего возраста заняться составлением Повести временных лет.

Вышеприведенные слова летописи и сами по себе наводят на ту мысль, что они могли быть записаны только значительно позднее 1060 г.

В самом деле, половцы стали соседями Руси или в 1054 г. (как указывает Лаврентьевская летопись), или в 1055 г. (как отмечено в Ипатьевской летописи)[329], когда Всеволод Переяславский заключил с ними мир (предварительно не воевавши). В первый раз воевать Русскую землю пришли они в 1061 г.; второй набег половцев последовал в 1068 году[330]. Само собою понятно, что на основании одного-двух случаев прихода на Русь новых, до того времени неизвестных, кочевников, летописец не мог сказать, что проливать кровь и хвалиться этим составляет закон для половцев. Подобное замечание возможно было сделать разве только после целого ряда опустошительных половецких набегов, вполне доказавших кровожадные инстинкты новых соседей Руси. Самые жестокие бедствия причинили половцы нашему Отечеству, кажется, в последнее десятилетие XI в. и в начале XII в.[331], так что после постоянных почти нашествий на Русь, предпринятых половцами в этом периоде, вполне можно было сказать, что пролитие крови составляет для них как бы закон и предмет для похвальбы.

Кроме того, летописец знает некоторые обычаи половцев, наблюдаемые, конечно, в продолжение долгого времени и требующие самого близкого знакомства с этим кочевым народом. От кого, например, могли получиться на Руси сведения о том, на ком половцы женятся, что употребляют в пищу и пр.? Всего вероятнее, что подобное близкое знание домашнего быта этих кочевников приносили на Русь те русские люди, которые, попав в плен к своим врагам, имели счастливую возможность бежать на родину[332]. Вполне естественно, что не быстро могли распространяться такого рода сведения…

Победа половцев над войсками Изяслава Ярославича Киевского, Святослава Ярославича Черниговского и Всеволода Ярославича Суздальского. Радзивилловская летопись

Таким образом, есть основание утверждать, что вышеприведенные слова летописи о «законах и обычаях» половцев написаны около конца XI или начала XII в. Следовательно, и самое появление и составление ее не могло быть ранее сейчас указанного периода времени.

Под 852 годом, прежде подробного указания, что и в какое «лето» случилось, летописец сообщает общую хронологию событий, предназначенных им к описанию. Начав ее от Адама, он заканчивает следующими данными: «…темже от смерти Святославля до смерти Ярославля лет 85; а от смерти Ярославля до смерти Святополчи лет 60»[333]. Упоминаемый здесь Святополк, смертью которого летописец предполагал окончить свое бытописание, есть не кто иной, как Святополк-Михаил, великий князь Киевский, скончавшийся в 1114 году (по Ип. сп. в 1113 г.) 16 апреля[334], т. е. через 60 лет или на 60-м году после смерти Ярослава.

Таким образом, можно думать, что в то время, когда неизвестный печерский инок был озабочен систематизацией предварительно собранного им материала и распределением его по годам, смерть Святополка-Михаила была уже совершившимся фактом, так что летописный сборник получил свою законченность и окончательно редактирован уже после 1114 года. В самой тесной связи с этим находится известная приписка Сильвестра, помещенная в Лаврентьевском списке летописи после 1110 г. В этой приписке игумен Сильвестр говорит о себе: «…написах книги сы летописец при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игуменящю у святаго Михаила, в 6624, индикта 9 лета»[335], чем как будто дает понять, что, будучи не переписчиком, а самим автором летописи («написах»; ср. выражение Иакова в «Похвале Володимеру»), он начал ее простым черноризцем, а довел до 1110 года и сделал припись уже в сане игумена Михайловского монастыря и уже при преемнике князя Святополка-Михаила, почти вполне обняв в своем летописании отмеченный в общей хронологии период.

Конечно, немало времени требовалось на подготовление материала, из которого составилась Повесть временных лет и который заключался или в записях предшественников летописца, или в сведениях его самого, почерпнутых то из предания, из рассказов стариков, то из опыта своей довольно продолжительной жизни; количество необходимого на это времени трудно определить, но зато есть возможность приблизительно точно указать время составления всего Начального летописного свода после предварительного собрания нужных для этой цели сведений, и оно – это время составления летописи – будет падать на начальные годы второго десятилетия XII в. Принимая во внимание отчасти приведенные выше указания летописи на время ее написания, отчасти указание пред. Нестора на то, что он первый и, следовательно, раньше летописца, решился описать жизнь Феодосия, мы решительно должны признать несостоятельною попытку проф. Соболевского отнести «Чтение» о Борисе и Глебе к памятникам позднейшим, сравнительно с летописью. В действительности же было прямо наоборот, и Нестор, по крайней мере как писатель, без всякого сомнения, старше своего современника, сделавшегося известным впоследствии в качестве летописца.

Теперь нетрудно понять, почему преп. Нестор не только не пользовался, но и не мог пользоваться летописью, составляя свои произведения раньше ее. Что у него, при написании «Чтения», мог быть под руками какой-нибудь источник, – это очень вероятно, и сам автор как будто намекает на него, когда говорит, что сообщает о житии и чудесах св. мучеников Бориса и Глеба, «опасне ведущих исписая»[336]. Но из письменного ли источника или же из устного предания взята Нестором дата крещения св. Владимира, – решить этот вопрос в настоящее время не представляется, кажется, никакой возможности. Не невероятное дело, что эта дата заимствована из того же источника, который дал основание мниху Иакову высказать, что Владимир пожил в христианстве 28 лет.

Проф. Соболевский говорит, что ничего нельзя сказать о достоинстве того памятника, которым воспользовался Нестор при написании «Чтения», и тем хочет набросить некоторую тень на достоверность и компетентность сообщения самого Нестора; но подобное мнение высказывается решительно напрасно. Мы не можем сказать ничего положительного и о достоинстве тех источников, которые имел летописец при написании особенно начальной истории нашего Отечества, а следовательно, и к сведениям, взятым из них в летопись, должны относиться с сомнением и крайним недоверием; а в таком случае придется заподозрить верность, пожалуй, слишком многих исторических известий; но будет ли такой скепсис благодетельным для науки!?

Между тем несомненно, что если преп. Нестор пользовался какими-нибудь источниками, то, конечно, древними, которые уже поэтому заслуживают внимания. Притом же Нестор передает сведения людей, «опасне ведущих» сообщаемое ими и, след., заслуживающих доверия. Может быть, проф. Соболевский не верит собственно преп. Нестору (а не его источникам), подобно тому как он не верит и мниху Иакову, обвиняя последнего в неумении пользоваться своим первоисточником, но, по нашему убеждению, такого рода обвинение никогда не должно быть голословным, как слишком тяжкое и до некоторой степени касающееся добросовестности писателя.

Вообще, недоверие к таким древнейшим писателям, как мн. Иаков и преп. Нестор, ссылка на незнакомство с источниками для них, обвинение этих авторов в неумении передать сведения первоисточника и в недобросовестности пользования их указывают вовсе не на объективное, беспристрастное исследование древних памятников, а на тенденциозное отношение к ним, при котором всякими средствами хотят достигнуть заранее намеченной цели. Едва ли такую критику можно назвать строго ученою… Несколько ниже мы еще встретимся с образцами подобного же тенденциозного отношения к историческим памятникам.

IV

Наконец, в порядке обозрения источников, имеющих значение при решении вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси, нам следовало бы остановиться на летописи, памятнике, несомненно, важном. Но в предыдущем изложении, в речи о «Похвале Володимеру» и о двух сочинениях, посвященных св. мученикам Борису и Глебу, мы не раз касались этого произведения древности и по возможности определили время его составления; а несколько ниже необходимо должны будем коснуться и некоторых данных летописи и оценить их достоинства. Впрочем, в короткой статье нет и возможности подробно и обстоятельно говорить об этом памятнике, сделавшемся предметом многих специальных исследований. Притом же и проф. Соболевский, с мнением которого нам и было желательно познакомиться, говорит о летописи слишком мало. Сделав попытку (как мы видели, очень неудачную) доказать, что «Похвала» св. Владимиру, «Сказание» об убиении Бориса и Глеба и «Чтение» о погублении их – произведения, сравнительно с летописью, позднейшие, ученый профессор указывает, почему нужно больше всего доверять не первым трем источникам, а последнему, а также отмечает и самый способ пользования им. Остановимся несколько на этих его указаниях. Заканчивая свои критические замечания по поводу статьи г. Завитневича, он пишет: «Мы показали, что источники, на которых основывается г. Завитневич, взятые все вместе, не позволяют признать верными его выводы. Но у нас есть еще источник, которым он не захотел воспользоваться, – наша древняя летопись. Ее автор несомненно имел под руками какие-то древние записи ІХ – Х вв. Они дали ему, кроме множества фактических подробностей, дату смерти Ольги, дату смерти Владимира, две даты прихода на Русь „в первый раз“ печенегов, дату смерти Мальфреди, Изяслава Владимировича, царицы Анны. Они должны были заключать в себе также дату события такой важности, как крещение Владимира, на которое не могли не обратить внимания современники, и которое должно было быть записанным и описанным, если были записаны другие сравнительно маловажные события»[337]. Летопись воспроизводит древние записи ІХ – Х вв.; она сообщает множество фактических подробностей, – вот основание для того, чтобы отдать предпочтение ей преимущественно пред другими, указанными выше и, по возможности, оцененными памятниками древности. Не отрицаем справедливости первого замечания, что летописец пользовался древними записями (если не ІХ – Х вв., то XI в.), хотя, ставши на точку зрения проф. Соболевского, могли бы выразить сожаление о том, что ничего не знаем ни о достоинстве этих записей, ни об умении летописца пользоваться ими (проф. Соболевский сам отмечает известие летописи о двух приходах печенегов на Русь в первый раз, «первое»[338]. Совершенно неоспоримо второе замечание, что летопись передает множество фактических подробностей; наконец, невероятно, чтобы не сохранилось никаких известий, а может быть, записанных заметок о крещении Владимира и Руси; но когда сравним показание летописи с показаниями источников, которым проф. Соболевский не доверяет, как более поздним и менее авторитетным, то увидим, что по точности указаний и по сообщению важных исторических данных летопись не только не превосходит выше отмеченные памятники, но и значительно уступает им.

Соболевский указывает на то, что летопись дает нам дату смерти св. Ольги; а разве мних Иаков в своей «Похвале» не дает ее – этой даты – и притом более точно, чем летопись? Последняя помещает кончину св. княгини под 969 г. и выражается: «по трех днех умре Олга»[339], но от какого числа нужно считать эти три дня, решительно неясно, по всей вероятности, от разговора Святослава с матерью о том, что ему не любо жить в Киеве, но, на основании летописи, нет возможности даже и приблизительно определить время этой беседы Ольги со своим сыном. Точно ли такое обозначение? Определенна ли дата? Между тем Иаков пишет: Ольга «успе месяца июня в 11 день в лето 6477 (969)»[340]. Это указание нельзя не назвать самым определенным и точным. Мало этого. Иаков говорит, что св. княгиня пожила во св. крещении «лет 15», каковое обстоятельство дало ученому проф. Голубинскому повод перерешить вопрос не только о времени, но и о месте крещения Ольги[341].

Проф. Соболевский отмечает, что летопись указывает дату смерти св. Владимира; а разве этой даты нет у Иакова, который ясно и определенно говорит, что св. князь «успе с миром месяца июля в 15 день, в лето 6523 (1015)»?[342]. В чем же здесь преимущество летописи пред мнихом Иаковом?! А вот на что не излишне было бы обратить внимание проф. Соболевскому, особенно ввиду того способа вычисления лет, который он усвояет летописцу, признавая единственно правильным. Иаков указывает не только год, но и день воцарения Владимира – 11 июня 6486 (978 г.); так что, по точному известию этого писателя, св. князь царствовал 37 лет, 1 месяц и 14 дней, а летопись говорит, что он сел в Киев в 980 г., княжил 37 лет и умер 15 июля 1015 года; не очевидная ли неточность, признаваемая даже теми, которые скептически относятся к показаниям Иакова и вполне доверяют летописи[343].

О дне убиения Бориса и Глеба летописец не говорит, а неизвестный автор «Сказания» об их страданиях обозначает эту дату вполне точно: Борис убит 24 июля, «преже 9 календ августа», а Глеб – 5 сентября, в понедельник[344]. Несколько ниже нам придется еще говорить и о других хронологических данных особенно мниха Иакова, сравнительно с данными летописи.

Святые равноапостольные князь Владимир и княгиня Ольга. Икона

Представляя вышеприведенные примеры, мы имели в виду исключительную цель – указать неточность и шаткость ссылки проф. Соболевского на то, что летопись сообщает «множество фактических подробностей», конечно, сравнительно с «Похвалой Володимеру», с «Сказанием» и «Чтением» о Борисе и Глебе. Совершенно справедливо, что ни мних Иаков, ни неизвестный автор «Сказания», ни преп. Нестор решительно ничего не говорят ни о приходе печенегов на Русь, ни о смерти царицы Анны, Мальфреди, Изяслава, – им не было никакой причины, ни малейшего повода говорить об этих событиях; но в пределах того, о чем они собственно ведут речь, хронология их и точность показаний, несомненно, стоит выше показаний летописи, – а это очень важно.

Впрочем, проф. Соболевский и сам признает, что к данным летописи нужно относиться критически и, что при умении сделать это, можно извлечь из них «много вполне достоверных сведений»[345] (следов., не все сведения летописи достоверны?). Кто же отрицает это? Кто спорит против такого пользования этим источником? Но странное дело!.. Как скоро действительно начинается критическое отношение к летописи, или точнее, к летописному рассказу о крещении св. Владимира и Руси (хотя бы критика была и не столь беспощадна, как у проф. Голубинского), со стороны защитников летописи являются упреки, подозрение, обвинение – и не в чем ином, как в неумелом пользовании ею. Ясное дело, что абсолютное ведение некоторых, так сказать, исторических секретов ученые, вроде проф. Соболевского, усвояют лишь себе, обвиняя других, несогласных с их выводами, чуть-чуть не в поголовном невежестве… При такой постановке дела самый добросовестный исследователь с трудом может избежать обвинения, им, конечно, не заслуженного, в неумении пользоваться летописью.

Впрочем, для нас важно уже и то, что со стороны ученого защитника летописного рассказа о крещении св. Владимира и Руси не только одобряется, но и рекомендуется критическая проверка летописных сведений. И сам проф. Соболевский сделал попытку такого отношения к летописи по поводу, например, ее даты крещения киевлян. Правда, здесь является самый естественный вопрос: где же тот твердый критерий, при помощи которого можно выделить из летописных сказаний вполне достоверные сведения? Чем можно проверить справедливость показаний летописи, когда отвергнута компетентность и авторитетность древнейших писателей, как то мниха Иакова, преп. Нестора и друг.? Но никакого ответа на этот вопрос мы не находим у проф. Соболевского; да едва ли здесь возможен какой-нибудь иной ответ, кроме отрицательного. А если пользоваться летописью нужно умело и критически, если ее показания проверять оказывается нечем, то исследователь древнейшей русской истории поставлен на чрезвычайно скользкий путь догадок, предположений, всевозможных гипотез; вместо точности являются «кажется», «можно думать», «вероятно», что заметно и у проф. Соболевского; объективность исследования должна уступить место субъективным воззрениям, которым открывается широкая дорога. Таким-то путем, с точки зрения Соболевского, должна идти разработка вопроса о крещении Владимира и Руси. Спрашивается: будут ли результаты такой разработки вполне прочны? И не лучше ли поступают те, которые, допуская критическое отношение к летописи, в своих изысканиях опираются на древнейшие памятники древнерусской литературы, не поставляя выше их свое субъективное мнение и догадки?! Думаем, что нетрудно отвечать на этот вопрос.

Затем, относительно летописи возникает и иного рода недоумение – все ли находящееся в ней по известным теперь спискам действительно принадлежит летописцу, и нет ли чего-нибудь вставленного в произведение печерского инока позднейшею рукою? Возможность и уместность такого вопроса достаточно понятны. Летопись окончена составлением в самом начале XII в., но древнейший список ее мы имеем только от второй половины XIV в., следовательно, от написания летописи до переписки ее монахом Лаврентием протекло более двух с половиной столетий. Времени слишком много… Кто же может поручиться, что в течение столь продолжительного периода времени ничья посторонняя рука не коснулась нашей летописи, подвергая ее тем или другим изменениям – иногда дополнениям, иногда сокращениям?! Разве не мог явиться такой начетчик и любитель письменности, который, находя некоторые летописные известия краткими, осмелился распространить их там, где имелся подходящий для этой цели материал?

Прежде чем рассуждать об авторитете летописи и достоверности сообщаемых ею сведений, нужно, по нашему мнению, обосновать мысль, что все, находящееся теперь в летописном сборнике, действительно вышло из-под пера первого летописца, или, по крайней мере, нужно доказать это относительно повести о крещении св. Владимира и Руси. Проф. Соболевский, кажется, держится именно этого мнения о происхождении всех, имеющихся в летописи, сведений от одного лица – первоначального ее составителя. А между тем в исторической науке было высказано мнение, что повесть о крещении Владимира и Руси, читаемая теперь в летописи, т. е. самый важный для нас отдел ее, есть именно вставка[346].

Правда, ученые не согласны в определении времени, когда сделана эта вставка: по мнению одних[347], после летописца и в замену его, быть может, кратких сообщений; по мнению других[348], указанная повесть помещена в летопись самим ее составителем – печерским иноком, который, так сказать, санкционировал достоверность этого рассказа своим авторитетом.

Не будем касаться вопроса о том, которое из этих мнений справедливее, тем более что суждение по этому предмету было уже высказано нами[349]; во всяком случае, полагаем, нужно признать, что летописный рассказ о крещении Владимира и Руси есть не что иное, как отдельное, составленное не для ежегодника, сказание, в котором сгруппированы события нескольких лет без точной и обстоятельной хронологии. Для удостоверения в этом следует прочитать лишь летописную запись под 988 годом. Сколько событий помещено под этим годом! Здесь рассказывается о Корсунском походе св. Владимира, сопровождавшемся продолжительной осадой города, о крещении св. князя по взятии города, о крещении русского народа по прибытии в Киев, о поставлении церквей «по градом», о начале «ученья книжнаго», о сыновьях Владимира, о двукратном размещении их по уделам[350], о построении городов около Киева «по Десне, и по Востри, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне» и, наконец, о войнах Владимира с печенегами. Могли ли все сейчас перечисленные события случиться в продолжение одного только года? Допустить это не только трудно, но и решительно невозможно. Следовательно, в летописной записи под 988 г. мы имеем дело с таким известием, в котором хронологически спутаны события нескольких лет, и было ли бы справедливо все их поместить под одним именно годом? Уже поэтому ссылка на преимущественную и предпочтительную пред другими источниками авторитетность летописи по отношению к вопросу о времени крещении св. Владимира и Руси почти не имеет места, по крайней мере нуждается в сильных ограничениях.

Потом остается неизвестным, кому принадлежит датирование событий, рассказываемых в повести о крещении Владимира и Руси, и на каком основании оно сделано. Возможно, что первоначальный автор этого сказания вовсе и не имел в виду хронологической отметки фактов и группировки их по годам, что видно уже из перечисления событий, значащихся под 988 летописным годом, как и делает автор «жития Володимера», признаваемого многими учеными (и, кажется, на достаточных основаниях) прототипом той повести, которая читается теперь в летописи. По крайней мере, размещение в летописи событий, начиная с 986 г. и кончая 993-м, или не имеет за себя никакого внутреннего оправдания и возбуждает сомнения, или представляет по разным спискам такую спутанность, разобраться в которой чрезвычайно трудно. Почему, например, летопись, передавая под 986 г. о прибытии к Владимиру послов от разных народов с предложениями вер, только в следующем, 987 году сообщает о том, что киевский князь созвал бояр и старцев для совещания относительно сделанных ему предложений? Ужели было невозможно устроить это совещание в 986 году? Почему его нужно было откладывать до другого года? Впрочем, следует заметить, что в летописной повести при начале 987 г. не стоит «минувшю лету», как значится это пред рассказом о походе Владимира на Корсунь; не указывает ли этот пропуск на то, что такое выражение после 986 г. (летописного) неуместно и разделение между двумя годами событий, видимо связанных близостью времени, неосновательно? Далее, основание Десятинной церкви, заложение Белгорода и Переяславля в разных списках летописи относятся к разным годам.

Например, первое событие по Лаврентьевской летописи значится под 989 г., по Ипатьевской – под 991 г. и т. д. Где же причина этого разногласия и этой спутанности? Ее не могло быть у первого летописца, следовательно, здесь распоряжалась чья-то чужая рука, а это и подтверждает вышесказанное предположение, что мог же явиться такой переписчик летописи, который сделался и переделывателем ее… А причина хронологической путаницы не лежит ли во внесении в летопись каких-нибудь новых сведений, вроде читаемой теперь повести о крещении Владимира и Руси (после которой эта путаница действительно и начинается), уже после летописца рукою позднейшего списателя?!

Владимир принимает иностранных послов. С картины В.П. Верещагина

Обращает на себя внимание и следующее. По Лаврентьевскому списку летописи, Владимир «помысли создати» церковь Св. Богородицы в 989 г., т. е. на другой год своего крещения, но – странное дело! – летопись не выражается здесь: «минувшю лету», как следовало бы ожидать, а довольно неопределенно: «посемь Володимер живяше в законе хрестьянстве, помысли»… каковое выражение находится и в Ипатьевском списке, относящем основание Десятинной церкви к 991 г., – это-то выражение и указывает, по нашему мнению, на срок времени более годичного, так что в Лаврентьевском списке (наиболее древнем) или основание Десятинной церкви отмечено неверно, или же самое крещение св. Владимира.

Вообще, относительно многих фактов из жизни св. Владимира, передаваемых в летописи, ее компетентность подлежит еще сильному сомнению. Припомним еще, что летопись неверно указывает год воцарения равноапостольного князя – 980 вм. 978; обратим внимание и на то, что древнейшие (и, следовательно, авторитетные) источники по вопросу о крещении Владимира передавали не то, что читается в летописи («крестился есть в Киеве, инии же реша: Василеви, друзии же инако скажют»), что было известно и автору летописной повести, и мы поймем, почему в розысканиях о времени крещения Владимира и Руси ненадежно полагаться только на авторитет летописи и утверждать, что дата крещения Владимира уже потому заслуживает доверия, что значится в летописи, как утверждает проф. Соболевский. Во всяком случае, авторитет летописи по указанному вопросу стоит решительно ниже авторитета Иакова, преп. Нестора и писателя «Сказания». В лице последних мы имеем дело с древнейшими авторами, жившими и писавшими раньше летописца, на точность показаний которых вполне возможно положиться…

В заключение: попытку проф. Соболевского умалить значение «Похвалы Володимеру», «Сказания» и «Чтения» о Борисе и Глебе и выдвинуть против них авторитет летописи нужно признать неудачною…

V

Вслед за отрицанием древности и авторитетности трех указанных древнейших памятников, попытка ослабить мнение, неблагоприятное для летописи, направляется к тому, чтобы истолковать показания и не летописные в пользу летописи.

Прежде всего указывают, что ни мних Иаков, ни автор «Сказания» о Борисе и Глебе, ни преп. Нестор не называют места крещения Владимира, между тем в летописи оно отмечено ясно – Корсунь, город греческий. Конечно, это правда; но от чего зависит молчание Иакова, составителя «Сказания» и преп. Нестора о месте Владимирова крещения? У последних двух оно, впрочем, понятно: оба эти писателя повествуют не о Владимире (специальное сочинение автора «Сказания» о «добродетелях» св. князя неизвестно теперь), говорят о нем мимоходом, и для них не представлялось повода и не было необходимости нарочито указывать место крещения просветителя Руси христианством. Но молчание Иакова кажется соблазнительным и вызывает недоумение. Одни из защитников летописи видят в нем неточность показаний этого писателя и потому отдают предпочтение летописному сказанию[351]. Другие, принимая во внимание слова Иакова, что Владимир взял Корсунь уже на третьем году своего крещения, молчание автора «Похвалы» о месте принятия св. князем христианства признают явным несогласием с летописью[352].

Третьи думают, что Иаков молчаливо признает Корсунь местом крещения св. Владимира и, следовательно, согласен с летописью[353]. Уже это разногласие и даже противоречие в суждениях защитников летописного рассказа по поводу молчания Иакова о месте, где крестился св. Владимир, показывает, что они – эти защитники летописи – желают во что бы то ни стало устранить или ослабить свидетельство писателя «Похвалы», что, как увидим ниже, они делают всякий раз, когда замечают несогласие этого автора с летописной повестью. В данном случае им в достижении намеченной цели помогает отсутствие у Иакова точного указания. А между тем автор «Похвалы», если внимательно отнестись к его известиям, не называя места крещения Владимира, не признает таковым и Корсунь. Так, в молитве, с которою св. князь обращался к Богу под стенами Корсуни, он говорит: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у Тебе прошю, даси ми град, да прииму и приведу люди крестьяны и попы на свою землю, и да научат люди закону крестьяньскому». Почему же Владимир, если он предпринимал Корсунский поход с целью переменить веру и еще язычником, молится только за своих подданных, о просвещении их светом христианства, а не о себе, не о даровании ему истинной веры? Разве такая молитва излишняя?[354].

Далее Иаков, передав, что молитва св. Владимира была услышана Богом и св. князь овладел Корсунью, ничем не дает понять, что в завоеванном городе совершилось крещение победителя греков, а говорит следующее: «…прия град Корсунь. И взя съсуды церковные и иконы и мощи» Климента и других святых, и затем отправил посольство в Константинополь с просьбою руки царевны Анны. Что за странность! Владимир, еще язычник, по взятии Корсуни озабочен приобретением священных для христиан предметов. Чтобы уяснить такие действия киевского князя, Иакову и нужно было сказать, что случилось это после принятия Владимиром христианства и как результат крещения; но автор «Похвалы» не говорит о такой причине; почему же? Мало этого. Упомянув далее о том, что византийские императоры согласились отдать свою сестру за Владимира, Иаков опять не упоминает о крещении князя и тем снова вводит читателя в недоумение касательно этого брака, если признать, что Владимир предпринимал Корсунский поход язычником. Почему же автор «Похвалы» снова умалчивает о событии не только слишком важном, но и служащем к объяснению других фактов? Крещение св. Владимира – случай решительно выдающийся, о котором Иаков упоминает в «Похвале» несколько раз[355], и не странно ли, что он не упоминает о нем там именно, где и было бы всего естественнее упомянуть, – при рассказе о Корсунском походе, если только в Корсуни совершилось это событие?!

Объяснение такого недоумения находится у самого же Иакова. Уже в конце своего сочинения, перечисляя дела св. князя по крещении, автор «Похвалы» говорит, что завоевание Корсуни случилось на третьем году этого события, т. е. крещения. Теперь мы понимаем, почему под стенами осажденного города Владимир молится о просвещении христианством подданных, почему, по взятии Корсуни, заботится о приобретении христианских святынь и почему о крещении его прежде брака с Анною не говорится у Иакова: Корсунский поход был предпринят христианином Владимиром. Ясное дело, что крещение св. князя, по мнению автора «Похвалы», совершилось не в Корсуни, а до похода под этот город, года за два, но где? Место события Иаковом не названо – почему же? Не потому ли же самому, почему одни из лиц близких ко времени св. Владимира, как засвидетельствовано в летописи, передавали, что св. князь крестился в Киеве, другие – в Василеве, третьи – иначе, т. е. не знали точно и не могли сказать утвердительно, где же именно Владимир принял христианство? Очень может быть, что Иаков, от многих собиравший свои сведения о крестителе Руси, слышал немало разнообразных сведений о месте Владимирова крещения и, не желая передавать читателям одни только догадки об этом предмете, не счел нужным заносить их на страницы своего произведения. Одно только твердо знал автор «Похвалы»: что Владимир принял крещение не в Корсуни и до Корсунского похода.

Вопреки сейчас сказанному и представленному пониманию известий «Похвалы Володимеру», утверждают, что «если Иаков прямо не говорит о крещении Владимира в Корсуни, то смысл дальнейшей речи его не оставляет в этом никакого сомнения. Сказав о возвращении его из Корсуни с священными дарами, он прибавляет: „Тако добре поживе благоверный князь Володимер, и скончя житие в правоверной вере…“ Нам кажется, что заключение это относится не к тому, что могло быть с Владимиром два с половиною года тому назад, а логически вяжется с переменой, совершившейся в нем тут, в Корсуни»[356]. Так кажется г. Матченко, а тому, кто прочитает приведенные слова «Похвалы» в связи с предыдущими, покажется и должно показаться совершенно иначе. Слова «тако добре поживе благоверный князь Володимер» составляют заключение не к акту крещения, не к перемене, которая, но мнению г. Матченко, совершилась в Корсуни, и не к тому, «что могло быть с Владимиром два с половиною года назад», а ко всему периоду жизни св. князя в христианстве; не напрасно же Иаков к указанным словам прибавляет: «и скончя житие свое». Выше он только что сказал о той нравственной перемене, которая произошла с Владимиром после принятия христианства, как этот князь, живший «в поганьстве акы зверь», после крещения стал сиять добродетелями «поревнова святых муж делу и житию, возлюби Авраамово страннолюбие, Ияковлю истину, Моисееву кротость, Давидово безлобие, Костянтина царя великого правоверие», но больше всего отличался раздачею милостыни и нищелюбием, за каковые его добрые дела Бог помогал ему и давал победы над врагами, в числе которых Иаков на последнем месте помещает и греков, против города которых – Корсуни и выступал в поход св. Владимир. Упомянув обо всем этом, сказав о добродетельной жизни св. князя в христианстве и о божественной помощи на врагов, Иаков и заканчивает свою речь словами: «Тако (как сказано выше) добре поживе благоверный князь Володимер и скончя житие свое…» Таков ясный и простой смысл его речи. Никаких ни малейших намеков на крещение Владимира в Корсуни в указанных словах нет и отыскивать не нужно.

Крещение князя Владимира. Гравюра XIX в.

Впрочем, г. Матченко и сам, кажется, не признает представленное им доказательство вполне твердым. «Далее, – продолжает он, – Иаков говорит еще определеннее (следовательно, выше говорил не вполне определенно?). Сравнивая Владимира с Ольгой, он замечает: „и та бо шедши Цареграду прияла бяше святое крещение“… Ясно, что, как Владимир ходил в Корсунь и там крестился, так и Ольга ходила в Царьград и проч.»[357]. Вполне ли ясно? Ведь это сравнение принадлежит не мниху Иакову, а г. Матченко; вопреки ожиданию, автор «Похвалы» не проводит такой параллели между Владимиром и Ольгой, хотя она (т. е. параллель), если бы, по Иакову, Владимир крестился в Корсуни, решительно напрашивалась сама собой и была необходима, «как мы говорили несколько выше, для уяснения некоторых событий, упомянутых писателем „Похвалы“ в рассказе о Корсунском походе св. князя». И выше Иаков, в начале своего сочинения, проводя сравнение между св. Ольгою и ее внуком, упомянув о первой, «како шедше ко Царюграду прияла бяше святое крещение и пожи добре пред Богом», о втором говорит только, что он, «слышав о бабе своей Олзе подража житие» ее и ничем, никаким даже намеком, не дает понять, что для принятия христианства Владимир, по примеру своей бабки, ходил в какой-нибудь греческий город. Автор «Похвалы» в параллель указанию на место крещения св. Ольги о крещении равноапостольного ее внука говорит лишь следующее: «Видя Бог хотение сердца его, призре с небесе милостию своею и просвети сердце князю рускыа земля Володимеру приати святое крещение» и «крестижеся сам Володимер и чада своя и весь дом свой святым крещением просвети». Далее Иаков называет добрым тот день, в который принял крещение св. князь[358], и решительно не дает никакого указания на то, что событие это случилось далеко от родины, на чужбине, и для него нужно было предпринимать даже военный поход. И не странно ли? Всякий раз, когда Иаков говорит о принятии христианства Ольгою, он называет и место этого события – Царьград[359], но, когда речь заходит о крещении Владимира, о месте, где совершился этот факт, – ни слова, и даже там, где довольно подробно говорится о пребывании св. князя в Корсуни. Во всяком случае, Иаков не желал намеренно скрыть от своих читателей такой факт, о котором имел верные сведения, и не хотел предложить им что-то вроде загадки, и если он не говорит о крещении Владимира в Корсуни, несмотря на многие поводы к тому, то, значит, и событие это случилось не там… Сравнение между Ольгою и Владимиром Иаков основывает исключительно на том, что как первая «прияла бяше крещение и много сотворив добра в житии сем пред Богом, и скончя житие свое в добрей вери», так и второй по крещении «добре поживе и скончя житие свое в правоверней вере о Христе Иисусе Господе нашем, и с благоверною Ольгою», – а не на том, что эти святые приняли христианство вне Отечества: об Ольге Иаков действительно отмечает подобный факт, но о Владимире – ни разу и ни одним намеком; какая же может быть здесь параллель?

Г. Матченко обращает внимание на слова Иакова, в которых говорится, что Владимир, слышав о бабке своей, как она ходила в Царьград и приняла там крещение, как жила потом, и сам пожелал сделаться христианином, «разгарашеся Св. Духом сердце его, хотя святого крещения». Какой прекрасный повод сказать, что Владимир, подражавший своей мудрой бабке, действительно ходил в Корсунь и там принял христианство, но автор «Похвалы» молчит об этом!.. «Если пример Ольги имел такое влияние на Владимира, то почему же было и ему не желать крещения „в земле Греческой“, – спрашивает г. Матченко»[360]. В самом деле, почему бы Владимиру, в подражание своей бабке, не отправиться для принятия крещения в Царьград? Это на самом деле было бы полным и точным последованием примеру мудрой Ольги, но Владимир почему-то довольствуется Корсунью… Г. Матченко сознает силу такого замечания и для устранения его говорит следующее: «Все-таки крещение произошло в одном из видных греческих городов, с которым связала его и предшествовавшая история и благоприятно сложившиеся обстоятельства осады этого города»[361]. Едва ли можно назвать такое объяснение вполне удачным. Корсунь, конечно, далеко не то же, что Константинополь, и крещение в ней славного киевского князя, особенно если последний добивался торжественности такого события, на чем настаивают г. Матченко[362] и проф. Кирпичников[363], не могло совершиться при такой блестящей обстановке, при какой совершилось бы в византийской столице. Это очень ясно. Остается разве только одно утешение, что и Корсунь, не могущая стать наравне с Царьградом, все-таки не из плохих, а «из видных греческих городов». Правда, г. Матченко, в некоторое противоречие себе, отчасти согласен с проф. Голубинским, мнение которого подвергает беспощадной критике, что Владимир, принявший христианство в Корсуни, «вряд ли акту своего крещения хотел придать торжественность»[364], но в таком случае спрашивается: почему он не мог креститься дома, а должен был отправиться (и то военным походом) в Корсунь, если дело не в погоне за внешней обстановкой, а во внутреннем расположении и в искренней уверенности в превосходстве христианства пред язычеством? А главное, где же здесь, со стороны Владимира, точность последования примеру своей бабки? Ведь та, «телом жена суща», и, кажется, передавшая правление своему сыну – Святославу[365], отправилась для крещения не в один из видных греческих городов, а в самую столицу Византийской империи, как передает Иаков. А Владимир, действительный великий князь, победитель многих народов, удовольствовался Корсунью вместо Константинополя; почему же? Г. Матченко заявляет, что св. князь едва не крестился в Константинополе, – для этого ему нужно было лишь выполнить свою угрозу, с которой он обратился к византийским царям по поводу сватовства за Анну[366] («аще ее не вдаста ми, створю граду вашему (т. е. Константинополю), якоже и сему (т. е. Корсуни) створих»)[367]. Вполне ли исполнима была для Владимира такая угроза? Г. Матченко сам же признает, что киевский князь предпринял поход с небольшим войском и незначительными запасами, что он легко смотрел на дело завоевания Корсуни, но встретил такое сопротивление, что для взятия города вынужден был дать молитвенный обет креститься и добился желаемого только уже благодаря измене Анастаса[368] (уж не затем ли Владимир и крестился, по мнению г. Матченко, чтобы со стыдом не отступить от стен Корсуни?). Разве завоевать Константинополь было легче, чем Корсунь? Каким образом, скажем словами Матченко, Владимир, взявши этот город (Корсунь) с таким трудом, мог грозить и самому Царьграду?[369] Какое же он должен был дать обещание, если бы у него действительно явилась смелость осадить византийскую столицу, если для взятия Корсуни потребовалось обещание принять христианство?!

Наконец, укажем на следующее: Иаков нарочито отмечает, что Ольга после крещения возвратилась «в землю рускую, в дом свой» с радостию великою, как освященная духом и телом[370], но ничего подобного не говорит он о Владимире при описании Корсунского похода, как будто св. князь, если только он был крещен в Корсуни, принял крещение не с радостью, и как будто не был освящен духом и телом. Нет! Иаков не раз говорит об этой радости Владимира при упоминании о принятии им христианства («възвеселися и възрадовася о Бозе и о святом крещеньи» и подоб.)[371], но говорит не там, где ждут защитники летописи, для оправдания своего взгляда на место крещения св. князя…

Возражая г. Завитневичу, проф. Соболевский указывает, что (вышеприведенная) молитва, которую Иаков влагает в уста Владимира под стенами Корсуни, – молитва не христианина, а язычника, и, следоват., и самый поход был предпринят св. князем до крещения. Основанное на этой молитве заключение Завитневича, что Корсунь взята Владимиром-христианином, по Соболевскому, было бы основательно, «если бы Иаков не изображал Владимира расположенным к христианству с самого детства и не указывал на то, что „благодать Божия просвещаше сердце его и рука Господня помогаше ему“ при войнах с вятичами, радимичами, ятвягами и др., задолго до похода на Корсунь, и если бы у Иакова, вслед за приведенною молитвою, не было сказано: „и послуша Бог молитвы его и прия град Корсунь… И посла к ним (т. е. к Константину и Василию) Володимер, прося у них сестру оженитися, да ся бы болша на крестьяньскый закон направил“. Последние слова: „чтобы более утвердиться в христианстве“, „чтобы совсем утвердиться в христианстве“, показывают, что Владимир, по Иакову, при всем своем сочувствии к христианству, после взятия Корсуни, до самой женитьбы на греческой царевне не был христианином, т. е. не был крещен»[372].

По мнению г. Матченко, переданная Иаковом молитва Владимира – не что иное, как то же обещание князя креститься, которое читается и в летописи: последнее только несколько короче первой[373]. Далее, г. Матченко различает дела Владимира до крещения и дела по крещении: к первым относятся перечисляемые Иаковом победы св. князя, кончая Корсунским походом, ко вторым – поход к порогам, вторичное будто бы взятие Корсуни, основание Десятинной церкви[374] и проч. Конечная цель этих натянутых объяснений и рассуждений защитников летописного рассказа вполне понятна – доказать, что и «Похвала Володимеру», так же как и летопись, признает крещение равноапостольного князя именно в Корсуни. Но как, однако, нетверды и эти доказательства, как бы дополняющие собою вышеуказанные!

Совершенно справедливо, что Иаков все победы Владимира объясняет божественной помощью, но он решительно не указывает, даже не имеет и в виду указывать время их совершения, и притом непременно будто бы до крещения св. князя. По связи с предыдущим содержанием «Похвалы», по контексту речи, можно было бы думать прямо напротив и признать, что все победы Владимира одержаны им уже после принятия христианства и что они – результат крещения, даровавшего равноапостольному князю силу одолевать врагов. Но как подобное предположение поведет к неправильному выводу, так и мнение проф. Соболевского и г. Матченко основано на ложном заключении и неверном понимании слов «Похвалы», будто Иаков, как объясняющий все победы Владимира одною причиною, тем самым относит их и к одному дохристианскому периоду жизни крестителя земли Русской. Между тем цель Иакова там, где он говорит о победах Владимира, ясна – перечислить и указать, в видах вящего восхваления св. князя, и его военные доблести, те случаи, когда Владимир «победи», и те народы, которые им побеждены, причем автор «Похвалы» на стесняется тем, когда одержаны эти победы, т. е. до крещения или по крещении[375]. Это очень ясно. Вся сила аргументации Иакова основана на слове «победи»; ряд этих побед автор «Похвалы» заканчивает Корсунским походом, и не потому, чтобы здесь нужно было провести резкую грань между событиями двух периодов жизни св. Владимира – дохристианского и христианского, а потому, что из других, позднейших, сравнительно со взятием Корсуни, военных дел св. князя, трудно было указать такое, которое служило бы к увеличению военной славы его[376]. Упомянул было Иаков о набеге печенегов, но по поводу его нельзя было сказать, что Владимир «победи»[377], притом же во время этой именно «рати» последовала смерть св. князя. Во всяком случае, упоминание об этом последнем при жизни Владимира военном деле указывает, по нашему мнению, на то, что автор «Похвалы» при перечислении побед Владимира не ограничивался каким-нибудь определенным периодом времени, каким-либо одним сроком жизни князя, и поделил эти победы на группы; в противном случае решительно не достигалась и цель писателя – по возможности полно восхвалить военные доблести Владимира. Утверждать же, что все победы равноапостольного князя одержаны им в язычестве, нет достаточного основания, по крайней мере Иаков не представляет его. В самом деле, разве Владимир не мог быть победителем по принятии христианства? Как же Иаков, объясняющий все победы князя божественною помощью, при перечислении их мог ограничиться только теми, которые одержаны до крещения Владимира, как будто после этого акта рука Господня не помогала крестителю земли Русской?!

Г. Матченко, в подтверждение своего мнения о взятии Владимиром Корсуни до крещения, пользуется перечислением (в хронологическом порядке) у Иакова дел Владимира по крещении, и отсюда выводит заключение, что, значит, исчисленные выше победы св. князя принадлежат к дохристианскому периоду его жизни. Но как самое разделение дел Владимира принадлежит не писателю «Похвалы», а автору статей «Странника», так и основанное на таком делении заключение совершенно произвольно и прямо ложно. Оно могло бы иметь значение, если бы Иаков и в конце «Похвалы», там, где указывает некоторые факты из жизни Владимира по крещении, задавался целью доказать, что и после принятия князем христианства «рука Господня помогаше ему», и если бы ограничился перечислением хотя немногих походов Владимира и не ставил рядом со взятием Корсуни заложение каменной церкви Божией Матери и под. события, ничего общего с победами не имеющие. Но автор «Похвалы» не имеет и в виду такой цели… «Вообще, рассматриваемый взгляд, – говорит г. Завитневич, – есть плод простого недомыслия и может быть объяснен простым неуменьем извлекать исторический материал из литературных памятников»[378]. А кроме того, этот взгляд указывает, по крайней мере по нашему мнению, на тенденциозное пользование историческими свидетельствами. Защитники летописи настойчиво указывают, что «Иаков не пишет последовательной истории о Владимире»[379], что «Похвала» – «не повествование, а риторически-украшенное „слово“, цель которого не изложение события в исторической последовательности»[380], а сами, в явное несогласие с собою, ищут у Иакова строгой последовательности фактов там, где искать ее не имеется оснований, где писатель «Похвалы» ставит целью прославление св. князя; напротив игнорируют, стараются устранить и перетолковать точные хронологические данные этого древнейшего свидетеля, что, например, случилось и с указанием Иакова на время завоевания Корсуни Владимиром, о чем, впрочем, ниже мы будем говорить подробно. Однако, к немалому удивлению, мы встретили у г. Матченко упрек проф. Голубинскому за то, будто этот почтенный ученый слишком произвольно распоряжается показаниями Иакова, относящимися к крещению Владимира, – «менее определенные места объясняет по-своему, а другие более точные и совсем игнорирует»[381]. Слышать такие замечания от тех, которые больше всего и повинны в подобном произвольном пользовании «Похвалою», слишком странно! Доказывать это не представляется ни малейшей нужды. Ясно, что защитники летописи свои недостатки усвояют другим, с больной головы сваливают на здоровую, и сами достойны тех упреков, которые несправедливо делают другим…

Неправильное понимание слов Иакова о победах Владимира и послужило для проф. Соболевского основанием не признавать молитву св. князя под стенами Корсуни (как она передана у Иакова) молитвою христианина. С устранением такого основания, как несправедливого, с разъяснением соблазнительного места «Похвалы Володимеру» естественно падает и мнение ученого профессора. Впрочем, г. Соболевский склоняется, кажется, и к той мысли, что, пожалуй, прав и г. Завитневич, утверждающий на основании молитвы, что Владимир брал Корсунь христианином, если только устранить некоторые (напрасно, впрочем, его смущающие) слова «Похвалы».

Г. Матченко оказывается более смелым в своих суждениях о вышеуказанной молитве Владимира; по его мнению, она не что иное, как ясно выраженное желание креститься, равное словам летописи: «аще се ся сбудеть (относительно взятия Корсуни), и сам ся крещю». Предоставляем каждому беспристрастному читателю судить, велико ли сходство этих слов с молитвою в «Похвале» (она приведена выше), и есть ли в ней хотя намек на обещание креститься. Выше мы обращали внимание на то, что Владимир молится только за своих подданных, о даровании ему средств к просвещению их светом христианства, где же здесь «и сам ся крещю», и почему нет?..

Вторым препятствием для проф. Соболевского не признавать вышеупомянутую молитву Владимира (по Иакову) молитвою христианина являются слова автора «Похвалы», что Владимир искал женитьбы на Анне с тою целью, «да ся бы болма на крестьяньскый закон направил», из чего Соболевский выводит заключение, что киевский князь до самой женитьбы на греческой царевне не был христианином. Каким образом получается это заключение, понять очень нелегко. И как бы ни переводили, как бы ни комментировали указанные слова защитники летописного рассказа, в них не заключается совсем указания на крещение Владимира в Корсуни; а при том понимании этих слов, какое находится у проф. Соболевского и у г. Матченко, получается немалая несообразность: оказывается не то, что Владимир крестился в видах получить руку царевны Анны, как передает летописная повесть, а совершенно напротив – киевский князь «женился на православной царевне, чтобы скорее войти в лоно церкви», как говорит г. Матченко[382]. Объяснение оригинальное!.. Ужели, в самом деле, Владимир сначала женился, а потом уже принял крещение? Разве для принятия христианства необходим был брак с православной царевной? Если да, то почему же? Наконец, возникает недоумение, признают ли защитники летописи справедливыми, по крайней мере, сведения того источника, который взялись защищать, т. е. летописной повести, если они допускают вышеуказанное толкование слов Иакова?

Конечно, автор «Похвалы Володимеру» своим выражением, что св. князь искал руки греческой царевны с тою целью, «да ся болма на крестьяньскый закон направил», не хотел сказать того, что предполагает проф. Соболевский и что утверждает г. Матченко. Уверенный, что Владимир взял Корсунь уже христианином, Иаков отмечает лишь то, что киевский князь домогался руки Анны с целью полного утверждения себя в христианстве, вящего укрепления в вере, которая была еще для него верою новою. Ничего подобного замечанию Иакова мы не находим в летописи, по которой Владимир предпринимал Корсунский поход язычником. Очевидно, древние писатели ясно сознавали различие между обещанием креститься и желанием более утвердиться в христианстве, принятом, конечно, ранее; но в настоящее время такое различие дается нелегко ученым исследователям…

Вообще, рассматриваемые слова Иакова не заключают указания и не приводят к мысли, будто Владимир до самого брака с Анною не был христианином.

Что представленное нами понимание (соблазнительных для г. Соболевского и перетолкованных г. Матченко) известий Иакова о Корсунском походе св. Владимира совершенно правильно, это мы можем подтвердить авторитетом таких ученых лиц, как Срезневский, Погодин, Бутков, проф. Малышевский, пр. Макарий, проф. Голубинский. Ужели все эти почтенные ученые не сумели понять свидетельства Иакова и в своих толкованиях подвергли его искажению, а вполне правильно понял и разъяснил его г. Матченко? Легко ли поверить этому?! А между тем Срезневский, напр., из анализа «Похвалы» и особенно помещенной в ней молитвы Владимира под Корсунью пришел к тому выводу, что «сочинитель отделял факт крещения Владимира от факта о водворении веры в земле Русской и мог даже считать поход Владимира совершившимся тогда, когда сам был просвещен св. крещением в Киеве или в каком-нибудь другом месте», а из показания года Корсунского похода и видно, «что он действительно так и считал». Бутков с особенною силою указывает, что Владимир предпринимал поход под Корсунь «на тот единственно конец, чтобы привести оттуда христиан и попов в свою землю, к научению народа русского вере православной»[383], а не для своего личного крещения. Разве не то же самое говорили и мы? Г. Матченко с особенным удовольствием отмечает мысль проф. Малышевского, «что раз мы оставили летопись – догадкам и предположениям конца не будет»[384], следовательно, единственное спасение – верить только этому источнику. А между тем проф. Малышевский в своей рецензии на «Историю» Голубинского нимало не сомневается в точности выводов, сделанных историком из показаний Иакова. Как же смотрит на это обстоятельство г. Матченко?

Сам Иаков, по нашему мнению, блистательно подтверждает правильность сделанных нами разъяснений его свидетельства. Как мы говорили выше, он ясно и точно указывает, что Корсунь взята Владимиром «на третье лето по крещении» его, следовательно, под стенами осажденного греческого города молился не язычник киевский князь, и брак его с греческой царевной нужен был не для принятия христианства. Это указание Иакова, как изобличающее полную несостоятельность мнения о крещении Владимира в Корсуни и подрывающее правильность летописной хронологии, является для защитников летописи камнем сильного преткновения и крайнего соблазна и решительно обезоруживает их. Но заранее намеченная цель защитить летопись заставляет преодолевать все препятствия. И действительно защитники летописи, чтобы устранить неблагоприятное для них свидетельство мниха Иакова, прибегают к различным средствам – к перетолкованиям слов «Похвалы», к натянутым объяснениям и гипотезам, унижаются даже до того, что обвиняют Иакова в недобросовестности, едва не в намеренной лжи и под., о чем поподробнее мы надеемся сказать несколько ниже. Но, несмотря на все попытки умалить значение приведенного выше указания Иакова на время взятия Корсуни, один из защитников летописи, г. Матченко, признает, что это место «Похвалы» «можно понимать» так, как понимает проф. Голубинский[385], т. е. в смысле решительно неблагоприятном для летописи. Признание очень важное!

Уж если защитник летописи находит возможным принять понимание Голубинского касательно слов Иакова «на третье лето (по крещении) Корсунь город взя» (Владимир), то это понимание и следует признать правильным и совершенно законным. Ведь не только трудно, но и решительно невозможно допустить, чтобы защитники летописи не доказали несостоятельности того мнения, которое им необходимо отвергнуть, и если они вынуждены признать его удобоприемлемость, то тем волей-неволей неизбежно сознают и свое бессилие и крайнюю слабость своей аргументации…

Крещение Владимира Святославича. Миниатюра Радзивилловской летописи

Итак, полагаем, попытка согласить сказание Иакова с летописью по вопросу о месте Владимирова крещения и доказать, что «Похвала» признает местом такого события Корсунь (хотя об этом и не сказано прямо), должна быть отнесена к числу неудачных и несостоятельных. По Иакову, Владимир крестился не в Корсуни, а где-то в другом месте и до Корсунского похода, следовательно, не на чужбине, а в пределах своего Отечества; место этого события в древнейших памятниках (кроме летописи) не названо; в XII в. о нем передавали различно, и утвердительно обозначить его не представляется возможности в настоящее время. Правда, это молчание важнейших источников защитниками летописи истолковывается в свою пользу, как «не препятствующее верить рассказу» этой последней – возражают против Киева как места крещения Владимира[386], отрицают возможность такого события в Василеве[387]; но разве отсюда можно выводить как необходимое заключение, что Владимир принял крещение в Корсуни? Ведь и этот греческий город как место Владимирова крещения не обозначен ни у мниха Иакова, ни у автора «Сказания», ни у преп. Нестора, между тем как, по крайней мере для первого из них, не только была возможность, но и, как мы говорили, необходимость сделать подобное замечание. Конечно, защитники летописи ко всем несогласным с нею показаниям о месте крещения равноапостольного князя прилагают слова автора летописной повести: «не сведуще право глаголют», видят в них непреложную истину, с величайшим усердием комментируют в свою пользу, строят на основании этих слов обвинения другим исследователям[388], как будто устами неизвестного составителя летописной повести действительно вещает сама абсолютная правда. На самом же деле, аргументация, основанная на словах летописи «се не сведуще право глаголют» и т. д., слишком шатка. Мы имели случай говорить о ней[389] и сейчас ниже сделаем по поводу ее некоторые замечания при оценке мнения проф. Кирпичникова.

Между тем как г. Матченко и проф. Соболевский пытаются согласить показания мниха Иакова с показаниями летописи по вопросу о месте Владимирова крещения и находят, что и автор «Похвалы» признает такое знаменательное событие для Руси совершившимся в Корсуни, проф. Кирпичников рассуждает несколько иначе. По его мнению, Иаков в указанном вопросе не подтверждает летопись (как, однако, не согласны между собою ее защитники!); несогласие этих двух источников – ясное, но преимущественная правда, как думает ученый профессор, не за «Похвалою Володимеру». Летописный рассказ о крещении Владимира, по мнению Кирпичникова, – легенда, чрезвычайно приукрашенная и малодостоверная в подробностях, но основа ее, особенно там, где говорится о Херсонесе как месте крещения св. Владимира, «может выдержать самую строгую критику». Ввиду такого решительного заявления проф. Кирпичникова не излишне обратить внимание на его аргументацию.

«Память и похвала кн. русскому Владимиру, – рассуждает проф. Кирпичников, – на которую ссылаются те, кто отвергает крещение Владимира в Корсуни, документ, несомненно, древний и подлинный, но это не повествование, а риторически украшенное „слово“, цель которого не изложение событий в исторической последовательности его частей, а прославление его. „Память“ несколько раз переходит от Владимира к Ольге и обратно и ничего не говорит о месте крещения Владимира. Может ли она, – спрашивает профессор, – составить достаточный противовес обстоятельному рассказу летописи, которая даже сличает разные сказания о месте крещения, ее источнику – житию Владимира и проложному сказанию?»[390]. Отвечаем решительно и с уверенностью: может, и вот почему. Не будем говорить о том, что Иаков – наш древнейший и, след., авторитетный писатель, что он жил не только раньше автора летописной повести, но и самого летописца, что свою «Похвалу» он составлял на основании устного предания, очень близкого ко времени св. Владимира и, следовательно, вполне заслуживающего доверия, – это положение, полагаем, достаточно разъяснено нами выше, и его одного довольно для того, чтобы противопоставить авторитет Иакова авторитету летописного сказания. А кроме того, в пользу автора «Похвалы», как не признающего Корсунь местом крещения св. Владимира, говорят: 1) те, которые, как засвидетельствовано в летописи, признавали крещение св. князя совершившимся или в Киеве, или в Василеве, или где-нибудь еще дома – на Руси; 2) хронологические указания преп. Нестора и автора «Сказания» об убиении Бориса и Глеба; 3) отчасти также сообщения иноземных писателей; не будем указывать на Бандуриево греческое сказание о крещении Владимира и на сагу об Олаве, ссылкой на которые чрезвычайно недовольны защитники летописи[391], и без них, без этих легендарных свидетельств, показание «Похвалы», будучи подтверждено другими историческими свидетельствами, может составить не только достаточный, но и слишком сильный противовес «обстоятельному рассказу летописи». Несколько ниже мы надеемся подробнее ознакомиться с этими историческими указаниями, подтверждающими мысль о крещении Владимира не в Корсуни, а сейчас остановимся несколько на том предании, которое признавало крещение равноапостольного князя совершившимся или в Киеве, или в Василеве, или, может быть, в каком-нибудь другом месте, но на Руси. При внимательном рассмотрении это предание может вести к выводам крайне неблагоприятным для повести о крещении Владимира в Херсонесе; но, как и следует ожидать, защитники этой повести не придают ему никакого значения. Проф. Кирпичников полагает, что летопись не только знает, но и сличает разные сказания о месте крещения Владимира, следовательно, основывает свой рассказ на критической проверке сведений; а г. Матченко находит даже, что летописец говорит с иронией и видимым пренебрежением к подобным слухам[392], как человек, вполне уверенный в правоте своего мнения. Но в чем же на самом деле выразилось это сличение сказаний, в чем видна ирония? Разве сказать бездоказательно: «не сведуще право глаголють» значит сличать сказания и отыскать истину?

Такой способ открыть правду был бы уж слишком прост!.. А чтобы видеть в указанных словах летописи иронию и видимое пренебрежение, для этого нужна некоторого рода особенная способность вычитывать из исторических свидетельств то, чего в них нет.

Но, предположим, что автор летописной повести действительно сличает разные сказания о месте крещения св. Владимира, что он иронизирует над несогласными с его мнением; что же следует отсюда? Разве это доказательство.

В настоящее время церковно-историческая наука располагает некоторыми разноречивыми известиями о месте и времени крещения Владимира, и, несмотря на то что многие ученые делали попытки сличить, проверить эти свидетельства и на основании критического рассмотрения их прийти к точному и основательному ответу по сомнительному вопросу, попытки их не увенчались достодолжным успехом. А если ученым нашего времени нелегко и даже положительно трудно разобраться в разногласиях по запутанному вопросу о крещении Владимира, то можно ли допустить, что задача эта вполне удалась неизвестному автору летописной повести, писателю XII в., который, таким образом, по критической проницательности достоин стать выше университетских профессоров XIX в.?!

Полемизируя с проф. Голубинским, г. Матченко иногда «говорит с иронией» о его доказательствах, но допустить на этом основании, что проф. Голубинский вполне не прав, было бы поспешно и, пожалуй, несколько наивно!.. Разве не то же самое следует сказать о том аргументе, что автор летописной повести о крещении Владимира сличает разные сказания об этом событии, что он иронизирует над теми, которые не согласны с его мнением. Сличение разноречивых данных не есть еще ручательство за безусловную правильность вывода, ирония – не доказательство.

Правда, проф. Кирпичников указывает, что летопись, при этом сличении разных сказаний о месте Владимирова крещения, основывается на «житии» св. князя как первоисточнике и, следовательно, стоит на почве вполне твердой и могущей выдержать самую строгую критику. Но что же разумеет ученый профессор под этих «житием»? Вероятно, то сочинение, которое открыто преосв. Макарием, которое начинается словами «аще убо бысть малым преже сих лет» и которое некоторыми учеными действительно признается прототипом летописной повести, но это произведение не принадлежит к числу надежных (по Соболевскому, оно, напротив, есть сокращение летописного рассказа), и хронологическая несостоятельность его, кажется, не может подлежать сомнению[393]. И если это «Житие» действительно послужило источником для летописной повести при решении недоуменного вопроса о месте крещения Владимира, то выбор именно его со стороны неизвестного писателя не может быть назван удачным и основательным, тем не менее, думаем, что такой выбор способен доказывать уменье автора сличать, критически проверять и оценивать разные исторические свидетельства и извлекать из них заслуживающие наибольшего доверия.

Для большего противовеса авторитету Иакова проф. Кирпичников присоединяет к «обстоятельному рассказу летописи и ее источнику – житию Владимира» и проложное сказание. Нетрудно понять, как слаба поддержка, основанная на таком памятнике, и как незначителен противовес. Древнейшее известное теперь проложное сказание относится к XIII в. и едва ли могло явиться раньше, так как оно говорит уже о святом Владимире, а канонизация крестителя земли Русской, по всей вероятности, совершилась, как мы говорили выше, не ранее 1240 г. Справедливо ли таким, сравнительно поздним, произведением проверять правильность показаний писателя XI в.? И вообще, мнение, основанное на таких не особенно надежных источниках, как «житие Володимера» и проложное сказание, может ли быть предпочтено свидетельству Иакова, подтверждаемому притом, как сказано выше, и другими важными историческими данными? Проф. Кирпичников и сам признает выдающийся авторитет писателя «Похвалы», но старается умалить его, указывая, что «Память и похвала Володимеру» не есть историческое сочинение, а риторически украшенное слово, что в ней события передаются не в исторической последовательности и рассказ несколько раз переходит от Владимира к Ольге и обратно.

Святой князь Владимир. Икона Деисусного чина. XV в.

Мы уже упоминали о том, как защитники летописи пользуются представленным доказательством, как они истолковывают в своих интересах ссылки на последовательность или непоследовательность фактов в «Похвале Володимеру», судя по тому, находят ли возможным понимать свидетельство Иакова в пользу летописи или нет. Для историка важно не то, переходит ли Иаков несколько раз от Владимира к Ольге и обратно, а то, к каким годам писатель «Похвалы» относит важные, интересующие читателя, события из жизни св. Владимира, а эти-то именно указания и можно найти у Иакова, причем последовательность фактов легко восстановляется сама собою. Вопрос, след., сводится не к тому, какая цель написания «Похвалы», изложено ли в ней событие крещения Владимира в исторической последовательности, а к тому, можно ли иметь веру к показаниям Иакова; но это вопрос уже совершенно иной: он касается древности и авторитетности «Похвалы», а об этом предмете мы достаточно говорили выше.

Второе основание считать, «вопреки мниху Иакову», Корсунь местом крещения Владимира проф. Кирпичников выражает так: «Нельзя считать вероятной войну Владимира с империей немедленно после того, как он принял веру этой империи от рук духовенства, бывшего в зависимости от клира константинопольского, между тем как его поход на Корсунь до крещения может быть легко объяснен. Весьма важное арабское известие тоже ставит в связь крещение Владимира с его женитьбой на Анне»[394]. Нелегко понять подобное основание! Ужели крещение Владимира, принятое им от духовенства, стоящего в иерархической зависимости от церкви Константинопольской, на самом деле обязывало русского князя не поднимать оружие против Византии, хотя бы того требовали или его личные интересы, или интересы государства? Могло ли духовенство, крестившее Владимира, возлагать на новокрещеного князя подобное обязательство, и в каких видах, и мог ли принять его сам князь?

Несколько позднее мы видим, что сын Владимира, Ярослав, ведет войну с греками и отправляет свое войско не на Корсунь, а самый Царьград[395], и это в то время, когда Русская церковь получала своего первосвятителя митрополита непосредственно из Константинополя, – ясное дело, что иерархическая зависимость нашей отечественной церкви от цареградского патриарха не налагала никаких обязательств на русского князя в отношении Византийской империи; тем меньше оснований думать, чтобы об интересах империи заботилось то духовенство, которое крестило Владимира и которое не имело с Византиею никакой связи, кроме духовной.

Но станем на точку зрения проф. Кирпичникова: он признает невероятной или маловероятной войну Владимира с империей немедленно (по Иакову, на третье лето по крещении) после принятия князем веры этой империи. Насколько же маловероятным нужно считать вторичный поход Владимира на Корсунь не только после крещения, но и после женитьбы на греческой царевне, после того как Корсунь была уже возвращена грекам, как вено за Анну, и самое крещение киевского князя совершено было не духовенством, зависящим от клира константинопольского, а непосредственно самими греками, давшими нашей церкви пастырей?

По взгляду проф. Кирпичникова, подобный военный поход не только маловероятен, но, очевидно, и совершенно невозможен; а между тем г. Матченко, тоже защитник летописи, решительно настаивает на его вероятности и полной возможности. «Вторичное взятие Корсуни, – говорит этот автор, – свидетельствует лишь о том, что родственная и духовная связь с греками не могла остановить Владимира в его непреодолимом влечении на юг»[396]. Как же могло воспрепятствовать такому влечению киевского князя принятие им крещения от рук духовенства даже не греческого, а только стоявшего в зависимости от греков, когда пред «непреодолимым влечением Владимира на юг» ничего не значила даже «родственная и духовная связь» с Византией? Очевидно, защитники летописи, идя к одной цели – к оправданию летописного рассказа о крещения Владимира, но путями разными, впадают в противоречие между собою и тем сами побивают себя. И это случается с ними не раз, что увидим и ниже.

Проф. Кирпичников в пользу представленного им основания за Корсунь как место крещения Владимира ссылается на одно «весьма важное арабское известие», под которым с полною уверенностью нужно разуметь известие Яхьи Антиохийского, но о том, какого рода сведения сообщаются этим арабским писателем и как пользуются ими защитники летописи, мы надеемся сказать далее. Во всяком случае, полагаем, свидетельство Яхьи при сопоставлении с другими историческими памятниками, может выяснить причины войны Владимира с греками и то, мог ли св. князь предпринять Корсунский поход после личного крещения или же непременно должен был сделать это до крещения.

«Наконец, – говорит проф. Кирпичников, – за Корсунь внутренние основания и многие параллели. Новую веру удобнее было принять в новом месте и преимущественно в таком, где все окружающее ей соответствовало. В Киеве, где стояли капища, в Василеве, где таковые могут предполагаться с полным основанием, крещение князя и дружины его не могло в должной торжественности быть обставлено, а, напротив, могло встретить противодействие со стороны горячих приверженцев старой веры, которое, во всяком случае, нарушило бы мирный характер великого акта. В Корсуне же с его великолепными храмами и святынями, среди сплошь христианского населения, крещение Владимира могло совершиться в такой форме, которая была вполне достойна государя великого народа. А когда новообращенный князь Владимир вернулся в Киев с победоносною дружиною, тоже окрещенною, с множеством священников, хоругвей и икон, сопротивление воле его могло проявиться разве в частных и незначительных случаях»[397].

Таковы представленные Кирпичниковым внутренние основания к тому, чтобы, согласно с летописью, признавать Корсунь местом крещения св. Владимира. Небезынтересно сопоставить эти доказательства с рассуждениями других защитников летописи, чем уже можно хотя отчасти определить правильность и основательность аргументации их.

Кирпичников признает маловероятным мнение о крещении Владимира в Василеве (как предполагает проф. Голубинский), потому что в этом городе с полным основанием можно предполагать существование языческих капищ. А г. Матченко, разбирая мнение Голубинского, с уверенностью и решительностью заявляет, что «до крещения Владимира Василев даже не существовал; стало быть, и крещения в нем не могло быть. Первый раз упоминается он в летописи под 988 г.» и т. д.[398], хотя далее тот же автор, непонятно зачем, подвергает критике мнение о крещении Владимира в Василеве, который уже признан несуществовавшим.

Итак, с одной стороны – Василев, ко времени принятия св. киевским князем христианства еще не основанный и не существовавший, с другой – тот же Василев, и к тому же самому времени уже украшенный языческими капищами, – как понять эти разногласия, и можно ли разобраться в подобной путанице?!

Конечно, г. Матченко слишком быстро и спешно порешил, что Василев до 988 г. даже и не существовал; ему по крайней мере следовало бы обратить внимание на то предание, более древнее летописной повести, которое предполагало крещение Владимира возможным именно в этом городе. Называя держащихся такого мнения «несведущими право», автор летописной повести совсем не дает понять, что во время принятия христианства Владимиром Василева не было, чем, безусловно, доказывалась бы полнейшая несостоятельность несогласного с ним предания; отсюда одно из двух следствий: или Василев существовал до 988 г., и, значит, не прав г. Матченко, или, если этот город основан после крещения Владимира – в 988 г., а может быть, и позднее, то автор летописной повести, которому защитники летописи усвояют уменье разобраться в различных сказаниях о месте Владимирова крещения, на самом деле далеко не был так проницателен – город, не существовавший до 988 г., принял за существовавший и не в состоянии был указать явную неправдоподобность древнего предания, голословно лишь назвав его неправильным. Ни тот, ни другой вывод, думаем, не может говорить в пользу защитников летописи.

Далее Кирпичников признает, что крещение (личное) Владимира могло встретить противодействие со стороны горячих приверженцев язычества.

Не так думает г. Матченко. «Приступить решительно к крещению народа, – говорит он, – Владимир мог еще бояться, но за свое собственное, при той симпатии, которою он пользовался в среде дружины, не было к тому решительно никакого основания»[399]. В другом месте тот же автор, в некоторое несогласие с собою, признает даже, «что никакого нет основания к предположению, чтобы Владимир боялся выступить и на подвиг крещения народа из опасения возмущения»[400]. Нелегко согласить подобные рассуждения защитников летописи: они относятся между собою почти как противоположности, как положение и отрицание. Какой же на самом деле должен быть дан ответ на вопрос: могло ли крещение Владимира встретить противодействие язычников, или же подобное опасение не имело решительно никакого основания?

По мнению Кирпичникова, сопротивление воле князя могло проявиться гораздо слабее, когда Владимир вернулся в Киев с победоносною и окрещенною дружиною. Г. Завитневич думает точно так же, предполагая, что Владимир заявил о своем переходе в христианство только по возвращении из Корсунского похода, хотя лично крестился раньше. А г. Матченко относится к такому предположению с крайним скептицизмом и возможность сильного и опасного сопротивления князю признает не заслуживающей доверия. Опять разногласие между защитниками летописи! Разве оно не показывает, как слабы даже те доводы, которые самоуверенно выставляются могущими выдержать самую строгую критику, но которые на самом деле плохо признаются даже и самими защитниками летописи. Подвергать подобные разногласящие друг другу доказательства подробному и нарочитому разбору не представляет, полагаем, необходимости. Впрочем, нужно заметить по поводу мнения Кирпичникова, что если Владимир опасался противодействия язычников в случае своего крещения, если он считал за лучшее приступить к крещению народа по возвращении в Киев из похода с победоносною и окрещенною дружиною, то отсюда никак не вытекает необходимое следствие, что и принять христианство он должен был именно в Корсуни. Мысли, подобные сейчас указанным, высказываются и противниками летописи (напр., Голубинским и Завитневичем), следов., основанное на них доказательство есть меч обоюдоострый…

Но защитники летописи, в согласии между собою и в противоположность своим противникам, утверждают, что Владимир должен был принять новую веру в новом месте, с возможно большею торжественностью, которая была бы вполне достойна государя великого народа.

Несколько выше мы замечали, что для сообщения полной торжественности акту крещения Владимир, по примеру своей бабки, мог бы отправиться в Константинополь; ужели он не достоин креститься там? Но св. князь дошел только до Корсуни. Возможность и важность такого замечания сознает г. Матченко и тщетно пытается ослабить его[401]. Но почему Владимир непременно должен был добиваться торжественности своего крещения? Если он принял христианство по убеждению в превосходстве его пред язычеством, в чем нельзя сомневаться и по мнению защитников летописи[402], то к чему же погоня за внешностью, за обстановкой, за пустой формой, которая притом приобреталась ценою немалых усилий и предприятий рискованных? Говорят, того требовало достоинство государя великого народа, т. е., говоря иначе, пустое тщеславие или гордость; совместим ли этот порок с действительным убеждением Владимира в превосходстве христианства, с его искренним желанием принять святую веру? Да едва ли и сам Владимир, считавший себя сильным брать дань только с народов, носящих лапти, а не сапоги[403], был слишком высокого мнения о своем княжеском достоинстве. Здесь нам невольно припоминаются следующие справедливые слова Голубинского: «Когда предполагают во Владимире гордость могущества и славы и крайнюю щекотливость этой гордости, то представляют его себе каким-то Тамерланом, завоевателем полусвета, чего на самом деле вовсе не было и без чего предполагаемая в нем гордость становится совсем невероятною, заставляя воображать его человеком до последней степени смешным»[404].

Указывают на то, что Владимир при своем крещении не мог же «не соблюсти и по отношению к себе лично, как князю, известного рода этикета»[405]. Уж не ради ли этого этикета нужно было затевать войну, осаждать Корсунь, грозить Константинополю, стращать византийских императоров, тратить время, деньги, войско при крайней еще сомнительности благополучного окончания военного похода?. Возникает даже такой вопрос: о чем же Владимир более заботился – об этикете ли и торжественной обстановке своего крещения, или же о принятии новой веры, в истинности которой он был уже убежден?!

Нет! Не с пустыми мечтами о своем достоинстве, не с заботами о торжественности приступил Владимир к святому таинству крещения, возрождавшему его к новой жизни!

«Како взыска ты Христа?» – спрашивает митр. Иларион, обращаясь к крестителю земли Русской. И отвечает: «…не виде апостола, пришедша в землю свою… не виде бес изгоняща именем Христовым, болящий здравующа… без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един, Творец видимым и невидимым, небесным и земленым, и яко посла в мир спасения ради возлюбленного Своего Сына. И си помыслив, вниде в святую купель»[406]. Вот с какими помыслами приступил Владимир к крещению!

Мних Иаков указывает, что Бог просветил сердце князя Владимира принять крещение[407], а преп. Нестор, как бы в пояснение этих слов «Похвалы», говорит, что Владимиру было какое-то особенное откровение и призвание свыше, «некое занятие», подобное тому, которое в древности было Плакиде («иди и крестися»), явление Божие, сделавшее его христианином[408]. Почему же Владимир, сам шедший навстречу христианству, просвещенный свыше, призванный к перемене веры, непременно должен был добиваться известного рода этикета, достойной обстановки и пр.? Мог ли и должен ли он был говорить: «пожду и еще мало»[409], откладывать свое крещение под различными предлогами и принять его тогда, когда заставила внешняя необходимость? Где же здесь убеждение, просвещение и призыв свыше? В чем же величие подвига, сделавшего Владимира равноапостольным князем и святым по жизни? «Вряд ли он мог бы быть таковым для России, – говорит г. Матченко, – если бы крестился только по внешности, в интересах личных, житейских»[410]. А разве не к таким интересам относятся желание показать свое достоинство, заботы об этикете, о торжественности обстановки, домогательство руки Анны, ради чего, по летописи, и крестился Владимир?

Вообще же указание защитников летописи на то, что Владимир должен был креститься торжественно, но не мог сделать этого дома – на Руси, указание, признаваемое ими важным свидетельством за Корсунь как место принятия св. князем христианства, на самом деле далеко не достигает цели и не представляет собою неопровержимого доказательства, и один из защитников летописи, как мы знаем, проговорился, что, «пожалуй, можно сказать, что едва ли Владимир акту своего крещения хотел придать торжественность», т. е., поясняет этот автор, «нет основания думать, чтобы он хотел креститься именно в Царьграде»[411]. Но ведь нет никаких оснований утверждать, что св. князь желал непременно креститься и в Корсуни!..

Вопрос о месте крещения Владимира мы рассматривали доселе безотносительно к вопросу о времени этого события, между тем хронологические данные наших древнейших источников решительно говорят, по нашему мнению, за то, что св. Владимир принял крещение не в Корсуни. Конечно, защитники летописи истолковывают и перетолковывают эти данные по-своему, в своих целях, но как, об этом мы сейчас и будем вести речь.

Но в дополнение к сказанному о месте крещения св. Владимира считаем не излишним сделать еще одно замечание. Чем можно объяснить различные предания о месте Владимирова крещения – торжественностью ли этого события или же, напротив, недостатком торжественности, скромностью и простотой? Ясное дело, что вполне естественно было бы остановиться на второй причине. «Крещение Владимира, – говорит г. Завитневич, – совершено было скромно, без особой торжественности и на первых порах было скрыто от народной массы. Это необходимо допустить ввиду смутного и сбивчивого представления первоисточников об этом акте»[412]. Совершенно то же говорили и мы, доказывая, вопреки Костомарову, что Корсунь как место крещения св. Владимира не могла исчезнуть из памяти русского народа и замениться произвольно то Киевом, то Василевым, то каким-нибудь другим отечественным местом[413]. Совершенно не так думают защитники летописи. По их мнению, причиною разнообразных толков о том, где крестился св. Владимир, послужило именно торжественное совершение такого акта в Корсуни, в чужой земле[414]. Непонятно, однако, как событие, происходившее торжественно, могло подать повод к самым произвольным догадкам! А свидетели крещения? Их было немало. Разве они не могли принести на Русь, и особенно в Киев, и распространить здесь самые точные сведения о принятии Владимиром христианства?

Затем, крестители земли Русской – греческие священники из Царьграда и Корсуни – непосредственные очевидцы и свидетели Владимирова крещения? Ужели они молчали об этом торжественном событии, которое должно было служить для русских людей ближайшим примером и образцом к перемене веры? Наконец, вещественные памятники, взятые Владимиром из Корсуни, могли напоминать русскому народу, а киевлянам в особенности, что именно здесь, в этом городе, совершилось то знаменательное событие, которое было зарею новой христианской эры для нашего Отечества. Кому же была нужда и какая необходимая причина выдумывать и сочинять разные, маловероятные сказания о месте крещения Владимира, которые г. Матченко считает ни более ни менее как народными сплетнями?[415] Хороши, однако, сплетни, когда дело касается такого выдающегося события, как начало христианства на Руси, – события, о котором каждому русскому, без сомнения, хотелось знать одну правду, а не сплетни. И с какой стати народ, прежде чем узнать о случившемся от лиц, близко знакомых с делом, начал придумывать, где же бы могло совершиться крещение св. князя? Нужно заметить и то, что автор летописной повести, умеющий, по словам защитников летописи, разбираться в разногласных известиях о событиях, едва ли имел в виду и мог останавливаться своим вниманием на народных сплетнях, и если он говорит о тех, которые признавали крещение Владимира совершившимся на Руси, то, без сомнения, потому, что мнение это считал заслуживающим упоминания.

Памятник князю Владимиру в Киеве во время крестного хода. 1888 г.

Возможность сплетен, т. е. различных толков о месте крещения св. Владимира, г. Матченко объясняет и тем, что в «тогдашнее время не было газет» (газеты во времена св. Владимира!..)[416]. А разве газеты не распространяют маловероятные известия? А если бы г. Матченко каким-нибудь чудом предъявили газету современную началу христианства русского, в которой было бы сказано, что Владимир крестился или в Киеве, или в Василеве, или еще где-нибудь, только не в Корсуни, то кто мог бы поручиться, что автор статей в «Страннике» не счел бы это известие за газетную утку?!

Кирпичников предполагает, что «источник тех несведущих, которые говорили, что Владимир крестился в Киеве, или в Василеве, или еще где-то», заключается в том, что св. князь, внутренне предрасположенный к христианству еще до Корсунского похода, не скрывал этого от близких людей[417]. Можно ли понять такую причину? Как же близкие к Владимиру люди, посвященные им в сокровенные тайны, могли не знать, где же действительно совершилось крещение князя, и, вместо отыскивания правды (что для них было очень легко), стали строить свои гипотезы о месте этого события?!

VI

В теснейшей связи с вопросом о месте крещения св. Владимира стоит и вопрос о времени этого события, отчасти правильность решения первого из них находится в зависимости от правильности решения второго. Здесь, при определении времени принятия Владимиром христианства, приходится иметь дело с такими точными данными, которые, кажется, не должны бы возбуждать резких разногласий и подавать повод к перетолкованиям, чего, однако, к сожалению, нет. Весь вопрос, по-видимому, сводится к простому умению считать; но оказывается, что это умение – дело крайне мудреное, что каждый исследователь считает по-своему, не признавая правильными вычисления других.

Важные для решения вопроса о времени крещения Владимира хронологические данные, находящиеся в древнейших памятниках отечественной литературы, суть следующие: по Иакову, Владимир, умерший в 1015 году, «по святом крещении поживе 28 лет». «„Сказание“ о Борисе и Глебе» неизвестного автора почти повторяет слова Иакова: «…многым днем минувшим, летом 28 по святом крещении, въпаде Володимер в недуг крепок», от которого и скончался. Пр. Нестор годом крещения св. князя признает 987-й. Основываясь на этих данных, принимая по внимание, что они находятся в древнейших и авторитетных памятниках, г. Завитневич действительно и приходит к тому выводу, что Владимир крестился в 987 г., что решительно не согласно с хронологией Начальной летописи. Защитники последней для оправдания ее показаний делают попытку доказать, что вышеприведенные данные древнейших источников не только не противоречат летописной хронологии, но даже подтверждают ее.

Возражая Завитневичу и опровергая его вычисления касательно года Владимирова крещения, проф. Соболевский говорит: «Г. Завитневич, определяя год крещения по Иакову, предполагает, что в его 28 г. нужно видеть ровно 28 – не больше и не меньше, и потому отсчитывает эти 28 лет от 15 июля 1015 г. по точным правилам арифметики. Конечно, у него получается 987 г. Но древние русские люди были мало знакомы с именованными числами и производили действия с ними не по арифметическим правилам, а как-нибудь проще, вероятно, по пальцам; при этом, высчитывая годы от события до события, они обыкновенно включали в их число оба года, в которые совершились эти события»[418].

Таким образом, проф. Соболевский не согласен с г. Завитневичем уже в самом способе вычисления лет, который, по его мнению, двоякий: первый – по точным правилам арифметики и менее верный для решения данного вопроса, его держится Завитневич, второй – более простой, по пальцам, при помощи его ведутся вычисления годов в летописи и, вероятно, вычисляет сам ученый профессор. Правильность своего положения Соболевский доказывает несколькими примерами. Таким способом, какой им указан, рассуждает ученый профессор, «наш древний летописец в известном хронологическом перечне определил количество лет княжения русских князей, сосчитав все годы с года вступления на стол по год смерти включительно. Так Ярополк, по перечню, княжил 8 лет, Ярослав – 40 лет, хотя из летописного рассказа видно, что первый был убит на 8-м году, прежде чем исполнилось целых 8 лет княжения, а второй умер на 40-м году, опять прежде истечения 40 лет княжения». Далее Соболевский указывает на число лет сидения Судислава в порубе и число лет жизни Владимира Мономаха и на основании представленных примеров приходит к такому заключению: «Чтобы узнать год крещения Владимира по Иакову, мы должны вычесть из 1015 не 28, а 27 и признать искомым годом 28-й = 988-й год, т. е. тот год, под которым говорится о крещении в летописи»[419]. Несколько ниже возвращаясь к летописному способу счисления, проф. Соболевский говорит: «Мы принимаем за первый год самый год события, согласно с древнерусским способом вычисления, употребленным между прочим и в нашей древней летописи», и представляет пример: «Жена Яня, Яневая, умерла в 18-й год по смерти Феодосия Печерского. Смерть ее упоминается под 1091 г, а смерть Феодосия – под 1074 г., следов., за первый год принят год смерти Феодосия»[420].

Уже количество представленных проф. Соболевским примеров в подтверждение правильности понимания им летописи показывает, что в данном случае этот ученый чувствует себя на почве самой твердой. Но – странное дело – г. Завитневич не только не доказывает, что летопись не так ведет свое счисление, как указывает Соболевский, но совершенно согласен со своим критиком, что первым годом нужно считать год возникновения известного события, и в подтверждение представляет почти все те же примеры, какие приводятся и Соболевским[421]. От чего же зависит и в чем заключается разногласие этих двух исследователей? А разногласие это зависит от того, как понимать те 28 лет, которые, по Иакову, Владимир прожил по святом крещении – нужно ли видеть в них летописный способ счисления годов или же несколько иной? Проф. Соболевский, конечно, держится первого, утверждая, что древние русские люди считали попросту, по пальцам, как показано на вышеуказанных примерах из летописи, и что Иаков держался такого же счисления.

Так ли это на самом деле? Правильно ли понимает проф. Соболевский хронологические указания Иакова?

Но, прежде чем говорить об этом, позволяем себе сделать некоторые замечания отчасти о счислении летописи, отчасти – о некоторых примерах, представленных Соболевским в известных уже видах. В «известном хронологическом перечне», откуда брал свои примеры и проф. Соболевский, значится: от Рождества Христова до Константина 318 лет, от Константина до Михаила лет 542, а первым годом Михайлова царствования признается 852-й, т. е. 318+542 = 852 (по Соболевскому, может быть, 317+541=852?). Как назвать такое счисление?

Ссылаясь в подтверждение своего мнения на числа лет княжения Ярополка и Ярослава, Соболевский выпускает находящееся между ними указание на количество лет княжения Владимира. По летописи, св. князь «княжи лет 37», которые нужно считать от 980 года, когда св. Владимир сел в Киеве, кончая 1015 г. Считаем попросту, по пальцам, признавая первым годом год самого события, и получаем общее число лет княжения Владимира – 36. Неправильность этой даты, особенно ввиду точного указания Иакова на время занятия Владимиром киевского стола, была отмечена нами и выше. Однако г. Матченко, кажется, не намерен признать неточность в разбираемой летописной дате, поэтому первым годом княжения Владимира он признает 978-й, отмеченный мнихом Иаковом, и, приложив к этому году 37 лет, которые, по летописи, правил св. князь, действительно находит год смерти Владимира – 1015-й[422].

Имея целью доказать правильность одной летописной даты (общего числа лет княжения Владимира), защитники летописи должны таким образом признать неточность и неправильность другой (начала княжения Владимира) и тем уже ослабить свое положение, что на хронологические данные нашей Начальной летописи вполне можно положиться.

Нужно сделать некоторое замечание и относительно числа лет княжения Ярослава, указанных в летописи. Какой год нужно считать первым годом этого княжения? По Лаврентьевскому списку, который Соболевский признает наиболее авторитетным и заслуживающим доверия, начало правления Ярослава в Киеве падает на 1016 г.[423] (в Ипатьевской летописи нет этого обозначения), а смерть этого великого князя последовала в 1054 г. Принимая во внимание эти даты, вычисляем летописным способом число лет княжения Ярослава и получаем 39, то есть Ярослав умер на 39-м году своего княжения. Может быть, Соболевский скажет, что первым годом сидения Ярослава в Киеве нужно считать 1015-й, что, по крайней мере, так думал летописец, но в таком случае возникает вопрос: княжил ли в Киеве Святополк Окаянный и как долго, и как нужно понимать указание наиболее авторитетного списка летописи: «Начало княженья Ярославля в Кыеве, в лето 6524»?

Мы не отрицаем, что летопись признает за первый год самый год события; но она, видимо, различает полное число лет, протекших между двумя какими-нибудь событиями, счисление от года до года[424] и счисление годов только приблизительное. Когда летопись говорит, что «Ярополк княжи лет 8», «Ярослав княжи лет 40» и т. д., то этим дает понять, что в действительности княжение упомянутых лиц обнимает лишь 7 лет, 39 лет… + сколько-то месяцев и дней. Жена Яня умерла на 18-м году по смерти преп. Феодосия, следовательно, между этими двумя фактами протекло полных 17 лет (от года до года). Но летописец не выразился здесь, что предсказание преподобного Яневой сбылось лет чрез 18, а только на 18-м году, как будто давая тем понять, что 3 месяца, 13 дней (от 3 мая до 16 августа) – количество времени не настолько большое, чтобы его можно было округлить в целый год.

Ярослав Мудрый. Фрагмент фрески из храма Св. Софии в Киеве

Иаков выражается точно и определенно: «По святом крещении поживе блаженный князь Володимер 28 лет», чем и показывает, что смерть св. князя постигла его или на 29-м году жизни в христианстве (в самом начале этого года) или в самом конце 28-го, при полном почти истечении его, так что автор «Похвалы» без всякого ущерба для истины мог пренебречь или малым недостатком, или небольшим излишком. В том и другом случае результат получится один и тот же, особенно при счислении по мартовским годам. Во всяком случае, полагаем, есть разница между выражениями 28 лет и лет 28, эти указания нельзя признать равными одно другому, и Соболевский, может быть, не без цели переставил слова в тексте «Похвалы» (вм. 28 лет – лет 28), какового чтения пока неизвестно ни в одной из редакций сочинения Иакова (сличенных издателями «Похвалы» пр. Макарием и проф. Голубинским). Такая произвольная поправка слов Иакова может, по нашему мнению, вести к неправильному вычислению лет…

И действительно, предложенный проф. Соболевским способ определить по Иакову год крещения св. Владимира – вычесть из 1015 – 27 – далеко не представляется верным: нельзя доказать, что 27 = 28, что дата Иакова только приблизительная, далеко не равная обозначаемому в ней числу, а главное, что Владимир и по летописи прожил в христианстве свыше 27 лет; следовательно, между «Похвалою» и летописью в данном случае нельзя установить тождество… Наконец, у Иакова есть одно определенное указание, как сейчас увидим, что Владимир крестился в 987 г.

Мы можем указать, что и защитники летописи в 28 годах жизни Владимира по крещении признают ровно 28. Так, г. Матченко, сказав, что некоторые данные самой «Похвалы» подтверждают летописный год крещения св. Владимира (988-й) говорит: «Понятно, что с этими показаниями Иакова несогласно то, что Владимир жил по крещении 28 лет, потому что тогда год смерти его падает на 1016 (988+28)»[425]. Очень ясно, что для определения действительного года крещения св. князя из 1015 нужно вычесть 28, и получим 987. Это еще раз доказывает согласие защитников летописи, отстаивающих, по их мнению, авторитетнейший источник!..

Установив будто бы то положение, что автор «Похвалы» относит крещение Владимира к 988 г., Соболевский продолжает: «Этот год находит себе подтверждение в дальнейших показаниях Иакова, если мы их сопоставим с показаниями летописными. Он (т. е. Иаков) указывает, что город Переяславль был основан „на пятое лето“ по крещении, т. е. в 992 г.; летопись по древнейшему и наиболее авторитетному списку – Лаврентьевскому – помещает это событие под тем же годом; он говорит, что десятина для Десятинной церкви была установлена Владимиром в „девятое лето“ по крещении, т. е. в 996 г.; летопись по всем спискам помещает установление десятины также под 996 г. Только одно указание Иакова не подтверждает 988 г. как год крещения. Он говорит, что Владимир крестился в „десятое лето“ по убиении Ярополка, случившемся, как сообщает летопись, вскоре после занятия Владимиром Киева»[426].

Итак, собственно двумя примерами, взятыми из «Похвалы» Иакова, проф. Соболевский подтверждает, что и этот писатель (по мнению ученого профессора, далеко не древний и не авторитетный) признает 988 год годом Владимирова крещения. Но почему же ученый, доктор славянской филологии, упустил другие факты из жизни св. князя в христианстве, указанные Иаковом? Последний передает, что Владимир «на другое лето по крещении к порогом ходи, на третье лето Корсунь город взя, на четвертое лето церковь камену святыя Богородици заложи». Пусть о первом из этих событий в летописи не имеется сведений, второе Соболевский признает ошибкой, объясняет невежеством со стороны Иакова, искажением текста первоисточника (справедливо ли это, увидим несколько ниже), но третье событие – основание Десятинной церкви – о нем находятся сведения и в летописи, почему же оно со стороны ученого профессора обойдено молчанием? В Лаврентьевском списке событие это значится под 989 годом, по Ипатьевскому же списку – под 991-м. Проф. Соболевский признает первый список наиболее авторитетным[427], след., уверен, что заложение Десятинной церкви было в 989 г.; по Иакову, это событие имело место на 4-м году крещения Владимира, следовательно, в котором же году произошло самое крещение св. князя?..

Здесь г. Соболевскому в его исчислениях мог бы помочь Ипатьевский список, к указанию которого и прибегает г. Матченко[428], но в таком случае и его по компетентности пришлось бы поставить наравне с Лаврентьевским, и, таким образом, пред нами были бы два списка летописи, оба наиболее авторитетные, и трудно было бы отдать которому-нибудь из них предпочтение. А между тем в распределении событий, следовавших за крещением св. Владимира, эти списки путаются в своей хронологии, чего, конечно, не могут отрицать и защитники летописи, так что им при попытке согласить показания «Похвалы» Иакова с летописными хронологическими данными приходится обращаться от одного списка к другому, признавать правильным то один, то другой, а вместе с тем оба не вполне точными в своей хронологии и требующими исправления. Впрочем, проф. Соболевский твердо держится принятого им мнения, что Лаврентьевский список летописи есть наиболее авторитетный, а потому не прибегает к указаниям списка Ипатьевского; но так как сличить, в интересах летописи, указание Иакова на время основания Десятинной церкви с показанием Лаврентьевского списка о том же событии было затруднительно и даже невозможно, то попытка представить такое сличение даже и не была сделана ученым профессором: она никак не могла увенчаться должным успехом. В данном месте установить согласие между мн. Иаковом и летописью было очень нелегко. Положим, что несогласие это – первое. Однако оно не помешало проф. Соболевскому сказать, что только одно указание Иакова не подтверждает 988 год как год крещения Владимира, – это именно дата смерти Ярополка. Значит, год основания Десятинной церкви, указанный в «Похвале», подтверждает? Каким же образом? Пусть Соболевский разрешит это недоумение на основании Лаврентьевского списка летописи как более авторитетного. Может быть, ученый профессор полагает, что читатели ему поверят на слово, не станут проверять его ученые изыскания, но можно ли допустить, что в наш скептический век все так легковерны?

Но допустим, что только одно указание Иакова не подтверждает летописный год крещения св. Владимира, то именно, что св. князь крестился в «десятое лето» по убиении Ярополка. Как же смотрит на этот противоречащий факт проф. Соболевский? Он смело заявляет, что и «это указание не противоречит 988 г.». «Нам неизвестно, – рассуждает ученый профессор, – к какому году источник Иакова относил смерть Ярополка; весьма возможно, если принять во внимание обстоятельства, описанные в летописи, что занятие Киева Владимиром, случившееся по Иакову в 978 г., произошло значительно раньше, чем убиение Ярополка, приблизительно за год, и источник Иакова относил смерть Ярополка к 979 г.»[429]. Такое объяснение даже и по-видимому нельзя назвать удовлетворительным, и то, что проф. Соболевский признает весьма возможным, на самом деле, кажется, прямо невозможно. По Иакову, Владимир сел в Киеве 11 июня 978 г. Точность указанной здесь даты не поддается никаким перетолкованиям. Остается предположить, что Иаков не вполне хорошо воспользовался своим источником и что некоторые сведения, сообщаемые этим последним, нам неизвестны. Мы уже знаем, что этот пресловутый источник Иакова, который предполагает проф. Соболевский, есть плод изобретательности самого ученого; существование этого источника пока ничем не может быть подтверждено; поэтому и судить, что в нем было, чего не было, как воспользовался его показаниями Иаков, – напрасный и бездельный труд, следовательно, и ссылка на то, что в источнике «Похвалы Володимеру» смерть Ярополка относилась к 979 г., есть решительно произвольная догадка. Правда, г. Соболевский указывает, что так можно думать, «если принять во внимание обстоятельства, описанные в летописи»; но так ли это на самом деле? Верен ли расчет событий у проф. Соболевского? По летописи, Владимир занял Киев прежде убиения своего брата и после бегства его в Родню[430]. Соболевский предполагает, что этот-то захват Владимиром Киева еще до смерти Ярополка и разумеет Иаков, когда говорит: «Седе в Кыеве князь Володимер месяца июня в 11 день, в лето 6486». Допустим, что это предположение справедливо. Сколько же времени прошло от указанного события до убиения Ярополка? Соболевский отвечает, что Владимир захватил Киев значительно раньше смерти своего брата, приблизительно за год до этого, так что убиение Ярополка, по Иакову, нужно полагать в 979 г. (а, значит, по летописи под 981); но несколько выше, тот же Соболевский говорит (и опять на основании летописи), что смерть Ярополка последовала вскоре после занятия Владимиром Киева. Уже такие выражения о последовательности одних и тех же фактов, как вскоре, значительно раньше, приблизительно за год, показывают, что и сам ученый профессор значительно путается в определении действительного срока между упомянутыми событиями.

Притом же, допуская значительный промежуток времени между захватом Киева Владимиром и смертью Ярополка, – промежуток приблизительно в год, – Соболевский тем уже признает, что летопись под одним и тем же годом ставит иногда события годов разных, о чем мы выше говорили и чего он, кажется, не признает; а выражаясь, что рассматриваемые события совершились одно за другим вскоре, сам же ослабляет силу своего доказательства, будто Ярополк погиб на другом году занятия Владимиром Киева.

В действительности, ближайшее рассмотрение летописного рассказа о борьбе Владимира с Ярополком, помещенного под 980 г., не подтверждает предположения Соболевского. – Владимир вошел в Киев, после того как Ярополк бежал оттуда в город Родню, на устье Роси, где и был осажден немедленно своими врагами. Конечно, Ярополк бежал не один, а, вероятно, с военным отрядом, хотя и небольшим[431]; но мог ли он отсиживаться и защищаться в Родне долго, около года? Уж если он бежал из Киева, хотя и по совету Блуда, то могла ли быть продолжительною оборона в Родне? Притом же город этот, конечно, мало был приспособлен к обороне, не имел запаса для продовольствия, и в нем, при отсутствии подвоза съестных припасов, действительно открылся «глад велик». А Блуд в свою очередь не переставал склонять Ярополка на мир с братом и указывать на невозможность борьбы с ним. В общей сложности все эти обстоятельства и не могли надолго отсрочить гибель Ярополка, приготовленную ему изменником Блудом. Сам Блуд потому и ускорял бегство князя из Киева, что признавал это более надежным средством к скорейшей развязке борьбы его с Владимиром. И летопись в своем рассказе ничем не дает понять, что осада Родни, куда бежал Ярополк, была продолжительна, тянулась около года. Простое и краткое повествование ее «Володимер вниде в Киев и осаде Ярополка в Родне и бе глад велик в нем» указывает, что, убежавши из Киева, места более безопасного и надежного для защиты, Ярополк попал в ловко устроенную для него западню, в которой не в состоянии был держаться.

Наконец, Иаков, говоря о занятии Владимиром киевского престола, разумеет, полагаем, событие, бывшее уже после убиения Ярополка; по крайней мере, к такой именно мысли приводят его слова: «Ярополка убиша в Кыеве мужи Володимерове. И седе в Кыеве князь Володимер…» 11 июня 978 г. Последовательность фактов указана здесь, кажется, ясно. Прямой и простой смысл слов Иакова заставляет думать, что к 11 июня 978 г. смерть Ярополка была уже свершившимся фактом, и нет никаких достаточных оснований ни в «Похвале», ни в летописи относить это событие приблизительно на год позднее захвата Киева Владимиром.

Итак, попытка проф. Соболевского устранить единственное, по его мнению, указание Иакова, не подтверждающее 988 г. как год крещения Владимира, должна считаться не достигающей цели и несостоятельной, а следовательно, указание это, если не подвергать его перетолкованиям, может доказывать то положение, что Владимир принял крещение в 987 г.

Варяжко уговаривает Ярополка не выходить к Владимиру. С рисунка В.П. Верещагина

Остаются два указания Иакова, которыми, по мнению проф. Соболевского, подтверждается летописный год крещения Владимира: заложение Переяславля на «пятое лето» по крещении св. князя и дарование десятины «церкви святей Богородици», «в девятое лето» после того же события. Но ведут ли и эти указания непременно к признанию 988 г. годом Владимирова крещения? Можно ли признать правильным самый способ определить эту дату по известиям «Похвалы», но при руководстве летописью?

Но предварительно обратим некоторое внимание на то, как сопоставляют указания Иакова на некоторые факты из жизни св. князя с летописными данными другие (т. е. кроме проф. Соболевского) исследователи вопроса о времени крещения св. Владимира.

Г. Матченко, например, признающий, как мы знаем, вопреки проф. Соболевскому, что 28 лет жизни Владимира в христианстве, отмеченные Иаковом, не подтверждают летописный год крещения князя, указывает на то, что эта дата находится в противоречии с другими показаниями Иакова, а именно: по Иакову, Владимир вступил на престол киевский в 978 г., а крестился «в десятое лето по убиении брата своего Ярополка»; сложив эти даты, получим 988 г. (978+10) – год крещения Владимира. Представленный пример г. Матченко признает, кажется, самым важным и доказательным. Но не удивительно ли? То самое указание «Похвалы», которое проф. Соболевский признал явно несогласным с летописным годом Владимирова крещения, которое он старался устранить и перетолковать, по мнению другого защитника летописи, прямо говорит в пользу даты последней. О чем же, таким образом, и хлопотал проф. Соболевский?

Что касается других показаний Иакова – заложения Десятинной церкви (на четвертое лето по крещении Владимира) и Переяславля (на пятое лето), то, сопоставив их с показаниями летописи (первое событие – по Ипат. сп. под 991 г., второе – по Лавр. сп. под 992 г.), г. Матченко оговаривается, что «в отношении этих двух дат могут еще быть недоразумения, потому что в летописных списках с 989 по 993 г. включительно есть разногласие в распределении событий по годам». А значит, одно из сделанных Соболевским сопоставлений показания Иакова с летописною датою (год заложения Переяславля) может вызывать еще недоумения…

Наконец, говорит г. Матченко, дарование десятины Владимиром, по Иакову, в девятое лето по крещении св. князя совершенно согласно со всеми летописями, по которым оно стоит под 996 г.[432]. В этом и только в этом случае два защитника летописи вполне согласны между собою, так что, сравнив между собою доказательства Соболевского и Матченко, мы могли бы прийти к выводу, что только одно указание Иакова вполне, не вызывая недоумений, подтверждает летописный год крещения Владимира – 988-й. Не будем задаваться здесь вопросом: сильно ли такое доказательство?..

Между тем как защитники летописи с усердием, доходящим даже до взаимного противоречия, стараются истолковать показания Иакова, как подтверждающие летописный год крещения св. Владимира, проф. Голубинский, не признающий, как известно, правильности летописной даты и, согласно Иакову, полагающий крещение равноапостольного князя в 987 г., думает совершенно не так. «По Иакову, – говорит он, – Владимир после крещения на пятое лето Переяславль заложи, а в девятое десятину вда церкви Богородицы; снеся эти показания с годами летописи, получим год крещения 987».

Закладка Десятинной церкви в Киеве в 989 г. С картины В.П. Верещагина

Очень ясно, что Голубинский имеет в виду те самые данные, которые для Соболевского послужили главным основанием утверждать, что и Иаков относит крещение Владимира к 988 г., если сопоставить его показания с летописными; и таким образом одни и те же основания, одни и те же данные «Похвалы» и летописи при их взаимном сопоставлении приводят двух ученых профессоров к разному выводу, к неодинаковому определению года крещения Владимира, что и составляет предмет разногласия. Но особенно замечательно следующее. Мы уже знаем, что только одно указание Иакова (рассмотренное выше) проф. Соболевский признает не подтверждающим 988 год как год крещения св. Владимира; но, к удивлению, это же самое указание оказалось помехой и для проф. Голубинского. «У Иакова читается, – говорит он, – что Владимир крестился в десятое лето по убиении Ярополка; но тут должно видеть ошибку вместо девятое, как это и читается в Никоновской (I, 25) и Псковской (С. лет. IV. 175) летописях»[433]. Таким образом, в указанном примере и Соболевский, и Голубинский считают нужным сделать поправку – первый, как мы знаем, признавая правильным чтение «на десятое лето», исправляет год смерти Ярополка – 978-й на 979-й; второй, как видели, поправляет текст «Похвалы», и для чего же? А для того именно, чтобы прийти к неодинаковому результату… И непонятно, почему проф. Соболевский не воспользовался в своих видах предложенной проф. Голубинским поправкой указания Иакова, тем более что она решительно проста, естественна, удобоприемлема, по крайней мере, основательнее тех натянутых объяснений, которые придуманы ученым, доктором славянской филологии.

Г. Завитневич, против которого выступил с критическими замечаниями проф. Соболевский, подобно своему критику, признает, что при сопоставлении «хронологических показаний Иакова с показаниями летописной повести» не может получиться 987 г. как год крещения Владимира; но вслед за другими учеными он признает, что Иаков держится иной хронологии, чем летопись, что проверять показания первого вторым источником крайне ошибочно, и сравнительная авторитетность их может определяться сравнительною древностью[434].

Нелегко и даже положительно трудно разобраться в разногласных попытках соглашения показаний Иакова с летописью; разногласие здесь доходит до противоречия, одним исследователем отрицается то, что признается другим; одни и те же данные ведут к различным заключениям и в конце концов из сличения мнений вместо обстоятельного ответа получается немалая путаница…

Но какие бы ни были результаты сличения показаний Иакова с показаниями летописи, ясно только то, что второму источнику отдается видимое предпочтение, его данными проверяют сообщения первого источника, т. е. «Похвалы»; под мерку летописной хронологии хотят подогнать указания Иакова; а между тем подобная попытка проверки никак не может быть признана основательной, и г. Завитневич называет ее «грубой ошибкой»[435]. В самом деле, ведь это значит писателя древнейшего, по всем признакам заслуживающего нашего доверия, поверять писателем более поздним и источником не вполне твердым. Известно, что летопись в распределении событий, следовавших за крещением св. Владимира, по разным спискам, представляет немалую запутанность в хронологии и это в обозначении тех фактов, которые и хотят, при ее помощи, установить в «Похвале Володимеру»!.. Вместо того чтобы обратиться к Иакову и при помощи его показаний попытаться разобраться в хронологической запутанности некоторых фактов по летописи, защитники последней поступают прямо наоборот: утверждают, что Иаков согласен со сбивчивыми показаниями летописи, как будто и в «Похвале» также замечается спутанность фактов… Можно ли назвать подобные приемы строго научными.

Цель защитников летописи при сопоставлении показаний Иакова с показаниями летописными та, чтобы доказать их (показаний) полное тождество, а следовательно, и оправдать летописный год крещения св. Владимира. А между тем некоторыми учеными признано, что у Иакова «хронология не та, что в летописи», о чем Погодин и заявил категорически: «Владимир крестился в 987 г., ходил к порогам в 988-м, взял Корсунь в 989-м, заложил церковь в 990-м, основал Переяславль в 991-м, установил десятину в 995-м»[436]. Если же хронология у автора «Похвалы» иная, чем у летописца, то какое же может быть сопоставление между данными этих двух писателей? В этом случае нужно не сличать, а доказать, чья хронология более правильна и может быть принята. Вопрос, по нашему мнению, сводится к авторитетности писателей и ввиду указанной не раз хронологической путаницы в летописи должен быть решен утвердительно в пользу мниха Иакова.

Действительно, есть основание думать, что хронология «Похвалы» отличается от летописной. Для убеждения в этом не будем брать во внимание год крещения Владимира как спорный, не будем ставить его исходным пунктом для определения времени других событий; возьмем иные факты и проследим промежутки между ними по Иакову и по летописи. По Иакову, Владимир «на четвертое лето (по крещении) церковь камену святыя Богородици заложи, а на пятое лето Переяславль заложи»; очень ясно, что основание Переяславля было на другой год заложения Десятинной церкви. По летописи же, Десятинная церковь заложена или в 989 г. (сп. Радзивиллов. и Академич.; в Лаврент. ошибочно в 982 г.) или в 991-м (Ипатьев, сп. и друг.); а Переяславль заложен или в 992 г. (Лаврент. сп.) или в 993 (друг. сп.), следоват., или на пятом, или на четвертом, или на третьем году после закладки церкви Св. Богородицы. По Иакову, десятина дана «в девятое лето» по крещении Владимира, следов., на шестое по основании самой Десятинной церкви; по летописи, десятина установлена в 996 г. (по всем спискам), следов., или на восьмом году по заложении церкви Богородицы (от 989 г.), или на шестом (от 991 г.).

Очень ясно, что между событиями, следовавшими по крещении св. Владимира, у Иакова не всегда указываются те самые промежутки времени, которые обозначены в летописи, что, кажется, вполне определенно видно на первом из представленных нами примеров; а следоват., и самые события и их хронологию Иаков располагал несколько иначе, чем летопись, и проверка его показаний вторым источником не имеет за себя оснований.

Правда, защитники летописи отыскивают в ней и указывают даты, соответствующие хронологическим данным Иакова, подбирают их для доказательства правильности летописного года крещения св. Владимира; но для этого им приходится обращаться то к одному списку, то к другому, брать из одного списка одну дату, из другого – другую, следовательно, признавать, что в каждом списке есть кое-что справедливое, но есть и указания неточные, но какие же данные – правильные и неправильные, как узнать их, остается неизвестным, и при всем том защитники летописи не могут указать такого списка ее, в котором, например, заложение Переяславля стоит на «другое лето» по заложении Десятинной церкви, что видно из слов Иакова. В существе же дела эти защитники летописи не намеренно и даже вопреки своей цели проверяют не Иакова летописью, а, наоборот, хронологическую запутанность последней хотят по возможности устранить на основании показаний «Похвалы», и мы замечали выше, что поступать таким образом гораздо справедливее. Но в таком случае зачем же недоверие к показаниям Иакова, желание устранить их, истолковать не в том простом смысле, который непосредственно вытекает из них, а как-нибудь иначе – для оправдания заранее намеченной цели?.. Проф. Соболевский допускает, как мы знаем, возможность критической проверки летописных сведений, и к чему же всего естественнее приложить критическую оценку, как не к повести о крещении Владимира и Руси и запутанной хронологии событий с 989-го по 993 г.? Но где те твердые данные, при помощи которых возможна такая проверка и оценка летописного рассказа? У Иакова защитники летописи не видят и не признают их; других источников, заключающих нужные хронологические данные и заслуживающих доверия по своей древности, пока не имеется…

К удивлению, г. Матченко старается доказать, что и Иаков в хронологии путается и даже противоречит самому себе[437] и в доказательство своей мысли представляет, между прочим, пример, приведенный нами выше, а именно: по Иакову, Владимир прожил по крещении 28 лет, следов., крестился в 987 г.; но по тому же писателю, св. князь вступил на престол киевский в 978-м и крестился в десятое лето по убиении Ярополка; сложив эти даты, получим 988 г. (978+10). Противоречие отыскано?.. А между тем на самом деле у Иакова нет его; оно искусственно создано г. Матченко, который сам впадает в противоречие себе. Признавая в одном месте, что 988 (год крещения Владимира по летописи) +28 (число лет жизни св. князя по крещении, по Иакову) = 1016 г.[438], в другом г. Матченко полагает, что, так как от крещения до смерти Владимира протекло 28 л., то годом крещения последнего будет 988-й, т. е. 988+28=1015 или 1015–28=988[439]. Оказывается, что не только «древние люди», но и современные нам ученые мало знакомы даже со сложением и вычитанием простых чисел…

Правильно ли понимает г. Матченко выражение Иакова «на десятое лето», и как по поводу его он впадает в противоречие себе, об этом скажем сейчас ниже.

Конечный результат сличения показаний Иакова с показаниями летописи для защитников последней крайне скуден. Из их же собственных суждений оказывается, что только одна дата «Похвалы» при сопоставлении с летописью ведет к признанию 988 г. годом крещения Владимира (дарование десятины в «девятое лето» по крещении); но этому показанию, по сознанию самих защитников летописи, противоречит другое (устраняемое, но не устраненное, как мы видели выше, проф. Соболевским); уничтожая их взаимно, как положение и отрицание, как плюс и минус, мы получаем в результате 0.

К такому выводу, в конце концов, ведет попытка показаниями Иакова подтвердить летописный год крещения св. Владимира. Не показывает ли это, что избранный защитниками летописи путь доказательств далеко не есть путь верный и надежный?! Нам остается сказать о том, отчего происходят разногласия между исследователями при сопоставлении показаний Иакова с показаниями летописи.

Это различие происходит отчасти от неодинакового определения времени Владимирова крещения, в зависимости от которого у Иакова стоят и другие хронологические указания; отчасти от разнообразного вычисления годов, следовавших за принятием христианства равноапостольным князем.

Так, проф. Соболевский и г. Завитневич придерживаются одного и того же способа для определения лет тех событий, которые следовали за крещением св. Владимира. Например, для отыскания того, которое «лето» четвертое, пятое, девятое по крещении св. князя, они прибавляют к году последнего события три, четыре, восемь и найденное таким образом число признают искомым годом того или другого события, указанного Иаковом. Разногласие между этими учеными зависит от различия основной даты – года крещения св. Владимира.

Проф. Голубинский (с ним согласно думает г. Глазунов, писавший, если не ошибаемся, под руководством проф. Малышевского)[440], определяя те же самые, сейчас указанные, годы, поступает несколько иначе.

Чтобы отыскать «пятое лето», указанное в «Похвале», он прикладывает к году крещения Владимира (т. е. 987 г.) не четыре, а пять и полученное число признает искомой датой и так далее. На этом-то, конечно, основании Голубинский и говорит, что, снеся показания Иакова о времени заложения Переяславля и дарования десятины церкви Богородицы с годами летописи, получим год крещения Владимира 987-й. Но вместе с тем этот же способ вычисления лет побудил ученого профессора признать ошибку в указании Иакова, что Владимир крестился в десятое лето по убиении Ярополка, хотя существование ее в «Похвале» ничем не может быть доказано с несомненностью. А если Никоновская и Псковская летописи и делают в указанном месте поправку, читая вместо «десятое лето» – «девятое», то это свидетельствует только о желании подогнать показания Иакова под мерку летописной хронологии…

Мы уже знаем, что в этих же видах, в интересах летописи, проф. Соболевский, не отрицая правильности текста «Похвалы», пытается доказать, что смерть Ярополка относится к 979 г. О чем свидетельствует этот факт явно противоречивого отношения к хронологическим указаниям Иакова? Не показывает ли он, что делаемые учеными исследователями определения событий из жизни св. Владимира по Иакову не настолько авторитетны, чтобы на них смело можно было положиться, что они покоятся на шатких основаниях?!

Г. Матченко, сопоставляя показания Иакова с годами летописи (относительно событий после крещения Владимира), четвертое, пятое, девятое лето «Похвалы» определяет согласно с Соболевским. Так, относительно последней даты он говорит: «Что касается того показания Иакова, что „Владимир в девятое лето (по крещении) десятину вда церкви Св. Богородици“, то оно совершенно согласно со всеми летописями, по которым назначение десятины стоит под 996 г., именно девятым годом по крещении». Очень ясно, как определяет годы г. Матченко, признающий 988 г. годом Владимирова крещения. Но перед ним было свидетельство Иакова, что св. князь крестился в десятое лето по убиении Ярополка, а Ярополк убит, по Иакову, в 978 г., что признает и г. Матченко; следовательно, Владимир крестился в 987 г. Но ученый автор статей в «Страннике» не смущается таким неблагоприятным для него обстоятельством. Не пускаясь, подобно проф. Соболевскому, в натянутые объяснения, он решает дело слишком просто: «Сложив эти даты, т. е. 978+10, – говорит г. Матченко, – получим 988 г. – год крещения Владимира»[441]. Следовательно, для определения, например, девятого года по крещении св. князя, нужно к году этого события приложить восемь, и получится девятый год от указанного события, а для вычисления десятого года по убиении Ярополка к году этого факта нужно прибавить не девять, но десять. Почему нужно поступать именно так, а не иначе, остается неизвестным. Во всяком случае можно смело утверждать, что при вычислениях такого рода г. Матченко противоречит сам себе, и причина этого противоречия заключается в желании во что бы то ни стало доказать правильность летописного года крещения св. Владимира. Однако это обстоятельство – несогласие с самим собою, противоречие себе – не помешало г. Матченко усвоить свои собственные недостатки мниху Иакову, нашему древнейшему историческому писателю, и приписать последнему хронологическую путаницу, в которой повинен не составитель «Похвалы», а ученый автор статей в «Страннике».

Если после представленных нами мнений ученых и сделанных по этому поводу замечаний, мы попытаемся на основании показаний Иакова дать насколько возможно удовлетворительный ответ на вопрос о годе крещения св. Владимира, то получим следующее.

11 июня 978 г., уже по смерти киевского князя Ярополка, Владимир занял киевский престол.

На десятом году после этого события и, следовательно, в 987 г. от Р. Хр. будущий креститель земли Русской принял христианство. По крещении же до своей блаженной кончины св. князь прожил 28 лет, преставившись 15 июля 1015 г. И эта дата ведет к признанию 987 г. годом крещения св. Владимира. В самом деле, если бы Иаков знал, что св. князь принял крещение в Корсуни по взятии этого города (и то после продолжительной осады) в 988 г., не ранее, как кажется, половины этого года, то мог ли он сказать, что до 15 июля 1015 г. Владимир прожил 28 лет, когда в действительности протекло даже менее 27 лет? Проф. Соболевский говорит, что Иаков считает за полные годы конец 988-го и начало 1015 г., но какими примерами можно подтвердить, что такой приблизительный счет обозначается столь точными цифрами, как у Иакова – 28 лет? Ведь сам автор «Похвалы» говорит об Ольге, что она «по святом крещении живе лет 15» и скончалась 11 июля 6477 г.[442], т. е. умерла на 15-м году своей жизни в христианстве. О Владимире он говорит не так, а в форме утвердительной, и тем дает понять, что различает счет приблизительный и счет точный…

События, следовавшие за крещением Владимира, у Иакова стоят в зависимости от этого факта: одно из них совершилось на второе лето по крещении, другое – на третье и так далее. Но ученые не пришли к полному соглашению, как нужно определять эти года. Обыкновенный прием для этого – сопоставление показаний Иакова с показаниями летописи, как мы говорили, не может быть вполне одобрен, особенно если годами последней поверяют показания первого, да он и не ведет ни к какому согласному и определенному решению. По нашему мнению, нужно попытаться сначала определить исходный хронологический пункт, т. е. год крещения Владимира, и уже потом, на основании его, определять время других событий, как указывает и Иаков, а не поступать наоборот, и мы уже знаем, что для определения такого исходного пункта мы имеем достаточно определенные указания в «Похвале». Если же иногда и Иаков и летопись указывают одинаковые промежутки между крещением Владимира и каким-либо событием, бывшим после него, то это еще нимало не свидетельствует о том, что оба эти источника относят и самое крещение св. князя к одному году.

Иаков и летопись могут полагать принятие Владимиром христианства под разными годами, но исчислять отсюда до другого события протекшие года могут одинаково; какое же отсюда будет вытекать заключение? Можно полагать, и на примере «Похвалы Володимеру» видно, что события из жизни св. князя в христианстве приурочивались не столько к годам от сотворения мира, сколько к годам от Владимирова крещения, следовательно, при переложении вторых на первые, правильность счета зависела от точности определения года крещения св. князя. Летопись этим годом признает 988-й и, значит, от него определяет годы других событий; Иаков указывает исходный пункт иной и, следовательно, иначе, под иными годами, чем летопись, мог ставить события, следовавшие за крещением Владимира. При таком условии может ли вести к чему-нибудь серьезному попытка сопоставить и проверить показания Иакова годами, летописи и справедливо ли доказывать, что и автор «Похвалы» признает годом крещения Владимира 988 г.?

Вообще же нет (и защитниками летописи не представлено) достаточных оснований отрицать то мнение, принятое многими учеными и основанное на определенных указаниях «Похвалы», что, по Иакову, Владимир принял крещение в 987 г.

Нельзя сказать, чтобы эта дата не находила себе подтверждения в других древнейших памятниках исторической литературы. «Сказание» о Борисе и Глебе неизвестного автора передает, что «уже минувшим летом 28 по крещении (Владимир) впаде в недуг крепок», от которого и скончался. Это указание, по мнению г. Завитневича, с категорической точностью разрешает вопрос о том, как нужно понимать цифру 28 у Иакова[443], и конечно разрешает в пользу определенной выше даты крещения Владимира. Но Соболевский находит, что это свидетельство оправдывает его мнение и его вычисление и подтверждает летопись. «Что касается до других источников (т. е. кроме „Похвалы Володимеру“ мниха Иакова), то из них один „Сказание“ о Борисе и Глебе, как основанный на летописном рассказе, указывает только на то, что мы правильно понимаем 28 лет „Похвалы“ Иакова; автор „Сказания“ имел пред собою цифры годов 988 и 1015 и пространство между ними определил в 28 лет»[444]. В существе дела это доказательство проф. Соболевского основано, кажется, исключительно на том, что автор «Сказания» заимствовал свой рассказ из летописи, что он видел в последней год крещения Владимира и год смерти и потому сказал, что св. князь пожил в христианстве 28 лет. Но мы уже говорили, что по вопросу о времени происхождения «Сказания» нельзя согласиться с проф. Соболевским, а следует думать, что не автор «Сказания» заимствовал свой рассказ у летописца, а прямо наоборот, что первый – писатель оригинальный, самостоятельный, древнее составителя летописи и, как кажется, при написании своего произведения не имевший письменных памятников. Следовательно, вполне возможно, что этот автор, определяя число лет жизни Владимира по крещении, имел не те конечные даты, какие значатся в летописи, а, например, те, которые для Иакова послужили основанием сказать, что св. князь «поживе по крещении 28 лет». В самом деле, автор «Сказания» указывает определенно, что Владимир впал в «недуг крепок», оказавшийся предсмертным, уже после того как минуло 28 лет по крещении. По летописи, Владимир «разболеся» еще в 1014 г., без сомнения в самом конце его, в течение двух последних месяцев мартовского года (т. е. в самом начале январского 1015 года), так что с началом 1015 мартовского года был настолько болен, что ничего не мог предпринять против сына своего Ярослава, который, княжа в Новгороде, перестал давать отцу своему положенную дань[445]. И вот к этому-то времени, т. е. к самому концу 1014 г. или к началу 1015 (мартовского) года от крещения св. Владимира или уже протекло 28 лет, или, по крайней мере, кончался 28-й год, и какой бы счет мы ни прилагали в данном случае, полагаем, неизбежно должны будем признать годом Владимирова крещения 987-й. В самом деле, если 1015 г. только что начинался, когда Владимир впал в тяжкую болезнь, то мог ли автор «Сказания» назвать его уже минувшим по крещении, что и необходимо допустить с точки зрения Соболевского? Конечно, нет; в противном случае придется признать, что составитель «Сказания» считает за целый год слишком малое количество времени, едва ли превышающее месяц, много-много – два. А если так, то, очевидно, этот автор считал протекшие до болезни Владимира 28 лет не от того года, от которого вычисляет ученый профессор.

Г. Завитневич на основании «Сказания» делает попытку определить даже число месяца крещения Владимира, но подобная попытка слишком субъективна и самим автором не признается безусловно авторитетною – касаться ее мы не будем. Вообще же такие точные даты, как день и месяц принятия Владимиром христианства, при наличных исторических памятниках, не поддаются даже и приблизительному определению; «но зато точность года не может подлежать сомнению», как справедливо замечает г. Завитневич[446], и этим годом должен быть признан 987-й.

Что соблазняющая исследователей цифра лет жизни Владимира в христианстве, указанная в «Похвале» и в «Сказании», правильно должна быть понимаема несогласно с взглядом Соболевского, в этом убеждает нас третий древнейший памятник – «Чтение о погублении Бориса и Глеба» преп. Нестора.

Между тем как Иаков и писатель «Сказания» определяют общее число лет жизни Владимира по крещении, вызывая тем разногласие в определении самого года крещения, преп. Нестор поступает иначе: он отмечает год указанного события 6495 от сотворения мира (987 от Р.X.), т. е. тот самый, который нам кажется правильным на основании указаний Иакова и писателя «Сказания». На основании «Чтения» преп. Нестора вопрос о том, как правильно понимать 28 лет жизни Владимира по крещении, обозначенные Иаковом, какой год нужно признать годом Владимирова крещения, мог бы быть решен утвердительно и окончательно. К сожалению, в древнейшем списке «Чтения» в указанной дате оказалась ошибка – вместо 6495 года стоит 6490-й, – ошибка, конечно, не намеренная, объясняемая вполне просто и естественно, в которой ученые не усомнились признать описку переписчика[447]; но она, без сомнения, подала повод к тому, что показание Нестора игнорируется и замалчивается некоторыми защитниками летописи. Проф. Соболевский, впрочем, не принадлежит к числу таких лиц; он признает, что, по Нестору, Владимир крестился в 987 г. Но так как дату эту нельзя истолковать в пользу летописной хронологии, ее нужно принять или отвергнуть на каких-нибудь основаниях, то он и делает последнее. «Чтение Нестора, – говорит ученый профессор, – мимоходом упоминает, что крещение Владимира имело место в 987 г, и мы не думаем, чтобы его случайная заметка могла заслужить предпочтение перед датой Иакова, тем более что последняя есть также дата летописи»[448].

Но дело вовсе не в том, мимоходом или нет указывает Нестор год крещения Владимира; составляя свое «Чтение» не о св. князе, а о его сыновьях, он не имел ни нужды, ни возможности подробно говорить о первом, о его крещении; но можно ли заключать отсюда, что автор «Чтения» сообщает дату маловероятную и прямо неверную, что он хотел сказать неправду? Ужели замечания, сделанные мимоходом, должны считаться сомнительными, не заслуживающими доверия? Очень ясно, что Соболевский не представил никаких достаточных оснований к тому, чтобы считать показание Нестора несправедливым; в своем объяснении он лишь делает увертку, старается только отстранить неблагоприятное для летописи показание «Чтения». Этого еще немного. Впрочем, Нестору проф. Соболевский противопоставляет авторитет Иакова, подкрепляемый авторитетом летописи; но, по мнению ученого профессора, автор «Похвалы» – писатель далеко не древний и вовсе не авторитетный, почему же он может составить противовес Нестору? Очень возможно, что Соболевский смотрит здесь на Иакова с точки зрения своих противников, но в таком случае ему нужно безусловно устранить их мнение, утверждающее, что и Иаков и Нестор вполне согласны между собою в определении года Владимирова крещения. Представленные защитниками летописи попытки доказать тождество хронологии Иакова с летописною не могут считаться удовлетворительными. При чем же тут ссылка на авторитет писателя «Похвалы»?!

Нестор-летописец. Эскиз росписи Владимирского собора в Киеве работы В.М. Васнецова

В конце концов, проф. Соболевский сознает, что авторитет Нестора не подлежит сомнению, что указанный «Чтением» год крещения Владимира не может быть устранен; он ссылается уже на то, что «г. Завитневич в своих вычислениях основывается главным образом на „Похвале“»; а так как показания последней ученый профессор истолковывает в пользу летописного года крещения св. Владимира, то он и признает 987 год как год принятия св. князем христианства «результатом простой ошибки»[449]. Но уж если этот вывод из показаний Иакова и автора «Сказания» признать ошибкой, то противоположное заключение, будто, по указанным источникам, Владимир крестился в 988 г., следует считать результатом не одной ошибки, а нескольких, имеющих целью подтвердить правильность летописной даты…

Но допустим, что защитникам летописи удалось с абсолютною несомненностью доказать (хотя это крайне трудно, если только не невозможно), что и по Иакову, как и по летописи, Владимир крестился в 988 г. Велик ли бы был для них результат такого положения? Ведь, по Иакову, св. князь принял крещение не в Корсуни, которую взял на третье лето после принятия христианства, каковое событие, конечно, совершилось где-то на Руси и до Корсунского похода. Какая же может быть здесь параллель между «Похвалою» и летописью и какая польза для защитников последней, если бы мы и согласились с ними, что крещение Владимира совершилось в 988 г.?

Устранив одно затруднение, защитники летописи наталкиваются на другое, но, твердо идя к намеченной цели – оправданию летописной хронологии, напрягают все силы преодолеть все препятствия, находящиеся в «Похвале» Иакова…

VII

Принятие Владимиром христианства было подготовительной ступенью, первым шагом к крещению земли Русской. По летописи, крестившись в Корсуни в 988 г. после взятия этого города, новопросвещенный киевский князь спешит в свою столицу и немедленно приступает к крещению киевлян. По последним исследованиям, основанным главным образом на «Похвале Володимеру» мниха Иакова, это событие случилось значительно позднее указанного летописью 988 г. Лично принявший христианство в 987 г. «Владимир только на третье лето после этого взял Корсунь и, возвратившись из похода, едва ли мог приступить к крещению земли Русской, начиная, конечно, Киевом, раньше 990 г.» К такому выводу пришел и г. Завитневич. Проф. Соболевский, конечно, отнесся критически к его мнению, к его доводам. «О времени крещения киевлян, – говорит ученый профессор, – ни один из трех памятников г. Завитневича не упоминает. Не подлежит сомнению, что крещение киевлян имело место после крещения Владимира, т. е. не раньше 988 г. (да кто же сомневается в этом?); можно думать, согласно с летописью, что Владимир успел воротиться в Киев и крестить жителей своей столицы в тот же год; можно думать, что это случилось в следующем 989 г., но трудно, с достаточным вероятием, считать киевлян крестившимися в 990 г., как делает г. Завитневич»[450].

Да, действительно трудно… определить, к какому же году проф. Соболевский относит крещение киевлян? По его мнению, можно думать, что событие это случилось в 988 г., а можно думать, что и в 989, наконец, хотя и с трудом, можно остановиться на 990 г., несмотря на то что Соболевский признает неправильным мнение Завитневича. В существе же дела ученый университетский профессор никак не может определенно указать год крещения киевлян, одного только он не желал бы – согласия с доводами, добытыми г. Завитневичем. Правда, пред Соболевским была летопись, сообщающая точную дату начала крещения земли Русской, но в данном случае ученый защитник ее не намерен вполне верить своему источнику, и, если не ошибаемся, его личное мнение более склоняется к тому, чтобы признать годом крещения Владимира 989-й. Непонятно только, почему проф. Соболевский отступает от точной даты своего руководства, которое защищает как верное, почему сомневается в точности этой даты? А если он сам сознает, что в летописи находятся хронологические погрешности, то почему же осуждает у других попытку критически отнестись к этому источнику и проверить его показания другими данными? Читатель же статьи проф. Соболевского, заметив сомнение этого ученого касательно указанного в летописи года крещения киевлян, не вправе ли подумать, что и в летописный год крещения св. Владимира могла вкрасться неточность, которую и указывают на основании древних памятников? Заподозрив точность даты своего руководства – летописи – и не желая соглашаться с выводом, основанным на «Похвале», проф. Соболевский по вопросу о времени крещения киевлян, как говорят, от одного берега отстал, но и к другому не пристал, и в недоумении и нерешительности остановился на полдороге, не зная в точности, куда же идти, показывая на себе пример того, что критическое отношение к летописи, при отрицании авторитетности и древности других памятников, может вести только к догадкам и предположениям субъективного характера. В самом деле, на каком положительном известии и из какого источника основано мнение, что крещение киевлян совершено в 989 г.?

Впрочем, проф. Соболевский делает слабую попытку отстоять удобоприемлемость и летописного года крещения киевлян, вероятно, с той целью, чтобы не подать слишком большого соблазна скептическим отношением к тому источнику, достоверность сведений которого он защищает. «Мы не знаем, – рассуждает ученый профессор под строкою, в примечании, когда именно выступил Владимир в поход для осады Корсуня. – Если принять во внимание, что он мог выступить не из Киева, а из соседней с Корсунью Тмутаракани, то нет основания относить начало похода непременно к весне 988 г.: оно могло быть и раньше. Равным образом нам неизвестно, сколько времени продолжалась осада города. 6 месяцев, о которых упоминает приписываемое (без всякого основания) Иакову житие Владимира, не находят себе подтверждения в источнике этого жития – летописи, рассказ которой, в сокращении, составил главную часть жития, и таким образом представляются внушающими мало доверия»[451].

Совершенно справедливо, что мы не знаем, когда, т. е. как рано, в 988 г., Владимир выступил в поход против Корсуни, но вместе с тем ниоткуда не известно, чтобы поход этот был предпринят из Тмутаракани, а не прямо из Киева, не в 988 г., а раньше. По крайней мере, летопись не дает права делать такие предположения. Говоря под 987 г. о совещании Владимира с боярами и городскими старцами, она заканчивает свой рассказ об этой беседе следующими словами: «Володимер рече: где крещение примем? они же рекоша: где ти любо». Не подлежит, конечно, сомнению, что описанное под 987 г. совещание происходило в Киеве. Непосредственно за этим летопись продолжает: «и минувшю лету, в лето 6496, иде Володимер с вой на Корсунь»…[452]. Есть ли в этих словах хотя малейший намек на то, что поход Корсунский был предпринят не из Киева? В существе дела мы не желаем безусловно отрицательно отнестись к предположению проф. Соболевского, что св. Владимир выступил против Корсуни из Тмутаракани. Некоторые соображения, основанные на показаниях мниха Иакова и писателей иноземных, приводят к такой мысли. Но на чем основывают подобное предположение защитники летописи? Ведь в этом источнике не имеется для него оснований! Признать в данном случае неточность, неясность, недомолвку летописи по очень важному вопросу и в рассказе очень обширном, где, по-видимому, не могла ускользнуть от внимания повествователя ни одна подробность, но согласятся ли на это защитники летописного рассказа?! Во всяком случае, не подлежит сомнению, что Корсунский поход св. Владимира был предпринят никак не ранее весны 988 г. Допускать какое-нибудь иное предположение значит признавать неправильность летописной хронологии. Проф. Соболевский, хотя и не прямо, признает подобную неточность. А г. Матченко, также защитник летописи, основываясь на вышеприведенных словах ее, подтверждающих, «что промежутка между окончанием религиозного вопроса и началом Корсунского похода не было», говорит утвердительно: «Никакого не может быть сомнения в том, что поход открылся с самым началом 988 года»[453]. Почему же в этом сомневается Соболевский, допускающий, что если этот поход был предпринят из Тмутаракани, то нет основания относить начало его непременно к весне 988 г.? Чем же объясняется такое несогласие защитников летописи между собою?!

Указанное предположение, что Корсунский поход св. Владимира мог быть предпринят из Тмутаракани и раньше весны 988 г., вызывается необходимостью – уместить под одним этим годом все те события, о которых говорится в летописи, что сделать не только нелегко, но и положительно трудно. Для этой же цели – группировки под 988 г. всех событий, сопровождавших крещение св. Владимира и Руси, – проф. Соболевский вынужден, насколько возможно, сократить время осады города Корсуни. Шесть месяцев этой осады, указываемые в «житии Володимера», ученый профессор признает внушающими мало доверия, так как о них не упоминается в летописи. Но в ней, как мы говорили, нет известия и о походе Владимира на Корсунь из Тмутаракани, а годом этого события указан 988-й, следов., предположение проф. Соболевского, рассмотренное выше, по суду его же самого, должно быть признано «внушающим мало доверия», как не подтверждаемое летописью? Ясно, что защитники последней, так сказать, подбирают известия для цели заранее намеченной: одни из этих известий, опираясь на авторитет летописи, они отвергают, но зато строят свои догадки, не имеющие для себя основания в тексте руководства, и при всем том скептически относятся к мнению других исследователей, когда замечают, что это мнение не основано на летописном рассказе[454].

Начальная летопись действительно не указывает продолжительности осады Корсуни, а известие Супрасльской летописи сокращает этот срок, сравнительно с «Житием», на половину, т. е. определяет в три месяца. Но самый ход осады скорее говорит в пользу даты второго источника, т. е. жития, чем первого (Супрасльской летописи)[455]. Корсунцы оборонялись «крепко», несмотря даже на то, что город со всех сторон (и с моря) был окружен врагами, что защита его была непосильна («изнемогаху людье»), так что Владимир, желавший непременно завладеть городом, но вероятно потративший уже много времени на бесполезные приступы, начал грозить гражданам, что он не отступит, хотя бы простоял и три года; но и угроза оказалась напрасною («не послушаша того»). Тогда Владимир решил «приспу сыпати ко граду», но корсунцы разрушали эту работу воинов Владимира – уносили в город насыпаемую землю и тем очевидно сильно затрудняли успех осаждающих; осада таким образом являлась безрезультатною, затягивалась надолго; Владимир продолжал стоять. Наконец, в городе нашелся изменник, который указал киевскому князю средства овладеть Корсунью, перенять воду, которою снабжался город. И корсунцы, истомленные «жажею водною», действительно сдались Владимиру, но без сомнения не вдруг. «Корсунь, как это видно из теперешних развалин, обиловал цистернами, которые могли вмещать значительное количество запасной воды»[456]. И «жажа водная» могла оказать помощь осаждающим только тогда, когда уничтожились и эти запасы воды. Вообще ход осады, как он описан в летописи, прямо говорит за ее продолжительность. За это же говорят и слова Владимира к корсунцам: «имам стояти и за три лета» – слова, вызванные очевидно продолжительными и бесплодными действиями против осажденного города. Защитники летописи сами решительно признают, что осада Корсуни была очень тяжела для Владимира, который, легко смотря на дело завоевания этого города, предпринял поход с очень небольшим войском, так что исторгнула из уст киевского князя молитвенный обет креститься, лишь бы с позором не отступать от осажденной Корсуни[457]. Ясно, что только крайняя медленность и продолжительность осады могла побудить Владимира на такой шаг, как перемена старой, отцовской веры на новую.

Вообще, с точки зрения летописи, не имеется достаточных оснований к тому, чтобы скептически относиться к указанию «Жития», что св. князь «стоя (под Корсунью) шесть месяц». Впрочем, как и указано выше, проф. Соболевский делает лишь попытку отстоять возможность летописной даты крещения киевлян, не настаивая на ее полной справедливости[458].

Г. Матченко поступает не так; он решительно утверждает, что годом крещения Киева должен быть признан 988-й, так как он точно обозначен в летописи: «Дата эта, продолжает г. Матченко, в списке Псковской (первой) летописи (П.С.Р. лет. IV, с. 175–176) проверена и подкреплена сверх того следующими хронологическими вычислениями: „Крещена Русская земля в 9-е лето княжения Володимерова“, т. е. в 988 г.; „от Адама до крещения русского 6496 г.“, (5508+988), „от крещения русского до смерти Владимира 28 л.“; в обоих этих случаях получается тот же 988 г.»[459]. Получается ли этот год во втором случае (из двух последних), по крайней мере по способу вычисления самого г. Матченко, об этом мы имели случай упомянуть выше. Первое указание – «крещена Русская земля в 9-е лето княжения Володимерова» – может иметь значение только в том случае, когда будет принята неправильно указанная в летописи дата занятия Володимером Киева – 980-й год вместо 978-го. Затем неясно, в чем же в Псковской летописи обнаружились проверка и подкрепление летописного года крещения киевлян? Признавая хронологические указания Начальной летописи заслуживающими доверия и исходя из них, Псковская летопись делает лишь то, что вычисляет, на каком году княжения Владимира и от сотворения мира было начато крещение земли Русской, причем год этого события – 988-й – уже дан и признан правильным; какая же может быть его проверка, и где подкрепление?

Вообще же, с точки зрения г. Матченко, 988-й г. как год крещения киевлян потому заслуживает доверия, что указан в летописи. Но если мы примем во внимание, что из самих защитников летописи некоторые не находят возможным признать указанную дату вполне правильной, то поймем, как нетвердо представленное доказательство.

Г. Матченко, однако, твердо держится принятого им мнения и старается устранить все препятствия к его принятию. «Более серьезным и трудным является вопрос о том, мог ли Владимир менее чем в один год успеть: предпринять поход, взять Корсунь, после дипломатических сношений с Царьградом креститься, жениться, возвратиться в Киев и крестить киевлян. Действительно, исполнение всего этого в пределах такого времени, при отдаленности Корсуни и известных обстоятельствах взятия его, кажется невероятным[460]. Эти соображения и побудили проф. Соболевского почти вовсе отказаться от летописного года крещения киевлян. Но г. Матченко делает попытку представить невероятное возможным, начиная ее с вопроса о том, в какую именно пору года и каким способом выступил Владимир в Корсунский поход», и об этом предмете ведет довольно длинные рассуждения. Но мы не последуем за аргументацией автора, которая основывается на «более или менее вероятных предположениях», которым «открывается обширное поле»[461]. Идя путем таких догадок, г. Матченко приходит наконец к предположению, «что Владимир, покончив совещания насчет перемены веры, с небольшой дружиной немедленно же отправился не прямо в Корсунь, а в Тмутаракань, под конец еще 987 г. и уже отсюда предпринял настоящий поход» в самом начале марта 988 г.[462]. Мы уже знаем, что такое предположение не находит себе основания в летописи, которая не оставляет сомнения относительно того, что Корсунский поход был предпринят в 988 г. из Киева. И г. Матченко признает свое предположение смелым, хотя и не заключающим в себе ничего невероятного. Во всяком случае, это не более как догадка, не подтверждаемая тем источником, который его защитниками признается единственно надежным.

Не отрицая продолжительности осады Корсуни, но и не признавая вместе с тем правильным указание «Жития», что осада эта продолжалась шесть месяцев[463], г. Матченко желает сократить срок времени для событий, следовавших за взятием города, и действительно находит, что «переговоры Владимира с императорами насчет брака, устройства церкви, набора священников, необходимым предметов церковных и проч.» «не могли представлять никаких затруднений», не требовали много времени; по крайней мере, так «кажется» г. Матченко[464]. На самом же деле события, как они описаны в летописи, совершались крайне медленно. По взятии Корсуня Владимир отправляет посольство в Константинополь с предложением руки царевне Анне. Василий и Константин, тогдашние византийские императоры, по поводу такого предложения, «быста печальна», задумались, и было над чем: исконные византийские традиции никак не могли одобрить подобного брака[465], заключение его нужно было отклонить, и византийские политики решили предложить киевскому князю перемену веры, в предположении, что языческий князь, каким был Владимир, не решится на такой шаг. Вопреки ожиданию, Владимир дал согласие на принятие христианства, и византийские императоры, volens-nolens, были вынуждены на требование киевского князя касательно их сестры дать свое согласие.

Крещение дружины Владимира в Корсуни. Миниатюра Радзивилловской летописи

Но и тут оказалось немаловажное препятствие – Анна «нехотяше идти» на Русь, «яко в полон», и лучше бы желала умереть дома, чем ехать в незнакомую ей страну. Очень нелегко и положительно трудно было уговорить ее, и братья «едва ю принудиша»[466]. Разве такие события могли совершиться слишком быстро, по крайней мере, без всяких затруднений?..

Мы не будем настаивать на мысли, что каждое предложение и Владимира и византийских императоров вызывало отдельное посольство, что «во время переговоров посольский флот шесть раз должен был переправиться чрез Черное море: из Корсуня в Константинополь и обратно[467], во всяком случае нужно думать, что от киевского князя к византийским императорам посольство отправлялось не раз для точного выяснения условий родственного союза между воюющими сторонами: женитьба Владимира в связи с переменою веры, отказом невесты, нарушением традиционных понятий византийского двора, оказалась делом крайне хлопотливым, которое нельзя было уладить без затруднений и слишком скоро.

Далее г. Матченко предполагает, что Владимир пробыл в Корсуни мало времени, после того как византийские императоры согласились на брак его со своею сестрою Анною. Но ряд таких событий после прибытия Анны в Корсунь, как болезнь св. князя, его медленность в принятии христианства, оглашение с предварительным наставлением в вере, крещение, бракосочетание, обставленное, конечно, с подобающим торжеством, не мог совершиться слишком быстро. А Владимир после крещения решил поставить церковь в Корсуни, что опять заставляет предполагать довольно продолжительное пребывание его в этом городе и уже по принятии христианства. Наконец, сооружение для царевны Анны особой палаты также побуждает думать, что она оставалась в Корсуни немалое время. Во всяком случае, вышедшая замуж за Владимира по принуждению со стороны братьев, „с плачем“ оставившая Константинополь, Анна не могла спешить отъездом в Русскую землю, „яко в полон“, и без сомнения предпочитала лучше подольше прожить хотя бы на окраине своего отечества, несмотря даже на то, что Владимир, как предполагает г. Матченко, „не мог не торопиться возвращением в Киев“[468].

Но, несмотря на все старание сократить продолжительность Корсунского похода включительно до крещения киевлян и выгадать время, г. Матченко должен признать, что этот поход занимает 8-месячный период и начало крещения земли Русской будет падать не ранее как на вторую половину октября, хотя другие защитники летописи находят такой срок для Корсунского похода недостаточным и определяют его от 11 месяцев до года[469].

Однако г. Матченко и сам вполне сознает, что „средина октября или конец его – время довольно позднее, так что крещение в эту пору в реке могло быть опасным“[470], поэтому не лучше ли было отложить его до более удобного времени, например весны или лета 989 г., тем более что и народ нужно было хотя несколько подготовить к перемене веры и ознакомить с истинами христианства? Вообще не странно ли думать, что Владимир заботился ни о чем ином, как только о том, чтобы поскорее окрестить киевлян и сделать это непременно до зимы 988 г.? Ведь эта спешность действия, в существе дела ничем не вызываемая, нужна лишь тем усердным защитникам летописи, которые непременно хотят отстоять полную правильность ее хронологии…

Но г. Матченко спешит уверить своих читателей, что крещение киевлян в конце октября вполне было возможно. „Теперь и всегда, – рассуждает этот автор, – многие купаются вплоть до ноября, и даже в крещенское водосвятие немало является охотников, бросающихся в проруби“ (нельзя ли было и киевлян крестить зимою в проруби?). „В иные годы бывает и в эту пору довольно теплая погода“ (не знает ли г. Матченко, какая погода была в октябре 988 г., – теплая или холодная?). Ужели представленные причины настолько серьезны, что ими можно доказать крещение киевлян поздней осенью? Впрочем, г. Матченко в пользу своего мнения представляет основание и более серьезное. „Там, где дело идет о перемене веры, – говорит он, – пред такими препятствиями, как холодная вода, не может быть остановки и уступки“, тем более что при крещении „возможность простуды для неокрепших организмов была, видимо, устранена. В воду входили только взрослые, молодые же стояли на берегу, а младенцев держали на руках матери, стоявшие ближе к берегу, чем мужчины“[471]. То совершенно справедливо, что в сравнении с таким знаменательным фактом, как перемена веры, такое препятствие, как холодная вода, представляется ничтожным, но в том лишь случае, когда перемена совершается по убеждению, по глубокому сознанию превосходства принимаемой новой веры, чего, по предположению г. Матченко, и не было при крещении киевлян: они шли к крещению только в силу великокняжеского приказания, „не подготовленные достаточно к принятию новой веры“[472]; а Владимир, кажется, и заботился лишь о том, чтобы как можно скорее окрестить жителей своей столицы. Народ, принимавший веру при таких условиях, как естественно, невольно останавливался пред всяким препятствием…

Что касается, наконец, того замечания г. Матченко, что „возможность простуды для неокрепших организмов была устранена“, то оно не находится в согласии с летописью.

Последняя говорит о новокрещаемых: „влезоша в воду, и стояху овы до шие, а друзи до персей, млади же (по перси) от берега, друзии же млади держаще“[473]. А г. Матченко уверяет, и то не раз, что „молодые стояли на берегу“, что „женщины стояли к берегу ближе, чем мужчины“[474]; говорится ли об этом в летописи? И что же это за крещение „водное“, когда многие (не по невозможности, как действительные младенцы, а, вероятно, во избежание простуды) даже и не входили в воду, а стояли на берегу? Очевидно, г. Матченко в данном случае понадобилось отступление от текста летописи с тою целью, чтобы доказать возможность крещения киевлян поздней осенью… Во всяком случае, полагаем, язычнику, плохо подготовленному к принятию христианства, нужно было иметь великую веру, чтобы в такое время года, как конец октября, войти в воды Днепра по шею и стоять на одном месте (бродили только „свершении“) во все время совершения таинства крещения.

Крещение киевлян. С картины К.В. Лебедева

Нет! Вышеприведенные слова летописи, что при крещении не только взрослые, но и малолетки стояли в воде (по некоторым спискам – „по перси“), ясно указывают, что время для такого торжественного акта было выбрано самое удобное, теплое, летнее. А так как летом 988 г. крещение киевлян еще не могло совершиться, потому что к этому времени не мог окончиться Корсунский поход св. Владимира, с чем вполне согласен и г. Матченко, то событие это должно быть отнесено к одному из следующих годов. Г. Матченко вполне сознает не только вероятность, но и неизбежность такого вывода из летописного рассказа, а потому напрягает все усилия к тому, чтобы доказать возможность совершения в 988 г. всех тех событий, о которых говорится под этим годом в летописи до крещения киевлян, причем игнорирует, перетолковывает и даже прямо устраняет известия своего первоисточника. Но такая попытка г. Матченко не достигает цели… А если мы признаем (это признают и защитники летописи в лице проф. Соболевского), что крещение киевлян в летописи не точно значится под 988 г., то неизбежно должны согласиться с тем, во-первых, что по вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси летопись не сообщает точных хронологических данных, а во-вторых, с тем, что начало крещения земли Русской нельзя необходимо относить к 989 г; оно могло совершиться и в 990 г. Большая или меньшая точность этой даты зависит от определения того, в котором году была взята Владимиром Корсунь. По Иакову, событие это случилось на третье лето по крещении Владимира, принявшего христианство за 28 лет до своей смерти. Исходя из этих данных, принимая во внимание совокупность событий, сопровождавших Корсунский поход св. князя, довольно продолжительное пребывание его в завоеванном городе, ознакомление народа с христианскими истинами, возможность массового крещения только в теплое время, г. Завитневич и находит вполне возможным отнести крещение киевлян к 990 году.

Г. Матченко полагает, что эта дата в существе дела основана только на предположениях[475]; но проф. Соболевский находит, что она не совсем безосновательна, что, впрочем, в некоторое противоречие себе, допускает и г. Матченко[476], только оба защитника летописи признают основание для указанной сейчас даты крещения киевлян не твердым и не верно понятым.

„Мнение г. Завитневича, – рассуждает проф. Соболевский, – основано главным образом на одной подробности „Похвалы“ Иакова. В ней, после рассказа о взятии Корсуни Владимиром и о женитьбе его на греческой царевне с целью окончательного принятия христианства (значит, раньше было какое-то неокончательное принятия христианства?), мы читаем: Владимир „в третье лето (по крещении) Корсунь город взя“. Г. Завитневич полагает, что Владимир сначала крестился, потом отправил войско на помощь Византии против бунтовщика Варды Фоки, потом взял Корсунь, потом женился и, наконец, крестил киевлян, и что поход на Корсунь случился через несколько лет после крещения Владимира, но приведенная подробность „Похвалы“ не получает себе через это объяснения“. Как! Почему же не получает объяснения? А вот почему: „Иаков, – говорит Соболевский, – весьма ясно (даже весьма ясно!) отличает взятие Корсуни Владимиром-язычником от взятия им Корсуни „на третье лето“ по крещении, и потому желающие, подобно г. Завитневичу, верить „Похвале“ Иакова во всех ее подробностях должны допустить два похода Владимира на Корсунь и двукратное взятие их города“[477].

В действительности же Иаков не только не различает весьма ясно двух Корсунских походов св. Владимира, но и решительно не делает такого различия, о чем мы достаточно подробно говорили выше. Это различие принадлежит не писателю „Похвалы“, а защитникам летописи, слишком усердно комментирующим слова Иакова в своих видах. Но замечательно вот что!

Проф. Соболевский, желая показать своим читателям, к чему может вести доверчивое отношение к показаниям Иакова, указывает, к какому странному, непонятному, почти нелепому выводу должны прийти лица, доверяющие „Похвале“ во всех ее подробностях, – к признанию двух Корсунских походов св. Владимира. Этот вывод ученый профессор обращает против г. Завитневича как сильное доказательство несостоятельности его мнения; но оружие, направленное проф. Соболевским против доверяющих Иакову, на самом-то деле поражает его же собратьев – защитников летописи… Оказывается, что двукратный поход св. Владимира на Корсунь признают не те, которые в решении вопроса о времени крещения Руси опираются на „Похвалу“, а те, которые желают согласить показания последней с летописью. Подобное предположение двух Корсунских походов напрасно и неосновательно усвоено проф. Соболевским г. Завитневичу; оно, напротив, принято и защищается г. П.Л. и г. Матченко, отстаивающими летописный год крещения киевлян. Спрашивается теперь, против кого же ратует ученый профессор?!

Между тем как из лиц, доверяющих Иакову, никто не признавал ни нужным, ни возможным допускать два похода св. Владимира на Корсунь, вышеупомянутые защитники летописи, г. П.Л. и г. Матченко, утверждают решительную удобоприемлемость и правильность такого мнения. Очень понятно, с какою целью это делается. Так как показание Иакова, что Владимир взял Корсунь на третье лето после своего крещения, решительно ниспровергает летописную хронологию, то защитники летописи для оправдания своего источника и утверждают, что Иаков в указанном месте „Похвалы“ говорит не о том взятии Корсуни, о котором рассказывается в летописи под 988 г., а о другом, бывшем несколько позднее, о взятии вторичном. Какими же доказательствами подтверждается это положение?

Основываясь на той мысли, что о взятии Корсуни у Иакова упоминается два раза, г. Матченко задается вопросом: „Что же, взятие Корсуни в первом и во втором случае – одно ли и то же событие, два раза упомянутое в пределах каких-нибудь десяти строк, или, может быть, речь идет здесь о двух различных походах? Заметим, между прочим, – продолжает г. Матченко, – что ни одно из исчисленных деяний Владимира (по крещении) раньше не упоминается (в перечне военных дел св. князя?); почему же непременно нужно было два раза, и притом, повторяю, на пространстве десяти строк сказать вторично о взятии города Корсуни?“

На этот, дважды повторенный вопрос автор с уверенностью отвечает: „Очевидно, тут говорится о вторичном взятии этого города на третий год по крещении Владимира в нем“[478]. На самом же деле то, что кажется очевидным для г. Матченко, не может показаться таковым для других. Ужели Иаков не мог об одном и том же событии дважды упомянуть в своей „Похвале“, хотя бы к тому представлялось побуждение? И если не мог, то почему же? А между тем двукратное указание Иакова на взятие Владимиром Корсуни вышло вполне естественно, без всякого конечно намерения отметить два события. В одном случае писатель „Похвалы“ говорит об этом факте там, где перечисляет военные походы св. князя, те случаи, когда Владимир „победи“; в другом месте это событие – взятие Корсуни – упоминается при перечислении важнейших деяний св. Владимира „по святом крещении“. Где же здесь основание различать два события, одинаковые по имени, но совершившиеся отдельно, хотя бы и в небольшой промежуток времени? Г. Матченко заявляет, что из деяний Владимира по крещении, исчисленных Иаковом, ни одно не упоминается раньше. Как же нужно понимать это замечание? Несколько выше мы, напротив, находим указание, что Владимир „церковь созда каменну во имя пресвятыя Богородица и десятину ей вда“[479], значит, и эти события совершились два раза, потому что о них упоминается в конце „Похвалы“, рядом с известием о взятии Корсуня „на третье лето“ по крещении Владимира?.. Но, может быть, г. Матченко разумеет то, что из деяний Владимира по крещении ни одно не упоминается раньше в числе одержанных им побед, к которым Иаков относит и взятие Корсуни? Но какая цель, какой смысл был упоминать среди таких фактов о заложении церкви Богородицы, о даровании ей десятины, о заложении Переяславля и даже о походе к порогам, когда между этими событиями и исчисленными выше победами нет и не может быть ничего общего? Словом, то обстоятельство, что Иаков дважды говорит о взятии Корсуни, не дает никакого права заключать, что и в действительности было два Корсунских похода св. Владимира. Писатель „Похвалы“ не раз (иногда „в пределах каких-нибудь десяти строк“) упоминает о крещении Владимира[480], о крещении земли Русской, о путешествии св. Ольги в Царьград для принятия крещения. Доказывает ли это, что Владимир принял христианство не раз, что Русская земля неоднократно просвещена св. крещением, что Ольга несколько раз посетила Константинополь и приняла там крещение?

Защитники летописи, как мы замечали выше, неоднократно указывают, что Иаков не пишет последовательной истории, что у него факты повторяются, но как скоро доходят до Корсунского похода св. Владимира, то всеми силами стараются доказать, что этот поход был предпринят дважды, потому что Иаков упоминает о нем в двух местах. Основательна ли эта причина к разделению одного и того же события на два?

Г. Матченко смущает лишь то обстоятельство, что в источнике, которому он исключительно доверяет, т. е. летописи, решительно ничего не говорится о втором завоевании Владимиром Корсуни (уже по крещении), следовательно, вполне возможно, что и Иаков и летопись говорят об одном и том же факте, только неодинаково определяют его время; „но, – замечает г. Матченко, – в летописи не упоминается также и о походе к порогам, целые же два года по крещении совершенно ничем не отмечены“[481]. Как не отмечены? В древнейшем списке летописи (Лаврентьевском), который проф. Соболевский признает наиболее заслуживающим доверия, под 989 г., непосредственно следовавшим за годом Владимирова крещения, отмечено основание Десятинной церкви. Г. Матченко, следовательно, не согласен с проф. Соболевским во взгляде на авторитетность списков летописи и Лаврентьевскому предпочитает Ипатьевский, в котором 989 и 990 гг. действительно стоят пустыми? В таком случае, зачем сам он, как мы уже знаем, обращается к хронологии Лаврентьевской летописи в ущерб Ипатьевской? Неоспоримо, однако, то, что г. Матченко, настаивая на двукратном Корсунском походе св. Владимира, признает в летописи пропуск события не незначительного. Но трудно допустить, чтобы такой факт, как разрыв Владимира с греками почти тотчас после заключения с ними родственного и духовного союза, война с ними (вероятно, довольно продолжительная), закончившаяся взятием Корсуни, – факт, о котором, как утверждают защитники летописи, жило предание, переданное кратко Иаковом, был совершенно опущен летописцем, и вместо него в летописи осталось или пустое место, или ничего не значащая цифра. И это обстоятельство – полное отсутствие в летописи всякого указания на вторичный поход св. Владимира под Корсунь – невольно наводит на мысль, что в действительности такого похода не было, а был лишь один, отмеченный в летописи под 988 г., а Иаковом отнесенный на „третье лето“ по крещении св. князя.

Наконец, вторичный поход на Корсунь почти немедленно после первого представляется настолько маловероятным, что возникает невольное недоумение, чем же он мог быть вызван? Г. Матченко понимает не только возможность, но и неизбежность такого недоумения и сам задается вопросом о том, „чем объяснить вторичный поход на Корсунь, когда Владимир возвратил этот город грекам и вступил с ними в близкую связь – и родственную и духовную“? Но предложенный вопрос остается без ответа! Г. Матченко, очевидно, не мог найти никакого сколько-нибудь удовлетворительного разрешения его!..

Но, уклонившись от прямого ответа на поставленный вопрос, г. Матченко указывает лишь на то, что „в обстоятельстве этом (вторичном походе на Корсунь) нет ничего невероятного. Корсунь и прежде еще несколько раз воевали русские, подобно тому как мы неоднократно брали, напр., и потом возвращали Азов, Очаков, Карс и проч. Вторичное взятие Корсуни свидетельствует лишь о том, что родственная и духовная связь с греками не могла остановить Владимира в его непреодолимом влечении на юг и желании все-таки подчинить земли, находившиеся в соседстве с его тмутараканскими владениями“[482]. После этого нельзя не удивляться тому, что киевский князь, имевший „непреодолимое влечение к югу“, взявши раз Корсунь, возвратил ее грекам. Ужели он сделал это в надежде через два года снова завоевать ее? Ведь взятие Корсуни было дело далеко не легкое, в чем Владимир убедился собственным опытом; какая же цель была по завоевании возвращать грекам, если св. князь непременно желал присоединить этот город к своим владениям?! Наконец, нужен был и повод к войне с греками, одно влечение к югу – далеко не важная причина для того, чтобы разрывать только что закрепленные родством мирные отношения. Что касается того замечания, что русские неоднократно брали и возвращали Азов, Очаков, Карс, то оно решительно ничего не говорит в пользу двукратного похода св. Владимира на Корсунь, совершенного в течение только трех лет, и нимало не объясняет ни возможности, ни необходимости такого похода, совсем не касаясь причин, вызвавших его.

Взятие Корсуни князем Владимиром. Миниатюра Радзивилловской летописи

Наконец, нужно обратить внимание на следующее. По Иакову, Владимир „на третье лето“ после своего крещения „Корсунь город взя“. Если это был вторичный поход, предпринятый по „непреодолимому влечению к югу“ и с решительной целью присоединить Корсунь к тмутараканским владениям, увенчавшийся полным успехом, то спрашивается, владели ли после этого русские Корсунью, и если владели, то как долго и когда потеряли ее? Или, быть может, и после вторичного взятия Владимир опять, как и в первый раз, уступил этот город грекам, надеясь когда-нибудь снова завоевать его для округления своих владений. Может ли быть что-нибудь бесцельнее подобной войны?!

Вообще же нет никаких достаточных оснований утверждать, будто у Иакова говорится о двух походах св. Владимира на Корсунь. Крайняя слабость доводов в пользу этого мнения; признание самого г. Матченко, что выражение „Похвалы“ „Владимир „на третье лето (по крещении) Корсунь город взя““ можно понимать и так, как понимают проф. Голубинский, г. Завитневич и вообще лица, доверяющие Иакову; указание защитников летописи – проф. Соболевского и Кирпичникова, что второй поход Владимира на Корсунь через два года после первого – факт решительно невероятный, – все это доказывает, что положение, отстаиваемое г. Матченко, не только слишком шатко, но и не заслуживает никакой веры…

Проф. Соболевский, как мы сказали, и не выступает на защиту неправдоподобной мысли о двукратном походе Владимира на Корсунь; он даже прямо осуждает ее. Но это вовсе не значит еще, что он признает Корсунский поход, по летописи бывший в 988 г., совершившимся, по Иакову, на третье лето крещения св. князя. И этот ученый признает, что в двух местах „Похвалы“, упоминающих о взятии Корсуни, говорится о двух фактах, различных между собою; но верить в существование их скептический профессор предоставляет тем, которые признают авторитетность показаний Иакова. „Что же касается до нас, – рассуждает Соболевский, – то мы позволяем себе высказать предположение, что Иаков, в своем известии о взятии Корсуни на третий год по крещении, дурно воспользовался своим источником, смешав два Корсуня – греческий, и русский, и сообщил о взятии Владимиром греческого Корсуня в то время, к которому в источнике было отнесено основание Владимиром Корсуня на реке Роси, упоминаемого в летописи в XII веке, но основанного, без сомнения, Владимиром вскоре после взятия его греческого соименника“[483].

Словом, проф. Соболевский признает, что „по прямому смыслу“[484] слов Иакова было два Корсунских похода св. Владимира; а в действительности же был один – тот, о котором в „Похвале“ говорится без хронологической отметки при перечислении побед св. князя. Что касается другого похода, отмеченного Иаковом вполне ясно – „на третье лето по крещении“, то, по предположению проф. Соболевского, он составляет результат слишком грубой ошибки автора „Похвалы“.

Конечно, предположения можно делать какие угодно, но только на основании их высказывать другим обвинения, притом нелегкие, не совсем удобно. Область предположений есть, неизбежно, область сомнений, догадок; получаемые таким путем выводы должны быть крайне осторожны. Однако на основании только предположения Соболевский обвиняет Иакова ни более ни менее как в искажении своего первоисточника. На каком же основании делается это? Для правильного суждения о том, как известный автор пользуется своим источником, нужно знать не только сочинение этого писателя, „но и оригинал“, из которого заимствованы сведения. Знает ли Соболевский первоисточник Иакова? Нет. Может ли он уверить, что в нем, в этом первоисточнике, сообщались не те сведения, которые передает автор „Похвалы“? Нет. Даже на вопрос о том, был ли у Иакова под руками письменный источник, нужно отвечать, как мы говорили выше, отрицательно. Можно подумать, что о достоинстве показаний „Похвалы“ проф. Соболевский судит сравнительно с летописью, но, по словам этого же ученого, Иаков при составлении своего сочинения летописью не пользовался; какое же здесь может быть сравнение?

А между тем, на основании только предположения, проф. Соболевский усвояет Иакову действительно грубые ошибки. Писатель „Похвалы“ смешал два города с именем Корсуни – греческий и русский, что как будто неудивительно, но вследствие этого смешения городов он и создал два Корсунских похода св. Владимира. В источнике Иакова говорилось, что на третье лето по крещении св. князь созда Корсунь (на Роси). Иаков был настолько невежествен, что не мог понять, о каком городе здесь говорится – о греческом или русском, не мог догадаться об этом даже из выражения „созда“ (не мог же Владимир создать греческий город, давно уже существовавший?), и так как знал и говорил выше о завоевании Владимиром греческого города, то и переправил „созда“ на „взя“, доставив тем крайний соблазн защитникам летописи. Можно понять, какое низкое мнение имеет проф. Соболевский об Иакове как писателе. Этот автор, по суду ученого профессора, не более как невежественный искажатель чужих сведений, писательская способность которого не могла возвыситься даже до различения выражений „созда“ и „взя“. Но если мы примем во внимание, с какой любовью и благоговением к памяти св. князя собирал Иаков сведения о его жизни, собирал притом от многих и не с целью, конечно, искажать сведения; если представим себе крайнюю невероятность смешения вышеуказанных понятий, то неизбежно согласимся, что это только предположение Соболевского, едва ли заслужившее чье-нибудь доверие.

Конечно, проф. Соболевский – доктор славянской филологии: на его филологические изыскания, скажут, можно вполне положиться; но поступить так – значит иметь великую веру к авторитетам и их мнениям, а главное, принять такое предположение – значит произвольно исказить текст древнего памятника без всякой надобности и без всякого сколько-нибудь сносного основания. Самая попытка объяснить, что „взя“ явилось в „Похвале“ вместо „созда“, указывает вовсе не на серьезные филологические изыскания (в данном случае их совсем нет), а на то отчаянное положение, в котором оказались защитники летописи[485] ввиду показаний Иакова, которым историки стали оказывать наконец должное внимание.

Проф. Соболевский, впрочем, указывает возможность для Иакова смешать два города с именем Корсуни в том именно обстоятельстве, что вскоре по крещении (и вероятно, именно, „на третье лето“) Владимир основал на Роси город, который, в память о завоеванном греческом городе, назвал Корсунью. Но откуда же Соболевскому известно, что Корсунь на Роси была основана св. Владимиром, и даже вскоре после крещения? В летописи об этом не имеется решительно никаких сведений. В ней, напротив, передается, что Владимир после своего крещения начал ставить города не на Роси, где стоял Корсунь, а „по Десне, по Востри, по Трубежеви, по Суле и по Стугне“[486]. Города на Роси начал ставить не равноапостольный князь, а сын его, Ярослав Мудрый, о чем летопись и сообщает под 1032 г.[487] очень возможно, что в числе этих городов была и Корсунь[488], хотя в точности неизвестно, каким городам в бассейне Роси начало положено при Ярославе, каким, может быть, и позднее. Во всяком случае, в 1032 г. сделан был лишь почин в заселении берегов Роси с целью, конечно, оградить южные пределы Киевского княжества от нападения степных кочевников. Линия этих поселений при Ярославе идет южнее от Киева, нежели линия таких поселений при Владимире, и с какой стати св. князь стал бы выдвигать из нее Корсунь, основав ее на Роси, а не на Стугне, Трубеже и какой-либо другой реке, заселяемой при нем?

Затем, основание Корсуни далеко не было выдающимся событием, как хочет представить это проф. Соболевский, указывая на то, что город этот основан в память о том греческом его соименнике, взятие которого так тесно связано со знаменательным событием – крещением земли Русской. В летописи о начале Корсуни ничего не говорится; самый этот город упоминается уже в XII в.; а между тем, если бы он был основан по тому случаю, который указывает проф. Соболевский, то возникновение его действительно стоило отметки. Почему же этот факт имел непременно в виду Иаков, когда для него не нашлось места в летописи, произведении более обширном, чем „Похвала“?

Само собою понятно, что если ничем нельзя подтвердить, что Корсунь на Роси была основана Владимиром и именно вскоре („на третье лето“) по крещении, а напротив, нужно думать, что вместе с другими городами на Роси и этот был основан Ярославом, то исчезает всякий повод заподозривать в известии Иакова („на третье лето Корсунь город взя“) решительно маловероятное искажение сведений, крайне грубую ошибку. Так падает предположение проф. Соболевского, несостоятельность которого, по нашему мнению, не может подлежать сомнению.

А если и эта последняя и крайняя попытка устранить свидетельство Иакова о взятии Владимиром Корсуни на третье лето по крещении решительно не достигает цели; если придуманный в тех же видах второй Корсунский поход св. князя не заслуживает веры, то нужно обратиться к прямому смыслу показаний „Похвалы“ и признать, что св. Владимир крестился не в Корсуни, а дома – на Руси, за два года до войны с греками, и взял Корсунь уже на третье лето своего крещения. Начало крещения земли Русской положено по окончании Корсунского похода и по возвращении из него св. Владимира, и по соображению с обстоятельствами не могло случиться раньше. И проф. Соболевский, кажется, согласен, что если указание Иакова на время взятия Корсуни понимать так, как понимает г. Завитневич, то крещение Киева нужно отнести к 990 году. А так как такое понимание представляется единственно правильным, то и указанная сейчас дата крещения киевлян преимущественно заслуживает доверия.

Читая свой реферат в заседании Исторического общества Нестора-летописца (13 марта 1888 г.)[489], проф. Соболевский сделал попытку объяснения известия мниха Иакова о том, что Владимир „на другое лето по крещении к порогом ходи“, каковое чтение он предполагал возможным заменить другим – „к порохом“ и думал видеть в этом названии „поросье“; но подобная попытка объяснения слов „Похвалы“ и самому ученому профессору показалась неудачною. Составляя свою рецензию на брошюру г. Завитневича, Соболевский, не отступая от принятого им понимания выражения „взя“ (о Корсуни) вместо „созда“, совсем не касается выражения „к порогом ходи“. Это-то молчание мы и можем считать за признаки неудовлетворенности своим объяснением. Таково, по крайней мере, наше мнение. А если это действительно так, то одним ученым филологическим изысканием, трудным для принятия, стало меньше! Будем надеяться, что и второе толкование текста Иакова, касающееся указания на время взятия Корсуни, проф. Соболевским будет оставлено, по крайней мере, до той поры пока не отыщутся списки „Похвалы“, оправдывающие такое понимание. Но найдутся ли такие списки?

А как скоро проф. Соболевский признает несостоятельность своих объяснений текста „Похвалы“, то он, кажется, неизбежно должен будет прийти к тому же выводу относительно времени крещения киевлян, к какому пришел и г. Завитневич. Притом же этот вывод находит себе подтверждение в некоторых известиях иностранных писателей, обзором сведений, которым мы и закончим нашу статью.

VIII

Переходя от отечественных источников, служащих к определению времени крещения земли Русской, к источникам не русским, проф. Соболевский оговаривается, что „не будет долго останавливаться на известиях иноземных писателей о Владимире, почерпнутых г. Завитневичем из статей проф. Васильевского“. Какой тонкий намек на несамостоятельность исследования, как будто и в самом деле есть что-нибудь предосудительное в пользовании прекрасными статьями специалиста и знатока византийской истории!.. Проф. Соболевский действительно сам не пользуется исследованиями проф. Васильевского; но поступает ли он в данном случае лучше г. Завитневича, – это будет видно из дальнейшей речи.

„Главные из этих (иноземных) источников, – продолжает проф. Соболевский, – на наш взгляд, нимало не подтверждают, выводов г. Завитневича и не противоречат показаниям „Похвалы“ Иакова“[490]. Не в этом ли заключается и причина того, почему Соболевский мало обращает внимания на известия иностранных писателей? Ведь главные из них, по крайней мере на взгляд ученого профессора, не оправдывают выводов г. Завитневича, след., о чем же тут и рассуждать? Читатель в данном случае должен поверить заявлению проф. Соболевского, вероятно, ввиду его авторитета; но добытое таким путем убеждение в правильности исторических взглядов было бы равно легковерию.

Особенно обращает на себя внимание заявление проф. Соболевского, что главные из иноземных источников с одной стороны не подтверждают выводов г. Завитневича, а с другой – не противоречат и показаниям „Похвалы“ Иакова; а между тем выводы г. Завитневича и основаны главным образом на известиях „Похвалы“, почему же они не подтверждаются иноземными писателями, точно так же, как подтверждается источник этих выводов? Остается думать, что проф. Соболевский, противопоставляя результаты исследования г. Завитневича показаниям Иакова, принимает последние в том перетолкованном виде, в каком они являются после маловероятных гипотез ученого профессора.

Так как и лица, доверяющие Иакову, указывают, что их выводы по вопросу о времени крещения земли Русской находятся в согласии с известиями иноземных писателей, чего, однако, нельзя сказать о выводах, основанных на летописи, то любопытно посмотреть, как проф. Соболевский обращает в свою пользу свидетельства неблагоприятные для летописи и какие показания иноземных источников он имеет в виду?

Начиная свою речь о русских источниках для определения времени крещения св. Владимира и Руси, проф. Соболевский, как мы знаем, на первом плане поставил вопрос о древности и авторитетности их, а затем перешел уже к оценке сообщаемых этими источниками сведений. Правда, то и другое он делает крайне односторонне (что мы и старались доказать), но по крайней мере обнаруживает попытку поставить вопрос, как говорят, на научную почву. Совершенно не то мы видим у проф. Соболевского при обозрении источников иноземных: из них не выделены наиболее авторитетные; современные крещению русскому писатели, по возможности, отодвинуты на задний план; позднейшие авторы и ненадежные поставлены рядом с древнейшими, а иногда и выше их по своей авторитетности; сведения, сомнительные по своей компетентности, признаны достойными веры. Словом, все подобрано, чтобы оправдать взгляд проф. Соболевского на рассматриваемые события.

Князь Владимир. Фрагмент иконы

Правда, из иноземных писателей проф. Соболевский на первом месте ставит Яхью, историка конца X века и начала XI, сведения которого действительно заслуживают внимания; но как переданы проф. Соболевским известия этого писателя?

„Яхья, – говорит ученый профессор, – рассказывает, что начальник греческих войск в Малой Азии Варда Фока в сентябре 987 года поднял знамя бунта против императора Василия, что, когда он овладел всей Малой Азией до Пропонтиды, напуганный император послал послов к русскому князю просить помощи, что последний согласился дать ему помощь и креститься под условием выдачи за него в замужество сестры императора, что посланный русским князем вспомогательный отряд в апреле 989 г. разбил Варду Фоку и положил конец восстанию“[491].

Переданное в таком виде известие арабского писателя, современника св. Владимиру, никак нельзя признать определенным: в нем, очевидно, не находится никаких указаний для установления времени крещения киевлян. И проф. Соболевский действительно признает рассказ Яхьи настолько неполным, что находит нужным восполнить его скудными и сбивчивыми известиями Кедрина и Зонары.

Но позволим себе несколько скептически отнестись к передаче проф. Соболевским слов Яхьи и обратимся к самой летописи антиохийского араба. Рассказывая о бунте Варды Фоки, Яхья передает, что, после того как войска бунтовщика достигли Хрисополя, император Василий послал послов к киевскому князю с просьбою о помощи. „И согласился он (Владимир) на это“, – приводим собственные слова Яхьи по переводу ученого-ориенталиста, бар. Розена. „И заключили они между собою договор о свойстве и женился царь русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его стран… И послал к нему царь Василий впоследствии митрополитов и епископов, и они крестили царя и всех, кого обнимали его земли и отправил к нему сестру свою… И когда было решено между ними дело о браке прибыли войска русов…“[492]. Обращаем внимание на подчеркнутые слова, которые дают возможность указать последовательность событий русской истории, современных бунту Варды Фоки. Проф. Соболевский, подгоняя известие Яхьи под свой взгляд, совсем выпустил в своем изложении отмеченные нами важные места летописи араба. А между тем из слов Яхьи ясно видно, что как отправление греческого духовенства на Русь, так и брак Владимира с Анною не следовали непосредственно за переговорами между византийских двором и русским князем относительно военной помощи против Варды Фоки, а совершились уже впоследствии, через некоторый промежуток времени по заключении дружеского союза между Константинополем и Киевом. Предварительно, одновременно с просьбою о помощи, были выяснены условия брака, и непосредственным результатом этого было отправление в Грецию русского военного отряда. Женитьба Владимира на Анне уже следовала за этими событиями, как заключение их. К сожалению, Яхья, указывая порядок событий, современных бунту Варды Фоки, очевидно, не имел возможности указать точные даты исполнения их.

Открытое возмущение Фоки, по известию Яхьи, произошло 14 сентября 987 г.; значит, когда-то позднее этого срока Василий Болгаробойца отправил послов к Владимиру с просьбою о помощи; факт этот трудно отодвинуть дальше начала 988 г.[493], с чем в дальнейшей речи, кажется, согласен и Соболевский. Византийское посольство имело в виду переговоры о помощи и установило условия касательно брака Владимира с Анною, и ближайший результат его мы указали. А так как брак киевского князя с византийскою царевною был совершен уже впоследствии, то время его должно быть отодвинуто до окончания внутренней распри между соперниками за императорскую корону[494]. Борьба за власть решена Абидосским сражением 13 апреля 989 г. Полагаем, что брак Владимира с Анною и последовавшее за тем крещение Киева было позднее сейчас указанного срока. А если принять во внимание события, предшествовавшие сейчас указанным фактам, – события, о которых говорят русские источники, то начало крещения земли Русской, по всей справедливости, нужно будет отнести к 990 г.

Между тем и проф. Кирпичников, признавая летопись Яхьи чрезвычайно важным источником, утверждает, что брак Владимира с Анною был нужен византийским императорам ввиду грозившей империи опасности от Варды Фоки[495], следовательно, он совершился отнюдь не впоследствии по отношению к договору о браке и отправлению военной помощи в Византию (вопреки указанию Яхьи); но к чему же такое отступление от текста важного источника? Несколько выше (стр. 403) проф. Кирпичников указывает, что Яхья ставит в связь крещение Владимира с его женитьбою на Анне, но так как последнее событие, на основании указанного источника, как мы говорили, могло совершиться лишь после 13 апреля 981 г., то, след., и крещение Владимира должно быть отнесено к этому же сроку; но согласится ли на это защитник летописи? Арабы, говорили мы в другом месте[496], стараются по возможности выделить личное крещение св. Владимира, и внимательное чтение Яхьи показывает, что и этот арабский историк делает попытку разделить между собою такие события, как крещение киевского князя и брак его с Анною.

А что отправление военной помощи из Киева в Византию и женитьба Владимира на византийской царевне были событиями не одновременными и первое из них не составляло прямого результата второго, как предполагает проф. Кирпичников, – это можно видеть и из свидетельства Асохика. Рассказывая под 1000 г. о драке между русскими и иверийцами, Асохик передает, что отряд русов, сопровождавший императора Василия в Армению, состоял из 6000 человек и был выпрошен у Владимира в то время, когда Василий выдал сестру свою замуж за киевского князя. „В то же самое время, – прибавляет Асохик (т. е. во время, когда Анна была выдана за Владимира), – рузы уверовали во Христа“[497].

Почему же Асохик, знавший и сообщавший, что русские помогали Василию в борьбе с Вардою Фокой, решительно ничем не дает понять, что шеститысячный отряд русских и был именно тем военным корпусом, при помощи которого Василий II усмирил бунт и нанес полное поражение своему противнику? Подобное указание было бы самою лучшею аттестацией храбрости русских, обнаруженной и в Армении; но Асохик указывает иной повод появления в Византии 6000 отряда русских – брак Владимира с Анною, следовательно, он различал этот отряд от войска, действовавшего против Фоки. Затем обращаем внимание на то, что Асохик, поставив в непосредственную связь крещение земли Русской с выходом Анны замуж за киевского князя, совсем не упоминает, что в то же время принял христианство и сам Владимир. Слова Асохика, думаем, подтверждают правильность представленного нами понимания известий Яхьи. Проф. Кирпичников, хотя и пользуется этими известями в интересах летописи, но, по крайней мере, не умаляет достоинства самого источника, побуждая тем и других исследователей относиться к его показаниям с должным вниманием.

Не так смотрит на летопись Яхьи г. Матченко. Сам он не пользуется ею; а г. Завитневича осуждает за то, что он „всецело отдался сбивчивым и темным показаниям“ антиохийского араба Яхьи, о качественности которых, замечает г. Матченко, у самого автора (т. е. г. Завитневича) читаем: „Яхья и сам не ясно представляет себе то, что происходило на Руси“ (Т. К. д. ак. 1888 г. янв. с. 133)[498]. Положим, это неправда, будто г. Завитневич всецело отдался показаниям Яхьи; его выводы основаны на известиях „Похвалы“ Иакова, подкрепленных показаниями и других источников и в числе их – Яхьи.

Что касается темноты и сбивчивости в известиях Яхьи, то встретить их у арабского историка по вопросу о времени крещения св. Владимира нисколько не удивительно. Уж если на Руси во время, близкое к эпохе Владимирова княжения, об этом событии передавались разноречивые предания, не более как догадки и предположения, то нужно ли удивляться, что на отдаленном Востоке о нем, об этом событии, знали смутно? Однако, по мнению Яхьи, Владимир крестился дома, следовательно, этот факт был вообще достаточно известен.

Впрочем, г. Матченко неясно представляет себе известия Яхьи и приписывает арабскому историку то, чего у него нет и что составляет гипотезу ученого бар. Розена[499].

Во всяком случае полагаем, что Яхья, хотя и не сообщает точных дат событий из русской истории, дает, однако, возможность проследить порядок этих событий наряду с фактами из византийской истории; при скудости сведений для решения вопроса о времени крещения Руси и эти известия не лишены значения. А вполне неоспоримо то, что показания Яхьи гораздо определеннее и точнее показаний греческих компиляторов – Кедрина и Зонары. Проф. Соболевский, как замечено выше, думает прямо напротив. Признавая показание Яхьи неопределенным, он говорит: „Византийцы Зонара и Кедрин дополняют рассказ Яхьи тою подробностью, что русский вспомогательный отряд прибыл в Византию после женитьбы русского князя на греческой царевне, следовательно, и после его крещения“[500], как будто время отправления этого отряда из летописи Яхьи неизвестно (до брака св. князя) или менее точно определено, нежели у византийцев-компиляторов… Достойно замечания, что проф. Соболевский, строго критиковавший русские источники для определения времени крещения св. Владимира и Руси, по поводу ссылки на Зонару и Кедрина ни слова не говорит об авторитетности этих писателей для сведений из IX–X вв. Можно думать, что это молчанье о компетентности указанных византийцев – не без цели. Что такое на самом деле Кедрин и Зонара?

Относительно достоинства трудов этих писателей высказываем не свое мнение, а мнение проф. Васильевского, специалиста-знатока византийской истории, на компетентность отзыва которого, думаем, смело можно положиться. „Что касается Кедрина, – говорит ученый профессор, – то это есть компилятор компилятора, единственная заслуга которого для нас состоит в том, что он обокрал своего собрата, т. е. Скилиция, вполне и всецело…

Что касается Зонары, – продолжает В.Г. Васильевский, – то и он есть вторичный компилятор, т. е., не имея под рукою подлинных первоначальных источников для времени Василия II, он пользовался тем же Скилицием и отличается от Кедрина только в том отношении, что не переписывает сплошь избранного руководителя, а часто его сокращает, по большей части удерживая все-таки самый стиль и язык подлинника“[501].

Таковы источники, из которых проф. Соболевский берет дополнительные сведения к Яхье. Компетентны ли они? И что сказал бы ученый профессор, если бы известия Кедрина и Зонары оказались вовсе не подходящими к его взгляду?..

Но, отметив, что Кедрин и Зонара дополняют Яхью очень важною подробностью, проф. Соболевский несколько ниже старается унизить авторитет другого современного русскому крещению писателя – Льва Диакона, поставив таким образом греческих компиляторов по достоинству сообщаемых сведений выше двух современных рассматриваемому событию (крещению земли Русской) писателей. Такой критический прием невольно вызывает недоумение!.. „Что двум компиляторам, – говорит проф. Васильевский, – следует давать менее веры, чем одному оригинальному и современному писателю, – это есть положение, против которого ни один опытный и добросовестный исследователь не будет спорить“[502]. Если это положение бесспорно, то что мы должны подумать о критических приемах проф. Соболевского, который отдает видимое предпочтение Кедрину и Зонаре пред Львом Диаконом и Яхьи?..

Но, может быть, Кедрин и Зонара действительно сообщают чрезвычайно важные данные для решения вопроса о времени крещения Руси, так что стоят выше писателей современных этому событию? Совсем нет! Напрасно проф. Соболевский думает, будто эти компиляторы дополняют рассказ Яхьи той подробностью, что вспомогательный отряд русских прибыл в Византию после брака Владимира с Анною; порядок этих фактов у Яхьи яснее, чем у Кедрина и Зонары; последние лишь усложняют и без того запутанный вопрос…

Кедрин передает, что император Василий, не будучи в состоянии убедить Дельфину, подручника Фоки, отступить от Хрисополя, „приготовив ночью корабли и посадив на них русь (ибо удалось ему призвать из них союзную силу и сделать зятем князя их Владимира по сестре своей Анне), неожиданно нападает на врагов“ и побеждает их. Зонара выражается о том же событии следующим образом: „На Дельфину, расположившегося у Хрисополя, неожиданно напал император с русским народом, потому что он, устроив родственный союз с князем их Владимиром чрез сестру свою Анну, получил оттуда вспомогательный отряд“. Можно ли из этих кратких замечаний извлечь какие-нибудь бесспорные данные для установления порядка и последовательности событий, современных крещению земли Русской? Что у Кедрина о браке Владимира с Анною упоминается решительно мимоходом, в скобах, случайно, только для указания причины, почему Русь явилась в союзе с императорами при борьбе с Вардою Фокой, это признано учеными[503] и едва ли подлежит сомнению. Кто же может поручиться, что позднейший компилятор, имея в виду брак Владимира с Анною как факт, совершившийся в самом непродолжительном времени после оказания военной помощи Византии, на этом именно основании назвал Владимира зятем императора Василия при рассказе о поражении Дельфины при Хрисополе, без всякой попытки указать строгий порядок событий? А Зонара, пользовавшийся тем же Скилицием, которого рабски переписал Кедрин, выражается, что Василий получил помощь от русских, устроив родственный союз, ϑέμενοϛ χήδοϛ, с Владимиром. Выражение это сильно напоминает слова Яхьи: „когда было решено между ними (Василием и Владимиром) дело о браке, прибыли войска руссов“, причем самый брак арабский историк относит к последующему времени. Не эту ли мысль желал оттенить в своем рассказе и Зонара? Может быть, он, как компилятор более умелый и добросовестный, чем Кедрин, вернее понял мысль своего первоисточника и, насколько мог, старался выразить ее.

Василий II Болгаробойца и Константин VIII убеждают Анну выйти за Владимира. Миниатюра Радзивилловской летописи

При ближайшем знакомстве с известиями Кедрина и Зонары нельзя сказать, чем же греческие компиляторы могут дополнять рассказ Яхьи. Свидетельства их, вовсе не отличаясь ни определенностью, ни точностью, сами нуждаются в разъяснениях и подтверждениях и, по нашему мнению, могут быть поняты более правильно при сопоставлении со свидетельством Яхьи. Во всяком случае, нелегко понять, почему писателя, современного крещению земли Русской нужно поверять писателями более поздними (XII в.) и притом жалкими компиляторами, а не поступать прямо наоборот?

Доверие проф. Соболевского к сообщениям Кедрина и Зонары, буквальное понимание слов этих писателей в смысле точного обозначения времени брака Владимира с Анною, приводит ученого профессора к выводу, который уже едва ли может подтверждать летописную повесть. „Так как трудно предположить, – говорит Соболевский, – чтобы император послал послов к Владимиру тотчас по получении сведений о начавшемся бунте и так как для переговоров и переездов через Черное море должно было потребоваться довольно значительное количество времени, то необходимо допустить, что крещение Владимира и брак его могли совершиться не ранее весны 988 г.“. Но едва ли и позднее этого времени, так как, приблизительно, летом 988 г. вспомогательное войско русских явилось уже в Константинополь. А если Владимир женился или весною, или в первые летние месяцы 988 г, то начало Корсунского похода, ввиду его продолжительности и счета годов с марта, неизбежно нужно отнести к 987 г. и признать в данном случае неправильность летописной хронологии. Вместе с тем падает и предположение Соболевского, которое он, видимо, разделяет, что крещение киевлян начато в 989 г. Если Владимир крестился весною или в начале лета 988 г., то мог вернуться в Киев и приступить к крещению его жителей еще в том же году, в теплое время.

Вот к чему может повести проф. Соболевского его попытка на основании Кедрина и Зонары определить время крещения Владимира и брака его с Анною, – к отрицанию его собственного взгляда.

Затем есть вполне достаточные основания полагать, что Василий II отправил к киевскому князю Владимиру посольство с просьбою о помощи вскоре после открытия бунта Варды Фоки, так что в продолжение (мартовского) 988 года не найдется места продолжительным неприязненным действиям русских против греков, о чем рассказывается в летописи. Нужно обратить внимание на совокупность обстоятельств, вызвавших обращение императоров к Владимиру за военной помощью, чтобы понять, можно ли было не торопиться отысканием надежного союзника для Византии.

Крайне печально было положение Византийской империи около времени крещения Руси. Едва только затихло восстание Склира, как открылась война с болгарами. 17 августа 986 г. Василий II потерпел от них сильное поражение в Родопских проходах. В этом же году, как повествуют арабы, и Склир вышел из Багдада, чтобы снова предъявить свои права на византийскую корону. А в следующем году, когда еще византийцы не оправились вполне от понесенного ими поражения в Болгарии, и Варда Фока провозгласил себя императором. Между тем Варда Склир, один из претендентов на императорскую корону, вероломно был захвачен Фокою, и армии обоих бунтовщиков оказались в руках одного Варды Фоки. Вспыхнувшие внутренние междоусобия в империи, само собою понятно, могли побуждать и болгар к продолжению враждебных действий против Византии. Теснимый со всех сторон врагами, небезопасный даже в самой столице, мог ли император Василий надеяться выйти победителем из борьбы с искателем короны, опытным и искусным полководцем, имевшим в своем распоряжении едва не всю армию, когда у него не было ни достаточно войска, ни хорошего вождя? А если Василию крайне трудно было бороться против Фоки с одними своими слабыми силами и нужно было искать помощи вовне, то можно ли было откладывать надолго приобретение надежного и сильного союзника? Всякое промедление в этом случае могло быть не только опасным, но и прямо гибельным для императоров.

Притом же Василий II был даже предупрежден, что против него готовится опасный бунт и восстание. Источник этого печального известия был вполне надежный. Родной сын Варды Склира Роман явился в Константинополь к императору Василию и сообщил ему, что и отец его Варда Склир и Варда Фока, оба враги императора, заключили условие о том, чтобы захватить власть и поделить империю между собою. Сам ли Роман решился на такой поступок, видя, какую западню готовит Фока его отцу, и желая по возможности предотвратить грозившую опасность (как передает Яхья), или же Варда Склир в каких-нибудь видах отправил своего сына к Василию с доносом (как передает Кедрин)[504] – это в существе дела все равно; важно и несомненно то, что в Константинополе заблаговременно знали об опасности, грозившей царствующим братьям. А Василий, отлично понимая, что ему предстоит отчаянная борьба с двумя опытнейшими полководцами империи, в руки одного из которых он сам передал и армию (Фока был отправлен против Склира), заранее, до открытого бунта мог обсудить и средства для своей самозащиты и обдумать план для обороны, и не к этому ли времени, когда мятеж готов был вспыхнуть, всего естественнее отнести начало переговоров между византийскими императорами и киевским князем? Василий II, конечно, принимал в соображение, что отправление посольства, переговоры, заключение условий союза, отправление военной помощи, в случае успеха переговоров, потребуют значительного количества времени, возможна ли была в его положении медленность действий? К тому же неизбежно представлялась опасность, как бы и Фока, для большего успеха в своих действиях, не вздумал сделать киевского князя своим союзником[505]. Нужно было предупредить и эту решительно возможную опасность, чтобы не остаться без союзников.

Таковы причины, вызвавшие заключение союза между византийскими императорами и киевским князем по поводу бунта Варды Фоки.

Между тем наша Начальная летопись указывает совершенно иные мотивы союза Василия с Владимиром. По ее известию, только взятие Корсуни русскими, угрозы Владимира даже самому Константинополю побудили императоров-братьев согласиться на брак их сестры с киевским князем. Не разумеется ли здесь совершенно иной случай, отличный от первого заключения союза, вызванного междоусобиями в империи и нимало не вынужденного со стороны русских?

Проф. Соболевский, высказывая свое положение, что Кедрин и Зонара дополняют рассказ Яхьи тою подробностью, будто Владимир уже после женитьбы на Анне оказал помощь византийским императорам в борьбе с Фокою, допускает и предполагает такого рода стечение обстоятельств, которое отзывается искусственностью, деланостью. В самом деле, к тому именно времени, когда Византийской империи стала грозить опасность от бунтовщика Фоки, когда последний провозгласил себя императором и двинулся к Константинополю, киевский князь только что окончил Корсунский поход, имевший между прочим целью добиться родства с византийским двором. И поход этот, и брак Владимира с Анною, и отправление военной помощи русским в Константинополь – все эти события завершились к тому именно времени, когда Византии крайне нужно было союзное войско для подавления бунта. Подобного рода размеренность фактов, хотя и может хорошо удаваться на бумаге, но едва ли так же хорошо и верно может осуществиться в действительности…

На самом же деле, по известию Яхьи, как мы знаем, брак Владимира с Анною (а следовательно, и предшествовавшее ему взятие Корсуни) был заключен „впоследствии“ по отношению к тому союзу, который состоялся между императорами и киевским князем по поводу бунта Варды Фоки. Если это так, то в условиях этого союза вполне естественно искать и причины враждебных действий Владимира против Византии и похода на Корсунь. Во всяком случае найденные таким путем причины Корсунского похода будут гораздо правдоподобнее и естественнее, нежели завоевание веры, указываемое летописною повестью. Впрочем, входить в подробности по этому предмету мы не будем[506]. Нашей целью было показать, что на известия Кедрина и Зонары решительно нельзя смотреть как на дополнительные по отношению к рассказу Яхьи, что у последнего писателя порядок фактов обозначен яснее и, без сомнения, вернее, нежели у греческих компиляторов, и этот порядок не может свидетельствовать о правильности летописной хронологии касательно времени Корсунского похода, брака Владимира с Анною и крещения киевлян.

Лев и Варда Фока. Из коллекции Х.Я. Винкёйзена

Наконец, что перечисленные сейчас события совершились не в летописном 988 г., а позднее, по окончании уже бунта Варды Фоки, след., справедливо известие Яхъи, как мы его понимаем, а не известие Кедрина и Зонары, как понимает его проф. Соболевский, в этом с несомненностью убеждает очень важный византийский источник, разбором сведений которого проф. Соболевский и заканчивает свою статью. Этот источник – история Льва Диакона, писателя, современного Василию II, св. Владимиру и крещению земли Русской. Но так как Лев Диакон не подтверждает взгляда проф. Соболевского на время взятия Корсуни русскими, – каковое событие стоит в теснейшей связи и с женитьбой Владимира на Анне и с крещением киевлян, – то ученый профессор, по возможности, старается умалить значение разбираемого источника. Прежде всего, проф. Соболевский называет его „источником, сравнительно неважным“, потому что в нем очень мало говорится о Владимире и о событиях на Руси». Но сравнительно с кем же Лев Диакон источник неважный? Не с компиляторами ли XII в. – Кедрином и Зонарою? А разве у них о св. князе и о событиях на Руси говорится много, подробно и обстоятельно.

Далее проф. Соболевский снисходительно замечает, что известие Льва Диакона заслуживает с его стороны некоторого внимания. Но почему же только некоторого внимания? Не потому ли уж, что слова византийского историка, современника русскому крещению, не подходят под взгляд ученого профессора, но не могут быть обойдены и совершенным молчанием?

А между тем известие Льва Диакона дает возможность определить время такого события, которое теснейшим образом связано с крещением киевлян – взятие Корсуни русскими. Вместо того чтобы обосноваться на этом свидетельстве в своих изысканиях по вопросу о времени крещения земли Русской, проф. Соболевский начинает перетолковывать его и по возможности извращает прямой смысл слов византийского историка.

Лев Диакон рассказывает, что комета, явившаяся в конце царствования Иоанна Цимисхия (летом 975 г.), и огненные столбы, время появления которых у византийского историка не отмечено, но о которых говорится после рассказа о событиях 988 г., предсказывали «последовавшее за тем взятие Херсонеса тавроскифами». Яхья дополняет это известие указанием, что огненные столбы были видимы 7 апреля 989 г., следовательно, взятие Корсуни русскими могло быть только после сейчас указанного срока, и, значит, ошибочна летописная хронология.

Проф. Соболевский не отрицает, что огненные столбы, отмеченные у Яхьи, те самые, которые упоминаются у Льва Диакона. Будем поэтому думать, что тождество небесных знамений, упомянутых и у византийского историка, и у арабского, не подлежит сомнению. «Этот автор, т. е. Лев Диакон, – говорит проф. Соболевский, – упомянув о взятии Корсуни русскими и о взятии Веррии болгарами, замечает, что названные бедствия для Византийской империи были предвозвещены появлением кометы и огненных столбов. Так как о тех же знамениях говорит Яхья, относящий появление огненных столбов к 7 апреля 989 г., а появление кометы – к 27 июля того же года, то должно думать, что Лев Диакон считал взятие Корсуни совершившимся после 7 апреля или после 27 июля 989 г., следовательно, в 989 или в 990 г.»[507]. Оказывается таким образом, что завоевание Херсонеса тавроскифами было предсказано не только огненными столбами, виденными, по известию Яхьи, 7 апреля 989 г., но и кометою 27 июля того же года. Так, по крайней мере, понимает проф. Соболевский слова Льва Диакона. Но то ли на самом деле говорится у этого византийского историка?

Если бы проф. Соболевский, делающий замечания по адресу других касательно пользования статьями проф. Васильевского, сам обратился к ним, то увидел бы, что он неправильно понимает текст Льва Диакона и допускает ошибку, для ученого проф. неизвинительную…

Начиная II главу своих «Русско-византийских отрывков», проф. Васильевский приводит слова Льва Диакона из VI гл. X кн. его истории: «В это время, т. е. 975 г., в начале августа месяца явилась на небе удивительная, необыкновенная и превышающая человеческое понятие комета». Далее у Льва Диакона описываются движение этой кометы и предсказанные ею бедствия для империи[508]. Рассказав о том, что случилось после появления того чрезвычайного небесного знамения, Лев в X гл. еще раз возвращается к этой ужасной предвестнице бедствий и говорит: «И другие тяжкие бедствия предвещал восход появившейся тогда звезды, а также показавшиеся в глухую ночь и опять на северной части неба огненные столбы, наводящие страх на тех, кто их видел, – они предсказывали последовавшее за тем взятие Херсонеса тавроскифами и захват Веррии мисянами (болгарами)». Проф. Васильевский замечает, что первые слова приведенного отрывка относятся еще к комете 975 года; а Лев Диакон непосредственно за выписанными сейчас словами говорит о явлении новой кометы: «и сверх того (предвещала бедствия) звезда, появляющаяся с закатом солнца на западе», которая своими «резкими и быстрыми передвижениями» наводила ужас на всех, «видящих это»[509]. Вот эта-то комета, по известию Яхьи, и явилась 27 июля 989 г. Спрашивается, почему же проф. Соболевский считает и ее предвестницею взятия Корсуни русскими? Имеется ли для этого какое-нибудь основание в тексте Льва Диакона? Совершенно нет. Очевидно, проф. Соболевский смешал кометы 975 и 989 г., от какового смешения между прочим и предостерегал проф. Васильевский, указывая пример его у переводчика истории Льва Диакона, Д. Попова, который не понял, что в X гл. X кн. у Льва говорится «о появлении новой кометы (989 г.), а не о какой-либо вышеупомянутой»[510]. Подобную этой ошибку допускает и проф. Соболевский…

Комета Галлея на миниатюре Радзивилловской летописи

Конечно, сущность дела не изменяется от того, какой кометой предсказывалось взятие Корсуни русскими; вывод неизменно остается тот же, какой указан выше, что этот факт мог совершиться только после 7 апреля 989 г. Как же смотрит на такой вывод проф. Соболевский? Он находит, что «известие Льва Диакона до некоторой степени совпадает с известием „Похвалы“ Иакова о вторичном взятии Корсуни Владимиром в 990 г. и как бы находит себе в последующем подтверждение, но оно не говорит нисколько в пользу выводов г. Завитневича»[511].

Почему же известие Льва Диакона только до некоторой степени совпадает с известием «Похвалы» и в чем? Ведь вторичного Корсунского похода св. Владимира Соболевский не признает; имеющееся будто бы указание на него у Иакова (на самом же деле у Иакова совсем нет указаний на два похода под Корсунь) ученый профессор считает ошибкой; какое же может быть совпадение между известием о событии несуществовавшем и известием о событии, несомненно бывшем (которое отмечено у Льва Диакона)? В чем «последующем» находит себе подтверждение известие Льва Диакона, и какое именно подтверждение? Это уже совершенно неясно и непонятно!

Наконец, почему же известие Льва Диакона нисколько не говорит в пользу выводов г. Завитневича, о чем проф. Соболевский выражается категорически? Кажется, прямо напротив. Г. Завитневич, определяя время взятия Корсуни русскими, рядом с показанием «Похвалы» имел в виду слова Льва Диакона, как подтверждающие его мнение. Каким же образом источник, на который опирается г. Завитневич в своих изысканиях, нисколько не подтверждает его выводов?!

Впрочем, далее проф. Соболевский старается разъяснить такую странность и высказывает свое понимание известия Льва Диакона. «По нашему мнению, – говорит он, – мы имеем здесь (в известии Льва Диакона о времени взятия Корсуни русскими) дело с случайностью: как Иаков мог сделать ошибку, заменив глагол „созда“ глаголом „взя“, так точно и Лев Диакон, писавший, конечно, несколько времени спустя после упомянутых им событий, мог смешать событие 988 г., взятие Корсуни, с событиями 989 г. и увидеть в знамении последующего года предвестие события 988 г.»[512].

Так вот в чем дело! Оказывается, что известие Льва Диакона о взятии Корсуни неправильно и спутано. Понятно, таким образом, что оно не подтверждает выводов г. Завитневича; а также понятно и то, в чем это известие совпадает с показанием Иакова о (мнимом) втором Корсунском походе св. Владимира – в неверной передаче фактов, в спутанности их, во лжи, хотя и не намеренной, чего, к сожалению, доселе, до Соболевского, никто не усмотрел ни у Иакова, ни у Льва Диакона. Как древнейший русский писатель не мог отличить глагола «созда» от «взя» и, конечно, по своему невежеству, вместо основания Корсуни на Руси, говорить о каком-то завоевании Корсуни, так и Лев Диакон мог перемешать события и, по забвению, счесть знамение 989 г. предвестником бедствий, бывших еще в 988 г. (и, кажется, в начале его).

Но какая удивительная случайность! Византийский историк конца X века и русский писатель XI в., совершенно независимый от первого, сделали ошибку, касающуюся одного и того же факта и – что замечательно – совпадающую в хронологическом отношении, как будто она явилась или вследствие взаимного соглашения автора, или вследствие заимствования сведений одним у другого. Но ни того, ни другого допустить невозможно, и остается только удивляться тому, какие бывают согласные и роковые ошибки!.. Но читатель, конечно, видит, что в известиях Льва Диакона и мниха Иакова мы имеем дело вовсе не с ошибкой, а с историческим фактом, действительное существование которого санкционировано авторитетом двух древнейших писателей.

Проф. Соболевский указывает, что заподозренное им у Льва Диакона смешение событий неудивительно, так как указанный автор писал свою историю, «конечно, несколько времени спустя после упомянутых им событий». Однако как велик этот промежуток времени? Лев Диакон, скажем словами проф. Васильевского, писал «свою известную всем историю славных для Византии царствований Никифора Фоки и Цимисхия через 15 лет после появления кометы» 975 г.[513], следовательно, непосредственно после появления огненных столбов 989 г. Притом же вполне естественно, что, задумав составление истории, он, во избежание забывчивости, мог делать своевременные отметки важнейших событий. Затем Лев Диакон, как будто намеренно, отмечает, что взятие Херсонеса тавроскифами по отношению к явлению огненных столбов (7 апреля 989 г.) было событием последующим; ясно, что он поступает так в полной уверенности касательно справедливости передаваемого им. Ведь не перемешал же он явление кометы (989 г.) и предсказанное ею землетрясение, так почему непременно нужно думать, что путаница произошла только в указании на огненные столбы и взятие Корсуни?

Г. Завитневич обращает внимание еще на следующее. Лев Диакон свою историю оканчивает собственно смертью Цимисхия, и «всему тому, что у него сообщается после 976 г., мы обязаны почти исключительно его страсти к описыванию и толкованию необыкновенных явлений, в чем он чувствует себя тонким специалистом». Поводом к внесению в историю позднейших событий было следующее. В августе 975 г., как уже сказано выше, явилась необыкновенная комета, обратившая на себя общее внимание. Император Иоанн Цимисхий за разъяснением смысла появления этого «страшилища» обратился к «избраннейшим из тогдашних мудрецов» – логофету и магистру Симеону и архиепископу никомидийскому Стефану. Эти «объяснили появление кометы не так, как это давала разуметь их наука, а применяясь к желанию государя»[514]. Лев Диакон, недовольный их толкованиями, напротив, считает виденное знамение предвестником бедствий, а вместе с тем он указывает и другие небесные явления, предвещавшие несчастья. «Ясно, что вступая, так сказать, в полемику по вопросу о значении знамений со специалистами этого дела, Лев Диакон должен был вести себя как можно осторожнее»[515], чтобы избежать ошибок от невнимательности и забвения, дабы не признать небесное явление предвестником таких несчастий, которые уже совершились прежде.

Император Иоанн Цимисхий и князь Святослав. С рисунка В.П. Верещагина

Принимая во внимание все указанное, можем ли мы голословно утверждать, что Лев Диакон допустил путаницу там, где говорит о взятии Корсуни и о небесном знамении, предсказывающем это взятие? Если подобные промахи мы признаем у писателя, заслуживающего доверия и современника описываемому событию, то что должны подумать о качественности известий писателей позднейших, невысоко стоящих по научной компетентности и почерпавших свои сведения уже из вторых рук?

Проф. Соболевский и сам признает только возможность ошибки в известии Льва Диакона; но возможность еще не есть действительность, «и прежде чем истолковывать ошибку, нужно доказать ее существование»[516]; но сделать это и оказывается непосильным для защитников летописи. Не раз высказываемые подозрения их, будто и тот писатель исказил текст своего первоисточника, и другой перемешал события, указывают не на беспристрастное, объективное исследование источников, а на перетолкование их для цели, наперед намеченной…

Впрочем, проф. Соболевский и сам вполне сознает крайнюю слабость своего мнения и шаткость представленного им понимания известия Льва Диакона, и в конце концов согласен, что на основании этого известия должно взятие Корсуни отнести к 989 г. Без сомнения, такое признание профессора равно отказу от своего мнения. Но Соболевский противопоставляет свидетельству Льва Диакона известия других писателей и так как находит между ними несогласие, то и предпочитает лучше верить последним, нежели первому. «Во всяком случае, – говорит он, – мы не видим достаточного основания относить взятие Корсуни, крещение Владимира, его женитьбу, вопреки всем русским источникам, вопреки Яхье, Кедрину и Зонаре, к 989 г., как это должно делать на основании известия Льва Диакона»[517].

Решительно непонятно, на каком основании проф. Соболевский говорит, будто по известию Льва Диакона крещение Владимира должно относить к 989 г. Византийский историк совершенно не касается этого события; он дает возможность определить время лишь взятия Корсуни, с каковым событием тесно связано крещение земли Русской. Но последнего факта Соболевский в приведенном месте не касается, потому что признает его совершившимся только в 989 г., вопреки прямому указанию летописи. Относительно крещения св. Владимира ученый профессор держится, конечно, того мнения, что оно совершилось в Корсуни, по ее завоевании, следовательно, по Льву Диакону, в 989 г.; но в данном случае известие византийского историка дополняет мних Иаков, передающий, что Корсунь взята Владимиром уже после крещения на третье лето, значит, и из слов Льва Диакона нет никакой необходимости выводить заключение, что св. князь крестился в 989 г.

Проф. Соболевский самоуверенно заявляет, что известие Льва Диакона противоречит всем русским источникам. Но каким же именно? «Сказанию» ли о Борисе и Глебе и «Чтению» преп. Нестора, которые о взятии Корсуни русскими не говорят, а крещение Владимира относят к 987 г.? Или же мниху Иакову, который в определении времени взятия Корсуни сходится со Львом Диаконом? Осталась летопись. Действительно, ее дата не находит себе подтверждения у византийского историка X века.

Соболевский указывает на Яхью, рассказ которого профессор считает очень неопределенным; но Яхья о взятии Корсуни не говорит, а брак Владимира с Анною ставит «впоследствии» по отношению к договору о помощи и, без сомнения, позднее 988 года.

Наконец, Кедрин и Зонара! Но если бы их известия и находились в противоречии с известием Льва Диакона, то мы все-таки без колебания доверились бы второму, нежели первым двум, помня указанное выше правило для оценки исторических свидетельств…

Осада Корсуни войсками князя Владимира. Миниатюра Радзивилловской летописи

Притом же, с точки зрения проф. Соболевского, решительно излишне противопоставлять Льву Диакону другие авторитеты. Где они? Мних Иаков, по Соболевскому, писатель не древний и мало заслуживающий веры. Автор «Сказания» – писатель несамостоятельный. Преп. Нестор только мимоходом говорит о Владимире, и его заметка не имеет права на доверие. Яхья настолько неточен, что его известия приходится дополнять из Кедрина и Зонары. Да и сам Лев Диакон – писатель «неважный», заслуживающий из снисхождения только «некоторого внимания».

Так, по возможности, унижены проф. Соболевским все более важные источники для определения времени крещения св. Владимира и Руси. Единственно авторитетными источником должна быть признана летопись. Но, к удивлению, проф. Соболевский, порицающий г. Завитневича за то, что он «не захотел воспользоваться» этим источником, сам не обнаруживает полного доверия к нему и, как мы знаем, признает некоторые показания его не вполне правильными и требующими критического отношения к ним, и замечательно, что неточность летописной хронологии признается профессором в вопросе очень важном – о времени крещения киевлян, т. е. там, где больше всего и должно было обнаружиться доверие к летописи.

Если же единственный и последний источник для определения времени крещения св. Владимира и Руси не отличается полною авторитетностью и достоверностью, а для проверки его не имеется твердых данных, то что же осталось? Беспредельная область догадок и предположений, не имеющих под собою уже фактической почвы, произвольное понимание исторических памятников, тонкие филологические изыскания… Подобное отношение к историческим свидетельствам, как естественно, отразилось неблагоприятно и на исследовании проф. Соболевского. Вместо объективного исторического исследования создался личный взгляд профессора – взгляд, притом же не отличающийся устойчивостью и определенностью, так что по вопросу о времени крещения киевлян, по мнению Соболевского, можно думать и так и иначе, а в существе дела неизвестно как.

В нашу статью почти целиком вошла критическая заметка проф. Соболевского; шаг за шагом мы следили за аргументацией этого ученого, и читатель может судить о добытых профессором результатах по вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси. Ученый профессор дал нам возможность снова коснуться тех источников по указанному предмету, посильное понимание которых было высказано нами на страницах «Христианского чтения». Вместе с тем статья проф. Соболевского, а также мнения других лиц, упоминаемых нами выше, помогают определить те возражения, которые высказываются защитниками летописи против несогласного с ними мнения, выяснить критические приемы, при помощи которых ведется объяснение текста древних памятников. Ознакомление с такими возражениями, должно признаться, не повело нас к перемене прежде высказанного мнения, и мы пока остаемся при нем, хотя никогда не решились бы, по одному упорству, отстаивать его, вопреки очевидным доказательствам противного, если бы таковые доказательства были представлены…

Остается подвести, так сказать, итоги сказанному, резюмировать его, сделать выводы. Но в существе дела они должны быть те же, какие указаны нами в статье «к вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси»[518]; отчасти такие выводы сделаны выше, в самом изложении при разборе мнения проф. Соболевского. Укажем лишь некоторые выводы из предыдущего изложения, применительно к сказанному проф. Соболевским;

1. Из русских источников, имеющих отношение к вопросу о времени крещения св. Владимира и Руси, ни «Похвала Володимеру» мниха Иакова, ни «Сказание» о Борисе и Глебе неизвестного автора, ни «Чтение» преп. Нестора по своей древности нисколько не уступают летописи. «Похвала» мн. Иакова по-прежнему остается древнейшим и авторитетнейшим памятником русской литературы.

2. Повесть о крещении Владимира и Руси, помещенная в летописи, в хронологическом отношении не может быть признана удовлетворительною.

3. Хронология «Похвалы» отличается от хронологии летописи, и попытки соглашения их нельзя назвать удачными и правильными.

4. Мнение, что мн. Иаков не понял и исказил текст своего (мнимого) первоисточника – голословное обвинение, не заслуживающее веры.

5. Свидетельство Кедрина и Зонары по авторитету стоит ниже других известных источников по указанному вопросу.

6. Рассказ Яхьи, хотя и не безусловно точен, дает, однако, возможность определить время крещения Руси по событиям византийской истории.

7. Лев Диакон в своем обозначении времени завоевания Корсуни русскими заслуживает полного доверия.

Порядок фактов, соприкосновенных с началом христианства в нашем Отечестве, коротко может быть указан так:

a) Владимир лично крестился в 987 г. и не в Корсуни;

b) двух корсунских походов св. князя, несомненно, не было;

c) Корсунь взята в 989 г.;

d) Крещение Руси началось уже по завоевании Корсуни и, по всей вероятности, в 990 году.

Г. Матченко, «исчерпав круг более или менее спорных вопросов, касающихся крещения Владимира и всей земли Русской», и коснувшись «положения в настоящее время в исторической литературе исследуемого предмета вообще», с сожалением замечает, что это «положение более, чем когда-либо – шаткое и безнадежное. Летопись, по которой целые столетия Русь изучала историю и своего просвещения, и личность просветителя, – в последнее время в глазах ученых, – потеряла значение достоверного и ценного первоисточника»… «Летописная история крещения Руси – в настоящее время на скамье подсудимых». Очевидно, г. Матченко сильно желал бы, чтобы эта история была не подсудна исторической критике, принималась всеми на веру и была защищаема всяким способом (уж не потому ли, что она не может выдержать строгой критики?). Правда, за ней многовековой авторитет; но кто же не знает, что иногда учения и мнения, считавшиеся правильными в течение целых веков, в конце концов признавались неточными и прямо ложными?! А в том, прискорбном для г. Матченко, обстоятельстве, что летопись потеряла значение «достоверного и ценного первоисточника», непричастны ли и сами защитники ее, незаметно, но неизбежно подкапывающие авторитет своего руководства, что мы и видели, например, у проф. Соболевского?

Нательный шароконечный крест домонгольского времени, XII–XIII вв.

Ссылаясь на проф. Малышевского, г. Матченко «высказывает ту непреложную истину, что раз мы оставили летопись – догадкам и предположениям конца не будет. И кажется, на эту именно дорогу мы и выступили теперь по вопросу о крещении Руси; к чему она поведет – покажет будущее»[519]. Будущее, конечно, неизвестно, а на дорогу догадок и предположений действительно выступили защитники летописи в лице проф. Соболевского. В настоящее время она привела их к отрицанию древности важнейших памятников, к натянутым объяснениям, перетолкованиям исторических свидетельств – словом, к результатам, нежелательным в интересах исторической правды. К чему придут защитники летописи, если пойдут таким путем дальше и дальше, – покажет будущее…

Список сокращений

ЖМНП – Журнал Министерства народного просвещения;

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей:

ТКДА – Труды Киевской духовной академии;

ХЧ – Христианское чтение;

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских.

См. Церковный вестник. 31, 1887.

См. Новое время, № 4219.

Такие статьи помещались в ТКДА, 1886; в «Киевской старине» 1887; «Русских ведомостях». В дальнейшем изложении мы будем иметь эти ст. в виду.

Летопись по Ипатьевскому списку (1871), 76 с.

История Русской церкви. I т. 1-я пол., с. 96 и 113.

Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. Издал, перевел и объяснил барон В. Розен. СПб., 1883.

Житие открыто пр. Макарием и напечатано им в ХЧ, 1849, II, с. 328–335, и в «Истории Русской церкви», в прилож. к I т., с. 264–268. Оно перепечатано и E.Е. Голубинским в I пол. I т., с. 195–207.

«Похвала» напечатана пр. Макарием в ХЧ, 1849, II, с. 316–328 и в прилож. к I т. «Истории Русской церкви» под № 1, с. 255–263. Перепечатана Голубинским в I пол. I т., с. 207–214.

ХЧ, 1849, нояб., с. 305.

Какой поход разумеется здесь? Из летописи о нем не известно.

ХЧ, 1849, нояб., с. 327. Макарий, I, с. 263.

ХЧ, 1849, нояб., с. 326. Макарий, I, с. 262.

ХЧ, 1849, II, с. 318.

Макарий, I, с. 8. ХЧ, 1850, I, с. 67.

Макарий, I, с. 181.

Там же. I, с. 263. ХЧ, 1849, нояб., с. 327.

ХЧ, 1849, нояб., с. 307. П. Л., автор статьи «Когда и где совершалось крещение киевлян при св. Владимире» (Киевская старина, 1887, сент.) сомневается, что летопись и Иаков говорят об одном и том же походе; но его сомнение, как увидим ниже, незаконно.

Соловьев. История России. I, с. 160.

ТКДА. 1886 III т., с. 602–603.

Вестник Европы. 1873, II, с. 27.

Лет. по Ипат. сп., с. 32 и 48.

По Лавр. лет. Владимир крестился в церкви Св. Василия, а по Ипат. лет. – в церкви Св. Софии, по житию бл. Владимира – в церкви Св. Иакова.

Вестник Европы, 1873, II, с. 27.

Там же, с. 27.

Лет. по Ипат. сп., с. 76. Вопреки летописи, митр. Иларион говорит, что Владимир, «не виде бес изгоняща именем Христовым, болящий здравующа» (Примеч. к Творениям св. отцов, 1844, II, с. 242). Мог ли он умолчать о чуде, бывшем над самим князем?

Вестник Европы, 1873, II, с. 27. Ст. Костомарова Предание первоначальной русской летописи.

ТКДА. 1886, III, с. 602.

ТКДА. 1886, III, с. 602–603.

Соловьев. Ист. Рос. 244 пр. к I т.

Лет. по Ип. сп., с. 133.

ХЧ, 1850, I, с. 63.

ТКДА. 1886, III, с. 602. Голубинский то говорит, что летописец еще застал в живых людей, которые помнили крещение земли Русской, то замечает, что печерский инок не дает этого ясно знать относительно Иеремии, единственного человека, на которого можно в данном случае сослаться (См. «История Русской церкви», I, 1 пол., с. 96. и 2-е пр. Ср. с. 650).

Лет. по Ипат. сп., с. 186.

Там же, с. 186.

Соловьев. I, 244 прим.

См. История Русской церкви Голубинского. I т., 1-я пол., с. 650.

Соловьев. 244 прим. к I т.

История Русской церкви, I т., 1-я пол., с. 118.

История Русской церкви, I т., 1-я пол. 4-е прим. к с. 650.

Пример подобного сокращения летописи см. в Описании Рум. муз. Восток., с. 434.

Преосв. Макарий. ХЧ, 1849, нояб., с. 308.

Голубинский, I, т., с. 107–108.

По словам Голубинского, последующие сказатели никогда не сокращают чудес, след., автор жития предшествует автору летописной повести. Голубинский, I, 1, с. 198, 3-е прим.

Автор, обращаясь к царям Константину и Владимиру, пишет: «…молюся и мило вас дею писанием грамотица сея малыя, юже написах недостойным умом…» (ХЧ, 1849, нояб., с. 335).

В Церковном уставе Владимира сказано, что создание Десятинной церкви случилось «летом многым минувшем после крещения равноапостольного князя» (См. Карамзин. 506 пр. в I т. Макарий, I, с. 282 и 284, Голубинский. I, 530 ст. 1-й пол.). Допустим, что здесь подразумевается окончание постройки, но и в таком случае выражение «летом многым» далеко нельзя назвать точным, особенно если принять во внимание, что авторы, писавшие спустя столетие после кончины Владимира, выражаются: «аже бысть малым преже сих лет…».

История Русской церкви, I, I пол., с. 118.

ХЧ, 1849, II, с. 310.

Там же, с. 333. Макарий, I, с. 267.

История Русской церкви, 1 пол. І т., с. 119 и 2 прим.

Вопрос о древности жития и об авторе его очень спутанный. Не имея возможности распространяться о нем подробно, укажем лишь следующее. Пр. Макарий усвояет житию неоспоримую древность (ХЧ, 1849, II, с. 307) и считает его едва ли не древнее всех известных нам источников касательно жизни св. Владимира (Там же. 1850, I, с. 57), так как житие начинается словами: «сице убо бысть малым преже сих лет…»; но точно такими же словами начинается и сказание об убиении Бориса и Глеба, в котором говорится, что св. князь Владимир прожил в христианстве 28 лет (след., крестился в 987) (ХЧ, 1849, II, с. 378). Однако в другом месте пр. Макарий утверждает, что древнейшим писателем о св. Владимире был монах Иаков (Там же. 1849 II, с. 303). Сколько же, спрашивается, было писателей, которые были древнее всех остальных?.. Что касается автора жития, то он остается вообще неизвестным; впрочем, пр. Макарий считает этим автором то Иакова (ХЧ, 1849, II, с. 309; 1850, I, с. 57; История Русской церкви, II, с. 141), то пр. Феодосия (ХЧ, 1849, II, с. 311; 1850, I, с. 57). Голубинский признает его греком и склонен видеть автора жития в монахе Феодосии, переводившем с греческого языка на славянский послание Льва Великого к Флавиану, патриарху Константинопольскому, по просьбе князя Николая Святоши (См. I, 1, с. 116; с. 119, 2-е прим.; с. 194 и 700).

Кажется, первый высказавший мысль о завоевании Владимиром веры был митр. киевский Евгений, известный ученый-историк (см. Странник, 1887, II, с. 278). А за ним повторил уже и Карамзин.

История Русской церкви Е.Е. Голубинский. 1-я пол. I т., с. 109.

Вестник Европы, 1873, II, с. 26.

Можно думать, что Владимир, подобно своему отцу, на первых порах боялся укоризн за перемену веры. Святослав на уговоры матери принять христианство отвечал: «Дружина моя сему смеятися начнут» (Ипат. лет., с. 41). Не то же ли сначала думал и Владимир? А что протест со стороны языческой партии был вполне возможен, на это указывают слова св. князя, что каждый, не явившийся для крещения, противник ему да будет (там же, с. 80). А летопись прямо говорит, что о ниспровержении Перуна «плакахуся его невернии людье» (там же). Не все крестились по расположению; некоторые, по свидетельству митр. Илариона, принимали христианство по страху, уступая силе и власти.

ХЧ, 1849, ноябрь, с. 330.

Вестник Европы, 1873, II, с. 27.

Там же, с. 27.

Пр. Макарий допускает даже, что «Похвала» написана Иаковом в 1-й половине XI в. ХЧ, 1850, I, с. 56.

См. ХЧ, 1849, ноябрь, с. 303. «История Русской церкви» Голубинского, I, 1, с. 616.

Голубинский, I т. 1 пол., с. 110., ср. с. 68.

См. ТКДА, 1886, III, с. 667. Там же, 1888, I, с. 130.

Ипат. лет., с. 131.

Макарий, II, с. 142.

ТКДА, 1888, I, с. 130.

ХЧ, 1849, ноябрь, с. 328. Голубинский, I, 1, с. 214. Макарий, I, с. 263.

Ипат. лет., с. 50 и 10.

По мнению Голубинского (I, I, с. 113, 1 пр.), хронология «Похвалы» Иакова соответствует хронологии летописи касательно указанных событий; а по мнению Завитневича это неверно (ТКДА, 1888, I, с. 131, прим.).

Мы упоминали о разных годах построения Десятинной церкви. Переяславль заложен, по Лавр. лет., в 992; а по Ипат. списку – в 993.

Киевская старина, 1887, сент.

ТКДА, 1888, I, с. 127–128.

Сказание напечатано пр. Макарием в ХЧ, 1849, II, с. 377–407.

Чтение о погублении бл. стр. Бориса и Глеба пр. Нестора напечатано в «Православном собеседнике», 1858, I, ЧОИДР, I кн., 1859. О хронологической ошибке в одном из древнейших списков этого сочинения говорено нами выше. Ср. Голубинский, I, I, с. 105.

См. Макарий, II, с. 142.

См. Голубинский, I, I, с. 615.

ХЧ, 1849, II, с 378.

См. Голубинский, I, I, с. 111.

Сага напечатана в «Русском историческом сборнике», т. IV, кн. I (М., 1840). Содержание ее см. у Голубинского, I, I, с. 221–223, у Малышевского в ТКДА, 1887, 12 кн., с. 633–635.

ТКДА, 1887, 12 кн., с. 635.

Там же, с. 636.

Киевская старина, 1887, сент.

ТКДА, 1887, 12 кн., с. 626, прим.

См. вышеуказ. соч. бар. Розена «Имп. Василий Болгаробойца», с. 23–24.

ТКДА, 1888, I, с. 135.

По житию, Владимир стоял под Корсунью шесть месяцев (ХЧ, 1849, II, с. 329); летопись этой подробности не сообщает, но из ее слов ясно видно, что киевский князь долго осаждал Херсонес Таврический.

По словам Никоновской летописи, к Владимиру во время пребывания его в Корсуни «придоша послы из Рима от папы», след., киевский князь пробыл в завоеванном им городе довольно долгое время.

ТКДА, 1888, I, с. 128.

См. Опис. син. рукоп. гор. и новостр., № 323, л. 449.

Киевская старина, сент., 1887. Когда и где совершилось крещение киевлян при св. Владимире.

См. ТКДА, 1888, I, с. 129.

См. Ипат. лет., с. 182–184, 188 и 191. Ср. с. 217 и 140–141.

См. Голубинский, I, I, с. 134.

Соловьев, I, с. 160.

ТКДА, 1886, III, с. 590.

Там же, с. 664 и дал.

Там же, с. 599–600.

Митр. Иларион писал между 1037–1050. Его «Слово о законе и благодати» напечатано в «Прибавлениях к Творениям святых отцов», 1844, ч. II, см. с. 242. ЧОИДР, 1848, № 7.

Лет. по Ипат. сп., с. 74.

О значении варягов в истории христианства в Киеве см. ст. Малышевского в ТКДА, 1887, III т.

У Владимира было если не четыре, то три жены-христианки – гречанка, болгарка и чехиня (а может быть, и две).

ЖМНП, 1876, март, с. 157.

См. Голубинский, I, I, с. 109, Вестник Европы, 1873, II, с. 23.

Нестор. Историко-критич. исслед. Погодина, с. 191–193.

ХЧ, 1849, II, с. 307.

К древнейшим памятникам письменности, имеющим отношение к вопросу о крещении св. Владимира и Руси, можно отнести Церковный устав Владимира, известный в трех редакциях. Особенно близка к летописи вторая редакция, но она, несомненно, подложная. И вообще подлинность устава Владимира крайне сомнительна и многими отвергается. Проф. Голубинский указал много признаков подложности этого документа (I, I, с. 344–346, 530 и сл.). Помимо этого и применительно ко второй редакции устава можно отметить след. неточности. В уставе говорится, что Владимир принял благодать крещения от митр. Михаила, о чем ниоткуда не известно. По летописи Владимира крестил корсунский епископ. Устав говорит, что св. князь создал Десятинную церковь по благословению м. Михаила; но еще пр. Макарий заметил, что Михаил скончался до создания этой церкви (I, с. 162).

В сочинении περὶ μεταϑέσεων (о дозволительности архиерейского перемещения с одной епархии на другую) прямо говорится (См. Mai, Novae patr. biblioth. VI, s. 174), что Феодор написал хронику государя Василия Порфирородного (См. ЖМНП, 1876, март, с. 127.

К XI в. относятся еще неизвестные сирийские хроники Игнатия Мелитенского (1094) и Ильи Низибийского. Сочинение последнего в рукописи хранится в Британском музее – и случайное указание на него В.Г. Васильевский нашел у Lipsius'a (См. ЖМНП, 1876, март, с. 131).

Это и дало проф. Голубинскому повод предполагать, что Владимир крещен не греками (История Русской церкви, I, 1-я пол., с. 112).

К немалому удивлению, Костомаров с решительностью заявляет, что в византийских источниках нет ни малейшего намека на взятие Корсуни (Вестник Европы, 1873, II, с. 25), а по-видимому, ученый историк был близко знаком с рассказом Льва Диакона (см. там же, с. 14–15).

Пр. Голубинский почему-то говорит, что это была комета 986 (I, 1-я пол., с. 220. Не опечатка ли здесь?).

По боннскому изд. Leonis Diaconi hist. (Hasii), p. 168 и 175. Русский перевод см. у Васильевского в ЖМНП, 1879, март, с. 117–118 и 156.

Извл. из лет. Яхьи бар. Розена, с. 28–29. ЖМНП, 1876, март, с. 141. Там же. 1884, апр., с. 312.

Т. е. предвещала тяжкие бедствия.

См. ЖМНП, 1876, март, с. 156.

Там же, с. 159–160.

Cedren, II, 438. ЖМНП, 1876, март, с. 158. Скилиций и Кедрин делают ошибку даже в индикте.

Васильевский предполагает, не повлияла ли ошибка Кедрина в годе землетрясения, постигшего Константинополь, на хронологию нашей летописной повести? См. ЖМНП, 1876, март, с. 161.

Там же, с. 157.

В 1874 тот же Васильевский говорил, что Лев Диакон подтверждает сказание нашей летописи о взятии Херсонеса в 988 (ЖМНП, нояб., с. 121), так как одна и та же комета предвещала и бунт Варды Фоки, и завоевание Херсонеса русскими (1-е прим к с. 121). Но почтенный ученый, вероятно, не обратил должного внимания на те огненные столбы, которые ближайшим образом были предвестниками падения Корсуни.

См. ЖМНП, 1876, март, с. 157. Там же. 1884, апр., с. 313. Извлеч. из лет. Яхьи бар. Розена, с. 28–29 и 214. ТКДА, 1886, III, с. 595. Там же. 1888, I, с. 145.

История Русской церкви, I т. 1-я пол., с. 141, 1-е пр; с. 113, 1-е прим.

Извл. из лет. Яхьи, с. 215.

ЖМНП, 1884, апр., с. 313.

Извл. из лет. Яхьи, с. 215.

См. ТКДА. 1888, I, с. 147–148.

ЖМНП, 1884, апр., с. 312.

Там же, 1876, март, с. 124–125.

См. Прибав. к твор. св. от., 1887, I, с. 4, 1-е прим.

Bibl. graec. Sathas, T. IV, с. 10. Русский перевод в ЖМНП, 1874, нояб., с. 122, 1884, апр., с. 309–310, 1876, март, с. 149.

Cedr. ed. Bonn. II, p. 444. Ed. Paris. II, 669. Русский перевод можно читать у Васильевского (ЖМНП, 1874, нояб., с. 123), у Успенского (ЖМНП, 1884, апр., с. 310), у Голубинского (I, I, с. 219–220). Мы делали некоторые отступления от каждого из упомянутых переводчиков, из которых более других неточен, по нашему мнению, проф. Голубинский.

Zonar. ed. Paris, t. II, р. 221. Русский перевод см. у Васильевского (ЖМНП, нояб., с. 124, Успенского (Там же, 1884, апр.), у Голубинского (I, I пол., с. 220).

Напр., Васильевский (см. ЖМНП, 1876, март, с. 149), Успенский (там же, 1884, апр., с. 310).

ЖМНП, 1874, нояб., с. 122, 1-е прим.

Там же, 1884, апр., с. 313–314.

Там же, 1884, апр., с. 313.

Извлеч. из лет. Яхьи, сент., с. 194, пр. 157.

ЖМНП, 1876, март, с. 121. Васильевский, однако, вовсе не имеет в виду установить точную хронологию событий, связанных с бунтом Варды Фоки (там же, 123 с.).

Zachar. Ius. Graeco-Roni, III, 303. Русск. пер. см. у Васильевского. ЖМНП, 1876, март, с. 118–119.

Извл. из лет. Яхьи бар. Розена, с. 198.

ТКДА, 1880, I, с. 140.

См. ТКДА, 1888, I, с. 141–142.

Об этом нарочито трактуется у Константина Порфирогенета «De administrando imperio», с. 13. В 968 немецкий император Оттон I искал руки греческой царевны (сестры Анны, жены св. Владимира) для своего сына; в Константинополе ему отвечали, что согласие на подобное домогательство – inandia res. См. E.Е. Голубинский, I, I, 2 прим. к с 139.

Долгое время существовало убеждение, что поражение греков при Средце произошло в 981 (так думали Гильфердинг, Рачки, Папаригопуло и др.) Но арабы – Яхья и Ал-Макин – не оставляют никакого сомнения в том, что событие это случилось в 986 (См. ЖМНП, 1876, март, с. 145; 1884, апр., с. 293).

Leon. Diaс. hist. рад. 173.

По словам арабов и армянского историка Асохика, Василий отправился против болгар с большой военной силой (см. ЖМНП, 1876, март, с. 138, 144–145). Фока начал войну против императоров во главе греческих и иверийских войск, как передает Асохик (ЖМНП, 1874, нояб., с. 127).

Извлеч. из лет. Яхьи Ант., с. 198.

ЖМНП. 1876, март, с. 172. Упомянутое нами стихотворение Геометра надписывается εἰς Вουλγάρους.

Там же, с. 146.

Лет. по Ипат. сп., с. 48.

ТКДА, 1887, III, с. 627–628.

История Русской церкви, I т. 1-я пол. с. 113 и 1-е прим.; с. 141, 1-е прим.; с. 197, 2-е прим., с. 140.

Там же. 1-е прим. к с. 141 и 1-е прим. к с. 113.

История Русской церкви, I, I, с. 113.

Кедрин и Зонара, а также и их первоисточник Скилиций, говорят, что Цимисхий царствовал 6 лет и столько же месяцев и умер 10 декабря. А между тем Лев Диакон (pag. 178), современник императора Иоанна, свидетельствует, что Цимисхий царствовал 6 лет и 1 мес. и умер 10 янв. (См. ЖМНП, 1876, март, с. 128 и 1-е прим.). Ошибку компиляторов в годе землетрясения, разрушившего храм Св. Софии, мы указывали выше.

ЖМНП, 1884, апр., с. 313.

Там же.

На VI археологическом съезде (в Одессе) Ф.И. Успенский сделал сообщение об одном греческом источнике, касающемся, по имению референта, начала христианства в России. Источник этот – церковное слово неизвестного автора, произнесенное по поводу заключения греками мира, но с кем? Слово в сборнике надписано: на мир с болгарами, но Успенский находит эту надпись как позднейшую, неточную и считает нужным исправить на другую: на усмирение мятежа и на просвещение Руси христианством. По его мнению, в Слове находятся указания на русско-византийские отношения конца X века: в нем есть намек на внутренние возмущения (под которым Успенский разумеет бунт Варды Фоки), на поражение бунтовщиков при море, на прибытие для помощи Византии какого-то нового Прометея, полугрека, полуварвара, на союз двух отдаленных народов – эллинов и варваров, по поводу чего и происходило торжество, давшее тему для Слова. Но, как вообще в ораторских произведениях, и в указанном источнике нет точных данных для того, чтобы видеть в нем указание на русско-византийские отношения конца X века. По надписанию, хотя и позднему, Слово произнесено на мир с болгарами, а не русскими. В.Г. Васильевский, кажется, справедливо заметил Успенскому, что первоначально нужно бы попытаться, нельзя ли объяснить указываемые в слове события с точки зрения болгарской истории (См. ТКДА, 1885, I, с. 238–243).

Выше цит. соч. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхьи Ант., соб. бар. Розена. СПб., 1883.

ЖМНП, 1884, апр., с. 304.

Васильевский предполагал, что Ал-Макин воспользовался неизвестными сирийскими хрониками; но он верно догадывался, что у арабского историка было под руками продолжение истории патриарха Евтихия (ЖМНП. 1876, март, с. 130–113). Голубинский думал, что Ал-Макин заимствовал свои сведения у какого-нибудь греческого летописца (История Русской церкви, I, I, с. 220).

Мы будем указывать важнейшие отступления Ал-Макина от Яхьи. Подчеркнутые нами слова у Ал-Макина выпущены.

У Ал-Макина: и царь русов согласился на это, и просил свойства с ним, и женился и т. д.

Это чрезвычайно важное указание Яхьи Ал-Макин выпустил. Он передает: «…поставил условием принятие христианства и отправил к нему митрополитов…».

Подробность эта Ал-Макином выпущена; у него читается следующий вариант: и отправился царь русов со всеми войсками своими к услугам царя Василия и соединился с ним.

Далее у Яхьи рассказывается, что весть о Хрисопольской битве дошла до Требизонда, где действовал Таронит, отправленный туда еще тогда, когда войска бунтовщиков расположились при Хрисополе. И эта и предыдущие подробности о действиях Василия после битвы при Скутари у Ал-Макина опущены.

Ал-Макин не упоминает о двух сражениях с Фокой: и отправились на него сушею и морем и обратили его в бегство, и завладел Василий всем своим государством и победил Варду Фоку…

Бар. Розен. Извлечения из лет. Яхьи Ант., с. 23–25. Рус. перев. Ал-Макина у Васильевского (ЖМНП, 1876, март, с. 139–140).

Бар. Розен. Извлеч. из лет. Яхьи Ант., с. 201. Ср. ЖМНП, 1876, март, с. 147.

ЖМНП, 1884, апр., с. 306–307.

Там же, 1876, март, с. 147–148.

Там же, с. 157.

Там же, 1884, апр., с. 294, ср. с. 298.

Там же, 1876, март, с. 171 и 172.

Там же, 1884, апр., с. 307.

ТКДА, 1888, I, с. 133.

См. ЖМНП, 1884, апр., с. 306–309, 311, 314–315.

Возражения против взгляда Успенского см. в ТКДА, 1886, III, с. 601. Там же, 1888, I, с. 140–143. Ср. ЖМНП, 1876, март, с. 148–155.

Свидетельство арабов о знамениях небесных, предсказывавших взятие Корсуни русскими, мы проводили выше (см. начало III гл.). Оно имеет значение только при сопоставлении со словами Льва Диакона, так как у арабских писателей нет известий о завоевании св. Владимиром Херсонеса Таврического. Не подлежит, однако, сомнению, что Яхья (и Ал-Макин) оказали в данном случае незаменимую услугу русской церковно-исторической науке.

Лет. по Ипат. сп., с. 74–75.

История Русской церкви, I т., 1-я пол. 4-е прим к с. 198.

ТКДА, 1887, III, с. 630.

Там же. 1888, I, с. 134.

Почему Владимир настойчиво добивался брака с греческой царевной, объяснено проф. Голубинским (I, I, 139–140). Ср. ТКДА, 1876, III, с. 667.

ЖМНП, 1874, нояб., с. 125.

Там же, с. 124, 1884, апр., с. 308. ТКДА, 1886, III, с. 601.

Описание рукоп. Симонова мон. Вост. № 435, с. 687.

В некоторых списках летописи (Ипатьевском и Хлебниковском) под 989 и 990 гг. стоят пустые места. Не перенесено ли с них содержание на 988, причем события 988, 989 и 990 гг. скучены, перемешаны и поставлены под одним годом? Другие составители летописного сборника находили уже неудобным оставлять годы после 988-го совершенно без содержания.

Церковный вестник, 1888, № 13.

Церковные ведомости, 1888, № 8.

См. ХЧ, 1888, I, с. 599–600.

Там же, 1888, II, с. 161.

Странник, 1888, II, с. 142.

См. ст. П.Л. «Когда и где совершилось крещение киевлян при св. Владимире» в сент. кн. Киевской старины, 1887.

Церковные ведомости, 1888, № 28, с. 747.

См. ТКДА, II, с. 657.

Там же.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 397.

История Русской церкви, I, 1, с. 108.

См. летоп. под 1051, 1065, 1091 и др. год.

См. ХЧ, 1849, нояб., с. 304; Макарий, II, с. 143–144; Голубинский, I, 1, с. 615. Ср. ТКДА, 1888, II, с. 654.

ТКДА, 1888, I, с. 130.

Известия II отд. Акад. наук, лист 21, с. 332. ТКДА, 1888, II, с. 647.

ЖМНП, 1876, март, с. 157.

Макарий. История Русской церкви, II, с. 143–144; Голубинский, I, 1, с. 615 и след.

Православное обозрение. 1888, окт., с. 403.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 397.

Макарий, I, с. 95–96 и 103. Филарет. История Русской церкви, I, с. 95–96.

Странник, 1888, II, с. 198.

Прибавления к творениям св. отцов, 1844, II ч., с. 248, 342, 244, 279.

Лет. по Лавр. сп., с. 272–273. (1108). Лет. по Ипат. сп., с. 187–188.

Голубинский, I, т. 2 пол., с. 336.

Там же, I т., 1 пол., с. 160.

ХЧ, 1849, нояб., с. 324. Макарий, I, с. 260.

ХЧ, 1849, нояб., с. 334. Макарий, I, с. 268. Лет. по Лавр. сп., с. 128. Лет. по Ипат. сп., с. 91.

Голубинский, I т., 2 пол., с. 310, 1-е прим.

ТКДА, 1882, I, с. 51–69. Ср. там же, 1882, II, с. 295–296; Странник, 1888, II, с. 197–202.

Церковные ведомости, 1888, № 28, с. 748.

Странник, 1888, II, с. 202.

Голубинский, I, 1 пол., с. 232.

Лет. по Лавр. сп., с. 172 (1072). Лет. по Ипат. сп. с. 128 (1072).

Голубинский, I, 1, с. 618.

ТКДА, 1888, II, с. 650.

ХЧ, 1849, нояб., с. 316. Макарий, I, с. 256–265.

Там же.

ХЧ, 1849, нояб., с. 319. Макарий, I, с. 257, 260, 261.

ТКДА, 1888, II, с. 295.

ХЧ, 1849, нояб., 334.

Странник, 1888, II, с. 199.

Там же.

Голубинский. История Русской церкви, 1, 2, с. 338, 3-е прим.

Там же, 1, 2, с. 341.

Лет. по Лавр. сп., с. 136. Лет. по Ипат. сп., с. 97.

Тело св. Глеба, бесчестно погребенное на берегу р. Смядыни (см. Голубинский, I, т. II пол., с. 334, 3-е прим.), было найдено и узнано по чудесным знамениям. ХЧ, 1849, II, с. 39 и 397.

ХЧ, 1849, нояб., с. 334. Лет. по Лавр. сп., с. 128. Лет. по Ипат. сп., с. 91.

Нужно принять во внимание, что Иаков написал сначала сочинение о Борисе и Глебе, а потом занялся собиранием сведений о св. Владимире для написания ему «Похвалы».

Степенная книга, I, с. 43.

Служба св. Владимиру XIII в. Странник, 1888, II, с. 233. Ср. Описание рукоп. Имп. публ. библ., I, с. 440.

Голубинский, I, I, с. 103 и 615–616.

Церковные ведомости, 1888, № 28, с. 748.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 397. Ср. слова Завитневича: ТКДА, 1888, II, с. 654–655.

ХЧ, 1849, II, с. 316. Макарий, I, с. 256; Голубинский, I, I, с. 208.

Макарий, II, с. 142. Голубинский, I, I, с. 616. ТКДА, 1888, II, с. 192–193, 470. 1-е прим. Ср. там же, II, с. 646–647.

Голубинский, I т., 1 пол., с. 616. ТКДА, 1888, II, с. 664.

Житие XIII в. напечат. в Страннике, 1888, II, с. 190–192. Житие XV в. см. у Голубинского, I, 1 пол., с. 214–216.

Голубинский, I т. 2 пол., с. 341.

ТКДА, 1888 II, с. 648–651.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 397–398.

Ср. Сказ. ХЧ, 1849, II, с. 392–396. Лет. по Лавр. сп., с. 137–142. Лет. по Ипат. сп.

ХЧ, 1849, II, с. 313.

Голубинский, I т. 1 пол., с. 650 и прим. 2-е. Ср. с. 249, 2-е прим.

В Сказ. (ХЧ, 1849, дек.), с. 392–396. В лет. по Лавр. сп., с. 137–142.

Голубинский, I, 1 пол., с. 619.

ХЧ, 1849, II, с. 382. Лет. по Лавр. сп., с. 130.

См. лет. о смерти Бориса (по Лавр. сп., с. 131, по Ипат. сп., с. 93) и ср. Сказ. (ХЧ, 1849, II, с. 383–386).

Ср. лет. с. 129 (по Лавр, сп.) и с. 92 (по Ипат. сп.) – предложение Борису от дружины занять великокняжеский престол – и Сказание. Там же, с. 378–379.

Можно думать, что некоторые небольшие сокращения текстов делали и переписчики летописей. Например, автор Сказания, высказав, что ангелы не желают зла человеку, а бесы на злое вельми скоры суть, продолжает: «рече бо Бог: кто идет прельстить Ахава; и рече бес: се аз иду» (ХЧ, 1849 II, с. 386). В Ипат. списке это место (за исключением слова Бог, очевидно пропущенного по вине писца) находится (см. с. 94); но в Лавр. списке выпущено (см. с. 132) и, без сомнения, кем-либо из переписчиков, так как сохранилось в другой редакции списков летописи.

Макарий, II, с. 145–146. В прим. 240, 241, 242 и 243 пр. Макарием указаны различные списки Сказания с подразделением их на три фамилии.

В повествовании о первых чудесах св. мучеников Нестор, видимо, пользовался рассказом Иакова о тех же чудесах, говорит пр. Макарий, потому что передает все почти теми же словами и оборотами речи с самыми незначительными изменениями, а в одном месте выразился, что новооткрытые мощи св. мучеников первоначально поставлены были в прежереченную клетку, тогда как прежде об этой клетке ничего не сказал. Не прямо ли это указывает на источник Иакова (и здесь и выше под Иаковом нужно разуметь неизвестного автора Сказания), где точно стоит такой оборот о клетке, но где о ней и прежде упомянуто? История Русской церкви II, с. 161. Ср. там же, с. 147.

См. ХЧ, 1849, II, с. 401.

Описание первого чуда пр. Нестор начинает словами: что сего чудесе дивне, еже ныне есть… Рассказ о втором чуде он заканчивает указанием: се все исповеда ми сама (жена). Начиная передавать о третьем чуде, Нестор выражается: се он поведаше ми, глаголя. Макарий, II, с. 247, прим.

Макарий, II, с. 146. ХЧ, 1849, II, с. 318. Голубинский, I т., I пол., с. 616.

Макарий, II, с. 370, 371, 373, 374, прим. с. 147 и проч. Голубинский, I, с. 231, I т., II пол., с. 334, прим. 3, с. 335, прим. 1-е и др.

ХЧ, 1849, II, прим. 93 на с. 400. Известия II отд. Акад. наук, л. 36, с. 149–150. Ср. ТКДА, 1888, II, с. 652–653.

ХЧ, 1849, II, с. 397–398.

Макарий, II, с. 160.

Эти списки указаны пр. Макарием во II т. «Истории Русской церкви», с. 240, прим.

См. ТКДА, 1888, II, с. 653. Один из древнейших списков Сказания (XIV в. в Сбор. Чуд. мон.) совсем не имеет рассказа о чудесах; другой (XII–XIII вв. в Сбор. Моcк. Усп. соб.) имеет его не в полном виде. См. ЧОИДР, 1870, I кн.

Голубинский, I т., I пол., с. 623–625.

Макарий, II, с. 1–16.

Голубинский, I т., 1 пол., с. 618.

ХЧ, 1849, II, с. 392.

Макарий, II, с. 146.

ХЧ, 1849, II, с. 387.

Пр. Макарий обратил внимание на те слова, которыми заканчивается эпизодическая вставка в Сказание о войнах Ярослава со Святополком: «и оттоле крамола преста в руской земли» и по поводу их задается вопросом: мог ли бы так выразиться автор, если бы писал не прежде 1021, когда в Русской земле снова произошла крамола по случаю борьбы Ярослава с Брячиславом Полоцким, а тем более не прежде 1023, когда последовала сильнейшая крамола по случаю войны Мстислава с Ярославом, окончившаяся уже в 1026? (ХЧ, 1840 II, с. 306 и прим. 88). Замечательно, что летописец выпустил вышеприведенные слова и заменил другими после рассказа о победе Ярослава над Святополком, а выразился подобным образом («уста усобица и мятеж и бысть тишина велика в земли») уже после окончания борьбы Мстислава с Ярославом. След., переделка (а значит, и заимствование всего рассказа) сделана летописцем. Таким образом, и в летопись, и в Сказание вставка взята из третьего источника, писанного, кажется, ближайшим современником рассказанных событий.

Лет. по Лавр. сп., с. 129 и 137. Ипат. лет., с. 92 и 98.

Соловьев, прим. 294 к I т.

ХЧ, 1849, II, с. 377.

Макарий, II, с. 141–142.

ХЧ, 1849, II, с. 378.

Там же, с. 312.

По Сказанию об убиении Бориса и Глеба, Владимир посади Святополка в Пинске на княженье (ХЧ, 1849, II, с. 378); а по летописи – в Турове (по Лавр. сп., с. 118, по Ипат. сп., с. 83). Пинск принадлежал к Туровскому княжеству (см. Голубинский, I, 1, с. 560–561); не был ли он хотя недолгое время и вначале главным городом княжения?

К сожалению, несмотря на наше желание, мы не можем здесь подробно остановиться на вопросе о сыновьях Владимира. Укажем лишь для примера некоторые запутанности в нем. Старшим сыном Владимира несомненно был Вышеслав (и по Сказанию, ХЧ, 1849, II, с. 377, и по лет. под 988). По летописи, он родился от чехини (под 980 по Лавр. сп. – 78 стр., по Ипат. сп. – 53 стр.); а между тем Владимир мог жениться на ней или в Новгороде, или во время бегства к варягам, во всяком случае, раньше брака с Рогнедою (который состоялся в 980, по летописи, и в 978, по мниху Иакову); но странно, говорит Соловьев, что чехиня зашла так далеко на север (Соловьев, I, с. 184). По летописи, Ярослав умер 76 лет в 1054, след., родился в 978, а на великое княжение сел (в 1016) лет в 37–38. А между тем и по Сказанию (собственно по вставке в него) и по летописи видно, что при занятии великокняжеского престола Ярославу было 28 лет (см. ХЧ, 18–19 II, с. 394; Лет. по Лавр. сп., с. 139; по Ипат. сп., с. 100); впрочем, в одном списке летописи к этому числу лет прибавлено «Новегороде», чем существенно изменяется смысл речи и понимание указанной цифры. А если допустить, что Ярослав вступил на престол 28 л. и, след., родился в 988, то нужно устранить следующее недоумение: у Ярослава было несколько младших братьев, рожденных Владимиром до брака с царевной Анною, – ужели все они родились в течение одного года – 988, в котором Владимир женился на греческой царевне (по летописи)? Невероятно, тем более что у Ярослава было еще два брата моложе его от одной и той же матери – Рогнеды. В определении года рождения Ярослава получается немалая путаница… Мстислав в одном и том же месте летописи (под 980) и в Сказании (с. 378) называется и сыном Рогнеды, и сыном другой жены Владимира, неизвестной ни по имени, ни по национальности. Борис и Глеб и в Сказании, и в летописи называются сыновьями болгарки, а по позднейшим известиям – царевны Анны, хотя последнее не только сомнительно, но и не верно.

Голубинский, 1, 1, с. 108.

ХЧ, 1849, II, с. 378.

Там же, 1888, I, с. 637.

Там же, 1849, II, с. 398 и 399.

Первое чудо было над отроком, у которого нога была суха и скорчена; второе чудо – о слепом, третье – о немом и хромом… Там же, 1849, II, с. 400–403.

Макарий, I, с. 94 и 163 прим.

Там же, I, 158 и 164 прим.

Новгородский архиепископ Антоний (в миру Добрыня Ядрейкович), бывший в Константинополе в 1200 (См. Голубинский, I, I, с. 686), передает в своем «Паломнике», что в Св. Софии-Царьградской была большая икона св. Бориса и Глеба, служившая оригиналом для иконописцев; а в той части города, которая ныне называется Перою, находилась церковь Св. мучеников (Пал. по изд. Савваитова, с. 70 и 159), основанная, по мнению Голубинского, кем-нибудь из русских князей (История Русской церкви, I, II, 1-е пр. к с. 335) в течение XII в. След., среди греков имена св. Бориса и Глеба были небезызвестны.

По словам пр. Голубинского, выражение летописи «создал», а не «поставил» или «срубил», располагает более думать о каменной, чем о деревянной церкви (История Русской церкви, I т., II пол., с. 262).

Лет. под 1117 и 1125 (Л. по Лавр. сп., с. 277 и с. 280). Новгор. I лет. под 1145.

См. ТКДА, 1888, II, с. 654.

Там же.

Лет. по Ипат. сп. под 1162, с. 355.

Голубинский, I т., II пол., с. 262.

Лет. по Лавр. сп. под 1159, с. 331.

В Новгороде, напр., церковь Свв. Бориса и Глеба в продолжение 1167–1173 гг. была выстроена даже в самом кремле на месте уже деревянной церкви Св. Софии частным лицом Садком Богатым. См. Голубинский, I т., 2 пол., с. 270.

В уставе, приписываемом митр. Георгию, день памяти Бориса и Глеба причисляется к великим годовым праздникам. Голубинский, I, I, с. 511. Ср. Лет. по Лавр. сп., с. 214–215.

Лет. по Лавр. сп., с. 141. Лет. по Ипат. сп., с. 101. ХЧ, 1849, II, с. 395.

ХЧ, 1849, II, с. 397.

Лет. по Лавр. сп., с. 122; лет. по Ип. сп., с. 86.

Летоп. по Лавр. сп., с. 181–182, по Ипат. сп., с. 131.

Так, по крайней мере, понимают это название издатели летописей: проф. Голубинский, который замечает, что реки с уменьшительным именем Альтец неизвестно (Голубинский, I, 2, с. 628), пр. Макарий, который прямо говорит, что Иаков прибыл в Киево-Печерский монастырь с Альты (Макарий, II, с. 144), ср. Лавр. лет., с. 326.

См. Голубинский, I, 2, с. 627–628.

См. Голубинский, I, 2, с. 631, Макарий, II, с. 100.

Лавр. лет., с. 119, 148.

Ипат. лет., с. 83, 106, 211 и др. См. Лавр. лет., с. 277, 284, 391 и др., где употребляется выражение «заложи церковь камену».

Лет. под 1051 (по Лавр. сп., с. 155, по Ипат. сп., с. 112).

Голубинский, I, II, 1-е прим, к с. 478.

Лет. по Лавр. сп., с. 80, ср. с. 128 и 150. Ипат., с. 54 и др.

Лет. под 1072 (по Лавр. сп., с. 176, по Ипат. сп., с. 127). О князе Дмитрии Юрьевиче летопись говорит, что он «манастырь созда, в нем церковь камену» (Лет. по Лавр. сп., с. 415).

Можно думать, что в Древней Руси иногда для деревянных церквей делали каменное основание. Ведь были же каменные церкви с деревянным верхом (Ипат. лет. под 1152); почему же не могло быть деревянных церквей на каменном фундаменте? В рассказе об Исаакии (под 1074) дается понять, что в Печерской церкви, основанной пр. Феодосием, которая была деревянная, пол был каменный (Лавр. л., с. 189, Ипат. л., с. 137); не такое же ли было и основание? Подобные постройки могли быть и в других местах. Какие выражения должны были употреблять о них летописцы?

ЖМНП, 1888, июнь, с. 398.

См. Голубинский, I, I, пол. с. 119, 643–645. Ср. ХЧ, 1888, I, с. 602.

Лет. под 1051 (Лавр. сп., с. 156, Ипат. сп., с. 113).

Летоп. по Лавр. сп., с. 156. Лет. по Ипат. сп., с. 113.

ПСРЛ, V, с. 139.

Голубинский, I, 2, 1-е прим. к с. 479.

Лет. по Лавр. сп., с. 160. Ипат. сп., с. 116.

Голубинский, I т., 1 пол., с. 646.

Макарий, II, с. 158.

Лет. по Лавр. сп., с. 205.

Макарий, II, с. 166.

Лет. по Лавр. сп., с. 201.

См. Голубинский, I, 1, с. 626–627.

Лет. по Лавр. сп., с. 15. Ипат. сп., с. 9. Ср. Лавр. сп., с. 24 и Ипат. сп., с. 14.

Голубинский, I, 1, с. 650, 5-е прим.

Там же.

См. Лавр. лет., с. 158. Ипат. лет., с. 114. В данном случае мы склоняемся к тому, чтобы отдать предпочтение дате Ипат. летописи. В самом деле, если Ярослав умер в конце февраля (19 и 20), то Изяслав, его преемник, пришед из Новгорода (при погребении Ярослава его не было), мог сесть в Киеве в начале следующего мартовского года – 1055. Поэтому пред словами «начало княженья Изяславля Кыеве» нужно поставить «в лето 6563», как и сделано в Ипатьевской летописи, тем более что в Лаврентьевском списке этот год 6563 (1055) совершенно пропущен.

Лет. по Лавр. сп., с. 158–159; Ипат. сп., с. 114–115.

В 1092 «рать велика бяше от половець», которые взяли три города и «многа села воеваша по обеим сторонам Днепра». В 1093 половцы рассыпались по Русской земле, опустошая ее, разбили наголову Святополка и причинили столько бедствий нашему Отечеству, что летописец признает нашествие их божественным наказанием. В 1094 навел на Русь половцев Олег из Тмутаракани. В 1095 половцы явились под Юрьевом на Руси. В 1096 они приходили даже под Киев и, хотя были разбиты, но возобновили свой набег вполне удачно… и т. д.

Знакомство русских с бытом половцев могло основываться и на брачных союзах этих двух народов, но едва ли простые русские люди роднились с погаными, а если русские князья женились на половчанках, то по необходимости и по расчету, и, кажется, первый брак такого рода относится к 1094

Лет. по Лавр. сп., с. 17.

См. Лавр. лет., с. 276. Ипат. лет., с. 198.

Лет. по Лавр. сп., с. 274.

Макарий, II, с. 162.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 403.

Под 915: «Приидоша печенези первое на Рускую землю…» Под 986: «Приидоша печенези на Руску землю первое».

Летоп. по Лавр. сп., с. 66. Ипат. сп., с. 44.

ХЧ, 1849, II, с. 323. Макарий, I, с. 260.

Голубинский, I т, 1 пол., с. 65–68.

ХЧ, 1849, II, с. 328. Макарий, I, с. 263.

См. Странник, 1888, дек., с. 671.

ХЧ, 1849, II, с. 385 и 391.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 396.

См. Сухомлинов. О древней русской летописи как памятнике литературном. 1856, с. 77. Бестужев-Рюмин. О составе русских летописей. 1868, с. 47. Голубинский, I, с. 107–108, 118–119. Ср. ТКДА, 1888, II, с. 641 и дал. ХЧ, 1888, I, с. 618 и дал.

Голубинский, I т., 1-я пол., с. 118.

ХЧ, 1849, II, с. 308–309. Макарий, II, с. 143. Соловьев, прим. 244 к I т.

См. ХЧ, 1888, I, с. 617 и след.

«Посади (Владимир), – говорит летопись, – Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове; умершю же старейшему Вышеславу Новегороде, посадиша Ярослава Новегороде, а Бориса Ростове, а Глеба Муроме, Святослава Деревех, Всеволода Володимери, Мстислава Тмуторокани». Очень ясно, что здесь говорится о двух разделах Русской земли между детьми Владимира, чего Соловьев, по-видимому, не признает (I, прим. 297). Был ли который-нибудь из этих разделов именно в 988, остается неизвестным.

См. ЖМНП, 1888, июнь, с. 398–399.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403.

См. Странник, 1888, III, с. 658–659.

Матченко, имея в виду слова Владимира в проложном сказании: «сице створю, пойду в землю их (т. е. греков) и пленю грады их и обрящю учителя», говорит: неясно здесь, для кого искал Владимир учителя: для народа и себя вместе или только для народа (Странник, 1888, III, с. 650). У Иакова это обстоятельство указано ясно.

См. ХЧ, 1849, II, с. 318, 319, 323. Матченко указывает, что Иаков говорит о крещении Владимира и о крещении народа как о событиях, следовавших непосредственно одно за другим и тесно связанных между собою не только по времени, но и по существу (Странник, 1889, I, с. 90). А между тем Иаков говорит: «крестижеся сам Володимер, и чада своя и весь дом свой крещением просвети…» и т. д. «Крести же и всю землю Русскую» и проч. Ясное различение событий!.. Срезневский после анализа «Похвалы» пришел к мысли, что Иаков отделяет крещение Владимира от крещения земли Русской (См. ТКДА, 1888, II, с. 656–657). Мы решительно отдаем предпочтение Срезневскому перед Матченко…

Странник, 1888, III, с. 658–659.

Там же, с. 659.

См. ХЧ, 1849, II, с. 317–318. Макарий, I, с. 256–257. Голубинский, I, 1, с. 208.

См. ХЧ, 1849, II, с. 317, 321 и 326.

Странник, 1888, III, с. 659.

Там же, с. 669.

Там же, 1888, III, с. 666–668.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403.

Странник, 1888, III, с. 669.

Голубинский, I, I, с. 67.

Странник, 1888, III, с. 669.

См. лет. по Лавр. сп., с. 107.

Странник, 1889, I, с. 94.

Там же, с. 96.

ХЧ, 1849, II, с. 321. Макарий, I, с. 259. Голубинский, I, 1, с. 210.

ХЧ, 1849, II, с. 324, 318 и др. Макарий, I, с. 261 и др. Голубинский, I, 1, с. 212 и друг.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 398.

Странник, 1888, III, с. 650 и 641.

Там же, с. 659. Киевлянин, 1888, № 28.

Ср. ТКДА, 1888, II, с. 660.

Об этом см. в ТКДА, 1888, II, с. 660–661.

Высланный против печенегов Борис не нашел своих врагов. См. Сказ. об убиении Бориса и Глеба. ХЧ, 1849, с. 378. Лет. по Лавр. сп., с. 129; Ипат. лет., с. 92.

ТКДА, 1888, II, с. 661.

Странник, 1888, III, с. 658.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403.

Странник, 1888, III, с. 658.

Там же, 1889. I, 1-е прим к с. 89.

См. ТКДА, 1888, II, с. 656–657.

Странник, 1889, I, с. 108.

Там же, 1888, III, с. 659.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 399.

Странник, 1888, III, с. 663 и след.

Там же, с. 662–663.

См. ХЧ, 1888, I, с. 613–614.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403.

См. Странник, 1888, III, с. 665; Там же, 1889, с. 107–108.

Там же, 1888, III, с. 663.

См. ХЧ, 1888, I, с. 604, 620–622; II, с. 154.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403.

Лет. под 1043 г. Лавр сп., с. 150.

Странник, 1888, с. 660.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 403–404.

Странник, 1888, III, с. 661–662.

Там же, 1888, III, с. 661.

Там же, 1889, I, с. 88.

Там же, 1888, III, с. 668–669.

Там же, 1889, I, с. 89.

Лет. под 935 г. по Лавр. сп., с. 82.

Голубинский, I, 1, с. 137–138.

Странник, 1888, III, с. 668.

Прибавления к творениям св. отцов, 1844, II, с. 242.

ХЧ, 1849, II, с. 318. Макарий, I, с. 256. Голубинский, I, I, с. 208.

Православный собеседник, 1858, I, с. 90.

Лет. по Лавр. сп., с. 104.

Странник, 1889, I, с. 90.

Там же, 1888, III, с. 669.

ТКДА, 1888, ІІ, с. 697.

ХЧ, 1888, I, с. 610–613.

Странник. 1888 г. III, с. 663.

Там же.

Там же, с. 664.

Православное обозрение, 1888, окт., с. 404.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 399. Ср. Церковные ведомости, 1888, № 27.

Там же.

Там же, с. 400, прим.

ТКДА, 1888, II, с. 663–664.

Странник, 1888, III, с. 671.

Лет. по Лавр. сп., с. 138–139.

См. лет. Лавр., с. 202. Ипат. лет., с. 146.

Странник, 1888, III, с. 671.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 399–400.

См. ЖМНП, с. 400. Между тем другой защитник летописи, г. Матченко, очевидно, признает наиболее авторитетным Ипатьевский сп. летописи. См. Странник, 1888, III, с. 660.

Странник, 1888, III, с. 671.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 400.

Лет. по Лавр. сп., с. 76.

С Ярополком бежал его главный советник Блуд, верный Варяжко и, конечно, другие. Блуд говорил Ярополку в Родне: «Видиши, колько вой у брата твоего? нам их не перебороти». След., у Ярополка были ратные люди, но в незначительном количестве, так что он не мог противостать брату в открытом поле.

Странник, 1888, III, с. 671.

Голубинский, I, 1-я пол. 1-е прим. к с. 113.

ТКДА, 1888, II, с. 662–666.

Там же, с. 666.

Известия Акад. наук, т. 21, с. 330. ТКДА, 1888, II, с. 662.

Киевлянин, 1888, № 27. Странник, 1888, III, с. 671.

Странник, Там же.

Там же, 1889, I, с. 87–88.

См. ТКДА, 1888, II, с. 205.

Странник, 1888, III, с. 671.

ХЧ, 1849, II, с. 323. Макарий, I.

ТКДА, 1888, с. 664.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 400.

Лет. по Лавр. сп., с. 127.

ТКДА, 1888, II, с. 665.

См. Голубинский, I, I, с. 19 и 2 прим. к ней. Ср. ТКДА, 1888, II, с. 667.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 400.

Там же.

Там же, с. 401.

Там же, с. 401., прим.

См. лет. по Лавр. сп., с. 106. Ипат. лет., с. 74.

Странник, 1889, I, с. 95.

Там же, 1888, III, с. 648; 1889, I, с. 96, 98 и 1-е прим. к с. 98.

ТКДА, 1888, II, с. 638.

Там же, II, с. 639.

Странник, 1889, I, с. 94.

Там же, 1888, II, с. 145.

Там же, 1889, I, с. 87–88.

Там же, 1889, I, с. 90.

Там же, с. 91.

Там же, с. 96–97.

Там же, с. 98 и 1-е прим.

Там же, с. 97.

См. Голубинский, I, 1, с. 139 и 2 прим. ХЧ, 1888, II, с. 124.

Мы излагаем события по летописи, не задаваясь вопросом о том, действительно ли все так происходило.

ТКДА, 1888, II, с. 640.

Странник, 1889, I, с. 98.

Киевская старина, 1887, сент.

Странник, 1889, I, с. 98.

Там же, с. 98–99.

Там же, с. 86.

Лет. по Лавр. сп., с. 115. Лет. по Ипат. сп., с. 80.

Странник, 1889, I, с. 86 и 99.

Там же, I, с. 88.

Там же, 1888, III, с. 671.

ЖМНП, 1888, Июнь, с. 401.

Странник, 1888, III, с. 659–660.

ХЧ, 1849, II, с. 318.

«Крестижеся сам Володимер, – пишет Иаков, – и чяда своя и весь дом свой святым крещением просвети…», а несколько ниже писатель Похвалы говорит: «…и отвержеся всея дьяволя льсти, с чады своими прииде к Богу, крещение приим…» (ХЧ, 1849, II, с. 318; см. с. 319, 323).

Странник, 1888, III, с. 660.

Там же, с. 660.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 401–402.

Ср. Странник, 1888, III, с. 671.

ТКДА, 1888, II, с. 662.

Лет. по Лавр. сп., с. 119. Ипат. лет., с. 83.

См. Лавр. лет., с. 146. Ипат. лет., с. 105.

Карамзин говорит: города, основанные на сей реке (т. е. Роси) Ярославом, могут быть: Корсунь, Богуслав, Юрьев (III, 30 прим.). Ср. Соловьев, I, с. 206. Карту Поросья см. в Киевской старине 1883 г., VII т.

Киевлянин, 1888, № 60. ТКДА, 1888, II, с. 661.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 402.

Там же.

Извлеч. из лет. Яхьи Ант., с. 23–25.

См. ХЧ, 1888, II, с. 126 и друг.

Торопиться заключением брака до окончания борьбы между Фокою и императорами было бездельно, по нашему мнению, как для Владимира, так и для византийских царей. Что приобретал бы Владимир от этого брака, если бы победителем оказался Фока? А какую пользу извлекли бы императоры из того же брака, если бы лишились царства?

Православное обозрение, 1888, окт., с. 404.

См. ХЧ, 1888, II, с. 148, 149.

Всеобщая история Асохика, с. 200. ЖМНП, 1874, нояб., с. 125.

Странник, 1889, I, с. 108.

Там же, 1888, III, с. 643, 2-е прим.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 402.

Там же, 1876, март, с. 124–125.

Там же, с. 158.

См. ЖМНП, 1884, апр., с. 313.

См. ТКДА, 1888, II, с. 417–420.

Г. Завитневич предполагает, что Фока хотел склонить Владимира на свою сторону и действовал посредством посольств болгарского и хазарского. См. ТКДА, 1883, II, с. 429–430.

Известий иноземных писателей мы касаемся здесь настолько, насколько нужно для рассмотрения мнения проф. Соболевского. Некоторые относящиеся сюда подробности можно читать в ХЧ, 1888, II, с. 100–161.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 402–403.

Там же, 1876, март, с. 117–118.

Там же, с. 156.

Там же, с. 156, прим.

Там же, 1888, июнь, с. 403.

Там же.

Там же, 1876, март, с. 118.

Там же, с. 117–118.

ТКДА, 1888, II, с. 669–670.

Там же. с. 669.

ЖМНП, 1888, июнь, с. 403.

ХЧ, 1888, II, с. 153–155.

Странник, 1889, I, с. 107–108.