© ООО «Издательство «Вече», 2025

Когда корабль славного Полианто, сагунтского[1] капитана, приблизился к родной гавани, то моряки и рыбаки, привычные зорким взглядом преодолевать морские дали, тотчас же узнали знакомый огненно-рыжий парус и деревянную фигуру богини Победы с распростертыми крыльями и венком в правой руке, занимающую часть носа судна и омывающую свои ноги в волнах.

– Это же корабль Полианто! Это «Победоносный». Он возвращается из Гадеса[2] и Нового Карфагена[3].

И чтобы лучше видеть, все кинулись гурьбой к каменным перилам, которыми были отгорожены три гавани сагунтского порта, соединенные с морем посредством длинного канала.

Низменная и болотистая местность, покрытая осокой и ползучими водными растениями, тянулась вплоть до Сукронского залива, замыкающего горизонт своим голубым поясом, на котором, точно мухи, скользили рыбачьи лодчонки.

Корабль медленно приближался к входу в порт. Парус огненного цвета трепетал от легкого дыхания ветерка, но не надувался, поэтому по каждому борту пришел в движение тройной ряд весел, досадливо рассекая морскую пену у входа в канал.

Сгущались сумерки. На прилегающем к порту холме храм Афродиты, также называемый храмом Венеры, отражал в полированных поверхностях своего фасада пламя угасающего солнца. Золотистая атмосфера окутывала колоннаду и стены голубого мрамора, словно властитель дня, удаляясь, прощался поцелуем света с богиней морских вод. Цепь темных гор, покрытых соснами и кустарником, образовывала исполинский полукруг, обращенный к морю, и охватывала плодородную сагунтскую долину, ее белые виллы, одинокие возвышенности и деревеньки, раскинувшиеся среди зеленой массы полей.

На краю горного хребта, кажущегося расплывчатым в туманной дали, там, где горы больше всего отстояли от моря, виднелся город, древний Зазинто, он же Сагунт, с группами домов, оттесненных крепостными стенами и башнями к подножию крутого склона. На вершине же возвышался Акрополь[4] и циклопические оборонительные стены, над которыми вздымались кровли храмов и общественных зданий.

В порту тем временем кипела работа. В большой гавани два корабля из Марсилио[5] загружались вином. Корабль из Либурнии[6] запасался сагунтскими грузами и сушеными винными ягодами для сбыта их в Риме, а галера из Карфагена забирала в свою утробу крупные слитки серебра, добытого в копях Кельтиберии[7].

Остальные корабли с собранными парусами и рядами опущенных весел, свисающих по бортам, оставались неподвижно у пристани, словно большие спящие птицы. Они лишь слегка покачивали своими носами, похожими на головы крокодилов или лошадей, которые были в обычае у флота в Александрии Египетской. Некоторые же вместо крокодильей или лошадиной головы демонстрировали фигуру страшного красного карлика, похожего на того, который украшал корабль легендарного финикийца Кадма во время его удивительных путешествий по морям.

Рабы, согнутые под тяжестью амфор, тюков и слитков металла, без всякой одежды, кроме набедренной повязки и белой шляпы, с напряженными и вспотевшими телами, проходили в беспрерывном движении по деревянным трапам, тянувшимся от пристани к кораблям, и переносили в утробы судов товары, сложенные на набережной.

Посреди большой центральной гавани возвышалась башня, охраняющая вход в порт, – могучее сооружение, погружающее свои плиты в водную глубину. Тут же покачивался военный корабль, пришвартованный у башенных стен, имевших металлические кольца специально для таких случаев. Этот тип судна назывался либурна. Оно отличалось высокой кормой, головой барана на носу, большим четырехугольным парусом, сейчас свернутым, и зубчатой деревянной башенкой у мачты, а по каждому борту располагался ряд щитов морских воинов – классияр. Это был римский корабль, которому завтра на рассвете следовало увезти послов, присланных великой Республикой для умиротворения распрей, волновавших Сагунт.

Во второй гавани, тихом водном пространстве, где строились и чинились суда, стучали по доскам колотушки конопатчиков. Точно больные чудовища, виднелись лежащие на берегу галеры, без мачт, с дырами-ранами на боках, через которые можно было видеть их крепкие ребра и черноту их нутра. В третьей гавани, самой маленькой и с грязными водами, мокли рыбачьи челноки, а также стаями парили чайки, опускаясь к воде, чтобы поживиться тем, что плавало на ее гладкой поверхности. На берегу сновали женщины, старики и дети, ожидая прибытия из Сукронского залива лодок с рыбой, которую ловцы продавали ближайшим жителям Кельтиберии.

Прибытие сагунтского корабля отвлекло от своего дела весь портовой люд. Рабы работали медленно, видя, что их надсмотрщики заняты наблюдением за подходом судна, и даже мирные горожане, сидящие на молу с удочками в руках и стремящиеся поймать жирных угрей, обитающих в гавани, забыли про рыбную ловлю, следя взглядом за приближением «Победоносного». Он уже находился в канале. Корпус корабля не был виден, мачта двигалась поверх тростников.

Повсюду царила вечерняя тишина, нарушаемая монотонным кваканьем бесчисленных лягушек, живущих в болотистой местности, и чириканьем птиц, которые перепархивали с ветки на ветку на оливковых деревьях подле святилища Афродиты.

Портовый люд притих, следя за ходом корабля Полианто. «Победоносный» миновал второй изгиб канала. В большой гавани показалось золоченое изображение богини на носовой части и первые весла, громадные красные лапы, рассекающие с такой силой гладкую поверхность воды, что на ней вздымалась пена.

Многочисленная толпа, среди которой волновались семьи моряков, разразилась криками восторга при входе корабля в порт.

– Привет тебе, Полианто! Добро пожаловать, сын Афродиты!.. Да осыплет тебя милостями Сонника, твоя госпожа!

Голые загорелые ребятишки кидались с головой в воду гавани, плавая вокруг корабля, точно скопище маленьких тритонов.

Все восхваляли своего соотечественника, преувеличивая его достоинства: никто никогда не погибал на его корабле, и богачка Сонника может гордиться своим вольноотпущенником.

На передней части корабля штурман, неподвижный, как статуя, следил напряженным взглядом за ходом судна, чтобы заранее заметить малейшее препятствие. Обнаженные тела гребцов, с согнутыми к веслам спинами, лоснились на солнце. На корме стоял капитан корабля, сам Полианто, нечувствительный к усталости. Он был одет в красные одежды, в правой руке держал руль, а в левой – белый жезл, который мерно колебался, отмечая движение весел. Подле мачты сгруппировались мужчины в чужеземном одеянии и женщины, неподвижные, усталые, в широких накидках.

Корабль, словно громадное насекомое, приближался к порту, рассекая своим носом спокойные, будто мертвые воды. Бросив якорь и перекинув дощатый мостик, гребцы стали отталкивать шестами толпу, которая сгрудилась, стремясь пробраться на корабль.

Капитан отдавал приказания с кормы. Его красное одеяние, словно воспламененное заходящим солнцем пятно, мелькало то здесь, то там.

– А, Полианто!.. Добро пожаловать, мореплаватель! Что ты привез?

Капитан увидел на берегу двух молодых всадников. Тот, который говорил, был одет в белый плащ, один конец которого прикрывал его голову, оставляя открытой бороду, завитую локонами и блестящую от благовоний. Другой сжимал бока коня своими обнаженными сильными ногами; одет он был в военный плащ кельтиберов и короткую шерстяную тунику, поверх которой болтался в ножнах за плечом его широкий меч. Волосы, такие же непокорные и жесткие, как и борода, обрамляли мужественное и смуглое лицо.

– Привет тебе, Лакаро! И тебе привет, Алорко! – ответил капитан с выражением почтения. – Не увидите ли вы вскоре Соннику, мою госпожу?

– Этим же вечером, – ответил Лакаро. – Мы ужинаем в ее загородном доме… Что ты привез?

– Скажите ей, что я привез среброносный свинец из Нового Карфагена и шерсть из Бетики[8]. Чудесное путешествие!

Молодые люди натянули поводья своих лошадей.

– Мы все признательны тебе за это, – сказал Лакаро.

– Прощай, Полианто! Да будет Нептун милостив к тебе!

И оба всадника ускакали, скрывшись между группой хижин, стоявших у подножия храма Афродиты.

Между тем один из прибывших спустился с корабля и смешался с многочисленной толпой, стоящей лицом к корпусу корабля. Это был грек. Каждый узнавал его происхождение по прикрывавшему его голову пилэосу, коническому кожаному шлему, подобному тому, который изображен у Одиссея на картинах греческой живописи. Одет он был в темную короткую тунику, перехваченную у пояса ремнем, на котором висела сумка. Хламида, не доходившая до колен, была скреплена на правом плече медной пряжкой. Обувь из поношенных и запыленных ремешков прикрывала его обнаженные ноги, руки же, сильные и старательно очищенные от волос, опирались о большой дротик, почти копье. Волосы, короткие и вьющиеся, крупными завитками выбивались из-под шлема, образуя вокруг его головы волнистый ореол. Кудри были черные, но в них серебрилось несколько седых волос – так же, как и в обрамлявшей его лицо бороде, широкой и короткой.

Это был сильный и стройный мужчина, полный мужественности и энергии. В его глазах с ироническим выражением сверкал тот огонь, который отмечает людей, рожденных для борьбы и власти. Он свободно шел по этому не знакомому ему порту, как путешественник, привыкший ко всякого рода случайностям и неожиданностям.

Солнце скрывалось за горизонт, и портовые работы прекращались, заставляя медленно рассеиваться толпу, заполнявшую набережную. Мимо чужеземца проходили группы рабов, отиравших пот и расправлявших свои изболевшиеся плечи. Подгоняемые палками своих надсмотрщиков, они шли к горным пещерам или масличным мельницам, где должны были провести ночь, вдали от людей, подальше от морских кабачков, харчевен и лупанаров[9], которые группировали свои земляные стены и дощатые крыши у подножия храма Афродиты.

Торговцы также отправлялись на поиски своих лошадей и тележек, чтобы ехать в город. Они шли группами, изучая заметки на своих памятных табличках и толкуя о предприятиях дня. Различные типы внешности, фигуры и одеяния свидетельствовали о большой смеси национальностей Зазинто, этого торгового города, куда с древних времен стекались корабли Средиземного моря и чьи купцы выдерживали конкуренцию с Ампурией[10] и Марсилио.

Азиатские и африканские купцы, которые получали для богачей города слоновую кость, страусовые перья, пряности и благовония, сразу выделялись в толпе своей степенной поступью, туниками с золотыми цветами и птицами, зелеными полусапожками, высокими тиарами, сплошь вышитыми, и бородами, спускающимися на грудь горизонтальными волнами мелких завитков. Греки с обычной подвижностью болтали и смеялись, угнетая своим многоречием иберийских[11] перевозчиков товаров, степенных, бородатых, нелюдимых, одетых в грубую шерсть и своим молчанием как бы протестующих против этого потока ненужных слов.

Набережная опустела за несколько минут. Вся ее жизнь отхлынула к дороге, идущей к городу, где среди облаков пыли бежали лошади, катились повозки и тряслись мелкой рысью африканские ослицы, везя на своих спинах тучных седоков, сидящих по-женски.

Грек медленно шел по набережной позади двух мужчин, одетых в короткие туники, полусапожки и в конические со спущенными полями шляпы, похожие на шляпы эллинских пастухов. Это были два городских ремесленника. Они провели день, удя рыбу, и возвращались домой, поглядывая с плохо скрываемой гордостью на свои ивовые корзины, на дне которых шевелило хвостами множество барвен[12], извивающихся с проворностью угрей. Они говорили по-иберийски, беспрестанно вставляя в свою речь греческие и латинские слова. Это было обычное наречие здешней древней колонии, всегда употребляемое купцами в торговых отношениях с главнейшими народами страны. Грек, следуя за ними по набережной, прислушивался с любознательностью чужестранца.

– Я подвезу тебя в своей тележке, приятель, – говорил один из ремесленников. – Я оставил ее в трактире Абилиано под присмотром. Ведь мой осел, как тебе известно, является предметом всеобщей зависти. Но в трактире с ним ничего не случится, а мы приедем в город ранее, чем запрут ворота.

– Очень тебе благодарен, сосед. Небезопасно идти одному теперь, когда в наших деревнях развелось столько бродяг, которых мы содержим на жалованье для войны с турдетанами[13]. К тому же вокруг столько злого люда, бежавшего из города после последних беспорядков! Ты ведь знаешь, что третьего дня нашли на дороге труп Актэно, цирюльника с Форума[14]? Беднягу убили грабители, когда он возвращался вечером в свой загородный дом.

– Говорят, что теперь, после вмешательства римлян, мы заживем покойнее. Послы Рима отсекли множество голов и утверждают, что благодаря этому у нас водворится мир.

Оба собеседника на минуту остановились и повернулись, чтобы посмотреть на римское судно – либурну, которая еле виднелась возле башни порта, скрытая сумраком надвигающейся ночи. Затем ремесленники продолжили путь, шагая медленно и как бы размышляя.

– Я знаю, – продолжал один из них, – что я не более чем сапожник, у которого есть лавка возле Форума и который может довольствоваться кошельком звонких викториатов[15], чтобы спокойно встретить старость и проводить вечера на набережной с удочкой в руке. Я не знаю того, что знают риторы, которые, отправляясь за городские стены, рассуждают, крича, как фурии. Я не мыслю, как философы, которые собираются в портиках[16] Форума, чтобы спорить среди насмешек торговцев о том, кто прав из мыслителей Афин. Но при всем своем невежестве я задаю себе вопрос, сосед: к чему эти распри между людьми, с которыми мы живем бок о бок и к которым мы должны относиться как к братьям?.. К чему?

Приятель сапожника молча кивнул в знак одобрения, а невольный оратор продолжал свою речь:

– Да, я понимаю, что у нас есть основания быть во враждебных отношениях с нашими соседями, турдетанами. Во-первых, из-за проведения воды на поля, во-вторых, из-за пастбищ и, в-третьих, из-за земельных границ и того, что мы мешаем им воспользоваться этим прекрасным портом. Я понимаю, почему наши горожане вооружаются, ищут повод для сражения и стремятся разрушать деревни турдетанов и сжигать хижины. Наконец, турдетаны – это люди не нашего племени. Кроме того, ведь война поставляет рабов, в которых обычно чувствуется недостаток. А без рабов что бы делали мы, люди… горожане?

– Я беднее тебя, сосед, – наконец ответил другой рыболов. – Изготовление лошадиных седел не приносит мне такого заработка, как тебе – башмачное ремесло. Но и при моей бедности я нахожу возможным содержать раба-турдетана, который мне весьма полезен. И я хочу войны, так как она повышает цену на мой труд.

– Война с соседями… Что ж, в добрый час! Молодежь на войне крепнет и ищет случая отличиться, государство приобретает этим значительность. А все сражающиеся, после того как побегают по полям и горам, покупают обувь и отдают в починку седла своих лошадей. Чего же лучше?! На этом-то и держится торговля. Но почему мы вынуждены более года превращать Форум в поле битвы и каждую улицу – в крепость? Разве приятно торговать в своей лавке, спрашивая с красивой горожанки цену за сандалии, сделанные из папируса по азиатской моде, или же продавая прекрасные греческие котурны[17], когда слышишь на площади звон оружия, крики и вопли умирающих? А приятно, проходя по порту, опасаться, как бы тебе не запустили в седалище какой-нибудь шальной дротик? И из-за чего? Что за причина жить как собака с котом на лоне этого Зазинто, столь спокойного и трудолюбивого в прежние времена?

– Из-за чего? Что за причина? Всему причиной гордость и богатство греков… – начал говорить спутник.

– Да, я это знаю. Отсюда ненависть между иберийцами и греками – из-за убеждения, что греки благодаря своим богатствам и образованию главенствуют и эксплуатируют иберийцев… Как будто в городе есть чистокровные иберийцы и чистокровные греки!.. Иберийцы – это те, которые живут по другую сторону этих гор, скрывающих от нас горизонт. Грек же – это тот, который, как мы видели, сошел с корабля и идет теперь вслед за нами. Но мы, мы – не более как сыны Зазинто, или Сагунта, как хотят именовать наш город. Мы являемся последствием тысячи столкновений земли с морем, и сам Юпитер затруднился бы сказать, кто были наши предки. С тех пор как на этих полях змея укусила нашего прародителя Зазинто и легендарный Геркулес воздвиг высокие стены Акрополя, кто может отличить людей, прибывших сюда, от тех, которые здесь жили? Сюда прибывали люди из Тира[18] на своих кораблях с красными парусами в поисках серебра, лежащего в недрах земли. Моряки Занта[19], бежавшие со своими семьями от тиранов своей родины. Жители Ардеи[20], население Италии, бывшее могущественным в те времена, когда еще не существовал Рим. Карфагеняне того времени, когда больше думали о торговле, чем о военных подвигах… И могу ли я знать, какие еще народы! Интересно послушать, когда обо всем этом рассказывают философы в портике храма Дианы, объясняя историю… Я сам разве знаю, грек ли я или ибериец?! Мой дед по отцовской линии был вольноотпущенником из Сицилии, он прибыл сюда с поручением от одной фабрики глиняной посуды и женился на кельтиберке. Мать моя была лузитанка[21], приехавшая сюда с экспедицией для продажи золотого порошка купцам Александрии Египетской. Я так же, как и другие, горжусь тем, что я сагунтец. Те, которые почитают в Сагунте иберийцев, верят в греческих богов. Греки же, не замечая, усваивают многие иберийские обычаи. Они считают себя чуждыми друг другу потому, что живут разобщенно в этом городе, но их праздники одинаковы и в ближайшие торжества в честь Минервы[22] ты увидишь вместе дочерей эллинских коммерсантов и детей тех граждан, которые обрабатывают землю, носят грубое сукно и отпускают бороды, чтобы больше походить на коренное население.

– Да, но греки захватили все в свои руки. Они хозяева всего, завладели жизнью города.

– Они более образованные, более отважные. В их личности есть нечто божественное, – произнес назидательно сапожник. – Обрати внимание на того, который позади нас. Одет он бедно; быть может, в его кошельке нет и двух оболов[23], чтобы поужинать; возможно, что он будет спать под открытым небом, и все же он кажется Зевсом, который, переодевшись, спустился с небес.

Оба ремесленника оглянулись на грека и затем продолжали свой путь. Они направились к хижинам, которые, окружая порт, оживляли его людской суетой.

– Есть другая причина вражды, которая разъединяет нас, – сказал седельщик. – Не только неприязнь между греками и иберийцами. Одни хотят, чтобы мы были друзьями Рима, а другие – Карфагена.

– Ни теми, ни другими, – наставительно сказал сапожник. – Жить спокойно и торговать, как в прежние времена, – вот что необходимо для нашего довольства. Греки Сагунта хотят, чтобы мы поддерживали дружбу с Римом, и это я ставлю им в упрек.

– Рим – победитель!

– Да, но он очень далеко, а карфагеняне – почти у наших ворот. Их войска из Нового Карфагена могут прийти сюда с многочисленными полками.

– Рим – наш союзник и наш покровитель. Его послы, которые завтра уезжают, положили конец нашим смутам, обезглавив тех граждан, которые нарушили покой нашего города.

– Да, но эти граждане были друзьями Карфагена и пользовались покровительством Гамилькара[24]. Ганнибал не так-то легко забудет друзей своего отца.

– Ба! Карфаген хочет мира и обширной торговли, чтобы обогатиться. После своего поражения в Сицилии он боится Рима.

– Боятся карфагенские сенаторы, но сын Гамилькара для этого слишком молод и, откровенно говоря, у меня вызывают большое опасение эти превращенные в полководцев мальчишки, которые не признают вина и любви, мечтая лишь о славе.

Грек не мог более расслышать беседу. Оба ремесленника скрылись между хижинами; звук голосов затерялся вдали.

Чужеземец оказался совершенно один среди незнакомого порта. Набережная оставалась безлюдной. На носах кораблей загорелось несколько фонарей, а вдали над водами залива поднималась луна, точно громадный диск медового цвета. Только на малой рыбачьей пристани чувствовалось некоторое оживление. Женщины, высоко подняв и сжимая между ног рубища, которые служили им туникой, стояли по колена в воде, полоща рыбу. Каждая труженица складывала этих рыб в корзину, которую ставила себе на голову, и отправлялась в путь, таща за собой своих ребятишек, толстопузых и совершенно голых.

С кораблей, неподвижных и безмолвных, сходили группы мужчин, направляющихся к публичным домам, расположенным у подножия храма Афродиты. Это были моряки, которые двинулись на поиски трактиров и лупанаров.

Греку были хорошо знакомы эти нравы. Здешний порт напоминал многие другие виденные им порты. Наверху – храм, служащий путеводителем для мореплавателей, а внизу – вино, легкая любовь и кровопролитные ссоры, являющиеся как бы завершением празднества.

На минуту у грека возникла мысль направиться в город, но город был слишком далеко, дорога неизвестна, и чужеземец предпочел остаться здесь, проспав где-нибудь до восхода солнца. Он пошел по кривым улочкам, образовавшимся между хижинами, случайно построенными, точно свалившимися с неба со своими земляными стенами и крышами из соломы или камыша, с узкими оконцами и единственным входом, завешанным ковром или лоскутами ткани. В некоторых хижинах, внутри менее убогих, жили скромные торговцы гавани, которые доставляли съестные припасы кораблям и поставляли зерно, а также рабочие, которые помогали рабам переносить на гребные суда бочки воды. Но большинство домишек было занято трактирами, кабачками и лупанарами. Над дверями некоторых домов виднелись разрисованные охрой надписи на греческом, иберийском и латинском языках.

Грек услышал, что его окликают. Оказалось, это был тучный и плешивый человек, который, стоя у дверей своего жилища, жестикулировал.

– Привет тебе, сын Афин, – сказал он, желая польстить путешественнику именем знаменитейшего города Греции. – Войди сюда. Ты будешь среди своих, так как мои предки также происходили оттуда же. Погляди на вывеску моего трактира: «Храм Афины». Здесь ты найдешь лауронское[25] вино, которое столь же прекрасно, как и вино Аттики[26]. Если захочешь попробовать кельтиберское пиво, также и оно у меня имеется, а если пожелаешь, могу предложить тебе несколько бутылок вина из Самоса[27], которое так же неподражаемо, как и украшающая мой прилавок богиня Афина.

Грек ответил улыбкой и отрицательным жестом, а болтливый трактирщик уже успел проскользнуть в свое малое и грязное жилище, приподняв ковер, чтобы впустить группу моряков.

Пройдя несколько шагов, грек приостановился, привлеченный слабым свистом, который, казалось, призывал его из глубины хижины. Старуха, закутанная в черный плащ, подавала знаки у дверей. Внутри жилища, при свете глиняного светильника, висящего на цепочке, видно было несколько женщин, сидящих на камышовых циновках в позах покорных животных, с неподвижной улыбкой, от которой сверкали их зубы.

– Я тороплюсь, матушка, – сказал чужеземец, смеясь.

– Погоди, сын Зевса, – заговорила старуха по-эллински, коверкая этот язык твердостью произношения и свистом дыхания из-за беззубых десен. – Я сразу поняла, что ты грек. Все, рожденные в твоей стране, веселы и прекрасны: ты походишь на Аполлона, ищущего своих божественных сестер. Войди, здесь ты их встретишь…

Старуха, приблизившись к чужеземцу, взяла его за край хламиды и стала перечислять все прелести своих питомиц: иберьянок, балеарок[28] и африканок. Одни величественны и крупны, как Юноны, другие миниатюрны и грациозны, как куртизанки Александрии Египетской и Греции… Но, видя, что грек высвободился и продолжает свой путь, старуха, думая, что не сумела угодить его вкусу, возвысила голос и заговорила о молоденьких девушках, белокурых и с длинными волосами, прекрасных, как улыбающиеся дети, которые поспорят с красавицами Афин.

Грек покинул кривую улочку, но все еще продолжал слышать голос старухи, которая, казалось, цинично упивалась своими грязными речами! Он очутился на поле в начале дороги, идущей в город. Направо был холм, на котором возвышался храм, а под холмом виднелся дом несколько больший, чем другие. Это был трактир с дверями и окнами, ярко освещенными светильниками из красной глины.

Внутри виднелись сидящие на каменных скамьях путешественники всех стран. Там были римские воины со своими панцирями из бронзовых чешуек, короткими мечами, висевшими за плечом, и лежащими у их ног шлемами, с гребнями из красного конского волоса. Там же находились гребцы из Марсилио, полунагие с клинками, наполовину скрытыми в складках рубищ, опоясывающих их бедра. Кроме того зашли на огонек финикийские и карфагенские моряки в широких панталонах, высокой шапке в форме митры и в тяжелых серебряных серьгах. Были там и негры из Александрии, атлетически сложенные и с неповоротливыми движениями, показывающие при улыбке свои острые зубы, которые невольно наводили на мысль об ужасных картинах людоедства. Нашлось место для кельтиберов и иберийцев в темной одежде, с длинными спутанными волосами, недоверчиво поглядывающих по сторонам и чуть что инстинктивно тянущих руку к широкому ножу. Также в трактире сидели несколько краснокожих мужчин с длинными усами и жесткими гривами, связанными шнурком и спадающими на затылок. Наконец, там находились люди, перебрасываемые случайностями войны и капризами моря с одного конца света на другой, становящиеся в один день военными победителями, а на другой день – пленными рабами. Это были столь же моряки, сколько пираты, не знающие ни закона, ни родины, не ведающие другого страха, как только трепет перед начальником корабля, карающим плетьми и крестом. Эти люди веровали лишь в меч и в мускулы, а потому носили печать своего таинственного прошлого, полного ужасов, в заживших ранах, покрывавших их тела, в широких рубцах, которые бороздили их кожу, в отсеченных ушах, прикрытых грязными и спутанными волосами.

Одни из них ели, стоя вокруг прилавка, позади которого высились заткнутые пробками амфоры, украшенные рисунками в виде листьев. Другие, сидя на каменных скамьях вдоль стен, держали на коленях глиняные блюда. Большинство же развалились на полу на брюхе, точно дикие животные, делящие пищу, и тянулись своими волосатыми лапами к блюдам, треща челюстями.

Еще не распивалось вино и требовалось присутствие женщин. Изнуренные воздержанием долгих путешествий и нравственно измученные строгой дисциплиной кораблей, люди ели и пили с аппетитом людоедов.

Случайно собравшись в узком помещении, наполненном копотью светильников и паром кушанья, они чувствовали потребность в общении, так что каждый из них между едой вступал в беседу со своим соседом, не обращая внимания на различие языка, ведь в итоге все понимали друг друга, объясняясь более жестами, чем словами.

Один карфагенянин рассказывал греку о своем последнем путешествии на острова Великого моря[29], находящиеся далее, чем Столпы Геркулеса[30]. Долго плыли они по серому морю под сенью сплошных облаков, пока, наконец, не прибыли к крутым, известным лишь капитанам его страны, берегам, где находится олово[31].

Негр со смешной мимикой рассказывал двум кельтиберам об экскурсиях вдоль Красного моря к таинственным берегам, не обитаемым днем, но ночью покрытым движущимися огнями и населенным людьми, волосатыми и проворными, как обезьяны, чьи кожи, набитые соломой, доставлялись в храмы Египта для жертвоприношения богам.

Римские воины, более пожилые, рассказывали о своей великой победе на Эгатских островах, которая позволила завершить войну и очистила Сицилию от карфагенян. И в своей заносчивости победителей они не считались с присутствием униженных карфагенян, которые слушали их.

Иберийские пастухи, смешавшись с мореплавателями, хотели умалить эффект морских приключений и рассказывали о породистых лошадях и о быстроте их бега.

Между тем какой-то маленький грек, поразительно живой и язвительный, желая унизить варваров и доказать преимущество своей нации, декламировал отрывки известной оды, выученной им в Пирее[32], или напевал мелодию, медлительную и сладостную, которая терялась среди гула разговоров, чавканья и звона посуды.

Гости потребовали большего освещения, так как с каждой минутой хмельная атмосфера трактира сгущалась. Пламя светильников еле виднелось в ней, словно капли крови на стенах, черных от копоти.

Из расположенной рядом кухни плыл едкий пар от пряных соусов и горящих поленьев. Он вызывал у многих посетителей слезы и кашель.

Некоторые уже были пьяны, едва приступив к ужину, и требовали у рабов венки из цветов, чтобы так же, как на пирах богачей, украсить ими себя. Другие с ревом аплодировали, увидев, что вертеп озарился кровавым сиянием факелов, которые зажигал хозяин трактира.

Рабы суетились за каменным прилавком, наливая напитки из больших амфор, бегали на кухню и сейчас же возвращались, красные от духоты, неся большие блюда. Вино проливалось на пол, когда опрокидывались чаши, а как только в окнах появлялись раскрашенные лица проституток – волчиц[33] порта, выжидавших момента, чтобы сделать набег на трактир, моряки приветствовали их громкими взрывами смеха. Этот смех уподоблялся реву животных, а затем мужчины кидали женщинам остатки своей пищи, провоцируя среди проституток драку и крики.

Кушанья возбуждали зверский аппетит, и их жадно уничтожали, запивая каждый кусок. Греки ели слизняков, плавающих в шафранном соусе, свежих сардин из залива, уложенных на круглом блюде и украшенных лавровыми листьями, даже птичьи гребешки, политые зеленым соусом. Иберийские пастухи довольствовались сушеной рыбой и твердым сыром. Римляне и галлы поглощали большими кусками ягнятину, из которой каплями сочилась кровь. Также подавались угри из гавани порта, гарнированные вареными яйцами, и все эти кушанья и большинство других были приправлены солью, перцем и зеленью с острым запахом.

Все чувствовали потребность швырять деньги, пресытиться едой и напиться до потери сознания, чтобы хоть этим усладить суровую и полную лишений жизнь, которая ожидала на кораблях. Римляне, которые на следующий день уезжали, собирали последние деньги, чтобы оставить свои сестерции[34] в порту Сагунта. Карфагеняне с гордостью говорили о своей Республике, самой богатой в мире.

Трактирщик без конца кидал на дно пустой амфоры монеты различного достоинства: Зазинто с изображением носовой части корабля и богини Победы, летящей над ней; Карфагена с легендарной лошадью и ужасными богами; наконец, Александрии Египетской с изящным профилем Птолемеев[35].

Большинство простых гребцов привередничали, чувствуя себя господами. Они стремились хоть в течение одной ночи подражать богачам, чтобы в дни голода утешать себя этим воспоминанием. Вот почему такие посетители трактира требовали устриц из Лукрино[36], которых корабли доставляли в амфорах с водой для крупных торговцев Сагунта, а также хотели попробовать оксигарум, за который патриции Рима платили большие деньги. Последнее блюдо представляло собой внутренности мелкой рыбы, приготовленные с уксусом и пряностями и возбуждающие аппетит.

Черное лауронское вино[37] и вино цвета розы сагунтских полей казалось непригодным для тех, у кого были деньги. С таким же пренебрежением они относились к вину Марсилио, говоря, что оно приготовляется из древесной смолы, и требовали вин Кампании[38], Фалерно[39] и Массико[40]. Эти дорогие напитки наливались, несмотря на цену, в кимбы, очень вместительные чаши из сагунтской глины в форме лодки.

Все люди, собравшиеся вокруг горячих кушаний и различных напитков, начиная от кельтиберского пива и заканчивая иностранными винами, пожирали громадное количество зелени и фруктов, соскучившись после долгого пребывания на море по овощам и плодам. Они набрасывались на блюда, наполненные грибами, хватали руками редис, приготовленный в уксусе, жадно уничтожали порей, свеклу, чеснок и груды свежего садового латука, усыпая пол его листьями.

Грек наблюдал это зрелище, стоя у дверей среди нескольких моряков, которые не нашли себе места в трактире. При виде грубого пиршества чужеземец вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра, когда Полианто, капитан корабля, дал ему кусок хлеба.

Новизна впечатлений, когда путешественник высадился на берег незнакомого города, заставила умолкнуть желудок, приученный к воздержанию, но теперь при виде стольких людей, которые ели, грек почувствовал приступ голода и инстинктивно сделал шаг вперед, но сейчас же остановился. К чему входить? Ведь в сумке, которая висела у его пояса, был только папирусный свиток, свидетельствующий о прошлых деяниях, и таблички для памятных заметок. Там же хранились щипцы для выдергивания волос и гребенка – словом, все те незначительные предметы, без которых не мог обойтись ни один порядочный грек, заботящийся о себе. Но сколько бы он ни искал, не нашел в сумке ни единого обола. На корабль его пустили бесплатно, видя блуждающим по пристани Нового Карфагена, так как капитан уважал греков Аттики. Теперь же путешественник чувствовал себя одиноким и голодным в незнакомом порту, и если бы вошел в трактир, желая поесть, не заплатив, то с ним обошлись бы как с рабом, выгнав палками.

Раздраженный запахами мяса и соусов, грек предпочел уйти прочь, чтобы не испытывать этих мук Тантала[41], но на выходе столкнулся с высоким мужчиной, закутанным в темный военный плащ и обутым в сандалии с ремешками, перекрещивающимися до колен. Незнакомец в плаще походил на кельтиберского пастуха, но грек, столкнувшись с ним и обменявшись беглыми взглядами, испытал такое чувство, как будто не в первый раз видит эти властные глаза, напоминающие глаза орла, сидящего у ног Зевса.

Грек, равнодушный к людям, не обратил внимания на эту встречу. Сейчас ему хотелось лишь заглушить голод и, если это возможно, заснуть до восхода солнца. Быстро удаляясь от жалкого предместья, освещенного и шумного, он искал места, где бы отдохнуть, поэтому направился к храму Афродиты. От храма, возведенного на высоком холме, спускалась голубая мраморная лестница, нижние ступени которой примыкали к набережной.

Грек опустился на гладкий камень, предполагая дождаться здесь наступления дня. Луна освещала всю высокую часть храма. Гул портовой жизни доходил сюда смягченным, приглушенным и как бы тающим в величественной тишине ночи, в которой растворялись отдаленный плеск моря, трепетный ропот оливковых деревьев и монотонное пенье лягушек, живущих в приморских болотах.

Грек услышал повторяющийся несколько раз крик, протяжный и жалобный, похожий на вой волка. Внезапно этот звук раздался за спиной. Путешественник ощутил на своем затылке горячее дыхание и, оглянувшись, увидел женщину, которая наклонялась к нему, протягивая руки, прикрытые тряпьем. Она тупо улыбалась, открывая рот и показывая отсутствие нескольких зубов.

– Привет тебе, прекрасный чужеземец. Я видела тебя убегающим от сборища, но в одиночестве ты бы соскучился, и я пошла вслед за тобой, чтобы ты был счастлив…

Грек сразу понял, кто эта женщина. Это была волчица порта, одна из тех несчастных, которых он видел на пристанях всех стран. Гражданки мира, жалкие куртизанки, любимые на одну ночь людьми всех племен и рас, покорно растягивающиеся на камне или в тени лодки, чтобы заработать несколько оболов. Среди них попадались бывшие гетеры[42], опустившиеся до скотского состояния, а также беглые рабыни, ищущие свободы в распутстве, грязи и пьянстве, и просто самки, предлагающие любовь грубым людям моря. Словом, несчастные животные, изнуряемые в молодости чрезмерными ласками и подвергающиеся побоям в старости.

Чужеземец смотрел на эту еще молодую женщину и замечал в ней следы красоты, но она выглядела изнуренной своим ремеслом, глаза слезились, а рот оказался обезображен из-за выбитых зубов. Одежда из дорогой ткани, прекраснейшей выделки, давно покрылась грязью и истрепалась. Ноги волчицы были босы, а спутанные длинные волосы поддерживались медной гребенкой, к которой несчастная приколола несколько лесных цветов.

– Ты напрасно теряешь время, придя сюда, – сказал грек с добродушной улыбкой. – У меня в кошельке нет ни единого обола.

Мягкий тон этого человека, казалось, понравился бедной куртизанке. Она была существом, привыкшим к побоям. Мужчина являлся для нее воплощением грубости, животных наслаждений, сопровождаемых укусами, а перед мягкостью грека она растерялась и даже почувствовала робость, как перед опасностью.

– У тебя нет денег? – смиренно проговорила она после долгого молчания. – Это ничего… я останусь здесь с тобой. Ты мне нравишься. Я твоя раба. Среди всего этого люда, собравшегося в трактире, мои глаза остановились на тебе.

И она наклонилась к греку, лаская огрубевшими руками его вьющиеся волосы. Он же смотрел на нее с сожалением в глазах.

Чужеземец, голодный и одинокий в незнакомом порту, чувствовал себя растроганным добротой этой несчастной: это было товарищество бедности.

– Если хочешь, останься со мной и говори, что пожелаешь, но не ласкай меня. Я голоден: я ничего не ел с самого утра и в данную минуту променял бы все ласки любви на порцию пищи любого моряка.

Блудница была поражена услышанным.

– Ты голоден?.. Ты изнемогаешь от голода, тогда как я была уверена, что ты питаешься амброзией Зевса.

И ее глаза выразили точно такой же ужас, как если бы она увидела Афродиту, недосягаемую богиню, хранящуюся наверху в храме, спустившейся со своего мраморного пьедестала и выпрашивающей у гребцов порта хоть один обол.

– Погоди, погоди!.. – решительно проговорила куртизанка после некоторого размышления.

Грек увидел, как она побежала к хижинам, и, когда из-за усталости и слабости его глаза сомкнулись, он вторично почувствовал женщину подле себя, она толкала его.

– Возьми, мой господин. Мне многого стоило достать это. Жестокая Лаис, старуха, ужасная, как Парки[43], которая помогает нам в черные дни, решилась отдать мне свой ужин лишь после того, как взяла с меня клятву, что с восходом солнца я принесу ей два сестерция. Кушай, любовь моя, кушай и пей.

И женщина положила на ступени теплый круглый хлеб, несколько сухих рыб, половину белого сагунтского сыра, мягкого и сочащегося сывороткой, а также поставила рядом кувшин кельтиберского пива.

Грек приблизился к кушаньям и стал с жадностью уничтожать их, а волчица следила за ним взглядом, который минутами смягчался, принимая почти материнское выражение.

– Я бы хотела быть столь же богатой, как Сонника, которая начала так же, как и каждая из нас, а теперь она – госпожа многих из этих кораблей, имеет чудесные, как Олимп, сады, толпы рабов, фабрики глиняной посуды, и половина здешних земель принадлежит ей. Я бы хотела стать богатой пусть даже на одну эту ночь, чтобы угостить тебя всем тем прекрасным, что только есть в порту и в городе. Чтобы устроить для тебя такой же пир, как пиры Сонники, которые длятся до рассвета и где бы ты, увенчанный розами, пил самосское вино из золотой чаши.

Грек, тронутый простотой и искренностью, с которой говорила эта несчастная, посмотрел на нее с нежностью.

– Не благодари меня… – продолжала она. – Это я должна выражать тебе благодарность за то счастье, которое ты доставил мне, позволив дать тебе поесть. Почему так? Не знаю… Никто не прикасался к моему плечу, не дав мне чего-нибудь. Одни давали медные монеты, другие – кусок ткани или чашу вина, большинство же награждало меня побоями и укусами. Все давали мне что-нибудь, а я страдала и ненавидела их. Но ты, который прибыл сюда бедным и голодным, который не ищет меня, не хочет меня, который ничего мне не дает, ты рождаешь во мне радость от того, что не даешь. Ты рождаешь во мне радость от того, что находишься подле меня, и мое тело наполнилось неведомым счастьем. Дав тебе поесть, я чувствую себя пьяной, точно вышла после пиршества. Скажи, грек: действительно ли ты человек или же отец богов, который, спустившись на землю, пришел осчастливить меня?

И, возбужденная своими собственными словами, куртизанка поднялась по мраморным ступеням до половины лестницы и, воздев свои худые руки к храму, озаренному луной, воскликнула:

– Афродита! Моя богиня! В тот день, когда я соберу столько, сколько стоит пара голубей, я принесу их, украшенных цветами и шелковыми лентами огненного цвета, на твой жертвенник в память об этой ночи.

Грек отпил горький напиток из кувшина и передал кувшин куртизанке, которая стала искать на глиняном краю то самое место, к которому прикасались уста ее спутника, и приникла к этому месту своими губами. Она не прикоснулась к ужину, часть которого предложил грек, только пила, и это, казалось, делало ее более разговорчивой.

– Если бы ты знал, чего мне стоило раздобыть все это!.. Улочки переполнены пьяными. Эти люди, валяясь в грязи и волоча друг друга под руки, обрывают на мне платье и кусают за ноги. Вино течет из дверей трактиров. На набережной не лучше. Несколько африканцев гнались за поселянином и, поймав его, опустили головой вниз в воду. Одного кельтибера сшибли с ног ударом кулака. А Тугу, иберийскую девочку, схватили за ноги и погрузили с головой в самую большую, какая только оказалась в харчевне, винную бочку. Когда Тугу вытащили оттуда, она наполовину захлебнулась вином. Это обычное развлечение. А бедную Альбуру, одну мою подругу, я видела окровавленной, сидящей на земле и держащей на ладони глазное яблоко, которое у нее выскочило от удара кулака пьяного египтянина. И так каждую ночь. Теперь все это рождает во мне страх. Мне кажется, что, как только я тебя узнала, я очутилась в новом мире и впервые увидела то, что меня окружает.

Продолжая говорить, женщина рассказала греку всю свою историю. Куртизанку звали Бачис, и она не знала точно, откуда родом. Вероятно, родилась в другом порту, так как смутно помнит в первые годы жизни долгое путешествие на корабле. Мать, судя по всему, была волчицей порта, а Бачис стала плодом встречи своей матушки с каким-нибудь моряком. Имя, которое дали новорожденной девочке, было именем многих знаменитых куртизанок Греции[44].

Одна старуха, вероятно, купила Бачис у капитана, который привез ее в Сагунт. И еще ребенком, задолго до того как стать женщиной, Бачис познала любовь, принадлежа посещающим хижину старухи портовым негоциантам и вольноотпущенникам города, которые рекомендовали друг другу это детское тело, слабое и жалкое, на котором еще не намечалось округленных форм ее пола. После смерти своей хозяйки Бачис стала волчицей и перешла в распоряжение моряков, рыбаков, пастухов ближайших гор – всего этого зверья, наполняющего порт.

Ей еще не исполнилось двадцати лет, а между тем она была уже состарившейся, обессиленной, изнуренной распутством и побоями. Город она обычно видела лишь издали. За всю жизнь была внутри городских стен лишь два раза. Туда не пускали волчиц. Мирились только с их пребыванием подле храма Афродиты, обеспечивая таким образом безопасность Сагунта, который оказывался избавленным от нежелательного наплыва людей всех стран, прибывающих в порт. Однако в городе иберийские мужчины чистых нравов негодовали при виде куртизанок, а развращенные греки, жившие в Сагунте, обладали слишком утонченным вкусом, чтобы чувствовать сострадание, а не отвращение к этим продавщицам любви, которые, как животные, с ожесточением кидались на гроздь винограда или горсть орехов.

Здесь, под сенью храма Афродиты, протекала жизнь несчастной Бачис – жизнь в постоянном ожидании новых кораблей и новых людей, которые набрасывались на женщину, наглые и грубые, как сатиры, раздраженные долгим воздержанием на море. И так будет продолжаться до тех пор, пока ее не убьют в ссоре моряки или же пока она не умрет от голода подле какой-нибудь оставленной лодки.

– А ты? Кто ты? – закончив свой рассказ, спросила Бачис.

– Мое имя Актеон. Моя родина – Афины. Я много странствовал по свету: в одном месте я был воином, в другом – мореплавателем. Я сражался, торговал, сочинял стихи и вел с философами беседы о таких предметах, о которых ты и не слышала. Одно время я был богат, а теперь ты даешь мне поесть. Вот и вся моя история.

Бачис смотрела на него удивленными глазами, угадывая в его скупых словах все прошлое, полное приключений, ужасных опасностей и чудесных превратностей судьбы. Она вспоминала храбрые подвиги Ахиллеса и полную приключений жизнь Одиссея, много раз воспетые в стихах, слышанных ею, когда эти стихи декламировались пьяными греческими моряками.

Куртизанка, склонившись на грудь Актеону, одной рукой гладила его волосы. Грек, благодарный, братски улыбался Бачис с таким бесстрастием, точно она была девочкой.

Из-за хижин вышли два моряка и, покачиваясь, направились по набережной. Пронзительный вой, который, казалось, рассек воздух, прозвучал над ухом Актеона.

Его подруга, побуждаемая привычкой, с инстинктом продавца, издали угадывающего покупателя, вскочила на ноги.

– Я вернусь, мой господин. Я позабыла об ужасной Лаис. Надо уплатить ей деньги до восхода солнца. Она изобьет меня, как избивала не раз, если я не исполню своего обещания. Жди меня здесь.

И, повторяя свой дикий вой, женщина пустилась вдогонку за моряками, которые приостановились и приветствовали крики волчицы взрывами смеха и похабными словами.

Оставшись в одиночестве и уже не чувствуя голода, грек подумал о том, что сейчас произошло, и ощутил настоящее отвращение. Актеон, афинянин, тот, из-за которого спорили в Керамике[45] самые богатые гетеры прекрасного города, покровительствуем и обожаем распутницей порта.

И, не желая более встречаться с ней, он бежал прочь от лестницы, углубившись в улочки порта.

Грек снова очутился перед тем трактиром, у дверей которого испытывал муки голода. Оргия среди моряков была в полном разгаре. Трактирщик с трудом мог отстоять неприкосновенность своего лица за прилавком. Рабы, напуганные тумаками, спрятались на кухне. На полу лежало несколько амфор, из которых, точно ручьи крови, текло вино, а среди луж, впитывающихся в земляной пол, валялись пьяные. Египтянин исполинской силы бегал на четвереньках, подражая реву шакала и кусая женщин, которые находились в харчевне. Несколько негров танцевали с женоподобными движениями, созерцая, точно загипнотизированные, свой пуп, который вздрагивал от судорожных движений живота. Позабывшие о приличиях мужчины и женщины повалились по углам на каменные скамьи, не стесняясь грубого света факелов. Запах голого потного тела смешивался с запахом вина.

Среди этого разгула только четыре человека подле прилавка оставались безучастными к окружающему хаосу и вели спор с мнимым спокойствием. Это были два римских воина, а также старый карфагенянин и кельтибер.

Римлянин вспомнил свое участие в сражении на Эгатских островах, бывшем более двадцати лет тому назад.

– Знаю я вас, – заносчиво говорил он карфагенянину. – У вас республика торгашей, рожденных для плутовства и мошенничества. Я согласен, что вы возьмете первенство в умении подороже продать, надув покупателя. Но если говорить об умении воевать, о настоящих мужчинах, то лучшими из них будем мы, сыны Рима, которые держат одной рукой плуг, а другой – копье.

И он с гордостью поднял свою круглую начисто обритую голову, с твердыми мозолями от нащечников шлема.

Актеон смотрел через окно на кельтибера, единственного из группы, который сохранял показное спокойствие. Кельтибер не спускал глаз с бронзового шлема римского воина, с его обнаженной шеи, точно хищник, привлеченный видом толстых вен, которые выступали под кожей. Без сомнения, этот хищный взгляд греку где-то встречался, был ему давно знаком, но имя обладателя этого взгляда никак не вспоминалось. Грек своим тонким чутьем угадывал какую-то маску, притворство в образе кельтибера и пробормотал:

– Клянусь Меркурием, что этот человек не таков, каким я его вижу. Более всего он походит на пастуха, но бронзовый цвет его лица не свойственен кельтиберам. Их лица, загорелые на солнце, имеют иной оттенок. А его длинные, спадающие на плечи волосы кажутся париком…

Далее грек уже не изучал этого человека, так как сосредоточил свое внимание на споре между римским воином и старым карфагенянином, которые все более приближались друг к другу, чтобы лучше слышать среди шума, царящего в трактире.

– Я также был участником в печальном сражении на Эгатских островах, – говорил карфагенянин. – Там я получил этот шрам, который пересекает мое лицо. Да, вы победили нас. Но что же из этого следует? Много раз я видел ваши корабли, преследуемые нашими, и не раз на полях Сицилии я насчитал сотни римских трупов. О! Если бы Ганнон[46] в день сражения прибыл на острова не так поздно. Если бы Гамилькар получил подкрепление!

– Гамилькар! – воскликнул презрительно римлянин. – Великий полководец, который хотел победить нас, но сумел достичь лишь того, чтобы предложить нам мир. Коммерсант, превращенный в завоевателя!..

И с заносчивостью сильного римлянин смеялся, не боясь гнева старого карфагенянина, который заикался, пытаясь возражать.

Кельтибер, который до сих пор молчал, опустил свою руку на плечо старика.

– Молчи, карфагенянин. Римлянин прав. Вы, по сравнению с ними, несведущие в войне лавочники. Вы слишком любите деньги и потому не умеете господствовать мечом. Но люди твоего сословия ведь не составляют всего населения Карфагена. Есть другие, родившиеся там же, которые сумеют устоять перед мужичьем Италии.

Римлянин, видя, что в их спор вступил сельский житель, стал еще заносчивее и наглее.

– И кто ж это такой, кто сумеет устоять? – крикнул он с презрением. – Не сын ли Гамилькара? Этот мальчишка, мать которого, как говорят, была рабыня?

– Вспомни, римлянин, что одна блудница родила сыновей, которые основали Город[47]. И не далек тот день, когда лошадь Карфагена лягнет волчицу Ромула.

Римский воин поднялся, дрожа от негодования и ища свой меч, но в то же мгновение издал дикий крик и упал, хватаясь за горло.

Актеон видел, как кельтибер опустил руку под военный плащ и, вытащив нож, полоснул воина вдоль шеи, которую с хищным вниманием изучал, пока тот издевался над Карфагеном.

Трактир задрожал от шума начавшейся драки. Другой римлянин, видя своего товарища упавшим, бросился на кельтибера с высоко поднятым мечом, но мгновенно получил удар ножом в лицо, и почувствовал себя ослепленным кровью.

Ловкость этого таинственного сельского жителя была изумительна. Его движения отличались пластичностью, как у пантеры. Летящие в него предметы, казалось, отскакивали от его тела, не нанося вреда. Вокруг сыпался град разбитых кувшинов, обломков амфор, мелькали в воздухе клинки мечей, но он, с поднятой рукой, в которой сжимал нож, сделал быстрый прыжок к дверям и скрылся.

– За ним! За ним! – вопили римляне, преследуя его.

И, привлеченные грубым удовольствием охоты за человеком, за ними последовали из трактира все, кто только еще мог держаться на ногах. Толпа людей, возбужденная видом крови, прыгала через умирающего римлянина и бесчувственных пьяниц, которые храпели подле тела, испускающего последний вздох. Грек видел, как они выбежали и, разделившись на отдельные группы, ринулись в различных направлениях, чтобы поймать кельтибера. Но тот скрылся в нескольких шагах от трактира, точно растаял во мраке.

Гавань заволновалась, охваченная горячкой погони. Замелькали огни на набережной и на улочках предместья. Лупанары и харчевни подвергались строгому обыску со стороны римлян, опьяненных злостью. У дверей каждой лачуги возникали новые ссоры, могущие перейти в кровавую расправу, и грек, боясь быть вовлеченным в распрю, быстро направился к лестнице храма. Бачис не вернулась, и грек, поднявшись по голубым ступеням, очутился во дворе храма, широкой площадке, вымощенной плитами голубого мрамора, на которые колоннада, поддерживающая фронтон, бросала косые линии теней.

Просыпаясь, Актеон почувствовал на лице солнечное тепло. Где-то недалеко пели птицы на оливковых деревьях, а прямо возле него звучали голоса. Очнувшись, грек с удивлением увидел, что наступило утро, тогда как он был уверен, что прошло несколько минут с тех пор, как им овладел сон.

Молодая женщина, патрицианка, стояла в нескольких шагах от него и улыбалась. Ее широкое одеяние было из белой льняной ткани, которая, словно одеяние статуи, спускалась изящными складками к ногам. Волос под капюшоном плаща не было видно, кроме нескольких светлых завитков, спадающих на лоб. Губы были накрашены. Черные глаза с густыми, будто бархатными ресницами, смотрели мягко и ласково. Особую выразительность им придавал голубоватый ореол от утомления после бессонной ночи. При малейшем движении рук под плащом звенели серебряным звоном невидимые драгоценные украшения, а кончик сандалии, видневшийся из-под края одеяния, сверкал, точно алмазная звезда.

Позади женщины две стройные рабыни-кельтиберки со смуглой, пышной, почти обнаженной грудью и бедрами, опоясанными цветастой тканью, несли дары, очевидно, предназначенные для богини. Одна служанка держала пару голубей, а другая – корзинку, полную роз, причем не в руках, а поставив ее себе на голову.

Возле красивой патрицианки Актеон увидел Полианто, сагунтского капитана, и молодого человека, надушенного и изящного, который был на набережной с другим всадником во время прибытия корабля.

Грек невольно встал, пораженный прекрасным видением, которое улыбалось ему.

– Афинянин, – обратилась к нему женщина по-гречески, с чистейшим произношением. – Я – Сонника, собственница корабля, который тебя сюда доставил. Полианто – мой вольноотпущенник и он очень хорошо поступил, привезя тебя в город. Он ведь знает, что твой народ привлекает меня. Кто ты?

– Я – Актеон и молю богов, чтобы они осыпали тебя милостями за твою доброту. Да сохранит Афродита твою красоту на всю жизнь.

– Ты мореплаватель?.. Или купец? Быть может, странствуешь по свету, преподавая уроки красноречия и поэзии?

– Я воин, по примеру всех моих предков. Мой дед умер в Италии, защищая великого Пирра[48], который оплакивал его, как брата. Мой отец возглавлял наемников на службе у Карфагена, и его несправедливо лишили жизни во время войны, которую называют Непримиримой[49].

Несколько секунд он молчал, словно это воспоминание мешало ему продолжать, лишив голоса, а затем добавил:

– Я сражался до тех пор, пока не смолкли приказания Клеомена[50], последнего достойного лакедемонянина[51]. Я был одним из его сотоварищей, и когда герой оказался побежденным, я сопровождал его в Александрию Египетскую. Изъездив свет, я снова вернулся на родину, будучи не в силах выносить изгнание. Я также был купцом на острове Родос, рыбаком у берегов пролива Босфор, земледельцем в Египте и сатирическим поэтом в Афинах.

Красавица Сонника улыбалась, приблизившись к нему. Он был истинным афинянином, обладающим всеми качествами этого столь любимого ею народа: одним из тех искателей приключений, привыкших к превратностям судьбы, объездивших весь свет и на старости лет записывающих хронику своих деяний.

– А почему ты прибыл сюда?

– Я здесь так же случайно, как мог бы очутиться в другом месте. Твой капитан предложил довезти меня в Зазинто, и я согласился. Я тосковал в Новом Карфагене. Меня могли принять в войско Ганнибала. Мне было бы достаточно для этого заявить о своем происхождении: греки дорого оплачиваются во всех войсках. Но здесь тоже война, и я предпочитаю идти против турдетанов, служить городу, которого не знаю.

– И здесь, при храме, ты провел минувшую ночь? Разве ты не нашел приюта в трактирах?

– Я не нашел ни единого обола в своем кошельке. И если мне удалось поужинать, то только благодаря доброте одной несчастной блудницы, которая разделила со мной свою скромную долю пищи. Я беден и отощал от голода. Но не жалей меня, Сонника, не гляди на меня с состраданием. Я также устраивал пиры, которые длились от заката до восхода. На Родосе в часы песен мы кидали из окон рабам серебряные блюда. Жизнь человека должна быть, как жизнь героев Гомера: то царь, то нищий.

Полианто смотрел с интересом на этого искателя приключений, а изнеженный и изящный Лакаро, который поначалу даже не хотел, чтобы его приятельница Сонника будила грека, столь плохо одетого, приблизился к нему, признавая изящество афинянина даже в этом убогом костюме. Лакаро решил сделать афинянина своим другом, чтобы получить от него несколько полезных уроков.

– Приходи сегодня в мой загородный дом, – сказала Сонника, – приходи на закате. Ты отужинаешь с нами. Спроси первого встречного, где моя вилла, и каждый укажет ее тебе. Один из моих кораблей привез тебя в этот порт, и я хочу, чтоб под моим кровом ты нашел радушный прием. До скорого свидания, афинянин. Я ведь также из Афин и, когда вижу тебя, мне кажется, что пред моими глазами все еще сверкает золотое копье, которое держит Афина Паллада в главной зале Парфенона, который возвышается над городом. – Она посмотрела на дротик, который служил Актеону дорожным посохом, а сейчас просто лежал на мраморных плитах храмового двора.

Затем Сонника улыбнулась афинянину на прощание и направилась к храму, сопровождаемая двумя своими рабынями.

Актеон слышал, что говорили Лакаро и Полианто, стоя возле храма. Минувшая ночь была проведена в доме Сонники. Лишь с восходом солнца закончилось застолье. Голова Лакаро все еще была украшена венком пиршества с увядшими и лишенными листьев розами. Сонника узнала, что танцовщицы из Гадеса, которых она с нетерпением ждала, прибыли и стремились предложить ей свои услуги в развлечении гостей на пирах. Заодно она пожелала увидеть Полианто и свой корабль, а также захотела по пути принести жертву Афродите, как делала это всегда, посещая порт. Так в своих больших носилках она отправилась в путь, сопровождаемая Лакаро и двумя рабынями, а по возвращении собиралась лечь спать, потому что привыкла проводить большую часть дня в постели, до позднего вечера.

В итоге капитан вернулся к своему кораблю, чтобы высадить танцовщиц, а Актеон направился с Лакаро к открытым дверям храма.

Интерьер отличался простотой и изяществом. В кровле здания было оставлено незакрытым большое пространство квадратной формы, чтобы освещать храм. Солнце, проникая сквозь это окно, придавало зеленоватый оттенок морской воды голубым колоннам с их верхними частями, изображающими раковины, в то время как фигуры дельфинов обвивали основание. В глубине, в мягкой тени, наполненной жертвенными курениями, возвышалась богиня, белая, гордая и прекрасная в своей наготе, будто только что вышедшая из морской пены и представшая перед изумленными взорами людей.

Недалеко от дверей стоял жертвенник. Подле него жрец в широком льняном одеянии, увенчанный венком цветов, принимал из рук Сонники дары для богини.

Когда Сонника вышла во двор храма, она обвела восхищенным взглядом море, покрытое пеной, порт, который сверкал, точно тройное зеркало, зеленую и безграничную долину и далекий город, озаренный золотым сиянием первых солнечных лучей.

– Какая красота!.. Взгляни, Актеон, на наш город. Греция не превосходит его.

У подножия лестницы ее ожидали носилки, настоящий маленький дом с пурпурным пологом, украшенный по четырем углам страусовыми перьями.

Сонника вошла в это подвижное жилище, переносимое рабынями, отстранила Лакаро, с которым обращалась, будто с низшим существом, приближаемым лишь по капризу, и снова взглянув на грека, стоящего у входа в храм. Она в последний раз улыбнулась и сделала прощальный жест рукой, унизанной до ногтей драгоценными перстнями, так что при каждом движении пальцев в воздухе разливались лучи света.

Носилки стали быстро удаляться по дороге, идущей в город, и в то же время Актеон почувствовал, что его шею ласково обвивают чьи-то руки.

Это была Бачис, еще более поблекшая и оборванная при свете солнца. Под глазом у нее был багровый синяк, а на руках – фиолетовые пятна.

– Я не могла освободиться и прийти, – сказала она с покорностью рабыни. – Что за народ! Мне едва удалось заработать, чтобы заплатить Лаис… Всю ночь я думала о тебе, мой бог, в то время как меня мучили эти сатиры, которые мерзко фыркали мне в лицо.

Актеон невольно отвернулся, избегая ее ласк. Он слышал запах вина, идущий от этой несчастной, охмелевшей и изнуренной после своих ночных похождений.

– Ты избегаешь меня?.. Я понимаю. Я видела тебя беседующим с Сонникой Богачкой, которую ее друзья называют первой красавицей Зазинто. Не станешь ли ты ее любовником? Я понимаю, что она будет обожать тебя, но ведь она такая же женщина, как и я… не более… Скажи, Актеон: почему ты отталкиваешь меня? Почему не сделаешь своей рабой?.. Проведи со мной хоть одну ночь, и я буду вечно тебе благодарна.

Грек отвел ее худые руки, которые пытались обнять его, и устремил взгляд на дорогу, откуда доносились звуки труб и виднелись среди большого облака пыли сверкающие каски и копья.

– Это едут послы Рима, – сказала куртизанка.

И очарованная впечатлением, производимым военными на ее детское воображение, она спустилась с лестницы храма, чтобы лучше видеть шествие.

Впереди шли трубачи римского корабля, трубящие в свои длинные металлические трубы, со щеками, перевязанными широкими шерстяными лентами. Конвой из граждан Сагунта окружал послов, гарцуя на своих мохнатых кельтиберских лошадях, держа в руках копья и прикрыв головы шлемами с тремя гребнями, еще носившими следы ударов, полученных в последних стычках с турдетанами. Несколько старейшин сагунтского Сената с неподвижной степенностью восседали на своих больших лошадях. Белые бороды спускались на грудь, а темные плащи с широкими складками, доходящие до стремян, одним краем были наброшены на голову и придерживались вышитыми тиарами. Могучий воин-классияр держал алое знамя Рима, где древко было увенчано изображением волчицы, а позади следовали послы с обнаженными бритыми круглыми головами: один – тучный, с тройным от жира подбородком, другой – сухопарый, нервный, с острым носом, как у хищной птицы. Оба были в броне из шлифованной бронзы, в металлических поножах, защищающих их ноги от колена до щиколотки. Под броней виднелась туника темно-вишневого цвета, снизу похожая на юбку средней длины. Кожаный пояс был украшен спереди свободно свисающими полосками из золота, которые колебались при малейшем движении лошадей.

На набережной среди групп моряков, рыбаков и рабов виднелась кучка закутанных в плащи женщин, которые шли в сопровождении старика с наглым взглядом, сжатыми губами и с тем отталкивающим выражением, которое лежит на лицах евнухов, живущих в постоянном общении с женщинами-рабынями. Это были танцовщицы из Гадеса, которые, сойдя с корабля Полианто, проходили набережную, оглушенные неожиданным шумом торжественного шествия.

Несколько женщин рыбацкой гавани поднесли послам венки, сплетенные из цветов с ближайших гор и из лилий, растущих в лагуне. Крики приветствия раздавались вдоль пристани, на которой среди возбужденной толпы стояли безучастные группы моряков всех стран.

– Привет Риму! Да покровительствует вам Нептун! Боги да сопутствуют вам!

Актеон услышал позади себя глумливый взрыв смеха и, оглянувшись, увидел кельтиберского пастуха, который минувшей ночью убил римского воина.

– Ты здесь? – сказал грек с изумлением. – Ты один и не бежишь от римлян, которые тебя ищут?

Надменные глаза пастуха, те глаза, которые пробудили в греке смутные и непонятные воспоминания, гордо взглянули на него.

– Римляне!.. Я их презираю и ненавижу. Я пошел бы без страха хоть на палубу их корабля… Занимайся своими делами, Актеон, и не вмешивайся в мои.

– Откуда знаешь ты мое имя? – воскликнул грек с возрастающим изумлением, удивляясь также, насколько чисто простой пастух говорил по-гречески.

– Мне известно твое имя и все известно про твою жизнь. Ты сын Лисиаса, военачальника, бывшего на службе у Карфагена, и, как все люди твоей нации, ты странствуешь по свету, нигде не встречая блага.

Грек, всегда уверенный в своих силах и не терявшийся ни при каких обстоятельствах, почувствовал себя смущенным перед этим загадочным человеком.

Кельтибер же, поглощенный созерцанием шествия, провожающего послов, повернулся спиной к Актеону. Глаза его выражали ненависть и презрение при виде сверкающей на солнце бронзовой волчицы римского знамени, приветствуемого сагунтцами.

– Они мнят себя сильными, они уверены в себе потому, что Рим покровительствует им. Они воображают, что Карфаген умер потому, что его Сенат, состоящий из торгашей, боится нарушить договор с Римом. Они обезглавили сагунтских друзей Карфагена, тех, которые были давнишними сторонниками рода Баркидов и выходили приветствовать Гамилькара Барку, когда он проезжал вблизи города, отправляясь в свои походы. Но они не знают, что есть тот, который не дремлет… Мир слишком тесен для двух народов. Быть или одному, или другому!..

Возгласы толпы, приветствовавшей ялик, на котором послы отплывали к либурне, и шумные звуки труб, которые гремели на носу корабля, казалось, действовали на пастуха, словно удары бича, и со стиснутыми зубами, с глазами, покрасневшими от гнева, он простер свои могучие руки к кораблю и издал возглас, как зловещую угрозу:

– Рим!.. Рим!..

Солнце стояло уже высоко, когда Актеон направился в город по дороге, называемой Змеиной.

По пути ему встречались тележки, нагруженные бурдюками с маслом и амфорами с вином. Ряды рабов, согнутых под тяжестью ноши и с запыленными ногами, чтобы дать греку пройти, отступали к краю дороги с покорностью и приниженностью, испытываемыми ими перед свободным человеком. Актеон на минуту приостановился перед масличными мельницами, глядя на громадные вертящиеся камни, приводимые в движение скованными рабами, а затем двинулся дальше, огибая горы, на вершинах которых возвышались спекулы, дозорные башни. Они своими красными огнями возвещали Акрополю Сагунта о прибытии кораблей или же о движениях, замечаемых на противоположном косогоре, где начинались владения враждебных турдетанов.

Бесконечные поля раскинули свои плодородные борозды под золотым дождем утреннего солнца. Из деревень, из сельских домов, из всех бесчисленных жилищ, беспорядочно разбросанных на всем протяжении долины, люди стекались на Змеиную дорогу, направляясь в город.

Большинство сагунтского населения жило в деревне, обрабатывая землю. Город был сравнительно мал. В нем жили только купцы и богатые землевладельцы, городское начальство и иностранцы. Но когда грозила какая-нибудь опасность, когда турдетаны предъявляли права на сагунтскую землю, тогда весь народ стекался в город, ища убежища и защиты за его стенами. Тогда поселяне, гоня впереди себя свой скот, шли слиться с ремесленниками Сагунта, укрываясь в городе, который обыкновенно посещали лишь в торговые дни.

Актеон догадался по многочисленному стечению народа, наполнявшего дорогу, что сегодня базарный день на Форуме. Рядами шли поселянки, неся на головах корзины, прикрытые листьями, одетые лишь в темную тунику, которая, спадая вдоль тела, обрисовывала его грубые формы при каждом шаге. Землепашцы, загорелые, сильные, в коротком одеянии из кожи или грубой ткани, подгоняли волов, запряженных в телеги, или ослов, навьюченных ношей. Вдоль дороги среди облаков красной пыли, подымаемой копытами бегущих животных, раздавались беспрерывный звон колокольчиков козьих стад и протяжное мычание коров.

Некоторые семьи уже возвращались с базара, показывая с гордостью обновки, приобретенные в лавках Форума взамен своих плодов, и приятели приостанавливались, чтобы полюбоваться новыми тканями, чашами из красной глины, свежими и блестящими, а также женскими украшениями, грубо сделанными из чистого серебра. Приятели-ценители восхищались видом этих вещей и поздравляли покупателей, заставляя краснеть от гордости.

Смуглые девушки, худые и крепкие, большелобые, с распущенными по кельтиберскому обычаю волосами, шли по две, неся на плечах длинные жерди, на которых висели связки цветов, предназначенные для продажи благородным горожанкам. Другие несли завернутые в листья, для защиты от пыли, громадные грозди красных вишен. Время от времени, сопровождаемые взрывами смеха, девушки подпрыгивали и кричали, пародируя голоса и жесты богатой молодежи Сагунта, которая, к большому негодованию города, собиралась в саду Сонники, чтобы там перед изображением бога Диониса, также называемого Вакхом, подражать прекрасным вакхическим безумствам Греции.

Актеон любовался красотой пейзажа. Рощицы смоковниц, которыми славился Сагунт, начинали покрываться листьями, образуя из своих ветвей зеленые шатры, спускающиеся до самой земли. Виноградные лозы, точно изумрудная зыбь, покрывали всю окрестность и вились на отдаленных горах, достигая сосновых и дубовых рощиц, а поля оливковых деревьев, симметрично посаженных на рыжей почве, образовывали как будто колоннаду с пирамидальными верхушками серебристой листвы. Вид этого прекрасного пейзажа взволновал Актеона, пробудив в нем воспоминание детства. Эта долина была так же хороша, как и родная Греция. Здесь он останется, если только богам не будет угодно снова толкнуть его в безнадежные скитания по свету.

Грек шел уже более часа, все время видя впереди себя гору с раскинувшимся на ее склоне городом, а наверху – бесчисленные здания Акрополя. На одном из поворотов дороги он заметил, что народ останавливается перед жертвенником: длинным каменным алтарем, на котором распростерла свои чешуйчатые кольца голубого мрамора громадная змея. Поселяне клали цветы и ставили глиняные чаши, наполненные молоком, перед неподвижным животным, которое своей поднятой головой и открытой пастью, казалось, угрожало людям. На этом самом месте змея укусила несчастного Зазинто, когда он возвращался в Грецию с быками, похищенными в Героне[52], и вокруг его трупа, сожженного на холме Акрополя, основался город. Простой народ поклонялся гадине как одному из основателей родины и с ласковыми словами окружал ее приношениями, которые таинственно и быстро исчезали: многие верили, что с наступлением мрака змея оживает, так как слышали в грозовые ночи ее ужасный свист, разносящийся на далекое расстояние.

Актеон догадался о близости Сагунта по могильным камням, которые возвышались по обе стороны дороги и привлекали внимание прохожего своими надписями. Позади них раскинулись сады загородных вилл, окруженные густыми изгородями, над которыми виднелись ветки фруктовых деревьев. Несколько рабынь смотрели на детей, совершенно нагих, с чертами греческого типа, которые играли и боролись. У ворот одного из садов тучный старик, одетый в пурпурную хламиду, смотрел с холодной гордостью разбогатевшего коммерсанта на движущиеся волны простого люда. На террасе одной из вилл Актеон заметил женщину, причесанную по афинской моде – волосы были выкрашены золотым порошком и перевиты красными лентами. Подле колебалось опахало из разноцветных перьев азиатских птиц. Это были богатые виллы сагунтских патрициев, вышедших из негоциантов.

Приближаясь к реке, к Беатис-Перкес[53], которая отделяла город от его окрестностей, грек заметил, что рядом с ним идет молодая девушка, почти девочка, впереди которой бежало стадо коз. Стройная, тонкая, но сильная, со смуглой бархатистой кожей, она походила на мальчика, но не была им, так как короткая туника, с разрезом по левой стороне, позволяла разглядеть ее грудь, слегка выдающуюся. Черные глаза, влажные и большие, казалось, заполняли все ее лицо, озаряя его таинственным сиянием. Легкая улыбка губ, горячих и воспаленных от ветра, позволяла видеть сверкающие зубы – белые, крепкие, ровные. Пышные волосы, связанные узлом на затылке, она украсила гирляндой полевых маков, собранных среди ржи. На плече девушка несла с мужской легкостью тяжелую сетку, наполненную белыми сырами, круглыми, как хлебы, свежими и еще сочащимися сывороткой, а свободной рукой ласкала белую шерсть козы, своей любимицы, которая прижималась к ногам хозяйки, звеня медным колокольчиком, привешенным к шее.

Актеон с удовольствием рассматривал эту юную фигуру, на которой оставил свой след тяжелый сельский труд, но свежая молодость торжествовала над усталостью. Стройность, прямые и гармоничные линии этого тела напоминали изящество статуэток на столах афинских домов или высокомерную юность раскрашенных черной краской канефор[54] на боках греческих ваз.

Девушка несколько раз взглянула на Актеона и, наконец, улыбнулась, показав зубы с уверенностью кокетки, которая чувствует, что ею восхищаются.

– Ты ведь грек, да?..

Жители порта говорили с Актеоном на странном языке торгового города, открытого для всех народов, – на смеси кельтиберийского, греческого и латыни. Так же говорила и девушка.

– Я из Афин, – ответил грек. – А кто ты?

– Меня зовут Ранто, а мою госпожу – Сонника Богачка. Ты о ней слышал? У нее есть корабли в порту, сотни рабов и она пьет вино из золотых чаш. Видишь маленькую розовую башенку над оливковыми деревьями на берегу моря? Это загородный дом, где она живет, как только зима позволяет ей покинуть город. Я приписана к поместью и в теплые периоды года становлюсь ее служанкой. Мой отец присматривает за ее стадом, и она часто приходит на наш скотный двор, чтобы поиграть с козами.

Актеон был поражен тем, как часто он слышал о Соннике с тех пор, как ступил на землю Сагунта. Имя этой богатой женщины, которую одни называли богачкой, а другие куртизанкой, было у всех на устах. Пастушка, которая, казалось, чувствовала некую симпатию к незнакомцу, продолжала говорить:

– Она хорошая. Время от времени она кажется грустной, говорит, что падает в обморок от скуки среди своих богатств и что все ей безразлично, но затем она спокойно позволяет управляющему распять рабов, которые не слушаются. Зато когда госпожа счастлива, то она добра и спасает нас от наказания. Плохой человек – это ее управляющий, тот, кто отвечает за рабов. Вольноотпущенник ибериец, который следит за нами и ежеминутно угрожает нам кнутом и распятием на кресте. Моего отца несколько раз ругали за потерянную овцу, за погибшую козу, за пролитое молоко на сыроварне. Я бы и сама получала от управляющего пощечины, если бы не почтение, которое он часто испытывает передо мной, видя, как меня балует Сонника.

Ранто говорила об ужасном положении рабов с искренностью существа, привыкшего с рождения нести подобные тяготы.

– Зимой, – продолжала она, – я иду с отцом в горы и с нетерпением жду наступления теплой погоды, чтобы госпожа могла вернуться в деревню, а я могла бы спуститься на равнину, где есть цветы. Тогда я могу провести целый день в тени деревьев, с моими козами.

– А как ты выучила греческий?

– Сонника говорит на этом языке с богатыми людьми в городе, которые являются ее друзьями, и с рабами, которые ей служат. Кроме того…

Девушка на мгновение замерла, и ее бледные щеки зарделись.

– Кроме того, – весело продолжала она, – мой друг Эросион, сын лучника Мокса, приехавшего с греческого острова Родос, также говорит на этом языке. Мой друг помогает мне ухаживать за козами, когда не работает в гончарной мастерской, которая тоже принадлежит Соннике.

И девушка указала на большие мастерские рядом с рекой – знаменитые гончарные мастерские Сагунта. Верхние части печей для обжига, в форме полусферы, возвышались между глиняными стенами, напоминая огромные красные ульи.

На обочине дороги, среди деревьев, раздались нежные звуки тростниковой свирели. Эти звуки вдруг стали безумно радостными, и Актеон увидел, как на дорогу выскочил юноша, почти такого же возраста, как Ранто. Юноша был высокий, стройный, босой и без какой-либо одежды, если не считать козью шкуру. Она, скрепленная на левом плече и оставлявшая правое открытым, окутывала его тело от пояса до колен. Глаза его были похожи на пылающие угли, а черные волосы с голубоватым отливом, вьющиеся кудрями, образовали как будто густую овечью шерсть и шевелились при резких движениях головы. Руки, худые и сильные, с кожей, под которой местами вздувались вены и сухожилия, были по локти окрашены в красный цвет глины. Глину, если постоянно с ней работаешь, весьма трудно отмыть.

Актеон, размышляя о правильных чертах прекрасного юноши, который не мог и двух мгновений оставаться на одном и том же месте, вспомнил учеников афинских скульпторов. Один молодой художник в солнечные дни, прежде чем вернуться в свою студию, шокировал мирных горожан своими мальчишескими играми на улице Керамика.

– Это Эросион, – сказала Ранто, мило улыбнувшись при виде своего друга. – Хотя он и родился в Сагунте, но он грек подобно тебе, иностранцу.

Юноша не смотрел на девушку. Он смотрел на незнакомца, причем с явным уважением.

– Ты из Афин, да? – сказал он с восхищением. – Этого нельзя отрицать. Ты похож на Одиссея, путешествовавшего по миру и пережившего множество приключений, описанных Гомером, отцом поэзии. Я как будто видел тебя прежде – на вазах и барельефах. По фигуре и одежде ты похож на мужа Пенелопы. Радуйся, сын Афины Паллады.

– А ты тоже раб Сонники?

– Нет, – быстро и надменно сказал юноша. – Это Ранто – рабыня… но, возможно, однажды перестанет ею быть. А я свободен, мой отец – Мокс, грек с Родоса и первый лучник Сагунта. Он приехал оттуда, не имея при себе никакого имущества, кроме лука и стрел, а сегодня, после последнего похода против турдетанов, он богат и занимает первое место в городском ополчении. Я работаю в гончарной мастерской Сонники, где меня очень любят. Именно госпожа дала мне имя Эросион, потому что в детстве я выглядел как амурчик. Я не из тех, кто месит глину и вращает колесо, чтобы придать форму сосудам. Меня называют художником: я создаю бордюры из листвы, леплю животных, могу вылепить голову Дианы по памяти, и никто, кроме меня, не может высечь на глине большую печать Сагунта. Знаешь, как она выглядит? Корабль с убранными парусами, с тремя рядами весел и летящая над ним богиня Победа в длинных одеждах, возлагающая венок на нос судна. Если пожелаешь, я могу вылепить твой портрет…

Но юноша остановился, смущенный этими последними словами, и грустно добавил:

– Ты, наверное, сейчас посмеешься надо мной, чужестранец? Ты родом оттуда, из той чудесной страны, о которой мне так часто рассказывает отец. Ты видел Парфенон, храм Афины, который моряки замечают на море задолго до того, как видят очертания самого города Афины, удивительный парад коней на метопах[55], чудеса Фидия… Как же я хочу увидеть все это! Когда в порт приходит корабль из Греции, я убегаю из гончарной мастерской и провожу дни в тавернах моряков. Я пью с ними, я дарю им статуэтки женщин в непристойных позах, чтобы повеселить, и все это для того, чтобы они рассказали мне, что видели: храмы, статуи, картины. Но их рассказы, вместо того чтобы успокоить меня, распаляют мое воображение… О, если бы только Сонника разрешила! Если бы она позволила мне отправиться на одном из своих кораблей, когда они отплывут в Грецию!..

Затем он с чувством добавил:

– Та, кого ты видишь здесь, моя милая Ранто, – единственная, кто держит меня здесь. Если бы ее не было, я давно бы нашел капитана корабля, чтобы уплыть. Я продал бы себя в рабство в оплату за проезд, если понадобится. Чтобы путешествовать по миру, видеть Грецию и быть художником, одним из тех, кому оказывают такие же почести, как богам.

Они втроем долго шли молча, следуя за небольшим облаком пыли, поднятом козьим стадом. Юноша медленно успокаивался рядом с Ранто, которая взяла его за руку.

– А зачем ты сюда приехал? – спросил юноша у Актеона.

– Я приехал подобно твоему отцу. Я грек, не имеющий никакого имущества, и хочу послужить Сагунтской республике в качестве воина в ее противостоянии с турдетанами.

– Поговори с Моксом, моим отцом. Ты найдешь его на Форуме или в Акрополе, возле храма Геркулеса, где заседают наши городские власти. Он будет рад тебя видеть. Он очень уважает афинян и будет поручителем за тебя перед городом.

Снова наступила тишина. Грек видел, как юноша и девушка обменивались влюбленными взглядами, как крепко эта пара держалась за руки, сплетая пальцы, как нежно касались друг к другу их молодые тела, полные жизни, которые искали друг друга, поддерживали друг друга в пути. Эросион, словно повинуясь безмолвной мольбе своей возлюбленной, вынул из-за пазухи тростниковую свирель и заиграл, выводя нежную пастушью мелодию, на которую козы отвечали блеянием.

Грек догадался, что его присутствие тяготит счастливую пару. Они все больше и больше замедлялись.

– Прощайте, дети, – сказал он. – Идите медленно и не бойтесь опоздать. Молодежь всюду появляется вовремя. Увидимся в городе.

– Да хранят тебя боги, незнакомец, – ответила Ранто. – Если тебе что-то понадобится, ты найдешь меня на Форуме. Там я буду продавать эти сыры и другие, которые привез на рассвете садовник в тележке.

– Прощай, афинянин. Поговори с моим отцом, – добавил Эросион, – но не говори, с кем ты меня видел.

Актеон перешел вброд реку между телегами, погруженными по самые оси в воду, и очутился перед стенами города, удивляясь их монументальности: необработанные каменные основания без всякого скрепляющего раствора поддерживали стены и башни прочного сооружения.

У ворот Змеиной дороги, считавшихся главными, ему пришлось задержаться из-за скопления людей, повозок и лошадей, которые заполняли узкий проход. Внутри города, почти прилегая к стене, находился храм Дианы, святилище, известное по своей древности всему миру и пользующееся не меньшей славой у сагунтцев. Актеон полюбовался кровлей храма из можжевеловых досок, ценных из-за своей старинной выделки, и, желая поскорей ознакомиться с городом, пошел дальше.

Он находился на прямой улице, в конце которой возвышались здания, образующие громадную квадратную площадь с великолепными строениями, поддерживаемыми арками, под которыми сновала толпа. Это был Форум. Поверх крыш вдали виднелись многочисленные дома и белые ограды: город поднимался как будто ступенями по склону горы, а на вершине – стены Акрополя, колоннады храмов, поддерживающие фризы из огромных камней, покрытых барельефами.

Актеон, продолжая идти по улице, ведущей к Форуму, невольно вспомнил портовый квартал Пирея в Афинах. Это была торговая часть города, населенная по преимуществу греками. Через окна, расположенные довольно низко от земли, видна была трудовая жизнь. Рабы перетаскивали тюки, молодые люди с завитыми бородами и носами хищных птиц чертили на восковых табличках сложные подсчеты торговых оборотов, а перед дверями домов на маленьких столах были выставлены образцы предметов торговли: горки пшеничных зерен, тюки шерсти и тяжелые камни, добытые в шахтах. Купцы стояли, прислонясь к косякам дверей, и разговаривали со своими покупателями, призывая в свидетели богов.

В некоторых лавках хозяин в одежде с золотыми цветами, в высокой шапке и пурпурных сандалиях, с загадочными глазами сфинкса молчаливо слушал покупающих, поглаживая локоны своей надушенной бороды. Это были купцы из Африки и Азии, карфагеняне, египтяне или финикийцы, которые хранили в своих домах драгоценные ткани, золотые вещи, слоновую кость, страусовые перья и янтарь. Перед их дверями останавливались богатые женщины, окутанные белыми мантиями и сопровождаемые рабынями. Разговаривая, они просовывали свои любопытные носики вовнутрь магазина, пьянея от дыхания чужеземных ароматов, исходящих от возбуждающих пряностей Азии и таинственных благовоний Востока. Среди товаров величественно прохаживались со странными криками редкие, привезенные из тех же стран, птицы, которые влекли за собою, как настоящую мантию, свои многоцветные перья.

Актеон, бегло осмотрев эти лавки, вошел на Форум. Был торговый день, и вся жизнь города хлынула к большой площади. Огородники разложили вокруг портиков груды своих овощей, козопасы уложили в пирамиды сыр перед ковшами, наполненными молоком, а портовые женщины, загорелые и полунагие, предлагали свежую рыбу, лежащую на листьях в камышовых корзинах. В одном конце горные пастухи с диким видом, вооруженные небольшими копьями, присматривали за коровами и лошадьми, помещенными на рынке. Это были кельтиберы, те, о которых с ужасом говорили, что они часто едят человеческое мясо. Казалось, они были поглощены жизнью площади, следя недружелюбным взглядом за всем этим движением улья, столь непохожим на своеобразное одиночество их скитальческой жизни. Богатства Сагунта раздражали их воровские инстинкты, и, сжимая копье, они глядели дикими глазами на группу вооруженных наемников, состоящих на службе у города, которые в глубине Форума на ступенях храма охраняли сенатора, на которого возлагалась обязанность чинить правосудие в торговые дни.

В центре площади, покупая и споря, волновалась толпа, одетая в тысячу тканей разнообразного цвета и говорящая на различных языках. Проходили добродетельные горожанки, скромно одетые в белое, сопровождаемые рабами, которые несли в сетках провизию, закупленную на неделю. Греки в длинных хламидах шафранового[56] цвета интересовались всем и долго торговались, прежде чем купить какую-нибудь безделицу. Сагунтские граждане, иберийцы, потерявшие свою первобытную грубость вследствие постоянных браков с представителями более культурных народов, подражали своим одеянием и манерой держаться римлянам, которые в данное время являлись людьми, наиболее уважаемыми. И среди всей этой толпы виднелись уроженцы внутренних районов материка, бородатые, загорелые, с длинными непослушными гривами волос, привлеченные торгом, несмотря на отвращение, которое им внушал город и особенно греки своими богатствами и утонченностью.

Несколько кельтиберов, представителей родов более дружественных Сагунту, разъезжали среди Форума на лошадях, не выпуская из рук копье и щит, сплетенный из воловьих жил. Защищенные шлемом с тройным султаном и кожаной кирасой, они, казалось, находились в стане врагов и боялись неприятельских козней. Жены их, подвижные, загорелые и мужеподобные, переходили с одного места рынка к другому, размахивая на ходу краями своего широкого одеяния с вышитыми на нем цветами ярких красок, и останавливались с детским любопытством перед столом какого-нибудь грека, продающего хрустальные и коралловые ожерелья, а также бронзовые безделушки грубой чеканки.

Плащи из тончайшего льна и драгоценного пурпура виднелись в толпе рядом с обнаженными телами рабов или кельтиберским плащом из черной шерсти. Греческие прически, перевитые красными лентами, – волны спущенных на затылок локонов и прикрытые челками лбы, служащие как бы признаком высшей красоты, – соседствовали с прическами кельтиберских женщин, которые оставляли лбы открытыми и укладывали волосы вокруг прикрепленной к голове небольшой палочки, образуя острый рог, с которого спускалось черное покрывало. Некоторые кельтиберки носили плотное стальное ожерелье, от которого шло несколько спиц, соединенных над прической, и с этой клетки, прикрывающей волосы, спадало покрывало, оставляя горделиво открытым громадный лоб, лоснящийся и сверкающий, как полумесяц.

Актеон провел много времени, дивясь прическам этих женщин и их мужественному и воинственному виду. Его тонкий инстинкт грека угадывал опасность в этих варварах, неподвижных на своих конях среди Форума, господствующих со своей высоты и глядящих взглядом, полным ненависти, на купцов и земледельцев других национальностей. Это были хищные птицы, которые, для того чтобы питаться и существовать в своих бесплодных горах, спускались в долину в качестве грабителей. И настанет день, когда Сагунт, окруженный этими народами, должен будет вступить в борьбу со всеми ними.

Грек, размышляя об этом, вошел под своды портиков, где собирались праздные горожане перед креслами цирюльников, лавками менял[57], а также столами продавцов вин и прохладительных напитков. Актеону казалось, что он очутился на афинских галереях Агоры[58].

За небольшим исключением это была та же толпа его родного города. Вот важные граждане, за которыми раб переносил складной стул, чтобы, сидя у дверей какой-нибудь лавки, эти господа слушали новости. Вот любители сплетен, которые перебегали от одной группы к другой, распространяя самые свежие небылицы. Вот прихлебатели, ищущие приглашения покушать и лебезящие перед богачом, подле которого вертелись, и осуждающие всех, мимо проходящих. Вот учителя, до криков спорящие по поводу какого-нибудь правила греческой грамматики. А вот молодые граждане, порицающие старых сенаторов и утверждающие, что республике нужны люди более сильные.

Много говорили о последнем походе против турдетанов и о большой победе, одержанной над ними. Теперь-то они уже не подымут головы. Их царь, бежавший в самые отдаленные места своих владений, достаточно проучен недавним поражением. И сагунтская молодежь смотрела с гордостью на трофеи, состоящие из копий, щитов и шлемов, выставленные в портиках. Это было оружие нескольких сотен турдетанов, убитых или взятых в плен в последний поход.

В лавках цирюльников продавались по низкой цене мебель и украшения, награбленные сагунтскими воинами во вражеских деревнях. Никто не хотел их покупать. Город был завален подобными предметами грабежа, сагунтское войско вернулось, таща за собою целый обоз нагруженных телег и бесконечное стадо людей и животных. Все улыбались, думая о торжестве победы, с холодной жестокостью, присущей древней войне, не знающей прощения и считающей рабство наибольшим милосердием для побежденного.

Возле храма, где чинилось правосудие, производилась торговля рабами. Они сидели полукругом на земле, прикрытые рубищем, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. Люди, рожденные рабами, ожидали нового хозяина с пассивностью животных. Их отличали исхудавшие от голода тела и бритые головы, прикрытые белой шапкой. Другие, сидящие ближе к торговцу, были бородаты, и на их грязных, густых волосах лежали венки из ветвей, чтобы отличить таких людей как рабов, плененных во время войны. Это были свободные турдетаны, не могущие выкупить себя. В их глазах еще сверкали ужас и ярость от сознания, что они обращены в рабство. Многие из них были скованы цепями, и на их теле виднелись еще свежие шрамы последней битвы. Они злобно смотрели на этот враждебный им народ, судорожно сжимая челюсти, точно желая укусить. Некоторые же из них в волнении шевелили правой рукой, оканчивающейся бесформенным обрубком. Им отрубали руку после неудачной битвы с каким-нибудь племенем внутренних районов материка, которое таким образом лишало пленных возможности быть воинами.

Сагунтцы равнодушно смотрели на этих врагов, превращенных в предметы, в животных в силу жестокого закона завоевания, и, забывая о турдетанах, говорили о городских раздорах, о борьбе местных партий, которая, казалось, была подавлена вмешательством римских послов. На ступенях большого храма еще видны были следы крови обезглавленных за расположение к Карфагену, а друзья Рима, которых было большинство, громко выражали одобрение энергичным действиям посланников великой Республики. Город теперь будет жить в мире и пользоваться покровительством Рима.

Актеону, который прислушивался к разговорам, вдруг показалось, что среди толпы, спускающейся и поднимающейся по ступеням большого храма, он увидел пастуха, который минувшей ночью убил римского воина. Это было минутное видение: его черный плащ затерялся среди толпы, и грек остался в сомнении, не зная, действительно ли видел того незнакомца.

Наступал день. Актеон много времени провел в праздном шатании по рынку и подумал, что уже пора заняться делами. Так как ему надо было повидать Мокса, то он направился к Акрополю и стал подниматься по извилистым улочкам, вымощенным булыжником, с белыми домами, в дверях которых женщины пряли и ткали шерсть.

Дойдя до Акрополя, грек залюбовался циклопическими стенами, сложенными из громадных камней с редким искусством и прочностью. Это была колыбель города, память о спутниках Зазинто, поселившихся среди грубых местных племен.

Он прошел под широким сводом и очутился на обширной площади, окруженной стенами, которые могли укрыть столь многочисленное население, как в Сагунте. На этом громадном пространстве возвышались в беспорядке разбросанные общественные здания, являющиеся как бы воспоминанием той эпохи, когда город стоял на вершине и не спускался, расширяясь, к морю. За стенами начинались неизмеримые плодородные земли владений Республики, теряющиеся на юге у морского берега. Бесчисленные деревушки и виллы группировались по берегам Беатис-Перкес, а город, точно большой белый веер, раскинулся на склоне горы, огороженный стенами, через которые, казалось, вот-вот перескочат стиснутые ряды домов, украшенных садами.

Снова повернувшись к замкнутому пространству Акрополя, Актеон стал рассматривать храм Геркулеса. Рядом тянулся портик здания Сената, стояла мастерская для чеканки монет и храм, где хранились сокровища Республики. Здесь же виднелся арсенал, где граждане вооружались, а также казармы для наемников. И, господствуя над всеми этими зданиями, высилась башня Геркулеса, огромное циклопическое сооружение, которое ночью отвечало своими огнями приморским и горным спекулам, возвещавшим о тревоге или спокойствии всей сагунтской территории. Здесь же группа рабов под руководством греческих архитекторов заканчивала небольшой храм, который Сонника Богачка воздвигала в Акрополе в честь Минервы.

Сагунтцы, которые поднялись в Акрополь, чтобы спокойно полюбоваться своим городом, и наемники, которые чистили мечи и бронзовые кирасы у дверей своих казарм, с любопытством смотрели на грека.

Один сагунтец, благообразный, одетый по римскому обычаю, в красную тогу, и опирающийся на длинную палку, заговорил с ним. Это был мужчина почтенных лет, крепкий, но волосы и борода уже начали седеть. Во взгляде и в улыбке сквозила приветливость.

– Скажи мне, грек, – мягко спросил он, – зачем ты прибыл сюда? Не купец ли ты?.. Или, может, мореплаватель? Не ищешь ли ты для своей страны серебра, которое нам доставляют кельтиберы?..

– Нет. Я – бедняк, странствующий по свету. И я приехал, чтобы предложить свои услуги Республике в качестве воина.

Сагунтец печально качнул головой.

– Я должен был угадать это по дротику, который служит тебе дорожным посохом… Воины!.. Вечно воины!.. В прежние времена в целом городе не было видно ни единого меча, ни единого дротика. Прибывали чужеземцы на своих кораблях, наполненных товарами, брали наши товары, нам давали свои, и мы жили в мире, воспеваемом поэтами. Теперь же приезжие – и греки, и римляне, африканцы и азиаты, – заявляются к нам с оружием. Будто свирепые псы, которые предлагают посторожить стадо, которое прежде мирно паслось, не боясь врагов. Видя все эти воинственные приготовления, наблюдая, как радуется сагунтская молодежь, говоря о последнем походе против турдетанов, я боюсь за город, за судьбу своих… Теперь мы самые сильные, но не явится ли кто-нибудь, кто окажется сильнее нас и не наденет ли нас рабский ошейник с цепью?..

И с высоты стены старик смотрел на город с легкой грустью.

– Чужеземец, – продолжал он, – меня зовут Алько, а друзья мои прозвали меня Благоразумный. Старейшины Сената слушают моих советов, но молодежь им не следует. Я торговал, я объездил свет, у меня есть жена и сыновья, которые живут в достатке, и я глубоко убежден, что мир – это счастье для народов, и его необходимо поддерживать любой ценой.

– А я – Актеон, сын Афин. Я был мореплавателем, но мои корабли потерпели крушение. Я торговал, но потерял свое состояние. Меркурий и Нептун всегда обходились со мною, как отцы – с нелюбимым ребенком, без всякого сострадания. Я познал много радостных минут, но еще более страдал и теперь, почти обнищав, прибыл сюда, чтобы за деньги проливать свою кровь и тратить силу в битвах.

– Ты плохо поступаешь, афинянин: ты человек, а хочешь превратиться в волка. Знаешь ли ты, что больше всего мне нравится в твоем народе? То, что вы насмехаетесь над Геркулесом и его подвигами, зато воздаете культ Афине Палладе. Вы презираете силу, чтобы поклоняться уму и мирным искусствам.

– Сильная рука стоит столько же, сколько и голова, в которую Зевс вдохнул огонь жизни.

– Да, но эта рука толкает голову на смерть.

Актеон почувствовал себя раздосадованным словами Алько.

– Не знаешь ли ты стрелка Мокса?..

– Ты найдешь его там, возле храма Геркулеса. Ты его узнаешь по оружию, которое он никогда не оставляет. Он один из тех, кто привлекает сюда злого духа войны.

– Что ж. Благодарю и прощай, Алько!

– Да покровительствуют тебе боги, афинянин.

Актеон узнал Мокса в доблестном греке с луком и колчаном, которые висели за плечами. Это был могучий мужчина, с длинной бородой, а седые волосы были скреплены вместо шнурка воловьей жилой. Сильные и мускулистые руки своими выступающими сухожилиями давали представление о том напряжении, которое они испытывали, чтобы натягивать тугой лук и пускать стрелы.

Мокс отнесся к Актеону с почтительной симпатией, которую афиняне внушали своим превосходством грекам островов.

– Я поговорю с Сенатом, – сказал стрелок, узнав намерение Актеона. – Достаточно моего слова, чтобы ты был принят в наемники со всеми отличиями, какие заслуживаешь. Сражался ли ты когда-либо?

– Я воевал в Лакедемонии, под начальством Клеомена.

– Знаменитый военачальник. Сюда дошли слухи о подвигах спартанского царя. Что с ним сталось?

– Он был побежден, но не сдался и бежал в Александрию Египетскую. Там жил в изгнании под покровительством Птолемеев, но, как мне недавно поведали в Новом Карфагене, вследствие придворных интриг Клеомен впал в немилость: египетский монарх велел его умертвить, и Клеомен, вместе со своими двенадцатью спутниками, лишился жизни. Когда он умирал, то видел пред собой груду трупов.

– Конец, достойный героя… Где ты изучал военное искусство?

– Я начал воевать на полях Сицилии и Карфагена в рядах наемников, а окончил свое образование в Пританее[59] Афин. Мой отец, Лисиас, был военачальником, состоявшим на службе у Гамилькара. Он был умерщвлен карфагенянами во время войны с наемниками, которую называют Непримиримой.

– Славная школа и доблестный отец. Имя его доходило до моего слуха в те времена, когда я скитался по свету прежде, чем поступить на службу к Сагунту… Добро пожаловать, Актеон! Если ты пожелаешь вступить в гоплиты[60], то будешь находиться в первом ряду фланга, с тяжелыми доспехами и длинной пикой… Впрочем, нет: вы, афиняне предпочитаете сражаться налегке; вы более опасны на бегу, чем в нанесении ударов. Ты будешь пельтастом[61] со своим охотничьим копьем и легким щитом; ты будешь свободно сражаться, и я уверен, что о твоих геройских подвигах будут говорить.

Мимо прошло несколько старцев, которым стрелок почтительно поклонился.

– Это сенаторы, – сказал Мокс Актеону, – они собираются по случаю базарного дня. Многие из них прибыли в носилках со своих вилл и направляются к Акрополю. Они собираются под этой колоннадой.

Актеон видел, как сенаторы рассаживались в своих изогнутых деревянных креслах, подлокотники которых спереди заканчивались головой Немейского льва[62]. По лицам и одеяниям этих людей было заметно, что в городе существует серьезное разделение по национальностям. Сенаторы иберийского происхождения прибывали со своих полей бородатые, загорелые, в льняной кирасе[63] с шерстяной подкладкой, с коротким обоюдоострым мечом, который висел за спиной, и в колпаке из плотной кожи, похожем на шлем. Торговцы-греки являлись с выбритыми щеками, одетые в белую хламиду, из-под которой выступала обнаженная правая рука. Лента, будто диадема, охватывала их волосы. В руке у каждого был высокий посох, увенчанный шишкой. Они казались царями из поэмы «Илиада», собравшимися перед Троей.

Актеон увидел среди них гиганта с черной бородой и короткими, вьющимися волосами, которые покрывали его голову, точно волосяной митрой. В разрезах его красного одеяния проглядывало его атлетически сложенное тело с выступающими мускулами и напряженными жилами, которые, казалось, готовы были лопнуть.

– Это Тэрон, – сказал стрелок, – верховный жрец Геркулеса. Исключительный человек, который получил венок на Олимпийских играх. Он убивает быка одним ударом кулака в загривок.

Вторично Актеону показалось, что он видит среди людей, собравшихся возле Сената, кельтиберского пастуха, который с интересом рассматривал гиганта-жреца. Но стрелок продолжал говорить, и Актеон перевел взгляд на Мокса.

– Сейчас начнется совет, и я должен стоять возле трибуны в ожидании приказов. Ступай, Актеон, и жди меня на Форуме. Там ты найдешь моего сына. Или ты хочешь сказать, что не видел его на дороге? Я бы точно пошел с той рабыней, которая пасет коз Сонники. Не смущайся, Актеон, и не надо мне лгать. Я догадываюсь… Ох, этот мой сынишка! Этот пострел, который вместо того, чтобы работать, носится по полям, как беглый раб!..

И вопреки горестному тону, в речи лучника была заметна нежность и особое отношение, которых он не проявлял в отношении других своих сыновей, а только к этому непоседливому юному художнику, покидавшему родительский дом, чтобы целыми днями бегать по порту и ближайшим горам.

Оба грека распрощались, и Актеон снова направился к Форуму, причем, проходя Акрополь, подумал, что опять видит таинственного пастуха.

Подходя к портикам Форума, он услышал свистки и крики; кучки людей вертелись, смеясь и произнося оскорбления. Публика поспешно выходила из цирюлен и парфюмерных магазинов. Грек увидел группу молодых людей, роскошно одетых, которые спокойно, с презрительной усмешкой, проходили под бурей свистков и насмешек, вызываемых их появлением.

Это была золотая молодежь Сагунта: богатые юноши, которые подражали моде афинских аристократов, нелепо искаженной из-за отдаленности Афин и из-за отсутствия вкуса у подражателей. Актеон также невольно улыбнулся своей тонкой усмешкой афинянина, подметив неуклюжесть, с которой эти молодые люди подражали своим далеким оригиналам.

Во главе их шел Лакаро, щеголь, сопровождавший Соннику во время ее утреннего посещения храма Венеры. Они шли, одетые в ткани кричащих цветов и настолько прозрачные, что сквозь них просвечивали их тела, как сквозь туники, надеваемые гетерами во время пиршеств. Их тщательно выбритые щеки были покрыты слоем румян, а глаза увеличены черной подводкой. Волосы, завитые и умащенные благовонным маслом, были перехвачены шелковой лентой. У некоторых из них были в ушах большие золотые серьги и на ходу звенели невидимые браслеты. Другие лениво опирались о плечо кудрявых мальчиков-рабов с белыми шеями, которые походили на девочек округлостями своих форм. Точно не слыша оскорблений и насмешек толпы, молодые люди спокойно беседовали о греческих стихах, которые сочинил один из них: спорили об их достоинстве, о том, в каком тоне лучше аккомпанировать им на лире. Вполне удовлетворенные скандалом, вызванным их присутствием на Форуме, юноши приостанавливались лишь для того, чтобы погладить по щеке своего маленького раба или поприветствовать знакомых.

– Не говорите мне, что они подражают грекам, – ораторствовал перед собранием старик со злобным лицом и в грязном, заплатанном плаще учителя, не имеющего места. – Огонь богов должен пасть на город. Допустим, верно, что наш отец Зевс однажды был пленен красотой юного Ганимеда, но… а как же Леда и все бесчисленные красавицы, которые заполучили в свои лона огонь повелителя?.. Хорош станет мир, если мы, люди, наслушавшись историй о греческих богах, станем поступать, как эти глупцы, одетые по-женски! Они что, своим видом хотят привлечь внимание Зевса? Да поразит он их молнией! Из-за них люди будут думать, что все греки таковы. Хотите видеть грека? Вот он пред вами: этот настоящий представитель Эллады.

И он указал на Актеона, который заметил устремленные на него любопытные взгляды собравшихся.

– Как, вероятно, ты смеешься, чужеземец, глядя на этих несчастных, которые столь неумело стараются подражать твоей родине, – продолжал ораторствовать негодующий старик в нищенском одеянии. – Ты знаешь, я философ. Единственный сагунтский философ, и вследствие этого, как ты видишь, этот неблагодарный народ позволяет мне умирать с голоду. В молодости я был в Афинах, я обучался в ее школах, затем стал моряком и объездил свет, чтобы найти истину в самом себе. Я не придумал ничего нового, но я знаю все, что высказано людьми о душе и мире, и если желаешь, я скажу тебе наизусть целые статьи из Сократа и Платона и все изречения великого Диогена. Я знаю твою страну и стыжусь за свой город, видя в нем стольких глупцов… Знаешь ли, кто виноват в этих чудачествах, которые нас бесчестят? Конечно, Сонника – та Сонника, которая которую называют Богатая, бывшая куртизанка, которая кончит тем, что превратит Сагунт в публичный дом, разрушив традиции города и строгие, здоровые нравы прежних времен.

При имени Сонники среди присутствующих поднялся ропот протеста.

– Видишь их?! – вскричал философ, все более возмущаясь. – Они льстивые рабы, которые трепещут перед правдой. Имя Сонники производит на них такое же действие, как имя богини. Видишь вон того юношу, который убегает? Ведь его отцу Сонника на днях одолжила солидную сумму без всякой для себя прибыли, с единственной целью, чтобы они могли купить пшеницу в Сицилии. И поэтому он считает должным бежать оттуда, где говорится что-либо против Сонники. А взгляни на другого юношу, который повернулся спиной. Куртизанка дала свободу его отцу, бывшему рабом, и он не хочет слышать ничего, что оскорбляет Соннику. А эти остальные, которые более мужественны, не уходят, но глядят на меня так, точно хотят меня сожрать… Все они получили от нее милость и готовы были бы прибить меня за мои слова. Это рабы, которые защищают ее, словно милостивое божество. Каковы они, таково и большинство в Сагунте, поэтому-то судьи и не дерзают покарать эту гречанку, которая своими безумными выходками оскорбляет город. Идите сюда, бейте меня, торгаши! Колотите единственного носителя правды в Сагунте!

Присутствующие постепенно расходились, оставляя философа, который стоял, метая громы негодования.

– Тебе бы следовало быть более благодарным, – заметил с презрением один из последних слушателей, удаляясь. – Если тебе временами все же удается поесть, то только за столом Сонники.

– Я буду у нее ужинать и этой ночью! – воскликнул философ с заносчивостью. – Но что ж из этого следует? Я ей в глаза скажу то же, что говорю здесь!.. И она, как всегда, станет смеяться. Вы же будете есть у себя по домам объедки, думая об ее пиршестве!..

– Неблагодарный! Блюдолиз!.. – проговорил уходящий, с презрением повернувшись к нему спиной.

– Благодарность – это собачье свойство, – возразил философ, – а человек доказывает свое превосходство, говоря худо о тех, которые ему покровительствуют… Если не хотите, чтобы философ Эуфобий был блюдолизом, так кормите его за его мудрость.

Но Эуфобий напрасно тратил слова. Все разошлись, присоединяясь к другим компаниям в толпе. Один только Актеон остался и с интересом изучал философа, как бы удивляясь тому, что в этом отдаленном городе встретил человека, столь похожего на тех, которые в Афинах расположились возле Академии, представляя собой философствующую чернь, голодную и мрачную.

Прихлебатель, увидев, что возле него нет никого, кроме грека, с силой схватил его за руку.

– Ты один достоин меня слушать. Ведь видно, что ты из Афин и что умеешь отличить заслуживающего внимания.

– Кто эта Сонника, которая возбуждает в тебе такое негодование своим поведением? Ты знаешь историю ее жизни? – спросил афинянин, желая узнать прошлое женщины, имя которой, казалось, было на устах всего города.

– Как мне не знать ее историю! Тысячу раз Сонника мне ее рассказывала в минуты тоски и скуки, которые у нее бывают весьма часто. Когда мне не удается позабавить ее своими знаниями, и она чувствует потребность пооткровенничать, то рассказывает мне о своем прошлом, но говорит со мной с таким пренебрежением, точно беседует со своим псом. Это долгая история.

Философ приостановился и, подмигнув, указал на ближайшую открытую дверь, через которую виднелся прилавок, уставленный рядом амфор.

– В доме Фульвия нам будет лучше всего. Это честнейший римлянин, который клянется, что состоит во вражде с водой. Третьего дня он получил чудесное вино из Лаурона. Я отсюда слышу его аромат.

– У меня нет ни единого обола в кошельке.

Философ, который расширил ноздри, точно вдыхая винные пары, уныло поник головой. Затем с сочувствием посмотрел на грека.

– Ты достоин слушать меня. Ты беден так же, как и я среди этих разбогатевших торгашей!.. И, так как нет вина, идем: прогулка проясняет мысли. Я буду беседовать с тобой, как Аристотель со своими любимыми учениками.

И, направляясь вдоль портика, Эуфобий начал рассказывать то, что знал о жизни Сонники.

Она уверяла, что родилась на Кипре, на «острове любви» для мореплавателей. На эти берега, возле которых, по словам поэтов, из морской пены родилась прекраснейшая богиня Афродита, женщины острова выбегали ночью на поиски моряков, чтобы в память о богине предаться распутству. Последствием одной из таких встреч с гребцом было рождение Сонники. Она смутно помнила первые годы своего детства, протекшие на палубе корабля. Прыгая с одной скамьи гребцов на другую, получая подачки и окрики, как корабельная кошка, девочка посещала многие порты, где были люди, различные по манере одеваться, обычаям и языку, но видела все это издали и неясно, точно сон, никогда не ступая ногой на твердую почву.

Прежде чем стать женщиной, Сонника стала любовницей хозяина судна, самосского капитана, который, пресытившись ею или соблазнившись крупным заработком, однажды ночью продал ее одному беотийцу[64], содержавшему публичный дом в афинском припортовом квартале, близ Пирея. Не прошло и двух лет, как маленькая Сонника приобрела известность среди проституток, которые наполняли ночью Пирей, главный центр афинской проституции.

Сменяющееся население города, состоящее из иностранцев, игроков и юношей, выгнанных из своих домов строгими отцами, стекалось в это предместье Афин, которое окружало гавани Пирея и Фалернскую бухту, образуя пригород. Как только спускалась ночь, весь этот люд, мятежный и порочный, собирался на большой площади Пирея, между городом и портом, где сновали проститутки, которым с наступлением сумрака разрешалось выходить из диктерионов[65], где их держали взаперти. Под сводами портиков площади кидали свои игральные кости игроки, спорили странствующие философы, спали бродяги, рассказывали о своих путешествиях моряки, и среди этого сборища разнородных людей проходили проститутки с накрашенным лицом, почти обнаженные или же в полосатых плащах ярких цветов, обличающих их африканское либо азиатское происхождение. Там выросла и воспитывалась юная дочь Кипра, ища каждую ночь какого-нибудь торговца пшеницы из Вифинии[66] или поставщика кож из Великой Греции[67], людей грубых и жизнерадостных, которые хотели прежде, чем вернуться на родину, порастратить часть своих барышей с куртизанками Афин. Днем она являлась неизменной добычей диктериона, здания захудалого вида, единственным украшением фасада которого служил большой фаллос, являющийся вывеской заведения. Здесь не было цепных собак, которых держат в большинстве приличных домов. Двери были всегда открыты, а когда приподымалась завеса из грубой шерстяной ткани, то взору гостя открывался внутренний двор, где у входов в комнаты сидел на корточках или на подушках весь живой товар диктериона: женщины, развращенные и истощенные любовным пылом, а также девочки, едва достигшие зрелости. Все обнаженные, так что на контрасте хорошо различались темная бархатистая кожа египтянок, бледная кожа гречанок и белая шелковистая кожа азиаток.

Сонника, которую тогда называли Мириной (имя, данное ей моряками)[68], утомилась от жизни в диктерионе. Все там были рабынями, которых беотиец бил палками, если они вызывали недовольство какого-нибудь посетителя. Ей было противно получать определенные законом Солона[69] два обола из этих мозолистых рук, которые, лаская, причиняли ей боль. В ней возбуждали отвращение люди всех стран света, грубые и жестокие, которые являлись, ища наслаждения, и уходили, удовлетворенные. Они беспрестанно сменялись новыми и новыми, точно постоянная, повторяющая волна желаний, возбуждаемых суровой, полной лишений жизнью моряка. Ох, эти одинаковые прихоти и одинаковые требования.

Однажды ночью Мирина в последний раз посетила храм Афродиты Пандемос[70], воздвигнутый Солоном на большой площади Пирея. Как последнюю жертву, она возложила два обола перед статуями Афродиты и ее спутницы Пифо, двумя богинями куртизанок. Мимо этих статуй девушка проходила много раз с очередным клиентом, прежде чем отдаться ему на берегу моря или подле большой стены, выстроенной Фемистоклом[71], чтобы соединить порт с Афинами. Но с прошлым было покончено! Мирина сбежала в город, стремясь к свободе и наслаждениям, желая стать одной из тех афинских гетер, чьей роскошной жизнью и красотой восхищалась издалека.

Мирина стала жить как свободные и бедные куртизанки, которых афинская молодежь за их крики называла волчицами. Вначале она целые дни оставалась без еды, но считала себя счастливее своих прежних подруг из Фалернской бухты или пригорода, жалких рабынь содержателей диктерионов. Теперь местом ее промысла был Керамик, обширное предместье Афин, расположенное вдоль стены у ворот Дипилон[72], ведущих из центра города к саду Академии и к кладбищу – могильным памятникам славных граждан, умерших за Республику. Днем сюда приходили известные гетеры или же присылали своих рабынь посмотреть, написаны ли углем их имена на стене Керамика. Афинянин, который желал обладать какой-нибудь гетерой, писал ее имя рядом с многочисленными предложениями, и если он ей нравился, то она под надписью обозначала время свидания. При свете солнца здесь щеголяли богатые и знаменитые куртизанки, почти обнаженные, в пурпурных сандалиях, в цветных одеждах и с венками из свежих роз на пышных волосах, припудренных золотым порошком. Поэты, риторы, другие деятели искусств и просто знатные горожане прогуливались по зеленым рощицам Керамика.

С наступлением ночи место прогулки наполнялось толпой женщин, несчастных и оборванных, рассеивающихся среди могил великих граждан. Эти женщины представляли собой чернь афинского наслаждения, живущую на свободе и ищущую мрака. Здесь были состарившиеся куртизанки, которые под покровом ночи выходили зарабатывать хлеб на то место, где в прежние времена царили могуществом своей красоты. Здесь искали клиентов бывшие проститутки диктерионов, а также рабыни, которые убегали на несколько часов из дома господина, и простолюдинки, которые таким образом подрабатывали, чтобы помочь мужу. Прячась за памятниками, среди лавровых рощиц, они оставались неподвижными, как сфинксы, но как только в тишине Керамика раздавались мужские шаги, они выхолили со всех сторон, призывая окриками проходящего. Часто они убегали с безумной быстротой, узнавая сборщика подати, наложенной Солоном на продажных женщин и являющейся хорошим источником дохода для Афин. В полночь возвращающийся с пира прохожий, идя по Керамику, чувствовал вокруг себя движение, слышал вздохи невидимых существ. Поэты, смеясь, говорили, что это тени великих граждан, вздыхающих в своих глубоких могилах.

Так жила Мирина, проводя ночь в Керамике, а день – в лачуге старухи из Фессалии[73], которая, как и все старухи ее страны, слыла колдуньей, потому что помогала при разрешении от бремени, продавала куртизанкам любовные напитки и молодила лица тех, которые начинали блекнуть.

Чему только ни научилась маленькая волчица, живя подле фессалийки, костлявой и противной, как Парки. Девушка помогала растирать белила, которые, смешанные с рыбьим жиром, сглаживали морщины на лице. Она делала муку из бобов для нанесения на грудь и живот, чтобы придать коже гладкость. Она наполняла баночки сурьмой[74], чтобы подводить глаза, растворяла кармин[75], чтобы легкими мазками окрашивать щеки, и, наконец, с глубоким вниманием выслушивала мудрые советы, на которые старуха не скупилась для своих питомиц, дабы они во всем блеске показывали свои совершенства и скрывали недостатки.

Старая фессалийка советовала женщинам низкого роста носить обувь с толстой подошвой, а высоким – обуваться в легкие сандалии и склонять голову к плечу, как будто из кокетства. Она изготавливала набивные накладки под одежду для худых и корсеты для тучных. Она красила сажей седые волосы, а тем, у кого были красивые зубы, советовала жевать миртовую веточку для свежести дыхания и смеяться при малейшем слове.

Юная девушка пользовалась доверием старой фессалийки, открывавшей ей самые опасные области своих знаний: изготовление любовных напитков и применение волшебных заклинаний. За это старуха не раз она была преследуема Ареопагом[76], но зато самые богатые гетеры обращались к ней за советом, чтобы удовлетворить свои желания или чувство мести, и она предлагала им помощь.

Чтобы сделать мужчину бессильным или женщину бесплодной, следовало только дать им чашу вина, в которой плавал барбус[77]. Чтобы завоевать неподатливого мужчину, надо сжечь пресную лепешку в огне, разведенном на ветках тимьяна и лавра, а затем подсыпать пепел мужчине в пищу и убедиться, что он ее съест. Чтобы превратить любовь в ненависть, нужно только идти за человеком, наступая на его следы и ставя правую ногу туда, где он ступил левой, причем следует приговаривать: «Стою на тебе, тебя попираю». Если требовалось вернуть охладевшего возлюбленного, старуха начинала катать по полу бронзовый шарик, который носила на груди, моля Афродиту таким же образом перекатить возлюбленного через порог. Если же заклинание не оказывало должного действия, она кидала в жаровню восковое изображение возлюбленного, моля богов, чтобы растаяло от любви холодное сердце так же, как тает его изображение. И наряду с этими колдовскими обрядами, сопровождаемыми таинственными заклинаниями, варились напитки из трав, могущие привести к смерти.

В одну весеннюю лунную ночь у Мирины произошла в Керамике встреча, позволившая навсегда покинуть лачугу фессалийки. Девушка сидела подле могилы, когда ее призывный крик, нежный и слабый, как жалоба, привлек мужчину, одетого в белый плащ. Судя по блеску глаз и неуверенности шагов, он был нетрезв. На голове у него был венок из подвядших роз.

Мирина узнала в нем благородного горожанина, который возвращался с пира. То был поэт Сималион, молодой аристократ, однажды награжденный венком на Олимпийских играх.

В этом поэте Афины видели повторение творческого вдохновения Анакреона[78]. Красивейшие гетеры пели на пирах его стихи под звуки лиры, а добродетельные гражданки шептали их в уединении, охваченные душевным волнением. Самые известные красавицы Афин оспаривали друг у друга поэта, а он, тяжело больной с юности, как бы изнемогающий под бременем всеобщего обожания, укрывался в храме Эскулапа, когда кашель вызывал у него кровохаркание, или же отправлялся путешествовать по всем целебным источникам Греции и ее островов. Но как только поэт начинал чувствовать себя лучше, ощущал новый прилив телесных сил, то с отвращением бежал от врачей. Он спешил на пиры с купцами и деятелями искусств Аттики, проводил время среди известных гетер и хорошеньких флейтисток, переходя из одних объятий в другие, платя за ласки стихами, которые после долго повторялись целым городом. Всегда пламенный, он сжигал свою жизнь, точно факел, который в ночные празднества Дионисия проходил цепью по рукам вакханок до тех пор, пока не терялся в бесконечности.

Возвращаясь с одной из таких оргий, поэт встретил Мирину. Он, при свете луны заметив ее красоту, свежую, совершенную и почти детскую, невольно провел руками по глазам, словно боясь быть обманутым из-за опьянения. Это была как будто Психея, нежная возлюбленная Амура, с правильными и мягкими очертаниями тела, которые привели бы в восторг скульпторов Академии! Возможно ли встретить ее в месте, посещаемом грязными волчицами? Но поэт встретил! И испытал такое же удовлетворение, как после одинокой полуденной прогулки за городом, вдоль стены Фемистокла, когда удалось подобрать последние строфы к новой оде.

Мирина хотела повести его в лачугу фессалийки, но Сималион, смущенный видом тела слоновой кости, которое, казалось, светилось под изношенными одеждами, отвел ее в свой великолепный дом на улице Треножников, и там Мирина осталась в качестве госпожи, у которой в распоряжении есть служанки-рабыни и роскошные наряды.

Этот смелый поступок поэта поразил Афины. На Агоре и в Керамике только и говорили, что о новой возлюбленной Сималиона. Она пользовалась успехом забытого и затерянного в песке драгоценного камня, который неожиданно найден и сверкает в центре царской диадемы. Известные гетеры, которым никогда не удавалось всецело завладеть поэтом, негодовали, видя его соединенным тесными узами с юной девушкой из диктериона, которую знали многие бродяги Пирея.

На все большие празднества в храмах Аттики поэт возил ее в своей колеснице, запряженной тройкой коней с подстриженными гривами. По утрам он сочинял в честь Мирины стихи и будил ее, произнося их и осыпая ее ложе облаками цветов. Он задавал пиры приятелям, деятелям искусства, вызывая у них зависть и удивление, когда к десерту Мирина появлялась на столе – обнаженная, в великолепии чистой красоты, которая возбуждала в греках благоговейное волнение.

Верная Сималиону вначале из чувства благодарности, а после полюбившая поэта и его произведения, Мирина обожала его как любовника и как преподавателя, который обучал ее различным искусствам. Она вскоре выучилась играть на лире и читать стихи всех размеров, а также перечла всю библиотеку своего возлюбленного, чтобы блеснуть своими знаниями перед приглашаемыми к ужину образованными гостями и считаться среди афинских гетер самой умной.

Сималион, с каждым днем все более приходя в восторг от своей подруги, бездумно расточал свои жизненные силы и свое состояние. Он поручал привозить для нее из Азии тончайшие одеяния, расшитые фантастическими цветами, полупрозрачные и подчеркивающие перламутровую белизну ее тела. Он покупал для Мирины золотую пудру для волос, делающую ее похожей на богинь, которых поэты и художники Греции всегда изображали рыжими. Он поручал мореплавателям покупать египетские розы исключительной свежести, и все более худеющий, с блекнущей кожей, кашляющий и задыхающийся в объятиях своей музы, чувствовал, как убывают его силы.

Так прошло два года, вплоть до того осеннего вечера, когда, сидя на лужайке в своем саду и склонив голову на колени красавицы, он в последний раз слушал свои стихи, спетые нежным голосом Мирины под аккомпанемент лиры, по струнам которой скользили белые пальцы. Заходящее солнце горело на раскаленном копье Афины Парфенона[79]. Слабая, будто детская, рука Сималиона с трудом удерживала золотую чашу, наполненную вином с медом. Он сделал усилие, чтобы поцеловать свою возлюбленную, но розы, венчающие его, вдруг стали осыпаться, покрывая дождем лепестков грудь Мирины. Вскрикнув, он закрыл глаза и умер на тех коленях, которым отдал последние дни своей жизни.

Молодая девушка оплакивала его с отчаянием вдовы. Она обрезала свои великолепные волосы, чтобы возложить их как жертву на его могилу, оделась в темную шерсть, как добродетельные афинянки, и оставалась безвыходно в своем доме, безмолвном и закрытом.

Но необходимость существовать и поддерживать ту роскошь, к которой Мирина привыкла, иметь колесницу для торжественных выездов, а также рабов и конюхов заставили ее подумать о своей красоте, и тогда самые выдающиеся гетеры встревожились из-за появления новой соперницы. В темно-рыжем парике, скрывающем остриженные из-за траура волосы, одетая в тонкие покровы, из которых выступала ее чудесная шея, обвитая жемчугом, и нежные руки алебастровой белизны, украшенные до плеч браслетами, она появлялась в высоком окне своего дома с гордым величием богини, которая ожидает поклонения. Богачи Афин с наступлением вечера отправлялись на улицу Треножников, чтобы лицезреть «вдову поэта», как ее язвительно прозвали посетители Керамика. Некоторые, более смелые или более пылкие, подымали указательный палец в виде немого вопроса, но напрасно надеялись получить от нее утвердительный ответ привычным жестом гетер, смыкающих большой и указательный пальцы в кольцо.

Очень немногим удавалось войти в дом знаменитой куртизанки. Поговаривали, что бывали ночи, когда в минуты тоски она открывала дверь своего дома тем юношам, которые лепили свои первые статуи в садах Академии или произносили свои стихи, еще не известные, праздным посетителям Агоры. Эти юноши могли оплатить любовь лишь несколькими оболами или, самое большее, драхмой[80], а богачи, которые предлагали золотые статеры[81] или несколько мин[82], чтобы войти в дом, чувствовали себя бедняками, будучи не в состоянии удовлетворить свои желания.

Старые куртизанки с истинным благоговением рассказывали друг дружке на ухо, что один азиатский царек, проезжая через Афины, заплатил Мирине за одну ночь два таланта – сумму, сопоставимую с готовыми расходами одного из греческих государств, – и что такая крупная сумма совсем не произвела впечатления на красавицу гетеру. Мирина разрешила азиатскому поклоннику провести с ней столько времени, сколько требуется для истечения воды ее клепсидры, потому что устала, отдаваясь мужчинам, измерять время любви песочными часами. Слишком долго!

Баснословно богатые купцы, прибывая в Пирей, искали приятельских связей, чтобы проникнуть в дом Мирины. Они осыпали подарками странствующих деятелей искусства, друзей куртизанки, чтобы быть приглашенными на ее ужины. И не один из этих купцов, прибыв в порт с кораблями, нагруженными дорогими товарами, продавал их по бросовой цене еще прежде, чем разгрузить суда, чтобы только поскорее побывать в доме покойного поэта Сималиона. Купец возвращался на родину, принятый из милости на корабль, но довольный своей бедностью, видя зависть и уважение, которые внушал своим спутникам.

Так же Мирина познакомилась с Бомаро, молодым иберийцем, купцом из Зазинто, который прибыл в Афины с тремя кораблями, нагруженными кожей. Куртизанку привлекла его мягкость, которая так контрастировала с грубостью других негоциантов, развращенных обычаями крупных портовых городов. Он говорил мало и краснел, будто отсутствие женского общества в долгих плаваниях взрастило в нем робость, как у девушки. Если его заставляли рассказывать о своих морских приключениях, он делал это просто, не упоминая о подстерегавших его опасностях, и проявлял детское восхищение культурой греков.

Мирина во время ужина, на котором увидела молодого иберийца в первый раз, чувствовала на себе пристальный взгляд, наполненный такой нежностью и благоговением, как будто ибериец смотрел на богиню, недоступную для обладания. Этот мореплаватель, воспитанный среди варваров в далекой греческой колонии, которая еле сохраняла дух митрополии-Греции, начал интересовать куртизанку больше, чем афинская молодежь и могущественные купцы, ее окружающие. Трепеща и волнуясь, он вымолил у нее, как величайшую милость, одну ночь и провел ее с Мириной, более преклоняясь, чем наслаждаясь, обожая свою обнаженную царицу, восторгаясь ее голосом, который убаюкивал его теплым материнским воркованием, сопровождаемым звуками лиры.

Проснувшись, Бомаро пожелал оставить ей целое состояние: весь груз своих кораблей, но Мирина, не зная почему, отказалась принять это, несмотря на все его уверения, что он не разорится. Бомаро говорил, что богат; что не имеет родителей; что там далеко, в той стране варваров, он владеет многочисленными стадами, а также сотнями рабов, которые обрабатывают его поля или работают в рудниках; что у него есть горшечные мастерские и много кораблей таких же, как те три, которые доставили его в Пирей. И, видя, что куртизанка, отказываясь принять от него деньги, относится к нему, как к щедрому мальчику, он купил на улице Ювелиров чудесное жемчужное ожерелье, которое было предметом желания и зависти всех гетер, и, прежде чем уехать, послал его Мирине.

После этого он возвращался в Афины много раз. Он не хотел вернуться в свою страну. Он подымал паруса своей флотилии, но в первом попавшемся порту принимал груз для Афин, не обращая внимания на цену, и, как только достигал Пирея, сейчас же бежал в дом куртизанки, где оставался до тех пор, пока не начинал думать, что своим присутствием наскучил Мирине.

Куртизанка, в конце концов, привыкла к этому возлюбленному, всегда стремящемуся быть у ее ног, жаждущему умереть за нее и проявляющему свое обожание со страстностью варвара, столь отличавшейся от скептицизма и насмешливой учтивости афинян. Мирина называла его «братишка», и это слово, которое гетеры употребляли в отношении молодых любовников, мало-помалу приобрело в ее устах смысл теплой искренней привязанности. Когда он запаздывал возвращаться из своих путешествий по островам, она с нетерпением ждала его и, как только видела входящим, бежала с раскрытыми объятиями, в порыве буйной радости, которой никогда не испытывала в отношении других друзей.

Она не любила его так, как любила поэта, но страстная покорность Бомаро, его любовь, почтительная и нежная, пробудила в Мирине чувство благодарности.

Однажды ночью ибериец, казавшийся весьма озабоченным, решился после долгих колебаний рассказать ей о своих намерениях.

Он не может жить без нее; он никогда не вернется в Зазинто; он решил лучше потерять все свое состояние, чем оставить ее и потерять возможность увидеть снова. Он предпочел бы стать грузчиком на набережной Фалернской бухты… И он, будто мореход, стремящийся скорее миновать опасные скалы, торопливо предложил ей стать его женой, получить права на его состояние, отправиться вместе туда, в веселый Зазинто. Этот город находится среди цветущих полей и розоватых гор, так похожих на поля и горы Аттики.

Мирина смеялась, слушая его, но внутри чувствовала волнение из-за трогательной самоотверженности иберийца, который, чтобы соединиться с ней навсегда, собирался смело переступить через ее позорное прошлое в диктерионе и Керамике. Куртизанка отклонила предложение о браке с шутливой улыбкой, но Бомаро упорно настаивал на своем. Разве она не утомилась от нынешней жизни? Разве не устала чувствовать себя дорогой вещью, которую, несмотря на ценность, часто презирают грубые люди, считающие себя ее хозяевами только потому, что заплатили золотом? Разве не приятно для Мирины стать хозяйкой обширных земель в Иберии, быть окруженной теми, кто восхитится ее талантами афинянки?

Бомаро победил ее своей настойчивостью, и в один прекрасный день афинские куртизанки с изумлением узнали, что Мирина продала свой дом на улице Треножников, и увидели, как рабыни переносили в порт богатства, собранные за три года и представляющие собой баснословное состояние. Все это складывали на корабли иберийца, который поднял на мачтах пурпурные паруса для торжественного путешествия.

Куртизанка, желая позаботиться о душевном спокойствии человека, который полностью доверился ей, решила оставить в Афинах свое прошлое. Она пожелала стать другой, забыть свое имя и потому попросила Бомаро перечислить ей красивейшие имена иберийских женщин, а в итоге остановилась на имени Сонники как самом благозвучном.

Прибыв в Зазинто, мореплаватель и афинянка соединились брачными узами в храме Дианы в присутствии всех местных сенаторов, к числу которых принадлежал молодой человек. Город поддался тому очарованию, которое, казалось, исходило от личности Сонники. Она была как будто дыханием далеких Афин, дурманившим головы греческих купцов Сагунта, отупевших от своего долгого пребывания среди варваров.

На пирах, когда лились рекой сладкие вина, а Сонника пела гимны великих поэтов, вся сагунтская молодежь греческого квартала чувствовала неодолимое желание пасть к ее ногам, поклоняясь Соннике, как богине.

В первый же год супружества Бомаро почувствовал, что эта женщина является опорой его благосостояния. Она действительно изменила свою жизнь, стала понимать, откуда берутся деньги, и желала прекратить пересуды добродетельных граждан о прошлом расточительной куртизанки.

Она наблюдала за полевыми работами, многочисленными стадами, горшечными фабриками, отправлялась встречать прибытие кораблей, и громадное состояние Бомаро увеличилось благодаря удачным предприятиям, в отношении которых жена давала советы своим мягким, мелодичным голосом. Особенно хотелось ее слушать и выполнять все ее приказы, когда она сидела с мужем на лужайке в саду, в лавровой роще, а рабыня обмахивала ее опахалом из перьев.

Когда пыл любовной страсти был удовлетворен, Бомаро снова стал совершать плавания, уверенный в успехе своей торговли и желающий преумножить то состояние, которым так умело распоряжалась Сонника. Последняя же окружила себя свитой из юношей, с которыми обращалась как госпожа. Греческая молодежь, родившаяся в Сагунте, следовала за ней, чтобы изучать вкусы и привычки Афин, недосягаемого рая. Злые языки города называли жену Бомаро «куртизанка Сонника», но народ, которому она помогала, и мелкие торговцы, которым она никогда не отказывала в поддержке, величали ее «богачка Сонника». Они готовы были подраться с теми, кто плохо отзывался о ней.

Однажды зимой, после четырех лет супружества, Бомаро погиб во время кораблекрушения возле Геркулесовых Столпов, а Сонника оказалась собственницей громадного состояния и почти госпожой всего города. Она освободила рабов в память о несчастном мореплавателе, отправила щедрые пожертвования во все сагунтские храмы, воздвигла в Акрополе мавзолей памяти Бомаро, выписав для этого резчиков мрамора из Афин. Благодаря ее щедрости ей прощали ее происхождение, и в конце концов она достигла того, что город строгих нравов примирился с ее жизнью, веселой и свободной, которая являлась возрождением афинских нравов среди иберийской сдержанности.

После вдовьего траура она давала пиры в своем загородном доме, которые длились до рассвета. Она привезла из Аттики знаменитых флейтисток, которые под звуки своих инструментов приводили в неистовство сагунтскую молодежь. Ее корабли часто отправлялись в плавание с единственной торговой миссией – чтобы капитан судна выторговал ей редкие духи из Азии, ткани из Египта и причудливые украшения из Карфагена. Ее слава распространилась так далеко вглубь материка, что некоторые царьки Кельтиберии приезжали в Сагунто, желая познакомиться с этой удивительной женщиной, мудрой, как жрец, и красивой, как богиня. Греки восхищались ею, наблюдая, как благодаря Соннике растет влияние их культуры на примитивных сагунтцев, которые хвалили ее за бескорыстие.

И так она жила, не впуская в свой дом других женщин, кроме рабынь, флейтисток и танцовщиц, окруженная мужчинами, которые ее желали, но не отдаваясь никому из них. Порой она позволяла себе открыть перед ними свою душу в умопомрачительной откровенности, но никогда не допускала до своего царственного тела и всегда думала об Афинах, этом просвещенном городе, который хранил ее прошлое, и нравы которого она стремилась воссоздать здесь.

Философ Эуфобий, дойдя до этого места своего рассказа, стал доказывать чистоту Сонники. Наперекор тому, что говорили гречанки торгового квартала, у Сонники не было любовников. Не было! Это утверждал он, Эуфобий, у которого был самый злой язык в городе!

Иногда она чувствовала симпатию к некоторым из гостей своего дома. Алорко, сын одного кельтиберского царька, который живет в Сагунте и часто посещает ее, произвел на нее известное впечатление своей мужественной красотой и дикой неукротимостью сына гор. Но в решительный момент Сонника отступила, словно боясь унизиться слиянием с варварской нацией. Воспоминание об Аттике всецело владело ее воображением. Если бы она оказалась любима каким-нибудь молодым афинянином, прекрасным, как Алкивиад[83], поющим стихи, ваяющим статуи и проявляющим ловкость и талант, достойные Олимпийских игр, то тогда, возможно, она упала бы в его объятия. Но ее целомудрие продолжало сохраняться среди высокомерных кельтиберов, которые на всех празднествах появлялись верхом на коне и с мечом на боку, а также среди изнеженных сыновей коммерсантов, завитых, употребляющих благовония и гладящих по щеке маленьких рабов.

– Ты, афинянин, должен представиться Соннике, – продолжал философ: – она примет тебя хорошо… Положим, ты уже не юноша, – добавил он, насмешливо улыбаясь, – у тебя седеет борода, но от твоей фигуры веет надменностью царя из «Илиады», а на челе лежит печать чего-то, напоминающего величие Сократа. И кто знает, не станешь ли ты наследником богатств Бомаро? Если это случится, не забудь бедного философа; я удовольствуюсь бурдюком лауронского вина за то, что теперь ты обрекаешь меня на жажду.

И Эуфобий засмеялся, похлопывая Актеона по плечу.

– Я приглашен нынешним вечером на пир Сонники, – сказал грек.

– Ты тоже?.. Мы там встретимся. То есть я-то не приглашен, но вхожу туда с таким же правом, как домашняя собака.

Философ увидел, как почтенный Алько, всегда ратующий за мир, спускается из Акрополя на Форум.

– Это один из немногих достойных людей, которые здесь есть. Он взывает к моей добродетели, советует мне забыть о философии, найти другой заработок, если в учителя меня не берут, но… кроме того, он всегда угощает меня вином. До вечера, иностранец.

И Эуфобий побежал к Алько, который, опираясь на длинную палку, с доброй улыбкой наблюдал за приближением философа.

Актеон, оставшись снова один, стал бродить по центру рынка, как вдруг услышал за своей спиной юный голос, зовущий грека по имени. Это Ранто сидела на земле среди уже пустых молочных кувшинов и продавала свои последние сыры. Рядом с ней на корточках сидел юный гончар. Они ели сухие хлебцы со свежим сочным луком и, заботливо пододвигая друг к другу кусочки, громко смеялись. Пастушка предложила Актеону кусок сыра и булочку, и грек согласился, уступив требованию своего голодного желудка. Кажется, сама Судьба распорядилась, чтобы он получал средства к поддержанию телесных сил в Сагунто из женских рук. С тех пор, как он сошел на берег, ему уже дважды оказывали помощь женщины.

Сидя между юной Ранто и ее юным приятелем, грек наблюдал, как мало-помалу пустеет рынок. Пастухи гнали свои стада к морским воротам. Кельтиберские вожди, посадив своих жен позади, на круп лошади, мчались галопом, желая поскорее очутиться в своих горных деревнях. Пустые телеги лениво катились по направлению к сагунтским селениям.

Актеон снова заметил под сводами портиков кельтиберского пастуха, который переходил от одной группы к другой, словно простак и деревенщина, интересующийся каждым разговором. Проходя мимо Актеона, пастух взглянул на него тем загадочным взглядом, который пробудил в греке неопределенное воспоминание.

В это время юный гончар вдруг вскочил и бросился бежать, скрывшись за колоннами Форума.

– Это он заметил своего отца, – спокойно пояснила Ранто. – Вон идет Мокс, спускается из Акрополя.

Актеон вышел навстречу лучнику.

– Одного моего слова было достаточно, – сказал Мокс, – чтобы Сенат согласился принять тебя на службу. Городу скоро понадобятся такие умелые воины, как ты. Этим утром старейшины были немного встревожены. Они боятся Ганнибала, этого волчонка, сына Гамилькара. Сейчас волчонок рыщет вокруг карфагенян и не может спокойно смотреть на нашу дружбу с римлянами, а также смириться с казнью своих друзей, которые у него были здесь… Возьми, это задаток, который Республика выплатила тебе. – И он вручил Актеону горсть монет, которые грек спрятал в кошелек.

Затем Мокс хотел отвести Аксеона к себе домой, познакомить со своей семьей и угостить ужином, но афинянин отказался, сославшись, что уже приглашен к Соннике.

Когда лучник ушел, Актеон почувствовал жажду и, помня о рекомендации философа, вошел в лавку того римлянина, чье вино из Лаурона вызывало такой восторг у Эуфобия. Грек положил на прилавок один викториат и получил глиняную чашу из красной глины, по формам повторяющую корабль, наполненную черным вином, по поверхности которого плавали белые пузырьки.

В углу той же лавки пили два воина, два наемника с бандитскими лицами. Один был иберийцем. Другой, загорелый атлет, был похож на ливийца. Его щеки с мозолями от нащечников шлема, а также шея и руки, изборожденные шрамами, выдавали наемного воина, который с юных лет равнодушно сражался за своих нанимателей, переходя из одного города в другой.

– Я на службе у Сагунта, – говорил ливиец. – Эти торговцы платят лучше, чем торговцы Карфагена. Но поверь мне, хоть я и рад служить здешним жителям, они ввязались в опасное дело, решив сердить Ганнибала. Рим многого стоит, но Рим далеко, а этот львенок живет в нескольких днях пути отсюда. Ты бы видел его, видел с самого детства, как я, когда он сражался под началом своего отца Гамилькара. Он бегает так же быстро, как лошадь, одинаково хорошо умеет сражаться пешим и конным. Он ест то, что есть, или легко переносит голод, если нет ничего. Он одевается, как раб, а из дорогих вещей позволяет себе только хорошее оружие. Он спит на земле, и часто на рассвете отец находил его спящим среди отдыхающих часовых. Он не хочет, чтобы ему доставляли сведения о противниках: ему нужно все увидеть своими глазами, поговорить с врагами, чтобы тщательно изучить их слабые стороны. Много раз Гасдрубал[84], муж его сестры, удивлялся, вдруг увидев в своей палатке старого нищего, и громко смеялся, глядя, как Ганнибал срывает с себя парик и лохмотья, в которых провел несколько часов среди врагов.

Актеон поспешно вышел из винной лавки, увидев, что Ранто передала кувшины из-под молока рабу, который увез их в своей повозке, а сама собралась возвращаться в поместье Сонники.

– Я пойду с тобой, малышка, – сказал грек. – Ты проводишь меня к дому своей госпожи.

Солнце клонилось к закату. Вечерняя заря золотила листву деревьев, а листьям виноградных лоз придавала янтарную прозрачность. По сельским дорогам звенели колокольчики стад, слышались скрип повозок и убаюкивающее пение поселян.

Когда грек приблизился к вилле Сонники, то подумал, что здесь различных построек столько же, сколько домов в деревенском поселении. Прежде всего он миновал жилища рабов, в дверях которых крутился рой голых ребятишек с большим животом и выступающим, как бутон, пупком. Затем – конюшни, из которых шел теплый пар и слышалось ржание лошадей. Вот сараи, житницы, дом управляющего, темницы для непокорных рабов, голубятня в виде высокой башни из кирпича, вокруг которой трепетало облако белых крыльев с непрекращающимся воркованием. Вот большие соломенные хижины, служащие жилищем для сотен кур. А среди этих построек красовалась вилла отдохновения, жилище Сонники, о котором говорили с удивлением даже среди самых отдаленных городов Кельтиберии. Вилла была окружена кипарисами и лаврами, огорожена стенами, покрытыми вьющимися виноградными лозами, и среди целой массы листвы выделялись лишь стены здания розового цвета с колоннадами и фризами из голубого мрамора, а также терраса, украшенная раскрашенными статуями, чьи эмалевые глаза сверкали на солнце, как драгоценные камни.

Актеон был молчалив и сосредоточен. Вот уже полчаса Ранто говорила с ним, не получая ответа.

– Смотри, иностранец. Все поля вокруг, насколько хватает взгляда, принадлежат Соннике. И ты только подумай, сколько кур. Почти все яйца, которые съедаются в городе, появляются здесь.

Актеон не обращал внимания на замечания пастушки, но когда она постучала в ворота сада, и в ответ на звон колокольчика раздался лай собак и странный крик невидимых птиц, грек неожиданно ударил себя по лбу, как бы сделав, наконец, открытие.

– Я же знаю, кто это, – сказал он, точно пробуждаясь ото сна.

– Кто? – изумленно спросила Ранто.

– Никто, – буркнул грек в ответ, боясь, что сказал слишком много.

Но он внутренне ликовал от своего открытия. Вспоминая слова ливийского наемника в винной лавке, Актеон припомнил и загадочную фигуру кельтиберского пастуха. И внезапно пришло озарение.

Теперь он знал, кем был пастух. Не зря же глаза этого незнакомца с первой минуты произвели на Актеона такое впечатление – глаза, которые нисколько не изменились за минувшие годы. Эти глаза он видел много раз в детстве, когда отец сражался вместе с Гамилькаром в Сицилии, а сам Актеон воспитывался в Карфагене.

Пастухом был Ганнибал.

Сонника проснулась спустя два часа после полудня, но не спешила вставать. Косые лучи солнца пробивались между золочеными прутьями окна, увитыми листвой виноградных лоз. Солнечный свет озарял колонны розового мрамора, украшающие двери, и яркий лепной гипс, который служил рамой сценам Олимпийских игр, ставших темой росписей на стене.

Гречанка скинула на пол покров из белого себатисского[85] льна и оглядела себя до кончиков розовых ступней. На ней не было даже рубашки, поэтому ничто не мешало Соннике убедиться в силе собственной красоты. Роскошные волосы шелковистыми волнами спускались, облекая тело, словно царственные одежды, доходящие до колен. Проснувшись, бывшая куртизанка любовалась собой и даже восхищалась, что стало результатом восхвалений, которые она прежде слышала от афинских деятелей искусств.

Она была все еще молода и красива. Все еще могла заставить мужчин дрожать от волнения, как случалось в прежние времена, когда она по окончании банкета представала обнаженной на столе, как Фрина[86].

Сонника провела ладонями по своей шее и далее вниз по всему телу: по груди, талии, сильным бедрам и ногам. Гармоничную ровность этих ног азиатские купцы, прежде посещавшие ее дом в Афинах, сравнивали с хоботом слона… Ну что ж, купцы – не поэты и не мастера подбирать метафоры.

Любовь пролила на это тело свои огненные потоки, не поглотив его. Сонника жила среди этого пламени холодной, бесчувственной и белой, как мраморная статуя под лучами солнца. И, продолжая выглядеть молодо, свежо, почти как девушка, она улыбалась, довольная собой, довольная жизнью.

– Одация! Одация!

На звук голоса госпожи вошла рабыня кельтиберка, высокая, стройная, сильная, которую Сонника очень ценила за умение искусно причесывать ее пышные волосы.

Опершись руками о плечи рабыни, гречанка легко соскочила с ложа, а затем направилась в ванную комнату. Нагота покрылась волосами, точно прозрачной золотой тканью.

Когда босые ноги ступили на пол ванной, где мозаика изображала суд Париса[87], холод камня вызвал у Сонники смех, который заставил появиться нежные ямочки на ее щеках и пробежал легким трепетом по спине.

Гречанка спустилась по трем каменным ступенькам и бросилась в яшмовый бассейн, взмахивая руками, из-за чего вода вспенилась, будто россыпи жемчуга. Ее тело в зеленоватых волнах казалось полупрозрачным и фантастически сияющим. Она двигалась взад и вперед, как русалка с перламутровой спиной, окруженная волнами волос.

– Кто пришел, Одация? – спросила Сонника, погружаясь в воду.

– Прибыли женщины из Гадеса, которые будут танцевать сегодня вечером. Полианто поместил их подле кухонь.

– А еще кто?..

– Чужеземец из Афин, которого ты встретила в храме Афродиты. Прибыл совсем недавно. Я проводила его в библиотеку и не забыла ничего из обязанностей гостеприимства. Сейчас он, наверное, закончил умываться.

Сонника улыбнулась, вспомнив утреннюю встречу. Гречанка плохо спала. Она объясняла это утомлением от долгой ночи, проведенной с друзьями на вилле, и своим внезапным, устроенным по прихоти, путешествием в порт перед восходом солнца. Но также она с некоторой рассеянностью думала о том, насколько хорошо отпечатался в ее памяти образ афинянина – до такой степени, что она несколько раз думала о нем, возвращаясь на виллу. Сама не зная почему, она сравнивала фигуру Актеона с фигурой Зевса, который принял обличие смертного, чтобы спуститься на землю в поисках очередного любовного приключения.

Прежде в Афинах, когда Сонника с отвращением и раздражением принимала ласки, оплаченные грудой золота, ее посещали не до конца осознанные мечты быть любимой богом. Она думала о прекрасной Леде, к которой явился Зевс, и о Психее, ставшей избранницей Амура, и приходила в ярость от невозможности случайно встретить бога. Он овладел бы ею в таинственном лесу или возле одной из тех тропинок, которые ведут неведомо куда. Она хотела созерцать свое отражение в глубине глаз, наполненных вечным сиянием бессмертного существа. Целовать уста, которые служили вратами к высшей мудрости. Чувствовать себя рабыней в объятиях, наделенных огромной, всемогущей силой. Сонника чувствовала что-то похожее, любя своего поэта, благодаря таланту царственного, прекрасного и возвышенного, а в некоторые моменты подобного богам. Но наивность юности не позволила Соннике насладиться этим ощущением в полной мере, а теперь, в пору зрелости, она наблюдала вокруг только людей двух типов, которые были ее поклонниками в Афинах. Одни – грубые и жестокие, другие – женственные и ироничные, без тени той суровой властной красоты, которая так восхищала гречанку.

Она вышла из ванной комнаты и вернулась в спальню, по-детски шмыгая носом и подрагивая, а при каждом шаге с ее волос сыпались капли, как мелкий дождь.

Одация позвонила в колокольчик, и вошли три рабыни, которые помогали ей готовить госпожу к торжественному выходу, а также являлись трактатрисами, то есть массажистками. Сонника отдала себя в руки трех женщин, которые с силой растирали ее тело, чтобы придать ему легкость и гибкость. Затем она села в кресло из слоновой кости, положив порозовевшие локти на дельфинов, которых изображали собой ручки сиденья. В этом положении, выпрямившаяся и неподвижная, она ждала, чтобы рабыни приступили к сооружению ее сложной прически.

Одна из рабынь, почти девочка, одетая в полосатую ткань, опустилась на пол на колени, держа большое зеркало, чеканенное из бронзы, в котором Сонника отражалась вся целиком. Вторая перебирала на мраморных столиках туалетные принадлежности, старательно раскладывая их в ряд. Одация же стала расчесывать гребнями из слоновой кости пышные волосы своей госпожи. Между тем вторая рабыня приблизилась с бронзовой миской, наполненной сероватой массой. Это была мука из бобов, употреблявшаяся афинскими щеголихами для сохранения молодости и смягчения кожи. Она покрыла ею щеки гречанки, затем грудь, живот, бока и ноги, как бы окутывая почти все тело сероватой и блестящей пеленой. Места, где на теле рос легкий пушок, она смазала дропаксом, составом, истребляющим нежелательные волосы и приготовленным из уксуса и кипрской земли.

Сонника хладнокровно подчинялась этим предваряющим ее одевание процедурам, которые на несколько минут портили ее внешний облик, но в то же время возрождали красоту тела, делая все более восхитительной.

Одация продолжала причесывать гречанку. Она схватила ладонями волны пышных волос, и обе ее руки затерялись в этом сверкающем каскаде. Служанка аккуратно закрутила его, свернув в своих пальцах, будто большую золотую змею, затем снова распустила, разделяя прядь за прядью, чтобы просушить, и опять принялась любовно расчесывать гребнями из слоновой кости, разложенными на ближайшем столике. Эти гребни, служащие красоте, сами по себе были прекрасны, представляя собой настоящие произведения искусства, с тончайшими зубьями и превосходной гравировкой, изображающей лесные сцены: надменных нимф, которые преследовали оленей, и грубых сатиров, охотящихся за обнаженными красавицами.

Парикмахерша, просушив волосы, стала их красить. Маленькой амфорой, заканчивающейся длинным острым носиком, она смочила их раствором шафрана и аравийской древесной смолы. Затем, открыв ларчик, наполненный золотым порошком, Одация припудрила им густые, шелковистые волосы, которые приобрели блеск солнечных лучей. Потом, вложив передние пряди в железную формочку, нагретую на маленькой жаровне, создала густые локоны, которыми покрыла лоб гречанки до самых глаз. Остальную массу волос собрала на затылке, скрепив и переплетя их красной шелковой лентой, и завила верхушку прически, подражая волнообразному пламени факела.

Сонника поднялась. Две рабыни поднесли тяжелую глиняную амфору, наполненную молоком, и стали обмывать губкой тело госпожи, очищая его от пасты из бобов. Белизна кожи стала выступать на свет, еще более свежая и молодая.

Одация с серебряными щипчиками в руке осмотрела тело своей госпожи с хмурым вниманием художника, создающего великое произведение и ищущего малейший недостаток. Служанка безжалостно уничтожала даже намек на растительность, которую греки считали неуместной, подражая строгой чистоте статуй.

Сонника снова села в кресло из слоновой кости и начала приводить в порядок лицо. На прикроватном столике выстроилась настоящая армия стеклянных флакончиков, алебастровых чаш, бронзовых и серебряных банок, маленьких шкатулок из слоновой кости и золота. Все точеные, блестящие, покрытые изящными фигурками, украшенные драгоценными камнями, содержащие египетские и еврейские эссенции, ароматы Аравии, духи и прочие средства, привезенные из Италии, а также из Азии в финикийские порты, чтобы оттуда отправиться в Грецию или Карфаген, где их покупали капитаны кораблей для Сонники, занимавшиеся рискованными торговыми операциями.

Одация набелила госпоже лицо, а затем, смочив небольшой деревянный предмет, имеющий форму клинка, в розовой эссенции, погрузила его в бронзовую баночку с рисунком лотосов, наполненную черным порошком. Это была кохоль[88], которую египетские купцы продавали по баснословной цене. Рабыня поднесла деревянный клинок к лицу гречанки, подкрасив края век в насыщенный черный цвет и проведя тонкую линию во внешних уголках глаз, что придавало взгляду больше величия и сладости.

Приготовления к торжественному выходу подходили к финалу. Рабыни открыли бесчисленные флаконы и банки, выстроившиеся на мраморной столешнице, и по помещению распространился смешанный запах дорогих духов. Тубероза[89] с Сицилии, ладан и мирра из Иудеи, алоэ из Индии и тмин из Греции. Одация взяла небольшую стеклянную амфору, инкрустированную золотом, с конической пробкой, оканчивающейся тонким наконечником, который служил для нанесения на глаза теней, а после завершения операции предложила госпоже три вида красок, чтобы придать телу оттенки розового: сурик, кармин и египетский красный – краситель, извлекаемый из внутренностей крокодила.

Рабыня осторожно подкрасила тонкой кистью лицо своей госпожи. Нарисовала облачко нежного румянца на ее щеках и мочках ушей. Также были подкрашены розовым интимные части тела, которые Сонника не собиралась сегодня никому показывать, но бывшей куртизанке все равно следовало оставаться во всеоружии на всякий случай. Также египетским красным были раскрашены ногти на руках и ногах, а затем рабыня одела госпоже белые папирусные сандалии с золотыми пряжками.

Ее надушили благовониями, особыми для каждой части тела, чтобы Сонника благоухала, как букет цветов, в котором соединяются различные ароматы. Одация поднесла ларчик с драгоценностями, в котором переливались самоцветные камни, точно беспокойные и ослепляющие рыбки. Точеные пальцы гречанки равнодушно перебирали груду ожерелий, колец и серег. Сцены из великих поэм были изображены с мельчайшими подробностями на камеях из сердолика, оникса и агата, а изумруды, топазы и аметисты были украшены чистыми профилями богинь и героев.

Обнаженную грудь Сонники накрыло ожерелье из драгоценных камней. Ее пальцы теперь были унизаны кольцами до самых ногтей, а белизна рук казалась более прозрачной, пересекаемая местами блеском широких золотых браслетов. Чтобы придать более выразительности лицу, Одация украсила свою госпожу несколькими маленькими мушками, и затем стала завязывать вокруг ее талии фасцию, корсет того времени: широкий шерстяной пояс, который поддерживал грудь, чтобы она сохраняла свою строгость линий, не теряя формы от тяжести. Сонника, рассматривая себя в бронзовое зеркало, улыбалась своему отражению, нагому и прекрасному, как отдыхающая Афродита.

– Которую из туник желает надеть госпожа? – спросила Одация.

Сонника не пришла ни к какому решению: она выберет одеяние в гардеробной комнате. И со всем величием своей обнаженной красоты, шелестя на каждом шагу папирусными сандалиями, она вышла из своей опочивальни, сопровождаемая рабынями.

Тем временем Актеон ожидал в библиотеке. Во время странствий по разным землям и городам ему доводилось бывать в огромных дворцах, созерцать знаменитый Родосский колосс за два года до землетрясения, разрушившего его, посещать Серапиум[90] и могилу великого завоевателя[91] в Александрии. Он привык к блеску богатства и роскоши, но, невзирая на это, не мог скрыть удивления при виде жилища гречанки, воздвигнутого в варварской стране, но более великолепного и изысканного, чем дома самых богатых граждан Афин.

В сопровождении раба Актеон миновал сады, наполненные шелестом листвы и криками чужеземных птиц, а затем прошел через крытую галерею с колоннами, которая вела прямо к входу в дом Сонники. Далее пришлось миновать вестибюль с его мозаичным цоколем[92], на котором были изображены дикие черные собаки с огненными глазами и открытой слюнявой пастью, скалящие зубы.

Над дверями, подле светильника, была прикреплена лавровая ветка в честь богини, охраняющей дом. За вестибюлем, несколько темноватым, находился под открытым небом прямоугольный внутренний двор с рядами колонн по каждой стороне, поддерживающих кровлю и образующих многочисленные проходы, в которые смотрели двери комнат.

В центре двора находился прямоугольный мраморный бассейн, куда с крыш стекала дождевая вода, которая затем наполняла маленькое подземное водохранилище. Между колоннами возвышались на пьедесталах большие вазы из красной глины, покрытые рисунками цветов. Четыре мраморных стола, поддерживаемые крылатыми львами, окружали бассейн, подле которого высилась статуя Амура, являвшаяся частью фонтана, и в дни празднеств услаждавшая гостей своим видом.

Актеон залюбовался художественной стройностью колонн, сделанных так же, как и цоколь галерей, из голубого мрамора, что придавало освещению двора нежный оттенок, точно здание было воздвигнуто на дне моря.

Затем провожатый передал гостя Одации, любимой рабыне Сонники, и Одация повела Актеона во второй внутренний двор, также под открытым небом и также с колоннадой по четырем сторонам, но значительно больший, чем первый. Он поразил грека своим художественным оформлением.

Нижняя часть колонн была расписана красным, далее этот цвет частично использовался в окраске остальной части колонны наряду с лазурью и золотом вертикальных полос и капителей[93], снова доминируя на орнаментах вдоль края крыши. В открытой части двора был вырыт в земле глубокий пруд с прозрачными водами, в которых, точно золотые блестки, плавали рыбы. Вокруг пруда стояли мраморные скамьи, поддерживаемые четырехгранными столбиками с человечьими головами, и столы на ножках в виде дельфинов с загнутыми хвостами. Повсюду виднелись клумбы с розами, среди листвы которых виднелись белые или коричневые статуэтки в сладострастных позах. Стены по периметру двора между дверями жилищ были расписаны большими картинами греческих художников. Вот Орфей со своей лирой, окруженный львами и пантерами, которые с опущенными головами внимают его песне. Вот Афродита, выходящая из морской пены. А вот Адонис, убитый вепрем на охоте и воскрешенный Афродитой, а также другие сцены, восхваляющие силу искусства и красоту.

Актеон увидел подле себя двух молодых рабов, которые проводили его в комнату для омовений, и, выйдя оттуда, он снова встретил Одацию, которая ввела его в библиотеку, – вход туда находился в глубине двора.

Библиотека представляла собой большое помещение с мозаичным полом, изображающим торжество Вакха. Юный бог, прекрасный, как женщина, нагой и увенчанный виноградными ветвями и розами, ехал верхом на пантере, высоко держа тирс[94]. Росписи на стенах изображали известные события из «Илиады».

На полках были разложены самые объемные сочинения, мелкие же произведения хранились связками в узких ивовых корзинах, снабженных внутри шерстяной подкладкой. Актеон пришел в восторг от богатства библиотеки, насчитав более сотни сочинений! Конечно, не сравнить с Александрийской библиотекой, где хранились десятки тысяч книг, но для домашней библиотеки очень неплохо. Даже сто книг представляли собой целое состояние.

Сонника поручала своим капитанам привозить ей все известные произведения, которые они находили во время своих путешествий, а афинские книготорговцы доставляли ей самые модные развлекательные сочинения, которые пользовались успехом в их городе.

Все сочинения, как и полагалось книгам того времени, представляли собой длинный свиток из папируса. Эти свитки наматывались на умбилик, деревянную или костяную палочку. Листки, исписанные только на одной стороне, были пропитаны с другой стороны кедровым маслом для предохранения их от насекомых-вредителей. А на верхней обложке, окрашенной в фиолетовый цвет, сверкало красными и золотыми буквами заглавие сочинения, имя автора и оглавление.

Копии этих книг заключали в себе итог жизни многих людей, громадную работу, проделанную авторами, и грек, с присущим его нации преклонением пред мудростью и искусством, чувствовал себя в тишине библиотеки как бы окруженным величественными тенями знаменитых сочинителей. Его взгляд с благоговением переходил от Гомера на старом, потемневшем от времени папирусе, и сочинений Фалеса и Пифагора к современным поэтам – Феокриту и Каллимаху, сочинения которых не были свернуты, поскольку хозяйка дома как раз их читала.

Актеон услышал легкий хруст сандалий во дворе, а бледно-золотой квадрат, нарисованный на полу солнцем, проникающим со двора через дверь, омрачился чьей-то тенью. Это была Сонника, одетая в тонкую белую тунику.

– Добро пожаловать, афинянин, – приветливо сказала женщина мелодичным голосом. – Те, кто прибывает из Афин, всегда становятся почетными гостями в моем доме. Пир этой ночи будет устроен в честь тебя, ведь никто, кроме сына Афин, не может быть главой стола и направлять ход беседы.

Актеон, несколько взволнованный присутствием красивой женщины, окутанной ароматом духов, стал говорить о ее жилище, о том удивлении, какое оно вызвало в нем своим великолепием в этой варварской стране, и об известности, которой пользовалась его хозяйка в городе. Все там говорят о Соннике Богачке.

– Да, меня любят, – согласилась Сонника, – но во многих случаях меня осуждают. Однако поговорим о тебе, Актеон: расскажи мне, кто ты. Твоя жизнь должна быть столь же интересна, как и жизнь легендарного Одиссея. И все-таки сначала я хотела бы узнать, что нового в Афинах.

И долгое время между греком и гречанкой шла неумолкающая беседа. Сонника хотела узнать, какие куртизанки теперь считаются первыми в Керамике и диктуют моду. Радостная, наслаждающаяся воспоминаниями о своем прошлом, будто омолодившаяся на десяток лет и забывшая о своем несметном богатстве в Сагунте, Сонника как будто все еще царила в своем афинском доме на улице Треножников. А Актеон как будто оказался одним из тех начинающих деятелей искусств, которые посещали ее днем, чтобы по-приятельски обсудить городские сплетни и новости. Она смеялась, слушая относительно свежие остроты «бездельников с Агоры», а также песенки, вошедшие в моду в тот год, когда Актеон покинул Афины. Но когда речь зашла о последних модных новшествах в одежде и прическах самых знаменитых гетер, Сонника слушала с серьезным и даже хмурым видом.

Наконец, удовлетворив свое любопытство бывшей жительницы Афин, Сонника захотела послушать о приключениях своего гостя, и Актеон с откровенной простотой поведал ей обо всем.

Он родился в Афинах. В возрасте двенадцати лет был перевезен в Карфаген. Его отец состоял на службе у этой африканской республики, поэтому сражался вместе с Гамилькаром в Сицилии против Рима. Один и тот же раб в деревне воспитывал сына греческого наемника и ребенка Гамилькара, которому было всего лишь четыре года. Ребенок этот был Ганнибал. Афинянин вспоминал колотушки, которыми награждал не раз этого маленького дикого звереныша в отместку за укусы, наносимые ему африканцем неожиданно среди игр. Затем разгорелось восстание наемников со всеми ужасами, сопровождавшими Непримиримую войну. Отец Актеона, оставшийся верным Карфагену и не пожелавший быть в войсках своих восставших сотоварищей, был распят карфагенской чернью, которая, позабыв, как он проливал кровь за их государство, видела в нем чужеземца. Сын чудесным образом спасся от кровавой расправы, и верный раб отвез его на судне в Афины.

Там под покровительством родственников он воспитывался, подобно другим греческим юношам. Он получал награды гимназии за успехи в атлетической борьбе, беге и метании диска, а также учился ездить верхом без седла и садиться на лошадь без помощи стремени, опираясь ногой лишь на крючок на древке копья. Чтобы смягчить суровость этого воспитания, его учили играть на лире и петь стихи различного размера, и, наконец, став крепким телесно и вооруженный знаниями, он был послан, как и все афинские юноши, в пограничный гарнизон, чтобы получить первый боевой опыт.

Актеону наскучила пассивность такого существования. Он был беден, но любил наслаждаться жизнью. Кровь его предков, которые все были воинами, кипела в нем, и он бежал из Аттики, чтобы на Понте Эвксинском[95]заняться рыболовным промыслом. Затем стал мореплавателем, торговал на море и на суше: его караваны уходили вглубь Азии, минуя воинственные племена и народы, причинявшие много зла изнеженной и дряхлеющей цивилизации греков, облепивших берега Средиземного моря своими колониями. Он был влиятельным лицом при дворе некоторых тиранов[96], которые восторгались им, когда грек залпом выпивал амфору душистого вина и с ловкостью афинянина побеждал одним ударом кулака гигантов-телохранителей.

Приобретя богатства, Актеон выстроил дворец на Родосе, возле моря, и устраивал пиршества, которые длились по три дня и по три ночи. Землетрясение, которое разрушило колосс Родосский, покончило с его состоянием: потонули его корабли, погибли под волнами его склады, наполненные товарами, и он снова начал странствовать по свету, становясь в одном месте учителем пения, а в другом – преподавателем военного искусства для молодежи. Так продолжалось до тех пор, пока он, привлеченный слухами о возрождении боевой славы Спарты, не вступил в армию Клеомена, последнего греческого героя. Актеон сопровождал Клеомена, когда тот после поражения отплыл в Александрию Египетскую.

В итоге Актеон стал бедным странником без иллюзий. Он считал, что богатство не вернется к нему, и грустил от осознания, что на весь мир звучат имена Карфагена и Рима, а Греция пережила свою славу. Он прибыл сюда, в Сагунт, в маленькую, почти неизвестную республику, в поисках куска хлеба и мирной жизни, думая остаться здесь до тех пор, пока не пробьет его последний час. Быть может, в этом уединении, если не помешает война, он напишет историю своих странствий.

Сонника с интересом следила за рассказом, устремив на Актеона сочувственный взгляд.

– И ты, который был героем и властителем, станешь служить этому городу в качестве простого наемника?

– Стрелок Мокс обещал отличать меня среди воинов.

– Этого недостаточно, Актеон. Ведь ты должен будешь жить, как большинство наемных воинов: проводить дни в трактирах Форума, спать на ступенях храма Геркулеса. Нет! Твой дом здесь. Тебе покровительствует Сонника.

И в ее сверкающих глазах, казавшихся больше из-за подкрашенных сурьмой век, зажглось пламя сострадания, в котором было нечто материнское.

Афинянин с удивлением смотрел на Соннику. Она выпрямилась на своем кресле, точно белое облако в полумраке библиотеки, освещенной, как и все греческие жилища, лишь светом, проникающим через двери.

– Пройдем в сад, Актеон. Вечер тихий, и мы можем на время вообразить, что гуляем в рощах Академии.

Они вышли из дома и направились по извилистой аллее, усаженной высокими лавровыми деревьями, к которым были привиты ветки райской смоковницы, поливаемые вином для скорейшего сращения. На террасе виллы два павлина издавали свои резкие крики и ходили вокруг балюстрады[97], распуская свои великолепные хвосты.

Актеон искоса поглядывал при свете на свою прекрасную покровительницу. Единственным ее одеянием был греческий хитон, открытая туника, скрепленная на плечах металлическими пряжками и перехваченная у талии золотым поясом. Руки выступали обнаженными из-под белого одеяния, а с левой стороны туника, скрепленная от подмышки до колена несколькими мелкими застежками, открывалась при каждом шаге, показывая перламутровую наготу тела. Ткань была настолько тонка, что сквозь нее вырисовывались контуры фигуры, которая, казалось, плавала в пелене, сотканной из морской пены, породившей богиню Афродиту.

– Тебя удивляет мое одеяние, Актеон?

– Нет, я любуюсь тобой. Ты мне кажешься Афродитой, вышедшей из морских волн. Я давно не видел красавиц Афин, показывающих свою божественную красоту. Я огрубел в своих странствиях среди суровых нравов варваров.

– Это правда. Как говорит Геродот, только варвары почитают бесчестием появляться нагими. Если бы ты знал, как поначалу были оскорблены жители этого города моими афинскими привычками!.. Разве в мире существует что-то более прекрасное, чем человеческий образ? Разве обнаженная человеческая натура не является проявлением высшей красоты? Я восхищаюсь Фриной. Эта куртизанка поражала своим обнаженным телом стариков Ареопага и вызывала восхищенный рев тысяч паломников, собравшихся на празднике Посейдона на берегу близ Элевсина[98]. Паломники видели, как ее белое тело появлялось из-под полупрозрачных покровов, как луна из-за облаков. Я верю в силу ее красоты больше, чем в силу богов.

– Сомневаешься в существовании богов? – спросил Актеон со своей тонкой улыбкой афинянина.

– Так же, как ты и остальные. Сейчас боги – лишь образы, которые служат моделями для художников. А в прежние времена, если боги действительно пребывали среди людей, то оказались слишком снисходительны к старику Гомеру и не уничтожили его за неуважение к их особам. Наверное, потому что он воспел божественные ссоры и раздоры прекрасными стихами. Но если серьезно, то нет, я в богов не верю. Они кажутся мне слишком простодушными, чтобы быть высшими существами. Они доверчивы, как дети. Но я люблю их, потому что их красота бессмертна.

– Во что же ты веришь, Сонника?

– Не знаю… Во что-то таинственное, что окружает нас и придает жизни смысл. Я верю, что есть истинная красота и истинная любовь.

Она приостановилась с задумчивым видом и затем продолжала:

– Я не люблю варваров не за то, что им непонятны произведения греческого искусства, а за ненависть варваров к людям, которая укрепляется всевозможными законами и предрассудками. Они называют искусство живописи и ваяния преступлением. Они ненавидят наготу, скрывая свое тело под различным тряпьем, точно нагота представляет собой отвратительное зрелище… Чувственная любовь, встреча двух тел – это не мерзость, а возвышенная любовь, из которой мы все рождены. И без нее иссяк бы род человеческий.

– Вот почему мы такие великие, – очень серьезно сказал Актеон. – Поэтому наше искусство наполняют землю и все преклоняются пред величием ума Греции. Мы – народ, который умеет почитать жизнь, воздавая культ ее началу. Мы без лицемерия отдаемся любви и поэтому мы лучше, чем другие, понимаем потребности духа. Дух возносится свободнее, когда не чувствует бремени тела, терзаемого целомудрием. Наши боги ходят нагими, не зная иных украшений, кроме лучей божественного сияния на челе. Они не требуют человеческой крови, как варварские божества, которые облачены в одеяния, оставляющие открытыми лишь их лица, омраченные преступлениями. Наши боги прекрасны, как смертные, они смеются, как люди, и взрывы их смеха, наполняя Олимп, веселят землю.

– Любовь – самое добродетельное чувство, – подхватила Сонника. – От нее рождается величие. Только варвары клевещут на любовь, скрывая ее как грех.

…Она, слушая грека, приблизилась к высоким кустам роз и срывала цветы, с наслаждением вдыхая их аромат. Ей казалось, что она в Афинах, в своем саду на улице Треножников слушает своего поэта, который посвящает ее в сладкие тайны искусства и любви. И она с нежностью посмотрела на Актеона, с нескрываемой и искренней страстью, с покорностью рабы, говоря одним взглядом «я желаю тебя», как будто ждала только одного слова, чтобы упасть в его объятия.

Воздух сладко благоухал по всему саду. Сквозь листву виднелось небо пурпурного цвета, воспламененное гаснущим солнцем. Под деревьями воцарялся таинственный полумрак. Гул селения, движение людей, проходящих из хозяйского дома в жилища рабов, и крики чужеземных птиц на террасе, казалось, исходили из другого, далекого мира.

Между двумя клумбами роз возвышалась статуя Приапа[99], вырезанная из дерева. Бог, особо почитаемый в сельской местности, похотливо улыбался, выпячивая волосатую грудь и прогибаясь поясницей вперед, будто для того, чтобы лучше продемонстрировать свое мужское достоинство невероятных размеров, окрашенное в красный цвет.

Сонника улыбнулась, видя, как афинянин рассматривает статую.

– Ты же наверняка знаешь, что существует древний обычай отдавать сады под опеку Приапа. Говорят, он отпугивает воров. Так считают мои рабы. Но я поставила здесь статую как символ жизни среди этих роз, которые так же прекрасны, как розы Пестума[100]. Грубая похотливость Приапа компенсируется возвышенностью любовного чувства.

Грек и гречанка молчали, медленно уходя прочь по аллее стройных кипарисов, в конце которой виднелся скалистый грот, увитый плющом. Солнце, проходя лучами сквозь его листву, создавало внутри грота зеленый рассеянный свет. Маленький белый амурчик пускал из раковины струю воды, которая падала в алебастровую чашу и от удара разлеталась вокруг каплями, будто слезами. Здесь бывшая куртизанка проводила дневные часы, когда зной особенно силен.

Актеон почувствовал, как гречанка задела его своей упругой грудью.

– Сонника!..

Он положил руки на золотой пояс этой прекрасной женщины и заставил ее опуститься на камни, устилавшие грот. Ее руки, прохладные, с атласной кожей, обвились вокруг шеи Актеона, как две змеи. Сонника нежно потерлась щекой о плечо грека, который, глядя сверху вниз, пристально смотрел на нее глазами, увлажнившимися от волнения.

– Ты – Афины, которые я потеряла. Возвращайся ко мне, – пробормотала Сонника в сладком полузабытьи. – Когда я нашла тебя сегодня утром возле храма Афродиты, то подумала, что ты бог Аполлон, пришедший в мир смертных… Я почувствовала внутри себя божественный огонь любви… Невозможно устоять… Я долго презирала любовь… Но малютка Амур отомстил мне за это и поразил меня своей стрелой. Я люблю тебя. Приди же… Приди в мои объятия!..

И она еще крепче обхватила шею Актеона сплетением своих рук. Застежки туники расстегнулись, ткань соскользнула вдоль тела, и в сумерках грота бледным светом засияла нагота гречанки.

Приглашенных Сонникой было девять, и с наступлением ночи они стали прибывать, одни в колесницах, другие верхом на лошадях, проезжая мимо рабов с зажженными факелами, которые стояли на страже у подъезда виллы.

Когда Сонника и Актеон вошли в пиршественную залу, приглашенные, разбившись на группы, толпились подле обитых пурпурной тканью лож, расставленных вокруг стола, стоящего буквой «П». Несколько рабов как раз заканчивали протирать мраморную столешницу губками, пропитанными душистой водой.

Четыре громадных бронзовых светильника занимали углы залы. От них спускались на цепочках бесчисленные курильницы с благовонным маслом, в которых трещали фитили, распространяя яркий свет. Гирлянды из роз и листвы были протянуты от одного светильника к другому, образуя душистую раму праздничного стола. Возле двери, сообщающейся с большим внутренним двором, возвышались на деревянных столах блюда, золоченые и серебряные вазы, а также лежали острые ножи, которыми рабы должны были разрезать пищу для гостей.

Кельтибер Алорко разговаривал с Лакаро и тремя другими греческими юношами, которые своей женоподобностью вызвали негодование сагунтцев на Форуме. Надменный варвар по обычаю своей нации не расставался с опоясывающим его мечом до начала пира. Лишь когда наставало время трапезы, Алорко вешал пояс с мечом на передний угол пиршественного ложа, отделанного слоновой костью, чтобы оружие всегда было под рукой.

У другого конца стола спокойно беседовали двое граждан преклонного возраста и почтенный Алько, миролюбивый сагунтец, с которым Актеон разговаривал утром на площади Акрополя.

Те два старика были давнишние друзья дома, греческие купцы, компаньоны Сонники по торговле, и она приглашала их на свои ночные пиршества, ценя умеренную веселость, которую они вносили в беседу.

Когда появилась хозяйка дома вместе с Актеоном, все сразу угадали в них влюбленную пару по влажному блеску глаз Сонники и по тому, как она невзначай склоняла к греку свою голову. Золотисто-рыжеватые волосы Сонники были увенчаны венком из роз и фиалок.

– Кажется, появился хозяин дома, – завистливо пробормотал Лакаро.

– Да, ему повезло больше, чем нам, – простодушно согласился кельтибер. – В конце концов, он афинянин, и я понимаю, почему неприступная Сонника смягчилась в отношении своего соотечественника.

Актеон, знакомясь со всеми приглашенными, проходил по зале с самоуверенностью властителя, который пользуется своими богатствами, с видом человека, привыкшего к блестящей роскоши, которого поворот судьбы извлек из бедности, вернув к прежним привычкам.

По приглашению Сонники гости расположились на пурпурных ложах, которые окружали стол по внешней стороне. И тотчас в зал вошли четыре юных девушки, неся на головах ивовые корзины с венками из роз и проявляя при этом величавую грацию. Девушки шли изящно и легко, как бы скользя по мозаике пола под звуки невидимых флейт, и своими тонкими руками стали надевать венки на головы участников застолья.

В зал вошел управляющий виллы, явно чем-то раздраженный.

– Госпожа! Эуфобий требует впустить его.

Среди приглашенных раздались крики и протесты.

– Выгони его, Сонника! Хватит с нас того, что мы терпим этого нищего в городе, – восклицали юноши, вспоминая с негодованием насмешки, которые он позволял себе на Форуме по поводу их одеяния и привычек.

– Терпеть этого наглого нищего – позор для города, – говорили степенные граждане.

Сонника улыбалась, но, внезапно вспомнив злую эпиграмму, которую за несколько дней до того Эуфобий посвятил ей, повторяя ее на Форуме, строго приказала управляющему:

– Выгони его палками.

Гости омыли руки в струях душистой воды, которую подносила рабыня, переходя от ложа к ложу, и Сонника официально объявила о начале пира, когда снова вошел управляющий, еще сжимая в руке узловатую палку.

– Я бил его, госпожа, но он не хочет уходить. Он сносит побои и после каждого удара все дальше проникает в дом.

– И что же говорит этот наглец?..

– Говорит, что праздник Сонники немыслим без присутствия Эуфобия, и что побои – это знак отличия.

Красавица гречанка, кажется, смягчилась: гости смеялись, и Сонника приказала впустить философа. Но прежде, чем управляющий успел выйти, чтобы исполнить повеление, Эуфобий уже вошел в зал, робкий, смиренный, но глядящий на всех наглыми глазами.

– Да будет с вами милость богов. Да сопутствует тебе всегда веселье, красавица Сонника.

И, обратясь к управляющему, он надменно произнес:

– Братец, ты видишь, что как бы там ни было, но в итоге я все равно вхожу в зал празднества, поэтому требую, чтобы в будущем твоя рука не была так тяжела.

И под смех приглашенных он потер лоб, на котором начинала выступать шишка, а концом своего старого плаща смахнул несколько капель крови подле уха.

– Привет тебе, вшивый! – крикнул ему щеголь Лакаро.

– Устраивайся подальше от нас! – подхватили остальные юноши.

Но Эуфобий не обращал на них внимания. Он улыбнулся Актеону, увидев, что тот занимает место подле Сонники, и глаза философа загорелись злобным торжеством.

– Ты, афинянин, очутился там, где я и предполагал тебя увидеть. Ты победил этих женоподобных, которые окружают Соннику и оскорбляют меня.

И, невзирая на насмешливые протесты юношей, он добавил с раболепной улыбкой:

– Я думаю, ты не забудешь своего старого друга Эуфобия. Ведь теперь ты можешь заплатить за все вино, какое только он пожелает выпить в трактирах Форума.

Философ занял ложе в отдалении, в конце стола, и отстранил венок, который ему поднесла рабыня.

– Я пришел не ради цветов: я пришел поесть. Розы я вижу на каждом шагу в полях, куска же хлеба для философа я не нахожу в Сагунте.

– Ты голоден? – спросила Сонника.

– Я куда более мучим жаждой. Я провел целый день, говоря на Форуме. Все меня слушали, но никто не подумал о том, что мне необходимо освежить горло.

По греческому обычаю следовало избрать царя пиршества, любимого гостя, который должен был предлагать тосты, определять время возлияния вин и направлять застольную беседу.

– Мы избираем Эуфобия, – сказал Алорко, сохраняя непроницаемое выражение лица, как обычно делают кельтиберы, так что невозможно понять, шутят они или нет.

– Не годится, – запротестовала Сонника. – Однажды ради шутки мы поручили ему руководить пиром и, прежде чем дойти до третьего блюда, все были пьяны. После каждого съеденного куска он предлагал тост.

– Кого избрать царем? – риторически переспросил философ. – Он уже есть у нас, рядом с Сонникой. Да будет им афинянин.

– Пусть будет так, – сказал щеголь Лакаро. – И пусть этот царь запретит тебе говорить на всю нынешнюю ночь, наглый паразит.

В центре стола возвышалась широкая бронзовая чаша, по краям которой красовались нимфы, глядящие в овальное озеро вина. Позади каждого гостя стоял раб для его услуг, и все они стали наполнять чаши участников застолья для первого возлияния. Эти чаши, из миррового дерева, привезенные за большую цену из Азии, были сделаны секретным способом, с применением порошка из ракушек, а также защищенной от гниения и окрашенной древесины мирры. Расписанные греческими красками, они обладали непрозрачной белизной слоновой кости, секретный состав их материала придавал особенно приятный вкус напитку.

Актеон приподнялся на своем ложе, чтобы предложить первое возлияние в честь любимой богини.

– Выпей за Дафну, афинянин, – проговорил Алько низким голосом. – Выпей за любимую сагунтскую богиню.

Но грек почувствовал, как дернулась невидимая нить, тонкая и нежная, ласково повелевающая.

Афинянин посвятил свой тост Афродите, и молодые сагунтцы ответили восторженными криками. Афродита, судя по всему, стала богиней нынешней ночи, ведь пока городская молодежь рассуждала о танцовщицах из Гадеса, чье выступление должно было стать главным развлечением пиршества, Сонника и Актеон, опершись локтями на подушки, думали совсем о другом. Они одаривали друг друга ласковыми взглядами, в то время как их тела находились так близко друг к другу, что можно было почувствовать исходящее от них тепло.

Сильные рабы, потные от кухонного жара, поставили на стол первые кушанья на больших блюдах из красной сагунтской глины. Здесь были морепродукты в свежем виде или же испеченные в горячей золе со всевозможными пряностями. Свежие устрицы, украшенные петрушкой и зеленью, спаржа, огурцы, латук, павлиньи яйца, свиные потроха, маринованные в уксусе с тмином, и жареные птицы, плавающие в соусе из тертого сыра, масла и уксуса. Кроме того, приглашенным предлагался оксигарум, приготовленный в Новом Карфагене: рыбный соус с уксусом и солью, который, обостряя аппетит, возбуждал жажду.

Запах всех этих блюд распространялся по пиршественной зале.

– Чего мне только ни рассказывали о гнездах птицы феникса, – говорил Эуфобий с набитым ртом. – По уверениям поэтов, феникс наполняет свое жилище ладаном, кинамом[101] и корицей, но клянусь богами, что в таком гнезде я не чувствовал бы себя так хорошо, как в пиршественном зале Сонники.

– Но это не мешает тебе, злодей, – сказала, улыбаясь, гречанка, – посвящать мне стихи, в которых ты бранишь меня.

– Это потому, что я люблю тебя и протестую против твоих безумств. Днем я философ, но ночью мой желудок побуждает меня искать тебя, и я прихожу, снося побои твоих слуг, чтобы ты накормила меня.

Рабы унесли остатки первой перемены блюд и подали вторую, состоящую из жаркого и рыбы. Молодой жареный кабан занял центр стола. Большие фазаны с цельным оперением на вареном мясе красовались на блюдах, окруженные вареными яйцами и душистыми травами. Дрозды, нанизанные на стеблях тростника, образовывали венки. Печеные зайцы, разделенные на части, показывали свою начинку из розмарина и тимьяна, а деревенские голуби чередовались с перепелами и другой птицей. Рыбные блюда были бесчисленны, и они напоминали грекам кушанье их родины. Гости наслаждались мегарскими[102] моллюсками, скионскими[103] муренами, дорадами и меч-рыбой с берегов Фалирона[104] и Геллеспонта[105].

Каждый из приглашенных выбирал из блюд то, которое ему было по вкусу, и угощал им друзей, с помощью рабов передавая с одного конца стола на другой. В пиршественные чаши наливались новые вина из амфор, запечатанных смолой и успевших запылиться в погребах. Хиосское вино[106], привезенное издалека и весьма дорогое, чередовалось с винами Цекубы[107], Фалерно и Массико, а также с лауронскими и сагунтскими винами. Аромат этих напитков смешивался с запахом соусов, в состав которых, по сложным рецептам греческой кухни, входили сильфий[108], петрушка, кунжут, укроп, тмин и чеснок.

Сонника почти ничего не ела: ради того, чтобы улыбаться Актеону, она забывала о кушаньях, которыми в изобилии угощала своих гостей.

– Я люблю тебя, – тихо сказала Сонника по-гречески. – Кажется, на меня навела чары одна из колдуний Фессалии. Все во мне наполнено любовью. Видишь этих рыб?.. Я боюсь их есть. Вдруг, если я их съем, то совершу святотатство, ведь розы и рыбы – символы Афродиты, матери нашего счастья. Я лучше буду пить. Много пить, потому что чувствую внутри огонь, который ласкает меня и сжигает одновременно.

Гости с аппетитом уничтожали кушанья, нахваливая повара Сонники, азиата, купленного в Афинах одним из ее капитанов. Она заплатила за этого повара чуть ли не стоимость виллы, но все полагали, что деньги потрачены не зря, дивясь искусству, с которым он придумывал в своей кухне удивительные кулинарные рецепты, исполняемые затем другими слугами, и особенно восторгаясь его удачной идеей в приготовлении сладких соусов к жаркому из фиников и меда. Такой раб может сделать прекрасной твою жизнь и отдалить смерть на многие годы.

Исчезла вторая перемена блюд. Гости чувствовали себя разгоряченными на своих ложах и ослабляли пояса на своих нарядных одеяниях. Чтобы не приходилось приподыматься при питье вина, рабы подавали напитки в алебастровых чашах в форме рога, с острого конца которого стекали струи вина. Пурпур лож покрывался пятнами от напитков. Большие угловые светильники со своими курильницами с ароматным маслом, казалось, тускнели в этой густой атмосфере, наполненной паром кушаний. Гирлянды роз, тянувшиеся от одного светильника к другому, увядали в отяжелевшем воздухе. Через двери виднелись колонны внутреннего двора и частица темной лазури неба, на котором мерцали звезды.

Миролюбивый Алько, приподнявшись на ложе, улыбался с мягкостью спокойного опьянения и созерцал красоту небес.

– Я пью за красоту нашего города, – проговорил он, подымая рог, наполненный вином.

– За греческий город Зазинто, – провозгласил Лакаро.

– Да, будем греками, – поддержали его друзья.

И разговор перешел к большому празднику, который по инициативе Сонники греческое население Сагунта устраивало в честь Минервы[109] по случаю окончания жатвы. Это празднество было похоже на Панафинеи[110] и заканчивались процессией, подобной той, которую Фидий увековечил в мраморе на фасаде Парфенона. Молодежь с энтузиазмом говорила о лошадях, на которых будет выезжать, и о чудесах ловкости, которые готовилась проявлять благодаря продолжительным упражнениям. Сонника оплачивала проведение празднеств, потому что могла себе это позволить благодаря своим неистощимым доходам. Она хотела, чтобы эти празднества были столь же известны, как и торжества, прославившие Афины при сооружении Парфенона.

Как всегда во время празднеств, молодежь Сагунта утром выйдет за городские стены, чтобы в атлетических состязаниях доказать, что она не хуже, чем кельтиберские всадники. Самые мирные будут состязаться на Форуме с лирой в руках, чтобы завоевать венок, предназначенный тому, кто лучше всех умеет петь стихи Гомера. Затем великолепная процессия с участием всех жителей города пройдет по улицам и войдет в Акрополь, а вечером будет проведен забег с факелами, во время которого люди будут смеяться и освистывать тех, кто позволил потушить свой факел, и награждать тумаками того, кто слишком медленно бежал.

– Но ты действительно веришь в Минерву? – спросил Эуфобий у Сонники.

– Я верю в то, что вижу. Я верю в весну и в оживающие поля. Верю в рожь, которая произрастает из земли, чтобы накормить людей своими золотыми зернами. Я верю в цветы, которые – как галька на земле. Но больше всех богинь я люблю Афину за мудрость, которая помогает людям сравняться с богами, и Минерву, которая поддерживает людей своей заботой о плодородии.

Рабы поставили на стол третью перемену блюд, и гости, почти опьяневшие, приподнялись на своих ложах при виде корзин, наполненных фруктами, и блюд, покрытых слоями сладкого теста, свернутого в трубочки по-каппадокийски, лепешками из кунжутной муки, наполненными медом и подрумяненными жаром печи, а также пирогами с творогом, украшенными вареными фруктами.

Откупоривались маленькие амфоры, содержавшие ценные вина, привезенные кораблями Сонники со всех концов света. Вино финикийского города Библоса насытило окружающую атмосферу своим сильным ароматом, точно флакон с туалетного столика. Вино с острова Лесбос распространяло сладкий аромат розы, и наряду с ним струились в чаши вина Эритреи и Гераклеи[111], крепкие и пьянящие, а также родосские и хиосские, благоразумно смешанные с морской водой, которая способствовала пищеварению.

Некоторые из рабов, чтобы снова возбудить у гостей аппетит и пробудить жажду, предлагали блюда с кузнечиками в рассоле, редис с уксусом и горчицей, жареный бараний горох[112] и маслины, остро приправленные и редкие по своей величине и вкусу.

Актеон не ел. Он был взволнован от прикосновения Сонники. Она, встав с ложа, обняла грека, потерлась щекой о его щеку и заставила его дыхание участиться. Актеон и Сонника молча смотрели друг на друга.

– Позволь мне поцеловать твои глаза, – пробормотала Сонника. – Это окна души, и мне кажется, что через них моя нежность проникнет в самую глубину твоего сердца.

Надменный Алорко, степенный, как всякий кельтибер в состоянии опьянения, говорил о близком празднике, глядя на свою опустошенную чашу. Он держал в городе пять самых лучших, породистых лошадей, и если городское начальство позволит ему принять участие в празднике, невзирая на то, что он чужеземец, сагунтцы подивятся быстроте и силе его прекрасных животных. Он получит венок, если только что-либо не заставит его до того времени покинуть город.

Лакаро и его друзья-щеголи намеревались состязаться за награду в пении. Их по-женски нежные руки, тонкие и гибкие, нервно ударяли по столу, точно касались струн лиры. Их накрашенные губы шевелились, потому что щеголи вполголоса напевали стихи Гомера. Эуфобий, лежа на спине на своем ложе, глядел вверх сонными глазами, и имел лишь одно желание – протянуть рабу пустую чашу и требовать вина. Алько же и греческие коммерсанты досадовали, что пир все никак не перейдет в следующую стадию.

– Танцовщицы! Да придут дочери Гадеса! – требовали они дрожащими голосами, а в глазах светился огонь опьянения.

– Да, пусть танцовщицы придут! – воскликнул Эйфобий, выходя из ступора. – Я хочу посмотреть, как достойные гости, глядя на развратные танцы дочерей Геркулеса, испортят свое пищеварение, которое является лучшим процессом в организме.

Сонника сделала знак управляющему, и спустя некоторое время неподалеку, во дворе, раздались звуки флейт.

– Флейтистки! – воскликнули гости.

И в зал празднества вошли четыре стройные девушки, увенчанные фиалками, в хитонах с разрезом от талии до ступни, открывающим при каждом шаге левую ногу. Каждая девушка играла на двойной флейте, по отверстиям которой бегали ловкие пальцы.

Заняв пространство, охватываемое столом, имеющим форму буквы «П», они начали наигрывать сладостную мелодию, которая вызвала довольную улыбку у гостей, возлежащих на своих ложах. Большинство из присутствующих смотрели на флейтисток, как на старых знакомых, и, покачивая головами в такт флейте, внимательно следили, как музыкантши взмахивали ногами в такт ритму.

Несколько раз флейтистки меняли высоту тона и такт, но через час гостям стало скучно.

– Это мы уже знаем, – сказал Лакаро. – Эти флейтистки играют на всех твоих пирах, Сонника. Кажется, с тех пор, как ты влюбилась, о друзьях больше не заботишься. А вот мы желаем видеть танцовщиц.

– Да, пусть явятся танцовщицы! – хором закричали молодые сагунтцы.

– Успокойтесь, – ответила гречанка, на мгновение оторвавшись от Актеона, с которым сидела рядом, обнимая его. – Танцовщицы придут, но это будет в конце пира, когда я откажусь от своих иллюзий. Я хорошо вас знаю, так что предвижу, чем закончится праздник. Поэтому прежде я хочу, чтобы вы полюбовались девочкой-рабыней, которая выучилась у греческих моряков ходить по канату, совсем так же, как это делают в Афинах.

Перед тем, как вошла рабыня, приглашенные встревоженно посмотрели на дальний конец стола. Из-под столешницы выглянул некто, уже потерявший человеческий облик. Это был Эуфобий, который, опьянев, упал со своего ложа и, ударившись головой о мозаичный пол, стал зачем-то бросать еду себе в чашу с вином.

– Дайте ему пожевать лаврового листа, – сказал Алько Благоразумный. – Нет ничего лучше, чтобы развеять опьянение.

Рабы заставили философа жевать листья, не обращая внимания на его протесты.

– Я не пьян! – кричал Эуфобий. – Это все голод, который преследует меня. Наибольшую часть дня я не могу найти даже хлеб, чтобы насытиться. И когда я оказываюсь за таким столом, как у Сонники, то ем все без разбора.

– Лучше скажи, что ты пьешь все без разбора, – ответила Сонника, снова обнимая грека и кладя голову ему на грудь.

Перед столом появилась акробатка, которая приветствовала свою госпожу, поднеся сложенные руки к лицу. Это была девочка лет четырнадцати со смуглой кожей и без всякого одеяния, кроме красной набедренной повязки, спускающейся концами спереди и сзади ниже живота. Ее подвижные и ловкие руки и ноги, а также плоская грудь, без всякой округленности, делали эту девочку похожей на мальчика-сорванца.

Она вскрикнула и, выгнувшись назад со стремительной грацией, встала на руки. С ногами, поднятыми кверху, а волосами слегка касаясь пола, она стала быстро бегать по залу. Затем ловким, пружинистым движением рук вскочила на стол, и ее кисти забегали между блюдами, амфорами и чашами, не задевая их.

Гости аплодировали с криками восторга. Двое греческих купцов предложили акробатке свои чаши, целовали ее в щеки, когда она пила, и похлопывали по спине.

– Лакаро, – обратился философ к своему давнему врагу-щеголю, – почему ты и твои товарищи не привели с собой на пир тех симпатичных мальчиков-рабов, с которыми вы всюду ходите на Форуме?

– Сонника нам запретила, – ответил юноша, довольный вопросом, не уловив иронию Эуфобия. – Она необыкновенная женщина, умная, утонченная, но из всех утонченных обычаев Афин это единственный, который она отказывается принять. Она уважает только страсть Зевса к Леде. А история о том, как Зевс был пленен красотой юного Ганимеда, заставляет ее плеваться. Увы, она не вполне афинянка.

Несколько рабов под руководством своего надзирателя расставляли на полу ряд мечей на подставках, сделанных таким образом, чтобы клинки, широкие и острые, торчали вверх. Так было нужно для новых гимнастических упражнений акробатки.

Флейтистки начали наигрывать медлительную и грустную мелодию, а гимнастка, снова с опущенной к полу головой, стала ходить между мечами, не задевая их и не нарушая стройности их рядов. Гости, с чашами в руках, жадным взглядом следили за этой прогулкой по роще острого железа, которое могло вонзиться в тело при малейшем неосторожном движении. Остановившись возле одного из мечей, девочка подняла руку и, стоя только на одной руке, стала опускаться на ней, пока не коснулась губами пола. Затем акробатка так же поднялась, причем острие лезвия слегка касалось ее живота и груди, не ранив кожи.

Когда окончился этот фокус, снова раздались аплодисменты гостей. Двое стариков заставили акробатку лечь на пиршественное ложе между ними, и она почти скрылась под их широкими туниками. Лишь голова, похожая на голову озорного мальчишки, выглядывала наружу и жадно высматривала среди чаш и сластей, чего бы утянуть со стола.

– Но что же это такое, Сонника!.. – воскликнул Лакаро. – Где это видано, чтобы прекрасная гречанка так забывала своих гостей? Афинянин, ты сводишь ее с ума своей любовью. Заступись за нас и сделай так, чтобы дочери Гадеса скоро появились.

Сонника, казалось, оцепенела на груди Актеона, опьяненная теплом тела своего возлюбленного.

– Скажи, чтобы они пришли… – пробормотал Актеон. – Пусть гости развлекаются, как хотят… Лишь бы оставили нас в покое.

Во дворе раздался шум шагов, смех и крики. Толкаясь, как взбесившееся стадо, в залу вошли танцовщицы Гадеса.

Это были девушки небольшого роста с пухлыми и подвижными руками. Сразу обращали на себя внимание черные копны волос, кожа бледно-янтарного цвета, светлые раскосые глаза и тело, окутанное колышущимися белыми вуалями. Эти вуали делали очертание фигуры нечетким и создавали обманчивую прозрачность, еще более возбуждающую, чем нагота. Довершая образ, девушки носили на груди, на ногах и руках множество нанизанных на шнурок монет и амулетов, которые с радостным звоном стучали друг об друга при каждом движении.

Эти танцовщицы пристально смотрели на гостей пира, не испытывая никакого волнения: как стадо, привыкшее к праздникам. Они переходили с одного пиршества на другое, видя только мужчин в час пьянства.

Руководитель группы, пожилой человек с пергаментным лицом и дерзким взглядом, был одет так же, как и они, в женственные вуали. Он так же румянил щеки, подводил сурьмой глаза, но отличался от девушек не только своей морщинистой пергаментной кожей, но и большими ушами, а также циничной улыбкой на ярко-красных губах, готовый принять самые непристойные предложения.

Эуфобий, равнодушный к миловидности танцовщиц, смотрел на него с изумлением, одержимый сомнением по поводу того, какому полу соответствуют эти костлявые руки, намазанные белилами и украшенные драгоценностями, которые выглядывали из-под вуали.

– Братец, ты мужчина или женщина? – серьезно спросил философ.

– Я заботливый папочка всех этих цветов, – ответил евнух резким голосом, показывая при улыбке свои черные беззубые десны.

Три женщины, присев на корточки, начали громко звенеть сагатами[113], в то время как другая играла на барабане. Она била правой рукой по вогнутой мембране, держа музыкальный инструмент левой рукой за дужку, приделанную с боку.

Евнух ударил посохом в пол, и сразу четыре пары танцовщиц вышли в центр зала, начав танцевать под варварскую и громкую музыку своих спутниц. Они танцевали торжественно, величественно выпрямившись, раскинув руки, как будто плавали в космосе, медленно покачивая своими янтарными телами, которые, казалось, плыли в прозрачной пене прибоя, окутывающего их. Постепенно ритм нарастал. В танце появились движения, заставляющие упругие груди подниматься, выглядывая из-под вуали. Бедра колыхались, заставляя тело изгибаться. Движение фигур, заключенных в эту белую и летящую пелену, которая развевалась тысячью складок в сладострастном трепете и казалась волшебным образом ожившей в свете ламп.

Внезапно по сигналу старика музыка оборвалась, и танцы прекратились.

– Еще, еще… – закричали гости, прильнувшие к своим ложам, как затаившиеся хищники, и жадно наблюдавшие за танцем.

Это был перерыв, чтобы сменить тональность и заставить еще больше разбушеваться бурю перед кратким затишьем. Музыка стала живой и громкой, старый евнух начал стучать палкой в пол, издавая протяжный, печальный, нежно-сладкий плач. Казалось, такой звук не мог выходить из его беззубого рта, а затем евнух начал медленно и сонно напевать двусмысленные стихи о любви, которые опять же выходили как будто не из его уст. Они вызывали эффект афродизиаков, заставляя гостей пиршества реветь от восторга.

Танцовщицы одним прыжком бросились в центр залы, двигаясь в танце быстро, как будто сотрясаемые лихорадкой. Каждая строфа, спетая евнухом, была, как удар хлыста, который возбуждал нервы танцовщиц, и обнаженные ступни прыгали, как белоснежные птицы, по мозаике пола или поднимались в полете, поднимая шифоновые облака, обнажавшие хорошо вылепленную ногу с украшениями, издававшими серебряный звон. Их животы с плавным изгибом, казалось, обрели отдельную жизнь. На неподвижном теле, застывшем в священном оцепенении, они двигались, как беспокойные животные, сокращаясь круговыми толчками, образуя водоворот сладострастных волн, центром которого был пупок. Танцовщицы аккомпанировали друг другу в танце, непрерывно щелкая пальцами. Зажав вуаль под мышками и прижав ее к бедрам, они в сладострастном ритме двигали округлостями тела, напоминавшего крутые бока амфоры. При этом танцовщицы вздыхали в изнеможении, склонив головы, как зачарованные, уверенные в собственной красоте.

Внезапно музыка стихла, как будто отдалилась, и танцовщицы, поставив ступни вместе и слегка раздвинув ноги в коленях, медленно спускались и спускались по спирали, мягкими волнами, пока не коснулись ягодицами мозаичного пола. И вдруг эти красавицы каллипиги[114] заскользили по мозаике и встали прямо, как атакующие змеи. Стук сагатов и барабана звучал громче среди завываний самих музыкантш, которые подбадривали своих подруг-танцовщиц словами любви, выражениями наивысшего восторга, как если бы они мутили воду, поднимая ил со дна.

Приглашенные, красные от волнения, с горящими глазами и пересохшими ртами, бросились в центр залы, прерывая танец, смешиваясь с парами, разнимая их. Эуфобий храпел у подножия своего ложа. Сонника исчезла задолго до этого, выйдя из залы, опираясь на рабыню и не отрывая головы от плеча Актеона. Гречанка, как и признавалась недавно, слишком хорошо знала, чем закончится праздник.

Белые вуали теперь валялись под столом. А сами танцовщицы, скинувшие их, теперь ели вареные в меду и свежие фрукты, пили из амфор и опускали головы в кратер нимф, чтобы посмеяться, увидев свои лица, залитые вином. Евнух продолжал петь и яростно стучать по полу, чтобы задать ритм своей музыке, но напрасно. Те, кто пытался танцевать, не могли двигаться в руках гостей, которые на каждом шагу шлепали их по округлым формам, срывали с танцовщиц вуали.

Молодые люди катались по полу у подножия бронзовых светильников, обезумевшие от этих вакханок, мастериц изысканного разврата, выросших в порту Гадеса, куда мореплаватели привозили свои утонченные и порочные привычки, позаимствованные в разных уголках мира. Кельтибер Алорко, проявляющий грубость варвара даже в минуту воодушевления, расхаживал по залу с распростертыми объятиями. Показывая свою силу, он хватал сразу двух танцовщиц, которые испуганно визжали, а снаружи, в темноте двора, были заметна суета любопытных рабов и рабынь с кухни, которые приближались, крадучись, чтобы издалека насладиться зрелищем вакханалии.

Еще не рассветало, когда Актеон проснулся, несколько удивленный белизной ложа и благоуханием опочивальни. Сонника была подле него, и при свете светильника, стоящего у дверей, он увидел улыбку счастья, которая блуждала на ее губах.

После опьянения ночи афинянин чувствовал потребность подышать свежим воздухом. Он задыхался в комнате Сонники, погруженный головой в подушки, которые, казалось, жгли огнем пережитых волнений подле этого женского тела. Оно незадолго до того трепетало в его объятиях, а теперь оставалось неподвижным и без всяких признаков жизни, кроме легкого дыхания, вздымающего грудь.

Осторожно, на цыпочках, грек вышел во двор. В пиршественном зале еще горели светильники, и отвратительный запах от потных тел, мяса и вина шел из дверей. Актеон увидел гостей лежащими на полу среди женщин, которые храпели, разметавшись в неприличных позах. Эуфобий очнулся от своего опьянения и, заняв почетное место, ложе Сонники, изображал из себя хозяина виллы.

Закутанный в свой старый плащ, он заставлял двух сонных танцовщиц танцевать, с презрительным видом созерцая их обнаженные тела, как мужчина, который считает себя выше плотских наслаждений.

Увидев Актеона, некоторые рабы убежали из залы, боясь быть наказанными за свое любопытство. Не желая быть замеченным философом, грек вышел из дома, ища прохлады садов. Там он заметил тех же рабов, которых спугнул в зале. По аллеям бежали парочки, взявшись за руки. За клумбами и кустами при его приближении раздавались удивленные возгласы, и в предрассветных сумерках сады казались наполненными тайной жизнью, как будто под сводами ветвей находился целый город, предававшийся любви.

Рабы, увидев оргию в пиршественной зале, взялись подражать этому под открытым небом.

Грек улыбнулся, подумав, что ночное пиршество это не только расходы, но и прибыль, потому что оно увеличит благосостояние Сонники за счет рождения новых рабов.

– Пусть спокойно наслаждаются, – пробормотал Актеон. Мешать им означало бы вредить Соннике. И он пошел прочь, чтобы не препятствовать радостям несчастного рабского стада, которое, на время забыв о своей горькой доле, разбивалось на пары и в предрассветных сумерках получало удовольствие от жизни.

Грек прошел громадные владения Сонники, рощи смоковниц, обширные пространства, засаженные оливковыми деревьями, пока неожиданно не очутился на Змеиной дороге. Никто не проходил по ней. Но издали доносился лошадиный топот, и Актеон увидел в голубоватой рассветной дымке всадника, который, без сомнения, направлялся в порт.

Когда всадник приблизился, афинянин узнал его, несмотря на то, что голова всадника была прикрыта капюшоном военного плаща. Это был кельтиберский пастух. Кинувшись на средину дороги, грек с силой схватил лошадь за узду, причем всадник, остановленный на ходу, подался всем туловищем назад и в то же мгновение вытащил из-за кожаного пояса нож.

– Спокойно! – сказал Актеон тихим голосом. – Если я остановил тебя, то для того, чтобы сказать, что я тебя знаю. Ты Ганнибал, сын великого Гамилькара. Твое переодевание может пригодиться тебе для сагунтцев, но твой друг детства тебя узнает.

Африканец склонился с седла, тряхнув своей косматой головой, и его надменные глаза в полусвете узнали грека.

– Это ты, Актеон?.. Вчера мы случайно сталкивались столько раз, что я лишь ждал минуты, когда ты, наконец, узнаешь меня. Что ты здесь делаешь?

– Я живу в доме Сонники Богачки.

– Я слышал о ней. Гречанка, известная своей красотой и талантами бывшей афинской куртизанки. Я хотел с ней познакомиться и, думаю, она бы мне понравилась, но мужчинам положено заниматься не только тем, чтобы бегать за женщинами… А ты больше ничем не занят?

– Я состою воином на службе у города.

– Ты?!.. Сын Лисиаса, который был доверенным полководцем Гамилькара! Человек, воспитанный в афинском Пританее, на службе у города варваров и торгашей?!..

Ганнибал помолчал несколько минут, как бы пораженный поведением грека, и затем решительно продолжал:

– Садись на круп моей лошади: поезжай со мной. В большой гавани меня ожидает карфагенский корабль, который принял в свой трюм груз серебра. Я отправляюсь в Новый Карфаген, чтобы стать во главе своих. Приближаются дни славы, грандиозное и великое предприятие, подобное предприятию гигантов, когда они взобрались на горы, чтобы приступом взять ваш Олимп. Едем. Ты друг моего детства, я встретил тебя раньше, чем Гасдрубала и Магона, моих младших братьев, которых отец называл «мои львята». Я знаю тебя: ты хитер и смел, как твой отец. Под моим началом ты достигнешь богатств. Кто знает, не будешь ли ты царствовать в какой-либо прекрасной стране, когда я, подражая Александру, разделю свои завоеванные земли между военачальниками…

– Нет, карфагенянин, – возразил с достоинством Актеон. – Я с удовольствием вспоминаю наши детские годы, но никогда не пойду за тобой. Я не забыл о тех, кто убил моего отца. Их раса, прошлое твоего народа и кровавая тень моего отца разделяют нас.

– Раса – это просто выдумка. Расовая принадлежность – лишь предлог для ведения войны. Не все ли тебе равно, кому служить: Карфагену или другому государству? Ведь ты грек, а Греция далеко. Если бы я оказался далеко от Карфагена и не имел причины вернуться на родину, то сражался бы за любую державу. Мы с тобой – люди войны, мы сражаемся за славу, власть и богатство: нужды народов и рас, к которым мы принадлежим, служат только для оправдания нашей победы и для побуждения нас к завоеваниям. Я ненавижу торговцев Карфагена, мирных и привязанных к своим складам с товарами, так же сильно, как и гордых римлян. Поехали, Актеон. Раз уж мы встретились, следуй за мной, потому что удача на моей стороне.

– Нет, Ганнибал. Я останусь здесь. Увидев твоих африканских воинов, я вспомню карфагенскую чернь, которая распяла Лисиаса на кресте.

– Это было безумием Непримиримой войны, к которой побудили нас торгаши. Мой отец тысячи раз оплакивал своего верного Лисиаса, вспоминая его. Я заглажу своим покровительством эту несправедливость Карфагена.

– Я не последую за тобой, Ганнибал. Мне не нужны ни битвы, ни добыча. Я предпочитаю состариться здесь, среди тишины и покоя, подле Сонники, возлюбив мирную жизнь, уподобиться кротким сагунтским торговцам.

– Мирную жизнь!.. Мирную жизнь!..

И среди безмолвия дороги раздался взрыв смеха, презрительного и издевательского.

– Слушай, Актеон, – сказал африканец, снова становясь серьезным. – Ты говоришь о мире?!.. Очнись! Если ты думаешь покойно состариться в каком-нибудь уголке, то беги с любимой гречанкой подальше отсюда, как можно дальше отсюда, как можно дальше. Там, где я, не будет мира до тех пор, пока я не стану властителем всего. Война идет вслед за мною. Тот, кто не покорится мне, умрет или же станет моим рабом.

Грек понял угрозу, которую выражали эти слова.

– Подумай, Ганнибал, о том, что этот город находится под защитой Рима. Республика считает его своим союзником и покровительствует ему.

– Ты думаешь, что я боюсь Рима?.. Если я ненавижу Сагунт, то лишь потому, что он гордится своим союзом и ненавидит, презирает меня, невзирая на то, что я близко. Он спокоен потому, что ему покровительствует эта Республика, которая находится очень далеко, и он смеется надо мной, царящим на всем полуострове вплоть до Эбро[115] и расположившимся лагерем чуть ли не у их ворот. Он относится враждебно к турдетанам, которые, как и все иберийские народности, являются моими союзниками. Внутри своих стен город обезглавил граждан, которые были друзьями великого Гамилькара. О-о! Город слепой и надменный! Как дорого ты заплатишь за то, что, живя подле Ганнибала, не знаешь его!..

И, повернувшись на седле, он глядел угрожающим взором на Акрополь Сагунта, который выделялся среди утреннего тумана.

– Рим нападет на тебя, как только ты атакуешь его союзника.

– Пусть нападает, – возразил африканец с высокомерием. – Это то, чего я желаю. Меня тяготит мирное время; я не могу привыкнуть к тому, чтобы видеть Карфаген побежденным, и он не будет побежден, пока существуют такие люди, как я и мои друзья. Или Рим, или Африка. Пусть как можно скорее наступит час решающей схватки, после которой господином всего мира останется лишь один народ. Я ненавижу богачей моей страны за то, что они, невзирая на позор поражения, счастливо живут, довольные, что имеют возможность спокойно торговать и набивать серебром свои погреба. Это те презренные, которые после наших поражений на Сицилии мечтали покинуть Карфаген и массово перебраться на острова Великого моря, чтобы жить спокойно. Они настоящие карфагеняне. У финикийцев нет большей радости, чем перемены, и нет другой мечты, кроме как найти порты для сбыта своих товаров. Мы, род Баркидов, ливийцы, мы произошли от богов. У нас, как и у бессмертных, есть великие устремления. Мы хотим повелевать или умереть. А эти торгаши не понимают, что быть богатым – это еще не все. Нужно доминировать и внушать страх. И они образовали в Карфагене партию мира, которая омрачила дни моего отца поражениями, поэтому я одинок. У меня нет других резервов, кроме тех, которые я могу найти на здешнем полуострове. Торгаши не знают о величии рода Баркидов, несмотря на то, что мы все прилагаем усилия, чтобы Карфаген стал великим. Мой отец, потеряв Сицилию, предвидел, что это обернется гибелью для карфагенского народа, и хотел спасти его. Мы потеряли наибольшую часть наших прежних доходов от торговли. Нам нужна была армия, чтобы защитить себя от амбициозного Рима, а у нас ее не было. Граждане Карфагена в большинстве своем умеют сражаться только на своей земле. Торговец не выдерживает тяжести оружия и не соглашается проводить месяцы и годы в походах по чужим странам. Стоимость добычи, захваченной на кровопролитной войне, ему легче заработать со своими тюками. А поскольку он любит деньги, то не хочет платить иностранным наемникам. Вот почему мой отец Гамилькар Барка привел нас на полуостров, и здесь мы открыли Карфагену новые порты и рынки, а у Баркидов есть армия, сформированная ими самими. И не имеет значения, что в карфагенском Сенате партия мира отказывается присылать нам воинов. Иберийские племена полюбили моего отца за его силу. И они с оружием в руках по первому зову Баркидов пойдут войной на врага, которого мы им укажем.

И Ганнибал посмотрел на далекие горы, как будто мысленным взором видел варварские народы, живущие за ними, занимающиеся возделыванием земли либо скотоводством.

– Гамилькар пал, – сказал он с грустью, – но успел увидеть, что его мечты осуществляются. Большая армия, чтобы вступить в бой с Римом, и собственные богатства, чтобы вести войну, не нуждаясь в помощи африканских купцов. Гасдрубал Красивый, муж моей сестры, став преемником моего отца, впустую потратил восемь лет. Он был хорошим правителем, но робким военачальником. Возможно, сам Баал[116], наш грозный бог, направил руку убийцы, чтобы на смену Гасдрубалу Красивому пришел другой, способный уничтожить вечного врага Карфагена… Это буду я. Слушай же внимательно, грек. Ты первый, которого я посвящаю в свои планы. Настало время дать последнее сражение. Скоро узнает Рим, что существует некий Ганнибал, который бросит ему вызов, завладев Сагунтом.

– У тебя для этого слишком мало сил, африканец. Сагунт силен. Я сам, прибыв из Нового Карфагена, видел там лишь слонов, остатки армии, которой командовал твой отец, и нумидийскую конницу, присланную вашими африканскими друзьями.

– Ты забываешь об иберийцах и кельтиберах, обо всем полуострове, который подымется массой, чтобы двинуться для взятия Сагунта. Страна бедна, а город переполнен богатствами. Я хорошо его изучил. Там можно захватить достаточно золота, чтобы несколько лет содержать большую армию. А с побережья Великого моря станут прибывать лузитанские народности. Их привлекут надежда на добычу и чувство ненависти, которую туземцы питают к могущественному и цивилизованному городу, где живут их эксплуататоры. Для Ганнибала не составит особого труда завладеть республикой землепашцев и торговцев.

– И что же затем, когда ты станешь хозяином Сагунта?..

Африканец не отвечал, опустив бороду на грудь и загадочно улыбаясь.

– Ты молчишь, Ганнибал?.. Ведь после того, как ты станешь господином Сагунта, ты дальше никуда не двинешься. Рим потребует твоей выдачи за нарушение договора, а карфагенский Сенат проклянет тебя, объявит большую награду за твою голову, повелит твоим воинам не повиноваться тебе, и ты умрешь распятым или же станешь скитаться по свету, как беглый раб.

– Нет, огонь Баала! – воскликнул вождь с высокомерием. – Карфаген не пойдет против меня. Он согласится на войну против Рима, даже если сегодня воевать не желает. У меня имеются бесчисленные сторонники, чернь, которая хочет войны, предвкушая свою долю после грабежа и дележа добычи. Весь пригородный люд, который в восторге, что после выплаты жалования войску ему достанутся присланные мной в Карфаген награбленные богатства полуострова. То же самое делали Гамилькар и Гасдрубал. Вот почему беднота может пустить в ход ножи против богатых, если богатые предпримут что-то против Ганнибала. Я не возвращался в Карфаген с тех пор, как последовал за моим отцом, когда мне было девять лет, но народ с обожанием произносит мое имя. Члены партии мира последуют за мной и на войну, если я втяну их в войну.

– А как же ты победишь Рим?

– Не знаю, – сказал Ганнибал с загадочной улыбкой. – У меня столько мыслей, которые показались бы смешными моим друзьям, если бы я вздумал рассказать. Я вижу себя титаном, взбирающимся на огромные горы, ступающим ногой там, где гнездятся орлы. Я погружаюсь в снег вершин, достигая небес, чтобы оттуда обрушиться на моего врага[117]. Не спрашивай меня больше: я ничего не знаю. Моя воля говорит: «хочу», и этого достаточно. Я достигну.

Ганнибал замолчал, нахмурив брови, как бы боясь, что сказал слишком много.

Уже наступал день. По дороге проходили женщины с ивовыми корзинами на голове. Два раба, неся на плечах большую амфору, висящую на шесте, приостановились на секунду подле собеседников, чтобы передохнуть. Африканец поглаживал шею своего коня, как бы готовя его к продолжению пути.

– В последний раз спрашиваю, грек. Едешь?..

Актеон отрицательно покачал головой, а африканец сказал:

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы просить тебя забыть, что ты видел Ганнибала. Ты догадлив: ты сам понимаешь, что слова, которые мы здесь говорили, были проглочены тишиной полей и никому не должны повторяться. Будь счастлив в любви и живи в мире, если ты, родившись орлом, умеющим летать, предпочитаешь оставаться в клетке. Если ты когда-нибудь станешь моим врагом и выйдешь на битву против меня, я не распну тебя за это и не обращу в раба. Я люблю тебя, хоть ты и не следуешь за мной. Я никогда не забуду, что ты был первым, кто преподал мне урок метания дротика. Да хранит тебя Баал, Актеон! Мои ждут меня в порту.

С развевающимся плащом Ганнибал поскакал галопом среди облаков пыли, приводя в смятение поселян и рабов, которые отступали к краям дороги, чтобы дать ему проехать.

Актеон никому не говорил об этой встрече. Более того: спустя несколько дней он почти забыл о ней. Город выглядел спокойным, занятым приготовлениями к празднествам в честь Минервы, уверенным в покровительстве своего союзника Рима, поэтому в памяти Актеона воспоминание о свидании с африканцем скоро приобрело смутное впечатление сновидения.

Быть может, слова Ганнибала были не более чем высокомерием молодости. Ненавидимый богачами своей страны и не имеющий других союзников, кроме тех, которых он сам себе нашел среди местных племен, африканец не дерзнет атаковать город, состоящий в союзе с Римом, нарушая этим договор Карфагена.

К тому же грек находился в состоянии сладостного опьянения: он проводил все время в объятиях Сонники или у ее ног, в прохладе внутреннего двора виллы, слушая лиры рабынь, игру флейтисток и глядя на танцовщиц из Гадеса, причем возлюбленная венчала цветами его голову или возливала на нее дорогие благовония.

Иногда его мятежный дух путешественника и человека войны, привыкшего к движению и борьбе, восставал против такой слабости. Тогда он направлялся в город. Там беседовал со стрелком Моксом и прислушивался к разговорам на Форуме, где, не подозревая о наступлении Ганнибала на Сагунт, рассуждали о том, что, возможно, африканский вождь предпримет что-либо против них, и смеялись над его могуществом, полагаясь на мощь своих стен и еще более – на покровительство Рима. Рим повторит на берегах Иберии свои сицилийские победы над карфагенянами!

У Актеона завязалась тесная дружба с кельтибером Алорко. Ему нравилась гордая надменность варвара, благородство его чувств и почти религиозное почитание, которое он проявлял к греческой культуре. Его отец, старый и больной, был царьком одной из народностей, которая в горах Кельтиберии пасла большие стада лошадей и быков. Алорко был единственным наследником и спокойно ожидал того дня, когда станет править этим грубым, жестоким народом, который в своем постоянном стремлении к краже лошадей создает повод для войны, а в голодные годы спускается с гор, чтобы грабить земледельцев долины. Алорко с детства посещал Сагунт вместе с отцом, и греческие нравы произвели на маленького варвара такое сильное впечатление, что, когда он стал юношей, его самым страстным желанием оказалось вернуться в этот приморский город. Теперь Алорко жил в Сагунте с несколькими слугами кельтиберами, держа великолепных лошадей и пользуясь уважением сагунтцев почти так же, как гражданин. Он оставался глух к ласковым призывам старого властителя, близкого к смерти, вернуться под родной кров.

Алорко хотел участвовать на праздниках в честь Минервы, чтобы восхитить греков города своим выступлением на конных состязаниях и завоевать лавровый венок. Варвар также был очень благодарен Актеону, который, пользуясь влиянием Сонники, убедил городское начальство разрешить кельтиберу быть в числе всадников большой процессии, которая поднимется в Акрополь, чтобы отнести первые колосья в храм Минервы.

В дни, когда афинянин нежился среди песен и ароматов, изнемогая от ласк гречанки, которая, казалось, сгорала в огне последней страсти своей жизни, он вскакивал на рассвете с ложа, перекидывал через плечо лук и в сопровождении двух прекрасных собак бежал прочь с виллы. Он торопился в поля Сагунта охотиться на диких котов, которые спускались с ближайших гор.

Однажды на охоте у него произошла интересная встреча. Был полдень; солнечный свет падал вертикально, и собаки после длительного бега остановились, заливаясь лаем, перед лесом вековых фиговых деревьев, ветви которых доходили до земли, образуя тенистые навесы из листвы. Актеон, заставив своих зверей замолчать, осторожно двинулся вперед с луком наготове и, раздвинув завесу из листьев, увидел в центре площадки, образованной деревьями, двух своих друзей: Ранто и Эросиона.

Юноша сидел на земле перед кучей красной глины, из которой медленно что-то вылепливал. Он хмурился и громко посвистывал. Пастушка, полностью обнаженная, с бесстыдством прекрасной невинности, довольная тем, что ею восхищаются, улыбалась Эросиону, слегка краснея каждый раз, когда художник поднимал глаза от глины и устремлял их на модель.

Актеон окинул взглядом ценителя все формы ее юного тела. Он, как истинный грек, испытывал эстетическое удовольствие при виде красоты, только-только созревшей. Он восхищался ее девичьей, едва заметной, грудью, а также легким изгибом бедра и всеми линиями тела, чем-то напоминающими спокойные волны. Это сходство с морскими волнами, легкий намек на Пенорожденную Афродиту, придавало дополнительную прелесть ее чистоте, грации прекрасной и сильной девы в сочетании с очарованием юной кокетки. Изысканный греческий вкус заставлял Актеона восхищаться свежестью форм, мысленно сравнивая их с прекрасным, но уже зрелым богатством Сонники.

Ранто, увидев голову грека, выглядывающую из-под листьев, пронзительно вскрикнула и бросилась прятаться за фиговым деревом, за которым оставила свою одежду. Среди листвы раздалось блеяние коз, напуганных криком пастушки, и рогатый скот высунул из-за низко свисающих ветвей свои лоснящиеся морды с влажными глазами и изогнутыми рогами.

– Это ты, афинянин? – сказал Эросион, хмуро поднимаясь. – Ты напугал Ранто своим неожиданным появлением.

Затем он добавил со злостью:

– Ранто – твоя рабыня, я знаю это. И я также знаю, что ты владелец гончарной мастерской, в которой я работаю. Ты сильно поднялся с того утра, когда мы встретили тебя на Змеиной дороге. У тебя теперь есть Сонника Богачка, которую любовь сделала твоей рабыней.

– Я никому не хозяин, – просто ответил грек. – Я ваш друг и хорошо помню, что первый хлеб, который я ел в городе, я получил из ваших рук.

Эросион, казалось, обрел уверенность с этими словами.

– На что ты смотришь, афинянин? На эту глину? Как ты, должно быть, мысленно потешаешься надо мной! Я убежден, что не служу искусству. Бывают моменты, когда я думаю, что способен создать великое произведение: я задумываю его, я вижу его так, как будто оно стоит готовое перед моим мысленным взором, но когда я запускаю пальцы в глину, то чувствую свою криворукость, и мне хочется плакать. Ах! Если бы я только мог поехать в Грецию!

И он произнес эти слова как мольбу, сердито глядя на глину, из которой с некоторой неопределенностью уже начали проступать формы Ранто, но в уменьшенном виде.

– Если бы ты знал, сколько мне пришлось ее уговаривать, чтобы заставить показать божественную наготу тела!.. Не удивляйся. Она из породы варваров, она боится палки своего деда пастуха. Он сразу принялся бы охаживать внучку этой палкой, если бы увидел то, что сейчас видел ты. Я рассказал Ранто о наших скульпторах, перед которыми самые красивые гетеры оспаривают честь раздеться догола. Я уверил ее в том, что ее госпожа делала то же самое в Афинах. И это стало единственным, что убедило ее. Но как скопировать это божественное тело? Как наполнить бездушную глину жизнью, циркулирующей под кожей?

В отчаянии Эросион грозил кулаком неоконченной глиняной статуэтке, как будто хотел раздавить ее одним движением руки или ноги. Затем он встрепенулся и решительно произнес:

– Я сильнее своей криворукости. Я потрачу годы и даже больше, если потребуется, пока не увижу во всей красе воспроизведенное божественное тело моей Ранто. Я больше не вернусь к гончарному кругу, даже если старый лучник изобьет меня до смерти. Когда я начал свою работу над статуэткой, то хотел, чтобы статуэтка была представлена в процессии на празднике в честь Минервы. Ранто несла бы ее на голове, и толпа собралась бы, чтобы увидеть мое творение. Я просто жду момента вдохновения, счастливой полосы. Кто знает, не сжалятся ли надо мной завтра музы, и тогда я с легкостью встану на ноги, чтобы исполнить то, о чем мечтаю…

И, всецело поддавшись мечтательному порыву, юный художник рассказал афинянину о том, как грезит славой:

– Если мне удастся закончить статуэтку, этим я обеспечу себе достойное будущее, и когда-нибудь мое имя с перечислением заслуг будет выгравировано на стене Форума, чтобы эту надпись с благоговением читали жители города. Я навсегда оставлю гончарное дело. Я подарю свою статуэтку Соннике после того, как моей работой налюбуется весь Сагунт во время праздника в честь Минервы. А твоя любовница, которая так щедра, отправит меня в Грецию на одном из своих кораблей. Я увижу Афины, и смогу воочию восхититься тем, что ты там видел, и тогда… тогда!.. Посмотри, Актеон, что скрыто за листвой. Что ты видишь на горе Акрополя? Ничего особенного: стены из больших камней, колоннады, крыши храмов, но ни одной статуи, которая издалека показывала бы славу города. Говорят, что над афинским Акрополем возвышается гигантская фигура Афины Паллады, вся из бронзы и золота, с копьем, которое, кажется, пылает на солнце и направляет, как маяк, моряков, находящихся далеко в море. Это правда? Что ж, я ночи напролет мечтаю о чем-то подобном и вижу Эросиона, великого художника, вернувшегося из Афин, воздвигающего на нашем Акрополе колоссальное произведение. Быки Гериона![118] Большие, просто огромные, с золотыми рогами, сияющими, как факелы. А позади – Геракл, покрытый шкурой Немейского льва, как Тэрон, его жрец на великих праздниках Сагунта. И высоко вздымается его дубина, которая послужит маяком для всех мореплавателей Сукронского залива… Эх! Если бы я когда-нибудь взялся за эту работу!..

Ранто, надев тунику, вышла из укрытия и в страхе приблизилась к Актеону, глядя с почтительностью и одновременно краснея при воспоминании о своей шокирующей наготе. Эросион, взволнованный рассказом о своих мечтах, горел желанием начать лепить все сначала. Он смотрел на свою работу и, казалось, раздевал глазами пастушку, чтобы сразу же запечатлеть ее в виде статуэтки.

Афинянин понимал, что его присутствие мешает юной паре.

– Работай, Эросион, – сказал он. – Стань великим художником, если сможешь. У тебя такая модель, что позавидовали бы скульпторы Афин. Теперь, когда я знаю, что вы здесь прячетесь, то постараюсь не беспокоить вас своим присутствием.

И Актеон так и сделал. Он не вернулся в фиговый лес, оставив юную пару пребывать в своем тайном уединении: юношу, движимого амбициями, и девушку, покоренную любовью.

Настал день праздника в честь богини Минервы. Молва о торжестве распространилась далеко за пределы Сагунта, и в город прибывали караваны диких кельтиберов, чтобы поглядеть на греческие торжества.

Земледельцы оставили свои работы по сбору урожая и, одетые в лучшее платье, с рассветом стали стекаться в город, чтобы присутствовать на празднике богини полей. Они несли большие связки ржи, украшенные цветами, в подарок богине, и белых ягнят, перевязанные лентами, чтобы возложить на жертвенник.

Когда взошло солнце, город оказался наполненным многочисленной разношерстной толпой, которая сновала по Форуму или спешила к берегам реки Беатис-Перкес, чтобы присутствовать на состязании наездников.

Возле Беатис-Перкес устроили большой стадион, где должно было происходить состязание знатнейших граждан Сагунта. Сенаторы, охраняемые группой наемников, присутствовали на празднике, заняв места на длинных белых сиденьях. Сыновья коммерсантов и богатых землевладельцев, вся сагунтская молодежь ждала сигнала начала скачек, опираясь на свои легкие копья и держа наготове поводья своих коней, а животные обнюхивали друг друга и кусались, чуя близость состязания.

Дали знак к началу скачек, и все юноши, поставив левую ногу на крючок копья, вскочили на своих коней и помчались сплоченной массой вдоль стадиона. Огромная толпа народа разразилась криками восторга при виде великолепной группы наездников, почти распластавшихся на шее своих лошадей. Всадники как бы составляли с конями одно существо, взмахивающие своими копьями и окутанные пылью, сквозь которую виднелись ноги животных и их животы, почти касающиеся земли. Безудержный галоп длился долго. Но постепенно наездники, менее искусные или на менее выносливых лошадях, стали отставать и останавливаться, более не надеясь на победу. Количество всадников заметно уменьшилось. Последний участник скачек, не сошедший с дистанции, либо тот, кто все время скачет впереди остальных, должен был получить венок, и толпа билась об заклад на кельтибера Алорко или афинянина Актеона, которые находились с первого момента во главе наездников.

Горожане, которые не хотели ждать окончания скачек под палящим солнцем, следовали вдоль берега реки, пока не достигали крепостных стен, в тени которых юноши сражались пешими или даже без оружия, на кулаках, чтобы получить приз за доблесть. Другие зрители, более мирные, возвращались к Форуму, где под сводами портиков изящные молодые люди соревновались за лавровый венок, предназначенный для самых искусных в музыке и пении. Лакаро и его друзья, сидя в креслах из слоновой кости и держа рядом с собой симпатичных мальчиков-рабов, обмахивающих своих господ миртовыми ветвями, играли на флейте либо на лире и при этом распевали греческие стихи со слащавой женственной интонацией. Некоторые слушатели смеялись, стараясь делать это вполголоса, но другие, хоть и полные негодования, молчали, зачарованные искусством, которое воздействовало на их грубые сердца даже в такой женственной форме.

Ближе к полудню обширное пространство Форума наполнил, точно раскатами грома, гул возбужденной многочисленной толпы. Это народ возвращался с конных состязаний и аплодировал победителю. Самые горячие почитатели стащили отважного Алорко с его скакуна и несли на плечах. Лавровый венок обвивал волосы кельтибера, непокорные и покрытые пылью. Актеон шел подле него, приветствуя его победу по-братски, без малейшего чувства зависти.

Певцы, прерванные этими восторженными криками, снова заняли свои места и взяли инструменты. Лавровый венок достался Лакаро среди всеобщего равнодушия, без всяких приветствий, кроме аплодисментов рабов. Весь восторг города был связан с победителем конных состязаний. Народ ликовал, дивясь силе и ловкости.

Настал торжественный момент: должна была начаться процессия. В торговом квартале рабы натянули над улицей от крыши к крыше зеленые и красные ткани, чтобы создать тень. Окна и балконы были увешаны многоцветными коврами с затейливыми рисунками, рабыни ставили у дверей жаровни для возжигания благовоний.

Богатые гречанки, сопровождаемые прислужницами, которые несли складные сиденья, направлялись на поиски зрительских мест к лестницам храмов или к лавкам на Форуме. Народ группировался вдоль домов, с нетерпением ожидая процессии, которая составлялась за городскими стенами. Толпы ребятишек, совершенно голых, бежали по улицам, размахивая миртовыми ветками и выкрикивая приветствия в честь богини.

Внезапно толпа наблюдателей всколыхнулась, разразившись криками восторга. Торжественная процессия в честь Минервы вошла через ворота Змеиной дороги и медленно приближалась к Форуму, шествуя по кварталу торговцев, которые были организаторами праздника.

Впереди шествовали, держа в руках оливковые ветви, почтенные старцы с длинными бородами и белоснежными волосами, увенчанными зеленью, в белых мантиях, спадающих широкими складками. За ними следовали самые уважаемые граждане, вооруженные копьем и щитом, со спущенным на глаза забралом греческого шлема, горделиво выставляющие силу мускулатуры своих рук и ног. Далее шли красивейшие юноши города, увенчанные цветами и поющие гимны хвалы в честь богини, и хоры мальчиков, пляшущих с детской грацией, держа друг друга за руку и образуя причудливую цепь. Затем следовали молодые девушки, дочери богачей, одетые в белые льняные туники. Девушки несли в руках, как приношения, легкие тростниковые корзинки, прикрытые вуалями, скрывавшими инструменты для жертвоприношения богине, а также хлебы из пшеницы нового урожая, предназначенные для возложения на алтарь, и пучки золотистых колосьев. Чтобы яснее отметить привилегированное положение богатых девушек, позади них шли рабыни, неся складные сиденья, отделанные слоновой костью, и зонтики из полосатой ткани с густыми многоцветными кистями на конце ручки.

Группа рабынь, избранных за свою красоту, во главе которых шла Ранто, несла на головах большие амфоры с водой и медом для возлияний в честь богини. Позади них шествовали все музыканты и певцы города, увенчанные розами и в широких белых одеяниях. Они ударяли по струнам лир, играли на флейтах, а несколько греков из горшечной мастерской Сонники, которые были на своей родине странствующими певцами, пели отрывки о Троянской войне перед многочисленной толпой варваров, которая почти не понимала их, но дивилась мелодичным переходам строф Гомера.

Толпа заволновалась, поднимая головы, чтобы лучше видеть салиев, священных танцовщиков Марса, которые приближались совершенно нагие, вооруженные мечами и щитами. Два раба несли на плечах ряд висящих на палке бронзовых гонгов, по которым второй раб ударял колотушкой, и под эти звуки бронзы салии, ударяя своими мечами о щиты и издавая дикие крики, исполняли пантомимы, напоминающие главные события из жизни богини Минервы.

Вслед за этим шумом, который приводил в неистовство улицы, заставляя чернь краснеть от восторга, следовала группа девочек, поддерживающих тончайшее покрывало, на котором знатнейшими гречанками города было выткано сражение Минервы с титанами. Это было приношение, которое предназначалось для нового храма богини.

Замыкая процессию, приближался священный конный отряд, состоящий из богатейших горожан, гарцующих на горячих конях, которые своими беспокойными движениями заставляли многочисленную толпу отступать к стенам. Без седла и всякой сбруи, кроме уздечки, заставляя своих коней становиться на дыбы, они представляли тобой отважных наездников. У более пожилых всадников голова была прикрыта, по афинскому обычаю, большой шляпой; молодые люди либо надели крылатый шлем Меркурия, либо ехали с непокрытой головой, на которой короткие кудри были перехвачены лентой огненного цвета. Алорко красовался в своем венке победителя, а Актеон, который ехал рядом с ним на одном из коней кельтибера, улыбался многочисленной толпе, глядящей на него с истинным почтением, как если бы он был мужем Сонники и распоряжался ее несметными богатствами. Всадники с некоторой гордостью смотрели на свои мечи, висевшие у пояса и ударявшиеся о конские бока, а затем поглядывали вверх, на Акрополь, и на город, раскинувшийся ниже, как бы выражая уверенность, что Сагунт может жить спокойно и в полной безопасности.

Толпа, возбужденная блестящей процессией, шумно приветствовала Соннику, когда она, окруженная рабынями, появилась на террасе большого здания, которое принадлежало ей в торговом квартале и служило складом товаров. Ведь она была организаторшей празднества, она заплатила за покров для Минервы, она перенесла в Сагунт прекрасный афинский праздник. В воздухе распространялся ароматный дым жаровен, из окон сыпался на процессию дождь роз, сверкало оружие, и в те моменты, когда стихал гул толпы, издали доносились звуки лир и флейт, аккомпанирующих нежной мелодией голосам певцов Гомера.

Суровые кельтиберы, прибывшие, чтобы присутствовать на празднике, молчали, пораженные видом процессии, которая ослепляла их блеском оружия, драгоценностей и пестрой смесью одеяний. Коренные сагунтцы поздравляли своих сограждан, греков, любуясь великолепием праздника.

Но блестящей процессией торжество не заканчивалось. Вечером ожидались увеселения для народа, праздник бедняков. Должен был состояться забег с зажженными светильниками вдоль городских стен. Моряки, гончары, земледельцы, свободный и несчастный люд порта и деревни – каждый из них побежит с пылающим факелом в руке, в память о Прометее, даровавшем людям огонь. Тот, кто обежит вокруг города и вернется с горящим светильником, станет победителем. Те же, у кого факел погаснет, или те, кто будет двигаться слишком медленно, чтобы защитить огонь, подвергнутся освистанию и побоям многочисленной толпы. Даже богачи говорили с увлечением об этом народном празднике.

Возле Акрополя, когда наибольшая часть процессии была уже в его стенах, Алорко заметил среди толпы кельтибера, ехавшего на взмыленном коне и делавшего знаки «приблизься».

Алорко, выехав из рядов священного конного отряда, направился к всаднику с вопросом:

– Чего ты хочешь?

– Я из твоего племени, а твой отец – мой царь. Чтобы прибыть в Сагунт, я провел в пути три дня без отдыха. Твой отец умирает и призывает тебя. Старейшины племени приказали мне не возвращаться без тебя.

Актеон последовал за своим другом, тоже оставив всадников священного отряда, и стал свидетелем диалога с гонцом, не понимая ни слова, но угадывая по бледному лицу Алорко, что дело плохо.

– Плохие новости? – наконец спросил Актеон.

– Мой отец при смерти и зовет меня.

– И что ты собираешься делать?

– Немедленно ехать. Мое племя требует моего присутствия.

Два всадника стали спускаться от Акрополя к городским воротам. За ними последовал гонец.

Актеон разделял скорбные чувства друга и в то же время начинал ощущать любознательность путешественника, которую так часто пробуждали рассказы самого Алорко о кельтиберах.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросил у него Актеон.

Алорко молча взглянул на грека с благодарностью, но чуть позже, когда заговорил, то отказался от сопровождения, сославшись на то, что должен уехать сейчас же, ни с кем не простившись.

Да, Актеон хотел бы перед отъездом попрощаться с Сонникой. Возможно, она оказалась бы против разлуки… И это стало причиной, чтобы подобно другу кельтиберу отправиться в путешествие немедленно.

– Тогда обойдусь без прощаний, – непринужденно произнес грек. – Соннике проще будет смириться, если она услышит от раба, а не от меня, что мне нужно уехать на несколько дней. Со мной она может начать спорить, а с рабом – нет, ведь он только передаст весть. Хочешь ехать немедленно? Что ж, мы отправимся вместе. Я буду сопровождать тебя. Мне хочется поближе познакомиться с этой страной и с обычаями местного населения, с ее храбрыми и суровыми жителями, о которых ты мне рассказывал столько хорошего.

Они миновали город; улицы были пусты. Весь народ поднялся в Акрополь. Актеон заехал на секунду в склад Сонники, чтобы известить ее рабов о своем отъезде, и затем последовал за своим другом, выехав вместе с ним за пределы крепостных стен.

Алорко жил в одном из домов предместья, громадном здании с обширными конюшнями и широкими дворами, где непрерывно звучала речь племен внутренних районов Пиренейского полуострова. Пять кельтиберов находились здесь во время пребывания Алорко в Сагунте, присматривая за лошадьми и прислуживая в доме, как челядь.

Узнав, что нужно ехать, сыны гор закричали от восторга. Они томились от праздности в этой плодородной и богатой стране, нравы которой ненавидели, и с поспешностью стали готовиться к отъезду.

Солнце заходило, когда все пустились в путь. Алорко и Актеон ехали впереди, прикрыв головы плащами, облаченные в льняные кирасы, согласно кельтиберскому обычаю. Каждый вооружился широким и коротким мечом, прицепив его к поясу, а также взял по кожаному щиту. Пятеро слуг, вооруженные длинными копьями, и гонец замыкали процессию, подгоняя двух мулов, которые везли одежду и провизию для путешествия.

Этот вечер путешественники еще ехали по дорогам сагунтской земли. Проезжали среди полей, обработанных и плодородных, мимо красивых вилл и деревушек, которые теснились вокруг одинокой крепостной башни, служащей им защитой. С наступлением ночи расположились подле убогой горной деревеньки. Здесь кончались владения Сагунта. Далее жили племена, находившиеся почти всегда во враждебных отношениях с Республикой.

На следующее утро грек увидел совершенно новый пейзаж. Море и зеленая долина остались позади, так что теперь кругом виднелись лишь горы и горы: одни – покрытые обширными сосновыми лесами, другие – красные, с мысами из голубоватого камня и густым кустарником. Кустарник при приближении путешественников трепетал листвой, из которой вылетали тучи испуганных птиц или выскакивали зайцы, в безумном ужасе проносившиеся между ногами лошадей.

Здесь не было дорог, проложенных людьми. Лошади пробирались с трудом по следам, которые оставались после других путешественников, много раз обходили груды камней, свалившихся с вершин, и преодолевали ручьи, пересекающие путь. Актеон вместе с Алорко и остальными поднимался по горам, взбираясь на вершины среди криков орлов, которые неистовствовали от ярости при виде вторжения в их спокойные области, куда люди проникали лишь время от времени. Путешественники спускались в овраги, глубокие расщелины, где царил сумрак, как в могиле, и хлопали крыльями вороны, привлеченные падалью.

Иногда вдали показывалась небольшая долина, или по ту сторону ручья обнаруживалась группа хижин с глиняными стенами и соломенной крышей, в которой было проделано отверстие для освещения жилища и выхода дыма. Женщины, костистые и прикрытые шкурами, окруженные голыми ребятишками, выходили из своих логовищ, чтобы издали поглядеть на караван, с выражением неприязни и тревоги, точно проезд нескольких незнакомцев мог принести одни лишь бедствия. Другие, более молодые, с обнаженными ногами и опоясанные передниками, косили тощую рожь, которая еле подымалась, точно золотистая пелена, раскинутая на белеющей и скудной почве. Девочки, сильные и некрасивые, с почти мужскими мускулистыми телами, спускались с гор, неся большие связки ветвей за спиной. Мужчины же, с густыми спутанными волосами, спадающими на их смуглые и бородатые лица, в тени орешников и красных дубов плели воловьи жилы для щитов или обучались метать дротики и владеть копьем.

На самых возвышенных местах дороги появлялись всадники на маленьких лошадях с длинной и грязной шерстью, имеющие сомнительный вид не то пастухов, не то разбойников со своими кожаными доспехами и длинными копьями. В продолжение нескольких минут они внимательно изучали едущих и затем, определив их силы и придя к заключению, что на них трудно будет напасть, возвращались к своим стадам, которые паслись в глубоких расщелинах гор, покрытых кустарниками. Бесчисленные стада овец и коров, привыкших к дикому уединению, с блеянием и мычанием убегали, заслышав приближение каравана. Между розмарином и тимьяном, растущими на косогорах, сновали, точно муравьи, стаи перепелов, ищущих корма. При звуке лошадиных копыт они тревожно взлетали, проносясь со свистом над головами путников.

Актеон дивился грубым нравам этого народа. Хижины были сделаны из красной глины или из камней, скрепленных глиной. Крыши – из ветвей. Женщины, более сильные, чем мужчины, выполняли самые трудные работы, и только мальчики в этом отношении помогали своим матерям. Юноши вооружались копьем и под руководством стариков учились сражаться как пешими, так и конными, укрощали жеребцов, спрыгивая с них на землю и снова вскакивая на всем скаку, а также обучались продолжительно стоять на коленях, оставаясь неподвижными, со свободными руками, чтобы владеть мечом и щитом.

В некоторых селениях путешественников принимали с традиционным гостеприимством и проявляли еще более внимания, узнав в Алорко наследника Эндовеллико, главы племени Бараеко, которое испокон веков пасло свои стада на берегах Халона. С наступлением ночи гостям уступали лучшие кожаные постели, прикрытые для смягчения сухой травой. В честь каравана насаживали на вертел теленка, поджаривая на громадном огне, а когда путешествие возобновлялось, то женщины, стоя у входа своих жилищ, останавливали Алорко, предлагая в больших глиняных ковшах горькое пиво, приготовленное в долинах, и хлеб из желудевой муки.

Алорко пояснял афинянину обычаи своего народа. Люди собирали желуди, служившие им основной пищей, держали эти древесные плоды на солнце до полного высыхания, затем шелушили, мололи и складывали в амбары запас муки на шесть месяцев. Этот хлеб, дичь и молоко составляли главную пищу.

В прежние времена, когда мор скота оставлял здешних жителей без стад, когда поля не давали урожая и голод губил народ, более сильные поедали слабых, чтобы самим существовать. Рассказы об этом Алорко слышал от стариков своего племени, передающих это, как легенду отдаленных времен, когда Нэтон, Аутубэль, Наби и другие боги страны, разгневанные своим народом, насылали на него столь ужасную кару.

Молодой кельтибер продолжал рассказывать о нравах своего племени. Некоторые из женщин, которые с таким мужеством работали на полях, быть может, только накануне разрешились от бремени. Согласно обычаю, как только младенец появлялся на свет, его сейчас же погружали в воду ближайшей реки, чтобы этим способом, ведущим многих к смерти, закалить, сделав мужественным и нечувствительным к холоду. Мать после родов немедленно вставала с постели и продолжала свою работу, муж же занимал ее место, ложась вместе с новорожденным. Женщина, еще не оправившаяся после родов, заботилась об обоих, окружая вниманием сильного мужа, как бы благодаря его за тот плод, который он даровал ей.

Несколько раз караван встречал на своем пути по краям тропинок постели из травы, на которых лежали люди, мрачные и жалкие. Мухи целыми тучами жужжали вокруг их голов; возле руки лежащего стояла амфора с водой. Ребенок, сидя на корточках подле постели, отгонял веткой насекомых. Это были больные, которых родные, следуя древнему обычаю, выносили на край дороги, чтобы умилостивить богов, показывая их страдания, а также чтобы проезжающие мимо путники помогали им своими советами и давали лечебные средства из далеких стран.

Сильные мужчины обтирались лошадиной мочой, чтобы укрепить мускулы. Единственной роскошью этих людей было оружие, и они любовались, как неоценимыми драгоценностями, бронзовыми мечами, привезенными с севера полуострова, и стальными мечами, изготовленными в Билбилисе и отточенными на песках его знаменитой реки. Гибкие доспехи, сделанные из нескольких слоев льняной ткани или из кожи и украшенные металлическими нашлепками, служили им оборонительным вооружением, с которым кельтибер не расставался даже в постели. Они спали на разложенном плаще, с оружием под рукой, готовые сражаться при малейшей тревоге, нарушающей их сон.

После трехдневного путешествия караван вступил во владения племени Алорко. Горы расступились на обе стороны Халона, образуя веселые долины, покрытые пастбищами, по которым бегали табуны диких лошадей с вьющимися гривами и волнистыми хвостами. Женщины выходили из своих селений, чтобы приветствовать Алорко, а мужчины с копьями в руках выезжали верхом, чтобы присоединиться к каравану. В первой деревне, где они остановились, какой-то старик сказал Алорко, что отец его, могущественный Эндовеллико, находится в предсмертной агонии; в следующем же селении, куда они прибыли спустя несколько часов, он узнал, что великий глава народа скончался на рассвете.

Все воины племени, пастухи и земледельцы выезжали на лошадях, чтобы следовать за Алорко. Когда прибыли к деревне, где проживал царь, конвой уже представлял собою небольшую армию.

В дверях родительского дома – здания, сооруженного из красного камня и древесных стволов, – Алорко увидел своих сестер в платьях, расшитых цветами, и в ожерельях, от которых вверх уходили металлические прутья, соединенные над головой и образующие клетку, с верхушки которой спускалась траурная вуаль. Сестры Алорко так же, как и другие женщины, которые их сопровождали, жены военачальников племени, скрывали свою печаль по поводу смерти повелителя и улыбались, как будто накануне праздника.

Старость считалась несчастьем у кельтиберов, которые презирали жизнь и, когда не было войны, сражались ради развлечения. Умереть в постели казалось почти бесчестием, и единственное, что смущало семью Эндовеллико, это то, что столь прославленный воин, ужас соседних племен, умер убеленный сединами, погасив свою жизнь, как гаснет факел. И это после того, как он направлял своего коня в гущу стольких сражений, обрушивая свой меч, словно молнию, на стольких врагов.

Платье и лицо Актеона привлекли к себе внимание всего народа. Многие из кельтиберов никогда не видели ни одного грека и рассматривали чужеземца неприязненным взглядом, вспоминая разговоры о коварстве и ловкости, с которыми эллинские купцы наживались на кельтиберах, когда те спускались с гор в Сагунт для продажи серебра, добытого в рудниках.

Алорко успокоил своих.

– Это мой брат, – сказал он на наречии своего племени. – Мы вместе жили в Сагунте. Притом он не из этого города. Он издалека, из страны, где люди почти боги, и он приехал со мной, чтобы познакомиться с вами.

Женщины смотрели на Актеона с изумлением, узнав о его почти божественном происхождении, которое ему приписывал Алорко.

Путешественники спешились и вошли в громадную хижину, которая служила дворцом царя. Обширное помещение, почерневшее от дыма и освещаемое лишь узкими отдушинами, служило местом собрания и совета военачальников племени. В одном углу, где было проделано большое отверстие в крыше, служащее печной трубой, лежал громадный камень, на котором горели поленья. В стену была вделана каменная доска с грубо высеченной на ней фигурой бога племени, который удавливал двух львов. На стенах висели копья и щиты, а также шкуры диких зверей, витые рога и белые черепа животных, очевидно, являвшиеся охотничьими трофеями. Вдоль стен тянулась каменная скамья, которая заканчивалась подле очага, там где стояло высокое каменное сиденье, покрытое медвежьей шкурой. Это было место царя.

Воины, постепенно входя, размещались на скамье.

Один из старейшин племени, взяв Алорко за руку, проводил его к почетному царскому месту.

– Садись здесь, сын Эндовеллико. Ты единственный его наследник и ты достоин стать нашим главой. Мужество и благоразумие твоего отца пребывают в тебе.

Большинство воинов поддержали одобрительными взглядами слова степенного старца.

– Где находится тело моего отца? – спросил Алорко, взволнованный этой простой церемонией возведения на трон.

– С тех пор как взошло солнце, тело находится на лугу, где отец обучал тебя ездить верхом и владеть оружием. Юноши нашего племени охраняют усопшего. Завтра, когда взойдет солнце, будет погребение, достойное столь великого правителя. Засим ты как новый царь дашь нам повеления по поводу дел, касающихся племени.

Алорко посадил грека подле себя. Женщины внесли факелы, так как с наступлением сумерек через узкие отдушины еле проникал бледный и трепетный полусвет. Сестры Алорко с опущенным взглядом и в платьях, расшитых цветами и свободно облекающих их крепкие девичьи фигуры, стали обходить воинов, предлагая им в роговых чашах хмельной медовый напиток и пиво. Некоторые из мужчин пили очень много, не теряя своей степенности. Говорили о деяниях Эндовеллико, точно он умер много лет тому назад, и о великом предприятии, на которое, без сомнения, их поведет его преемник, намекая не раз загадочными словами на дело, подлежащее обсуждению совета на следующий день.

Начался ужин. У кельтиберов не было в обычае, как у приморских народов, есть за столом. Они продолжали сидеть на каменной скамье. Женщины клали подле них пшеничный хлеб, который из-за особой торжественности пиршества заменял собой обычные хлебы из желудиной муки. Другие женщины несли по кругу большую чашу, наполненную кусками жареного мяса, из которого еще сочилась кровь, и каждый воин брал себе кусок концом своего меча. Рога, наполненные питьем, переходили из рук в руки, и грек Актеон принимал их изящным жестом, когда соседи передавали ему чаши с дружественными словами, которые были ему непонятны.

После окончания ужина вошли несколько юношей с трубами и флейтами. Зазвучала своеобразная мелодия, она передавала веселье охоты и ярость, с которой сражающиеся обрушиваются на врага. Гости приходили в возбуждение, и многие из них, более молодые, выскочив на середину покоя, начинали танцевать с ловкостью гимнастов. Это была пляска, которой кельтиберы заканчивали все свои пиршества: буйные телодвижения, являющиеся как бы испытанием для мускулов и проявлением силы. Задолго до полуночи воины разошлись, оставив Алорко и Актеона одних в этом большом, наполненном копотью помещении, где трепетало пламя факелов, окрашивая кровавым отблеском варварские украшения стен. Оба легли спать на постелях из травы, не раздеваясь и с оружием подле себя, как спал весь народ этого племени, всегда опасающийся нападения соседей, привлекаемых многочисленностью их стад.

На рассвете спустились на большой заливной луг, где находился под охраной труп Эндовеллико. Весь народ собрался в этой долине у реки: юноши на лошадях со своими копьями и в полном вооружении; старики, сидя в тени дубов; женщины и дети – подле дровяного костра, на котором лежал труп царя.

Эндовеллико был облачен в свое воинское одеяние. Волосы его спускались по бокам шлема с тройным гребнем. Серебристая борода спадала на панцирь из бронзовой чешуи. Руки, обнаженные и мускулистые, были опущены на кельтиберский меч с коротким клинком, сужающийся к концу, а ноги были покрыты широкими перекрещивающимися ремнями сандалий. Щит, на котором был выгравирован бог племени, сражающийся со львами, служил подушкой для головы покойного.

Когда прибыли Алорко и Актеон, к ним приблизился тот же старик, который накануне приветствовал наследника царя. Этот старейшина был самый мудрый человек племени и много раз давал советы Эндовеллико перед тем, как тот отправлялся в смелые походы. В исключительных обстоятельствах старейшина вспарывал священным мечом живот пленников, чтобы по трепетанию их внутренностей прочесть будущее. В других случаях он отсекал руки побежденным врагам, чтобы посвятить богу племени, и прибивал эти конечности к дверям царской хижины, дабы умилостивить божество. Тайна возвещалась его устами, и весь народ смотрел на него с удивлением и страхом, как на существо, могущее изменить движение солнца и уничтожить в одну ночь чужие посевы.

– Приблизься, сын Эндовеллико, – сказал старейшина торжественно. – Взгляни на свой народ, который избирает тебя как сильнейшего и достойнейшего, чтобы наследовать твоему отцу.

Старец обратил вопрошающий взгляд на многочисленную толпу, и воины выразили одобрение, ударяя в свои щиты и издавая такие же крики, какими они ободряли себя, вступая в бой.

– Теперь ты наш царь, – продолжал старик. – Ты будешь отцом и стражем своего народа. Чтобы закрепить возлагаемую на тебя власть, ты получишь наследие твоего отца… Снимите щит!

Двое юношей поднялись на верхушку костра и, подняв голову Эндовеллико, взяли щит с изображением бога и вручили его Алорко.

– Этим щитом, – сказал старик, – ты прикроешь свой народ от ударов врага… Дайте меч!

Юноши взяли меч, вырвав его из окаменевших рук правителя.

– Опояшь себя им, Алорко, – продолжал старейшина. – Этим мечом ты защитишь нас, и он, как молния, ударит туда, куда последует твой народ для битвы. Приблизься, молодой царь.

Сопровождаемый стариком, Алорко приблизился к дровам, на которых покоился его отец. Юноша отвернулся, чтобы не видеть трупа, боясь пробудить в себе чувство скорби, которое вызвало бы у него слезы в присутствии народа.

– Клянись Нетоном, Аутубелем, Наби, Каулецом, клянись всеми богами нашего племени и всех племен, которые населяют эту землю и ненавидят чужеземцев, прибывших морем, чтобы красть наши богатства. Клянись быть верным твоему народу и всегда следовать тому, что тебе будут советовать военачальники племени!.. Клянись в этом телом твоего отца, от которого скоро не останется ничего, кроме пепла!..

Алорко дал клятву, и воины вторично ударили в свои щиты, издавая возгласы радости.

Старейшина с необычайной ловкостью взобрался на костер и стал искать что-то под панцирем трупа.

– Возьми, Алорко, – сказал старик, спустившись и вручая новому правителю медную цепочку, на которой висел дискообразный предмет из того же металла. – Это лучшее наследство твоего отца: сальвацион[119], который сопровождал его во всех предприятиях. Нет ни единого воина в Кельтиберии, который не носил бы с собой яда, чтобы умереть прежде, чем стать рабом победителя. Этот яд изготовлен мною для твоего отца. Я потратил целый месяц, чтобы извлечь сок из дикого сельдерея, и одна его капля убивает, как молния. Если когда-либо ты будешь побежден, выпей, и ты умрешь прежде, чем твой народ узрит своего царя с отсеченной рукой и служащим рабом неприятелю.

Алорко повесил цепочку на шею, спрятав на груди наследство своего отца, и после этого вернулся к Актеону, под дубы, где сидела группа старейшин.

Юноши, которые остались на лугу, побежали с зажженными факелами вокруг костра. Пламя лизнуло смолистые дрова, и вскоре дым и огонь охватили труп.

Воины племени, прославившиеся своей храбростью и силой, приблизились, гарцуя на своих лошадях вокруг огня.

Размахивая копьями, они хриплыми выкриками перечисляли деяния умершего царя, и народная масса присоединяла к ним свои возгласы. Воины напоминали о бесчисленных сражениях, из которых покойный выходил победителем, о смелых походах, во время которых он ночью нападал на беспечного врага, сжигая его жилища и ставя бесчисленные виселицы с пленными. Говорили о его выдающейся силе, о ловкости, с которой он укрощал самых диких жеребцов, и о благоразумии, которое проявлялось во всех его приказах.

– Он защищал от вражьей руки двери наших домов! – восклицал один из воинов, проносясь галопом, точно призрак среди дыма и пламени.

И толпа кричала с выражением скорби:

– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..

– Его страшились все племена, и имя его было почитаемо, как имя бога!..

Толпа снова повторила несколько раз имя царя, как бы оплакивая его.

– Своим каменным кулаком он убивал быка на бегу и отсекал голову врага одним ударом своего меча.

– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..

И так продолжалось погребение вождя племени. На костре вздымались языки пламени, густой дым загрязнял лазурь неба, а глашатаи, неутомимые в провозглашении доблестей их покойного царя, продолжали скакать вокруг костра, точно черные демоны, увенчанные искрами, заставляя своих коней перепрыгивать через пылающие головни. Когда останки Эндовеллико провалились внутрь костра, скрывшись среди пепла и догорающих поленьев, началось сражение в честь покойного.

Группы конных воинов со щитом на груди и поднятым мечом в руке сблизились и стали яростно сражаться, как будто являлись непримиримыми врагами. Лучшие друзья, братья по оружию, они направляли страшные удары друг против друга с энтузиазмом народа, который превращает битву в развлечение. Чтобы еще более прославить память умершего, должна была пролиться кровь. Лошади падали при столкновении, но всадники продолжали борьбу пешими, сцепляясь в рукопашной, заставляя щиты звенеть от ударов. Когда несколько воинов, залитых кровью, вынуждены были отступить и битва приняла характер нешуточного сражения, причем в схватку ввязались даже женщины и дети, взбудораженные зрелищем, Алорко повелел трубить, давая этим знак к окончанию боя, и сам кинулся в гущу сражающихся, чтобы разнять наиболее упорных.

Погребение кончилось. Рабы сбросили остатки костра в реку, и толпа, увидев, что праздник окончен, подняла в последний раз рога, наполненные пивом, чтобы воздать честь новому царю, а затем стала расходиться по своим селениям.

Военачальники направились к жилищу царя, чтобы держать совет.

Афинянин шел рядом с Алорко, выражая изумление, вызванное варварскими и воинственными обычаями кельтиберов. Так как грек не понимал их языка, военачальники спокойно отнеслись к тому, что он сел на совете подле нового царя и слушал слова, не предназначенные для чужих ушей.

Старейшина-кудесник громко говорил среди почтительного молчания воинов. Актеон догадался, что старик рассказывает о событиях чрезвычайной важности, происшедших за несколько дней до прибытия Алорко. Быть может, речь шла о союзе дружественных племен, некоем выгодном грабительском походе, предпринимаемом смельчаками.

Грек видел, что Алорко слегка погрустнел, словно ему говорили о чем-то неприятном, чему противилось его сердце. Воины пристально смотрели на молодого царя, выражая глазами восторг и согласие со словами старика. Алорко совладал с собой и внимательно слушал речь, а когда она закончилась, то после долгого молчания сказал несколько слов и решительно кивнул.

Суровые военачальники радостно приняли решение своего главы и толпой вышли из царской хижины, спеша поделиться новостью с остальными воинами.

Когда грек и кельтибер остались одни, последний сказал с грустью:

– Актеон, завтра я уезжаю со своими. Я начинаю исполнение обязанностей царя и вождя. Я должен вести мой народ на битву.

– Могу я сопровождать тебя?

– Нет. К тому же я не знаю, куда мы идем. У моего отца был могущественный союзник, которого я не могу тебе назвать, и теперь он призывает меня, не говоря зачем. Весь народ проявляет большое воодушевление по поводу этого похода.

После долгой паузы Алорко добавил:

– Ты можешь оставаться здесь до тех пор, пока пожелаешь. Мои сестры будут повиноваться тебе, как если бы ты был самим Алорко.

– Нет, после твоего отъезда мне здесь делать нечего. За один день я видел достаточно, чтобы познакомиться с кельтиберами. Я возвращаюсь в Сагунт.

– Хорошо тебе, ведь ты можешь вернуться к обычной жизни греков, к пирам Сонники, к сладостному покою этих торговцев. Хотел бы я, чтобы этот покой никогда не нарушился и чтобы для меня было возможно вернуться в дом Сонники в качестве друга.

Оба долго молчали, как бы мысленно взвешивая свои мрачные соображения.

– Ты вернешься из своего похода, нагруженный богатствами, – сказал грек, – и приедешь в Сагунт, чтобы весело истратить их.

– Да будет так! – пробормотал Алорко. – Но я чувствую, что нам никогда больше не придется встретиться, Актеон. Если же мы свидимся, то лишь для того, чтобы проклясть богов, которые заставили нас снова встретиться. Я направляюсь на битву, не зная против кого, и, быть может, мне придется пойти против самого себя, против веления собственного сердца.

Они больше не говорили, боясь высказать свои мысли.

Грек и кельтибер крепко обнялись. Потом, как последний прощальный привет, в знак братской дружбы, поцеловали друг друга в глаза.

Красавица Сонника думала, что потеряла Актеона навсегда. Его внезапный отъезд она объясняла капризом непостоянного афинянина, вечного путешественника, побуждаемого лихорадочной потребностью видеть все новые и новые страны.

Только богам ведомо, куда помчится эта перелетная птица после своего посещения Кельтиберии! Быть может, он останется с Алорко, быть может, станет воевать вместе с этими варварами, и те, покоренные его образованностью и хитрым умом, закончат тем, что создадут ему царство.

Сонника предполагала, что афинянин не вернется, что ее краткая весна любви походила на короткое счастье женщин, которые были близки богам, когда те спускались на землю. Она, столь равнодушно и насмешливо относящаяся к чувствам, проводила дни, плача на своем ложе или бродя по ночам, как тень, по большому саду, останавливаясь у грота, где грек впервые развязал пояс ее туники. Рабы дивились переменчивому и злобному настроению своей госпожи, которая то плакала, как девочка, то, охваченная приступом жестокости, приказывала наказывать каждого слугу, который попадался на глаза.

Но однажды, неожиданно для всех, грек появился перед виллой на запыленной и вспотевшей лошади, отпустил сопровождавших его варваров с суровыми лицами, бросился с распростертыми объятиями к трепещущей Соннике, и все кругом, казалось, ожило. Госпожа улыбалась, сад стал как будто красивее, на террасе ярче сверкали перья редких птиц, веселее звучали флейты, а рабам, теперь избавленным от наказаний, воздух казался более сладким и небо более ясным.

Вилла Сонники вернулась к своему веселому существованию, словно ее хозяйка воскресла. Ночью был устроен в большом внутреннем дворе пир; прибыли приглашенные молодые щеголи, друзья Сонники, и даже философу Эуфобию нашлось место без предварительной встречи с палками рабов.

Сонника улыбалась, обнимая Актеона и слушая его слова, как сладкую музыку. Гости заставили его рассказать о путешествии в Кельтиберию, удивляясь нравам народа, которым правил Алорко. Нахлебник Эуфобий не скрывал своего удовольствия по поводу того, что у него есть столь могущественный друг, и говорил, что отправится на некоторое время к кельтиберам, чтобы спокойно пожить, не прося, как подаяние, хлеба у купцов Сагунта.

Для афинянина вернулась весна любви. Он проводил дни на вилле у ног Сонники, глядя, как она пряла на прялке яркую шерсть или как с помощью рабынь лелеяла свое тело. С наступлением вечера грек и гречанка отправлялись в сад, и ночь застигала их в гроте, крепко прижавшихся друг к другу, слушающих, как сладкую и монотонную мелодию, пение водяной струи, стекающей в алебастровую чашу.

Иногда утром Актеон отправлялся в город, чтобы пройтись по портикам Форума, послушать новости с любопытством грека, привыкшего к многоголосому шуму Агоры.

В одно из таких путешествий он заметил на большой сагунтской площади необычайное волнение. Праздные люди говорили о битвах, а наиболее воинственные горожане вспоминали свои подвиги в последнем походе против турдетанов, явно преувеличивая значимость своих свершений. Мирные торговцы оставляли свои прилавки, чтобы потолковать о тревожных новостях, выражая уныние по поводу возможности скорой войны.

Придя в Сагунт на следующий день, Актеон увидел наверху стен сотни рабов, которые восстанавливали зубцы, поврежденные временем, и заделывали трещины, которые в течение многих мирных лет оставались незамазанными.

Стрелок Мокс был в курсе дел, поскольку только что участвовал в совещания сенаторов. Ганнибал прислал гонца с требованием возвратить турдетанам завоеванные территории и добычу последнего похода. Африканец угрожал с возмутительной заносчивостью, и Республика ответила ему с презрением, отказавшись слушать требования. Сагунт мог повиноваться лишь своему сильному союзнику – Риму и, уверенный в его покровительстве, равнодушно относится к угрозам карфагенянина. Но так как война казалась неизбежной и все боялись молодой горячности и дерзости Ганнибала, два сенатора несколько дней тому назад отплыли из порта, направившись к берегам Италии, чтобы сообщить о происшедшем, ходатайствуя о покровительстве Рима.

По Форуму постепенно распространились эти вести, и толпа насмехалась над Ганнибалом, как над заносчивым юношей, которого необходимо проучить. Он может идти на Сагунт, когда ему угодно. Ведь карфагеняне были изгнаны из Сицилии, были вынуждены покинуть берега Великой Греции, и если после они и одерживали победы в Иберии, то только над варварскими племенами, которые не знали военного искусства и являлись жертвами их коварства. Нападая же на Сагунт, они встретят врага, достойного их, и Рим, могущественный союзник, нападет на них с тыла и уничтожит карфагенян.

Эти рассуждения будоражили город. Стали приходить вести, что Ганнибал выступил в поход и медленно приближается, и поэтому над Сагунтом точно пронесся дух войны, воспламеняя сердца самых благоразумных. Спокойные купцы с глухой досадой миролюбивых людей, видящих свое имущество в опасности, чистили старое вооружение у дверей своих лавок или же спускались к берегам реки, чтобы упражняться во владении оружием. Эти пожилые торговцы смешивались с молодежью, которая с восходом солнца гарцевала на своих лошадях, метала копья или стреляла из луков под руководством Мокса.

Актеон стал проводить дни вне виллы, не обращая внимания на мольбы Сонники, хотевшей всегда видеть его подле себя. Сенат поручил греку командование над пельтастами, легкой пехотой, и во главе нескольких сот босоногих юношей, защищенных лишь льняной кирасой и тростникового щита, он носился по берегам реки, обучая молодежь, как на бегу метать копье или ранить врага, быстро пробегая мимо него и не давая ему времени на ответный удар.

Когда упражнение было закончено, юноши, все в поту, бросались в реку, чтобы набраться сил во время плавания, а грек медленно возвращался на виллу, останавливаясь в самых красивых местах сельской местности.

Однажды днем афинянин обнаружил гончара Эросиона, стоящего у подножия огромного вишневого дерева. Эросион смотрел на самые высокие ветви, с которых по мановению невидимой руки падал дождь красных плодов. С того дня, как Актеон застал юношу за работой над скульптурой по образу обнаженной пастушки, новых встреч не случалось.

Юноша приветствовал афинянина улыбкой.

– Ты больше не работаешь над своим шедевром? – спросил Актеон, с отеческой заботой положив ему руку на плечо. – Ты закончил свою статую?

Юноша безразлично пожал плечами, невольно стряхивая руку:

– Моя работа?.. Не смейся, афинянин. Мне ничего не нужно делать… Зачем мне глиняная скульптура, когда у меня есть живая?

– А где же Ранто?

– Он сидит высоко на том дереве и собирает для меня лучшие вишни. Она лазает, как коза, и не хочет, чтобы я тоже лез. Она боится, что я упаду, и ей будет от этого больно.

Ветви вишневого дерева зашевелились, и проворная, как белка, пастушка спустилась, сверкая обнаженными ногами и неся в подоле туники кучу вишен. Девушка и ее возлюбленный ели их со смехом. Губы окрасились в красный цвет, головы были увенчаны гроздями ягод, а пара вишен на черешках, соединенных между собой, свисала с каждого уха, образуя свежие эффектные серьги.

Актеон улыбался, созерцая эту сильную и красивую юность, которая вела себя так, как если бы жила в безлюдном крае, не заботясь о делах города.

– Но что ты сделал со своей статуей? – спросил афинянин.

Эросион и Ранто рассмеялись, вспоминая прошлую работу.

– Я ее раздавил, – сказал юноша. – Я разнес эту кучу глины, так что брызги полетели, и не намерен прикасаться ни к чему, кроме глиняной посуды… когда решу вернуться к ней.

Он взял пастушку за талию и положил голову на плечо девушки, потерся о ее шею с кошачьей нежностью.

– Зачем работать? – добавил Эросион. – Я провел много дней, стоя на коленях перед проклятой грязью, изо всех сил пытаясь придать ей форму живого тела. Но бесполезно. Грязь – это грязь, и она не может быть плотью. Когда я чувствую своей ладонью мягкость кожи моей Ранто, глупо стараться, чтобы глина обрела мягкость живой плоти. Я не хочу больше мечтать, афинянин. Я доволен тем, что у меня есть.

И с вдохновенной дерзостью он начал нежно обнимать свою подругу в присутствии Актеона.

– Однажды, – продолжал юноша, – я ясно увидел и осознал истину. Ранто была обнажена передо мной. Обуреваемый своими амбициями, я видел в ней только модель, но в тот день я увидел прекрасную деву. К чему стремиться к славе, когда передо мной было счастье?.. Даже если бы мне удалось сделать большую статую, чего бы я этим добился? Чтобы люди говорили после моей смерти «вот шедевр, созданный Эросионом из Сагунта»? Но при жизни я бы этого не услышал. Моя жизнь прошла бы в страданиях и в тяжелом труде… Нет, лучше жить и радоваться. В тот день я одним ударом кулака сокрушил статую и обнял Ранто. Любить друг друга лучше, чем тратить время на дурацкую грязь. Верно, Ранто?

И они снова начали нежно обниматься, не обращая внимания на присутствие афинянина. В этом угадывалась великая трансформация отношений этой пары: в новых рассуждениях юноши и в огне, который горел в глазах пастушки. Любовный жар, казалось, изменил контуры ее тела, придав каждой линии сладострастную прелесть женщины, нежную податливость и гибкость, которой не было раньше.

– Я забыл об искусстве, и мы счастливы, – продолжал юноша. – Было бы безумием бежать в Грецию, оставив здесь это сокровище, о котором я не помышлял. Мы проводим время, бродя по полям. В рощах есть тайные уголки с завесами из листьев, благоухающие и темные убежища, которым позавидовала бы Сонника Богачка в садах своей виллы. Когда мы чувствуем голод, мы доим коз Ранто, опустошаем улей или залезаем на деревья в поисках плодов. Это чудесное время: вся сельская местность усеяна плодоносными вишневыми деревьями.

Он остановился, полагая, что сказал слишком много. Возможно, Ранто легким движением толкнула его за то, что он так разоткровенничался. После этого Эросион добавил умоляющим тоном:

– Ты добр, афинянин. Ранто и я смотрим на тебя как на старшего брата с тех пор, как увидели тебя на Змеиной дороге. Ничего не говори ни моему отцу, ни Соннике. Пусть мы будем счастливы в этой жизни, достойной богов.

Актеон испытывал некоторую зависть к счастью этих молодых людей, которые беззаботно любили друг друга посреди полей, под деревьями, как здоровые и красивые животные, которые полностью доверились своему чувству.

– Сагунт будет осажден. У нас назревает война. Разве вы этого не знаете?

– Мы не думаем об этом, – сказал Эросион с жестом презрения. – Меня интересует только Ранто.

– А твой город?.. Разве тебя не волнует его судьба?

– Меня больше волнуют поцелуи моей пастушки. Пока есть любовь, солнце и плоды, какое мне дело до всего остального в мире?

– Ты не любишь в свою отчизну, неблагодарный?

– Сейчас я люблю только вишни и эти красные и нежные губы, подобные спелым вишням.

Они распрощались, и Актеон какое-то время вспоминал об этой встрече. Веселая беспечность любящей пары вызывала у него зависть.

Прошли летние месяцы. Виноградные грозди созревали, а поселяне радовались, глядя на урожай, скрытый под зелеными ветками. Но время от времени, как заунывные звуки трубы, доносились вести о Ганнибале, о его победах над туземными племенами, которые не хотели подчиниться ему, и о дерзких требованиях, предъявляемых им Сагунту.

Актеон предчувствовал близость войны, и хотя последняя всегда являлась его главным средством заработка, но теперь она печалила его. Он чувствовал любовь к этой прекрасной, как Греция, земле. Его душа, проникшаяся сладостным покоем плодородных нив и богатого трудолюбивого города, тосковала при мысли, что это мирное существование будет нарушено. Его жизнь протекла среди борьбы и приключений, но теперь, когда он, богатый и счастливый, желал покоя в уголке, где думал окончить свои дни, то война, как забытая, несвоевременно явившаяся любовница, снова вернулась к нему, незваная, толкая его снова на жестокость и разрушение.

Однажды вечером в конце лета Актеон думал об этом, направляясь в город. В косых лучах солнца сверкали, точно золотые точки, крохотные пчелы, ищущие лесных цветов. Сборщицы винограда пели в виноградниках, склонившись над своими корзинами.

Неожиданно грек увидел одного из рабов, которых Сонника держала на своих складах в Сагунте, бегущего со стороны города.

Раб остановился, запыхавшись, перед Актеоном и едва мог говорить от усталости. Его отрывистые слова выражали ужас. Ганнибал приближается со стороны Сетабиса[120]. В город начинает стекаться испуганный сельский люд со своими стадами. Они не видели врага, но бежали, напуганные рассказами беглецов, которые прибывали с пограничных сагунтских владений. Карфагеняне перешли границу. Это люди со свирепыми лицами и странным вооружением. Они окружают селения и предают их огню. Раб спешил предупредить свою госпожу, чтобы она переселялась в город. И он снова пустился бежать по направлению к вилле Сонники.

Грек поколебался минуту, думая вернуться к своей возлюбленной, но в итоге поскакал галопом к городу. Он отправился на поиски горной дороги, которая соединяла Сагунт с городами в глубине материка и, разделяясь на две, вела к Сетабису и Дении.

Достигнув дороги, Актеон стал встречать беглецов, о которых говорил раб. Они, точно наводнение, наполняли тракт. Мычали под бичами стада, пробираясь среди повозок. Женщины бежали, неся на головах большие узлы и таща своих ребятишек, держащихся за складки их туник. Мальчики подгоняли лошадей, нагруженных мебелью и одеждой, а также всем, что попалось под руку в торопливых сборах при бегстве. Овцы прыгали по краям дороги, спасаясь от колес, которые касались их шерсти, грозя раздавить животных.

Грек, едущий против течения беглецов, медленно двигался со своей лошадью навстречу повозкам и стадам, поселянам и рабам, среди которых смешивались люди различных народностей и терялись члены одной семьи, призывая в отчаянии друг друга сквозь облака пыли.

Многочисленная толпа беглецов стала редеть. Мимо Актеона проходили отставшие. Это были несчастные старухи, которые плелись нетвердым шагом, таща на спинах корзины, заключающие в себе все их достояние. Так же плелись старики, обремененные тяжестью горшков и одежды. Попадались больные, которые с трудом тащились, опираясь на палку. Виднелись потерянные животные, которые блуждали между ближайшими оливковыми деревьями и внезапно, точно почуяв, где хозяин, пускались бегом через поля. На придорожных камнях сидели дети, которые плакали, видя, что они покинуты своими.

Вскоре дорога совершенно опустела. Вдали затерялся хвост беглецов, и Актеон видел пред собою лишь узкий язык красноватой земли, извивавшийся по косогорам, и ни единого существа, которое бы своим силуэтом нарушало однообразие дороги.

Топот его лошади раздавался, как отдаленный гром, в полной тишине. Казалось, что природа замерла, чувствуя близость войны. Столетние оливковые деревья и громадные смоковницы, величаво раскинувшись на склонах гор, словно зеленые купола, оставались неподвижными, как бы пораженные приближением чего-то, что вынуждало народ покинуть их жилища.

Актеон проехал одно селение. Хижины заперты, улицы безмолвны. Ему показалось, что изнутри одного дома раздается слабый стон: какой-нибудь больной, покинутый своими второпях бегства. Затем он миновал большую запертую виллу. За высокими глиняными стенами отчаянно выла собака.

Далее снова безмолвие, тишина, отсутствие жизни, оцепенение, которое, казалось, распростерлось над полями. Спускалась ночь. Вдали слышался как бы катящийся и смягченный расстоянием глухой гул, похожий на рев невидимого моря, переходящий в шум наводнения.

Грек свернул с дороги. Лошадь его стала взбираться по обработанному склону горы, вонзая копыта в красноватую землю виноградников. С высоты взгляд охватывал большую часть окрестности.

Последние отблески солнца окрашивали оранжевым цветом откосы гор, среди которых извивалась дорога, а на последней сверкали, точно ручьи искр, кирасы всадников, которые ехали с видимой осторожностью, как бы исследуя местность. Актеон узнал их: это были нумидийцы в белых развевающихся плащах. Смешиваясь с ними, скакали другие воины менее внушительного роста, которые размахивали копьями, гарцуя на своих маленьких лошадях. Грек улыбнулся, узнав амазонок Ганнибала, знаменитый отряд, который он видел в Новом Карфагене, составленный из жен и дочерей воинов. Предводительницей была храбрая Асбитэ, дочь Хиарбаса из племени гарамантов[121].

Позади этой группы на большом протяжении дорога оставалась пустынной, но на самом горизонте, точно темное чудовище, подвигающееся извивающимися движениями гадины, выступало войско: бесчисленная толпа, над которой сверкали копья, точно огненная полоса, прерываемая местами темными пятнами, которые приближались, словно движущиеся башни. Это были слоны.

Внезапно позади войска как бы взошло солнце, чтобы осветить его путь. Горизонт вспыхнул, вырисовывая на красноватом фоне резные очертания громадной толпы. Это горела деревня. Полки Ганнибала, составленные из наемников всех стран и туземных варварских народов, желали привести в ужас неприятельский город, поэтому, как только вступили в сагунтские владения, сейчас же стали опустошать поля и сжигать жилища.

Актеон побоялся быть замеченным нумидийцами и амазонками и, спустившись с горы, резво поскакал к Сагунту.

Когда он добрался до места, город уже был заперт на ночь, и афинянину пришлось вызвать своего друга Мокса, чтобы открыли ворота.

– Ты их видел? – спросил лучник.

– Они будут под нашими стенами прежде, чем пропоют первые петухи, – ответил Актеон, направляясь в город, который теперь представлял собой необычное зрелище.

Улицы были освещены огнями. Факелы из древесной смолы горели в дверях и на окнах. Толпа беглецов теснилась на площадях, заполняя портики и располагаясь у дверей жилищ. Весь сагунтский народ устремился в город.

Форум был превращен в лагерь. Стада, стиснутые среди колоннад, не имея места, чтобы двигаться, ревели и стучали копытами. Овцы прыгали по ступеням храмов. Семьи поселян готовили на мраморе пищу в своих чугунках, и блеск многочисленных огней, отражаясь в фасадах домов, казалось, сообщал всему городу трепет тревоги. Городское начальство удаляло пришельцев, расположившихся на улицах и мешающих движению, помещая их в домах богачей вместе с рабами или же препровождая в Акрополь, где они могли разместиться в бесчисленных зданиях. Туда же поднимались и стада – при свете факелов, между двумя рядами почти голых мужчин, которые били палками быков, когда те хотели укрыться на откосах священной горы.

Слышался гул толпы, раздавался рев труб, призывающих граждан к формированию отрядов для защиты стен. Мужчины выходили из домов, вырываясь из объятий жен и детей. Эти решительные люди были купцами, одетыми в бронзовые латы, с лицом, прикрытым греческим шлемом, увенчанным громадным щетинистым гребнем из конских волос. Они величественно подвигались среди толпы поселян, с луком в руке, копьем у плеча и мечом, касающимся их обнаженных ног, прикрытых ниже колена медными кнемидами[122]. Юноши втаскивали на стены громадные камни, чтобы кидать их в осаждающих, и подсмеивались над тем, что им помогали женщины, которые хотели принимать участие в сражениях. Старики с солидными бородами, богатые граждане из числа сенаторов, шествовали, сопровождаемые рабами, которые несли множество копьев и мечей, и раздавали оружие наиболее сильным поселянам, предварительно спрашивая их, свободные ли они люди.

Город, казалось, был доволен. Скоро придет Ганнибал!.. Более отважные с искренним сожалением выражали сомнение в том, чтобы африканец дерзнул предстать перед стенами. Но он уже был там, и все радовались, думая, что карфагеняне потерпят поражение перед Сагунтом и что Рим поспешит на помощь городу.

Сагунтские послы были уже там, в Риме, и римляне не замедлят прислать свои легионы, которые разгромят осаждающих. Некоторые в своем оптимистическом восторге, склонные к вере в чудеса, считали, что посредством вмешательства богов великое дело совершится через несколько часов и что, как только займется день и армия Ганнибала растянется перед Сагунтом, на лазоревом горизонте Сукронского залива сразу появятся бесчисленные паруса – флот, везущий непобедимых воинов Рима.

Почти весь город был на стенах. Собралась такая многочисленная толпа, что многие цеплялись за зубцы стен, чтобы не свалиться вниз.

За стенами царил полнейший мрак. Тишину нарушали испуганные лягушки, наполняющие пресноводные пруды, соединенные с реками, и собаки, которые бродили по окрестности, беспрерывно лая. Чувствовалось присутствие невидимых существ, которые шевелились во мраке, окружающем город.

Тьма увеличивала мучительную неизвестность, которая томила людей, стоящих на стенах. Вскоре во мраке сверкнула точка света; вслед за ней – другая. И еще, еще в различных местах, на некотором расстоянии от города. Это были факелы, которые указывали путь вражеским всадникам. В этих красноватых пятнах света виднелись движущиеся силуэты людей и лошадей. Вдали, на вершинах некоторых гор горели костры, служащие, без сомненья, сигналами отставшим войскам.

Эти огни положили конец спокойствию более нетерпеливых. Некоторые юноши не могли оставаться в бездействии со своим луком и, натянув его, стали пускать стрелы. Вскоре им ответили из темноты. Над головой толпы раздался свист, и с ближайших к стене домов слетело с большим шумом несколько черепиц. Это были камни, метаемые осаждающими из мрачной глубины.

Так прошла ночь. Когда запели петухи, предвещая рассвет, большая часть многолюдной толпы уснула, устав от напряженного исследования мрака, в котором глухо гудел невидимый враг.

С наступлением дня сагунтцы увидели все войско Ганнибала, стоящее лицом к стенам со стороны реки. Актеон, исследовав расположение полков, уже не мог более улыбаться.

«Он хорошо знает местность, – говорил грек про себя. – Он воспользовался сведениями, полученными во время своего посещения города, и в темноте сумел занять единственное место, с которого можно напасть на Сагунт».

Вся сторона горы была свободна от неприятеля. Его войско расположилось между рекой и местностью, находящейся ниже города, занятой фруктовыми садами, загородными домами, красивым предместьем, которым так гордились богачи Сагунта.

Воины Ганнибала сновали по роскошным виллам. Готовя себе утреннюю трапезу, эти варвары ломали дорогую мебель, чтобы развести огонь. Они брали дорогие ткани, которые попадались им под руку, и рубили стройные и красивые садовые деревья, чтобы сделать себе более удобные палатки. По другую сторону реки на громадном поле расположились группы всадников, заняв покинутые при приближении врага селения, виллы, бесчисленные постройки, которые виднелись среди зелени бескрайней плодородной долины.

Но что в первую очередь привлекло внимание сагунтцев, пробуждая в них детское любопытство, так это слоны. Они стояли в ряд по ту сторону реки, громадные, пепельно-серые, точно опухоли, выступившие из недр земли в течение ночи. Слоновьи уши, выкрашенные в зеленый цвет, висели, точно веера, а шевелящиеся хоботы казались гигантскими пиявками, стремящимися всосать в себя лазурь неба. Погонщики с помощью воинов снимали со спин слонов четырехугольные башни и скатывали попоны, которыми покрывались бока этих животных во время сражения. Слонов оставляли гулять на свободе, точно плодородная долина являлась для них огромным загоном. Погонщики были уверены, что здесь будет место долгой стоянки и что еще не скоро понадобится помощь ужасных гигантов, столь ценимых в боях.

Подле слонов на берегу реки помещались военные машины: стрелометы, тараны, осадные башни, сложные сооружения из дерева и бронзы, передвигаемые запряженными попарно волами, огромными, с витыми рогами.

Почва, точно страдая сыпью, покрылась пузырями различных цветов – палатками, сделанными из ткани, соломы либо из кожи: коническими, четырехугольными, но в большинстве круглыми, как муравейники. Вокруг палаток волновались многочисленные войска.

Сагунтцы с высоты своих стен наблюдали за армией неприятеля, которая, казалось, наполнила всю равнину и к которой беспрерывно присоединялись новые толпы, пешие и конные, прибывающие со всех дорог, как бы скатывающиеся с вершин ближайших гор. Это было скопление разнообразных рас, различных народов, странная смесь одежд, племен и типов внешности, и те сагунтцы, которые благодаря своим путешествиям знали все эти разновидности, знакомили с ними своих удивленных сограждан.

Всадники, которые, казалось, летали, еле держась на своих маленьких лошадях, были нумидийцы – африканцы женоподобного вида, прикрытые белыми тканями, в женских серьгах и туфлях, надушенные, с подведенными черной краской глазами. Они стремительно вступали в бой и сражались на скаку, с большим искусством используя копье.

Вокруг костров, горящих в садах, сновали ливийские негры, атлетически сложенные, с курчавыми волосами и ослепительно сверкающими зубами. Они улыбались с глупым довольством, видя свои тела прикрытыми дорогими, только что награбленными тканями, и, едва отдаляясь от огня, сейчас же начинали дрожать, как будто свежесть раннего рассвета жестоко мучила их.

Эти люди с темной и блестящей кожей, редко виденные в Сагунте, возбуждали любопытство горожан почти так же, как и амазонки, которые отважно скакали вблизи стен, чтобы лучше рассмотреть город.

Амазонки были молоды и стройны, с загорелой кожей. Их волнистые волосы спадали из-под шлема, точно варварское украшение. Единственным их одеянием была широкая туника с разрезом по левой стороне, оставляющим открытыми их сильные ноги, крепко сжимающие бока лошади. На некоторых был надет нагрудник из чешуйчатой бронзы, также открытый по левой стороне, чтобы удобнее было сражаться, и позволяющий видеть округлость грудей, упругих и твердых от физических упражнений. Эти женщины ехали без седла на своих сильных и диких лошадях, правя ими посредством легкой уздечки, и животные, мчась кучно, кусались и лягались, побуждая этим друг друга к отчаянной скачке. Амазонки приближались к стенам, смеясь и перекидываясь словами, непонятными сагунтцам, размахивали своими копьями и щитами, а когда в них пустили тучу стрел и камней, умчались прочь во всю прыть, поворачивая голову, чтобы еще раз показать свои насмешливые лица.

Осажденные различали среди темной многочисленной толпы воинов броню некоторых всадников, сверкавшую как золото. Это были карфагенские полководцы, богачи Карфагена, которые сопровождали Ганнибала: сыновья зажиточных купцов, отправляющиеся в поход скорее как пастухи для овец, чем как вожди для воинов. Одетые в металл с головы до пят для предохранения от ран, они, как и положено купцам, более интересовались захватом и распределением добычи, чем поиском славы в сражениях.

В стороне от карфагенян знатоки различали с городских стен другие отряды осаждающей армии. Например, люди с кожей молочного цвета, с вислыми усами и рыжими волосами, связанными узлом на макушке, были галлы. Они снимали с себя одежду и высокие сапоги из невыделанной кожи, чтобы искупаться в реке. Другие воины – бронзовые и настолько худые, что их кости выступали, почти прорывая кожу, – были африканцы из оазисов великой пустыни, таинственные люди, которые дробью своих барабанчиков заставляли спускаться луну и, играя на флейте, вынуждали танцевать ядовитых змей.

Среди осаждающих также виднелись крупные лузитаны с крепкими, как колонны, ногами и широкими плечами. А вот жители Бетики, днем и ночью неразлучные со своими обожаемыми лошадьми, и так всю жизнь. Вот враждебные кельтиберы, косматые и грязные, щеголяющие своими рубищами. Вот северные племена, которые поклонялись одиноким камням и при свете луны собирали таинственные травы для колдовства и приготовления любовных напитков. Словом здесь собрались все люди, имеющие жестокий нрав вследствие постоянной борьбы с голодом. Это были варварские породы, о которых рассказывали ужасные вещи, считая их способными пожирать после сражения трупы побежденных.

Балеарские пращники вызывали смех своей варварской надменностью. На стенах толковали о необычайных нравах, которые царили на Балеарских островах, и толпа разразилась смехом, глядя на этих людей, почти нагих, держащих в руке палку с заостренным концом, которая заменяла им копье, и имеющих три пращи: одну – обмотанную вокруг головы, другую – висящую у пояса и третью – в руке. Пращи эти были сделаны из конского волоса, тростника и воловьих жил. Их использовали попеременно в зависимости от расстояния, на которое следовало метать снаряды.

Эти люди жили на своих островах в суровых условиях – в пещерах или в щелях между скалами, упавшими друг на друга, а обращению с пращой обучались с детства. Родители клали хлеб на некотором расстоянии от детей, и дети не могли его съесть, пока не сбивали метко брошенным камнем. У балеарцев было две страсти: хмельные напитки и женщины. На войне они пренебрегали пленными, за которых могли бы получить хороший выкуп, первым делом захватывая женщин, и зачастую могли обменять шестерых сильных рабов на одну рабыню.

На Балеарских островах не знали золота и серебра. Старейшины, догадываясь о пагубном влиянии денег, запретили ввозить монеты, поэтому балеарские пращники, находясь на службе у Карфагена и не имея возможности привезти заработок домой, тратили все на выпивку или щедро платили блудницам, грязным и жалким, следовавшим за армией.

Местные обычаи балеарцев очень веселили сагунтцев. По уверениям тех путешественников, кто посещал острова, на свадьбе у балеарцев было принято, чтобы новобрачная доставила удовольствие всем гостям, отдавшись им прежде, чем мужу. А на похоронах труп колотили до тех пор, пока все кости не превращались в обломки, после чего тело запихивали в узкую урну и закапывали под кучей камней.

Но как только разговор заходил о балеарских пращах, становилось не до смеха. Эти пращи были ужасны. Они кидали на большое расстояние мелкие снаряды из обожженной глины, имевшие острые концы и снабженные издевательскими надписями, адресованными тому, кто получит удар. А в сражениях балеарцы метали камни с такой силой, что их не могла выдержать лучшая кованая броня.

Позади этой многочисленной воинственной толпы бродили оборванные женщины всех рас и голые, исхудалые ребятишки, не знающие своих отцов. Нахлебники войны, которые шли в хвосте армии, чтобы воспользоваться добычей победы. Женщины старели еще в ранней молодости от переутомления и побоев и умирали, брошенные на краю дороги. Дети смотрели, как на отцов, на всех воинов своей нации, несли на плечах во время переходов дрова или походные котелки, а в минуты жестокого сражения, когда тело сливалось с телом, проскальзывали между ногами врагов, чтобы кусать их, как бешеные ласки.

На стене Актеон встретил Соннику, смотревшую на вражеский стан, озаренный первыми солнечными лучами. Прекрасная гречанка бежала в Сагунт накануне ночью, сопровождаемая рабынями и стадами, перевозя в свой торговый дом часть богатств виллы. Но нельзя было перевезти само жилище с его живописью и мозаикой, дорогую мебель и всю роскошную столовую посуду, которые должны были достаться победителю.

И гречанка, и грек видели сквозь листву садов террасу виллы с ее статуями, голубиную башню и кровли домов для рабов, где лазило несколько человек, точно еле заметные насекомые. Там были грабители. Быть может, они забавлялись, пуская стрелы в азиатских птиц со сверкающими перьями и избивая рабов, больных и старых, вынужденно покинутых во время бегства. Над платанами сада поднимался дым костра. Гречанка и ее возлюбленный угадывали, что там происходят разрушение и грабеж. Соннику охватывала грусть, но не от того, что она теряла часть своих богатств, а от сознания, что варвары убивают ее любовь, разрушая места, которые были свидетелями первых тревог и первых вспышек страсти с афинянином.

Настало утро, и сагунтский народ закричал от негодования. По Змеиной дороге шло несколько групп пьяных проституток в обнимку с вражескими воинами. Это были волчицы порта, презренные куртизанки, которые проводили ночи подле храма Афродиты и которым воспрещался вход в город. Когда в порту появились первые карфагенские всадники, волчицы с восторгом последовали за ними. Привыкшие к грубым ласкам людей всех наций, они не удивились присутствию этих воинов, столь разных по костюму и племенам. Сухопутные волки ничем не отличались от морских волков. Проститутки обожали сильных мужчин, хищников, которые сокрушали их в своих когтях. Вот почему эти волчицы шли за карфагенянами в воинский лагерь, довольные в глубине души тем, что могут безнаказанно приблизиться к городу и поиздеваться над осажденными жителями, выплеснуть ненависть, накопившуюся в течение многих лет унижения.

Куртизанки пели, как сумасшедшие, покачиваясь в жадных и трепещущих желанием руках воинов, которые оспаривали их, точно стремясь растерзать. Волчицы упивались дорогими винами из амфор, захваченных на виллах, накидывали на свои плечи ткани с золотым шитьем, за минуту пред тем украденные. Нумидийцы смотрели на своих новых подруг влажными глазами газелей, увенчивая этих женщин венками из полевых цветов, а проститутки, разражаясь пьяным хохотом, ласкали волокнисто-курчавые головы эфиопов, смеявшихся в ответ, как дети, и показывающих свои острые зубы людоедов.

Волчицы порта предавались любви под деревьями, возле длинных рядов лошадей, привязанных к углам палаток, выставляя свою наготу и этим как бы нанося циничное оскорбление осажденному городу, а сагунтцы, которые оставались бесстрастными пред лицом многочисленной армии врага, дрожали от гнева за бойницами стен при виде оскорбления, наносимого им куртизанками.

– Несчастные!.. Дуры!.. Безмозглые самки!..

Их поносили горожанки, бледные от ярости и, казалось, готовые соскочить вниз, чтобы напасть на проституток, а те хохотали, лежа навзничь на траве, обнажив свои тела и как бы призывая всю вражескую армию насладиться.

Новый повод для негодования заставил снова накалиться страсти на стенах Сагунта: некоторые из горожан узнали одного карфагенского воина, который ехал впереди группы всадников. Его прекрасное умение сидеть верхом, спокойная важность, с которой он держался в седле, словно пришитый, многим напомнили великолепное шествие праздника в честь Минервы. Когда же воин соскочил с лошади и снял шлем, вытирая пот, все узнали это лицо, издав крик негодования. Это был Алорко. Еще и он!.. Очередной неблагодарный по отношению к городу, осыпавшему этого варвара вниманием и почестями! Его долг царька заставил забыть братский прием Сагунта!

И горожане, ослепленные гневом, стали целиться из луков в Алорко, но стрелы не могли достигнуть места, где расположились лагерем кельтиберы.

Однако раздосадованная толпа вскоре смогла немного приободриться: горожане на стене расступались, когда к ним величественной поступью приближался Тэрон, жрец Геркулеса, смотревший на врага и равнодушный к народному обожанию, которое его окружало.

Сагунтцам казалось, что они видят самого Геркулеса, который покинул свой храм в Акрополе, чтобы снизойти на стены. Жрец шел почти обнаженный, только громадная львиная шкура покрывала его. Когтистые лапы лютого зверя соединялись на груди Тэрона, а голова была увенчана, как шлемом, львиным черепом, оставленным в шкуре. Львиная голова была со щетинистыми усами, острыми зубами и желтыми стеклянными глазами, которые сверкали среди непокорной золотистой гривы. В правой руке жрец держал без малейшего усилия дубовый ствол, который служил ему дубиной, как божественному Гераклу.

Тэрон был выше всех вокруг на целую голову. Толпа любовалась его округлыми и сильными грудными мышцами, похожими на щиты, и его руками, на которых выступали вены и жилы. Казалось, это виноградные лозы вьются под кожей по мускулам, а ноги напоминали колонны. Он был так мускулист, что его голова выглядела маленькой посреди могучих плеч. Грудь его при вздохе издавала звук, как кузнечные меха, и все люди отступали, боясь прикоснуться к этому живому механизму, такому же сильному, как осадная машина, кидающая громадные камни.

Молодые щеголеватые друзья Сонники, которые даже в этот решительный час не забыли накрасить лицо, следовали за ней и призывали толпу расступиться.

– Привет тебе, Тэрон! – закричал Лакаро. – Посмотрим, что станет делать Ганнибал, когда встретит тебя в бою.

– Приветствуем сагунтского Геркулеса! – кричали другие молодые щеголи, чуть не падая в обморок от восторга и опираясь на своих мальчиков.

Гигант смотрел на лагерь, где начинали раздаваться звуки труб и собирались воины, чтобы строиться в отряды. К городским стенам стали приближаться пращники, благоразумно держась под защитой зданий и рельефа местности. Должно было начаться сражение. На стенах сагунтские стрелки натянули луки, а юноши подтаскивали поближе камни, чтобы скидывать на врага. Старики заставляли женщин удалиться, а возле одной из лестниц, ведущих со стены вниз, среди небольшой группы разглагольствовал философ Эуфобий, не обращая внимания на негодование слушателей.

– Прольется кровь! – кричал он. – Вы все погибнете. И из-за чего?.. Я вас спрашиваю: что вы выиграете, не подчинившись Ганнибалу? У вас всегда будет повелитель, и лучше быть друзьями Карфагена, чем Рима. Осада затянется, и вы умрете с голоду. Я буду последним из тех, кто выживет, так как мне издавна знакомы лишения, как верные друзья. Но вторично спрашиваю вас: зачем вам быть в союзе с римлянами, а не с карфагенянами? Живите и наслаждайтесь! Предоставьте мясникам проливать кровь и прежде, чем вздумаете убивать людей, поучитесь у своих мудрецов. Если бы вы не пренебрегали моей мудростью, если бы вместо того, чтобы презирать меня, следовали моим советам, вы бы не очутились запертыми в своем городе, как лиса в западне.

Хор проклятий и ряд грозящих кулаков были ответом философу.

– Паразит! Нищета поработила твой дух и заставила тебя думать только о своей шкуре! – кричали ему. – Ты хуже тех волчиц, которые продаются варварам.

Эуфобий, заносчивость которого росла по мере возбуждаемого им негодования, хотел возразить, но сдержался, заметив темную тень, заслонившую ему свет. Гигант Тэрон стоял перед ним, глядя на него с таким же презрением, как смотрел на слонов, которых осаждающие держали за рекой. Он слегка поднял свою левую руку, как бы намереваясь отбросить щелчком насекомое, и лишь только коснулся лица наглого философа, как тот упал на лестницу стены с окровавленной головой. Эуфобий безмолвно, без малейшей жалобы, скатывался по ступеням, как человек, привыкший к подобным ласкам и убежденный в том, что страдание преходяще.

В то же мгновение туча черных точек, точно стая птиц, просвистела над стенами. Слетели черепицы, отскочили куски штукатурки зубцов, и некоторые из стоявших на стене свалились с разбитой головой. Из бойниц, как стремительный ответ, полетели камни и стрелы. Началась оборона города.

Ганнибал ворочался среди разноцветных покровов своего ложа, тщетно борясь с бессонницей.

Петухи возвестили полночь, нарушая своим криком тишину лагеря, а военачальник продолжал бодрствовать, закрыв глаза, но не будучи в силах уснуть. Его бессонницу усугубляла песня соловья, поселившегося на большом дереве, к ветвям которого крепился купол его палатки.

Глиняный светильник освещал груду предметов, лежащих вокруг ложа. На полу сверкали кирасы, поножи и шлемы, прикрытые кусками дорогих тканей, награбленных в сагунтских виллах. Греческая мебель, сосуды с благовониями, украшенные изящной гравировкой, ковры с мифологическими сценами были свалены вместе с плетьми из невыделанной кожи, щитами из шкуры гиппопотама и потрепанной одеждой Ганнибала, который настолько же был небрежен в отношении своего костюма, насколько заботился о блеске оружия.

Греческие вазы художественной работы он использовал для самых обычных нужд. Алебастровая чаша, прикрытая щитом, служила сиденьем. Большую вазу из красной глины, на которой греческий художник искусно изобразил приключения Ахиллеса, африканец с презрением употреблял для своих низменных отправлений. Куски статуй и колонн, в ярости разбитых захватчиками, были свалены на землю, служа сиденьями для полководцев, когда они держали совет в палатке военачальника. Все это было добычей, захваченной и испорченной в лихорадке грабежа, причем только незначительная часть добычи досталась военачальнику, который чувствовал презрение к произведениям искусства, которые были сделаны не из драгоценных металлов.

Он смеялся над богами этой страны так же, как над богами своей родины и всего мира, и плевал на мрамор, изображающий божеств, которые теперь заполонили лагерь, словно это были куски камня, годные лишь для метания катапультами против врага.

Охваченный порывом нервного возбуждения, не дававшего ему уснуть, Ганнибал повернулся на постели, и свет лампы упал прямо на его лицо. Это был уже не тот кельтиберский пастух, косматый и дикий, которого Актеон встретил в порту Сагунта. Теперь африканец принял свой истинный облик: юноши среднего роста с пропорциональным и крепким телом, без излишней мускулатуры, но воплощающим стальную закалку и жизненную силу, способную в исключительных случаях на предельное напряжение, чтобы совершать невозможное. Цвет его лица был слегка смуглый, а волосы, короткие и крупно вьющиеся, ложились вокруг головы, образуя нечто вроде черной и блестящей чалмы, совершенно покрывая его лоб и оставляя открытыми мочки ушей, с которых свисали серьги в виде больших бронзовых дисков. Борода его была густой и волнистой, нос – правильным, но слегка крупным, а глаза, большие и надменные, глядели всегда в сторону с выражением затаенного коварства и предельной сосредоточенности. Мускулистая шея обыкновенно склоняла голову направо, точно он прислушивался к окружающим его звукам.

Одет он был в простую одежду, поношенную и грязную, как у любого кельтибера, храпящего в соседних палатках, а отличали его только два широких золотых браслета на запястьях, сверкавшие, как знак власти.

Уже более месяца находился Ганнибал под стенами Сагунта, не добившись никакого успеха. В минувший день африканец безрезультатно задействовал свои метательные машины, и из-за этой неудачи у него случилось мучительное напряжение нервов, так что он, оставшись один, почувствовал, что не может уснуть. Как будто избалованный сын богини Победы, он легко покорял самые дикие народы Иберии на открытой, неукрепленной местности, заставлял своих слонов подниматься на вершины самых высоких гор, переходил реки, вырубал леса, чтобы видеть воинственные полчища врагов побежденными и склоненными перед ним, как перед божеством. И первый раз в жизни африканец столкнулся с упорным противником, который под защитой своих стен издевался над ним и не позволял приблизиться ни на шаг.

Город торговцев и земледельцев, который Ганнибал так внимательно изучил, глядя с презрением на его богатства и изнеженность, грозил покончить с его счастливой звездой, и африканец, видя Сагунт несокрушимым и думая о своих карфагенских недругах, о негодовании Рима и о времени, которое бесплодно уходило, не принося никакого успеха, испытывал серьезное беспокойство.

Он хорошо знал слабое место Сагунта. Метательные орудия были помещены перед нижней частью города, примыкающей своими стенами к долине, на ровной и открытой местности, позволявшей приблизить тараны. Но лишь только вперед вывигались сотни голых людей, тащивших тяжелые орудия, как на них падал такой дождь стрел, что те из них, которые не оставались пронзенными на земле, вынуждены были обращаться в бегство.

Несколько раз под защитой щитов, которые двигались на колесах и скрывали карфагенских стрелков, удавалось приблизить тараны к подножию стены. Но из-за того, что стена города с этой стороны была наиболее уязвима, она имела каменное основание. В отличие от других стен Сагунта, которые находились выше по склону горы и были глинобитными, здесь каменная кладка отличалась особой прочностью, и напрасно бронзовые головы таранов бились об нее, приводимые в движение сотнями рук. Дождь стрел и камней падал на атакующих, разбивая щиты, которыми они прикрывались. Большая башня господствовала над всей территорией, и с ее стен осажденные сеяли в рядах врага смерть. Причем, не ограничиваясь этим, отважные сагунтцы не раз выходили за пределы стен, поражая карфагенян.

Каждая такая вылазка стоила больших потерь армии Ганнибала. Африканцы начинали поговаривать с суеверным страхом о гиганте, одетом в львиную шкуру и вооруженном огромной дубиной, сделанной из целого древесного ствола, который выступал в первых рядах сагунтцев и при каждом ударе этой дубиной прокладывал широкую просеку среди атакующих. Эфиопы видели в нем божество, ужасное и кровожадное, как те боги, которым они поклонялись в своих оазисах. Кельтиберы уверяли, что это Геркулес, сошедший с Олимпа, чтобы помочь своему городу.

Ганнибал узнавал его издали в сражениях. Это был Тэрон, жрец, которого африканец видел однажды утром в Акрополе, любуясь его необычайной силой. Но даже зная, что это всего лишь человек, а не бог, Ганнибал не мог победить того ужаса, который охватывал карфагенское войско, как только появлялась над шлемами эта голова неуязвимого льва, как бы отводящая от себя летящие стрелы и камни.

К тому же осажденные прибегали к использованию фаларик[123]. Ганнибал прекрасно знал, что среди коммерсантов и необразованных земледельцев в городе были люди, сведущие в войне, которые объездили много стран. Воспоминание об Актеоне, греке, искателе приключений, товарище его детства, невольно восставало в памяти карфагенского военачальника. Наверное, именно грек подал идею использовать фаларику, это копье, которое обматывалось паклей, пропитанной смолой. Копье летело, пылая, как огненная молния, со своим длинным наконечником, могущим пронзить сразу щит и броню, причем если копье и не пробивало доспехи, то пламя зажигало платье, и воины бросали оружие, чтобы спастись от огня, таким образом становясь беззащитными под ударами врага. Те воины, которые сражались с самыми непобедимыми и дикими иберийскими народами, бежали, кидая щит, пред этими огненными кометами, которые неслись со стен Сагунта, свистя и рассыпая искры.

Так шло время, и дело осады не продвигалось. Ганнибал чувствовал себя охваченным жестоким нетерпением. Огонь Баала! Он был прикован к этим стенам, которыми не мог завладеть, в то время как партия Ганнона, составив в Карфагене заговор, готовит падение Баркидов, если только Ганнибалу не удастся победить Сагунт. Быть может, в Карфагене даже замышляют передать Ганнибала Риму, когда римляне потребуют его выдачи ввиду нарушения мирного договора.

Охваченный отчаянием, африканец снова кинулся на постель, ища во сне забвения от мучительной тоски. Он погасил лампу, но и во мраке продолжал лежать с открытыми глазами. Голубоватый свет луны проникал через щель купола палатки, падая на кирасы, которые сверкали в темноте, как серебристые рыбы. Соловей продолжал петь.

Ганнибал был раздражен. Ему не дает уснуть проклятая птица, а ведь он был способен спать среди шума сражения. Приученный с детства к походной жизни, он засыпал, убаюканный резкими звуками боевых труб; бесшабашные песни наемников и ржанье лошадей не будили его. Но сладостное пенье этой птицы и ее беспрерывные трели тревожили его, как жужжание пчел.

Он вскочил с постели, отыскал свой лук среди беспорядочно сваленного оружия, тканей, мебели и вышел из палатки. Свежесть ночи несколько успокоила нервы.

Луна сверкала в ясном безоблачном пространстве. Ветер был теплый, несмотря на то, что осень близилась к концу. Мигали звезды. На трели соловья откликались другие соловьи, рассеянные по деревьям безграничной равнины. Лагерь отдыхал. Потухали костры, вокруг которых спали воины вперемежку с женщинами и детьми армии, прикрытыми рубищами или дорогими тканями. Лошади, выстроенные в правильные ряды, стояли с опущенными головами, взрывая копытами землю.

Вдалеке осажденный город казался темным и молчаливым, как бы спящим. Слабый свет, который проникал через некоторые бойницы его стен, производил впечатление слегка приоткрытых глаз, которые наблюдали, притворяясь спящими.

Ганнибал перескочил через избранных воинов стражи, которые спали у входа в его палатку. Заслышав шаги, они приподнялись, но, узнав военачальника, снова склонили головы к земле и продолжали храпеть. Это были заслуженные воины Гамилькара, которые почти с религиозным пиететом глядели на львенка своего старого полководца.

Ганнибал натянул лук, обходя палатку и выискивая взглядом птицу, скрывающуюся на ветке, но вдруг остановился, пораженный, заметив подле ствола дерева бледную фигуру, которая будто светилась, озаренная лучом луны.

Это была женщина – амазонка. На ней блистали золотой шлем и чешуйчатая кираса. Вдоль ее ног спускалась белая льняная туника, обрисовывая контуры тела. Сильные обнаженные руки опирались на копье, вонзившееся в землю концом древка. Черные глаза были устремлены на палатку Ганнибала. Женщина смотрела со странным упорством, не мигая, точно спала с открытыми глазами. Ночной ветер слегка развевал ее пышные, рассыпающиеся по плечам волосы. Позади нее стояла вороная лошадь с блестящей шерстью, тонкими ногами и налитыми кровью глазами, без седла и уздечки, с развевающейся гривой и опущенной головой. Лошадь лизала край туники амазонки и ее обнаженные ноги, точно собака, повсюду сопровождающая свою госпожу.

– Асбитэ! – воскликнул Ганнибал, пораженный этой встречей. – Что ты здесь делаешь?

Царица амазонок как бы очнулась и при виде военачальника устремила на него влажный и страстный взгляд своих больших глаз.

– Я не могла уснуть, – сказала она тихим мелодичным голосом. – В начале ночи я видела ужасные сны. Богиня Танит[124] не охраняла моего покоя, и я увидела тень моего отца Хиарбаса, возвещающего мне близкую кончину.

– Кончину?! – воскликнул смеясь Ганнибал. – Зачем думать о смерти?

– Разве я бессмертна?! Разве не сражаюсь я так же, как и каждый из твоих воинов? Я с жаром кидаюсь на леса копий, стрелы свистят вокруг меня, точно я влеку за собой мантию невидимых птиц. Я презираю фаларики с их огненными волосами… но настанет день, когда я умру. Сны мне это предвещают.

Асбитэ, как бы боясь проявить перед Ганнибалом еще большее уныние, смело добавила:

– Пусть приходит смерть, когда ей угодно. Я не страшусь ее, как карфагенские торговцы, которые тебя ненавидят. Если меня смутил мой сон, то это потому, что, проснувшись, я подумала о тебе. Я не могу объяснить себе, почему у меня явилась мысль, что ты также можешь умереть, и перед твоей смертью, Ганнибал, я дрогнула. Ты должен жить вечно, как бог. Я вспомнила, что ты спишь один в своей палатке. Для того, чтобы охранять входы, ты не держишь стражи, которая бы, бодрствуя, стерегла твой сон, и я почувствовала, что должна сделать что-нибудь для тебя, провести ночь, опершись о копье, подле твоего ложа, чтобы помешать предательству врага.

– Какое безумие! – воскликнул, смеясь, африканец.

– Ганнибал, – серьезно промолвила прекрасная амазонка, – вспомни Гасдрубала, супруга твоей сестры. Достаточно было удара, нанесенного рабом, чтобы покончить с ним.

– Гасдрубал должен был умереть, – сказал вождь с убеждением фаталиста. – Этого требовала судьба Карфагена. Необходимо было, чтобы Гасдрубал погиб, очистив путь Ганнибалу. Но нет того, кто бы мог заменить Ганнибала, и он будет жить, даже окруженный врагами. Мой сон чуток и моя рука быстра. Тот, кто проскользнет в палатку Ганнибала, войдет в свою собственную могилу.

Асбитэ глядела с восхищением влюбленной женщины на юного героя, который откинул лук и, говоря о своей силе, поднял могучие руки. Луна настолько увеличивала его тень, что он, взмахнув рукам, казалось, охватил ими весь лагерь, город, всю равнину, точно был сверхъестественным существом.

Амазонка приблизилась, оставив копье подле ствола дерева. Покинув свое оружие, она как бы лишилась воинственной жестокости и подошла к Ганнибалу с женственной мягкостью, глядя на него робкими и влажными глазами, похожими на глаза диких коз, которые бегали по оазисам ее родины.

– Кроме того, – пробормотала Асбитэ, – я пришла, потому что мне нужно быть рядом с тобой. Мне доставляет огромное удовольствие охранять твой сон. Я чувствую, как сладко и приятно мне жертвовать своим отдыхом, чтобы охранять тебя без твоего ведома… Мне никогда не удается с тобой поговорить. Я вижу тебя днем на коне среди тех карфагенян в золоченых доспехах, которые тебя окружают. Вижу, как ты идешь пешком, ведя за собой тех, кто толкает боевые машины, и ты много раз помогаешь этим людям, чтобы поддержать их боевой дух. Но всякий раз, когда я вижу тебя, то наблюдаю за тобой издалека, как за военачальником, как за героем, а не как за человеком. Помнишь те дни в крепости Нового Карфагена, когда я только прибыла из Африки со своим отрядом, который вызвал у тебя восторженные возгласы?

– Асбитэ! Асбитэ! – пробормотал Ганнибал, взмахнув руками, чтобы оттолкнуть ее, как будто такие воспоминания были ему неприятны.

– Не злись, Ганнибал, выслушай меня. Мне нужно с тобой поговорить: дай мне хотя бы возможность увидеть тебя вблизи, рассказать тебе, что я чувствую. Если и этого мне нельзя, то для чего тогда я приехала в Иберию, связав свою судьбу с твоей?

Военачальник огляделся, как будто его беспокоило, что кто-то может подслушать его разговор с амазонкой.

– Не бойся, – сказала Асбитэ, угадав его мысль, – Магон, твой брат, спит далеко отсюда, как и Марбахал, его любимый военачальник. Мои нумидийки находятся на другом конце лагеря. Ты окружаешь себя исключительно иберийцами, чтобы упрочить их верность таким знаком доверия, а они не понимают языка финикийцев.

Ганнибал, убежденный доводами Асбитэ, опустил голову и скрестил руки, смирившись с тем, что слушает ее.

– Ты нелюдим и жесток, как бог, – вздохнула амазонка. – Тот, кто любит тебя, обречен навсегда гореть внутренним огнем Молоха[125], так как ты не соизволишь погасить это пламя ласковым взглядом, улыбкой. Ты вылит из бронзы. Твои глаза вечно устремлены ввысь. Ты не видишь тех, кто ползет к твоим ногам, чтобы прикоснуться к тебе. Ты думаешь, что осчастливил меня, потому что ведешь меня от боя к бою, от завоевания к завоеванию, и ты считаешь, что мое счастье состоит в том, что мои руки, которые раньше были украшены кольцами, теперь покрыты мозолями от копья. Мои щеки, которые в прежние времена были покрыты дорогими румянами, привезенными из Египта моими караванами, теперь прикрыты нащечниками шлема и закалены в боях. Я груба и жестока, как мужчина. Владея садами, в которых живет вечная весна, я страдала от голода и жажды рядом с тобой. Я больше не знаю, кто я. Я сомневаюсь, что я женщина, наблюдая, как мое тело грубеет от ратных трудов. Кожа, по которой скользили руки моих рабынь, как по зеркалу, теперь твердая, как у крокодила. Если я выгляжу не так ужасно, как толпа стареющих проституток, следующих за твоими воинами, то это потому, что во мне все еще сохранилась сила молодости. И все это ради кого? Ради тебя. А ты не смотришь на меня, ты забыл нашу первую встречу, ты видишь в Асбитэ только верного друга, надежного союзника, который пришел к тебе с отрядом хороших бойцов. Ганнибал! Луч Баала! Ты велик, как полубог, но ты не разбираешься в людях. Ты видишь во мне только амазонку, девственницу-воительницу, подобную тем, которых воспевали поэты Греции… а я женщина.

Несколько мгновений Асбитэ молчала, с грустью глядя на молчаливого Ганнибала.

– Да, ты, несомненно, забыл, как мы познакомились, – меланхолично добавила она после долгой паузы. – Я счастливо жила в оазисах своей пустыни, пока не отправилась к тебе, как будто ты произнес непреодолимое заклинание-призыв. Я была дочерью гараманта Хиарбаса. Устав от сладкой неги моего дома, пения моих рабынь и роскошных вещей, которые бросали к моим ногам караванные торговцы, я шла с Хиарбасом на охоту на льва в пустыне, и воины с удивлением наблюдали, как дрожали, послушные и робкие, самые дикие жеребцы, когда я садилась на них верхом. Я стала сильной и красивой девушкой, едва выйдя из детского возраста. Самые жестокие нумидийские военачальники старались стать гостями в доме моего отца, чтобы увидеть меня поближе, и рассказывали о своих стадах и своих воинах, предлагая Хиарбасу военный союз, а взамен прося моей руки. Но я была равнодушна, холодна и думала о Карфагене, где я когда-то сопровождала своего отца, чтобы уладить вопрос с богачами из карфагенского Сената. Ах, великий город, огромный город с его храмами, похожими на деревни, и его богами-исполинами!

И, отклоняясь от течения своих мыслей, Асбитэ с воодушевлением рассказывала о Карфагене, как будто после стольких странствий и военных походов в ней сохранилось свежее впечатление от посещения величественного города, словно она вернулась оттуда вчера. Амазонка вспоминала жилища богатых карфагенян с разноцветными стенами, увенчанными сверкающими сферами из металла и стекла. Вспоминала огромные храмы из мрамора с их таинственными садами, в которых звучали лиры и кимвалы[126] священнослужителей. Рассказала и о храме богини Танит, окруженном огромным розарием, где заросли розовых кустов служили благоухающими убежищами, местом священной проституции в честь богини.

И наконец, пришло время упомянуть порт, огромный порт, с целой тучей кораблей, которые свозили в город богатство всего мира. Амазонка перечислила олово Бретани, медь Италии, серебро Иберии, золото Офира[127], ладан из Сабы[128], янтарь Северных морей, пурпурные ткани из Тира, черное дерево и слоновую кость из Эфиопии, специи и жемчуг из Индии, а также яркие ткани таинственных и безымянных народов Азии, которые жили на самом краю света, окутанные покровом тьмы и туманом легенды.

Но Асбитэ обожала город не столько за его великолепие, сколько потому, что в нем жили сторонники Баркидов, помощники героической семьи, о подвигах которой ночью при лунном свете говорили нумидийские воины. И славным отпрыском этой семьи был Ганнибал, который, еще не до конца возмужав, заставлял выкрикивать его имя во время сражений в Иберии, которую карфагеняне решили покорить.

– Моя семья всегда любила твоих, – продолжала амазонка. – Если мой отец Хиарбас и признавал господство Карфагена, то только потому, что во главе его стоял Гамилькар, африканец, нумидиец, как и мы. Я ненавижу так же сильно, как и ты, торговцев Карфагена, древних финикийцев, которые скапливались и размножались, как черви, на скале Арада[129], чтобы затем по морю перебраться в земли нашей прекрасной Африки. Я ненавижу корабль, выгравированный на многих ваших монетах и стенах храмов, потому что это знак жадных людей, которые пришли нас использовать. И я обожаю карфагенского скакуна, нумидийского коня, как знак нашего прошлого.

Затем Асбитэ рассказала о том, как ее на расстоянии очаровала слава семьи Баркидов. Она любила Ганнибала, не зная его, под влиянием доходивших до нее рассказов о подвигах при покорении Иберии. Она мысленно видела, как он сражался, словно маленький львенок, рядом со своим отцом, среди стад быков с огромными рогами и горящих колесниц, которые иберийцы пускали на карфагенского захватчика в битвах. Она представляла, как Ганнибал обезумел от ярости перед трупом Гамилькара, а затем томился в бездействии рядом с Гасдрубалом Прекрасным, примирителем и миролюбцем… до того момента, как последний был убит кинжалом галла. После этого вся армия приветствовала нового молодого вождя.

Отец Асбитэ, Хиарбас, только что умер, и она стала царицей над своими племенами, когда узнала, что Ганнибал, жаждущий славы и борьбы, был оставлен в крепости Новый Карфаген в Иберии без каких-либо войск, кроме последних остатков армии, которую Гамилькар привел туда. Богачи Карфагена, враги Баркидов, не осмеливались из страха перед карфагенским населением лишить сына Гамилькара власти, данной ему его воинами.

Карфагенские торгаши подтвердили это своим молчанием, но Ганнибал был оставлен без каких-либо средств защиты, предоставлен самому себе, чтобы местные жители покончили с ним. А если ему все же удастся сохранить на берегах Иберии небольшое государство, то в постоянных столкновениях с окрестными племенами постепенно угаснут амбиции Баркида.

– Тогда я прилетела к тебе, – продолжала Асбитэ. Она хотела встретиться с Баркидом и спасти юного героя. – Я отдала наибольшую часть своих богатств торговцам Карфагена, чтобы они одолжили мне свои корабли. Я всколыхнула боевой дух в самых отважных воинах из моих племен, чтобы они последовали за мной. Даже их дочери, которые, подражая мне, охотились на львов и скакали галопом весь день, взялись за копье, чувствуя, что их тянет принять участие в моем безумном приключении. И однажды днем, когда ты, возможно, оплакивал свои мечты о славе, ты увидел с вершины цитадели Нового Карфагена целый флот, прибывший из Африки. Ты помнишь?.. Скажи: ты помнишь, как меня принял?

– Да, и я никогда этого не забуду, – мягко произнес Ганнибал. – Те дни – мое лучшее воспоминание.

– Ты принял меня так, как если бы я была божеством, как если бы я была Астартой[130], которая освещает наши ночи и которая вдруг спустилась с небес, чтобы предложить тебе свою помощь. Ты забыл о моих амазонках, чтобы видеть только меня, и презирал на тот момент свои амбиции. Мы проводили ночи, лежа на террасе цитадели, и звезды были свидетелями наших бесконечных объятий. Но увы! Это счастье было похоже на те египетские розы, которые живут в букетах богатых людей Карфагена всего один день. Вскоре к тебе вернулись надменность властителя и устремления полководца. Ты восхищался больше, чем моей красотой, храбростью моих нумидийцев, когда по вечерам за стенами они удивляли твоих старых воинов умением метать дротики, стоя на коленях на спинах своих лошадях, которые мчались, почти касаясь земли брюхом. Мы вышли сражаться с олкадами, ваккеями[131], всеми теми иберийскими племенами, которые вчера сражались против тебя, а сегодня следуют за тобой. Я сражалась вместе с тобой, как воин, и считала себя счастливой, когда во время долгих маршей ты подражал нашим лошадям, которые с любовью склоняли друг к другу головы и ударяли копытом о землю. Ты наклонялся ко мне, чтобы поцеловать меня… Но затем, спустя некоторое время после этого… Кем я стала? Еще одним воином в твоем лагере? Другом, достойным благодарности, который пришел тебе на помощь, увидев, что тебя покинул Карфаген и ты не имеешь других войск, кроме горстки ветеранов и нескольких слонов? В бою, если ты видишь, что я в опасности, то летишь защищать меня, но после, в лагере или на марше… несколько дружеских слов, холодная улыбка, как у любого из твоих военачальников. Твое сердце закрылось для меня. Неужели я больше не та Асбитэ, с которой ты познакомился в Новом Карфагене? Разве ты больше не любишь меня, израненную и закаленную войной? Скажи мне, что любишь, и я снова стану женщиной, надену драгоценности, брошу своих амазонок, чтобы окружить себя греческими рабынями. Я буду покрывать себя мазями, которые возвратят моей коже ее первозданную свежесть, и продолжу следовать за тобой в твоих походах, но уже не в седле амазонки, а лежа в носилках с пурпурными занавесками.

– Нет, – с жаром поспешил возразить Ганнибал. – Я люблю тебя такой, какая ты сейчас. Возлюбленной Ганнибала может быть только такая амазонка, как ты, которая заставила многих воинов встать под ее знамя.

– Тогда… почему ты избегаешь меня? Почему ты покидаешь меня, забыв сладости нашей первой встречи? Посмотри на того соловья, которого ты недавно хотел убить: посреди лагеря, перед осажденным городом он поет и поет, зовя свою подругу, не обращая внимания на ужасы войны, не ощущая вони крови, исходящей с полей. Давай будем такими, как он: давай вести войну, но любить друг друга. Давай пройдем через горнило битвы, но наши тела пусть плавятся от любви.

– Нет, Асбитэ, – сказал африканец с печальной интонацией. – Это счастье невозможно: я люблю тебя, но мы не можем понять друг друга. Ты жалуешься, что я вижу в тебе амазонку, в то время как ты женщина. Но зато ты видишь во мне только мужчину, а я больше, чем мужчина. Я не полубог, каким ты меня воображаешь, но в то же время я нечто большее: я грозная боевая машина без сердца и милосердия, созданная для того, чтобы губить людей и народы, которые попадаются на ее пути.

И Ганнибал, уверенно произнеся эти слова, ударил себя в грудь, выпрямив свою статную фигуру с мрачным величием, подтверждающим его разрушительную силу.

– Я бы любил тебя, если бы был мужчиной, способным тратить свое время на такие наслаждения. Но где ты видела, чтобы орел проводил всю свою жизнь в гнезде, лаская свою орлицу, не испытывая желания взлететь, чтобы броситься на врага? Те, у кого есть когти, не могут ласкать, а я был рожден, чтобы сделать весь мир своей добычей, или пусть мир раздавит меня… Любить? Приятное занятие, согласен. В моем прошлом, полном крови и борьбы, единственный оазис счастья это те дни в Новом Карфагене, когда я верил, что сама Танит со всей своей красотой богини соизволила спуститься в мои объятия. Но теперь все кончено: у Ганнибала есть другие любовные увлечения, которые его привлекают и одолевают. Он любит свой меч, он любит все, чем владеет враг, и он не может спать спокойно, думая о Риме, желая раздавить его в своих объятиях… Как же еще далеко находится Рим!..

Амазонка в отчаянии тряхнула головой, увидев, с какой страстью военачальник говорил о своих амбициях.

– Ты могла бы жаловаться, – продолжал Ганнибал, – если бы увидела, что мои мысли заняты другой женщиной. Но кого я любил, кроме тебя? Да, чтобы привлечь на свою сторону этих варваров, которые следуют за мной, и чтобы привязать их родственными узами, я сделал своей женой дочь иберийского царька. Ну и где она? Следует ли она за мной, как и ты? Она осталась в Новом Карфагене, прядет свои разноцветные шерстяные нитки, и я почти не вспоминаю о ней, потому что ни на мгновение не был увлечен этой миленькой дочкой варвара. Я люблю только тебя. Ганнибал мог трепетать от страсти только в таких руках, как твои, натренированных обращаться с копьем. Но будь достойна Ганнибала: перестань рассуждать, как другие женщины. Не ищи новых утех в любви, присоединяйся ко мне, чтобы мы вдвоем думали о том, как завладеть новыми землями и ненавидеть врагов; о том, чтобы сделать мир нашим.

И, словно воодушевленный своими собственными словами, африканец с горящими глазами подошел к Асбитэ, гладя ее руки и в то же время произнося ей в лицо воинственные речи:

– Я хочу быть властелином мира: я хочу, чтобы на земле существовал только Карфаген, потому что Карфаген – моя родина. Если бы я родился римлянином, Рим был бы повелителем. Я хочу своим именем затмить память Александра Македонского. Хочу быть более великим, чем он! Завоевывать больше земель, чем он, и мечтать о более трудных победах, чем господство над азиатскими народами, изнеженными солнцем и богатством. Рим суров, он сильнее, чем наша республика торгашей, разъедаемая язвами жадности и сластолюбия. Руки Рима закалены в битвах обращением с копьем и мечом… Что ж, я иду против Рима!.. Александр! Как ничтожна его слава! Легко отправиться на завоевание мира, когда ты сын царя Филиппа, который оставляет тебе в наследство армию, закаленную сотнями побед. Когда у тебя за спиной послушное царство, и когда в детстве тебе повезло усвоить уроки Аристотеля. Как трудно быть Ганнибалом, когда видишь себя покинутым на родине, не имея других воинов, кроме тех, которых можешь найти себе сам. Когда одновременно сталкиваешься с яростью врагов и предательством интриганов-соотечественников. Когда ты вырос вдали от отца, среди хитрых торговцев, которые, сохраняя меня, как заложника, хотели избежать будущих опасностей для себя, подавляя мои воинские инстинкты. Когда не знаешь никакого другого воспитания, кроме непродолжительных уроков греческого языка, которому меня научил Сосил спартанец[132]. И, несмотря на это, Ганнибал борется с несчастливой судьбой и побеждает ее. Если люди восхищаются завоеваниями Александра в стране жаркого солнца, то однажды мир будет поражен, увидев, как я одержу победу в землях с суровой природой. Я не только покорю народы, но и преодолею самые высокие снега, сдвину целые горы, чтобы продолжить свой путь. Посмотри на меня внимательно, Асбитэ, и ты убедишься, что так же бесполезно пытаться пробудить в моем сердце человеческие чувства, как размягчать грудь огромного бронзового Молоха, которого мы держим в Карфагене. Минуту назад, в уединении своей палатки, я чувствовал слабость и неуверенность в себе, но разговор с тобой возрождает мою силу. Посмотри на меня внимательно: ты в присутствии того, кто не боится ни людей, ни богов.

– Богов?! – с некоторым страхом воскликнула Асбитэ. – Ты не боишься, что они тебя накажут?..

Громкий саркастический смех безмерного презрения стал ответом амазонке.

– Боги! – вскричал Ганнибал. – Я живу среди воинов самых разных племен. Каждый поклоняется своим богам, и я знаю так много богов, так много, что не верю ни в одного из них и высмеиваю их всех. В Карфагене я поклонялся Молоху. Здесь вы много раз видели, как я приносил жертвы иберийским божествам, чтобы привлечь на свою сторону здешние племена. Если однажды я войду победителем в город Рим, где постоянно витает моя мысль, люди будут приветствовать меня, увидев, как я поднимусь на Капитолий, чтобы поблагодарить римских богов, даровавших мне победу… Я верю только в силу и хитрость. У меня есть только один бог-покровитель – ратный бой, который горячит людям кровь, делая их божественно всемогущими. Если бы, будучи повелителем всей земли, я не нашел, с кем бы поссориться, то умер бы, полагая, что мир пуст.

Амазонка с грустью поникла.

– Я понимаю, что ты никогда не будешь моим, Ганнибал. Ты любишь войну превыше всего и будешь ей верен, пока жив. Ты хищная птица, тебе достаточно сиюминутной любви рабыни, тебя вполне удовлетворяет вид плачущей и израненной женщины, которая попадает во власть твоих воинов, когда они штурмуют брешь в крепостной стене. Ты никогда не познаешь истинную любовь с ее сладостью.

Ганнибал презрительно пожал плечами.

– Я люблю победу, успех. Лавр, которым греческие герои увенчивали себя во время триумфа, для меня более ароматен, чем розы поэтов. Асбитэ, прекрати свои причитания: будь воином и забудь, что ты женщина. Я буду любить тебя больше, если ты будешь моим братом по оружию. О чем я мог думать в те ночи любви, когда был покинут всеми и мне не хватало воинов? А теперь, когда вся Иберия перешла под мою власть, я начинаю видеть, как осуществляются мои мечты о господстве, и думаю об этом. Взгляни на этот лагерь, где говорят на бесконечном количестве языков и каждый носит разные одежды. Племена прибывают, как ручьи, которые образуют могучий поток. Каждый день появляются новые воины. Сколько их?.. Никто не знает. Вчера военачальник Марбахал говорил, что их сто двадцать тысяч. Я думаю, что скоро их будет сто восемьдесят тысяч. Ими движет слепая вера в Ганнибала. Они чувствуют, что вместе со мной идут к победе. Возможно, их боги сказали им, что это не что иное, как начало серии подвигов, которые поразят мир. Оцени это, Асбитэ. Эти люди всю свою жизнь воевали друг с другом, они ненавидели друг друга, и все же меч Ганнибала – это пастушеский посох, который ведет их, как общее стадо. И ты хочешь, чтобы после этого я тратил свое время на любовь к тебе, чтобы я оставался в своей палатке, лежа у твоих ног, положив голову тебе на колени, слушая, как ты поешь песни оазиса, нагоняющие сон?.. Нет, луч Баала! Город находится прямо перед нами, насмехаясь над величайшей армией, когда-либо собранной на полях Иберии, и с этим нужно покончить. Палатка из холста должна сокрушить каменную башню. Хорошо заточи свое копье, дочь Хиарбаса. Подготовь своего верного коня, возлюбленная моя. Вокруг меня витает что-то таинственное, которое я всегда ощущаю накануне победы. Этим же днем мы войдем в Сагунт.

И он посмотрел вдаль, точно чувствуя нетерпение, ожидая наступление дня. Луна сверкала с меньшей силой, небо темнело, окрашивая свою лазурь в более густые тона, а со стороны моря у горизонта обозначилась широкая полоса светло-фиолетового света.

– Скоро рассвет, – продолжал африканец: – В следующую ночь, Асбитэ, ты будешь почивать на ложе из слоновой кости какой-нибудь богатой гречанки, а у своих ног будешь видеть старейшин города, прислуживающих тебе в качестве рабов.

– Нет, Ганнибал. Я не доживу до конца того дня, который наступает. Я все еще вижу тень Хиарбаса, вижу его таким, каким он явился мне перед первым криком петуха. Я умру, Ганнибал.

– Умрешь?.. И ты в это веришь? Но ведь для того, чтобы враг добрался до тебя, надо, чтобы он прошел через Ганнибала. Ты мой брат по оружию. Я буду подле тебя.

– И все-таки я умру. Дух моего отца не мог меня обмануть.

– Ты боишься?.. Ты трепещешь, дочь Хиарбаса?.. Значит, ты все же женщина! Оставайся в своей палатке, не приближайся к стенам, я приду за тобой, когда настанет момент, чтобы ты вошла в город, как госпожа.

Асбитэ выпрямила свой прекрасный стан, точно под ударом плети. Ее большие глаза сверкали гневом.

– Я ухожу, Ганнибал. Начинает светать. Приготовь все к наступлению, а я… меня ты увидишь, когда твои войска дадут сигнал. Зная, что скоро настанет конец моей жизни, я просто хотела просить тебя подарить мне твой последний, прощальный поцелуй… Нет, не приближайся. Сейчас я этого не желаю, это причинило бы мне боль. Если я паду на поле боя, и ты найдешь меня среди трупов, то знай, о чем была моя последняя мысль. О твоем поцелуе, который мне не достался, потому что был отравлен властолюбием.

Опираясь на свое копье, она пошла прочь мимо рядов палаток, сопровождаемая лошадью, которая нюхала ее следы, как преданная собака.

Наступил день. Гасли костры, и вокруг последних огней виднелись люди, которые поднимались с земли, расправляя свои онемевшие плечи и скидывая куски тканей, которые прикрывали их. Ржали лошади, которых воины отвязывали, чтобы повести к реке на водопой и почистить.

Со всех дорог съезжались в лагерь большие повозки, нагруженные провиантом и фуражом, и скрип колес смешивался с песней воинов, которые, проснувшись бодрыми, вспоминали далекую отчизну и распевали песни на родном языке.

Это был хаос голосов и криков. Каждая народность занимала особое место, и одна нация приветствовала другую радостными окликами. Над лагерем поднимался пар от голого и потного тела и от необычных блюд, которые готовились в походных котелках. Раздавался стук больших колотушек плотников, собирающих осадные машины, которые через несколько часов должны были метать дротики и камни. Некоторые всадники в развевающихся плащах мчались на сильных конях между лагерем и городом, осматривая стены Сагунта, озаренные первым розовым лучом солнца, на которых начинали шевелиться осажденные. Ганнибал с непокрытой головой также глядел на город, сидя вне лагеря на обломке стены, последнем остатке виллы, разрушенной осаждающими.

Он был полон решимости начать штурм, как только армия окончит свои утренние приготовления. Пятьсот африканцев с пиками строились перед лагерем. Они должны были атаковать ту часть города, которая граничила своей стеной с ровной и опустошенной местностью, позволявшей беспрепятственно приблизиться к основанию оборонительных укреплений Сагунта. В других местах лагеря двигалась кельтиберская пехота с длинными лестницами, чтобы сразу произвести нападение с различных сторон. Приближались военные машины: катапульты с прочным рычагом, удерживаемым натянутой веревкой, которые вскоре начали метать камни, положенные в чашу, и тараны, раскачивающиеся на своих цепях. Осадные башни, легкие с плетеными тростниковыми стенами, подвигались на колесах, увенчанные щитами осаждающих, которые притаились за ними, чтобы метать дротики.

Ганнибал быстро направился к своей палатке, проходя мимо воинов, которые чистили своих лошадей и оружие, уверенные, что им до последней минуты не придется принимать участие в атаке.

Военачальник легко вооружился: надел короткий панцирь из бронзовой чешуи, прикрыл голову шлемом, взял щит. Выходя из палатки, он встретился с Марбахалом и своим братом Магоном, состоящими в резерве и остающимися в лагере.

– Ты оставляешь ноги открытыми? – спросил брат. – Не прикроешь их ничем?

– Нет, – смело ответил вождь. – Мы идем в атаку, и, чтобы лазить по завалам, ноги должны быть легки. Копья, как всегда, не коснутся меня.

Выходя из лагеря, он увидел среди палаток царицу амазонок, которая следила за ним грустными глазами. Но встретившись взглядом с Ганнибалом, Асбитэ отвернулась и ушла прочь.

Зазвучали трубы, и, казалось, весь лагерь двинулся на город.

Приближались мантелеты[133], настоящие деревянные стены. Под прикрытием этой движущейся обороны спешно шли африканские отряды с пиками, а с другой стороны равнины бежали кельтиберы, таща свои лестницы.

Стены за минуту покрылись осажденными. Из бойниц показались сильные руки, метающие дротики, кидающие камни. Изгибались в дугу луки, издавая резкий свист.

Ганнибал, чтобы воодушевить атакующих, шел позади африканцев, смеясь над метательными снарядами, которые ударялись о дерево мантелетов. В продолжение нескольких ночей, пробираясь тайком и рискуя попасть в плен, он достигал подножия этой стены, которая пересекала часть долины, являясь самым сильным укреплением города. Основание ее было сделано из камней, соединенных глиной. Военачальник, убежденный, что по лестницам слишком трудно взобраться на стену, хотел пробить в ее основании брешь и разбить укрепления, об которые до сих пор безуспешно билась его армия.

Достигнув стены, африканцы вышли из-под защиты мантелетов и с ожесточением кинулись на каменную преграду. Нагие, темные, подымающие и опускающие свои мускулистые руки, в которых блестели металлом кирки, они казались адскими духами, присланными богами Карфагена, чтобы разрушить город. Ожесточенные и упорные в своей задаче разрушения, они работали, нечувствительные к ударам, которые сыпались на них сверху.

Осажденные, раздосадованные такой дерзостью, не обращали внимания на балеарских пращников и стрелков, которые издалека метали камни и пускали стрелы в бойницы. Подавшись всем телом вперед, сагунтцы бросали в африканцев копья и булыжники. Камни, вертикально падая, не щадили своих жертв. Африканцы падали с расшибленными головами или перебитыми спинами. Руки и ноги ломались, точно тростинки, под тяжестью камней, а многие осаждающие падали на месте, пригвожденные к земле копьем, которое пронзало живот. Среди трепещущих тел, израненной плоти, крови, которые смешивались с раскрошенной глиной у подножия укреплений, появлялись новые осаждающие. Африканцы вырывали из рук умирающих кирки и принимались разрушать стену, колотя по ней с такой яростью, точно она представляла собой стоящего перед ними врага. Кельтиберы, галлы, люди всех племен и рас смешивались, посылая проклятия сагунтцам каждый на своем родном языке, с пеной у рта от бешенства, чувствуя, как каждую секунду за их спинами смерть собирала свою жатву. Стоял гул воплей и стонов, вызываемых падающими камнями и фалариками, которые воспламеняли одежду и вонзались в голое тело, обжигая людей, которые, извиваясь от боли, бежали к реке, точно живые факелы.

Но вот дрогнула одна стенная глыба! Вот она выкатилась из своего ложа! Самое важное было вырвать первый камень, за ним пойдут и другие. Осаждающие издали крик дикой радости. Они слышали голос Ганнибала, который воодушевлял их. Но прежде, чем они успели поднять голову, чтобы передохнуть на минуту, как в их толпе поднялся ужасающий рев. Полил дождь, но это были адски жгучие капли, которые въедались в тело бесчисленными искрами. Наверху среди бойниц пылал костер. Это купцы расплавляли крупные слитки серебра, выливая расплавленный металл, как дождь смерти, на тех, которые дерзали разрушить стены города.

Осаждающие отступили, заревев от ярости, и стали укрываться за мантелетами. Ганнибал поднял свой меч, желая своими ударами заставить их вернуться к работе. Но тщетно. Напрасно старался он убедить их, говоря о победе и необходимости разрушить стену. Его воины отступали, глядя со страхом на военачальника, который казался неуязвимым, плача от жестокой боли, причиняемой ожогами. Некоторые валялись по земле, с пеной на губах, извиваясь от боли.

Внезапно город точно лопнул, выбросив из себя на далекое расстояние всех своих обитателей. Вдали виднелись бегущие кельтиберы, побросавшие свои лестницы. Город выступил целой массой против осаждающих. Ворота были малы, чтобы пропустить многочисленное войско, которое теснилось в них, далее расширяясь, точно поток, который бежит, сжатый горами, а затем свободно разливается по долине. Многие, охваченные нетерпением, спускались со стен по веревке, чтобы скорее напасть на врага.

В минуту пространство между стенами и лагерем оказалось покрытым сагунтцами, которые наступали, и осаждающими, которые бежали. Ганнибал почувствовал себя подхваченным потоком своих бегущих воинов. Горели мантелеты, а многочисленная толпа женщин и детей, держа в руках факелы, окружала осадные башни, поджигая их тростниковые стены.

Сагунтцы, образовав плотную массу, приближались, наступая на осаждающих, которые в беспорядке отходили. Перед этой движущейся массой пик и рук с поднятыми с широкими мечами виднелись лишь убегающие люди, которые кидали оружие и падали, настигаемые дротиками и копьями.

Гигант Тэрон одиноко шествовал, точно он один представлял собой фалангу[134] войска. Львиная шкура и его огромная фигура привлекали взоры всех. Его дубина поднималась и опускалась, преследуя группы беглецов и создавая значительные бреши в их рядах.

– Это Геркулес! – кричали с суеверным ужасом осаждающие. – Бог Сагунта, который идет против нас.

И присутствие гиганта усиливало бегство более чем удары, наносимые сагунтцами.

Ганнибал хотел приблизиться к фронту, но напрасно кричал, размахивая своим мечом. Военачальник был стиснут потоками бегущих, его толкали его собственные воины, охваченные заразой ужаса. Ему наступали на ноги и ударялись головами о его плечи, и ему стоило больших усилий, чтобы не быть сваленным и растоптанным. Еще минута – и осажденные, уничтожив все осадные орудия, вступили бы в лагерь.

Военачальник слал проклятия и угрозы своему брату и Марбахалу, которые не поспешили на помощь с резервами, чтобы сдержать поток бегства. Он видел, что из лагеря торопливо выступали отряды, но пешие и в беспорядке, порождаемом необычайностью событий, причем многие из них на ходу закрепляли ремни своих кирас, многие смешивались с другими народностями и шли без полководцев, которые напрасно трубили в рога, призывая войска к порядку.

Сагунтцы в слепом стремлении к победе столкнулись с этим подкреплением и при первой же стычке почти опрокинули его. Ганнибал, которому удалось собрать группу самых отважных воинов, стал лицом к сагунтцам.

– Ко мне! Ко мне! – кричал он тем, которые выдвигались из лагеря и среди всеобщего беспорядка не знали, куда направляться.

Но его крики также привлекли внимание врагов. Тэрон, точно руководимый своим богом, направился против Ганнибала, и вскоре его дубина стала опускаться на щиты карфагенян. Он поражал врагов со спокойной отвагой, ломал их копья и не обращал внимания на раны, наносимые их мечами, которые, казалось, затуплялись о его могучие каменные мускулы, но кровь каплями стекала по львиной шкуре своего обладателя, свирепого и величественного, как божество. Каждый взмах сучковатого ствола клал к его ногам одного из врагов.

Осаждающие стали снова отступать под натиском сагунтцев. Ганнибал снова увидел себя в потоке своих людей, испуганных свирепостью гиганта, который казался неуязвимым, но нечто неожиданное изменило ход сражения.

Дрогнула земля под топотом безудержной скачки, походящей на раскаты грома, и, пригнувшись к гривам своих лошадей, с развевающимися волосами, падающими волнами из-под шлемов, с обвившимися вокруг обнаженных ног белыми туниками, амазонки Асбитэ кинулись на врагов с быстротой урагана. Они кричали, размахивая своими копьями, призывая друг друга, чтобы напасть на неприятеля более сплоченной группой, и враг стал отступать, напуганный этими женщинами, которых впервые увидел вблизи и которые при всем своем изяществе обладали удивительной силой.

Ганнибал через головы окружающих его людей увидел промелькнувшую, словно сверкающий луч, Асбитэ. Она мчалась одна. Солнечный свет, падая на ее шлем, окружал ее золотым сиянием. Ее инстинкт любящей женщины подсказал ей, где находится Ганнибал, окруженный врагами, и она скакала, чтобы прийти к нему на помощь.

То, что случилось вслед за тем, произошло так быстро, что Ганнибал еле мог заметить это среди поднятой пыли.

Амазонка с опущенным копьем устремилась галопом к жрецу Геркулеса, который после того, как волна беспорядочного рукопашного сражения отхлынула, остался один на значительном освободившемся пространстве.

– О-о-о-о!.. – кричала Асбитэ, понукая лошадь своим воинственным возгласом.

И, сильнее сжав ногами бока животного, она привстала над конской спиной, как будто на стременах, чтобы лучше нанести удар гиганту.

Лошадь, испугавшись ужасной морды льва на голове великана, заржав, встала на дыбы, и в то же самое мгновение на лошадиный лоб опустилась громадная дубина, произведшая такой же треск, как если бы разбилась крепкая амфора.

Животное свалилось с окровавленной головой, из которой текла на глаза красная струя, а амазонка, скинутая с конской спины, упала на колени на расстоянии нескольких шагов, прикрываясь щитом. Если бы она могла сопротивляться хоть минуту, то была бы спасена. Ганнибал, забыв о своих людях, смешавших строй в хаосе боя, побежал ей на помощь. Из лагеря выступили большие группы всадников, чтобы поддержать храбрых амазонок, и масса осажденных стала в беспорядке отступать к городу.

Асбитэ вскочила на ноги и сделала шаг вперед, подняв копье, чтобы поразить им гиганта, но в то же мгновение громадная дубина с размаху двух могучих рук упала на нее, точно обрушившаяся стена. Жалобно зазвенел разломившийся бронзовый щит, распался на куски золотой шлем, и Асбитэ опустилась на землю с окровавленной туникой.

Тэрон остался неподвижным, опираясь на свою дубину, не замечая того, что происходило вокруг него, как бы раскаиваясь, что принес смерть этой прекрасной женщине.

– Ко мне, Тэрон! Защищайся, мясник Геркулеса!.. Убей меня, если сможешь. Я – Ганнибал!

Жрец обернулся и увидел воина, который, прикрыв лицо щитом и с мечом в руке, приближался, с удивительной ловкостью описывая круги вокруг него, точно тигр, который нападает на слона и, обхаживая его, намечает уязвимое место добычи, чтобы захватить ее. Сражение кончилось: сагунтцы отступили к городу. Осаждающие всадники оттесняли их к стенам, оставляя двоих сражающихся одних в этой части поля битвы. Несколько воинов медленно приближались, чтобы приостановиться на некотором расстоянии, проникнутые ужасом, который внушал им гигант.

Тэрон не изменил себе, заметив, что он остался один. Ганнибал! Это был Ганнибал, этот воин, который шел совершенно один сражаться с ним, жрецом Геркулеса!.. Эта странная встреча на глазах всего города, собравшегося на стенах, казалось, была подготовлена богом. Тэрон должен освободить Сагунт от его главного врага!.. Геркулес предназначил ему эту славу, и, самодовольно улыбаясь, гигант поднял свою дубину, идя прямо против африканца.

Последний же уворачивался от него, отступая, отпрыгивая с кошачьей ловкостью, избегая столкновения до тех пор, пока, наконец, жрец, утомившись и желая закончить борьбу прежде, чем прибудут новые воины, встал потверже на своих ногах колосса и запустил дубину в Ганнибала. Громадный ствол рассек воздух, и Ганнибал, видя, что дубина летит навстречу, отскочил в сторону. Однако дерево задело щит, произведя резкий шум, и упало в отдалении, подняв облако пыли. Африканец от силы удара согнул колени, но сейчас же выпрямился и, отбросив сломанный щит, побежал с поднятым мечом на Тэрона.

Жрец Геркулеса, видя себя обезоруженным, почувствовал слабость и испытал страх, полагая, что находится в присутствии высшего существа, против которого бессилен, поэтому повернулся спиной к Ганнибалу. Тэрона окликали со стен, видя, что он находится в отчаянном положении. Некоторые вооружились луком, чтобы удержать своими стрелами Ганнибала, но не решались пускать их из боязни ранить Тэрона. Сагунтцы дышали отчаянием, видя, что их Геркулес убегает, преследуемый каким-то воином, который с остервенением гнался за ним, стремясь отрезать ему путь, чтобы не дать добежать до города.

Гигант, тяжелый и мускулистый, с трудом бежал по полю битвы, усеянному трупами и доспехами. Об один из щитов он споткнулся, колени его подогнулись, но Тэрон поднялся, хоть и остался совершенно нагим. Шкура льва упала с него.

Преследующий догонял. Тэрон вдруг почувствовал на своих плечах холод железа, вонзающегося среди мускулов, и, не желая умереть преследуемым, точно раб, на глазах всего города, быстро повернулся, протянув свои могучие руки, походящие на колонны, чтобы задушить в них врага.

Но прежде, чем эти тиски успели обхватить неприятеля, раздавив его, Ганнибал вонзил свой меч несколько раз в бок колосса, и Тэрон повалился, прижав руки к ранам, из которых струилась кровь темно-красного цвета.

Он взглянул на Ганнибала без гнева, с детским выражением страдания, и затем остановил свои глаза, затуманенные смертью, на высотах Акрополя, в кровлях которого отражалось солнце.

Его громадная голова, упав на землю, подняла облако пыли. Ганнибал наклонился над ней и своим мечом стал резать шею, нанеся много ударов прежде, чем голова отделилась от сухих, точно веревки, жил и крепких мускулов, о которые, казалось, притуплялось железо.

Туча стрел вонзилась в землю вокруг Ганнибала.

Военачальник снял шлем, освободив кудри своих волос, схватил голову Тэрона за окровавленную гриву и жестом победителя, поставив ногу на тело жреца, показал ее тем, кто находился на стенах Сагунта.

Он был великолепен с мечом в правой руке, простирая левую руку, которая держала голову гиганта. Глаза метали молнии гордости и холодного гнева, сверкая, как металлические диски его серег.

Осажденные узнали его, поэтому крик удивления и ярости пробежал вдоль стены.

– Ганнибал!.. Это Ганнибал!..

Еще несколько секунд он продолжал стоять неподвижно, словно статуя богини Победы, презрительно улыбаясь врагам, не обращая внимания на тучу метательных снарядов, которые жужжали вокруг него, но вдруг выпустил голову Тэрона и упал на колени, выронив свой меч.

Стрелок Мокс в конце концов попал ему стрелой в ногу.

Все видели со стен, как Ганнибал движением разъяренного раненого зверя быстро вырвал стрелу, изломав ее в куски, и откинул на далекое расстояние. Что было затем, сагунтцы уже не видели. Большая часть армии осаждающих прибежала к Ганнибалу, чтобы прикрыть своего военачальника, а его пращники и стрелки стали пускать камни и стрелы в стены города.

Актеон, утомленный сражением, следил, спрятавшись за одним из стенных зубцов, за тем, что происходило вокруг Ганнибала, не обращая внимания на метательные снаряды пращников. Балеарцы, разъяренные тем, что военачальник ранен, пускали в стены град камней.

Грек видел, как удалялся Ганнибал, поддерживаемый двумя карфагенянами в золоченой броне и охраняемый многочисленной толпой.

Неожиданно вождь оттолкнул тех, которые его поддерживали, и, болезненно хромая, приблизился к трупу, белому и окровавленному, который, словно бесформенный лоскут, выделялся на красноватой почве.

Военачальник наклонился к этому телу, и близстоящие нумидийцы увидели жестокого Ганнибала плачущим в первый и в последний раз. Прикоснувшись губами к разбитой голове амазонки Асбитэ, он поцеловал это любимое лицо, вокруг деформированных и окровавленных черт которого уже начинало виться множество трупных мух.

Рана Ганнибала принесла городу несколько дней покоя. Осаждающие оставались в своем лагере бездеятельными, глядя на Сагунт издали. Лишь пращники выходили по утрам, чтобы поупражнять свои руки, метая камни в стену. За исключением этого и стрел, которыми им отвечали со стороны города, не было других столкновений между осаждающими и осажденными.

Взводы кавалерии объезжали, опустошая поля, и огромное скопище жестоких народов заканчивало свою работу разрушения, грабля виллы и сельские дома. Рощи становились все более редкими: каждый день рубились новые стволы, чтобы доставлять дрова лагерю, и на открытых пространствах уже не виднелись черепицы крыш и башен. Только закопченные и обугленные развалины выступали здесь и там среди покинутых селений. Мозаика полевых цветов во многих местах являлась единственным покровом какой-нибудь изящной виллы, разрушенной грабителями до основания.

Осажденные видели, что армия Ганнибала быстро увеличивается. Каждый день прибывали новые народы. Казалось, вся Иберия, привлекаемая обаянием Ганнибала, шла расположиться лагерем вокруг Сагунта, известного своими богатствами. Люди прибывали пешком и верхом, грязные, свирепые, покрытые шкурами или одетые по-спартански, со щитом в форме полумесяца и с коротким обоюдоострым мечом, жаждущие сражаться и везущие с собою великолепные подарки для африканца, слава которого ослепляла их.

Сагунтцы, которые вели торговлю с внутренними народами, узнавали со стен города вновь прибывающих. Они приезжали издалека. Среди них были такие, которым приходилось ехать более месяца, чтобы достигнуть Сагунта. Виднелись лузитаны с атлетической фигурой, о жестокости которых рассказывали ужасные вещи. А вот галлеки[135], которые жили рыбной ловлей или намывали золото в своих реках. Были здесь и астуры[136], которые изготовляли железо, и мрачные васконы[137], языка которых не могли выучить другие народы. И, смешиваясь с ними, прибывали новые народы Бетики, которые запоздали прийти на призыв карфагенян. Ловкие воины с оливковой кожей, со спадающими на плечи волосами, одетые в короткие белые юбки с широкой пурпурной бахромой, держащие в руке большой круглый щит, который служил опорой при переходе потоков. Лагерь, который вначале расположился вдоль реки, в конце концов занял всю равнину, образовав группы палаток и шалашей, теряющихся из вида. Это был настоящий город, более обширный, чем Сагунт, который все приближался и приближался к последнему, как бы стремясь поглотить его стены.

На следующий день после победоносного выступления сагунтцев жители города заметили большое движение во вражеском стане. Это были погребальные почести, воздаваемые царице амазонок. Сагунтцы видели, как труп Асбитэ, высоко поднятый на щитах, был пронесен женщинами-воинами. Затем посреди лагеря поднялся столб дыма от огромного костра, который поглощал ее останки.

Осажденные угадывали настроение врагов. Ганнибал не покидал своего ложа, и армия казалась подавленной страданием героя. Кудесники, находившиеся в лагере, входили и выходили из палатки, исследуя рану, и затем отправлялись в ближайшие горы искать таинственные травы, чтобы изготовлять чудодейственные пластыри.

В Сагунте более отважные поговаривали о том, чтобы сделать вылазку, воспользоваться этим моментом уныния, чтобы напасть на врага, обратив его в бегство. Но вражеский стан был настороже: брат Ганнибала и главные военачальники следили за сагунтцами, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Армия Ганнибала находилась за земляной насыпью лагеря, точно в укрепленном городе, и пользовалась своим бездействием, чтобы проводить новые работы, могущие защищать от нападения.

К тому же город также находился в унынии вследствие смерти жреца Геркулеса. Сагунтцы не могли объяснить себе, как африканский вождь убил гиганта Тэрона на глазах всего Сагунта, и более суеверные видели в этом божественное указание: предостережение, что боги, охраняющие город, начинают отворачиваться от него.

Все проявляли такую же стойкость, как и вначале, были полны решимости дать отпор, но исчезло шумное воодушевление первых дней осады. Сагунтцам казалось, что они своей верой в легкую победу навлекали на себя несчастье, и все увеличивающаяся численность врага угнетала их. Каждое утро они видели увеличившийся вражеский стан. Когда же, наконец, перестанут прибывать союзники Ганнибала?

Веселый греческий город, славящийся богатой торговлей и пышными празднествами, похожими на Панафинеи, имел вид города осажденных бедняков. Многочисленный деревенский люд, укрывшийся в городе, заполнил улицы и площади, распространяя смрад стада, огромного и жалкого. В храмах у подножия колонн лежали больные, издавая стоны. Наверху, в Акрополе день и ночь дымился костер, сжигающий трупы тех, которые погибали на стенах или же умирали на улицах, становясь жертвами странных болезней, развивающихся вследствие большого скопления людей.

Провизии еще было в изобилии, но она уже не была свежа, и богачи, предвидя в будущем дни оскудения, знали, что тогда они с барышом продадут все, что имеют. В бедных кварталах убивали лошадей и вьючных животных, жаря их мясо на огне, разложенном среди улиц, для раздачи пищи поселянам, которые были лишены крова.

Как со стен, так и с высот Акрополя все с нетерпением смотрели на море. Когда же прибудет помощь из Рима? Что делали послы, отправленные Сагунтом к великой Республике?..

Нетерпение часто заставляло весь город впадать в опасный самообман. По утрам караульные, помещенные в Акрополе на башне Геркулеса, неистово ударяли в кимвалы, заметив на горизонте несколько парусов. На вершину горы сбегалась многочисленная толпа, следя жадным взглядом за движением белых и красных парусов на лазоревой поверхности Сукронского залива. Это они!.. Римляне!.. Это передовые корабли флота, присланного на помощь, который направляется в порт!.. Но через несколько часов мучительного ожидания наступало разочарование при виде, что это торговые корабли Марсилио или Ампурии, которые проходили вдали, или же неприятельские триремы[138], которые брат Ганнибала, Гасдрубал, вел из Нового Карфагена со съестными припасами для армии.

Каждое такое разочарование увеличивало печаль сагунтцев. Враг все возрастал, а союзники не едут. Город должен погибнуть. У защитников появлялась надежда лишь тогда, когда они встречали на стенах старика Мокса, который, выступив со своей стрелой против Ганнибала, стал героем города, и при виде отважного Актеона, который своими шутками афинянина, веселого и неустрашимого перед опасностью, снова и снова способствовал подъему боевого духа.

Сонника также появлялась среди них в местах сражения. Она обходила стены, когда свистели стрелы, и бедные горожане удивлялись доблести богатой гречанки, презиравшей удары врагов.

Любовь к Актеону и ненависть к осаждающим сделали Соннику храброй. Она была ожесточена против карфагенян. Однажды вечером с высоты Акрополя она увидела, как поднимались языки пламени над крышей ее виллы, как низвергали розовую башню голубятни, как вырубались прекрасные рощицы, окружавшие ее дом, оставляя все превращенным в груду мусора и обугленных обломков. Ее охватило желание отомстить не за потерянные богатства, а за разрушение укромного убежища ее любви и роскошного жилища, полного воспоминаний. Помимо этого, Сонника нервничала и чувствовала невыносимое раздражение от непривычного существования в осажденном городе. Она должна была питаться простым мясом, спать в комнате своего склада, среди богатств, беспорядочно сваленных во время бегства, почти смешиваться со своими рабынями и даже не иметь возможности принять ванну, так как в городе осталась лишь вода цистерн[139], а городское начальство раздавало ее с большой расчетливостью, предвидя близкое оскудение.

Эта жизнь, полная лишений, раздражала Соннику, побуждая проявлять свою воинственную отважность. Гречанка виделась со своим возлюбленным только по вечерам, так как Актеон, являясь душой обороны, постоянно находился то на стенах, руководя работами по их восстановлению, то поднимаясь с Моксом в Акрополь, чтобы сообща исследовать расположение неприятеля. Афинянин хотел воспользоваться перерывом в осаде, случившимся из-за ранения Ганнибала, чтобы поставить город в лучшие условия для обороны. А Сонника в это время обходила стены, беседуя с молодежью, обещая богатые вознаграждения тем, кто отличится в бою, и побуждая всех к беспрецедентной вылазке, чтобы город толпой бросился в сражение за стенами, сокрушая врагов, сметая их, пока они не будут сброшены в море.

Она повсюду ходила в сопровождении Эросиона и Ранто. Жизнь в тесноте и чувство опасности заставили ее сблизиться с этими юными бесстрашными существами, и они следовали за своей госпожой, с восторженными улыбками приветствуя каждое ее слово, приветствуя воинственные намерения Сонники Богачки.

Ранто больше не была пастушкой. Одна за другой были съедены все ее козы в доме Сонники. Не имея другого занятия, кроме как сопровождать свою госпожу, и всегда держась за руку с Эросионом, девушка считала осажденный город раем и желала, чтобы это счастье никогда не заканчивалось. Даже хмурый Мокс, отец ее возлюбленного, не протестовал, заставая их вместе, и часто улыбался, видя их спокойными и счастливыми, прогуливающимися по крепостным стенам без страха перед осаждающими.

Опасность делала людей добрее. Богатые купцы толкались бок о бок с рабами, натягивая лук перед бойницами, многие богатые гречанки пускали на бинты свои дорогие льняные туники, чтобы перевязать раны наемникам, а богачка Сонника велела своим рабыням, чтобы они образовали отряд, подобный отряду амазонок, сопровождающих Ганнибала.

Ранто, довольная новой ситуацией, ослепленная счастьем до такой степени, что не видела страданий и невзгод, которые терпело городское население, тянула своего возлюбленного за собой прямо в моменты боя. Она вырывала у него из рук лук и, эта влюбленная пара, спрятавшись под каменной лестницей, ведущей к подножию стены, обнималась с новым сладострастием. Их счастье казалось более ощутимым, когда неподалеку свистели стрелы, а сверху, со стен раздавались крики боли и ярости.

Перерыв в боевых действиях продлился всего лишь двадцать дней. Среди затишья лагеря беспрерывно стучали колотушки плотников, и осажденные видели, как мало-помалу воздвигалась большая деревянная башня, намного выше городской стены, с различными помостами.

Ганнибал чувствовал себя окрепшим и хотел возобновить осаду. Желая, чтобы враги видели его до того, он оставил свою палатку, несмотря на то, что рана еще не закрылась, и, сев на коня, выехал из лагеря в сопровождении своих полководцев, чтобы промчаться вдоль стен.

Сагунт почувствовал себя ослепленным, глядя на него. Карфагенский вождь сверкал, точно горящий уголь, на своем черном коне. Солнце заливало всадника сиянием, которое ослепляло, как сияние божества. Одет он был в броню и шлем, привезенные ему в подарок племенем галлов и сделанные из чистого золота. Вождь больше любил бронзовые доспехи, которые лучше выдерживали удар, но проезд вокруг Сагунта приравнивался к воскресению из мертвых, и Ганнибал хотел, чтобы осажденные видели его ослепительно блестящим и величественным, подобно богу.

С выздоровлением Ганнибала снова началась осада более упорная, чем ранее. Сагунтцы с первой же минуты поняли, что осаждающие воспользовались перерывом, чтобы увеличить свою наступательную мощь. Враги с большими усилиями придвинули к стенам Сагунта громадную деревянную башню, которая была только что выстроена. В ней имелось несколько этажей, на каждом из которых стояли лучники, пускающие стрелы через отверстия, сделанные в деревянных стенах. Самая верхняя площадка настолько возвышалась над городской стеной, что катапульта наверху башни свободно кидала на зубцы большие камни, сеющие смерть среди осажденных.

Стало невозможно находиться на стене незаметно для врага. Осадная башня была помещена возле того места, которое Ганнибал считал самым слабым. На это место беспрерывно сыпались дротики и камни, в то время как сагунтцы укрывались за зубцами стены, будучи не в состоянии высунуться и обороняться. Внизу, у основания, под защитой башни работали тараны, ударяя в стену и постепенно разрушая ее, причем африканцы, которые пережили первую неудачную попытку, теперь с большей ожесточенностью долбили камень, мало-помалу пробивая брешь.

Сагунтцы, бледные от ярости и бессилья, тщетно пытались помешать этому разрушению. Осадная башня, подталкиваемая людьми, которые скрывались за ней, передвигалась по ровному пространству с одного места на другое, сея смерть и иногда приближаясь так близко, что осажденные могли слышать голоса вражеских лучников, метающих стрелы. А в то же время внизу, у основания стен, продолжалась медлительная и упорная работа, грозящая им разрушением.

Самые отважные горожане, ревя от возмущения, видя, как безнаказанно разрушают их стены, выскакивали из-за укрытий, чтобы стрелять в тех, кто орудовал тараном или кирками, но едва они оказывались замеченными, на них падал камень или они падали, пронзенные стрелой. Стена была покрыта трупами. Раненых оттаскивали, мутным взглядом глядя на древко дротика, пронзившего тело.

Осажденные напрасно старались повредить башню. Брошенные камни с глухим стуком отлетали от ее бревенчатых стен, не причиняя ей вреда. Она казалась наполненной стрелами, движущейся, точно чудовищный слон, нечувствительный к ранам. И напрасно пускались в нее фаларики, рассекающие пространство своей гривой из дыма и искр: они не поджигали мокрой кожи, которой была обтянута верхняя часть башни.

Самые благоразумные бежали от того места, где были сосредоточены усилия осаждающих, а самые смелые приходили туда, не зная, конечно, как отразить натиск врага, но с твердой решимостью умереть прежде, чем осаждающие продвинутся хоть на шаг.

Стрелок Мокс был единственным, кто умудрялся наносить ущерб карфагенянам. С натянутым луком он на мгновение взглядывал из-за зубца и пускал свою стрелу в бойницу деревянной башни, сея смерть среди вражеских стрелков, считавших себя в безопасности.

Эросион был рядом. Увидев своего отца, подвергающего себя такой опасности, юноша оттолкнул Ранто, вместе с которой только что стоял под лестницей. Не обращая внимания на слезы и мольбы возлюбленной, он взял в руки лук, чтобы подражать своему отцу, и пылал ненавистью против тех, кто прятался в башне.

Менее осмотрительный, юноша высовывался из-за стенных зубцов почти всем туловищем и, когда направленная им стрела вонзалась в стену башни, смеялся, стоя совершенно на виду, незащищенным, и оскорбляя осаждающих своим хохотом задорного удальства.

Но один камень башенной катапульты пролетел, свистя, и попал ему в голову, нанеся смертельный удар. Кровь забрызгала близстоящих, а юноша, свалившись, соскользнув между зубцов, упал со стены. Стрелы его колчана рассыпались вокруг трупа, звеня наконечниками.

– Мокс! Мокс! – крикнул Актеон, желая удержать стрелка.

Но старик стал посреди стены, совершенно не защищенный, со стеклянным взглядом, дрожащей седой бородой.

Три раза пытался он натянуть свой лук, чтобы пустить стрелу в помост башни, где находилась катапульта, но, несмотря на все усилия, не мог овладеть своим оружием. Страдание, отчаяние и гнев от сознания, что он не может покончить одним ударом со всеми врагами, лишали его сил.

Вокруг его головы свистели метательные снаряды неприятеля. Видя себя беспомощным, мгновенно постаревшим от горя, глядя вниз на изуродованный труп своего сына и не имея возможности отомстить, Мокс издал вопль и, собрав последние силы, кинулся со стены, упав на останки Эросиона. Его голова, ударившись с глухим стуком о камни, оставила на них кровавую полосу. Отец и сын образовали неподвижную группу на небольшом расстоянии от нападавших, которые продолжали толкать таран и подрывать кирками основание стены.

Почти весь день тянулась борьба. Сагунтцы, которые охраняли эту часть стены, слышали глухие удары кирки. Стена, казалось, колебалась под их ногами, но ничего нельзя было поделать, чтобы помешать успехам неприятеля.

Постепенно защитники стали отступать. Актеон, опечаленный смертью своего соотечественника и убежденный в том, что бесполезно оставаться здесь, посоветовал сагунтцам отступить внутрь города. Грек удалился с частью войска, а через несколько минут башня крепостной стены, разрушенная у основания тараном, закачалась и с грохотом рухнула на землю, подняв в воздух тучу пыли. За ней рухнули еще две башни и большой участок стены, похоронив под обломками наиболее упорных защитников, желавших оставаться на своем месте до последнего мгновения.

Грозный крик победной радости раздался среди неприятеля при падении стены. Через открытую брешь с городских улиц видны были опустошенная местность и один край лагеря. Сверкало оружие в густом воздухе, покрасневшем от глиняной пыли. Виднелись приближающиеся темные массы и раздавался призывный рев боевых труб.

– Штурм!.. Карфагеняне входят!..

И со всех концов города сбегались вооруженные люди. Узкие улицы вблизи стен изрыгали отряд за отрядом, которые с грозными криками размахивали мечами и топорами, с решительным видом людей, готовых умереть. Взобравшись на груду обломков, они очутились у пролома, и это открытое пространство, эта широкая рана, которая разрывала каменный пояс города, закрылась пестрой толпой, которая размахивала своим оружием, образуя сплошную плотную массу.

Актеон находился в первом ряду. Подле него стоял Алько Благоразумный, который заменил свою палку на меч, и многие из тех мирных торговцев, лукавые лица которых, казалось, облагородились героической решимостью умереть прежде, чем дать пройти врагам.

Ганнибал, пеший, вел фаланги своих бойцов, которые приближались с опущенными копьями или мечами. Он сражался как простой воин, стремясь положить конец осаде, мешающей его планам, поскольку понимал, что сейчас решающий момент, и надо приложить все усилия, чтобы сделаться хозяином города. Отрывистыми фразами он говорил с воинами на разных языках их племен, напоминая об огромных богатствах города, о красоте гречанок, о значительном количестве рабов, находившихся в стенах. И балеарцы спешили вперед с опущенными головами, выставив вперед свои деревянные пики с закаленным наконечником. Кельтиберы пели свои боевые песни, напоминающие рев, ударяли себя в грудь, как в звонкий барабан, и вынимая из ножен обоюдоострые мечи. Нумидийцы и мавританцы, сойдя с лошадей, ходили взад и вперед хитрые и осторожные, бросая в осажденных ножи со своего пояса, спрятанного под складками белых одежд.

Все напрасно. Пролом представлял собой узкое горло. Карфагенские войска, несмотря на свое численное превосходство, должны были сократить число воинов на переднем крае, чтобы сражаться на таком небольшом пространстве.

Несмотря на равное соотношение сил, сагунтинцам было тяжелее, чем врагу, но они отбивались от осаждающих столько раз, сколько враг пытался взобраться по осыпающемуся склону из обломков. Сагунтцы вонзали свои мечи в плоть, нанося ужасающие раны, а их собственные груди разрывались под жестоким напором пики. Воины хватали друг друга, переплетая руки, сцепляясь ногами, задыхаясь и издавая хрипы, как кузнечные меха. Противники катались по земле, кусая друг друга за лицо, а когда победитель вставал, у него между зубами гордо красовался окровавленный кусок.

Войска Ганнибала взлетали, как ураган, на склон пролома и своим натиском приводили в движение толпу защитников, но никто не отступал: им оставалось умереть, не сходя с места, так как позади них находилась сплоченная масса людей, которая вынуждала их быть сильными, лишая возможности бежать.

Сражение длилось несколько часов. Трупы громоздились между осажденными и осаждающими, затрудняя бой. Солнце начинало заходить, и Ганнибал чувствовал себя утомленным упорным сопротивлением, о которое разбивались все его усилия. Все еще веря в свою счастливую звезду, он отдал приказ трубить для последнего наступления, но в то же самое мгновение произошло неожиданное событие, которое сбило с толку Ганнибала и произвело замешательство в его войсках.

Актеон не знал точно, откуда раздался голос.

– Римляне!.. – крикнул голос. – Наши союзники наступают!..

Весть мгновенно распространилась. Из уст в уста переходил рассказ о том, что караульные с башни Геркулеса увидели флот, направляющийся к порту, и никто не спросил, кто принес радостную новость к пролому стены. Все приняли ее, добавляя новые подробности от себя; и глаза загорались радостью, лица покрывались румянцем, и даже раненые, которые лежали среди обломков, воздевали руки, крича:

– Римляне!.. Римляне уже близко!..

Внезапно, без всякого приказа, повинуясь инстинкту толпы и будто побуждаемые невидимой силой, сагунтцы бросились из пролома вниз, кинувшись на осаждающих, которые выстроились для наступления.

Неожиданность нападения, сила изумления, уверенный крик: «Римляне! Римляне!», посеяли смятение в воинах-варварах Ганнибала. Поначалу враги сопротивлялись, но весь город напал на них. Даже женщины и дети сражались, как в тот день, когда погиб Тэрон. Не видя и не слушая своих полководцев, варвары бросились бежать к своему лагерю.

Ганнибал бежал, крича от ярости, при виде, что осажденные во второй раз отбрасывают его войска. Ослепление его гнева было настолько сильно, что, не заметив, он очутился среди врагов и несколько раз был близок к тому, чтобы пасть под их ударами.

Спускалась ночь. Сражающиеся сагунтцы уже достигли вражеского лагеря, в то время как городская чернь разбрелась по полю, добивая раненых и намереваясь сжечь осадные машины. Все механизмы были бы уничтожены, если бы не Марбахал, военачальник Ганнибала, выступивший из лагеря с несколькими когортами[140] всадников. Осажденные, будучи не в силах сопротивляться кавалерии в открытом поле, стали медленно отступать. Ночью они снова заняли брешь в городской стене, громко толкуя о своей победе, которая смягчила их уныние по поводу того, что весть о прибытии римлян оказалась ложной.

Актеон с несколькими сагунтцами из числа тех, которые наиболее отличились в сражениях, принялся укреплять город. Он рассказал старейшинам в Сенате о том, как трудно будет продолжительное время защищать эту брешь. Невозможно повторить чудо минувшего вечера. И при свете факелов многочисленная толпа провела всю ночь, работая в месте пролома, разрушая черепичные крыши и разваливая ограды.

Торговцы и рабы, богатые горожанки и женщины из трущоб – все одинаково взяли в руки кирки, катали камни и тащили глиняные кувшины, наполненные мелким мусором. Даже старейшины Сената принимали участие в этой титанической работе, которая длилась всю ночь и большую часть следующего дня.

Философ Эуфобий, бездействуя под градом оскорблений со стороны тех, кто работал, иронически вспоминал о первых жителях и основателях города, циклопах, которые двигали камни, как горы, и соорудили на вершине горы основание Акрополя.

На следующий день, вечером, когда прекратились работы, неприятельская армия пришла в движение. Она шла в наступление массой, безмолвная и мрачная, показывая решимость завладеть при первом же столкновении проломом, который накануне стал их позором.

Воины проходили под градом стрел и камней, которые осажденные пускали в них, и первые когорты, взобравшись на мусор, стали сражаться с отважнейшими сагунтцами, которые все еще отстаивали брешь. После недолгого сражения осаждающие завладели входом в город и разразились победными криками.

Ганнибал отважно выступал во главе своих воинов, но, достигнув верхушки пролома, с досадой отступил на шаг.

Перед ним открывалось обширное пустое пространство, оставшееся от разрушенных домов, а дальше, за грудами обломков, возвышалась новая громадная стена, наскоро сооруженная, как если бы огромный веник смел ко входу в город все развалины, находившиеся внутри него. Большие камни, груды мусора, сломанные колонны, были нагромождены с той же правильностью, как каменные плиты любой стены, а щели были заделаны еще свежей глиной. Эта стена, поспешно воздвигнутая последними усилиями всего города, была более высокой, чем прежняя, и, образуя кривую линию, соединялась с двумя отрезками прежних стен, которые еще уцелели.

Ганнибал побледнел от негодования, видя, что все его усилия привели к тому, что он завладел частью городской земли, покрытой развалинами.

Наверху новой стены были видны сагунтцы столь же решительные, как и накануне, и их стрелы и пращи задерживали наступление осаждающих, которые в итоге начали отступать, оставаясь под защитой груд мусора в проломе.

Ганнибал, очутившись за оградой города, размышлял, глядя на высоты Акрополя. Он догадывался, что может постепенно потерять всю свою армию, если будет атаковать Сагунт со слабого и ровного места, где осажденные упорно защищали родную землю. И, позвав Марбахала и своего брата Магона, Ганнибал сказал им о необходимости занять возвышенный пункт и оттуда штурмовать часть огромного Акрополя, нанося удары по городу и вынуждая его сдаться.

Прошло несколько дней. Осадные машины были перевезены к подножию горы, и их метательные орудия были направлены против крепостных стен на краю Акрополя. Последние были стары и не восстанавливались из-за уверенности сагунтцев в неодолимости этой высоты.

Кроме того, численность защитников не была достаточна, чтобы растянуться на всем протяжении осаждаемых стен Сагунта, тогда как неприятель располагал несметным числом воинов, которые могли обеспечить одновременный штурм в различных точках.

Однажды ночью Актеон встретил на Форуме Соннику. Вместе с ней шел Алько Благоразумный.

– Тебя ищут старейшины Сената, – сказала гречанка. – Вот здесь Алько, который желает поговорить с тобой.

– Послушай, афинянин, – заговорил степенный сагунтец. – Дни проходят, а из Рима не прибывает помощь, так необходимая нам. Либо наши послы не смогли прибыть в Рим и римские сенаторы не знают о нашем положении, либо в Риме предполагают, что Ганнибал снял осаду… Нам нужно знать, о чем, собственно, думает наш союзник. Мы желаем, чтобы Сенат Рима в подробностях знал о положении дел в Сагунте. Наши сенаторы, по моему предложению, остановили свой выбор на тебе.

– На мне?.. Но чего же они хотят? – спросил Актеон, глядя на Соннику.

– Хотят, чтобы ты этой же ночью отправился в Рим, – пояснила она. – Вот тебе золото на дорогу.

– Возьми также эти таблички, – добавил Алько. – Они нужны, чтобы римский Сенат признал в тебе сагунтского посла. Мы посылаем тебя не на празднество. Выбраться из города в нынешнюю пору очень трудно, но еще труднее будет встретить на этих опустошенных врагами берегах кого-либо, кто бы доставил тебя в Рим. Ты должен отправиться в путь этой же ночью. Если возможно, сейчас же. Ты спустишься со стен Акрополя со стороны, противоположной той, где находится неприятель, который пока не догадался обложить город со всех сторон. Завтра, быть может, окажется поздно. Спеши и возвращайся поскорей с желанной помощью.

Актеон взял золото у Сонники, а также восковые таблички, которые ему передал Алько.

– Никто лучше тебя не сможет выполнить это поручение, – сказал сагунтец. – Поэтому я и выбрал тебя. Ты провел всю жизнь, странствуя по свету; ты говоришь на многих языках и ты обладаешь хитростью и мужеством… Ты знаешь Рим?

– Нет, мой дед вел войну против Рима под командованием царя Пирра.

– Теперь же отправляйся туда в качестве друга, как союзник. И да будет богам угодно, чтобы наступил день, когда мы благословим минуту твоего прибытия в Сагунт.

Актеон, казалось, не решался ехать. Его останавливала мысль покинуть город в минуту опасности, оставить Соннику среди осажденной черни.

– Я – чужеземец, Алько, – сказал он искренне. – Не боишься ли ты, что я сбегу, оставив вас без помощи?

– Нет, афинянин. Я знаю тебя и потому поручился за твою верность перед сенаторами. Сонника также поклялась, что ты вернешься, если тебя не захватят враги.

Грек посмотрел на свою возлюбленную, как бы спрашивая ее, следует ли ему ехать, и она, принеся эту жертву, наклонила голову. Тогда Актеон преисполнился решимости.

– До свидания, Алько. Скажи сенаторам, что афинянин Актеон будет или распят в лагере Ганнибала, или же предстанет пред Сенатом Рима, чтобы поведать о ваших скорбях.

Грек несколько раз поцеловал Соннику в глаза, и прекрасная гречанка, сдерживая слезы, пожелала проводить его с Алько до стен Акрополя.

Они шли втроем во мраке: вначале по площадям старого города, затем – по широким стенам Акрополя. Факел пришлось погасить, чтобы не привлекать внимания осаждающих. Актеон, Алько и Сонника двигались, направляемые россыпью блестящих звезд, которые, казалось, сверкали с большей силой, чем обычно, из-за холода первой зимней ночи.

Алько искал место на крепостной стене Акрополя, указанное ему самыми знающими старейшинами. Достигнув нужного участка, сагунтец нашел ощупью конец толстого каната, прикрепленного к крепостному зубцу, и кинул другой конец веревки в пространство по другую сторону стены, которое в темноте казалось бездной.

Отъезд Актеона был сохранен в строжайшей тайне. Те самые старейшины, которые договорились о том, чтобы направить посланца к римлянам, и подготовили его побег из города, прятались, чтобы не стать свидетелями этого. Сонника, рыдая, обняла Актеона за шею.

– Скорее отправляйся, афинянин, – нетерпеливо сказал старейшина сагунтец. – Сейчас, когда ночь только наступила, самое лучшее время. Отряды врага все еще рыщут по сельской местности в поисках добычи. Еще не все вернулись в лагерь и уснули. Ты пройдешь мимо них, и тебя не заподозрят. Но позже, в тишине глубокой ночи, тебя обязательно окликнут часовые.

Актеон вырвался из рук Сонники и перемахнул через край стены, схватившись за веревку в темноте.

– Доверься нашим богам, – сказал Алько в качестве последнего напутствия. – Даже если кажется, что они нас бросают, они всегда заботятся о Сагунте. Недавно сбежавший из вражеского лагеря раб рассказал старейшинам, что ваккеи и кальпенцы[141], которым надоело терпеть грабежи, когда Ганнибал отправляет свои отряды за провизией, восстали против него, перерезав горло его посланцам. Похоже, что Ганнибалу с частью его армии придется отвлечься от осады, чтобы наказать их. У нас будет меньше врагов, и если ты вернешься с римскими легионами, Сагунт станет для карфагенян тем же, чем были для них Эгатские острова на Сицилии… Увы! Насколько лучше было бы продолжение мирных времен, а не эта война!

С этим задумчивым восклицанием Алько попрощался с греком, пока тот молча спускался по канату. Вскоре ноги Актеона коснулись одной из скал, на которые опиралась стена. Он выпустил веревку и стал ощупью спускаться, хоть это было больше похоже на падение. От того, чтобы скатиться кубарем вниз, спасали тощие оливковые деревья, которые росли на этих высотах и печально искривлялись, как будто жаловались, что в расщелинах скал так мало земли.

У ног в черном безмолвии равнины сверкало несколько костров. Быть может, это были часовые лагеря, которые сторожили эту часть горы, или же мародеры, сопровождающие армию и расположившиеся здесь вдали от глаз Ганнибала.

Актеон достиг равнины и стал украдкой пробираться вдоль каменного косогора, приостанавливаясь много раз, чтобы прислушаться, сдерживая дыхание. Ему казалось, что его преследуют, что кто-то осторожно идет позади него. Он видел вблизи большой костер и выделяющиеся на его красном фоне силуэты мужчин и женщин.

Когда грек приостановился, вглядываясь в темную равнину, чтобы найти путь, по которому можно уйти в сторону от костра, то почувствовал, что его хватают за плечи. Осипший голос прошептал ему на ухо, глупо хихикая через каждое слово:

– Вот я и поймала тебя!.. Напрасно ты хотел спрятаться!..

Актеон вырвался из этих рук и, вытащив широкий нож, который был у него за поясом, сделал прыжок, повернувшись лицом к неизвестному, чтобы защищаться. Это была женщина. Грек видел при мерцающем блеске звезд ее нерешительность и удивление.

– Ты не Герион-пращник? – проговорила она, протягивая руки к афинянину.

Грек и женщина глядели друг на друга, почти сталкиваясь лбами в темноте, и Актеон узнал свою давнюю знакомую, несчастную волчицу, которая накормила его в первую ночь его прибытия в Сагунт. Она, казалось, была еще более удивлена этой встречей, чем афинянин.

– Это ты, Актеон?.. Кажется, сами боги ставят меня на твоем пути, невзирая на то, что ты меня презираешь… Ты бежишь из города, не так ли? Тебе надоела Сонника Богачка. Ты не хочешь погибнуть, как все эти купцы, которых непобедимый Ганнибал скоро перережет. Ты правильно делаешь. Беги, ступай.

И она посмотрела с тревогой на костер неподалеку, как бы боясь приближения воинов, которые грелись вокруг огня, смеясь и выпивая вместе с группой волчиц порта.

Куртизанка, понизив голос, рассказала греку, почему она очутилась здесь. Она была любовницей Гериона, балеарского пращника, который за минуту до этого оставил собрание у костра, убежав от нее, чтобы не платить за ласки. Ища его, она столкнулась с Актеоном. Но пращник может вернуться. Сюда могут прийти его приятели, привлеченные голосами, тогда будет плохо… Что же Актеон собирается делать?

– Я хочу добраться до побережья и буду идти вдоль него до тех пор, пока не встречу какой-либо лодки, которая возьмется доставить меня в Ампурию или же в Дению[142]. У меня есть деньги, чтобы заплатить. Затем я поищу корабль, который сможет отвезти меня далеко, очень далеко отсюда.

Куртизанка, взяв грека за руку, повела его через поля.

– Идем, – проговорила она. – Я провожу тебя до морского берега. Там, дальше пусть боги тебя хранят, но сейчас тебя стану хранить я. Если ты будешь идти со мной, все подумают, что ты кельтиберский воин, и мы ищем места, где бы предаться любви. Я накормила тебя в первую ночь твоего прибытия сюда и спасу в последнюю.

Они приближались к морю. Прошли вблизи нескольких костров, приветствуемые шутками воинов и женщин, считавших их парочкой, которая ищет укромное место. Несколько кордонов часовых пропустили их без всякого подозрения.

Все ближе слышался шум волн, накатывавших на песок морского берега. Актеон и женщина шли среди камыша, погружая ноги в тепловатый и липкий прибрежный ил.

Несчастная волчица остановилась.

– Прощай, Актеон. Если бы ты пожелал, я бы последовала за тобой, как раба. Но ты не хочешь этого… я знаю… Я ничем не могу быть для тебя. Ты уходишь навсегда, но я рада этому, потому что ты уходишь не только от меня, но и от Сонники. Прежде чем уйти… поцелуй меня, мой бог… Нет, не в глаза… В губы… так…

И афинянин, тронутый добротой этого несчастного создания, поцеловал с нежным состраданием ее губы, сухие и увядшие, пусть даже изо рта женщины невыносимо разило вином, которым ее напоили балеарские пращники.

Рим проснулся более чем за час до того, как первые лучи солнца обагрили стены Капитолия.

Римляне вставали при свете звезд. В темноте по извилистым улицам катились деревенские тележки, проходили разбуженные пением петухов рабы со своими корзинами и продуктами хлебопашества. Когда же начинало рассветать, все раскрывали свои двери, и горожане, не занятые в полях, отправлялись на Форум, центр торговли и сделок, который начинал украшаться первыми храмами, но там еще оставались большие пустые пространства, на которых несколькими веками позднее были воздвигнуты великолепные здания Рима, господина мира.

Актеон уже два дня находился в большом городе, поселившись вне городских стен, в трактире, содержателем которого был грек. Афинянин еще не мог оправиться от изумления, которое вызвала в нем эта суровая Республика, живущая почти в бедности, этот суровый народ земледельцев и воинов, прославленный на весь мир и живущий более скромно, чем любой поселянин в окрестностях Афин.

Актеон надеялся предстать перед Сенатом в день приезда, но наибольшая часть Отцов Республики жила в деревне, на сельских виллах, в домах со стенами из необожженного кирпича и крышей из камыша, присматривая за тем, как трудятся рабы, а порой, как Цинциннат[143] и Камилл[144], берясь за плуг. Когда же государственное дело призывало этих римлян в Сенат, они приезжали в город в телеге, запряженной волами, среди корзин с овощами и мешками с зерном, а руки их были покрыты мозолями от тяжелой работы. Лишь перед въездом на Форум они надевали тогу, сразу преисполняясь величия, которое им придавало это одеяние.

Грек пришел на Форум на рассвете, застав там ту же многочисленную толпу, которая наполняла площадь во все дни. Здесь были почтенные римляне, облаченные в тогу и внушающие молодежи и своим клиентам[145], что умение выгодно поместить свой капитал под хороший процент – это главная премудрость каждого гражданина. В толпе попадались греческие учителя, голодные и пронырливые, всегда ищущие место у этого темного народа, более способного к войне, чем к обучению. Здесь бродили старые легионеры в серой одежде, покрытой заплатами, вспоминающие с тоской о минувших войнах с Пирром и Карфагеном. И, несмотря на шрамы, которые, как знаки боевых заслуг, покрывали их тела, эти воины подвергались преследованию своих кредиторов, оскорблявших их и угрожавших обратить должника в рабство. Здесь была и чернь, не имеющая никакой достойной одежды, кроме лацерны, короткого плаща из грубого сукна с остроконечным капюшоном. Также на площади толкались многочисленные римские плебеи, эксплуатируемые и угнетаемые патрициями, постоянно мечтающие, как об избавлении от своих бедствий, о новых разделах общественных земель, которые постепенно, в результате деятельности ростовщиков, переходили в руки богачей.

На ступенях Комиция[146] собирались представители одного из римских округов, чтобы обсудить завещание какого-либо родственника, который скончался. Подле ростры[147], трибуны для всех желающих, несколько заслуженных центурионов[148] в бронзовых поножах и шлемах, опираясь на витисы[149] из виноградных лоз, служащие знаком их военной должности, толковали об осаде Сагунта и о дерзости Ганнибала, выражая желание немедленно двинуться против карфагенян.

На больших глыбах голубого камня, которым мостили Форум, продавцы горячих напитков устанавливали свои огромные чаши, ударяя по ним черпаком, чтобы привлекать народ. У подножья ступеней храма Согласия несколько этрусских шутов, в терракотовых масках с пугающими выражениями, начинали представление своей гротескной пантомимы, заставляя сбегаться со всех сторон детей и праздношатающихся.

Было зябко. Дул холодный и сырой ветер с Понтийских болот. Небо было серо. От многочисленной толпы, собравшейся на Форуме, исходил глухой гул, мрачный и непрерывный.

Актеон сравнивал эту площадь с веселой афинской Агорой, а также с Форумом Сагунта в его мирные дни. Риму недоставало греческой жизнерадостности, сладостного и радостного легкомыслия народа, увлеченного творчеством, который презирает богатства, а если и занимается торговлей, то только для того, чтобы жить немного лучше. Это был народ холодный и хмурый, стремящийся к прибыли и экономии, не знающий возвышенных стремлений, не имеющий других занятий, кроме земледелия и войны, возделывающий сельские угодья и грабящий врагов, живущий в повседневной рутине, действующий без вдохновения и без молодого задора.

«Кажется, римлянину, – сказал себе афинянин, – никогда не бывает двадцати лет. А дети рождаются стариками».

И Актеон подумал о тех вещах, которые замечал с присущей греку наблюдательностью в течение двух дней своего пребывания. О жестком подчинении правилам в семье, в религии и в государственных институтах, и этот порядок касался всех граждан. Полнейшее невежество в поэзии и искусстве, железная дисциплина при воспитании, основанном исключительно на понятии долга, когда каждый римлянин обязан нести тягостное бремя, даже если это приведет к смерти, чтобы впоследствии самому подчинять себе других.

Отец, который в Греции был для детей другом, в Риме являлся тираном. Латинский город признавал лишь отца семьи: жена, дети считались почти наравне с рабами. Они были орудиями труда, без воли и имени. Боги внимали лишь отцу семейства; в своем доме он являлся жрецом и судьей. Он мог убить жену, трижды продать детей, и его авторитет над потомством не исчезал с годами, заставляя трепетать победоносного консула, всесильного сенатора, когда они находились в присутствии своего отца. И в этом мрачном и деспотическом режиме, еще более суровом, чем спартанский, Актеон угадывал медлительно растущую таинственную силу, которая впоследствии прорвет свою оболочку, захватив мир своими железными объятиями.

Грек ненавидел этот мрачный народ, но и восхищался им.

Его грубость, воинственный и суровый дух римского народа ярко проявлялись на Форуме. На высоте священной горы, на Капитолии, находилась настоящая крепость с голыми и мрачными стенами, лишенными тех украшений, которые придавали блеск вечных улыбок стенам Афин. Храм Юпитера Капитолийского еле выступал над стенами со своей низкой крышей и рядами крепких колонн, более похожих на опоры моста. Внизу, на Форуме – та же тяжелая и мрачная уродливость. Здания были приземистыми и крепкими. Они более походили на военные сооружения, чем на храмы богов и общественные здания. От Форума расходились широкие римские дороги, являющиеся единственным украшением, которое допускал Рим из-за удобства, приносимого этими дорогами в военном и земледельческом отношениях. С Форума виднелась идущая прямо Аппиева дорога, вымощенная голубым камнем, с рядами памятников по обе стороны, начинающих возвышаться непосредственно за городом. Она терялась среди полей по направлению к Капуе. С противоположного же конца Форума шла Фламиниева дорога, которая вела к морскому берегу. На огромном пространстве, точно волнистые красноватые ленты, выделялись первые акведуки, выстроенные под наблюдением Аппия Клавдия[150], чтобы снабжать город свежей горной водой, таким образом борясь с заразой из Понтийских болот.

За исключением нескольких массивных сооружений этот громадный город, который мог выставить армию более чем в сто пятьдесят тысяч воинов, производил мрачное и жалкое впечатление, такое же, как те селения, которые Актеон видел во время своего путешествия по Кельтиберии.

Зданий выше одного этажа было мало. В основном вокруг стояли большие хижины с круглыми каменными или глиняными стенами и коническими крышами из досок и бревен. После того как галлы сожгли Рим, город был заново отстроен в один год, но беспорядочно, с большой торопливостью. Здания в некоторых кварталах были настолько притиснуты друг к другу, что пройти между ними мог только один человек, в других же жилища раскинулись, точно деревенские виллы, находящиеся внутри городских стен и окруженные небольшими полями. Улиц не было, шли извилистые продолжения дорог, ведущих в Рим, артерии, образуемые случайно, применяясь к причудливым изгибам строений, и внезапно врезывающиеся в большие пустыри, где нагромождались отбросы и нечистоты, а по ночам каркали вороны, клюющие трупы околевших собак и ослов.

Суровая бедность этого города земледельцев, ростовщиков и воинов отражалась на внешнем виде его обитателей. Высокопоставленные матроны пряли у дверей своих жилищ шерсть и коноплю, одетые в тунику из грубой ткани и лишь с несколькими бронзовыми украшениями на груди и в ушах. Первые серебряные монеты были вычеканены вслед за войной с самнитами[151]. Медный ас, грубый и тяжелый, являлся наиболее ходовой монетой. Роскошные греческие предметы, доставленные легионами после Сицилийской войны, почитались в домах патрициев почти как дар богов, причем на эти предметы глядели издали, как на талисманы, которые, если к ним приблизиться, могли бы развратить добродетель суровых римлян. Сенаторы, владевшие большими поместьями и сотнями рабов, проходили по Форуму с надменностью образцовых граждан Рима в тоге, покрытой заплатами. Во всем Риме существовала одна только серебряная столовая посуда, являющаяся собственностью Республики, которая переходила из дома одного патриция к другому, когда приезжали послы из Греции либо из Сицилии или же какой-либо могущественный карфагенский купец, привыкший к азиатским утонченностям. Тогда в честь гостей вынужденно устраивались пиры.

Актеон, привыкший к философским спорам афинской Агоры, к беседам о поэзии и о таинственных свойствах души, сразу начинавшимся при встрече двух праздных греков, ходил по Форуму и внимательно прислушивался к разговорам, ведущимся на латинском языке, который своей грубостью и негибкостью резал его утонченный слух афинянина. В одной кучке собравшихся шла речь о здоровье овец и о ценах на шерсть. В другой кучке заключалась сделка по продаже быка в присутствии пяти совершеннолетних граждан, свидетелей. Покупатель отсыпал в чашу весов бронзовые деньги и, касаясь рукой быка, торжественно произнес, как будто читая молитву:

– Это мое, проданное тобой и купленное мной согласно праву граждан. Я заплатил за это честно взвешенной монетой.

Невдалеке легионер с голодным взглядом брал заем у старика, предлагая тому под залог свой шлем и походную обувь.

– Обещаешь дать? – спросил воин.

– Обещаю, – ответил ростовщик.

И сделка была закрыта этими торжественными словами, из которых одного измененного слога было достаточно, чтобы отменить сделку, поскольку римляне питали суеверное уважение к букве и формуле своих законов.

В другой группе обсуждались качества, которыми должен обладать раб, чтобы быть полезным своему господину и чтобы последний сохранил его. И на всем Форуме этот серьезный, суровый и лишенный возвышенных стремлений народ говорил только о материальных вещах и о том, как их приумножить.

Грек обратил внимание на молодого человека, которому едва исполнилось двадцать, но он проявлял серьезность старика. Его волосы, подстриженные ежиком, были рыжими, а в его суровом взгляде светились ум и хитрость. Он медленно шел рядом с мальчиком-подростком, который внимательно слушал этого юношу, как учителя.

– Хоть твой отец и является консулом, – сказал рыжий, – ты должен помнить, Сципион: чтобы быть хорошим гражданином и служить Республике, нужно не только знать, как обращаться с копьем и боевым конем, но и уметь обрабатывать землю и изучить секреты получения хорошего урожая. Может быть, однажды ты будешь командовать нашими армиями, и тебе придется не только завоевывать земли для Рима, но и обрабатывать их, чтобы они приносили большую прибыль. Разве ты этого не понимаешь?

– Да, Катон, – сказал подросток.

– Каждый день ты должен знать, который сейчас месяц календаря, составленного нашими предками. Если ты будешь держать это в памяти, тебе будет легче быстро и точно отдавать распоряжения своим рабам о том, что они должны делать на полях. Вчера я рассказывал тебе про месяц май. Повтори, что я объяснял, Сципион.

– Месяц май, – проговорил мальчик, нахмурив брови, чтобы лучше сосредоточиться, вспоминая. – Тридцать один день. Ноны[152] выпадают на седьмой день. День продолжается четырнадцать с половиной часов, а ночь – девять с половиной часов. Солнце находится в знаке Тельца: месяц под покровительством Аполлона. Пшеницу пропалывают. Овец стригут. Моют шерсть. Приучают к ярму молодых волов. Собирают горох. Чистят оросительные каналы. Приносят жертвы богу Меркурию и богине Флоре.

– Ты хорошо это запомнил, Сципион. Наши предки не имели и не желали другой науки. Им было достаточно знать, что нужно делать во все месяцы года. И благодаря этому, а также мужеству и умению сохранять свои поля и захватывать земли соседей, они основали наш Город, который растет и будет расти, пока не станет первым на земле. Мы не такие дураки, как греки, которые в восхищении преклоняют колени перед мраморными статуями и, как шуты, спорят о том, что находится за гранью смерти. Мы не такие бездумно амбициозные, как карфагеняне, которые основывают свою жизнь на торговле и отдают все свои богатства морю. Наша жизнь на земле. Мы суровее, но степеннее, чем другие народы. Мы идем медленнее, но мы пройдем дальше там, где другие споткнутся. На земле, на которую мы ступаем впервые, мы не ставим палатку, как другие. Мы взрезаем ее плугом, и поэтому то, что берет Рим, никто не отнимает. Не забывай об этом, Сципион.

Афинянин внимательно следил за ними. Слова этого двадцатилетнего старика дали Актеону больше знания о римлянах, чем его наблюдения. Казалось, сам Рим говорил устами этого учителя сыну одного из своих консулов.

– Ты также должен знать, – продолжал Катон, – правила домашней жизни для каждого достойного гражданина. Когда наши предки хотели похвалить хорошего человека, они называли его «хороший работник». Это была высшая похвала. Тогда люди жили на земле, в сельских общинах, и это считалось самым достойным образом жизни из всех, а в Рим приезжали только в дни ярмарок и выборов. Все еще остаются достойные граждане, которые поддерживают здоровый образ жизни Цинцинната и Камилла, и они приезжают только тогда, когда собирается Сенат. Но война с ее экспедициями в новые страны развратила многих, теперь желающих жить только в городе, а не в старом римском доме с деревянным потолком и простым очагом. Теперь строят себе дома с колоннами, похожие на храмы и украшенные статуями богов и богинь, привезенными из Греции.

Строгий жест Катона продемонстрировал огромное презрение к этим привозным изыскам, которые начали разрушать суровый нрав его страны.

– В сельской местности достойный гражданин не должен терять ни дня. Если погода мешает тебе выходить на улицу, то следует развлечь себя уборкой конюшни и загонов, собирая старые вещи и наблюдая, как женщины чинят эту одежду. Даже в праздничные дни можно что-то делать: поливать боярышник, купать скот, ехать в город продавать масло или фрукты. Мы не должны тратить время на консультации с предсказателями или авгурами или предаваться культам, которые вынуждают гражданина покинуть свой дом. Достаточно богов дома или ближайшего перекрестка. Ларов, манов и сильванов[153] достаточно, чтобы защитить достойного гражданина. Других богов у наших предков не было, и все же наши предки были великими.

Маленький Сципион внимательно слушал, но взгляд его был прикован к двум здоровым деревенщинам, которые со спущенными на плечи капюшонами бились на кулаках рядом с продавцом подогретого вина. Щеки подростка раскраснелись от волнения, когда он наблюдал, как два соперника обменивались ударами, вздрагивая твердыми мышцами.

– Если гражданин живет в Риме, – продолжил Катон, не обращая внимания на это событие, которое не изменило серьезности Форума, – он должен с рассвета открыть дверь своего дома, чтобы объяснять смысл законов клиентам и разумно вкладывать свои деньги, обучая молодежь искусству приумножения сбережений и избегая разорительных безумств. Семьянин должен зарабатывать на всем и ничего не терять. Если он дает своим рабам новые вещи, то должен забрать старые для других целей. Ты должен продать масло и то, что у тебя осталось от вина и пшеницы, в конце года. Продавай также старых волов, телят, ягнят, шерсть, шкуры, а также непригодные для использования повозки и начинающие ржаветь инструменты, немощных рабов и больных рабынь. Продавай всегда. Отец семейства должен быть продавцом, а не покупателем. Обрати на это внимание, Сципион.

Но Сципион был взволнован и почти не слушал его.

Деревенщины перестали избивать друг друга, и подросток посмотрел вдаль, в сторону реки, желая уйти.

– Катон, пришло время борьбы. Я должен отправиться на берег Тибра, чтобы поупражняться в беге и кулачном бою, а затем провести еще час, занимаясь плаванием.

– Иди, если хочешь, но внимай моим советам. После урока тебе будет полезно позаниматься борьбой и окунуться в холодную воду. Это закаляет тело. Гражданин, который хочет служить своей стране, должен быть не только благоразумным, но и сильным.

Мальчик ушел, и Катон, оглянувшись по сторонам, заметил афинянина, следовавшего за ним. Внешность Актеона привлекла его, и римлянин подошел к нему.

– Грек, – произнес он, – что ты думаешь о нашем городе?

– Это суровый город, но великий город. Я в Риме всего третий день.

– Неужели ты тот посланник Сагунта, который сегодня предстанет перед Сенатом?

Актеон ответил утвердительно, и римлянин взял его под руку с важной фамильярностью, как если бы был старым другом.

– Ты достигнешь очень немногого, – сказал Катон. – Сенат теперь страдает одной болезнью: излишним благоразумием. Я не верю, чтобы Ганнибал был великим полководцем, раз он проявляет свою отвагу при осаде Сагунта, но я не могу равнодушно выносить трусости, которую в данном случае проявляет Рим. Он хочет употребить все усилия, чтобы поддержать мир. Он страшится войны с Карфагеном, тогда как война неизбежна: Карфаген и наш город нельзя держать в одном мешке. Мир тесен для них двух. Я всегда повторяю одно и то же: «Карфаген должен быть разрушен!», а надо мною смеются. Несколько лет тому назад, когда там разразилась война с наемниками, мы могли бы с большой легкостью уничтожить этот город. Если бы послали тогда в Африку часть легионов, восставшие нумидийцы и наемники покончили бы с Карфагеном. Но мы боялись. Рим после победы занялся исключительно врачеванием своих ран. Мы боялись ухудшить положение, допустить победу наемнического сброда и в итоге спасли Карфаген, своим бездействием помогли ему разбить восставших наемников.

– Теперь совершенно другие условия, – с жаром заметил Актеон. – Сагунт – союзник Рима, и если Ганнибал осаждает его, то исключительно потому, что досадует на город за покровительство, которое сагунтцы принимают от Рима.

– Да, потому-то мы, римляне, и интересуемся судьбой Сагунта, но не ожидай от Сената ничего больше. Наших сенаторов гораздо сильнее беспокоят пираты Адриатики, которые опустошают наши берега, а также восстание Деметрия Фаросского в Иллирии[154], против которого мы отправляем войска под покровительством Луция Эмилия[155].

– А как же Сагунт? Если вы покинете его, как он выдержит натиск Ганнибала, под командованием которого соединились самые воинственные народы Иберии? Что скажут несчастные сагунтцы по поводу того, как Рим выполняет обязательства, принятые им на себя по отношению к своим союзникам?

– Постарайся убедить Сенат всеми этими доводами. Я вижу в Карфагене единственного врага Рима… Если бы все были таковы, как я!.. Я бы принял дерзкий вызов сына Гамилькара и объявил бы войну Карфагену, отправившись для борьбы на его собственную территорию. И свершилось бы то, что должно было бы свершиться, так как мы непобедимы. Италия представляет собой сплоченную массу, а мы, римляне, – как передовые часовые. У нас есть на востоке Иллирия, а в той части, которая обращена в сторону Африки – остров Сицилия. На западе – остров Сардиния. При этом все земли, которыми владеет Карфаген, образуют длинную ленту в девятьсот миль, которая тянется вдоль значительной части морских берегов Африки и всего побережья Иберии, но лента эта настолько узка и населена такими различными народностями, что ее легко можно разорвать. Пусть Рим проиграет сто сражений, он всегда останется Римом. Карфагену же достаточно одного поражения, чтобы он распался как государство.

– Если бы все думали, как ты, Катон!..

– Если бы Сенат думал, как я, то не придавал бы значения презренному Деметрию Фаросскому, и уже несколько дней как римские легионы были бы в Сагунте. Возможно, там мы могли бы предотвратить серьезную опасность, потому что неизвестно, куда направится этот молодой африканец и на что он решится, если ему удастся беспрепятственно завоевать город, союзный Риму. Вот почему я, свободный гражданин, работаю учителем, как ты недавно видел. Этот мальчик – сын консула Публия Корнелия Сципиона, и в нем с новой силой расцветают все лучшие качества его семьи. Возможно, именно ему суждено отрезать путь Ганнибалу, разрушить этот наглый Карфаген, о который мы всегда спотыкаемся.

Они еще некоторое время побродили по Форуму, беседуя о нравах Рима, разбирая их и сравнивая с нравами Афин. Римлянину необходимо было еще повидаться с некоторыми патрициями, и он оставил грека.

Оказавшись предоставленным самому себе, Актеон почувствовал, что проголодался. До наступления часа, когда он должен был отправиться в Сенат, еще оставалось много времени. Утомившись глухим волнением Форума, он ушел оттуда и, обогнув склон Капитолия, направился на улицу более широкую, чем другие, с каменными зданиями, через открытые двери которых можно было заметить относительное благосостояние патрицианских семей.

Он вошел в булочную, кинув на пустой каменный прилавок ас. Из какого-то углубления вроде погреба раздался жалобный голос. Грек увидел в этой мрачной пещере жернов, размалывающий рожь, и раба, который с большими усилиями приводил в движение камень.

Раб вышел, полуголый, лоснящийся от пота, струившегося со лба, и, взяв деньги грека, дал ему круглый хлеб. Затем этот человек остался стоять, с любопытством глядя на Актеона.

– Пекарня твоя? – спросил грек.

– Я всего лишь раб, – грустно ответил человек. – Моему хозяину пришлось пойти на Форум, чтобы переговорить с торговцами пшеницей… Ты – грек, верно?

И прежде чем Актеон решил ответить, человек поспешно добавил с мрачной гордостью:

– Я не всегда был рабом. Я в рабстве совсем недавно, а когда я наслаждался свободой, моим горячим желанием было посетить твою страну. О, Афины! Город, в котором поэты – боги…

И он прочитал по-гречески несколько стихов Эсхила о Прометее, удивив Актеона чистотой своего произношения и экспрессией, которую сумел передать своими словами.

– Неужели в Риме ваши хозяева обучают вас поэзии? – сказал афинянин, смеясь.

– Я был поэтом до того, как стал рабом. Меня зовут Плавт.

И, оглядываясь по сторонам, как будто опасаясь быть застигнутым врасплох домочадцами своего хозяина, раб продолжал говорить, счастливый тем, что на несколько мгновений избавился от мучений жернова.

– Я писал комедии. Я пытался основать в Риме театр, а ведь у вас, греков, театр является почти храмом. Но римляне нечувствительны к поэзии. Они любят фарсы. Трагедия, которая заставляет вас плакать, их оставит равнодушными. Комедия Аристофана заставит их уснуть. Им нравятся только этрусские шуты, гротескные персонажи фарсов, которых они называют ателланами[156]. Нравятся маски с острыми зубами и деформированной головой, которые маршируют, изрыгая непристойности, во время триумфальных шествий. Римляне могли бы побить камнями героя ваших трагедий и ревут от восторга, когда во время триумфального шествия победоносного консула мимо проходят воины, одетые в козлиную шкуру и шлем с щетинистой гривой. Римляне смеются, видя, как солдаты мстят за свое унижение, оскорбляя победителя на его триумфальной колеснице. Я писал комедии для этого города и до сих пор пишу их в те моменты, когда мой хозяин перестает меня бить и заставлять крутить мельницу. Патриции, свободные граждане, не любят, когда их изображают на сцене. Здесь они разорвали бы на части Аристофана, который вытащил на театральные подмостки первых людей Афин. Мои герои – рабы, иностранцы и наемники, и они заставляли публику много смеяться. Я закончил новую комедию там, в этой пещере, – он указал за прилавок, – я высмеивал хвастовство воинов. Я сейчас прочитал бы ее вам, если бы не боялся, что с минуты на минуту придет мой хозяин.

– И как ты попал в такое плачевное положение после того, как повеселил свой народ?

– Я совершил глупость, основав в Риме первый театр, имитирующий греческий. Это был двор за дощатым забором на окраине города. Я занимал деньги, влезал в долги: публика смеялась, но мало что давала. Я разорился, и мудрые законы Рима обрекают того, кто не может заплатить, на то, чтобы быть рабом своего кредитора. Этот пекарь, который раньше смеялся над моими комедиями и с удовольствием дал мне взаймы несколько кошельков меди, теперь пришел в себя от былого восхищения и заставил меня крутить жернова, потому что я оказался дешевле осла. Каждая улыбка из прошлого отзывается ударом палки по моей спине. Это судьба поэтов. Даже вы, греки, благодарили великого Эсхила, который всегда был свободным человеком, кидая в него камни за его стихи.

Плавт замолчал и, меланхолично улыбнувшись, добавил:

– Я уповаю на будущее. Не навсегда же мне оставаться рабом! Может, я найду того, кто вернет мне свободу. Римляне, которые ведут войну и видят новые страны, возвращаются менее суровыми и с большей любовью к искусству. Я буду свободен, смогу основать новый театр, и тогда… тогда…

И в его взгляде светилась надежда, как будто он видел, что сбылись мечты, которыми он разгонял мрак своей пещеры, когда, задыхаясь, как зверь, двигал огромный каменный жернов.

В доме раздался шум, и, прежде чем его увидели сыновья его хозяина, Плавт побежал снова вращать жернов, а грек вышел из булочной, пораженный своей случайной встречей.

Что это за народ, который превратил должника в раба и сделал поэта тягловым животным?..

Грек съел свой хлеб, бродя по Форуму. Он ждал часа собрания Сената и, чтобы использовать свое время, поднялся на Палатинский холм, священное место, где была колыбель Рима. Здесь находилась пещера, в глубине которой, по преданию, волчица кормила грудью своих маленьких сыновей – Ромула и Рема. У входа в узкую пещеру раскинула свои вековые ветви, по-зимнему безлистые, смоковница, знаменитое дерево, под сенью которого играли близнецы, основатели города. Возле дерева, на гранитном пьедестале, возвышалась волчица из темной блестящей бронзы, творение этрусского скульптора, с ужасной широко раскрытой пастью и с животом, покрытым двойным рядом сосцов, к которым жадно припали двое нагих младенцев.

Актеон глядел с этой высоты на громадный город, волнами раскинувший свои черепичные крыши по семи холмам. Невдалеке от Палатина возвышался Капитолий, неприступная крепость Рима, расположенная на Тарпейской скале. Грек решил перебраться с одной возвышенности на другую, чтобы увидеть вблизи храм Юпитера Капитолийского, более известный благодаря частому упоминанию, чем благодаря красоте.

Актеон прошел мимо мрачного храма, посвященного Марсу и занимавшего самое высокое место Палатина, а затем, шагая по тропинке между крутыми скалами, направился к Капитолию. По пути он встретил жрецов Юпитера, которые шествовали со священной суровостью, как если бы совершая обряд жертвоприношения своему богу. Встретил грек и весталок, закутанных в свои широкие белые ткани и идущих мужественной поступью.

К храму Марса поднималось несколько воинов в широких медных кирасах, темно-вишневых шерстяных туниках, спускающихся до колен, и с рукой, лежащей на рукоятке короткого меча, привешенного к поясу. Они с энтузиазмом говорили о близком походе в Иллирию, не вспоминая о тягостном положении своих иберийских союзников.

Актеон оказался в священной ограде Капитолия, окруженного мрачными стенами. Это была древняя Тарпейская гора, с ее двумя вершинами, соединенными обширным плато. Самая высокая, северная, часть была занята Арксом, цитаделью Рима. В южной же части находился храм Юпитера Капитолийского, окруженный крепкими колоннами.

Грек вошел в крепость, прославившуюся своей несокрушимостью во время нашествия галлов. Перед храмами, которые высились внутри этой мощной крепости, он увидел в озерце священных птиц: гусей, которые своим криком среди ночной тишины спасли Рим от завоевателей. Затем он прошел плато, которое как бы разделяло гору на две части, и приблизился к великому святилищу Рима.

Лестница в сто ступеней вела в храм, выстроенный во время последнего Тарквиния, в честь трех римских божеств: Юпитера, Юноны и Минервы. Знаменитый храм с тремя целлами[157] или священными приделами соединялся тремя открытыми дверями под одним общим фронтоном. Центральный придел был выстроен в честь Юпитера, а два других по сторонам посвящены двум богиням. Колонны, стоящие в три ряда, поддерживали треугольный фронтон, а на крыше храма справа и слева встали на дыбы каменные лошади грубой работы. Два ряда колонн тянулись вдоль боковых стен здания, образуя галереи, под тенью которых проходили пожилые римляне, беседуя о городских делах.

Храм был построен архитекторами, призванными из Этрурии, а под колоннами были видны статуи, привезенные из экспедиций на Сицилию и во время различных войн, которые вел Рим. Этот суровый народ не был способен порождать художников, но у него были солдаты, которые могли обеспечить себя произведениями искусства с помощью войны и грабежей.

Афинянин вошел в среднюю целлу храма, посвященную Юпитеру, и увидел изображение бога из обожженной глины, с золоченым копьем в правой руке. Перед ним на алтаре беспрерывно курились жертвоприношения. Выйдя из храма, грек посмотрел на гномон или солнечные часы, которые на этой высоте указывали время всему Риму.

Настало время спуститься к Сенакулуму, месту собрания сенаторов, этому старинному зданию у подножия Тарапейской горы, между Капитолием и Форумом, которое со временем превратилось в храм Согласия. Дойдя до ступеней, ведущих к этому храму, Актеон встретил двух послов, отправленных Сагунтом еще до начала осады, – двух почтенных земледельцев, которые в первый раз за всю жизнь уехали так далеко от родного дома. Они, видимо, были удручены долгими месяцами пребывания в Риме и переговорами, которые не увенчивались успехом, а также безрезультатными аудиенциями и мольбами. Оба сагунтца, ошеломленные и беспомощные перед лицом Города, который никогда не отвечал определенно на их слова, следовали, как бездушные механизмы, за свободолюбивым греком, который входил всюду, как в собственный дом, и свободно объяснялся на различных языках, словно весь мир был его отчизной.

Начали прибывать сенаторы. Одни приходили, отрываясь от своих городских занятий, одетые в белую тогу с пурпурной бахромой, в сопровождении своих клиентов, которые кидали во все стороны взглядом, чтобы привлечь внимание публики к своему величавому покровителю. Другие приезжали из селений, останавливая свою повозку у ступеней Сенакулума, и, передав вожжи рабам, поднимались в храм с тогой, перекинутой через руку, одетые в короткое грубое шерстяное платье земледельцев и распространяющие вокруг себя запах своих конюшен и амбаров. Это были зрелые мужи, которые крепостью своих мощных мускулов показывали, что проводят жизнь в постоянной борьбе с сорняками, то есть дикими травами, и с дикими племенами врагов. Были и старцы с длинными бородами и пергаментными лицами, дрожащие от дряхлости, но сохраняющие еще во взгляде уверенность, которую питали к своим силам. Толпа на Форуме, устремившаяся к Сенакулуму, смотрела на них с восхищением и уважением. Они были Отцами Республики, высшей властью Рима.

Сагунтские послы поднялись по ступеням храма. Под колоннадами, которые поддерживали фронтон, было нагромождено множество предметов, награбленных в последних войнах и торжественно провезенных по Форуму среди толпы, которая приветствовала их, махая лавровыми ветвями. Актеон увидел щиты, обитые железом, и мечи, заржавевшие от крови, а также военные повозки с поломанными осями и золочеными колесами, грязными от сражений. Это оказались трофеи Самнитских войн[158]. Несколько дальше, вдоль стены, были расставлены в ряд деревянные уродливые фигурки карликов, выкрашенные в красный и синий, которые были сняты с носов карфагенских кораблей после великой победы на Эгатских островах. Рядом лежали железные засовы, которыми запирались ворота многих городов, завоеванных римлянами. Здесь же виднелись золоченые знамена с фантастическими животными, которые находились в армии царя Пирра, и огромные бивни слонов, которых этот царь направил против римских легионов. Поодаль валялись лигурийские шлемы с рогами или орлиными крыльями и копья альпийских племен, а возле дверей как почетные трофеи лежали доспехи прославленного Камилла, великого римлянина, который, отбросив галлов от Капитолия, проследовал триумфальным шествием по городу.

Вдоль стен, в виде своеобразного украшения, висели черноватые, как будто пергаментные лоскуты. Это была кожа громадной змеи, которая в продолжение целого дня заставляла отступать всю армию Атилия Регула[159], когда он во время своего похода в Африку отправился на завоевание Карфагена. Ужасное существо, нечувствительное к стрелам, пожрало много воинов прежде, чем пало распластанным под дождем камней, а Регул прислал в Рим кожу гадины как доказательство происшедшего.

Посланцам Сагунта пришлось ожидать довольно долго, пока центурион впустил их.

Грек, обведя взглядом вокруг, остановился, смущенный величием этого собрания. Он вспомнил вступление галлов в Рим, изумление варваров при виде этих старцев, неподвижных на своих мраморных сиденьях и похожих на привидения в саванах – из-за сверкающих белизной тканей, оставляющих открытыми лишь серебристую бороду. Сенаторы опирались о жезл из слоновой кости с божественным величием, которое, казалось, светилось в их неподвижных очах, и только варвары, опьяненные кровью, могли дерзнуть покончить со столь почтенной старостью.

Их было более двухсот человек. Между ними оставались свободные места тех, кто не имел возможности присутствовать на собрании. На белых сиденьях раскидывались складки белых одеяний, точно снежная пелена, которая за пределами храма Согласия, на улице, уже покрывала обледеневшую землю[160]. Полукругом высились ряды колонн, поддерживающих купол, через отверстие в котором проникал сумеречный свет, как бы благоприятствовавший размышлению и спокойствию. Низкая ограда из каменных столбиков замыкала полукруг, по другую сторону которой помещались почтенные граждане, не облаченные в сенаторскую тогу. В центре перила ограждения пресекались квадратным пьедесталом, на котором возвышалась бронзовая волчица с двумя близнецами, припавшими к ее сосцам. У основания пьедестала были начертаны буквы, означающие верховную власть в Риме: S. P. Q. R.[161] Перед пьедесталом стоял треножник, поддерживающий курильницу, над углями которой клубилось голубое облако фимиама.

Трое послов уселись на мраморные сиденья возле изображения волчицы, перед тремя рядами неподвижных мужей, облаченных в белое.

Некоторые из сенаторов оперлись подбородком о руку, как бы желая лучше слышать.

Посланцы могли начать говорить: Сенат внимал им. И Актеон, побуждаемый умоляющими взглядами обоих своих сотоварищей, поднялся. Он поддался изумлению перед белыми старцами лишь ненадолго, а теперь уже не чувствовал того смущения, которое охватило его в первую минуту при виде величия собрания.

Актеон говорил медленно, как истинный грек, заботясь о том, чтобы не допустить ошибок, выражаясь на этом чужом грубом языке, и стараясь передать свои эмоции, которые должны были найти отклик в сердцах представителей Рима. Он описал безнадежное положение Сагунта и веру этого города в союзников Республики, ту слепую веру, которая побудила сагунтцев выступить из-за стен и победить врага при одном известии о появлении римского флота на горизонте. Когда грек покидал город, еще не закончились провизия для поддержания сил и средства для защиты. Но с тех пор прошло около двух месяцев. Сагунт погибнет, если не прибудут к нему на помощь. И какая ответственность падет на Рим, если он покинет покровительствуемый им город, который навлек на себя гнев Ганнибала исключительно тем, что вступил в союз с Римом?! Какое доверие станет питать большинство народов к дружбе Рима, зная печальный конец Сагунта?..

Грек умолк, и тягостное молчание, воцарившееся в Сенате, свидетельствовало о глубоком впечатлении, произведенном его словами.

Затем поднялся для произнесения речи Лентул, старый сенатор. Среди тишины его резкий старческий голос говорил о происхождении Сагунта, который, если и являлся греческим городом благодаря купцам Зазинто, открывшим в нем свою торговлю, то также был и италийским городом благодаря жителям Ардеи, которые в отдаленные времена отправлялись туда, чтобы основать колонию. Более того: Сагунт был другом Рима. Чтобы стать более преданным Риму, Сагунт обезглавил некоторых из своих сограждан, которые ратовали за дружбу с Карфагеном!.. Какова же дерзость этого мальчишки, сына Гамилькара, который, позабыв договор, заключенный Гасдрубалом Красивым с Римом, осмеливается поднять меч на город, дружественный римлянам! Если Рим отнесется равнодушно к этому проступку, дерзость Гамилькарова щенка возрастет, так как молодость не знает узды, когда видит, что успех венчает ее безрассудства. К тому же великий Город не может терпеть такую дерзость. За дверями Сенакулума находятся славные трофеи войн, которые свидетельствуют, что тот, кто поднимется против Рима, окажется повержен к его ногам. Следует быть неумолимыми к врагу и верными в отношении союзника.

И весь гнев мрачного, воинственного и сурового города говорил устами того старика, который занес сухую руку над головами своих товарищей, угрожая невидимому врагу. В слабом старце проснулся энергичный солдат древних войн против самнитов и Пирра. Его мускулы дрожали, а глаза пылали.

Оба товарища Актеона, которые не знали латинского языка, несмотря на это угадывали слова Лентула и чувствовали себя смущенными похвалами самоотверженности своего города. Их глаза затуманились слезами, их руки стиснули ткань темных плащей, в которые, как вестники печали, они были облачены, и, порывисто кинувшись ниц, выражая этим свою скорбь, они судорожно вздрагивали, крича сенаторам:

– Спасите нас! Спасите нас!

Отчаяние двух престарелых послов и полная достоинства поза грека, неподвижного и молчаливого, как бы являющегося олицетворением Сагунта, который ожидал выполнения обещаний, взволновал Сенат и толпу почтенных граждан, которая находилась за перилами. Все волновались, обмениваясь словами негодования. Под сводами звучал беспорядочный гул, эхо тысячи смешанных голосов. Хотели немедленно объявить войну Карфагену, созвать легионы, собрать флот, посадить на них военную экспедицию в порту Остии[162] и направиться туда, где лагерь Ганнибала.

Один из сенаторов восстановил тишину. Это был Фабий, один из известнейших патрициев Рима, потомок тех трехсот героев, носящих то же имя, которые умерли в один день, сражаясь за Рим на берегах Кремеры[163]. Рассудительность говорила его устами. Его советам всегда следовали, как самым благоразумным. Вот почему Сенат смолк, едва увидев его встающим и желающим сказать слово.

Сдержанно выразив сожаление по поводу положения союзного города, он сказал, что неизвестно, проявлял ли Карфаген враждебные действия против Сагунта, или же это сам Ганнибал своими собственными силами выступил против союзника Рима. Война в Иберии является слишком серьезным вопросом для Рима в настоящее время, когда он намерен начать борьбу с мятежником Деметрием Фаросским. Целесообразно было бы отправить посольство к Ганнибалу в его лагерь, и, если африканец откажется снять осаду, пусть послы едут в Карфаген, чтобы спросить у его представителей, отвечают ли они за действия полководца, и потребовать, чтобы последний был доставлен в Рим в наказание за свою дерзость.

Разрешение вопроса, казалось, понравилось Сенату. Сенаторы, которые до того проявляли негодование и воинственный пыл, теперь наклоняли головы в знак одобрения словам Фабия. Напоминание об иллирийском мятеже сделало благоразумными самых пылких. Они думали о враге, который восставал почти рядом с ними, по ту сторону Адриатики, и который мог вторгнуться со своим пиратским флотом в латинские владения. Эгоизм побудил их считать борьбу с пиратами важнее любых союзнических обязательств. Чтобы обмануть себя, скрыть собственную слабость, они преувеличивали значение посольства в лагерь Ганнибала, утверждая, что африканец, как только увидит появление послов Сената, сейчас же снимет осаду и будет просить прощения у Рима.

Актеон воспринял эту смену настроений в умах с видимым неодобрением.

– Я хорошо знаю Ганнибала! – воскликнул он. – Он вас не послушает; он станет смеяться над вами. Если вы не пошлете армию, поездка ваших послов бесполезна.

Но сенаторы, стремясь скрыть слабость, порожденную эгоизмом, шумно протестовали против слов Актеона. Кто говорит об издевательстве над римской Республикой?! Кто полагает, что Ганнибал отнесется с презрением к послам Сената?.. Пусть замолчит этот чужеземец, который даже не является гражданином города, от имени которого говорит.

Сагунтским послам предложили удалиться. Сенаторы должны были назначить двух патрициев, которым надлежало отправиться в качестве посланцев Рима.

Покинув Сенакулум, самый старший из сенаторов направился к Актеону.

– Скажи своим товарищам, чтобы они готовились к отъезду. Завтра в сумерках вы отправитесь с послами Сената в порт Остии.

Трирема с представителями Рима находились в пути более пятнадцати дней. Она миновала берега Тирренского моря, пересекла Лигурийское море[164], пройдя вдоль его обрывистого побережья, и проплыла мимо Марсилио, счастливой греческой колонии, являющейся также союзницей Рима. Отважно преодолев большой залив, корабль направил свой нос к Ампурии, следуя вдоль берегов Иберии.

Послами Рима являлись патриций Валерий Флак, один из тех, кто словами благоразумия хотел поддержать мир, и Бебий Тамфил, который пользовался любовью римской черни благодаря участливому вниманию, с которым он относился к ее горестям.

Актеон проявлял нетерпение, желая поскорее прибыть в Сагунт. Он хотел все рассказать своим друзьям, описать настроение Рима и этим избавить город от принесения бесполезных жертв, призвать его напрасно не упорствовать в тщетной самозащите. Семь месяцев выдерживал Сагунт настойчивое сопротивление. Еще не наступила осень, когда армия Ганнибала появилась перед стенами города, а теперь уже приходила к концу зима.

Грек с грустью вспоминал приятные иллюзии, которые он питал, направляясь в Рим вопреки опасностям и со многими приключениями. Он считал, что его присутствие в великом Городе и рассказы о невзгодах верного союзника заставят римлян всколыхнуться, собрать легионы. Однако он возвращался на корабле без воинов и без какой-либо другой помощи, а пассажиры-римляне, изображая большой интерес к Сагунту, на самом деле не были сильно тронуты несчастьями города. Все, что удалось получить от Рима, это звучные и высокопарные слова посланцев и бронзовая волчица на мачте – эмблема величества посольства.

Что сказала бы восторженная и доверчивая толпа, которая сражалась на крепостных стенах, прикрывая брешь собственным телом, и которой для поднятия боевого духа достаточно было заблуждения о прибытии римлян? Задумавшись о своих личных делах, грек задавался вопросом, что сейчас происходит с Сонникой, в прошлом такой жизнерадостной, которая отпустила его, чтобы он спас город. Как она жила, привыкшая к безопасному и счастливому существованию в роскоши, среди страданий и ужасов той осады, которая по своей продолжительности должна была истощить продовольствие города и силы его защитников.

Корабль оставил позади устье Эбро[165], и однажды утром, борясь со встречным ветром, заметил Акрополь Сагунта. С высоты башни Геркулеса поднялись клубы дыма. Там узнали трирему по квадратному парусу, который использовался военными судами Рима.

Солнце находилось в зените, когда корабль с натянутым парусом и тройным рядом движущих весел вошел в канал, который вел к порту Сагунта. Над камышами, которые покрывали болота, виднелись мачты нескольких карфагенских кораблей, стоящих в порту.

Экипаж римского корабля увидел группы всадников, которые мчались по морскому берегу. Это были отряды нумидийцев и мавров, размахивающих своими копьями и издающих крики, подобные боевому кличу во время сражений.

Один из всадников, в бронзовых доспехах и с непокрытой головой, кричал им, чтобы они остановились. Он подъехал один, пустил своего коня в канал и стал приближаться к кораблю до тех пор, пока вода не коснулась брюха животного.

Актеон узнал его.

– Это Ганнибал, – сказал он обоим послам, которые стояли подле него на носу корабля.

Появились новые отряды, словно весть о прибытии корабля подняла лагерь по тревоге, собрав все войска в порту. Позади групп всадников бежали во всю прыть дикие кельтиберы, балеарские пращники, все пешие воины различных племен, которые наполняли стан осаждающих.

Ганнибал, рискуя утонуть, пустил своего коня в воду канала, чтобы его лучше было слышно с корабля, и, повелевая остановиться, протянул свою руку таким властным движением, что весла тотчас же опустились, оставаясь неподвижными вдоль корабельного корпуса.

– Кто вы такие? Что вам нужно? – спросил Ганнибал по-гречески.

Актеон служил переводчиком между римлянами и карфагенским вождем.

– Это послы Рима, прибывшие для переговоров с тобой от имени Римской Республики.

– Кто ты, переводчик, который говорит со мной? Твой голос, как мне кажется, я знаю, – произнес Ганнибал.

Он долго смотрел, держа ладонь козырьком, прикрывая глаза от солнца, и наконец узнал грека.

– Это ты, Актеон!.. Вечно ты, неугомонный афинянин. Я думал, что ты в городе. Прекрасно! Скажи же им, что уже поздно. К чему вести переговоры? Военачальник, который осаждает город, принимает послов лишь тогда, когда находится в самом городе.

Грек повторил римлянам слова Ганнибала и перевел их ответ.

– Внимай, африканец, – сказал Актеон Ганнибалу. – Посланцы Рима напоминают тебе о дружбе, которая связывает Рим с Сагунтом. От имени Сената и римского народа тебе предлагается снять осаду и уважать свободу этого города.

– Скажи им, что Сагунт оскорбил меня и что он первый объявил войну, принеся в жертву моих друзей и отказавшись уважать моих союзников турдеганов.

– Это неправда, Ганнибал.

– Грек, повтори римлянам то, что я говорю тебе.

– Послы хотят сойти с корабля. Им необходимо переговорить с тобой от имени Рима.

– Бесполезно: они не заставят меня отказаться от моего намерения. Тем более, осада длится долго, войска возбуждены и для послов Рима будет небезопасным мой лагерь, состоящий из дикого люда различных стран, который повинуется лишь тогда, когда находится в моем присутствии. Несколько часов тому назад у нас было сражение, и в воинах еще не остыл боевой пыл.

Говоря это, Ганнибал повернул голову к войскам, и последние, как бы приняв его движение за приказ или же, быть может, угадывая по глазам вождя его скрытые намерения, начали волноваться, приближаясь к каналу, как бы намереваясь пуститься вплавь против корабля. Всадники размахивали своими копьями, еще окрашенными кровью недавнего сражения и подымали свои щиты, на которые самые дикие африканцы прицепили, как трофеи, головы нескольких сагунтцев, павших в последнем бою. Балерцы, обнажая зубы в глупой улыбке, вытаскивали глиняные пули и начинали метать их в римский корабль.

– Видите это? – кричал удовлетворенный Ганнибал. – Невозможно, чтобы я принял послов в своем лагере. Поздно вести переговоры. Остается одно – чтобы Сагунт сдался и понес наказание за свои ошибки.

Послы с презрением отнеслись к метательным снарядам пращников и спокойно опирались о борт корабля, подавшись вперед, прикрытые тогой, полные высокомерия, которое, казалось, не страшится диких воинов.

Однако возмущение, вызванное тем, что посланцев великой Республики встретили с таким презрением, заставило щеки римлян побледнеть.

– Африканец! – крикнул один из послов по-латыни, не считаясь с тем, что Ганнибал не мог понять его. – Раз ты не хочешь принять посланцев Рима, мы отправляемся в Карфаген просить, чтобы нам выдали тебя за нарушение договора, заключенного с Гасдрубалом. Рим покарает тебя, когда ты станешь нашим пленником.

– Что он говорит?! Что он говорит?! – кричал Ганнибал, взбешенный этими непонятными словами, в которых угадывал угрозу.

После объяснения Актеона вождь презрительно расхохотался.

– Отправляйтесь, римляне! – кричал он. – Отправляйтесь в Карфаген! Богачи ненавидят меня и захотят наполнить ваши требования, выдав меня врагам, но народ любит меня и не найдется в Карфагене того, кто бы дерзнул очутиться среди моего войска, чтобы обратить меня в пленника.

Вокруг корабля дождем посыпались стрелы, несколько глиняных снарядов попало в борта, и римский капитан дал приказ отчаливать. Задвигались весла, и корабль начал медленно поворачивать, чтобы выплыть из канала.

– Вы направляетесь в Карфаген? – спросил грек.

– Да, в Карфагене нас станут слушать гораздо лучше, – заметил один из послов. – После того, что произошло, есть только два исхода: или карфагенский Сенат выдаст нам Ганнибала, или же Рим объявит Карфагену войну.

– Вы, римляне, отправляйтесь. Мой же долг – остаться здесь.

И прежде, чем оба сенатора и уполномоченные Сагунта, глядящие с изумлением на происходящее, смогли остановить афинянина, он перекинул ногу через борт и нырнул головой вниз в канал. Актеон надолго погрузился в глубокие воды и вынырнул возле берега, по которому бегали пехотинцы и скакали всадники, чтобы поймать его и захватить в плен.

Еще не ступив на берег, Актеон увидел себя окруженным множеством пращников, которые кинулись в воду, чтобы завладеть его платьем, не делясь им с товарищами. В одну секунду с него сорвали его кельтиберский меч, сумку, которая висела на кожаном поясе, и золотую цепь, которую он хранил на груди, как воспоминание о Соннике. Они также хотели стащить с него дорожную тунику, оставив его голым, и этот дикий, жестокий народ стал наносить ему побои, когда подъехал Ганнибал.

– Ты предпочел остаться. Это похвально. После того как ты нанес мне такой урон со стен Сагунта, ты раскаиваешься и являешься ко мне. Тебя следовало бы оставить в руках этих варваров, которые разорвали бы тебя на части. Следовало бы распять тебя на кресте перед моим лагерем, чтобы тебя видела со стен города та гречанка, которую ты любишь. Но я помню обещание, которое дал тебе однажды, и выполню его, приняв тебя по-дружески.

Ганнибал приказал одному из своих воинов прикрыть намокшего грека эндромисом, воинским шерстяным плащом с длинным ворсом. Этот плащ воины надевали зимой поверх доспехов. Затем велел Актеону сесть на лошадь одного из нумидийцев.

Они направились к лагерю. Войска, которые сбежались к порту, медленно стягивались к месту стоянки, тогда как корабль удалялся по морю, снова распустив свои паруса. На высоте Акрополя огонь погас, летало лишь несколько слабых облаков дыма. Издали угадывалось уныние, порожденное в городе неожиданным бегством римского корабля. С ним, казалось, удалялась последняя надежда осажденных.

Возвращающиеся отряды Ганнибала толковали о сцене, происшедшей в порту между вождем и посланниками Рима. Они не понимали слов, которыми те обменивались, но энергичный тон римлян при обращении к Ганнибалу казался всем устрашающим. Некоторые, желая думать, что поняли посла, повторяли воображаемую речь, в которой от имени Рима выражалась угроза перерезать всю армию и умертвить Ганнибала, распяв его на кресте. Угрозы эти повторялись, преувеличиваясь каждый раз собственным вымыслом, и, когда на Змеиной дороге или в других пунктах долины встречались новые отряды, все уже уверяли их, что видели цепи, которые римские посланцы показывали с корабля, желая надеть на Ганнибала. Ропот ярости пробегал по армии.

Ганнибал, удовлетворенный, наблюдал эту волну негодования, которая бурлила вокруг него. Воины выстраивались по пути его следования. Его приветствовали с величайшим воодушевлением. Он слышал на всех языках возгласы: «Смерть Риму!» и призывы начать последний штурм Сагунта, чтобы завладеть городом прежде, чем римские послы прибудут в Карфаген.

– Берегись, Ганнибал! – сказал один старый кельтибер, появляясь перед его конем. – Твои карфагенские враги соединятся с Римом, чтобы погубить тебя.

– Народ любит меня, – ответил вождь высокомерно. – Прежде, чем карфагенский Сенат услышит римлян, Сагунт будет нашим, и карфагеняне станут приветствовать нашу победу.

Актеон с грустью глядел на опустошенную местность, представлявшую ранее картину всеобщего веселья и изобилия. В порту не было других судов, кроме нескольких военных кораблей Нового Карфагена. Моряки спали в святилище Афродиты. Лавки были разграблены и разорены, набережная покрыта сором. Жестокость варварских народов, прибывших из глубины страны, их ненависть к грекам, живущим на побережье, побуждали вырывать даже цветной булыжник, раскидывая его. Вся долина представляла собою безграничное разоренное пространство. Ни единого деревца не осталось. Войска вырубили рощи смоковниц, обширные плантации оливковых деревьев, виноградные лозы, разрушив даже дома, чтобы согреться, пустив на дрова деревянные перекрытия. Они оставили лишь развалины стен и низкие кустарники. Сорные травы, которые быстро произрастали на почве, удобренной трупами людей и животных, разрастались по всей долине, покрывая прежние дороги, пробираясь по развалинам и затягивая ручьи, которые вследствие обмеления русла разливали свои воды и превращали низменные поля в болота.

Это было делом беспрерывно увеличивающейся армии, состоящей из ста восьмидесяти тысяч человек и нескольких тысяч лошадей. Они пожрали сагунтские поля. Воины, разорив все, что только было годно для непосредственного употребления, распространили свое хищничество на соседние округа.

Съестные припасы теперь доставлялись издалека, с расстояния нескольких дней пути. Провизию прислали отдаленные народы взамен будущей добычи, которую обещал им Ганнибал, говоря о богатствах Сагунта. Слоны были отправлены несколько месяцев тому назад в Новый Карфаген, так как они являлись бесполезными при осаде и было слишком трудно прокормить их в опустошенной местности.

Над полями носились вороны черными волнообразными стаями. Из-под кустарников шло зловоние от павших лошадей и мулов, которые разлагались даже зимой. По краям дороги лежали трупы варваров, умерших от ран и, согласно обычаям их страны, оставленные соотечественниками в добычу хищным птицам, которые заполняли небо долины. Паря в воздушном пространстве, хищники чуяли мерзость разложения и дыхание смерти.

Актеон остро замечал это зловоние лагеря и с грустью думал об осажденных. Глядя на город, он угадывал ужасы, которые скрывали эти красноватые стены после семимесячного осадного положения.

Они приближались к лагерю. Грек увидел, что это временное военное поселение стало похоже на настоящий город. Осталось очень мало палаток из холста и кожи. Зима, которая была на исходе, вынудила осаждающих выстроить каменные хижины с крышами из ветвей и деревянные дома, которые походили на башни и служили часть оборонительных укреплений, окружающих лагерь.

Ганнибал, как бы угадывая мысли грека, надменно улыбался, довольный работой разрушения, произведенной его армией.

– Ты заметил, что все очень изменилось, не так ли, Актеон?

– Я вижу, что твои войска не отдыхали, пока ты уходил, чтобы наказать восставших в Кельтиберии.

– Марбахал, начальник моей кавалерии, он отличный помощник. Когда я вернулся, он показал мне две разрушенные стены Сагунта и часть города, находящуюся в нашей власти. Видишь эту высоту возле Акрополя, внутри ограды?.. Она наша. Стрелометы стреляют по Сагунту, который уже наполовину сократил свои прежние границы. И они еще мечтают защищаться! Еще надеются на помощь Рима!.. Упрямцы. Они в третий раз соорудили новую линию стен. Они дойдут до того, что им останется лишь Форум, где я перережу тех, которые выживут…

Африканец переменил тему разговора, устремив взгляд на своего прежнего товарища.

– Наконец-то ты взглянул на дело здраво и пришел ко мне. Скажи: ты готов следовать за мной, готов пуститься в предприятия, о которых я говорил тебе однажды на рассвете, на этой самой дороге? Быть может, следуя за Ганнибалом, как Птолемей за Александром, ты достигнешь того, что станешь царем. Итак, решено!

Актеон, прежде чем ответить, секунду молчал, и Ганнибал прочел в его глазах нерешительность.

– Не лги, грек: ложь нужна для врага или же для спасения жизни. Я твой друг и я обещал щадить твою жизнь. Ты не хочешь следовать за мной?

– Да, не хочу, – решительно ответил грек. – Мое желание – вернуться в город, и если у тебя действительно сохранилось какое-либо чувство к товарищу твоего детства, то дай мне возможность уйти.

– Но ты погибнешь там!.. Не надейся на пощаду, если мы вступим в Сагунт.

– Я хочу умереть, – просто сказал афинянин. – Ведь там есть люди, которые приняли меня, как соотечественника, когда я скитался по свету. Там есть женщина, которая взяла меня под свое покровительство, видя меня несчастным. Она послала меня в Рим, чтобы я привез им слово надежды, и я должен вернуться, невзирая на то что повергну их в печаль и страдания. Что тебе стоит дать мне свободу?.. Быть может, завтра же тебе представится возможность убить меня. Внутри Сагунта будет одним ртом больше, а там, должно быть, царит голод. Откровенно говоря, очень вероятно, что сагунтцы, увидев меня вернувшимся без всякой помощи, падут духом и сдадутся.

Ганнибал мрачно глядел на Актеона.

– Безумец! Никогда я не думал, что афинянин способен на такую жертву. Вы, греки, легкомысленны и лживы. Ты первый встреченный мною грек, который желает остаться верным городу, усыновившему его. Карфаген испытал много бед из-за наемников твоей страны. Ты безнадежен. Ты не настоящий мужчина, потому что слишком раскис из-за любви. Тебе, в отличие от меня, не подходит женщина, которая прибилась к лагерю или пленница, захваченная во время штурма и достающаяся воинам, как награда. Ты привязался к женщине, стал ее рабом. Поэтому ты стремишься бесславно умереть в глухом закоулке огромного мира, став наемником на службе кучки торговцев. И это только для того, чтобы увидеть ее! Уходи, безумец! Ступай! Я предоставляю тебе свободу… Знай, что с этой минуты ты лишаешься покровительства Ганнибала. Если попадешься в мои руки в городе, ты станешь моим пленником.

Ганнибал, ударив пятками по бокам своего коня, поскакал в лагерь, высокомерно повернувшись спиной к греку. Вскоре Актеон заметил приближающегося к нему карфагенского юношу, который, не проронив ни слова и даже не взглянув на него, взял повод его лошади и направился к Сагунту.

Достигнув передовых позиций осаждающих войск, карфагенянин произнес пароль, и грек свободно проехал дальше среди враждебных взглядов воинов, знавших о происшествии в порту и ревевших от ярости при мысли о цепях, которые легаты Рима нагло желали надеть на карфагенского военачальника. Афинянин, который должен был войти в осажденный город, недавно сопровождал римских послов, поэтому многие воины достали стрелу и натянули лук, чтобы убить его. Их останавливал только холодный и надменный взгляд молодого карфагенянина, говорившего от имени Ганнибала.

Вот Актеон приблизился к развалинам первой ограды. Под ее защитой находились передовые войска осаждающих. Здесь грек сошел с лошади, сорвал с куста колючую ветку и, подняв ее вверх как символ мира, направился к городу. Перед ним высилась та стена, которая под его руководством была воздвигнута в одну ночь, чтобы задержать наступление врага. На ней виднелись шлемы лишь нескольких защитников. Неприятель направил все свои атаки на возвышенную часть. Та сторона города, где происходили первые сражения, была оставлена осаждающими почти без внимания.

Караульные, дежурившие на стене, узнали Актеона. Ему кинули пеньковую веревку, чтобы помочь взобраться. Все с жадным любопытством окружили грека, которому казалось, что он видит вокруг себя группу привидений. Тела их были настолько худы, что широкие доспехи, казалось, могут соскользнуть с них. Под забралами шлемов скрывались пожелтевшие лица, печальные и высохшие. Руки же, костлявые и морщинистые, с трудом могли держать оружие. Странный желтоватый блеск сверкал в глазах.

Актеон добродушно защищался от бесчисленных вопросов. Он все расскажет в свое время; он должен прежде дать отчет о возложенном на него поручении сенаторам Сагунта; немного спокойствия; до наступления ночи всем станет все известно. И, полный сострадания к этим несчастным, он лгал из милосердия, уверяя, что Рим не забывает Сагунта. Пусть все думают, что вернувшийся посланец является предвестником появления легионов, которые будут присланы союзниками.

Из ближайших домов, из соседних улочек выходили мужчины и женщины, привлеченные новостью о прибытии грека. Его окружали, его расспрашивали. Все хотели первыми узнать вести, чтобы распространить их по городу. Актеон, мягко отбиваясь от них, смотрел с ужасом на их желтоватые и высохшие лица с дряблой кожей, на запавшие глаза в темных орбитах, сверкающие странным блеском, напоминающим отражение мерцания гаснущих звезд в глубине колодца, и на руки, которые трещали, как тростники, при движениях.

Афинянин двинулся вперед, сопровождаемый толпой, предшествуемый мальчиками, ужасными, совершенно голыми, кожа которых, казалось, прорвется от давления резко выступающих ребер. Головы детей, держащиеся на сухих шеях, казались непомерно большими. Мальчики шли с трудом, покачиваясь на своих тонких, как нити, ногах, которые, казалось, не могли выдержать тяжести туловища. Некоторые из них, не чувствуя сил, чтобы ходить, ползли по земле, желая облегчить себе путь.

Актеон заметил в закоулке оставленный труп с лицом, покрытым странными мухами, которые сверкали на солнце металлическим отливом. Невдалеке на перекрестке несколько женщин пытались поднять нагого юношу с опущенным к ногам луком. Грек с ужасом увидел его впавший, морщинистый, как кожаная воронка, живот, между двух бедренных костей, которые, казалось, выступали из тела.

Это была мумия, которая сохраняла еще искру жизни в глазах и, точно жуя воздух, открывала губы, черные и потрескавшиеся.

Актеон проходил ряды улиц, но новые группы людей уже не присоединялись к его шествию. Многие дома, невзирая на гул толпы, продолжали оставаться с запертыми дверями, и грек невольно сравнивал это с громадным скоплением людей в первые дни осады. Околевшие собаки валялись в сухой канаве, такие же тощие, как и люди, и заражали зловонием окружающий воздух. На перекрестках виднелись скелеты лошадей и мулов, чистые и белые, совершенно лишенные мяса, на которое могли бы наброситься отвратительные насекомые, жужжащие в этой атмосфере умирающего города.

Грек со своей обычной наблюдательностью обратил внимание на вооружение воинов. Он видел лишь металлические кирасы, кожаные исчезли. Щиты, лишенные кожаной обивки, выставляли свое плетение из тростника или воловьих жил. В одном углу он увидел двух стариков, которые дрались из-за какого-то черноватого и гибкого лоскута. Это был кусок кожи, размоченный в теплой воде.

Многие большие дома были разломаны, чтобы доставить камень для новых стен, которые задерживали вступление неприятеля в город.

Голод, жестокий и опустошительный, смел все. Были съедены самые отвратительные и непригодные в пищу вещи. Казалось, что осаждающие уже вошли в город, уничтожив в нем все и оставив лишь одни здания. Голод и смерть царили среди осажденных.

Возле Форума грек заметил женщину, которая проталкивалась через толпу, и через секунду кинулась к нему на шею. Это была Сонника.

Она не производила того тягостного впечатления крайней нужды, которым дышала толпа, но стала худее, бледнее. Нос ее заострился, щеки, казалось, просвечивали, озаренные каким-то внутренним сиянием, а руки, которые обвили афинянина, стали тоньше и горели жаром лихорадки. Синеватая тень окружала ее глаза, а дорогая туника свободно спадала бесчисленными складками вдоль фигуры, которая вследствие худобы теперь казалась выше ростом.

– Актеон… любовь моя! Я думала, что больше тебя не увижу! Спасибо, спасибо тебе, что вернулся.

Приобняв его за шею одной рукой, Сонника последовала за ним, идя рядом. Толпа глядела на эту женщину с благоговением: она единственная в городе помогала несчастным, наделяя их каждый день последними съестными припасами из своих амбаров.

Актеону показалось, что он видит в толпе сбитого с толку философа Эуфобия в более рваной одежде, чем когда-либо, почти обнаженного, но с видом относительной бодрости, который контрастировал с голодной оборванной толпой. На Форуме афинянина издалека приветствовали с полуобморочным выражением лица Лакаро и все утонченные друзья Сонники. Они выглядели голодными, но скрывали свою бледность румянами и всевозможными средствами для ухода за лицом, при этом щеголяя в своих богатейших одеждах, как будто хотели утешить себя в лишениях пышностью бесполезной роскоши. Маленькие рабы, сопровождавшие их, шевелили тощими руками в расшитых золотом одеждах и, глядя на свои жемчужные украшения, мучительно вздыхали.

На Форуме вся толпа приостановилась. Сенаторы собрались в соседнем храме на площади. Наверху, в Акрополе, продолжалось сражение с карфагенянами, которые занимали часть возвышенности. Частым дождем оттуда падали большие камни катапульт. Некоторые достигали Форума и во многих домах крыши и стены были пробиты.

Актеон вошел в храм один. Оказалось, что число сенаторов уменьшилось. Одни умерли от голода и болезней, другие же устремились на стены Акрополя, чтобы встретить там смерть.

Алько Благоразумный, казалось, пользовался большим авторитетом и стоял во главе собрания. События подтвердили его правоту, ведь в прежнее время он с осторожностью относился к воинственным племенам вокруг города и выступал против склонности Сагунта к альянсам.

– Говори, Актеон, – произнес Алько. – Скажи нам правду, всю правду. После несчастий, посланных нам богами, мы готовы противостоять горестям еще упорнее.

Грек взглянул на этих граждан, облаченных в свои хламиды и с высокими царскими посохами. Они ждали его слов с душевной тревогой, которую старались скрыть под величественным спокойствием.

Он рассказал им о своем посещении римского Сената. Упомянул о благоразумии, которое побудило Рим искать условий для примирения с Карфагеном. Поведал о прибытии послов в порт Сагунта, и о странном приеме, который был оказал послам Ганнибалом. Наконец, сказал об отплытии посланников в Карфаген, чтобы требовать наказания карфагенского военачальника и свободы Сагунта.

Печальный рассказ постепенно рассеивал спокойствие сенаторов. Некоторые поднимались со своих мест и разрывали на себе хламиды, издавая вопли отчаяния. Другие в возбуждении ударяли себя кулаками по лбу, крича, что Рим не послал своих легионов. Самые же почтенные и умудренные годами, не теряя величия, плакали, и слезы их, стекая по худым щекам, терялись в белоснежной бороде.

– Они покинули нас!

– Когда придет помощь, будет уже поздно!

– Сагунт погибнет раньше, чем римляне доберутся до Карфагена!

Отчаяние собравшихся длилось долго. Некоторые, неподвижные на своем кресле из-за слабости, просили богов скорее послать им смерть, чтобы не быть свидетелями падения своего города.

Казалось, Ганнибал уже стоит у дверей храма.

– Успокойтесь, старейшины! – крикнул Алько. – Подумайте, что город Сагунт находится за этими стенами. Если он узнает о вашем горе, то впадет в уныние, и сегодня же вечером мы станем рабами Ганнибала.

Постепенно к старцам стало возвращаться самообладание, и вскоре воцарилось спокойствие. Все ожидали советов Алько Благоразумного. Последний заговорил.

– О немедленной сдаче города нечего и думать. Не так ли?

Все собрание ответило ему возмущенным ропотом:

– Никогда! Никогда!

Между тем, чтобы поддержать бодрость духа и защищаться от врага еще хоть несколько дней, надо лгать, надо вдохнуть ложную надежду в сагунтцев. Съестных припасов нет. Те воины, которые находятся на стенах с оружием в руках, доедают последних лошадей, оставшихся в городе. Чернь же гибнет от голода. Каждую ночь из домов вытаскиваются сотни трупов. Эти тела сжигаются в Акрополе из боязни, чтобы их не пожрали бродячие псы, которые превратились в диких и нападают на людей. Поговаривают, что некоторые чужеземцы, нашедшие приют в городе, вместе с рабами и наемниками по ночам собираются подле стен, чтобы питаться трупами. Городские цистерны близки к тому, чтобы высохнуть. На дне осталась только грязная жижа, которую приходится процеживать. Но, невзирая на это, в Сагунте никто не говорит о том, чтобы сдаться. Все знают, что их ожидает в случае, если они попадут в руки Ганнибала.

– Я разговаривал с ним, – сказал Актеон, – и он неумолим. Если он войдет в Сагунт, мы все будем рабами Ганнибала.

Собрание снова пришло в негодование.

– Мы умрем раньше, чем это случится! – закричали старейшины.

Решили, что же следует сказать народу. Все поклялись богами скрыть правду и поддержать надежду на прибытие римских полков. И, приняв спокойный вид, чтобы никто не заметил отчаяния, сенаторы вышли из храма.

Вскоре среди толпы распространилась новость: послы направились в Карфаген, чтобы не терять времени в лагере, и там они потребуют кары Ганнибала. С минуты на минуту должны прибыть легионы, которые посылает Рим, чтобы поддержать сагунтцев.

Толпа приняла эти приятные вести со спокойной радостью. Страдания осады умертвили пыл. К тому же сагунтцам приходилось столько раз получать ложные вести о приходе римлян, что теперь люди сомневались в помощи Рима и боялись верить, пока своими глазами не увидят римский флот.

Актеон потерялся в голодной толпе, ища Соннику, которую наконец увидел в окружении Лакаро и других изящных молодых людей. Рядом с ними Эуфобий улыбался Соннике, не смея приблизиться.

– Боги хранили тебя в твоем путешествии, Актеон, – сказал философ-паразит. – Ты выглядишь лучше, чем те, кто остался ждать тебя в городе. Хорошо видно, что ты не голоден.

– Что ж, философ, – сказал грек, – ты тоже не такой тощий и дряблый, как другие. Кто тебя хранит?

– Моя бедность. Я так привык к голоду во времена изобилия, что теперь почти не замечаю нужды. Вот преимущество быть философом и нищим!

– Не верь этому чудовищу, – с отвращением сказал Лакаро. – Он такой же варвар, как кельтиберы. Он ест каждый день, но его следовало бы распять посреди Форума, чтобы он служил предостережением. Его видели ночью возле крепостных стен в толпе рабов в поисках мертвых человеческих тел.

Грек с отвращением отодвинулся от паразита.

– Не верь клевете, Актеон, – сказал Эуфобий. – Они завидуют моему умению нищенствовать так же, как в свое время осуждали мой образ жизни. Голод – мой старый товарищ, и он меня уважает.

Все отвернулись от паразита, и Актеон последовал за Сонникой в ее дом. Прекрасная гречанка жила почти одна. Многие из его слуг погибли на крепостных стенах; другие погибли на улицах, став жертвами эпидемии. Некоторые рабы, не выдержав мук голода, бежали в лагерь осаждающих. Две старые рабыни стонали в углу, среди нагромождения богатых сундуков и роскошной мебели. Склады провианта на нижнем этаже были пусты. Там обосновалась банда ребятишек, которые часами сидели неподвижно и, притаившись, ожидали, что из-за угла выскочит какая-нибудь крыса, чтобы наброситься на нее, как на бесценного зверя.

– А где Ранто? – спросил грек свою возлюбленную.

– Бедняжка. Я вижу ее каждый вечер. Она не хочет здесь жить и убегает, когда я привожу ее, чтобы уберечь от опасностей. Она потеряла рассудок с тех пор, как увидела труп своего возлюбленного. Она днем и ночью бродит по городским стенам, появляется в самой гуще боя и удивительным образом избегает вражеских дротиков, но сама их не замечает. Ночью издалека слышны песни, которые она поет, взывая к Эросиону. И ее часто видят в венке из сухих цветов, которые росли в щелях крепостной стены. Она расспрашивает о сыне Мокса, как будто тот находится среди защитников города. Люди верят, что она говорит с богами, и смотрят на нее с уважением, спрашивая о будущей судьбе Сагунта.

Ночь двое влюбленных провели среди нагромождения богатств склада, лежа на коврах, нежно прижавшись друг к другу, нечувствительные ко всему, что их окружало, как если бы они все еще находились на богатой сельской вилле, во время завершения одного из тех пиров, которые прежде шокировали старых сагунтинцев.

Прошло несколько дней. Город снова начал постепенно угасать, но, упорный в своем решении, продолжал защищаться, страдая от голода.

Осаждающие почти не возобновляли атак. Ганнибал, вероятно, догадывался о положении города и, желая избежать лишних потерь в своей армии, решил просто выжидать, замкнув город кольцом осады и надеясь, что голод и болезни помогут ему победить.

Количество трупов на улицах росло. Уже некому было подбирать умерших. Костер, который сжигал их на высоте Акрополя, погас. Трупы, оставленные у дверей домов, покрывались мерзкими насекомыми. Ночью же в центр города спускались хищные птицы и оспаривали свою добычу у бродячих псов, превратившихся от голода в свирепых зверей.

Люди, охваченные безумием из-за голода, источающие зловоние, с диким видом, вооруженные палками, камнями и дротиками, выходили из домов, как только спускалась ночь. Эуфобий вел их, давая им с величественной важностью указания, точно полководец, руководящий своим войском. Когда им удавалось убить ворона или одичавшего пса, они относили их на Форум, где поджаривали на костре, оспаривая друг у друга вонючие куски, в то время как состоятельные граждане, хоть и обессиленные от голода, не могли это есть, испытывая тошноту от одного вида таких кушаний.

Наступала весна. Это была печальная весна, которая проявилась для осажденных в распустившихся цветочках, появившихся на заросших башнях и крышах домов. Зима кончилась, но в Сагунте было холодно. Могильный холод пронизывал осажденных. Сверкало солнце, а город казался покрытым густым смрадным туманом, который придавал домам и людям свинцовую окраску.

Актеон, однажды утром направляясь к более высокой части горы, где продолжалось сражение, встретил на Форуме Алько.

– Афинянин, – таинственно обратился он к греку. – Я решил положить этому конец. Город больше не может сопротивляться. Достаточно он надеялся на помощь римлян. Пусть Сагунт падет, а Рим устыдится своей неверности по отношению к союзнику. Сегодня я отправляюсь в лагерь Ганнибала и предложу мир.

– Хорошо ли ты это обдумал? – воскликнул грек. – Разве ты не боишься негодования своего города, когда он узнает, что ты вступаешь в сношения с врагом?

– Я люблю свой город и не могу безучастно наблюдать, как он приносит бессмысленные жертвы, видеть его бесконечную агонию. Немногим известно, но тебе я скажу, Актеон, потому что ты не станешь это разглашать. Все намного хуже, чем люди себе представляют. У тех, кто защищает стены, уже не осталось ни кусочка мяса. Сегодня утром из цистерн едва удалось добыть грязь, которую бесполезно процеживать, она слишком густая. У нас нет воды. Еще несколько дней осады, и нам придется есть трупы, как тем толпам злодеев, которые по ночам выходят на свою охоту. Нам придется убивать младенцев, чтобы утолить жажду их кровью.

Алько замолчал на секунду и скорбным движением провел рукой по лбу, точно желая отогнать ужасные мысли.

– Никто лучше нас, сенаторов, – продолжал он, – не знает того, что происходит в городе. Боги должны трепетать от ужаса при виде того, что творится в покинутом ими Сагунте. Слушай, Актеон, и забудь то, что услышишь, – сказал он, понизив голос, и с выражением ужаса. – Вчера две женщины, обезумев от голода, кинули жребий, которого из их маленьких детей съесть первым. Мы, сенаторы, закрываем на это глаза. Мы не хотим ни видеть, ни слышать, понимая, что наказание послужило бы лишь для большего распространения подобных ужасов. Горожане, сражающиеся на крепостных стенах, едят кожу своих кирас, щитов и поясов, чтобы обмануть голод. Плоть сама собой отслаивается от костей, она воспаляется и отпадает, словно от удара невидимой молнии богов. Мы сопротивлялись около восьми месяцев. Двух третей города больше не существует. Мы сделали достаточно, чтобы нам не было стыдно ни перед богами, ни перед людьми, и чтобы никто не посмел сказать, будто Сагунт не выполняет свои союзнические клятвы.

Грек опустил голову, понимая причины, которые руководят сенатором.

– К тому же, – продолжал Алько, – боевой дух города упадет, гаснет вера. Все против нас. Есть люди, которые видели ночью огненные шары, подымающиеся из Акрополя и летящие к морю. Народ предполагает, что это пенаты[166] города покидают Сагунт, чтобы водвориться по ту сторону моря, откуда они явились. Вчера вечером караульные, находящиеся наверху, в храме Геркулеса, видели, как из-под могилы Зазинто выползла змея, которая шипела, точно раненая. Она была вся голубая, с золотыми звездами. Это та змея, которая укусила Зазинто, что послужило поводом для основания города вокруг могилы героя. Она проползла между ног пораженных часовых, спустилась по горе и устремилась через долину по направлению к морю. Она нас также покинула, эта священная гадина, которая как бы являлась божеством, охраняющим Сагунт.

– Быть может, это неправда, – сказал грек. – Это привиделось людям, которые измучены голодом.

– Возможно, что так, но подойди поближе к женщинам, и ты увидишь, что они оплакивают бегство змеи Зазинто. Они уверены, что город остался теперь беззащитным, и многие мужчины, узнав о странном исчезновении гадины, почувствуют себя сегодня более слабыми. Вера – это то, что поддерживает народы.

Оба некоторое время оставались безмолвными.

– Ступай, – сказал наконец грек. – Поговори с Ганнибалом, и да внушат ему боги желание быть милосердным.

– Почему бы тебе не пойти со мной? Ты, который так много путешествовал, обладаешь даром красноречия и убеждения, ты мог бы помочь мне.

– Ганнибал ненавидит меня. Моя судьба решена. Этот африканец неизменен в своем гневе. Он пощадит всех, но только не меня. Я умру прежде, чем он увидит меня своим рабом или распнет на кресте.

Было уже за полдень, когда Актеон, который был среди защитников верхней части города, увидел, как Ранто идет по переулку, ведущему к стене.

С момента своего возвращения в Сагунт он ни разу не видел пастушку, а теперь, когда увидел, то сразу заметил в ней разрушительные перемены, вызванные тяготами осады и душевной болью, которая сломила ее разум.

Девушка шла, погруженная в себя, с опущенной головой, и в ее спутанных волосах виднелось несколько увядших цветочков, которые на каждом шагу сбрасывали мертвые лепестки. Разорванная и грязная туника не скрывала ее исхудалое тело, которое все еще сохраняло стройность и свежесть, которыми так восхищался грек. Глаза, расширенные, как у всех безумцев, казалось, заполнили все его лицо, распространяя вокруг него таинственный свет, ореол лихорадки.

Ранто шла медленно: несколько раз поднимала голову, глядя на людей, стоявших наверху крепостной стены, и, наконец остановившись у подножия каменной лестницы, умоляющим голосом пробормотала, будто нищенка, просящая подаяния:

– Эросион! Эросион!..

Несмотря на то, что за укрытиями осаждающих было заметно какое-то движение, как будто они пытались предпринять новую атаку на город, грек спустился со стены, желая поближе увидеть девушку.

– Ранто… пастушка, ты меня узнаешь?

Он заговорил с ней ласковым тоном, взяв ее за руки, но она дернулась, пытаясь освободиться, как будто проснулась от испуга. После этого усилия она вдруг впала в абсолютную прострацию и, устремив на грека свои огромные испуганные глаза, произнесла:

– Ты!.. Это ты!

– Ты меня знаешь?

– Да. Ты – афинянин, ты – мой господин, возлюбленный Сонники Богачки… Скажи, где Эросион?

Грек не знал, что ответить, но Ранто продолжал говорить, не дожидаясь ответа:

– Мне сказали, что он умер. Я даже сама думала, что видела его лежащим у подножия крепостных стен, но это была неправда, это был плохой сон. Мертвым был его отец, Мокс, лучник. С тех пор Эросион убегает от меня, как будто хочет в одиночестве оплакать смерть своего отца. Днем он прячется. Я вижу его издалека, на крепостной стене, среди сражающихся, но когда я поднимаюсь, чтобы найти его, то обнаруживаю лишь незнакомых воинов, а Эросион исчезает. Он вспоминает обо мне только ночью: тогда он ищет меня, приходит ко мне. Едва я присаживаюсь на корточки у подножия стены и кладу голову на колени, как вижу, что он приближается, ищет меня в темноте, гордый и любящий, с колчаном на бедре и луком за спиной. За ним бегут свирепые собаки, которые крадутся в тени и обнюхивают мое лицо, глядя на меня глазами, похожими на горящие угли. Он подходит ко мне… садится рядом со мной, он улыбается, но всегда молчит. Я разговариваю с ним, а он отвечает мне лишь своей улыбкой, никогда словами. Я хочу положить ему голову на плечо, как в былые времена, но он убегает, исчезает, как будто его поглощают тени. Почему так, добрый грек?.. Если увидишь Эросиона, спроси, почему он прячется. Скажи ему, чтобы он не убегал… Он послушает тебя, ведь он так тебя уважает, так сильно!.. Он так много раз восторженно рассказывал мне о тебе и твоей стране!..

Девушка на мгновение умолкла, как будто эти слова пробудили в ее памяти целый рой воспоминаний. Она выстроила их последовательно, собрала вместе с мучительным усилием, которое отразилось на ее лице, и в ее памяти медленно воскрес образ тех счастливых дней, предшествовавших осаде, когда Ранто и Эросион бродили по долине и исследовали все рощи вокруг Сагунта.

Девушка улыбалась Актеону, ласково глядя на него, и спросила, помнит ли он их первую встречу: разговор на Змеиной дороге, когда грек только что сошел на берег, бедный и никому не известный в Сагунте.

Затем она повторила жест отеческой заботы, когда грек, расспрашивая Эросиона, положил тому руку на плечо. Так Актеон приветствовал юношу, когда они встретились в сельской местности под большим вишневым деревом, а Ранто взобралась на это дерево и со смехом рвала красные плоды. Она наблюдала с высоты дерева за разговором своего возлюбленного с афинянином.

Девушка спросила Актеона и о том, помнит ли он неожиданное зрелище под пышными фиговыми деревьями, когда пастушка, совершенно обнаженная, служила моделью для молодого скульптора. Афинянин помнит? Неужели не забыл об этом в дни мира и счастья?

Актеон хранил эти моменты в своей памяти. Впечатление, произведенное наготой пастушки, все еще сохранялось в нем, и в тот же момент его глаза начали исследовать прорехи на старой тунике, с восторгом ценителя прекрасных скульптур выискивая контуры несколько исхудалого, но свежего и юного тела, с горячим оттенком кожи янтарного цвета.

Но Ранто, вызвав эти воспоминания, вернулась к своему заблуждению. Где же Эросион? Афинянин его видел? Был ли Эросион наверху среди защитников? И Актеон стал удерживать ее, хватая за руки, чтобы она не взбиралась сейчас на стену.

Наверху кричали защитники, стреляя из луков, бросая дротики и камни. Атака осаждающих началась. Камни, метаемые снаружи, мелькали над зубцами, как плохо различимые птицы, и, падая, ударялись в стену, а она сотрясалась от глухих ударов, как будто африканцы атаковали ее своими таранами и кирками, чтобы пробить брешь.

Актеону, который с момента своего возвращения в Сагунт стал душой обороны, нужно было взобраться на стену.

– Уходи, Ранто, – быстро сказал он. – Здесь тебя убьют… Вернись к Соннике… Я отведу тебя к Эросиону… Но сейчас беги, спрячься. Смотри, рядом с нами падают дротики.

И он грубо толкнул ее, в конечном итоге сбросив с лестницы жестким движением руки, отчего у девушки подогнулись колени.

Грек поспешил на стену, спокойно прислушиваясь к смертельному свисту, разрывающему воздух возле его головы. Но прежде чем Актеон добрался до зубцов, за его спиной раздался слабый стон, легкий вскрик, напоминающий крик оленя, получившего смертельный удар от охотника. Обернувшись, афинянин увидел Ранто на середине лестницы. Девушка откинулась назад, готовая упасть, с окровавленной грудью и торчащим из нее длинным древком с перьевым хвостом, все еще дрожащим после того, как стрела на скорости вонзилась в тело.

Девушка хотела последовать за Актеоном на верх стены, и на лестнице ее настигла стрела осаждающих.

– Ранто!.. Бедняжка!..

Грек, повинуясь импульсу от резкой душевной боли, сам не отдавая себе отчет в происходящем, но не чувствуя сил противиться этому импульсу, забыл о защите стены. Забыл о нападении врагов, обо всем, чтобы броситься к девушке, которая упала с легким криком раненой птицы.

Держа ее в своих сильных руках, Актеон опустил раненую и положил у подножия лестницы. Ранто вздохнула, покачала головой, словно желая отогнать сковавшую ее боль.

Грек, стоя на коленях, держал пастушку за плечи, повторяя ласковым голосом:

– Ранто… Ранто…

В ее глазах, расширенных от боли, казалось, сгустился свет. Ее взгляд теперь стал осмысленным. Ненадолго рассеялся туман безумия. Казалось, она пришла в себя под влиянием боли и в этот высший момент ясного ума как будто разом увидела все прошлое.

– Не умирай, Ранто, – пробормотал грек, сам не понимая, что говорит. – Подожди: я вырву из тебя это железо. Я отнесу тебя на Форум, чтобы тебя вылечили.

Но девушка печально покачала головой. Нет, она хотела умереть, хотела воссоединиться с Эросионом, быть с ним рядом с богами, среди розово-золотых облаков, где гуляла Мать Любви, покровительствуя тем, кто на земле очень любил друг друга. Ранто бродила, как тень, среди ужасов осажденного города, полагая, что Эросион жив, ища его повсюду, но Эросион погиб, и теперь она хорошо это вспомнила: она сама видела его труп. Но если умер Эросион, для чего ей тогда жить?

– Ты будешь жить для меня! – закричал Актеон, обезумев от боли, не видя того, что его окружало, не слыша криков защитников на ближайшей стене и шагов, раздавшихся за его спиной в переулке, совсем близко. – Ранто, пастушка, послушай меня. Теперь я понимаю, почему я хотел тебя найти здесь. Понимаю, почему воспоминания о тебе преследовали меня там, в Риме, всякий раз, когда я думал о Сагунте. Живи и будь для Актеона последней весной его существования. Я люблю тебя, Ранто. Ты моя последняя любовь, ты цветок, который расцвел в зимний день моей жизни. Я люблю тебя, Ранто, люблю тебя с того момента, как увидел тебя обнаженной, как богиню. Живи, и я буду твоим Эросионом.

Девушка, уже совсем бледная, с лицом, омраченным тенью смерти, улыбнулась, бормоча:

– Актеон… добрый грек… спасибо, спасибо.

И ее голова, выскользнув из рук Актеона, тяжело упала на землю. Афинянин долго стоял неподвижно, тупо глядя на тело девушки. Тишина, внезапно воцарившаяся на крепостной стене, казалось, пробудила его от болезненного оцепенения. Осаждающие приостановили атаку. Грек должен был вернуться на стену, но он снова опустился на колени, чтобы несколько раз поцеловать все еще теплые губы пастушки, а затем – веки ее неподвижных, непомерно широко раскрытых глаз, в которых, как в мертвой воде, отражались красные отблески заката.

Когда Актеон встал, то увидел перед собой неподвижную, мрачную Соннику, смотрящую на него холодным ироническим взглядом.

– Сонника!.. Ты!

– Я пришла сказать тебе, чтобы ты поспешил на Форум. У городских ворот появился посланец из вражеского лагеря, поговорить со старейшинами. На Форуме собираются люди.

Несмотря на важность этой новости, на Актеона она не произвела впечатления. Его беспокоила холодная жесткость Сонники.

– Как давно ты здесь?

– Я пришла как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты навсегда прощаешься с моей рабыней.

На мгновение она замолчала, но, словно движимая чувством, превосходящим ее волю, шагнула к нему с горящими глазами и протянутыми руками.

– Ты любил ее, не так ли? – спросила гречанка с горечью.

– Да, – ответил грек приглушенным голосом, словно стыдясь своего признания. – Теперь я понял, что любил ее… но я люблю и тебя.

Они долго оставались неподвижными, не отрывая глаз от разделявшего их трупа. Это было похоже на холодную стену, воздвигнутую между ними, навсегда отдаляющую их друг от друга.

Актеону было стыдно за боль, которую его слова причинили женщине, так сильно любящей его. Сонника, казалось, была поглощена своим безмерным разочарованием и холодно, взглядом безжалостного врага, смотрела на труп рабыни.

– Иди, Актеон, – сказала гречанка. – Тебя ждут на Форуме. Старейшины требуют твоего присутствия, чтобы ты служил переводчиком посланцу Ганнибала.

Афинянин сделал несколько шагов, но остановился, словно прося пощады для трупа.

– Она останется брошенной здесь… Скоро наступит ночь, и голодные собаки… и бессердечные люди, которые ищут мертвые тела, чтобы употреблять в пищу…

У грека мороз пробежал по коже при мысли о том, что это прекрасное тело, которое заставило его содрогнуться от восхищения, может быть съедено зверями или людьми, превратившимися в зверей.

Сонника ответила ему жестом. Актеон может уйти: она позаботится о теле. И Актеон, терзаемый холодной надменностью своей возлюбленной, бросился на Форум.

Когда Актеон пришел на площадь, уже наступила ночь. Посреди Форума горел большой костер, который зажигали, чтобы побороть мертвенный холод, царивший в разгаре весны.

Сенаторы выносили свои деревянные кресла к подножию ступеней храма, чтобы принять в присутствии народа гонца Ганнибала. Новость, что от Ганнибала прибыл вестник, распространилась по всему городу, и народ сбегался на Форум.

Актеон встал возле сенаторов. Он не заметил среди них Алько. Значит, Алько находился во вражеском стане, а прибытие парламентера, должно быть, является последствием свидания с Ганнибалом.

Один из сенаторов пояснил Актеону суть происходящего. К городским воротам подошел один из неприятелей, невооруженный, с оливковой ветвью в руке. Он выразил желание говорить с Сенатом от имени осаждающих, а собрание старейшин нашло необходимым собрать весь город, чтобы народ принимал участие в столь важном совещании.

Спустя некоторое время показалась вооруженная группа, в центре которой шел человек с непокрытой головой, без оружия, держа в правой руке ветку символа мира.

Когда он проходил мимо костра, блеск пламени озарил его лицо, и на Форуме поднялся ропот негодования. Его узнали. Это был тот самый кельтибер, которого когда-то так любили и уважали в городе.

– Алорко!.. Это Алорко!..

– Изменник!

– Неблагодарный!

Многие хватались за мечи, над головами толпы замелькало несколько рук, вооруженных дротиками, но присутствие сенаторов и печальная улыбка самого Алорко сдержали вспыхнувший гнев. Кроме того, люди ослабели из-за голода, у них не было сил для возмущения, и они все-таки хотели послушать вестника и узнать, что желает сообщить им враг.

Алорко приблизился, став лицом к сенаторам. На большой площади воцарилась тишина, прерываемая лишь треском поленьев костра. Все глаза были устремлены на кельтибера.

– Среди вас нет Алько Благоразумного? – начал он вопросом.

Все с удивлением огляделись. Алько действительно не было. До сих пор они не заметили его отсутствия, хотя этот человек был первым на всех публичных мероприятиях.

– Не ищите его, – продолжал кельтибер. – Алько находится в лагере Ганнибала. Он пожертвовал собой и, рискуя умереть, явился несколько часов тому назад в палатку Ганнибала, чтобы со слезами умолять его сжалиться над вами.

– Почему же он не пришел с тобой? – спросил один из старейшин.

– Он устыдился повторить условия, которые предлагаются для снятия осады.

Воцарилась еще более глубокая тишина. По отсутствию Алько все догадывались, что требования ужасны, и это заставляло каждое сердце учащенно биться прежде, чем условия будут озвучены.

К Форуму стекались новые группы людей. Даже защитники города покидали стены и находились здесь, сверкая при блеске костра своими бронзовыми шлемами и щитами разнообразных форм: круглыми, овальными или в виде полумесяца. Актеон заметил Соннику. Она пробралась сквозь толпу и встала рядом с группой изящных молодых людей, своих вечных почитателей.

Алорко продолжал говорить.

– Вы уже знаете, кто я такой. Минуту назад я слышал угрозы, видел мечи и дротики, указывающие на меня. Я понимаю ваше возмущение, когда вы видите меня перед собой. Возможно, я вправду неблагодарный, но подумайте вот над чем. Я родился не в этом городе, а в других землях. Смерть моего отца поставила меня во главе племени, чьим интересам я должен подчиняться и поддерживать заключенные им союзы. Я никогда не забывал, что был гостем в Сагунте. Я храню память о вашем гостеприимстве, и мне небезразлична судьба сагунтского народа в той же степени, что и судьба моего родного племени. Хорошо подумайте о своем положении, сагунтцы. Доблесть имеет свои пределы, и как бы вы ни старались, боги предопределили гибель вашего отважного города. Вы отрицаете это своими пренебрежительными взглядами, но вы будете сметены чужой непреклонной волей.

Эти туманные слова усилили опасение народа. Все боялись условий Ганнибала точно так же, как кельтибер опасался их произнести.

– Условия!.. Говори условия! – кричали с разных сторон Форума.

– Доказательство того, что я действую в ваших интересах, – продолжал Алорко, как будто не слыша этих криков, – заключается в том, что когда вы могли сопротивляться своими силами или ожидать помощи от римлян, я не приходил, чтобы уговаривать вас подчиниться. Но теперь ваши стены больше не могут вас защищать. Каждый день сотни сагунтцев умирают от голода. Римляне не придут, они далеко и заняты другими войнами. Вместо того чтобы посылать вам легионы, они посылают вам послов, и по этой причине Алько не решается возвратиться, чтобы не видеть вашего возмущения. Чтобы вам спастись, надо заключить мир, который вам невыгоден, но необходим.

– Условия!.. Условия! – кричала толпа с грозным воем, от которого содрогался Форум.

– Помните, – сказал Алорко, – что те уступки, которые хочет сделать вам победитель, на самом деле являются милостью, которую он вам дарует, так как с сегодняшнего дня он господин всего вашего: жизни и имущества.

Эта ужасная правда, обрушенная на толпу, породила безмолвие.

– Сагунт, который большей частью разрушен и окраины которого уже заняты войсками Ганнибала, будет отнят у вас в наказание. Но вам будет разрешено выстроить новый город на месте, которое укажет вам Ганнибал. Все ваши богатства, заключающиеся как в общественной казне, так и в ваших домах, должны перейти к победителю. Ганнибал пощадит вашу жизнь, жизнь ваших жен и детей, но вы должны будете уйти из города на указанное вам место без оружия и лишь с двумя сменами платья. Я понимаю, что условия жестоки, но несчастье вынуждает вам мириться с ними. Хуже было бы вам умереть, а вашим семьям оказаться в руках торжествующих дикарей в качестве военной добычи.

Алорко кончил говорить, но, несмотря на это, на Форуме продолжало царить безмолвие, глубокое, зловещее безмолвие, похожее на свинцовое затишье, предшествующее грозе.

– Нет! Сагунтцы, нет! – крикнул женский голос.

Актеон узнал в нем голос Сонники.

– Нет! Нет! – подхватила толпа, точно шумное эхо.

Все заволновались, бегали из стороны в сторону, толкались, охваченные бешенством, как будто хотели разорвать друг друга, изливая гнев, вызванный условиями победителя.

Сонника исчезла, но вскоре Актеон увидел, что она вернулась на Форум в сопровождении группы людей: рабов, женщин и воинов, которые несли на своих плечах дорогую мебель виллы, хранившуюся в амбарах Сонники, а также ларцы с драгоценностями, роскошные ковры, слитки серебра и шкатулки с золотым песком. Толпа глядела на это шествие богатств, не угадывая намерений гречанки.

– Нет! Нет! – повторяла она, как бы говоря сама с собой.

Сонника была возмущена предложением победителя. Она видела себя покидающей город, лишенной всего имущества, кроме двух туник, обреченной нищенствовать по дорогам или, как рабыня, работать на полях, преследуемая дикими воинами.

– Нет, нет, – энергично повторила она, прокладывая себе дорогу среди толпы, чтобы пробраться к костру, горящему в центре Форума.

Она была великолепна со своими рыжими растрепавшимися волосами, в тунике, изорванной в давке, с горящими глазами и с лицом фурии, находившей мрачное удовольствие в разрушении. К чему богатства? К чему жить?.. И к этому отчаянному решению Соннику подтолкнула горечь, которую она испытала часом ранее при виде Актеона над трупом рабыни.

Сонника подала сигнал, кинув в костер изображение Венеры из яшмы и серебра, которое принесла в собственных руках и которое скрылось в пламени, точно бревно. Те, которые следовали за нею, все несчастные и голодающие люди, с дикой радостью последовали ее примеру. Уничтожение стольких богатств заставило реветь от восторга и прыгать от радости всех, кто жил в бедности или влачил жалкую жизнь раба. В огонь кидались ларцы из слоновой кости, кедрового и черного дерева, причем, когда они ударялись о поленья, крышки отскакивали и рассыпались хранящиеся драгоценности: жемчужные ожерелья, нитки топазов и изумрудов, алмазные серьги, вся гамма драгоценных камней, которые сверкали некоторое время среди горящих головней, как великолепные саламандры. Затем в костер были брошены ковры, расшитые серебром вуали, туники с золочеными цветами, золотые сандалии, кресла с ручками, изображающими львиные лапы, кровати с металлическими украшениями, гребни из слоновой кости, зеркала, светильники, лиры, флаконы с благовониями, дорогие мраморные столики с инкрустациями – все великолепие Сонники Богачки. Костер увеличивался, и пламя его поднялось так высоко, что разбрасывало искры и пепел на крыши домов.

– Ганнибал хочет богатств! – кричала Сонника охрипшим голосом, похожим на вой. – Идите сюда, кидайте в костер все, что у вас есть! Пусть африканец отвоевывает эти богатства у огня.

Но ей незачем было призывать. Многие из сенаторов, которые скрылись в первую же минуту смятения, возвращались на Форум, неся под своими белыми хламидами ларцы, и бросали их в костер. Это было богатство, которое они принесли из домов.

Над головами толпы переходили из рук в руки мебель и ткани, которые кидались в громадную жаровню, с каждым разом все выше вздымавшую свое пламя, увенчанное белым святящимся дымом.

Это было всесожжение в честь безмолвных и глухих богов, которые находились в Акрополе. Дома опустошались, и все их украшения и богатства предавались огню. Мужчины молча, с мрачным видом отдавались жгучему инстинкту разрушения. Женщины же, казалось, обезумели и с растрепанными волосами, с глазами, выходящими из орбит, плясали вокруг громадного костра, задевая его платьем, привлекаемые пламенем, опьяненные огнем, царапая себе ногтями лица, не отдавая отчета в том, что делали, и изрыгая проклятия с пеной у рта.

Наконец одна из них, как бы обезумев от этого адского хоровода, не будучи в силах противиться притяжению огня, прыгнула, упав в пламя. Мгновенно вспыхнуло на ней платье и волосы, и несколько секунд она горела, точно факел среди головней. Другая женщина кинула, точно мяч, своего ребенка, которого держала, крепко прижимая к высохшей груди, и вслед за тем сама прыгнула в средину пламени, как бы раскаявшись в преступлении и желая последовать за младенцем.

Огонь перешел на деревянные крыши домов Форума. Огненное кольцо охватывало площадь. Толпа задыхалась от дыма и жара, и в этом плотном, почти черном воздухе мебель, казалось, сама ползла к костру, двигаясь над головами людей.

Лакаро и его изящные друзья говорили о том, что настал конец всему. Эти женоподобные существа с возвышенным спокойствием обсуждали, как лучше умереть. Они не хотели следовать за Сонникой, которая только что вооружилась мечом и щитом, чтобы выступить против осаждающего лагеря и испустить последний вздох, забрав при этом хоть одну вражескую жизнь. Им было противно сражаться с грубым и почти диким воином, ощущать его звериное зловоние и падать с изуродованным лицом, расколотым от удара, истекать кровью и валиться в грязь, как скотина с перерезанным горлом. Им также не хотелось наносить смертоносные удары друг другу: это было средство, подходящее лишь для героев. Смерть в огне казалась им лучшей. Это напоминало им о жертвоприношении азиатских цариц, погибающих на костре из ароматных дров. Жаль, что от этого костра так плохо пахло! Но сейчас было не время для изысков, и, накинув плащ на глаза, один за другим изящные молодые люди, подталкивая своими бритыми и надушенными руками своих маленьких рабов, вошли в костер неторопливым шагом. Совсем как в те мирные дни, когда они неспешно прогуливались по Форуму, довольные тем, что стали причиной скандала, вызванного их женственным видом.

Сонника заткнула нижние края туники за пояс, обнажив восхитительную белизну своих ног, чтобы бегать стало удобнее.

– Мы умрем, Эуфобий, – сказала гречанка философу, чье внимание было всецело поглощено зрелищем разрушения.

Впервые паразит не показал своего дерзкого ироничного характера. Он был серьезен и хмурился, наблюдая, как умирают те люди, над которыми он столько насмехался.

– Умереть! – повторил он. – Нужно ли умирать? Ты веришь в необходимость этого, Сонника?

– Да. Тот, кто не хочет быть рабом, должен умереть. Возьми меч, и пойдем со мной.

– Меч? Мне не нужно так много. Если мне суждено умереть, я хочу избавить себя от усталости из-за бега и от тяжелой работы по нанесению ударов. Я умру спокойно, в сладостной лени, которая украшала мою жизнь.

И медленно, не торопясь, он сделал несколько шагов и лег среди пламени, прикрыв лицо своим залатанным плащом, такой же, как в мирные дни, когда спал под сенью портиков Форума.

Тем временем на ступенях храма сенаторы поражали себя в сердце кинжалом. Умирающие передавали свое оружие ближайшему и, испуская дух, делали усилие, чтобы оставаться сидеть в своих креслах. Женщины хватали из костра горящие головни и, как вакханки, носились по Сагунту, поджигая двери, кидая головни на дощатые крыши домов.

Внезапно в высокой части города, там, где была сосредоточена атака осаждающих, раздался ужасающий шум, точно половина горы обрушилась. Стены были оставлены защитниками, собравшимися на Форум, и одна из башен, под которую карфагеняне в течение нескольких дней подводили подкопы, в конце концов рухнула. Один из отрядов Ганнибала, видя свободным вход в город, бросился в пролом. Сам Ганнибал спешил следом со всеми своими силами.

– Ко мне! Ко мне! – кричала Сонника хриплым голосом. – Это наша последняя ночь. Я не умру в огне. Хочу умереть, сражаясь…

Она, как фурия, помчалась прочь с Форума, сопровождаемая Актеоном, который бежал рядом с ней, окликая ее, стараясь, чтобы она взглянула на него. Но прекрасная гречанка в своей ярости оставалась бесчувственной, как будто возле нее находился незнакомый ей человек.

За ними в беспорядке следовала толпа всех тех, кто находился на Форуме: вооруженные граждане, женщины, захватившие ножи и дротики, нагие подростки с копьями. При свете пожара они проносились, точно обезумевшее стадо, сверкая бронзовыми нагрудниками, шлемами и вооружением, обагренным кровью. Мышцы на истощенных телах, казалось, танцевали в широкой одежде кожи.

Они выступили из Сагунта через нижнюю его часть, направляясь при блеске пылавшего города против неприятельского лагеря.

Отряд кельтиберов, стремившихся в Сагунт с этой стороны, был смят, разбит, истоптан ураганом отчаявшихся людей, которые неслись с опущенными головами. Но тут же они были остановлены новыми отрядами, разбились о ряды щитов.

Изнуренные долгой осадой, истощенные болезнями и голодом, сагунтцы не могли выдержать сражения. Кельтиберы же со своими обоюдоострыми мечами ранили немилосердно, и под их ударами быстро погибала эта толпа обессилевших мужчин, женщин и детей.

Актеон, сражаясь одновременно против двоих сильных воинов, защищая от ударов лицо щитом и высоко поднятым мечом, увидел, как Сонника была поражена ударом ножа в голову и выронила свое оружие. Гречанка содрогнулась всем телом, прежде чем упасть.

– Актеон! Актеон! – крикнула она, забыв о своей ненависти, чувствуя, что в последний миг перед смертью в сердце возгорается весь огонь прежней любви. И упала лицом ниц.

Грек хотел броситься к ней, но в то же мгновение в ушах у него зашумело, точно на его череп обрушилась огромная увесистая шишка, он почувствовал между ребрами холод металла, пронзающего его плоть, в глазах потемнело, и Актеон упал, будто низвергнутый в темную и бездонную пропасть.

Грек очнулся. На его груди лежала тяжесть, которая давила, как гора. Руки и ноги не повиновались ему. Он только сумел с усилием открыть глаза и смутно припомнил, почему находится здесь.

Постепенно стало понятно, что же давило ему на грудь. Это был труп огромного воина. Афинянин вспомнил, что он, кажется, вонзил свой меч в тело этого великана в то самое мгновение, когда почувствовал, что погружается в темную и таинственную пропасть.

Актеон посмотрел вокруг. Красноватый отблеск, точно свет бесконечной утренней зари, озарял на земле брошенное оружие и силуэты трупов.

Вдали пылал город. Обезображенные здания выступали темными пятнами на завесе пламени, которое своим колеблющимся светом как бы колыхало стены Акрополя.

Актеон вспомнил все. Этот город был Сагунт. Оттуда доносился рев победителей, которые бежали по улицам, обагренные чужой кровью, поджигая еще уцелевшие дома, разъяренные из-за уничтожения всей добычи, которую им обещали. В своем негодовании они убивали тех, кого встречали по пути, и приканчивали раненых.

Грек понял, что не умер, но умирает. Он это чувствовал по страшной слабости, которая овладела им, по смертельному холоду, который пробегал вдоль тела. Сознание, которое угасло, было лишь слабым проблеском перед вечным мраком…

А Сонника? Где Сонника?.. Последним желанием было добраться до ее трупа, который наверняка лежал где-то рядом. Актеону хотелось поцеловать ее на прощанье так же, как он недавно целовал погибшую рабыню, воздать ей должное, пока еще не умер. Но когда грек, сделав величайшее усилие, оторвал голову от земли, волна теплой и липкой жидкости залила его лицо. Это была последняя кровь.

Ему показалось, что он видит черного кентавра, который мчится по трупам и хохочет с адской радостью, глядя на пылающий город.

Но это был не кентавр, а всадник, и вот он проехал возле Актеона. Копыта коня ударили в труп кельтибера, лежащего на груди у грека. В предсмертной агонии Актеону показалось, что он узнал всадника при свете зарева.

Это был Ганнибал, с непокрытой головой, охваченный бешенством торжества, скачущий на черном, как ночь, коне, который, казалось, заразившись исступлением всадника, ржал, лягая трупы и размахивая своим хвостом над останками сражавшихся. Этот всадник казался воплощением адской ярости, исходящей из его души.

Актеон смутно, как туманное видение, заметил лицо Ганнибала, озаренное улыбкой высокомерия и жестокого удовлетворения, величественное и свирепое лицо.

Африканец улыбался, видя, что город, который держал его восемь месяцев у своих стен, стал, наконец, его собственностью. Теперь можно было развернуть свои смелые замыслы.

Грек не видел больше ничего. Он стал погружаться в вечную ночь…

А Ганнибал промчался вокруг города и, заметив, что со стороны моря загорается фиолетовое сияние предрассвета, приостановил своего коня, взглянул на восток и, протянув руку, словно желая воздеть ее над лазурью, которая замыкала горизонт, угрожающе воскликнул, как бы взывая к невидимому врагу прежде, чем напасть на него:

– Рим!.. Рим!..

Сагунт – торговая колония, основанная древними греками. Располагалась на юге современной Испании, на берегу Средиземного моря. В настоящее время – испанский город Сагунто.

Гадес – современный Кадис, город на юго-западе Испании. Расположен на полуострове, на берегу Кадисской бухты Атлантического океана.

Новый Карфаген – древний город, основанный карфагенянами в Испании. Сейчас это город Картахена.

Акрополь – дословно с греч. «верхний город», наиболее укрепленная часть поселения.

Марсилио – древнегреческая колония Массалия. На ее месте находится современный Марсель.

Либурния – в древности местность, занимавшая западную часть нынешней Хорватии и север Далмации.

Кельтиберия – древнее название северо-восточной части плоскогорья современной Испании и части Португалии.

Бетика – древнеримская провинция, находившаяся главным образом на территории нынешней Испании, на юге Пиренейского полуострова.

Лупанар – публичный дом в Древнем Риме.

Ампурия – Эмпурии – самая старая колония, основанная древними греками на Пиренейском полуострове. Располагалась на берегу Средиземного моря.

Иберия – то же, что Пиренейский полуостров, на котором расположены современная Испания, Португалия и др.

Барвена – рыба-краснобородка, которая обитает в Средиземном и Черном морях.

Турдетаны – древний народ, населявший юг Пиренейского полуострова. Их территория позднее вошла в римскую провинцию Бетика.

Форум – главная площадь в городе, она же – центральный городской рынок.

Викториат – серебряная римская монета. Была в ходу во времена Римской республики (около 221–170 г. до н. э.).

Портик – галерея из колонн, примыкающая к зданию и расположенная с ним под одной крышей.

Котурны – открытая обувь на платформе, которая помогает казаться выше.

Тир – один из древнейших торговых городов Финикии. Сейчас это город Сур. Находится на восточном побережье Средиземного моря.

Зант (Закинф) – один из островов в Ионическом море у берегов Греции, третий по площади среди всех островов этого архипелага.

Ардея – древний итальянский город, расположенный в 35 км к югу от Рима и в 4 км от берега Тирренского моря.

Лузитаны – древнее племя, обитавшее на юго-западе современной Испании.

Минерва – древнеримская богиня мудрости, покровительница ремесленников. Аналог древнегреческой богини Афины.

Обол – медная монета.

Гамилькар Барка (умер в 228 году до н. э.) – карфагенский военачальник и государственный деятель, отец другого знаменитого военачальника – Ганнибала.

Лаурон – город в Испании, недалеко от Кадиса.

Аттика – историческая область на юго-востоке Греции.

Самос – остров в Греции, в Эгейском море.

Балеары – архипелаг в Средиземном море, у берегов Испании.

Здесь: Атлантического океана.

Столпы Геркулеса – Гибралтарский пролив.

Оловянные острова – Британские острова.

Пирей – порт древних Афин на берегу Саронического залива с тремя гаванями: одной торговой и двумя военными.

Волчица – обитательница публичного дома, лупанара. Слово «лупанар» буквально переводится с латыни как «волчье логово».

Сестерций – мелкая монета в Древнем Риме. В описываемый период чеканилась из серебра.

Птолемеи – династия правителей Египта с 305/304 г. по 30 г. до н. э. Основана Птолемеем Сотером, соратником Александра Македонского.

Лукрино – небольшое озеро на юге Италии. В древности было знаменито своими устричными отмелями.

Черное вино – так называется вино, которое на самом деле красное, но имеет очень темный оттенок.

Кампания – административная область в Италии, включающая Неаполь.

Фалерно – лучший сорт италийского вина из северной Кампании, получивший название по винодельческой области Фалернская земля.

Массико – горный рельеф в итальянской области Кампания.

Согласно Гомеру, царь Тантал обречен вечно испытывать в подземном царстве нестерпимые мучения от голода и жажды. Стоя по горло в воде, он не может достать воды и, видя близ себя роскошные плоды, не может сорвать их.

Гетеры – куртизанки Древней Греции, отличавшиеся образованностью и утонченностью.

Парки – три богини судьбы в древнеримской мифологии. Изображались в виде уродливых старух.

Имя Бачис правильнее произносить как Вакхис. Оно означает «вакханка», то есть спутница Вакха, бога вина и веселья.

Керамик – квартал гончаров в древних Афинах. Располагался с внешней стороны западной крепостной стены.

Ганнон II Великий – государственный деятель Карфагена. В 241 году до н. э. возглавил флотилию, направлявшуюся на помощь карфагенским войскам в Сицилии, сражавшимся против римлян, однако в ключевом морском сражении при Эгатских островах карфагеняне потерпели полное поражение.

Игра слов. Проститутки в Древнем Риме назывались волчицами, но два брата, основавшие Рим, были, согласно легенде, рождены настоящей волчицей.

Пирр Эпирский (319–272 гг. до н. э.) – царь, ведший войны с Римом. Исход одного из сражений, где Пирр победил, но потерял слишком много бойцов, породил крылатое выражение «Пиррова победа».

Непримиримая война (240–238 гг. до н. э.) велась властями Карфагена против своего взбунтовавшегося наемного войска, которому не заплатили жалование.

Клеомен III – спартанский царь в 235–221 гг. до н. э. С помощью радикальных реформ сумел ненадолго восстановить угасающую военную мощь Спарты, но потерпел поражение в длительном конфликте с Македонией и вынужден был бежать в Египет.

Лакедемон – то же, что Спарта.

Герона (Жирона) – город на северо-востоке современной Испании.

Название переводится как «богатая окунями».

Канефора – изображение женской фигуры с корзиной на голове.

Метопы Парфенона – серия из 92 квадратных мраморных барельефов на фасаде Парфенона. Автором большинства из них считается Фидий.

Шафрановый – огненно-рыжий.

Меняла – человек, занимающийся разменом и обменом денег, получая за это процент.

Агора – у древних греков то же, что Форум у древних римлян, главная площадь.

Пританей – в Афинах здание, где проводились заседания пританов – группы дежурных участников государственного совета. Совет насчитывал 500 человек, из которых каждый месяц выбирались по 50 дежурных для решения текущих бюрократических вопросов.

Гоплит – у древних греков пеший воин в тяжелом доспехе.

Пельтасты – легкая пехота у древних греков. Вооружение этих воинов состояло из двух или даже трех дротиков, которые в бою следовало метать во врага. Также эти воины носили с собой небольшой щит, который назывался «пельта».

Немейский лев – огромный злой лев, которого убил Геракл, совершив таким образом свой первый из 12 подвигов.

Древние доспехи, сделанные из нескольких слоев льняной ткани, склеенных между собой, назывались «линоторакс».

Беотия – греческая область к северу от Афин.

Диктерион – публичный дом в Древней Греции. То же, что лупанар в Древнем Риме.

Вифиния – историческая область на северо-западе Малой Азии, на территории современной Турции.

Великая Греция – древнегреческие торговые колонии на юге Апеннинского полуострова (то есть в Италии) и на Сицилии.

Мирина – персонаж древнегреческой мифологии, царица ливийских амазонок.

Солон (ок. 640–559 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, законодатель и поэт.

«Пандемос» переводится как «общая для всех людей».

Фемистокл (ок. 524–469 гг. до н. э.) – афинский государственный деятель, полководец периода греко-персидских войн. По его инициативе в Афинах были построены Длинные стены – оборонительные стены, соединяющие город с портом Пирей.

Дипилон – т. н. «Двойные ворота» в крепостной стене Афин с западной стороны. Система из двух ворот, соединенных коротким коридором.

Фессалия – исторический регион на северо-востоке Греции.

Сурьма – природный краситель черного цвета.

Кармин – природный краситель красного цвета.

Ареопаг – суд в древних Афинах.

Барбус – усач, так называются рыбы семейства карповых.

Анакреон (Анакреонт, 570/559 – 485/478 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт, один из Девяти лириков.

Бронзовая статуя Афины стояла возле Парфенона, храма, возведенного в ее честь.

Драхма – древнегреческая серебряная монета.

Золотой статер – в Афинах монета, равная 20 драхмам.

Мина – в аттической монетной системе это 100 драхм, но в Афинах мина составляла 70 драхм.

Алкивиад (ок. 450–404 гг. до н. э.) – уроженец Афин. Государственный деятель, оратор и полководец, который больше прославился своей прекрасной внешностью, чем своими достижениями.

Имеется в виду Гасдрубал Красивый (ум. в 221 году до н. э.). После гибели своего зятя Гамилькара в 228 году до н. э. стал правителем карфагенских владений в Испании и существенно их расширил.

Себатис – город в северной Африке.

Фрина (ок. 390–330 гг. до н. э.) – известная афинская гетера. Натурщица знаменитого греческого скульптора Праксителя, который по ее образу создал статую Афродиты – первое в истории Античности изображение полностью обнаженной женщины.

Суд, где перед царевичем Парисом предстали три богини – Гера, Афина и Афродита, чтобы царевич выбрал среди них прекраснейшую.

Кохоль – то же, что сурьма. Использовалась для подводки глаз.

Тубероза – цветок, который часто используется в парфюмерии. В Индии его называют «царица ароматов».

Серапеум – здесь: храм бога Сераписа в Александрии Египетской. Этот бог считался покровителем города, поэтому его храм был самым большим и величественным из всех новых храмов Александрии.

Имеется в виду могила Александра Македонского, которая находилась в Александрии на рубеже IV и III вв. до н. э.

Цоколь – нижняя часть стены.

Капитель – верхняя часть колонны.

Тирс – прямой посох, увитый плющом и виноградными листьями. Увенчан сосновой шишкой.

Понт Эвксинский – Черное море.

Тиран – у древних греков во многом то же, что царь. Однако власть тирана не передавалась по наследству.

Балюстрада – ограждение из каменных перил, поддерживаемых фигурными столбиками.

Элевсин – город на побережье в 20 км к северо-западу от Афин.

Приап – древнегреческий бог плодородия, покровитель полей и садов. Изображался в виде мужчины с «огромным достоинством» в состоянии эрекции.

Пестум – греческая торговая колония в южной Италии.

Кинам – редкий сорт агарового (алойного) дерева, который используется в парфюмерии из-за своего сложного и очень сильного аромата.

Мегара – город в Греции, недалеко от Афин.

Скиона – город на западном берегу полуострова Паллена (Халкидика).

Фалирон – Фалернская бухта недалеко от Афин.

Геллеспонт – современный пролив Дарданеллы.

Хиос – остров в Эгейском море, вблизи полуострова Малая Азия.

Цекубская земля – регион неподалеку от Рима, славящийся своими винами.

Сильфий – вымершее растение, которое у греков и римлян ценилось очень дорого, на вес серебра. Применялось как лекарство от простуды, от расстройства пищеварения, а также как противоядие и средство от бородавок. Также использовалось в кулинарии. Сохранился рецепт ароматной приправы из сильфия и семян сосны.

В данном случае важно, что римская богиня Минерва – аналог греческой богини Афины.

Панафинеи (Панафинейские игры) – самые крупные религиозно-политические празднества в древних Афинах, проводившиеся в честь богини Афины.

Гераклея Понтийская – греческая колония на южном побережье Черного моря, на территории современной Турции.

Также известен под названиями «нут» и «турецкий горох».

Сагаты – музыкальные пальцевые тарелочки около 6 см в диаметре, используемые для аккомпанемента при исполнении танца живота.

Каллипига – дословно с греческого языка «обладательница прекрасных ягодиц». Также известен тип статуй Афродита Каллипига, где богиня изображена с обнаженной задней частью тела.

Эбро – река на северо-востоке Пиренейского полуострова.

Баал – верховное божество карфагенского пантеона. Бог Солнца и плодородия. Отождествлялся с древнегреческим Кроносом и древнеримским Сатурном.

Намек на переход через Альпы.

Герион – в греческой мифологии это великан с тремя сросшимися туловищами, тремя головами, шестью руками и шестью ногами. Жил на западном краю света. Геракл похитил быков, принадлежащих Героину, а самого великана убил, после чего воздвиг Геркулесовы Столпы.

Дословно «спасение».

Сетабис – река к западу от Сагунта. Ближе к устью реки находился одноименный город.

Гараманты – древний народ, обитавший на севере Африки, в пустыне Сахара.

Кнемиды – так в древности назывались поножи.

Фаларика – копье очень большого размера. Длина железного наконечника – около 0,9 м. Металось такое копье с помощью специальной машины.

Танит – богиня-мать, заботящаяся обо всех. В Карфагене пользовалась особым почитанием и считалась супругой бога Баала, верховного бога карфагенского пантеона.

Молох – бог огня и войны, которому поклонялись в Палестине, Финикии и Карфагене. Молоху приносили человеческие жертвы, сжигая их.

Кимвалы – парный ударный музыкальный инструмент, предшественник современных тарелок.

Офир – упоминаемая в Библии таинственная страна, которая славилась золотыми месторождениями. Располагалась у берегов Красного моря.

Саба (Сава) – древнее государство в южной части Аравийского полуострова, в районе современного государства Йемен. Получило известность благодаря легендарной царице Савской.

Арад – город на горном перевале в Иудейской пустыне.

Астарта – финикийская богиня Луны, которая также считалась путеводительницей, которая спасает потерявшихся людей, помогая найти дорогу.

Олкады и ваккеи (вакцеи) – племена, жившие в ту эпоху на территории Испании.

Сосил Лакедемонский (то есть Спартанец) – наставник Ганнибала в греческой словесности, а также его биограф. Создал жизнеописание Ганнибала в семи книгах.

Мантелет – деревянный щит, за которым могли укрыться сразу несколько воинов. Из-за больших размеров и веса такой щит часто ставили на колеса для удобства перемещения.

Фаланга – боевой порядок пехоты. Тесно сомкнутое линейное построение вооруженных воинов.

Галлеки – предки современных галисийцев.

Астуры – испано-кельтский народ в составе галлеков. Предки современных астурийцев.

Васконы – предки современных басков.

Трирема – судно с тремя рядами весел по каждому борту.

Цистерна – в древности это большое подземное водохранилище, выложенное камнем. Часто своды цистерны подпирались колоннами, что делало ее похожей на зал подземного дворца. В период дождей туда сливалась вода, затапливая цистерну почти полностью, а в дни засухи эту воду выкачивали и использовали для различных нужд.

Когорта – в тот период когорта составляла около 250 воинов.

Кальпенцы – жители прибрежной области к югу от Сагунта. Сейчас там находится город Кальпе (Кальп).

Дения – древнегреческая торговая колония на берегу Средиземного моря. Такая же, как Ампурия.

Луций Квинкций Цинциннат (ок. 519 г. до н. э. – после 439 г. до н. э.) – римский военачальник и государственный деятель. Один из национальных героев раннего периода Римской республики.

Марк Фурий Камилл (ок. 446–365 гг. до н. э.) – римский государственный деятель и успешный полководец. За изгнание галлов получил титул «второго основателя Рима».

Клиенты в Древнем Риме – это люди, находившиеся под покровительством более богатых и влиятельных граждан, называемых патронами.

Комиций – место в виде амфитеатра на Форуме, где происходили народные собрания – комиции.

Ростра – особая трибуна. Ее возвели возле Комиция, а помост украсили носами захваченных вражеских кораблей. Корабельный нос назывался «ростр», из-за чего трибуну называли «ростра».

Центурион – командир сотни.

Витис – жезл из срезанной виноградной лозы, который носили римские центурионы и которым наказывали солдат, нарушающих приказы.

Аппий Клавдий Цек, он же Аппий Клавдий Слепой (родился не позднее 343 г. до н. э. – умер после 280 г. до н. э.) – древнеримский государственный деятель и военачальник. Много сделал для развития города Рима и всего государства, а также считается одним из основателей римской юриспруденции и литературы.

Самниты – древний италийский народ. Первоначально жил в горах Средней Италии к югу от Рима.

Ноны – в древнеримском календаре один из рубежей при делении месяца. В Древнем Риме не было понятия «неделя». Вместо этого были календы (первый день каждого месяца), ноны (5-й либо 7-й день в зависимости от общего количества дней в месяце) и иды (13-й либо 15-й день в зависимости от общего количества дней в месяце).

Лары – древнеримские покровители семьи и домашнего очага. Маны – духи предков, охраняющие дом. Сильваны – духи, охраняющие леса, рощи и поля в конкретном месте.

Иллирия – западная часть Балканского полуострова, выходящая к Адриатическому морю. В 220-х – 210-х гг. до н. э. местные правители оказывали покровительство морским пиратам. Рим не сумел путем переговоров убедить иллирийцев прекратить грабить римских купцов, что послужило поводом для Первой и Второй Иллирийских войн. Вторая велась против Деметрия, одного из иллирийских вождей, правителя острова Фарос.

Луций Эмилий Павел – древнеримский политический деятель, консул 219 и 216 гг. до н. э.

Ателланы – в Древнем Риме короткие одноактные комические сценки.

Целла – самая дальня от входа часть храма, где находится священная статуя божества.

Самнитские войны – серия вооруженных конфликтов (343–290 гг. до н. э.) между Римской республикой и Самнитской федерацией (государством на территории Италии).

Марк Атилий Регул – древнеримский политический деятель и военачальник, консул 267 и 256 гг. до н. э., видный участник первой войны с Карфагеном (Первой Пунической войны).

Снег в Центральной Италии выпадает 1–2 раза за зиму. Сильные снегопады случаются раз в несколько лет.

S. P. Q. R. (лат. Senatus Populus Quiritium Romanus) – аббревиатура латинской фразы, означающей «Сенат и народ Рима».

Остия (Остия Антика) – древний город в устье реки Тибр, ныне пригород современного Рима.

Битва у Кремеры – сражение между римлянами и вейентами в 477 до н. э. в ходе Первой Вейентской войны. После четырех лет войны влиятельный род Фабиев в 479 до н. э. предложил Сенату взять оборону границы на себя и основал в пограничной области на реке Кремере крепость с тем же названием. Однажды враги выманили римлян из крепости и всех перебили, несмотря на то что римляне мужественно сражались в течение двух дней. Согласно легенде, в живых остался только один мальчик.

Лигурийское море – часть Средиземного моря между островом Корсика и северо-западным побережьем Италии.

Эбро – река на северо-востоке Пиренейского полуострова. Самая полноводная река региона.

Пенаты – здесь: древнеримские боги-хранители, которые отвечают за благополучие «дома» в широком смысле слова, то есть всего государства и народа.