© Линник М. В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Известно, что из десяти человек девять обожают детективы, а десятый врет. Жанр детектива вечен хотя бы потому, что люди нуждаются в хэппи-энде, и детектив готов обеспечить хороший конец: преступник разоблачен, справедливость восторжествовала, проницательность читателя вознаграждена.

Но не одна лишь загадочная история привлекает в детективном романе; гораздо круче, если он подан как производственный роман, если мы видим следователя или сыщика не только за рабочим столом или в засаде, но и на романтическом свидании или на родительском собрании в школе. А любовь может случиться и прямо на месте происшествия, рядом с лужей крови, потому что на сайты знакомств героям за счастьем бегать некогда. Да, не всегда она гладкая и безупречная, личная жизнь тех, кто раскрывает преступления, и проблемы у сыщиков такие же, как у всех остальных людей, только помноженные на то, что не всегда можно рассказать о своем рабочем дне за семейным ужином, да и родительские собрания приходится пропускать, задержавшись в морге или затопленном подвале в поисках улик.

Если вы готовы не просто распутывать сложные дела вместе с героями, но и сочувствовать их любовным неудачам и смеяться над горькими шутками, которыми они скрашивают свою непростую жизнь, – тогда вы должны взять в руки книги из новой серии издательства «Вече» «Леди-детектив». Тем более, что авторы этой серии – самые настоящие леди-детективы, и их легко представить на месте центральных персонажей. Следователь, оперуполномоченная уголовного розыска, криминальный журналист – вообразите, какой кладезь сногсшибательных историй кроется в созданных ими романах! Действующие лица из числа политиков, репортеров, светских львиц – но не только, еще и преступных авторитетов, террористов, маньяков, за которыми угадываются известные фигуры, и о них писательницы знают не понаслышке…

В серию в основном включены романы о наших днях, но ведь многие тайны спрятаны в прошлом, и оттуда они управляют нами. История семьи, история страны, мировая история властвуют над нами из глубины лет, и детективные сюжеты порой переплетены с прошлым неразрывно. Вам дано увидеть эту связь времен в интересных, интригующих произведениях из серии «Леди-детектив».

Увлекательного вам чтения!

Итак, поехали!

Ваши замечания и предложения присылайте по адресу: 127566, Москва, а/я 63, Издательство «Вече» или по электронной почте: kichin@veche.ru

Париж утопал в благоухании цветов. Пока еще не наступила пора удушающего зноя и листва не пожухла под лучами обжигающего солнца, природа, изумляя своим разнообразием, услаждала взор невиданным буйством красок. Легкий июньский ветерок играл в зелени, которая оставалась по-весеннему яркой и сочной. Воздух был напоен ароматом, кружившим голову каждому, но в особенности – влюбленным, неспешно прогуливавшимся по бульвару Сен-Мишель. Парижане наслаждались негой солнечного летнего дня, пением птиц, изумрудными лужайками садов и парков.

И только одиноко шагавшая фигура, казалось, не замечала ничего: ни очарования города, ни всеобщего приподнятого настроения. Погрузившись в свои мысли, женщина медленно шла вдоль бульвара, не обращая внимания ни на что вокруг. Дойдя до улицы Франциска Ге, она остановилась и поглядела на противоположную сторону. «Кафе «Le Lutèce», – прочитала она. – Как же давно я не приходила сюда. Боже, кажется, прошла целая вечность. А ведь меня не было в Париже всего две недели! Господи… всего ДВЕ недели. Вместе с тем за это время мне пришлось прожить целую жизнь: прекрасную и страшную одновременно, со всеми ее ужасами и лишениями. Нет-нет-нет! Не хочу больше вспоминать. Ничего не хочу! Хотя нет… хочу забыться, хочу вычеркнуть из памяти тот вечер, разделивший мой мир на «до» и «после»; те длинные, бесконечные и мучительные недели заточения, те несколько лет скитаний по городам и странам. Хочу все забыть, но как?»

Женщина тряхнула головой, отгоняя от себя невеселые думы, и уверенной походкой направилась в кафе.

– Добрый день, мадам Тюренн, – радостно улыбнулся управляющий, приветствуя постоянную гостью. – Вы совершенно забыли вашего покорного слугу. Вот, прошу вас, присаживайтесь за этот стол. Внутри кафе душно, поэтому я советую вам остаться на воздухе, тем более что погода располагает к этому.

– Добрый день, мсье Поль, – протягивая руку, откликнулась женщина. – Как же я могу предать забвению вас и ваши восхитительные круассаны? Увы, важные дела заставили забыть на время ваше гостеприимство, но, уверяю вас, не проходило и дня, чтобы я не сожалела о том, что покинула Париж. Так что вы несправедливы ко мне.

– О, простите, мадам, – смущенно заметил мужчина, – просто без вас в этом кафе так пусто и мрачно. А появляетесь вы, и солнце вновь посещает мое скромное заведение.

– Вы неисправимый льстец, милый мой Поль. – Улыбка тронула губы женщины. – Впрочем, я не могу сердиться на вас – вы так очаровательны.

– Всегда к вашим услугам, мадам. Желаю приятного отдыха в «Le Lutèce», где вы всегда желанный гость, – низко поклонился управляющий и, сделав еле заметный жест официанту, отошел в сторону.

– Добрый день, мадам Тюренн, – с почтением обратился к женщине молодой человек. – Что вы закажете? Мне бы хотелось посоветовать вам попробовать великолепный клафути[2] и бланманже[3]. Мсье Жерар сегодня в ударе. Или вы хотите, как обычно, только кофе и круассаны?

– Здравствуй, Этьен… Нет, сегодня я хотела бы изменить своим привычкам. Принесите мне, пожалуйста, вино.

– Вино? – удивился гарсон. – Хорошо, мадам, конечно. Что бы вы хотели? Может быть, вам что-то подсказать? Я бы предложил…

– Chateau Pape-Clement 1899 года. Как вы думаете, у мсье Поля найдется в кладовой бутылка этого вина?

– Уверен, мадам, что для вас он найдет все что угодно, – несколько растерянно пробормотал официант. – Что-нибудь еще?

Он пристально поглядел на сидевшую перед ним женщину, но, увидев, что она отрицательно покачала головой, поспешил выполнить заказ. Гостья тяжело вздохнула и огляделась. Посетителей было немного, так как в этот воскресный теплый день многие предпочли покинуть Париж и отправиться на пикник. Влюбленная парочка, нежно ворковавшая за крайним столиком, да еще молодой человек, вошедший в кафе вслед за ней, – вот и все гости. Мужчина сделал заказ и, бросив беглый взгляд на женщину, погрузился в чтение газеты «Le Figaro».

– У вас все хорошо, мадам? Могу ли я помочь вам? – услышала она голос управляющего.

– Да, мсье Поль, все хорошо, – вздрогнув от неожиданности, произнесла гостья. – А почему вы решили, что у меня что-то произошло?

– Этьен доложил, что вы заказали вино.

– И что из этого? Разве ваши посетители пьют только кофе и чай?

– Разумеется, нет, мадам, – сконфузившись, ответил управляющий, – только…

– Я немного устала после поездки, – слегка улыбнувшись, сказала женщина. – Уверяю вас, у меня все отлично… Если вам нетрудно, не могли бы вы принести мне газету «L’Humanité»[4].

– «L’Humanité», мадам? – Брови мсье Поля поползли вверх от изумления. – Разумеется. Я прикажу немедленно купить ее и принести вам.

Управляющий отошел от столика в полной растерянности. Графиня Тюренн сильно изменилась с момента их последней встречи. «Что могло произойти? – размышлял управляющий, то и дело поглядывая на гостью, которая, погрузившись в свои мысли, медленными глотками пила вино. – Вино, «L’Humanité», непонятная задумчивость. Странно, очень-очень странно».

Что и говорить, сегодня Екатерина Тюренн мало походила на ту улыбчивую, доброжелательную посетительницу его кафе на протяжении последних трех лет. Чувствовалось, что ее что-то гнетет, тревожит. «А может быть, я просто слишком близко принимаю все к сердцу, потому что неравнодушен к молодой графине? Возможно, она на самом деле устала, или у нее плохое настроение, или плохо себя чувствует… Все обойдется!» – пробормотал мсье Поль, постепенно успокаиваясь. Отдав гостье газету, он еще раз украдкой взглянул на нее. Графиня Тюренн пробежалась глазами по первой полосе, после чего скупая улыбка заиграла на ее бледном лице. Женщина отложила газету и неожиданно рассмеялась. «Ну вот, я же был уверен, что все хорошо, – удовлетворенно подумал мсье Поль. – Просто плохое настроение, вот в чем дело. Неплохо бы послать Шарля за цветами, хочется преподнести их графине перед уходом. Цветы – самое лучшее из всего того, что Господь создал после женщин! Ах, эти женщины… Нет, лучше я сам выберу цветы. На этого бездельника никак нельзя положиться, обязательно что-нибудь перепутает».

Если бы хозяин заведения знал в тот миг, чем обернется его отсутствие, то никогда бы не покинул своего поста.

– Налить вам еще вина, мадам? – осведомился гарсон, подходя к столику графини.

– Да, будьте так добры, – приветливо отозвалась гостья. – Совсем чуть-чуть. И принесите мне, пожалуйста, счет.

– Конечно, сию минуту!

Выпив залпом налитое вино, графиня Тюренн открыла ридикюль и достала деньги.

– О, это слишком много, – запротестовал официант, увидев купюру в сто франков. – Подождите, пожалуйста, сейчас я принесу сдачу.

Он стремглав пробежал мимо столика молодого человека, который, небрежно бросив мелочь на стол, медленно встал и направился к сидящей женщине. Но едва Этьен переступил порог кафе, как раздался оглушительный выстрел и вслед за ним крики ужаса. Став белым как полотно, официант обернулся и замер на месте: между столиками в луже крови лежала графиня Тюренн…

В доме комиссара Арно Вилара зазвонил телефон. Нехотя оторвавшись от книги «Дегуманизация искусства» Хосе Ортеги-и-Гассета, которую он мечтал почитать этим теплым июньским днем в тишине и покое, мужчина недовольно заворчал:

– Кому это я понадобился? Я же просил Дидье беспокоить меня только в самом крайнем случае. В самом крайнем! Ну что еще могло произойти в такой замечательный день?

Комиссар встал с кресла и, поправив халат, неспешно пошел в прихожую, где продолжал трезвонить телефон.

– Алло!.. Слушаю вас!.. Дидье, ты? Ради чего ты беспокоишь меня в мой первый выходной за последние два месяца?.. Что? Убийство? И что? Как будто у нас никогда такого не случалось. Сообщи Филиппу или Ришару. Пусть захватят ребят и съездят, все посмотрят, опросят свидетелей. Мне что, тебя учить надо, что ли? Все, не звони мне больше до завтрашнего утра!

Но едва Арно положил трубку, как телефон опять зазвенел.

– Ну что еще? – рявкнул в трубку комиссар Вилар. – А… Это вы, господин Кароль. Приветствую вас. Как ваши де… Да, я слушаю вас… Так, убийство на перекрестке улицы Франциска Ге и бульвара Сен-Мишель… Так, кафе «Le Lutèce»… Кто убит? Графиня Тюренн?.. Я уже сказал моему помощнику, чтобы туда выехали… Да, я понял, господин Кароль. Уже выезжаю… Обязательно обо всем доложу вам, когда что-то выясню. До свидания!

Комиссар положил трубку, но тут же с тяжелым вздохом поднял ее снова:

– Девушка, соедините меня с комиссариатом четвертого округа, с инспектором Дидье Легаром… Merci… Дидье? Это Вилар. Пришли мне машину поскорее. А сам поезжай в кафе и жди меня там. Только ничего не трогай! Понял? Да, и позвони Ришару, пусть по дороге захватит фотографа и доктора Ламбье. Все, до встречи!

Арно Вилар повесил трубку и, разведя руками от безысходности, пошел одеваться.

– Кто это был, mon cher? – спросила супруга из соседней комнаты.

– Это с работы, милая. К сожалению, мне придется съездить и посмотреть, что там приключилось. Сам префект полиции попросил об этом.

– Но у тебя же выходной!.. – возмутилась было женщина, появляясь в дверном проеме.

– Преступники не считаются ни с кем, милая… C’est la vie. Chaque chose en son temps[5]. К ужину не жди меня; я не знаю, когда вернусь. К тому же потом мне придется заехать еще и к префекту полиции, доложить о том, как продвигается расследование.

– Все как обычно, mon cher, – пожала плечами его жена. – Такова участь всех жен: ждать, ждать, ждать. Хотя, должна тебе заметить, они могли бы обойтись и без тебя сегодня. Ты будешь снова сердиться на меня, но я скажу в который раз: ты совершенно себя не жалеешь! Вот и сегодня, вместо того чтобы отдохнуть, ты опять отправляешься на работу. Несправедливо!

– «Когда мы засыпаем в объятиях покоя, тогда-то судьба и наносит нам смертельные удары», – процитировал Вилар известного ученого и составителя словарей Пьера Буастра. – Все будет хорошо, милая. Я позвоню…

Комиссар поцеловал руку супруги и пошел переодеваться. Дело не терпело отлагательств.

Через час Арно Вилар, одетый как принц Уэльский[6], уже выходил из служебной машины, остановившейся недалеко от кафе, где произошло убийство. С трудом пробравшись сквозь толпу зевак, комиссар направился к своему помощнику инспектору Дидье Легару, который беседовал с постовым.

– Почему здесь так много людей? – заворчал Вилар. – Немедленно прикажи очистить улицу. Преступление – не повод для праздного любопытства.

– Обязательно, сейчас все сделаю… Расходитесь, господа, расходитесь! Обо всем узнаете из газет… Да, господин комиссар, я уже иду!.. Марсель, уберите людей с улицы! Так приказано, а ты знаешь, что бывает, когда шеф не в духе.

Комиссар Вилар действительно был не в настроении. Мало того что его оторвали от книги и лишили вкусного обеда, который утром пообещала мадам Легар, так еще и расследование началось с того, что не оказалось НИ ОДНОГО свидетеля преступления. И это-то днем, в кафе, практически у всех на виду!

– Дидье, чертов дурак, объясни, что произошло, в конце концов. Как такое могло случиться? Кто-то все-таки должен был видеть!.. Кстати, где тело? Внутри?

– Нет, вон там, среди столиков. Мсье Поль предложил гостье выбрать стол на улице, так как в кафе в тот час было душно.

– Ришар с доктором уже приехали?

– Пока нет, но думаю, что они будут с минуты на минуту… Прошу вас, господин комиссар, следуйте за мной, я покажу.

– Хорошо, – проворчал Вилар, недовольный тем, что его сотрудники и не думают шевелиться.

«Чует мое сердце, что денек у меня будет длинным», – сокрушенно покачав головой, подумал комиссар и зашагал вслед за помощником.

Кафе «Le Lutèce» в те времена было популярным среди парижан. Не таким, конечно, как «Café de Flore», где Гийом Аполлинер[7] проводил свои литературные вечера в 1910-х годах прошлого столетия, или «La Rotonde», которое любили посещать Владимир Маяковский и Амедео Модильяни. Это небольшое уютное кафе притягивало разношерстную небогатую публику. Художники и писатели, порой не имевшие и нескольких сантимов за душой, могли иногда рассчитывать здесь на бесплатный обед. Мсье Поль или друзья, внезапно получившие гонорар, угощали их. Взамен они устраивали здесь выставки своих картин, а начинающие поэты читали стихи. И вот теперь кафе оказалось подмостками, на которых развернулась кровавая драма.

Комиссар Вилар приблизился к тому месту, где между столиками лежало стройное тело графини Тюренн. Убитая была одета в черное шелковое платье прямого силуэта с рукавами-крылышками, модное тогда в Париже, украшенное лишь жемчужным колье. Каштановые волосы выбивались из-под съехавшей набок шляпки в виде колокола. На ногах – туфли из кожи и шелка на небольшом каблуке, застегнутые на перламутровые пуговицы. На неподвижном, как маска, лице не было заметно ни испуга, ни удивления. Большие карие глаза, обрамленные густыми длинными ресницами, неподвижно уставились куда-то вдаль. Рядом на полу лежали ридикюль и револьвер британской фирмы «Веблей». Комиссар нагнулся и двумя пальцами осторожно поднял его.

– Да-а, – протянул он, разглядывая оружие. – Револьвер отличного качества с высокой технической надежностью. Стоимость такого оружия из-за того, что рукоятки часто богато украшаются, достаточно велика, поэтому позволить себе купить его может только состоятельный человек. У этого, например, рукоятка сделана из слоновой кости.

– Что ж, – хмыкнул инспектор, – значит, можно с уверенностью сказать, что мадам убили не из-за денег. Ридикюль на месте, жемчуг не тронут, да и деньги на столе остались лежать. Но почему убийца оставил револьвер на месте преступления, зная, что по нему можно легко выяснить владельца?

– Может быть, он хотел именно этого, чтобы сбить следствие со следа, – буркнул Вилар, которому с каждой минутой это дело нравилось все меньше и меньше. Графиня принадлежала к тому кругу, в котором не терпели огласки.

– Уже сообщили ее мужу? – кладя на место револьвер, спросил комиссар.

– Пока нет, насколько мне известно. Когда мне позвонил мсье Поль…

– Кто это? – перебил инспектора Вилар.

– Это управляющий и владелец кафе, господин комиссар, – ответил Дидье Легар. – Так вот… когда позвонил мсье Поль, то я потребовал от него, чтобы, во-первых, никто не покидал заведения, во-вторых, ничего не трогали, а в-третьих, ни в коем случае никому ничего не рассказывали, даже близким. Я правильно поступил?

– Наконец-то ты чему-то научился, – проворчал комиссар. – Где этот мсье Поль? Я хочу побеседовать со всеми, кто был в кафе в это время.

Через час стало понятно, что никто ничего не знает: хозяин кафе покинул заведение на несколько минут, чтобы купить цветы мадам («Мне так хотелось порадовать графиню Тюренн, она была явно чем-то расстроена сегодня»); гарсон был внутри и ничего не видел, а только слышал «леденящий душу выстрел», молодая парочка так увлеклась признаниями в любви, что не замечала ничего вокруг себя.

– Кто был тот молодой человек, зашедший вслед за мадам Тюренн? Вы видели его когда-нибудь? – спросил Арно Вилар мсье Поля и официанта.

Те только переглянулись, пожав плечами.

– В мое кафе заходит много людей, господин комиссар, но в основном одни и те же. Этого же мсье я видел впервые, не так ли, Этьен?

– Да-да, – поспешно подтвердил гарсон, насмерть перепуганный событиями сегодняшнего утра. – Я никогда не видел его прежде.

– А что с ним произошло после убийства?

– Ну, я-то не знаю, так как, как уже говорил, покинул на время кафе… ах, господин комиссар, как я корю себя за это! – воскликнул управляющий, всплеснув руками. – Подумать только… если бы я остался, то, возможно, предотвратил бы убийство… Если бы я только знал…

– Никто не может знать заранее, что произойдет с нами в будущем, – скептически заметил Вилар. – Значит, вы ушли за несколько минут до убийства… У вас есть свидетели?

– Что? – ошеломленно уставился на него мсье Поль. – Вы подозреваете меня, честного человека, в смерти графини? Так следует вас понимать?

– Ну-ну, не стоит так волноваться, мсье, я только предполагаю. Сейчас все находятся под подозрением… Итак, ваше алиби…

– Мадемуазель Корин, цветочница из магазина, что находится в квартале отсюда, может подтвердить, что в то время, когда произошло… le meurtre[8]… Боже, как сложно выговаривать это слово… я выбирал цветы для мадам графини.

– А почему же вы не зашли в лавку напротив? Вам не пришлось бы идти так далеко, – пристально поглядев на управляющего, задал следующий вопрос Вилар.

– Что… что вы хотите этим сказать? – смутился владелец кафе, густо покраснев. – Уж не думаете ли вы, что я специально ушел из кафе в то время, когда напали на мою гостью?

– Нет, я ничего такого не думаю, просто интересуюсь… так почему?

– Хорошо… только между нами… У мсьё Руссе отвратительные цветы. Да, он поставляет их для меня, то есть для моего кафе, но качество их…

Мсьё Поль презрительно фыркнул.

– Тогда почему вы до сих пор работаете с ним? – вмешался в разговор Дидье Легар, удивленно приподняв брови.

– Ах, это все семейные традиции, господин инспектор, – сокрушенно покачал головой управляющий. – Наши матери были очень дружны, да к тому же Жорж делает большую скидку… так вот, я продолжу… Покупать посредственные цветы для мадам графини я не хотел, мадам достойна только лучшего.

– Она нравилась вам? – как бы невзначай бросил Вилар.

– То есть, – еще больше смутился хозяин кафе, – вас интересует, нравится… нравилась ли мне графиня Тюренн как женщина?

– Да.

– Ну… мадам очень миловидная, изысканная дама, господин комиссар, с тонким чувством юмора, образованная, великолепно воспитанная. Если бы вы были с ней знакомы, то тоже попали бы под ее очарование.

– Она часто приходила сюда?

– Достаточно часто.

– Одна или с мужем, а может, с подругой или компаньонкой?

– Нет, всегда одна… хотя дайте подумать. Чуть больше месяца назад графиня пришла в кафе в сопровождении какого-то мужчины.

– Вы видели его когда-нибудь? – поинтересовался комиссар.

– Нет. Поверьте, я бы точно запомнил того господина.

– Это еще почему? – спросил Вилар, закуривая трубку.

– Уж больно большой контраст был между ним и мадам Тюренн. К тому же, как я понял, он был русским, как и сама графиня. Они весь вечер проговорили по-русски.

– Это уже интересно, – удовлетворенно хмыкнул Арно Вилар, бросив красноречивый взгляд на инспектора.

– Вы не знаете его имени?

– Нет, увы. Графиня представила его мне как своего близкого друга, – откликнулся мсье Поль, который никак не мог взять в толк, почему этот l’homme grossier[9] так заинтересовал полицию.

– Скажите, любезный друг, – продолжил комиссар, обратившись к официанту, – а не был ли сегодняшний молодой человек тем самым человеком, который сопровождал графиню в тот день?

– Нет, – отрицательно покачал головой Этьен, – да и мсьё Поль подтвердит, что я прав.

– Да-да, – согласился со своим служащим управляющий. – Они так непохожи.

– Так что сталось с тем молодым человеком, который сидел напротив мадам?

– Как я уже рассказывал вам, я принес счет графине Тюренн, – подбирая каждое слово, начал гарсон. – Она достала деньги… это было намного больше, чем нужно было заплатить… я сказал, что сейчас принесу сдачу… и направился в кафе быстрым шагом… мимо стола, за которым сидел тот господин…

– Вы не заметили ничего необычного в его виде или поведении? – полюбопытствовал комиссар.

– Да нет… он заказал кофе, читал газету… Но…

– Что «но»? – Арно Вилар превратился в слух.

– Посетитель то и дело посматривал на графиню, – закончил фразу Этьен. – Однако тут нет ничего удивительного: мадам такая красавица! Счастливчик ее муж.

– Этьен! – недовольно проговорил управляющий, сурово посмотрев на официанта. – По-моему, тебе пора идти в кафе и прибраться. Тело графини уже увезли, насколько я вижу.

– Одну минуточку, – вмешался в разговор комиссар. – А что было после того, как вы прошли мимо него?

– Проходя мимо посетителя, я краем глаза увидел, как тот бросил несколько монет на стол и поднялся. Вслед за тем, надев кепи, он направился к столику графини… Ну а дальше вы знаете.

– Вы точно уверены, что стрелял тот господин? Вы видели в его руках револьвер?

– Если бы я увидел револьвер, то тотчас поднял бы тревогу, – укоризненно поглядев на Вилара, отозвался Этьен. – Нет, хотя другого предположения у меня как бы нет.

– Что произошло с этим человеком, когда вы выглянули из кафе и увидели мадам Тюренн, лежащую на асфальте?

– Поспешно перейдя улицу, мужчина скрылся в соседнем доме.

– Хорошо… Вы сможете описать его? – обратился полицейский к управляющему и официанту.

– Да, без вопросов… несомненно, господин комиссар, – подтвердили они.

– Дидье, запиши данные, а я пока пойду еще раз побеседую с нашими голубками. Может быть, влюбленные создания смогут еще что-нибудь вспомнить. Позднее зайдем с тобой в дом напротив. Может быть, хоть там нащупаем нить Ариадны.

Переговорив с жильцами дома, куда, по словам официанта, направился незнакомец после побега с места преступления, и узнав, что никто из них не только не видел подозрительного мужчины сегодня утром, но и вообще незнаком с ним, комиссар Вилар, находясь в дурном расположении духа, покинул бульвар Сен-Мишель и направился на рю Сен-Антуан.

– У вас уже есть какое-нибудь предположение относительно того, кто совершил преступление? – осторожно спросил инспектор Легар сидящего рядом с ним в машине комиссара.

– Дело весьма и весьма запутанное. Меня очень беспокоит то, что пока не могу понять мотива.

– А тот русский? «Близкий друг», она сказала. Может быть, это был ее любовник? Вспомните, они весь вечер проболтали на русском. Вероятно, графиня знала его раньше, и таинственный спутник специально приехал к графине. Заметьте, раньше его в кафе не видели. Может быть, убийство совершил муж? Ревность и все такое…

– Это еще требуется доказать… Хозяин кафе запомнил того русского? Он смог бы его узнать, если бы увидел вновь?

– Думаю, да, – не совсем уверенно заметил Дидье. – Мсье Поль сказал, что весь вечер очень внимательно рассматривал того человека, пытаясь понять, что графиня могла в нем найти.

– А что нам вообще известно о ней? – задумчиво проговорил Вилар, озабоченно постукивая пальцами по колену.

– Русская, двадцать шесть лет, до 1918 года жила в России, потом перебралась в Константинополь, затем в Берлин и, наконец, в конце 1921-го оказалась во Франции. По данным полиции, женщина прибыла в Париж в начале 1922 года. В 1923-м Екатерина Алексеевна Сергеева, так звали погибшую женщину до того, как она стала графиней, вышла замуж за графа Тюренна.

– Очень, очень интересно… Я слышал о нем. Весьма странная личность, я бы сказал. Граф – один из самых загадочных персонажей Парижа. Его принимают не только в высшем свете, но и в правительстве; он завсегдатай собраний, устраиваемых союзами как левых, так и правых сил. Кто-то однажды даже назвал его «серым кардиналом», утверждая, что все политические процессы в Европе немыслимы без его участия… Где тут правда, где ложь? Кто знает. В любом случае будет любопытно познакомиться с ним лично… А вот мы и приехали. Остановите здесь, Гастон. Merci.

Выйдя из машины, комиссар и инспектор энергичным шагом направились к массивной дубовой двери и позвонили. Дворецкий, открывший им, смерил их надменным взглядом.

– Что угодно господам? – осведомился он.

– Нам нужен граф Тюренн, – спокойным тоном отозвался Арно Вилар.

– Граф занят и просил никого к нему не пускать. Приходите завтра, господа.

– Мне очень жаль тревожить графа, но тебе все равно придется доложить о нашем приходе.

– Господа, вы, наверно, не понимаете, с кем имеете дело…

– Нет, мсье, – вмешался Дидье, побагровев, – это ты не понимаешь, с кем имеешь дело… Комиссар Вилар и инспектор Легар из комиссариата четвертого округа.

– Простите, господа, – смутившись, ответил дворецкий, приглашая их пройти внутрь. – Проходите, я сейчас доложу о вас.

Прошло всего несколько минут, и перед глазами полицейских предстал граф Ренард Тюренн собственной персоной. Опытный взгляд комиссара Вилара сразу принялся изучать стоящего перед ним человека. Впрочем, ничего необычного в облике или манерах на первый взгляд он не обнаружил – типичный состоятельный француз: изысканно одетый, среднего роста, чуть полноват для своего возраста, мягкие черты лица, нос с небольшой горбинкой, волнистые темные волосы. Графа можно было бы назвать обыкновенным человеком, каких ежедневно можно встретить на улицах Парижа, если бы не его глаза… Взгляд голубых, как топаз, внимательных глаз, казалось, проникал в самые потаенные уголки души собеседника.

– Чем могу быть полезен, господа? – приветливо улыбаясь, поинтересовался граф.

– Мне бы хотелось обсудить с вами одно дело, господин Тюренн, – отозвался комиссар, покосившись на дворецкого, – без посторонних ушей.

– О, разумеется, – усмехнулся граф и жестом пригласил полицейских следовать за собой. – Что-нибудь выпьете, господа?

– Нет, благодарю вас, – вежливо отклонил предложение графа Вилар и сразу приступил к делу. – Господин граф, – начал он, – у меня очень трудная миссия. Даже не знаю, как вам сказать…

– О, не стесняйтесь, – беззаботно ответил Тюренн, закурив сигарету. – Я отвечу на все ваши вопросы, не утаив ничего. Так что вас интересует?

– Об этом чуть позже, – собравшись с духом, отозвался комиссар и продолжил уже более уверенным голосом: – Я вынужден сообщить вам прискорбную весть: ваша жена была убита несколько часов назад в кафе «Le Lutèce».

– Ч-что? – вздрогнул граф, выронив из рук сигарету.

– Ваше супруга умерла, господин Тюренн, и я имею все основания полагать, что это было убийство.

– Mon Dieu[10], – прошептал мужчина, обхватив голову руками.

Известие настолько ошеломило его, что несколько минут граф не мог вымолвить ни слова. Затем он открыл портсигар и вновь закурил.

– Господи! – повторил Ренард, пытаясь взять себя в руки. – Этого не может быть! Вы, вероятно, ошиблись? Да-да, я думаю, что вы ошиблись. Я просто УВЕРЕН, что убитая женщина – не графиня Тюренн. Вот увидите, Катрин сейчас вернется домой. Утром она сказала, что у нее сильно болит голова и ей нужно немного прогуляться… Почему вы качаете головой? Вы точно уверены, что та несчастная – моя жена?

– В котором часу ваша супруга ушла из дома? – спросил комиссар, не обращая внимания на вопрос мужчины.

– Я не помню точно, так как сразу после завтрака заперся в кабинете.

– В котором часу вы завтракали?

– Около десяти, – немного помедлил с ответом граф. – Обычно я встаю рано и ем один, но сегодня мне почему-то захотелось разделить трапезу с женой. Все дело в сентиментальности, наверно, мы все-таки не виделись две недели.

– Вот как? – Брови Вилара взлетели от удивления. – Простите, если задам нетактичный вопрос: вы не встречались с графиней потому, что между вами произошла размолвка?

– О нет, безусловно, нет, – запротестовал Тюренн. – Мы никогда не ссоримся, то есть не ссорились. Да просто не было причин для выяснения отношений. Несмотря на разницу в возрасте, мы прекрасно понимали друг друга. Я… я очень любил свою жену. Для меня она была ангелом… Светлым, чистым ангелом. Не понимаю, кому потребовалось ее убивать. За что?

Из груди графа вырвался горестный вздох. Докурив одну сигарету, граф достал следующую. Он попытался ее зажечь, но дрожь в руках не позволила ему прикурить, поэтому мужчина в гневе бросил сигарету на пол и погасил спичку. «Либо Тюренн великий актер, либо весть о смерти супруги и на самом деле застала его врасплох», – подумал комиссар, наблюдавший за ним все это время.

– Вы сказали, что ваша жена куда-то уезжала, – продолжил допрос Вилар. – Не скажете: куда?

– Она ездила в Россию.

– Très intéressant[11], – пробормотал комиссар, обменявшись взглядами с инспектором. – Но с какой целью?

– Вы, наверно, не знаете, но моя жена – русская. До революции Катрин жила в России, в Москве, но после октябрьских событий покинула родину; впрочем, так поступили и многие другие, не согласившиеся с политикой нынешних властей.

– Как вы познакомились с ней?

– На одном из приемов нас представил друг другу общий знакомый… хотя нет, постойте! Нас познакомила ее тётушка… по-моему, в парке. Кажется, это было только вчера, – печально проговорил граф Тюренн.

– Как графиня объяснила вам свое желание посетить враждебный для нее мир?

– Очень просто. Катрин рассказала, что ей пришлось покинуть Россию в спешке, из-за чего все фамильные драгоценности остались у старой экономки. Жена не захотела расставаться с ними, поэтому и поехала в Москву, чтобы забрать украшения.

– Вы смелый человек, – хмыкнул Вилар, попыхивая трубкой, – не побоялись отпустить графиню Тюренн одну. Ее же могли арестовать!

– Катрин поехала в составе американской делегации, – пожал плечами граф, – так что я был полностью уверен в ее безопасности.

– И что, мадам Тюренн удалось вывезти ценные вещи, принадлежащие ее семье, из России?

– Увы, нет. Экономка умерла два года назад. А в квартире, куда женщина переехала после октябрьских событий, давно уже живут другие люди. Так что драгоценности бесследно исчезли. Всё это очень огорчило мою жену. Катрин приехала осунувшаяся, с потухшим взором. Я всеми силами старался поднять ее настроение, но с каждым днем она все отдалялась и отдалялась от меня.

– Когда графиня Тюренн вернулась из России? – спросил инспектор Дидье, воспользовавшись паузой.

– Дней десять – двенадцать назад, точно не вспомню. Видите ли, я очень занятой человек. А что? К чему подобные вопросы? – отозвался мужчина, не особо понимая, к чему клонит Легар.

– Ваша жена, может быть, рассказывала о том, с кем она встречалась в Москве, куда ходила? – поинтересовался комиссар, задумчиво глядя на Ренарда.

– Н-нет, – неуверенно откликнулся граф. – По правде сказать, мы вообще старались не говорить о поездке. Катрин не хотела ничего рассказывать, а я, видя, что любое упоминание о родине причиняет ей боль, не расспрашивал ни о чем.

– Господин Тюренн, – после небольшой паузы проронил Вилар, – я хочу задать вам один вопрос, только…

– Что только? – насторожился граф.

– …только поймите меня правильно, – продолжил комиссар. – Я обязан его задать.

– Что ж, я постараюсь откровенно ответить на него.

– У вашей жены был любовник?

– Вы сошли с ума? – воскликнул мужчина, побагровев. – Что вы себе позволяете, господин комиссар? Катрин – самая преданная, самая верная жена. У нее чистая душа, она не способна на обман! Вы… Вы…

Граф Тюренн вскочил с кресла и начал ходить по комнате, от возмущения театрально воздевая руки.

– Спросите его о том русском, с которым мадам видели в кафе, – наклонившись к Вилару, посоветовал инспектор.

– Простите, господин граф, – примирительным тоном произнес комиссар, – но я должен был спросить вас об этом, так как у меня есть сведения, что ваша жена встречалась с неким русским около месяца тому назад в том самом кафе, где мы нашли ее тело сегодня.

Ренард Тюренн остановился посреди комнаты и пристально поглядел на Вилара.

– И что из этого? – недовольным тоном спросил он. – Почему жена не может встретиться с соотечественником? Ностальгия сейчас свойственна русским.

– Вы знаете, кто этот человек?

– Вне всякого сомнения, – усаживаясь в кресло, отозвался мужчина. – Это господин Семенов, сотрудник русского посольства. Мы познакомились с ним полгода назад на приеме в честь открытия… какой-то выставки… Простите, сейчас мне трудно сказать точно. Потом, вероятно, я вспомню, на какой именно.

– Что он за человек?

– Грубый, самодовольный, неотесанный мужик, – презрительно фыркнул граф. – Так что я не думаю, что жена могла увлечься le plébéien[12].

– Этот господин…

– Господин? – расхохотался Тюренн. – Товарищ, господин комиссар, ТОВАРИЩ! Он так кривится, когда называешь его «господином».

– Très bien, товарищ… Семенов часто бывал у вас в доме?

– Два или три раза жена приглашала его к нам.

– Но позвольте спросить, с какой целью? Если господин на самом деле так… ужасен, как вы нам описали, то зачем вы приглашали le plébéien в гости? – удивился Арно Вилар.

– Ce que femme veut – Dieu le veut[13], – неопределенно ответил граф. – Более того, Катрин вызвалась показать ему Париж.

В этот миг в холле раздался звонок. Граф тотчас же поднялся с кресла и, поглядев на полицейских с торжеством во взоре, быстро произнес:

– Это Катрин! Я уверен в этом… Наконец-то она вернулась домой. А вы рассказываете мне тут про какое-то убийство… Катрин, дорогая. Ну сколько можно гулять? Я же очень волнуюсь!

С этими словами граф вышел из комнаты быстрым шагом, оставив комиссара и инспектора в полном замешательстве.

– Что вам нужно? – грубо спросил граф Тюренн полицейского, увидев в дверном проеме вместо жены плотного человека в мундире.

– Мне, мсье? – спросил ажан, тараща на него бессмысленные глаза.

– Ну, разумеется, – побагровел Ренард, злобно глядя на собеседника.

– Э-э, – замялся полицейский, – ну… мне надобно кое-что сообщить комиссару Вилару. Дело очень срочное!

– Мой дом не комиссариат и не проходной двор! – взорвался граф. – Вон отсюда! И не смейте больше появляться здесь.

Не зная, что ответить, ажан продолжал стоять в дверях, глупо уставившись на мужчину, который, потеряв самообладание, продолжал бушевать.

– Что здесь происходит? – услышал за спиной граф голос инспектора Легара.

– Вы еще спрашиваете, что здесь происходит, – процедил сквозь зубы Ренард. – Сначала вы врываетесь в мой дом и несете всякую ерунду о моей жене, обвиняя ее во всех грехах, затем ко мне в дом вламывается этакий громила…

– Во-первых, – прервал бурную речь Тюренна комиссар Вилар, – мы не нарушили закона, пожелав побеседовать с вами в связи со странной смертью графини Тюренн. И вы сами пригласили нас войти, – дворецкий, уверен, подтвердит мои слова, если у вас появится желание подать на нас в суд. Поэтому обвинять нас в незаконном вторжении в ваш дом по крайней мере странно, если не сказать большего. Во-вторых, в настоящее время вы препятствуете расследованию, что, естественно, наводит на мысль о том, что вы хотите что-то скрыть от полиции.

– Н-ничего я не скрываю, – пробормотал граф. – Как глупо!.. Пожалуйста, располагайтесь. Мой дом – ваш дом.

– Это излишне, – сухо отозвался комиссар и скрылся за дверью с поджидавшим его ажаном. – Ну что еще? – с нетерпением спросил Вилар.

– Инспектор Ришар велел мне передать вам вот это письмо, – с почтением протягивая конверт, отрапортовал полицейский.

– Хорошо, – коротко ответил Вилар, открывая его. – Никуда не уходи. Возможно, ты еще понадобишься мне.

– Слушаюсь, господин комиссар, – взяв под козырек, прогремел ажан и учтиво отошел в сторону.

«Господин комиссар, – так начиналось бессвязное письмо, написанное подчиненным Вилара, – спешу доложить, что мною была проведена проверка револьвера, из которого была застрелена мадам графиня, после чего мне удалось установить не только магазин, но и имя владельца. Получить информацию не составило труда, так как данный вид огнестрельного оружия встречается не так часто, как вы изволили заметить. Револьвер британской фирмы «Веблей» был приобретен у известного торговца оружием мсье Дюбре. Хозяин магазина не стал отпираться и сразу же сознался в том, что пятого марта сего года продал этот предмет графу Тюренну, который выложил за него кругленькую сумму…»

– Пятого марта, – вслух повторил комиссар. – Это два месяца тому назад… Интересно, на кой черт та модель понадобилась графу? Уж точно не для того, чтоб красоваться. Странный выбор.

«…И это еще не все, господин комиссар. Только что ко мне прибежал, запыхавшись, мсье Поль, владелец кафе, где днем было совершено убийство. Вообще, я сразу-то не понял, о чем он толкует, тыча пальцем в газету. Но позднее разобрался, что к чему. Это оказалась та самая газета, которую незадолго до смерти читала мадам графиня. На одной ее полосе был изображен портрет мужчины, который, по словам владельца кафе, сопровождал убитую месяц назад. Мсье Поль уверен, что не ошибся. Это именно тот русский… Господин комиссар, это господин Семенов, сотрудник советской дипломатической миссии. Так было написано в заметке».

– Très bien, – пробормотал комиссар, – хоть какая-то зацепка. Надеюсь, этот болван догадался тотчас же послать к нему наших людей?

«…К несчастью, мы вряд ли сможем его допросить, – как бы отвечая на вопрос Вилара, писал Ришар дальше, – так как он скоропостижно скончался вчера в больнице. Накануне его сбила машина, когда господин Семенов переходил улицу. Жду ваших дальнейших распоряжений».

– Какого черта тут происходит? – пробормотал Вилар, скомкав письмо инспектора. – Еще один, кому помогли покинуть белый свет. И этих двоих видели в том злосчастном кафе месяц назад… Странное совпадение. А совпадение ли?..

Он разозлился не на шутку. Прошло уже больше пяти часов с того момента, как префект полиции позвонил ему, попросив возглавить расследование (дабы информация не просочилась в прессу), а он, самый известный комиссар Парижа, не приблизился к разгадке тайны ни на дюйм. По крайней мере…

– Вот что, mon cher, – обратился Арно Вилар к ажану, стоявшему неподалеку и ожидавшему распоряжений комиссара, – скажи инспектору Ришару, чтобы тот немедленно отправился к префекту полиции и попросил выписать ордер на обыск дома графа Тюренна. Скажи, что у меня имеются неопровержимые доказательства того, что он замешан в смерти своей жены, а возможно, и еще одного человека.

– Не может быть! – выпучив глаза, воскликнул ажан.

– Это еще что такое? – нахмурился комиссар. – Поговори мне еще! Твое дело – слушать и выполнять приказы. Иди, да поскорее!.. И тотчас же принеси мне этот ордер сюда… Ну а я пока побеседую с предполагаемым le cocu[14].

Комиссар Вилар вернулся в дом и в сопровождении графа (инспектора Дидье он оставил в холле, приказав ему принести постановление о производстве обыска сразу же, как только появится посыльный) опять поднялся в кабинет хозяина.

– Позвольте узнать, любезный комиссар Вилар, – наливая себе арманьяк, осведомился Тюренн. – Как долго вы будете удостаивать меня своим визитом? Признаться, вы интересный собеседник, но у меня назначено несколько встреч, которые я не хотел бы пропустить.

– Думаю, при сложившихся обстоятельствах вам придется все-таки их отменить, дорогой граф, – не замечая саркастического тона, отозвался Вилар. – Тем более что у меня еще несколько вопросов к вашей светлости.

– C’est bon![15] – проворчал собеседник, садясь в кресло. – Спрашивайте! О чем вы еще хотите узнать? Только побыстрее, пожалуйста. Я очень занятой человек.

– Я уже спрашивал вас о некоем русском, который не раз посещал ваш дом.

– О товарище Семенове? – изумился Ренард. – По-моему, я достаточно живописно описал этого человека.

– А как часто ваша жена общалась с ним?

– Что вы хотите сказать? – нахмурился Тюренн, поставив на стол бокал. – Вы так же, как и ваш помощник, считаете, что между моей женой и тем русским могла существовать какая-то связь? Чушь! Я никогда не поверю этому!

– Тем не менее ваша жена свободно появляется с ним в общественных местах… Например, их видели вместе в кафе.

– И что из этого следует? – прервал комиссара граф. – Ведь если бы они были любовниками, то, наоборот, стремились бы уединиться в каком-нибудь тихом месте.

– Допустим, что ваше умозаключение правильное.

– Что значит «допустим»? – взорвался Ренард.

– Я только предположил, дорогой граф, – примирительным тоном продолжил Вилар. – Не допускаете ли вы, что они были знакомы еще до встречи на выставке?

– Нет, я полностью в этом уверен, – отрицательно покачал головой мужчина. – Наша встреча произошла случайно… Катрин вообще не хотела сначала знакомиться с русской делегацией. Это я уговорил ее наладить отношения с господином Мальцевым.

– Мсье Мальцев? Это нынешний посол так называемой Страны Советов?

– Да, совершенно верно, – кивнул его собеседник.

– А во имя чего вам понадобилось знакомиться с теми людьми?

– Господин комиссар, – в упор глядя на своего vis-à-vis, проговорил граф. – Я же не спрашиваю вас о методах вашей работы? Нет! У каждого человека есть свои секреты и профессиональные тайны. У меня они тоже есть. Политика – вещь очень тонкая.

– Bon, – согласился Вилар. – То есть это вы заставили мадам графиню познакомиться с товарищем Семеновым?

– Да, совершенно верно. Сразу могу сказать, что он не понравился ей…

– Тем не менее мадам неоднократно принимала его дома, – перебил собеседника комиссар.

– Мне это тоже показалось странным, но Катрин объяснила свой поступок ностальгией, тем, что скучает по языку.

– Неужели до этого случая графиня не общалась ни с кем из русских эмигрантов? – подивился Вилар. – Мне всегда казалось, что они, наоборот, стараются держаться друг друга.

– У Катрин… Господи, как трудно говорить о ней в прошедшем времени… в Париже жила тётя. Она и приютила жену на первых порах, но год назад женщина умерла от чахотки. После ее смерти Кэти замкнулась и почти ни с кем, кроме меня, не общалась, предпочитая гулять в одиночестве и часами смотреть на Сену.

– Очень странное поведение, – хмыкнул комиссар, делая какие-то пометки в записной книжке.

– А часто мадам Тюренн отлучалась из дома? – неожиданно спросил Вилар после небольшой паузы.

– Достаточно, особенно в последнее время.

– И вы никогда не спрашивали у графини, как, где и с кем она проводит время?

– У нас не было тайн друг от друга… если только это не касалось политики, – многозначительно поглядев на комиссара, проговорил граф.

– Мадам была в курсе ваших дел? У вас были враги? Вы получали когда-нибудь письма с угрозами?

– Вы думаете, что ее убили мои недруги? – удивился граф.

– Я только интересуюсь, пытаюсь понять мотив преступления, – ушел от ответа Арно Вилар.

– И да и нет, – пожал плечами граф. – Несомненно, завистники есть у каждого человека, особенно у того, кому посчастливилось чего-то добиться. Но пойти на убийство… – Он отрицательно покачал головой, уверенно отвергая подобную возможность.

– Ну что ж, – протянул Вилар, – тогда я задам вам еще один вопрос, если вы не против.

Граф театрально развел руками:

– Прошу вас, господин комиссар. Все равно я уже опоздал на встречу, так что полностью в вашем распоряжении.

– Вы уверены, что ваша жена поехала в Россию одна?

– Нет, конечно, – отозвался Ренард.

– Вот как? И вы говорите об этом так спокойно?

– Я уже говорил вам, что Катрин поехала туда с американской делегацией. А о чем вы подумали? – нахмурился Тюренн.

– Ах, да-да, вы упоминали об этом, – пробормотал Вилар, опять что-то записывая в блокнот.

– После отъезда вашей жены вы больше не встречались с товарищем Семеновым?

– Один или два раза, наверно, – неуверенно ответил граф. – А почему вас это интересует? Вы считаете, что этот русский был подослан сюда, чтобы убить мою жену?

– Если бы Советы хотели уничтожить всех тех, кто покинул Россию, не признав революции, то улицы Парижа и многих других столиц Европы были бы завалены трупами.

– Но, возможно, Катрин о чем-то знала… ну, я не знаю… что-то видела…

– Сколько лет было вашей супруге, когда она покинула Россию?

– Около семнадцати.

– И вы считаете, что девочка семнадцати лет могла представлять серьезную угрозу для большевиков? – чуть улыбнувшись, спросил Вилар. – Я сомневаюсь в этом… Вы ревнивый человек, господин Тюренн?

Внезапно заданный вопрос застал графа врасплох. Он смутился и покраснел.

– Ну, как вам сказать, – встав с кресла и подойдя к окну, произнес мужчина. – Катрин – очень интересная женщина; она молода, умна… и всегда притягивала взгляды противоположного пола.

– Вы ревновали ее?

– Немного, но жена никогда не давала серьезных поводов… Надеюсь, это все вопросы, которые вы хотели мне задать?

– На сегодня да, – поднялся из кресла Вилар, отчетливо осознав, что граф не желает с ним больше говорить. – Во всяком случае…

– До свидания, дорогой комиссар, – подходя к нему, сказал граф. – Если мне удастся что-то вспомнить, я непременно сообщу вам… Я провожу вас! S’il vous plaît[16]!

Вежливая улыбка застыла на лице графа. Арно Вилару ничего не оставалось, как проследовать в холл, где его с нетерпением поджидал инспектор Дидье. Они уже собирались выйти из дома, когда на пороге опять возникла тучная фигура ажана. Тюренн вздрогнул и покраснел от негодования.

– Вы когда-нибудь оставите меня в покое? – сквозь зубы процедил рассерженный граф. – Неужели вы не понимаете – у меня траур! Мне требуется время, чтобы прийти в себя после невосполнимой утраты!

– Ты привез, mon cher, то, что я просил? – не обращая внимания на слова Ренарда, осведомился у ажана Вилар.

– Да, господин комиссар! – взяв под козырек, отрапортовал полицейский, протягивая конверт и пакет.

– Très bien, – проронил Арно Вилар. Затем он открыл пакет и удовлетворенно хмыкнул.

– Господин комиссар, – начал было граф, – я решительно протестую против того, чтобы в моем доме организовывалось собрание полицейских. Это может изрядно подпортить мою репутацию. Вы должны понять…

– Испортить вашу репутацию может нечто совершенно другое, – сдержанно заметил Вилар.

– Что это значит? – гордо поглядев на собеседника, задал вопрос Тюренн.

– Скажите, это ваше оружие? – вытаскивая из пакета револьвер, украшенный слоновой костью, поинтересовался комиссар. – Отпираться бесполезно. Мсье Дюбре…

– Кто это?

– Торговец оружием в известном вам магазине. Он уже дал показания. Итак? Это ваш револьвер?

– Д-да, – ошеломленно откликнулся граф, совершенно сбитый с толку. – Но откуда он у вас? Я считал, что оружие лежит у меня в ящике.

– Из этого оружия сегодня утром была застрелена ваша жена, милейший господин Тюренн, – строго произнес комиссар. – Я жду от вас объяснений!

– Я… я… ничего… не понимаю. – Бескровное лицо графа покрылось испариной. – Этого просто не может быть!.. Моя Катрин? Из ЭТОГО револьвера! Нет-нет! Пойдемте, я докажу вам, что этого просто не может быть!

Полицейские, включая ажана, проследовали за взволнованным графом в его кабинет. Подойдя к письменному столу, Тюренн начал выдвигать один ящик за другим, что-то бормоча себе под нос.

– Ну так что, господин граф? – после продолжительной паузы спросил Вилар. – Вы наконец предоставите нам ВАШ револьвер?

– Ничего… ничего не понимаю, – пробормотал Ренард, в который раз выдвигая то один, то другой ящик. – Он лежал тут еще вчера! Я проверял!

– Интересно, для чего, – усмехнулся инспектор и выразительно поглядел на начальника.

– Я клянусь честью, господин комиссар! – вскричал граф, задетый за живое. – Еще вчера вот в этом ящике лежал мой револьвер. Но сейчас его там нет…

– Мы видим это, – отозвался Вилар. – Скажите, пожалуйста, а для чего вы приобрели револьвер?

– Время сейчас неспокойное, поэтому я и решил купить его.

– А разве у вас до этого не было оружия?

– Было, но… но этот более удобный для ношения в пальто, сюртуках… Да он и намного мощнее, по крайней мере, так уверял меня продавец, – с беспокойством поглядывая на полицейских, произнес граф. – Я полностью убежден в том, что револьвер похитили, чтобы скомпрометировать меня.

– Sûrement[17], – кивнул комиссар.

– Вы не верите мне?

– Да как сказать? – задумчиво протянул Вилар. – Совсем недавно вы сами признались в том, что ревновали свою жену.

– И что из того? – не понимая, куда клонит полицейский, поинтересовался Тюренн.

– А это означает, что вы из ревности могли нанять человека, которому приказали убить не только вашу жену, но и предполагаемого любовника.

– Вы в своем уме? Какого человека? Какого предполагаемого любовника? – вскричал граф, гневно поглядывая то на комиссара, то на инспектора, то на стоящего поодаль ажана.

Кровь прилила к лицу Ренарда. От ярости мужчина не находил себе места. Тюренн сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки.

– Я еще раз повторяю: я не нанимал убийцу и ничего не знал о смерти жены, пока вы, господа, не сообщили мне о сем печальном событии. И я понятия не имею, каким образом исчез мой револьвер. Клянусь честью дворянина, еще вчера он лежал у меня в столе. А что касается того господина, – немного помедлив, продолжил мужчина, – которого вы упорно навязываете в любовники моей жене, тем самым незаслуженно пороча доброе имя Катрин, то вместо того, чтобы рассказывать тут небылицы, давно бы приказали привести его сюда… Провести, так сказать, очную ставку. И пусть тогда либо ТОВАРИЩ в лицо скажет мне о связи с моей женой, либо опровергнет вашу инсинуацию.

– Вы так смело говорите об этом, потому что знаете наверняка, что это пустой номер? – насмешливым тоном осведомился комиссар.

– То есть? – потупив взор, переспросил Ренард. – Почему пустой номер?

– Товарищ Семенов умер вчера в больнице после того, как накануне был сбит машиной, когда переходил улицу. Вы разве не знали?

– Признаться, я в полном замешательстве, – пробормотал граф и сел в кресло. – Что бы это могло значить?

– Я тоже хотел бы знать, господин Тюренн, – глядя на него в упор, проговорил Вилар. – Сначала умирает человек, которого видели вместе с мадам графиней в кафе; кстати, владелец заведения опознал его. Это в самом деле был тот русский, не раз посещавший ваш дом по приглашению вашей жены, как вы изволили сказать во время нашей беседы. На следующий день погибает графиня Тюренн. При этом она застрелена из ВАШЕГО револьвера, который якобы похитили.

– Все так и было!

– И вы хотите, чтобы мы поверили вам? – криво ухмыльнулся инспектор Легар.

– Да, бесспорно, как бы то ни было, но я говорю правду!

– Так или иначе, а говорите ли вы правду или нагло лжете, выяснит следствие, – ответил Вилар, которому наконец все стало предельно ясно.

«Банальная семейная история: обманутый муж в порыве ревности сначала убивает любовника, потом жену. И стоило из-за такой ерунды тратить свободный день», – подумал комиссар, почем зря ругая про себя всех рогоносцев и префекта.

– Господин Тюренн, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве господина Семенова и вашей жены. Вы можете хранить молчание, но предупреждаю вас, что чистосердечное признание спасет вас от позора и виселицы. Уведите! – приказал он своему помощнику и ажану. – Пришли мне Ришара и еще парней, пускай осмотрят дом. Да, и о понятых не забудьте… А я пока займусь документами графа.

– Я протестую! – вскричал Тюренн, пытаясь вырваться из цепких рук полицейских. – Вы не имеете права!

– Имею, – проворчал Вилар. – Вот постановление на обыск и на ваш арест, подписанное префектом полиции. И кстати, на вашем месте я сейчас думал бы не о моих правах, а о том, как спасти свою шею, дорогой граф… Увести!

На улице была уже глубокая ночь, а в доме графа Тюренна все еще продолжался обыск. За четыре часа полицейским, в том числе и комиссару Вилару, не удалось найти ничего, что могло бы послужить подтверждением причастности Ренарда к совершению преступления. Кроме злосчастного револьвера, обвинителю больше нечего будет предъявить в суде в качестве вещественного доказательства. Осмотр личных вещей графа и графини также не принес никакого результата.

– Ничего, совершенно ничего, – бормотал себе под нос комиссар, просматривая документы графа. – Вместе с тем могу с уверенность сказать, что не зря Тюренна называют «серым кардиналом Франции». В его руках сосредоточена огромная власть. Все, буквально все наши властители, как они себя называют, хотя лично я назвал бы их «властелинами мира», находятся в руках этого человека. Поразительно! Теперь я понимаю, почему префект полиции не хотел огласки. Да только вряд ли удастся замять дело. Главное, чтобы русские не связали смерть сотрудника посольства с убийством эмигрантки. Тогда поднимется такой шум, разразится такой скандал, что в отставку уйдут многие-многие люди.

В дверь кабинета, где сидел комиссар, постучали.

– Да! Кто там еще? – недовольным голосом отозвался Вилар.

Он был рассержен тем, что его оторвали от построения умозаключений.

– Что тебе надо? – спросил он вошедшего инспектора Легара. – Нашли что-нибудь?

– Никак нет, господин комиссар, но…

– Тогда ради чего ты отвлекаешь меня? – проворчал его начальник, с осуждением поглядев на Дидье. – Посмотри, сколько еще мне предстоит разобрать!

И комиссар кивком указал на кресло, стоявшее рядом со столом, на котором были свалены в большую кучу различные папки, конверты и документы.

– Возможно, вам не придется их просматривать, – произнес инспектор с видом победителя.

– Чертов осел, объясни толком, – нахмурился Вилар. – Что за книгу ты держишь в руках?

– Это не книга, а дневник мадам Тюренн. Мы обнаружили его совершенно случайно в потайном месте, в стене за спинкой кровати.

– Как тебе пришло в голову отодвинуть кровать? – удивился Вилар, который считал Легара ограниченным и несообразительным.

Несмотря на такое нелестное мнение о подчиненном, комиссар в то же время очень уважал Дидье, считая его самым бесстрашным и решительным жандармом во всем Париже. Инспектор обладал бульдожьей хваткой и чутьем и был незаменим в погоне за преступником и при его задержании.

– Если честно, – смутился инспектор, при этом густо покраснев, – у меня под кровать закатилось яблоко… время-то позднее, целый день на ногах… без ланча и обеда… ну а когда я и два полицейских отодвинули…

– Отлично! – вспыхнул комиссар. – Вместо того чтобы искать улики, наши доблестные полицейские разыскивают яблоки под кроватями. Тогда я не удивляюсь, почему вы ничего не нашли до сих пор.

– Господин комиссар! – развел руками Легар.

– Ладно, ладно, – смягчился Вилар. – В конце концов, не будь этого яблока, вы вряд ли нашли бы тот тайник… Ну что там у тебя? Давай сюда и иди продолжать поиски. Граф очень умен и необычайно хитер. Но я уверен, что он не все предусмотрел.

– Есть, господин комиссар, – отрапортовал повеселевший инспектор и вышел из комнаты.

– Так-так-так, – протянул Арно Вилар, листая дневник убитой днем женщины. – Графиня явно что-то скрывала от мужа, поэтому и соорудила тайник. Она очень не хотела, чтобы ее записи попали в руки супруга. Так что же убитая хотела утаить? Свои грехи? Какими тайнами мадам поделилась? Измена? Безусловно! Видимо, мадам знала, что муж не простит ее и выгонит на улицу. А графиня-белоручка не привыкла к труду… А Тюренн все-таки что-то разнюхал и, наверно, нанял детектива. А когда его предположения подтвердились, то разделался и с женой, и с любовником. Все складывается. Но при всем при том… уж больно как-то очевидно. Чутье подсказывает, что что-то тут не так… Дело не такое простое, как кажется на первый взгляд.

Удобно устроившись в кресле, комиссар открыл первую страницу и начал читать. По мере того как он погружался в повествование, его лицо становилось все серьезнее и серьезнее. Через несколько минут комиссар осознал, что у него в руках не просто душевные излияния избалованной женщины, не пустое бесполезное бумагомарание la paresseuse[19], а трагическая исповедь человека, пережившего боль, страх и ужас.

«Я долго думала, стоит ли рассказывать кому-то о моей жизни, посвящая в тайны? – так начинала свой рассказ графиня Тюренн. – Хотя, с другой стороны, кто будет читать эти покаянные строки? Я скрою мой дневник от посторонних глаз, так как изложенное в нем вызовет бурю негодования и подвергнет жестокой критике мои действия и поступки. Но я не могла поступить иначе тогда и не могу сейчас. Мне нужно высказаться, с кем-то поделиться воспоминаниями о тех событиях, участницей которых я стала не по собственной прихоти и вопреки моим желаниям, объяснить самой себе жестокость, с которой я совершала преступные деяния. Господи! Как страшно об этом писать и как горько осознавать, что моя жизнь полностью изменилась в ту страшную осеннюю ночь. С той поры прошло уже почти девять лет, а мне порой кажется, что это было только вчера, так явственно встают передо мной картины прошлого. Из-за постоянных кошмаров я не могу спать. Мой муж удивляется, почему я не выключаю свет по ночам и довожу себя до измождения чтением книг, засыпая с ними в руках. Наверно, следовало все рассказать Ренарду. Вероятно… Но как объяснить человеку, который не перенес и сотой доли страданий, выпавших на мою долю, причину совершенных мною чудовищных поступков? Это так же невыполнимо, как рассказать слепому о том, как прекрасен и разнообразен мир. Он не поймет… Да и с какой стати ему знать правду? Ах, как же я хотела бы обо всем забыть! Как я стремилась к этому! Но судьба-злодейка посмеялась надо мной, вновь напомнив мне о моем кошмаре. Да, только теперь я понимаю, что не могла поступить иначе. В противном случае совесть мучила бы меня до конца дней. В моем сердце не осталось ничего: ни жалости, ни сожаления. Да, как бы ужасно это ни прозвучало, но я не испытываю угрызений совести. Они все получили по заслугам. И если бы мне представился случай пережить заново последние месяцы, я поступила бы точно так же. Надеюсь, история нас рассудит»…

Комиссар поднял голову от дневника, достал трубку и закурил. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя: он был ошеломлен. Что скрывается за страшными словами графини? О каких греховных поступках она не жалеет? И о каком ужасном событии упоминает? И кто же на самом деле эта Екатерина Сергеева-Тюренн?..

«Для того чтобы объяснить, кто я есть на самом деле, и оправдаться в глазах тех, кто, прочитав случайно мой дневник, вероятно, посчитает меня преступницей, – как бы отвечая на немой вопрос комиссара Вилара, продолжала графиня, – мне следует начать повествование с рассказа о себе и о тех страшных для меня и для многих людей временах. Сейчас некоторые говорят: «Ах, если бы можно было вернуться в прошлое, вновь почувствовать его сладость». Я не люблю общаться с эмигрантами. И не потому, что я не хочу поддерживать связь с Россией. Нет! Моя многострадальная родина всегда будет жить в моем сердце. Тоска по прежним временам снедает меня с каждым днем все сильнее и сильнее. Но, увы, они прошли безвозвратно. Мы не смогли защитить свою Россию, не смогли спасти от гражданской войны, когда брат шел на брата, а отец поднимал руку на сыновей и дочерей. Повсюду кровь, голод, ужасы и страдания. Мечтая о свободе, о братстве, о равноправии, люди не чаяли взамен царского гнета получить того монстра, который появился в образе Красного Дьявола во время русской революции. Это страшно! Господи! Сколько пострадало людей, скольких убили или сослали в Сибирь, а скольким еще предстоит сложить головы ради чьих-то амбиций!

Но я отвлеклась… Я не могла общаться с эмигрантами, которые чаще всего погибали на чужбине либо от голода и безденежья, либо от распутства и пьянства. Бывшие военные – штабс-капитаны, хорунжие, майоры, урядники, полковники, генералы… Сколько в них было спеси, сколько надменности, когда они утверждали, что в состоянии защитить Россию от горстки разношерстной толпы под предводительством большевиков! А извечная борьба за власть Керенского и Корнилова… И где они сейчас? Одни побираются на турецких рынках, другие пьяно разглагольствуют о своем величии и о желании восстановить в разоренной России монархию. Но это только слова, одни пустые слова. Именно поэтому, когда я волею судьбы оказалась в Париже, я не искала встреч с теми, кто пропил и продал Россию. Вы скажете, а где была я? В 1917 году мне исполнилось только семнадцать лет. Что бы я могла сделать в столь юном возрасте? Я работала в госпиталях, помогая облегчить боль и страдания раненым, поступавшим на лечение сотнями с никому не нужного фронта… Это все, что я могла тогда сделать для несчастной любимой России.

Я родилась в прекрасное время: в Германии тогда осуществили первый испытательный полёт дирижабля, Джакомо Пуччини представил широкой публике новую оперу «Тоска» в Teatro Costanzi в Риме, в журнале «Русская мысль» была опубликована пьеса Чехова «Три сестры», стремительно развивались наука и техника. Мой отец через два года после моего рождения оставил судейскую практику в Санкт-Петербурге и, купив на доставшееся ему наследство несколько домов в Москве, стал домовладельцем. Когда я подросла, меня отправили учиться в Смольный. Не могу сказать, что учеба доставляла мне большое удовольствие, хотя меня считали талантливой и прилежной ученицей, у которой впереди большое будущее. Мое существование в институте скрашивали любимые книги по криминалистике. Это были не только детективные произведения Эдгара По, Уилки Коллинза и Агаты Кристи. Я любила читать и работы австрийского судебного следователя Ганса Гросса[20], Гершеля[21], Гальтона[22] и многих других. Моя подруга Сонечка Заварская всегда удивлялась, как я могу читать такую белиберду, и старалась приучить меня к французским любовным романам. Ах, милая Соня! Где ты сейчас? Что проклятая революция сделала с тобой? Во время моего последнего визита в Москву я так и не смогла найти тебя, чтобы отблагодарить за помощь и поддержку в трудное для меня время.

Моя жизнь покатилась под откос в тот день, когда я получила письмо из дома. Прошло уже столько лет, а я помню его наизусть.

«Моя дорогая дочка, мое сокровище, моя гордость, – так оно начиналось. – Мне очень жаль огорчать тебя, но, к сожалению, я вынуждена это сделать. Мы долгое время скрывали от тебя правду: твой отец смертельно болен. Врачи, увы, ничем не могут ему помочь. Бо́льшая часть состояния ушла на процедуры и лекарства, однако улучшение так и не наступило. Нам пришлось даже продать дома, оставив только тот, в котором мы живем. Твоему отцу с каждым днем становится все хуже и хуже. Серж просил не беспокоить тебя, убеждая меня, что все пройдет и он обязательно поправится, но я-то вижу, что дни его сочтены. Поэтому я прошу тебя вернуться домой как можно скорее. Любящая тебя мама».

Трудно описать словами, что я почувствовала, прочитав письмо матери. Это было как гром среди ясного неба. Я не могла поверить: как такое возможно? Отец? Болен? Это не могло быть правдой! Нет-нет-нет! В моей памяти papa всегда был сильным, смелым, основательным человекам, немного суровым (профессия накладывала свой отпечаток), но никак не больным. Представить его немощным, прикованным к кровати я не могла.

– Моя дорогая, – услышала я голос одной из учительниц, – идем, тебя ждут. Надо поскорее собрать твои вещи.

– Кто? – недоуменно посмотрев на нее, спросила я. – Кто ждет меня?

– Вера Васильевна[23] поручила Леопольде Карловне проводить тебя на вокзал и посадить в самый первый поезд, идущий на Москву.

– Я… я не понимаю, – потупив взор, пробормотала я.

– Милая девочка, – обнимая меня за плечи, со слезами на глазах проговорила учительница математики, – увы, нам все уже известно. Мне так жаль… Но ты должна быть мужественной! Крепись, и Господь да поможет тебе!

Прощание со Смольным, в котором я уже не могла продолжать обучение из-за финансовых проблем семьи, прошло тихо, без эмоций. Я видела сочувствующие взгляды, слышала перешёптывание девочек за моей спиной, охи и ахи учительниц, всхлипывание подруги Сонечки. Но я не нуждалась в их сострадании. Сказать по правде, мне вообще ничего не нужно было в ту минуту. Я хотела лишь одного: чтобы мой обожаемый отец поправился. Я молилась всю дорогу от Санкт-Петербурга до Москвы, трясясь в вагоне второго класса. Однако… чуда не произошло. Он скончался за час до моего приезда. Мне так и не удалось ни поговорить с ним, ни проститься…

После похорон начались трудные времена. Оставшихся денег хватало лишь на то, чтобы еле-еле сводить концы с концами. Жильцы съехали, и квартиры пустовали. Наши друзья помогали, чем могли. В ту пору мы стали особенно близки с семьей Сонечки Заварской. Наши родители знали друг друга долгие годы, беда же сблизила их еще теснее. Благодаря связям Сергея Константиновича я и попала на новогодний бал, где произошла та судьбоносная встреча, которая, как позже выяснилось, и положила начало концу.

– Кэти! Кэти! – услышала я звонкий голос подруги однажды вечером. – Посмотри, что papa достал для нас!

В комнату с шумом ворвалась моя подруга Соня, приехавшая из Санкт-Петербурга на Рождество и Новый год к родителям. На ее покрасневшем от мороза жизнерадостном лице изумрудные глаза сияли от восторга.

– Ты не представляешь, куда мы пойдем завтра! – затараторила она, бросаясь мне на шею.

Сонечка, в отличие от меня, отличалась живым задорным характером. Изящная блондиночка среднего роста, с курносым носиком была полной моей противоположностью. Может быть, именно поэтому мы с детства легко находили общий язык и стали не разлей вода.

– Софи, дорогая! – вскричала я, обрадовавшись приходу подруги, которую не видела уже больше двух месяцев. – Как же я рада видеть тебя!

– Ах, если бы ты знала, сколько всего мне надо рассказать тебе! – восторженно затараторила она, присаживаясь на кровать. – Ты не представляешь… Мари Яковлева нагрубила Карловне, и ее вызывали к начальнице. Посадили даже на хлеб на неделю… А Нати сломала ногу, готовясь к балу… Но его вообще может не быть из-за войны… Елку ставить запретили, так жалко! А я так люблю искать подарки под елкой.

Я наблюдала за любимой подругой с улыбкой. Каким же она была, в сущности, еще ребенком. Из-за смерти отца, лишений и недостатка средств, вынудивших меня пойти работать в госпиталь, я быстро повзрослела. Мама была настолько больна, что нуждалась в хорошем уходе и питании. Фамильные драгоценности я берегла на самый крайний случай, который мог наступить не сегодня завтра. Все заботы о матери, о доме, о тех немногочисленных жильцах, которые еще остались проживать у нас скорее из сострадания, легли на мои хрупкие плечи. Для шестнадцатилетней девушки ноша оказалась весьма трудной. Но я смогла выстоять тогда. Невзгоды только закалили мой и без того бескомпромиссный, твердый характер.

– Почему ты улыбаешься? – вдруг спросила меня подруга. – Я слишком много болтаю? Ох, ну прости меня, дорогая! Просто я так рада видеть тебя! Как же мне не хватало нашего общения. После твоего отъезда все стало серым, скучным, неинтересным… Ты не поверишь, но институт уже не тот без тебя… Ах, ну вот! Я все говорю да говорю, а о самом главном так и не сказала! Какая же я бестолковая!

Она вскочила с кровати и закружилась в вальсе, напевая при этом популярную в то непростое время мелодию, которую сочинил капельмейстер Джигиль[25].

– Софи, – засмеялась я, глядя на детскую непосредственность подруги, – сядь уже наконец и расскажи обо все. Я сгораю от нетерпения!

Сделав еще несколько па, девушка плюхнулась на кровать и залилась звонким заразительным смехом.

– Прости, прости, прости! – немного отдышавшись, промолвила она. – Радость переполняет меня!.. Итак, ты ни за что не догадаешься, куда мы завтра пойдем с тобой…

– Дорогая, перестань говорить загадками, – перебила я ее. – Говори уже скорей!

– Мы приглашены на новогодний бал, – выпалила она. – На самом деле я предполагаю, что он будет мало похож на те великосветские балы, какими славился Петербург в начале века, да и война сейчас идет, из-за этого Святейший Синод запретил рождественскую елку как вражескую затею, но тем не менее в городском собрании организуют настоящий праздник. И мы приглашены туда!

Заметив на моем уставшем лице грустную улыбку, она замолчала и вопросительно посмотрела на меня.

– Ты разве не рада? – удивилась она. – Странно, но мне казалось, что ты будешь счастлива, узнав о новости… я сказала что-то не то?

– Нет-нет, дорогая, – поспешила заверить я подругу, – однако…

– Что «однако»? – не понимая причины моего странного поведения, переспросила Соня.

– Понимаешь… я… – По правде говоря, мне было очень горько от того, о чем я собиралась поведать подруге. – Боюсь, тебе придется пойти без меня, Софи… Только не обижайся, дорогая. Я очень ценю твою заботу и доброе расположение вашей семьи. Тем не менее…

– Я не понимаю тебя! – Соня надула губки. – Papa с таким трудом достал билеты… мы так давно не виделись и не танцевали. Нет, в моей голове это не укладывается.

– Хорошо, – спустя какое-то время продолжила я. – И хотя говорить об этом мне очень больно, но постараюсь объяснить тебе. Я отказываюсь пойти по одной простой причине: мне просто не в чем пойти на бал. Мы едва сводим концы с концами. Посмотри на мои руки! Они похожи на руки той Катрин, которую ты знала в институте? Нет?.. Я работаю в госпитале, чтобы иметь возможность ухаживать за матерью и обеспечивать ей нормальную жизнь, к которой она привыкла: я веду ведомости, готовлю еду, убираю комнаты. Бесспорно, нам помогают друзья, в частности твои родители. Но лечение мамы, врачи, лекарства и многое другое стоит больших денег… Не сердись, Софи. Поверь, я не хотела тебя огорчить.

– Ох, я уже думала, что случилось что-то серьезное, – беспечно заявила подруга, в силу возраста и отсутствия денежных проблем так и не сумевшая вникнуть до конца в смысл моих слов.

Ее семья никогда не бедствовала, поэтому Соня не знала лишений (даже в Смольный постоянно приезжал слуга Тимофей и привозил из дома разные сладости, фрукты и пряности), а ее руки не знали тяжелой работы.

– Не стоит волноваться, душечка! – защебетала она. – Я уже обо всем позаботилась. В гостиной ты найдешь все, что понадобится для бала… О, только не сердись! – увидев, как мои брови сомкнулись на переносице от гнева, она умоляюще сложила руки.

Я никогда ни у кого ничего не просила, так как мне претила роль «бедной родственницы», поэтому слова Сони я восприняла враждебно.

– Душечка, это все papa. Это он сделал подарок. Также в гостиной есть сюрприз и для твоей maman. Пойдем, – вскочив с кровати, быстро заговорила подруга и, схватив меня за руку, потянула к двери.

В ярко освещенной гостиной, посреди которой стоял стол, уставленный коробками, уже находились моя мама и нянька Прасковья. Они рассматривали привезенные Соней подарки, то и дело ахая от восхищения.

– Regarde ma chérie! – вытаскивая из коробки бальное платье, проговорила мама. – C’est très beau, n’est-ce pas?[26]

– Да, матушка, – отозвалась я безжизненным голосом.

– Тебе не нравится? – спросила она, удивленная моей реакцией.

– Нет, ну что вы, – натянуто улыбнулась я. – Оно великолепно.

– Ах, я всегда говорила, что у Надежды Кирилловны отличный вкус… Милочка, – обратилась она к Сонечке, – поблагодари от меня и моей дочери свою maman et papa. Мы будем молиться за них!

– Непременно, Наталья Николаевна, – сделав книксен, отозвалась подруга.

Затем Соня обернулась ко мне и сказала:

– Прости, душечка, но мне уже необходимо бежать. Родители заждались. Я ведь с поезда прямо к тебе поехала…

Мы обнялись и распрощались, договорившись, что завтра она заедет за мной перед началом бала. Я скрепя сердце согласилась. С одной стороны, мне страстно хотелось развлечься и окунуться хотя бы на несколько часов в беззаботную атмосферу, но с другой стороны, гордость не позволяла мне принимать милости от подруги и ее семьи. Но юношеская потребность в празднике пересилила, и я все же отправилась на бал.

Несмотря на то что шла война и Россия остро нуждалась в деньгах, бал, устроенный в канун Нового года, был великолепен. Устроители не пожалели ни сил, ни денег. Несомненно, он отличался от знаменитых балов, которые устраивались в Зимнем и Николаевском дворцах. Не было такой роскоши, да и столы не ломились от изысканных яств, шампанское не лилось рекой. Тем не менее дамы, одетые по последней парижской моде, блистали драгоценностями в свете искусственных огней, а благородные кавалеры в строгих смокингах и вестонах были галантны и учтивы. Звучала музыка, повсюду слышался смех и веселый гомон. Пары не только кружились в вальсе, но и танцевали венгерку, краковяк, падепатинер, падекатр. Царила сказочная непринужденная обстановка. Ничто не напоминало об ужасах войны. Но, несмотря на видимое спокойствие и безмятежность, легкость общения, все же чувствовалась напряженность, которую присутствующие старались не демонстрировать.

– Душечка, не правда ли, тут великолепно? – с восторгом во взоре спрашивала меня подруга. – Ах, как здорово! Сколько людей!.. Какие все красивые, нарядные! А какие мужчины… ты не находишь?.. Ах, как жаль, что твоя maman не смогла пойти с нами.

– Да, в самом деле жаль, – согласилась я с ней. – Праздник пошел бы ей на пользу. Но она очень упряма. Не хотела быть обузой для нас.

– Что за глупость! – передернула плечами Сонечка. – Мы все любим ее… Твоя maman такая чудесная!.. Ой, смотри, papa зовет нас. Побежали?.. Ах, нет. Барышням не следует вести себя как глупеньким девочкам.

С этими словами подруга быстро, но грациозно прошла вдоль ряда сидевших пожилых женщин, склоняясь в изящном поклоне перед ними. Я уже хотела последовать ее примеру, но тут мною овладело такое чувство безысходности, навалилась такая тоска, что стало не по себе. Неожиданно я почувствовала, что присутствую на бале в последний раз. В голове стучало: «В последний раз… в последний раз… больше никогда не повторится! Я никогда больше этого не увижу».

– Вам плохо, сударыня? – услышала я за спиной мужской голос.

– Что, простите? – Я резко обернулась и увидела возле себя молодого человека, одетого в черный смокинг фрачного покроя с белым пикейным жилетом. – Прошу извинить меня, если напугал вас, но вы покачнулись, и мне показалось, что вы внезапно почувствовали себя дурно. Рад буду услышать, что я ошибаюсь.

– В-все в порядке… Слегка закружилась голова… душно, очень много народу, видимо, поэтому… Простите, мне надобно идти!

Сделав реверанс, я отошла от него, сгорая от стыда из-за того, что не смогла сдержать чувств при посторонних.

– Душечка, ну где ты? – возмущенно произнесла подруга. – Papa хочет нас познакомить кое с кем… Пойдем! Нас уже ждут.

Мы прошли в соседнюю гостиную и увидели родителей Сони, рядом с которыми стоял весьма импозантный мужчина лет тридцати пяти, крепкого телосложения и с уверенным взглядом.

– Александр Федорович, разрешите представить вам мою дочь Софию и ее подругу Екатерину Сергееву.

– Весьма рад знакомству, – несколько наигранным тоном проговорил мужчина, галантно склоняясь перед нами. – Очарован!

– Александр Федорович Керенский, блестящий адвокат, самый известный оратор Думы, генеральный секретарь Верховного совета «Великого Востока народов России», – представил его нам отец Сони. – Попомните мои слова, дорогие, этот человек станет гордостью России, великим человеком, который будет воплощать в себе милосердие, гуманизм, свободу и демократию. Уверен, что за ним пойдут сотни, тысячи, миллионы людей. Вы даже представить себе не можете, что произошло на собрании в Госдуме. О! Это было незабываемо! Александр Федорович! Какое выступление! Признаться, я был сражен наповал. Более смелой, я бы даже сказал, более радикальной речи, обличающей бездействие правительства, в нашем болоте не звучало никогда. Да, настало время проснуться нашей многострадальной родине… Между прочим, императрица была в ярости. Она даже посоветовала нашему императору повесить вас.

– Сергей Константинович, – усмехнулся Александр Федорович, – позвольте заметить, что мы не в собрании, а на балу, поэтому неуместно вести подобные беседы, особенно в присутствии столь очаровательных прелестниц… Кстати, хочу представить вам кое-кого… Николай, подойдите сюда. Вот, знакомьтесь: Николай Николаевич Аничков. Мой друг и помощник. Рекомендую.

Я подняла глаза и остолбенела: предо мной, улыбаясь, стоял тот самый молодой человек, с которым я разговаривала всего несколько минут назад. Густо покраснев, я опустила глаза.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался он, целуя мне руку.

– Вы уже знакомы? – удивленно уставившись на нас, поинтересовалась Софи. – Вот так тихоня!

– Нет, дорогая, – смеясь, заметила я, – мы не знакомы. Случайно столкнулись в зале некоторое время назад.

– Так как вы себя чувствуете? Хотите что-нибудь выпить? Или немного потанцуем?

– Я думаю, что лучше мы потанцуем, – смущенно ответила я. – Простите, мне так неловко.

– Ну что вы, – благодушно улыбнулся он. – Я всегда к вашим услугам.

Я не буду писать о том, как прошел тот незабываемый вечер и все последующие дни. Меня захлестнула всепоглощающая волна влюбленности. Да-да, любовь с первого взгляда, о которой я не раз читала в романах, часто подсовываемых мне Сонечкой. Но наши чувства расцвели наяву, а не на книжных страницах. Матушка благосклонно отнеслась к моему избраннику. Николай понравился ей сразу. Да разве мог кому-то не понравиться воспитанный, внимательный, мужественный человек, обладающий только положительными качествами. Кто-то может заметить, что таких людей не бывает на свете, а влюбленные барышни просто парят в мечтах, пребывают в мире грез, а потому их избранники – небожители. Да, для меня Николя был именно таким. Мы часто виделись, гуляли, посещали театр, катались на коньках, обменивались письмами и признаниями в вечной любви. Видя, как тяжело мне приходится, он взял часть забот на себя, в том числе и оплату счетов за лечение мамы… Ах, как давно это было! Было…

Но вот наступил февраль 1917 года, положивший конец беспечным дням, беззаботной суете. Старый режим, а с ним и старая жизнь унеслись в небытие. Пришло новое суровое настоящее, которое полностью изменило не только ход истории России, но и самих людей…

Александр Федорович, как и предсказывал отец Сонечки, в дни Февральской революции стал одной из центральных фигур политического процесса в стране. Этому способствовала не только популярность Керенского в обществе, но и неутомимая энергия и смелость будущего главнокомандующего. Именно он на заседании Совета, которое проходило в конце февраля 1917 года, призвал парламентариев не подчиняться указам императора Николая II. В своей речи ярый революционер заявил о необходимости роспуска Думы и передачи всей полноты власти Исполнительному комитету Государственной думы. В те роковые для России дни именно Государственная дума стала центром революционного восстания в Петрограде. Именно с ее трибун звучали призывы, обращенные к солдатам и простым гражданам, идти к Таврическому дворцу.

Весть о восстании в Петербурге облетела Москву вечером двадцать седьмого февраля. Город замер в ожидании чего-то страшного. На пустынных улочках купеческой столицы не было никого, кроме изредка проходившего патруля. Вместе с тем никто не спал. Да и как можно было спать в ту ночь, когда решалась судьба государства, судьба каждого жителя огромной страны. Из-за того что связь со столицей прервалась, по Москве поползли пугающие слухи. Страх поселился в душах людей. Все ждали рассвета…

Николя вот уже больше недели находился в Санкт-Петербурге. Боже! Как я волновалась в ту ночь, не зная, что с ним, где он. Мой избранник был очень близок к Керенскому, поэтому я догадывалась, что он находится в самой гуще событий. А они развивались так стремительно, что порой мне хотелось спросить себя: «А со мной ли это все происходит? Не приснилось ли? Не были ли те дни лишь страшным сном?»

Утром пришла телеграмма из Санкт-Петербурга, точнее Петрограда, как стали именовать город на русский манер с августа 1914 года, с подтверждением того, что над нашей несчастной Родиной поднялась заря новой жизни. Тогда еще никто не знал, чем Февральская революция обернется для России. Люди, руководившие в те дни страной, хотели для нее лучшего будущего. В мечтах первые революционеры видели Россию богатой, свободной и демократической державой. Однако, наделав много ошибок, они потеряли власть, отдав многострадальную родину в руки тех людей, кто впоследствии массово истреблял население ради достижения СВОИХ целей.

Я всегда была далека от политики. Впрочем, как и многие другие мирные обыватели. Мне хотелось только одного: мира и стабильности. Поэтому я старалась не вникать в то, что происходило в те дни на улицах города, и не участвовать в митингах и собраниях. Да и когда мне было этим заниматься? С приходом новой власти жизнь в городе полностью изменилась: никто не работал, предприятия закрывались одно за другим. Последние жильцы съехали, оставив меня и маму ни с чем. Денег почти не было, впрочем, как и еды, так как вслед за заводами начали закрываться и магазины. Дошло до того, что стали выдавать карточки на хлеб и сахар.

Прошло две недели, а о Николя так и не было никаких известий, кроме той короткой телеграммы, которую я получила через несколько дней после начала революции. Я не находила себе места от тревоги и страха за жизнь человека, в которого была безумно влюблена. Меня снедали разные мысли: а вдруг с ним что-то случилось, а вдруг его за что-то арестовали? Вдруг убили, сослали? Но иногда мне приходило на ум и другое: а если он разлюбил меня? Если бросил? Господи! О чем только я не передумала в те страшные для всех дни.

Но однажды вечером в нашу дверь постучались.

– Прасковья, – поднимая голову от шитья, приказала maman, – пойди открой дверь.

– Сейчас, матушка, – засуетилась старая нянька, ставя на стол самовар. – Иду уже, иду!.. Батюшки! – услышали мы из передней испуганный голос Прасковьи. – Неужто вы!

Я вскочила со стула ни жива ни мертва. От волнения я не могла произнести ни слова. Неожиданно в дверях показалась мужская фигура.

– Николя! – бросилась я на шею вошедшему. – Наконец-то! Боже мой! Я не верю своим глазам! Мой Николя!

– Да, милая, это я. Похудевший, уставший, но я, – засмеялся Николай, крепко меня обнимая. – Как же я скучал по тебе! Не проходило и дня, чтобы я не думал о том, как живет дорогой мне человек, что происходит с ним. Если бы ты знала, скольких трудов мне стоило уговорить Керенского Александра Федоровича… ты же помнишь его?.. отправить меня в Москву. Сколько доводов я приводил ему, говоря о необходимости моего присутствия здесь в столь неспокойное время.

– Значит, – немного отстранившись от него, спросила я, – ты теперь будешь работать в Москве?

– Да, милая, с завтрашнего дня я возглавлю комиссию, которая будет устранять недоразумения, возникшие между солдатами, населением и рабочими. Так что если найдется для меня комната, то я с удовольствием поселюсь поближе к тебе. Квартплату обязуюсь вносить вовремя.

– Николушка, – вмешалась в разговор мама, – мы всегда рады видеть вас. Выбирайте любую комнату. Они все в вашем распоряжении… Прасковья, накрой на стол. Новый постоялец проголодался с дороги!

– Эх, матушка, боюсь, что окромя картошки и есть-то нечего, – сокрушенно покачав головой, проговорила нянька.

– Так ты поищи, – сурово уставилась на нее мать, недовольная тем, что старая женщина стала перечить ей.

– Прасковья, там, в прихожей, чемодан стоит… перевязанный веревкой. Так ты возьми его да отнеси на кухню. Уверен, что в нем ты найдешь что-нибудь съестное.

С этого вечера Николя стал нашим постояльцем и моей опорой. Он помогал деньгами, часто приносил то сахарную голову, то муку, то молоко, то масло. Я была настолько счастлива, что не замечала ничего: ни развала страны, ни настроений, царящих в обществе. Не задумывалась и над тем, что моя счастливая жизнь приближается к полному краху с неимоверной быстротой. Тогда мне казалось, что все трудности, невзгоды, лишения – это временно. Впереди нас ждет свободная от царского режима жизнь в демократическом государстве. Об этом говорилось на каждом митинге, на каждом собрании. Они проходили везде: то на заводах, то на фабриках, то в Московской думе, то в театрах. Но постепенно эйфория, охватившая широкие слои общества в первые месяцы после свержения монархии, сошла на нет, и наступило осознание того, что разрушить все до основания намного проще, чем построить: все-таки пообещать и сдержать данное слово – не одно и то же. Да, свобода слова, свобода печати появилась, но ею сыт и обут не будешь, ею не накормишь маленького ребенка и не вылечишь больного. В обществе начинало назревать недовольство. Временное правительство всеми силами пыталось угодить и левым, и правым. Впрочем, это лавирование вылилось в еще больший негатив и недоверие к новой власти. Положение осложнила и внутриполитическая борьба между эсерами, меньшевиками, кадетами, октябристами, трудовиками, а впоследствии между двумя ключевыми фигурами – Корниловым и Керенским. Россию лихорадило. Вихрь кровавой революции постепенно начал затягивать в безумный водоворот все больше людей. И вырваться из него удалось далеко не всем…

Наступил июнь, а вместе с ним и вынужденное принудительное выселение из нашего дома и переезд в полуподвальное помещение. Даже вмешательство Николя не привело ни к чему.

– «Московский совет рабочих депутатов постановил безотлагательно реквизировать для своих нужд ряд помещений», – прочитала я вслух бумагу, которую передал мне свирепый на вид мужчина под два метра ростом.

– Что это значит?

– Это значит, дамочка, что собирайте пожитки и выметайтесь, – грубо ответил мне стоявший рядом с ним тщедушный парень, нагло рассматривавший меня.

– А вы в курсе, что мой муж, – решила я немного приукрасить, – работает в Исполнительном комитете общественных организаций? Не думаю, что он обрадуется, прочитав эту бумажку.

Впрочем, я соврала не так уж и сильно: во-первых, Николя действительно перешел работать в комитет месяц назад, после того как по приказу Керенского расформировали судебную комиссию, а во-вторых, мы уже были помолвлены и готовились к свадьбе.

– Дамочка, не серчайте, – уже более дружелюбным тоном пробасил великан. – С муженьком-то вечерком, думаю, порешите обо всем. Авось и обойдется. Мы только приказ исполняем… куды пошлют, туды и идем. А покудова дозвольте откланяться.

– Мама! Мама! – закрыв за ними дверь, позвала я. – Посмотрите на это безобразие! И что нам теперь делать? Неужели мы оставим наш дом на разграбление варварам?

Я вбежала в гостиную и увидела сидящую в полном оцепенении мать.

– Что случилось? Вам плохо? Позвать доктора? Прошу вас, только не молчите!.. Мама, вы пугаете меня! – бросившись перед ней на колени, вскричала я.

– Господи! – еле слышно произнесла она наконец. – Это что же происходит? Когда же закончатся наши беды?

– О чем вы говорите, мама?

– Я слышала, доченька, ваш разговор… Господи! Чем провинились мы пред тобой, что ты посылаешь нам столько испытаний?.. Кати, дорогая, поговори с Николушкой. Я не могу уехать из дома, где мы так счастливо жили все эти годы и где выросла ты, где скончался твой отец… Умоляю тебя!

– Конечно-конечно, я обязательно переговорю с ним, как только он вернется домой. Я все сделаю, только вы не расстраивайтесь. Все образуется, – пообещала я матери, не особо уверенная в том, что разговор сможет повлиять на нашу дальнейшую судьбу.

Постановления различных комитетов, комиссий, судов нередко противоречили друг другу. Николя часто рассказывал о недопонимании и неразберихе в комиссариатах, управах, да и не только там. Всем хотелось руководить, часто не имея при этом ни образования, ни понимания того, каким образом это делается.

– Любимая, – прочитав постановление, сокрушенно покачал головой мой жених, – мне безумно жаль огорчать тебя и твою матушку, но, к сожалению, я не могу отменить постановление. Прости, милая, это не в моих силах. Без сомнения, я завтра пойду и переговорю с их председателем, но, боюсь, надежды на то, что они изменят решение, очень мало. Единственно, что я могу с уверенность утверждать, так только то, что смогу подыскать вам приличное жилье. Задача, безусловно, не из легких, но к завтрашнему вечеру, уверяю тебя, я решу проблему. Подготовь маму к переезду.

Он оказался прав: свободных помещений в Москве практически не было. Из оставленных польских городов было переведено множество учреждений, а также фабрик и заводов с их рабочими и служащими. К тому же после Февральской революции появилось немало новых организаций, которые должны были где-то размещаться.

Как он и предполагал, найти понимания у Федора Семеновича, возглавлявшего в ту пору Совет рабочих депутатов, ему не удалось, поэтому ближе к вечеру я и няня принялись собирать вещи. Горько было осознавать, что я никогда больше не увижу ни свою спальню, в которой жила почти с рождения, ни уютную гостиную, где мы так приятно проводили вечера, пока отец был жив.

– Le temps perdu ne se rattrape jamais… Le temps perdu ne se rattrape jamais[27], – то и дело всхлипывая, приговаривала матушка.

Она бесцельно ходила по квартире, погруженная в свои мысли. Мне было жалко на нее смотреть. Буквально за ночь мама превратилась в сгорбленную сморщенную старушку. Мое сердце сжималось, а слезы наворачивались на глаза от мысли, что я могу потерять ее. Если бы я только могла изменить нашу жизнь! Но увы. Мне кажется, что именно в то время ко мне впервые пришло осмысление ужасающей реальности, проявившейся так зримо и так ощутимо. Многие наши знакомые спешно покидали Москву. Кто-то перебирался в Петроград, кто-то уезжал в далекие губернии, где жизнь текла более размеренно, а кто-то и вовсе уезжал за границу. Однажды я попыталась заговорить с мамой и Николя об отъезде в Париж, к дальней родственнице отца, но матушка только отрицательно покачала головой, а жених ответил, что не может предать революцию как раз в ту минуту, когда большевики начали раздувать кострище.

Семья Сонечки также пришла к заключению, что лучше остаться в Москве. Они поселились неподалеку от нас, так что мы могли видеться довольно-таки часто. Наши встречи стали для меня некоей отдушиной. Мы редко говорили о настоящем, все чаще предаваясь воспоминаниям о прежних счастливых днях.

Мамы не стало в начале августа, неделю спустя после нашей с Николя свадьбы. Накануне maman попросила меня позвать к ней Николушку (так ласково она называла моего мужа).

– Подойди ко мне, мой мальчик, – попросила его мама. – Мне надо кое о чем поговорить с тобой.

– Матушка, конечно, – приветливо улыбнувшись, откликнулся Николай, взял стул и сел поближе к кровати, на которой лежала мама. – Я слушаю вас.

– Николушка, мое время подошло к концу, – начала Наталья Николаевна бесцветным голосом. – Не перебивай меня… я знаю… я чувствую. Ты знаешь, что у Кати никого нет, кроме меня и тебя. Та дальняя родственница мужа, которую я видела всего один раз в жизни, не в счет. Дай мне слово, что будешь защищать мою девочку до конца своих дней. Она сильная, но в то же время такая хрупкая. Ей нужна помощь и поддержка.

– Я обещаю, что сделаю все, что будет в моих силах, – взяв тещу за руку и слегка сжав ее, ответил Николай. – Вместе с тем мне кажется, что вы преждевременного говорите о кончине. А кто же будет нянчить внуков? Вы же обещали, неужто не припомните?

– Увы, Николушка, – печально вздохнув, отозвалась женщина, – силы покинули меня. Я очень люблю тебя и Кати. И я так рада, что успела увидеть вас счастливыми.

– Так будет всегда, даю слово.

– И еще… – немного помолчав, вновь заговорила Наталья Николаевна. – Я знаю, что ты не веришь в сны, но все равно выслушай меня. Несколько дней назад мне приснился очень странный сон. Ты и Кати стоите на какой-то платформе. Уже холодно, идет дождь со снегом… Рядом с вами какие-то люди с оружием в руках. Они кричат, ругаются… У тебя по щеке течет кровь и капает на белый снег… Вслед за этим налетает какой-то вихрь и уносит мою дочь. Она тянет к тебе руки, а ты только глядишь на нее и молчишь…

– Вам просто приснился дурной сон, – прервал ее рассказ Николай, не поверив ни единому слову пожилой женщины.

Он знал о пристрастии моей мамы к спиритическим сеансам, поэтому не доверял словам тещи.

– Все будет хорошо, матушка, не переживайте. Никто не посмеет обидеть ни меня, ни уж тем более вашу дочь… Вам нужно отдохнуть… Спокойной ночи, матушка.

– Спасибо, – спокойным голосом проговорила матушка и закрыла глаза.

Ближе к ночи ее не стало…

Следующие два месяца прошли словно в тумане. Смерть мамы сильно подкосила меня. Боль была такая, что мне казалось, будто из груди вырвали сердце. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, комок подступает к горлу, а глаза наполняются слезами. В то время я была готова отдать жизнь за час, за минуту, за секунду общения с ней.

Все те дни Николя был рядом со мной. Из-за своих переживаний я не замечала, как меняется настроение мужа: а оно с каждым днем становилось все мрачнее и мрачнее.

Неумелые действия Временного правительства, совершавшего одну ошибку за другой, привели к тому, что поднялась волна недовольства и началось окончательное разложение всякой социальной жизни. В бесконечных очередях за хлебом, за молоком, за калошами всегда находились люди, недовольные революцией, войной, правительством, не сумевшим облегчить тягости жизни и окружившим себя «жидами-спекулянтами».

Примерно с июня участились отказы идти на фронт, начались погромы винных лавок, захваты фабрик и заводов, убийства офицеров и продажа на улицах солдатского имущества, мародерство в городах и селах. Резня и грабежи стали привычным делом для умирающей России. После того как Керенского назначили Верховным главнокомандующим, наша жизнь кардинально изменилась. Восстание генерала Корнилова стало губительным не только для Временного правительства, но и для самого Александра Федоровича. Понимая, что с каждым днем сторонников становится все меньше и меньше, а его звезда угасает, он вызвал Николя в Петроград. Вместе с мужем поехала и я.

Петроград встретил нас жуткой непогодой. Каждый день с Финского залива дул пронизывающий холодный ветер, а мрачные свинцовые тучи, словно немые предвестники надвигающейся катастрофы, стремительно мчались по небу. Но не только ненастье влияло на настроение людей. То тут, то там раздавались возгласы недовольства, которое уже никто не хотел скрывать. Обстановка в городе накалялась с каждым днем. Какая-то темная сила умело управляла неграмотным народом, играя на его неразвитости и трусости интеллигенции, не желавшей вмешиваться в дела государства и предпочитавшей отсиживаться по домам вместо того, чтобы вести активные действия. К сожалению, когда Временное правительство во главе с Александром Федоровичем прозрело и осознало, что совершило непростительно много ошибок, времени на то, чтобы их исправить, не осталось. Было уже слишком поздно.

– Можно войти? – стоя в дверях кабинета Керенского, спросил Николай Аничков. – Как вы и пожелали, я прибыл в полное ваше распоряжение.

– Проходи, проходи, – на секунду подняв голову от бумаг, проговорил Александр Федорович, указывая на стул. – Рад видеть подле себя единомышленника в столь сложное для нашей страны время… Надеюсь, что еще не поздно…

– Вы правы, настрой у подавляющей части людей весьма враждебный. Все утомлены войной, растет волна слухов и протестов. Все ждут от вас решительных действий.

– Хм, решительных действий, – горько усмехнулся Керенский. – Да как они возможны, когда всякий тянет на себя одеяло, пытаясь урвать лучший кусок. Все разобщены! Социал-демократы, социалисты-революционеры, народные социалисты… К тому же, как ты знаешь, каждая из этих партий имеет два крыла: меньшевики и большевики, минималисты и максималисты. Такого не было никогда! В России слишком много партий, стремящихся не к объединению, а, наоборот, к разделению. Попытка объединить их, выработать общую программу действий оказалась непосильной ношей. Я давал им возможность, Бог свидетель, но что из этого вышло? Все пошло прахом. Мы предоставили народу слишком много свободы… слишком много.

– Вероятно, для того, чтобы объединить под своим началом людей, нужны более жесткие и хорошо продуманные меры с вашей стороны, – прозрачно намекнул Аничков на стремление Керенского быть «хорошим для всех».

Александр Федорович как-то странно поглядел на Николая, не произнеся при этом ни слова.

– Чтобы иметь возможность сильной рукой управлять такой огромной страной, как Россия, необходимо иметь мощную опору под ногами и сильный тыл, – наконец выдавил из себя Керенский. – На кого мне опираться? На меньшевиков-оборонцев или меньшевиков-интернационалистов? Одни выступают против войны, другие – за. Или на большевиков, открыто агитирующих солдат, рабочих и крестьян захватить власть и передать ее Советам? Многие критикуют Временное правительство, в том числе и твоего покорного слугу, характеризуя меня как человека медлительного, безынициативного. Но Россия – это не городская дума. Управлять ненадежным кораблем среди разъяренного шторма никак нельзя. В феврале мы выпустили джинна из бутылки, искренне желая при этом нашей злосчастной Родине обрести свободу, равноправие, пустить ее по пути демократии. Однако все пошло совсем не так, как мы мечтали.

– Да, вы совершенно правы, – согласился Николай Аничков, понимая, что Керенский не ошибается в своей оценке происходящего. – Когда произошла Февральская революция и на горизонте заалела заря свободы, то всеми овладел единый порыв, единое чувство. Тогда не было ни споров, ни распрей. Всех объединяла вера в светлое будущее.

– Все так и было, – тяжело вздохнул Александр Федорович. – Но все-таки трудно построить новое за один день. Нет возможности его построить и за месяц, и даже за год. А невежественные массы требуют именно этого, не понимая, что без труда ничего не достичь. Между тем что мы видим? Фабрики, заводы стоят, никто не работает… Впрочем, для чего я тебе рассказываю об этом? Ты и сам все прекрасно видишь. Пришлось даже ввести карточки на самое необходимое. Люди, часами стоя в очередях, надумывают черт знает что. Разве этого мы хотели в феврале?.. А крестьянские бунты? Народ требует предоставить им землю… Ну, отдадим мы им сейчас землю. И что? Что они будут с ней делать? Чем будут обрабатывать? Откуда возьмут зерно? Что будут делать с урожаем потом? Старые правила и законы устарели, а новых еще нет. Я приказываю Министерству внутренних дел подавить крестьянское движение, а тем временем Министерство земледелия, наоборот, старается раздуть мятеж, не подчиняясь требованиям Временного правительства. И я ничего не могу сделать.

– Быть может, надобно провести земельную реформу сейчас, отдав какую-то часть земель крестьянам? – осторожно предположил Николай, посмотрев на Керенского.

– Для того чтобы решать такие задачи, нужно знать мнение всех людей, а не отдельных личностей. С тем я и собираюсь организовать Учредительное собрание. Беда в том, что страна у нас слишком большая, трудно раскачивается. В Петрограде и в Москве партии готовы к съезду, а в других городах только думают что и как. А если мы не учтем мнение всех людей, то опять появятся недовольные, опять будут волнения, опять смута, которая будет мешать строить новое государство.

– Не сочтите за дерзость, Александр Федорович, – покачал головой Аничков, – но вы вряд ли сможете угодить всем. Да и стоит ли это делать? Мне кажется, только поймите меня правильно, не стоит подстраиваться под каждого, а следует делать то, что в итоге принесет пользу России. В данном случае ваше промедление может стать для страны роковой ошибкой. Вы уже потеряли поддержку интеллигенции, связанной с буржуазией, подобное случится и с простым народом. Они пойдут за более сильным лидером.

Слова Аничкова явно пришлись не по душе Керенскому. Он порывисто встал и начал молча ходить по кабинету взад и вперед.

– И что ты предлагаешь? – сквозь зубы проговорил Александр Федорович, остановившись наконец напротив Николая.

– Прежде всего отменить подготовку к новой кампании. Никто не верит в победу, поэтому и не хотят участвовать в бессмысленной войне. Ваши враги, используя промахи Временного правительства в своих интересах, будоражат народ, поднимая новый мятеж. Откажитесь от союзнического долга!

– Что? – вскричал Керенский, покраснев. – Вы забыли про честь, милостивый государь? Как я могу отказаться от данного мною слова?

Он быстрыми шагами дошел до рабочего стола и вновь сел.

– Довольно об этом, – недовольным тоном сказал он. – Завтра ты получишь документы, в которых найдешь новые предписания и дальнейшие инструкции… Я слышал, ты приехал не один? Что ж, прими мои поздравления. Надеюсь, вам удалось подыскать приличное жилье. Если нет, то зайди завтра к Захарову, скажешь ему, чтобы помог… я сам сегодня переговорю с ним.

– Благодарю, Александр Федорович, не стоит, – вежливо отказался Аничков. – Мы уже устроились. На самом деле не бог весть что, но тепло и уютно.

– Хорошо, – коротко ответил Керенский, вновь погрузившись в бумаги, лежащие на столе. – Тем не менее если что-то потребуется, то дай знать.

С тяжелым сердцем Николай Аничков покинул кабинет Верховного главнокомандующего. Шестое чувство ему подсказывало, что конец уже близок. И предотвратить крушение всех надежд на светлое будущее, к сожалению, никому не под силу. Кормчий обладал аналитическим складом ума, силой воли и желанием рулить. Но при всех положительных качествах он не имел ни мужества для принятия непопулярных решений, ни достаточного характера, чтобы совершать какие-либо действия без гарантий успеха, ни способности признавать мир таким, какой он в реальности, ни готовности учиться на собственных ошибках. «Piscis primum a capite foetat[28], – подумал Николай, тяжело вздохнув. – Не помню, кто сказал… по-моему, Плутарх или Ксенофонт: «Предводитель должен отличаться от подчиненных не роскошным образом жизни, а трудолюбием и умением предвидеть события». Александр Федорович усерден, но не может или не хочет видеть предвестий новой назревающей революции. И что-то мне подсказывает, что она уже не будет бескровной, как Февральская. Много, много бед принесет России новая революционная волна…»

Так, погруженный в свои думы, Николай дошел до дома, где его с нетерпением поджидала я, охваченная тревогой и неопределенностью.

– Ты выглядишь очень расстроенным, – увидев мужа, проговорила я. – Что стряслось?

– Ах, моя милая Кэт, – печально покачав головой, отозвался он, – как тяжело сознавать, что ты хочешь, но ничего не можешь изменить. Мир катится в тартарары. Я не знаю, сколько у нас есть времени.

– Ты говоришь загадками, – нахмурившись, сказала я.

– Грядет новая революция, милая. И она уже не за горами. Ты уже слышала, о чем говорят люди?

– Да, и меня это пугает.

– Признаться, меня тоже, потому что к власти рвутся люди, которым нет никакого дела до людских бед. Они жаждут власти, жаждут величия, жаждут крови.

– Не говори так! – вскричала я. – Ты пугаешь меня!

– Прости, прости, милая, – обнимая меня за плечи, с нежностью в голосе произнес Николя. – Я и сам несколько напуган, так как вижу, что мы стоим на краю огромной пропасти и можем упасть в нее в любую минуту.

– Но что же делать? – прижавшись к мужу, задала я вопрос. – Может быть, уедем? Куда-нибудь… В Сибирь, за Урал… Или на юг, в Одессу… Или, как советовала матушка, за границу? Мы все равно ничего не можем изменить, так ради чего сидеть и глядеть, как умирает Россия?

– Милая Кэт, – отстранив меня и поглядев в мои заплаканные глаза, начал Николя, – неужели ты думаешь, что я способен бросить страну в такое сложное для нее время? Бросить всех, кто доверял мне, шел за мной, верил каждому моему слову? Как я могу подвести тех, кто рассчитывает на меня сейчас?

– Ты говоришь о Керенском? – вопрошающе глядя на мужа, спросила я. – А ты уверен, что глава Временного правительства не бросит свой пост и будет с нами до конца?

– Уверен, – усаживаясь на стул, отозвался Николя. – Во время нашей сегодняшней беседы я посоветовал ему отказаться от союзнической миссии, и знаешь, о чем Александр Федорович напомнил мне?

– О чем?

– О чести! Понимаешь, даже в такое трудное время, когда уже не знаешь, кто твой друг, а кто враг, ОН думает о чести.

– Прости, я, возможно, скажу сейчас глупость, но о какой чести может идти речь, когда на фронте гибнут люди? За какие идеи и идеалы они погибают? За Родину, за отца и мать?.. Во имя чего?.. Я работала в госпитале и видела изуродованные тела, гниющие раны, слышала душераздирающие стоны, чувствовала запах смерти. Поэтому я понимаю народ, который отказывается воевать за корыстные интересы, за бездумную политику, за ложь людей, стоящих у власти.

– Милая Кэти, я полностью согласен с тобой, но все же убедить в этом Александра Федоровича я так и не смог… К сожалению для всех нас. Не смог и уговорить собрать Учредительное собрание как можно скорее. Одна ошибка следует за другой…

Он встал и начал прохаживаться по убогой комнатке, в которой не было ничего, кроме кровати, небольшого стола и двух стульев. К сожалению, о комфорте приходилось только мечтать. Наконец он остановился подле меня и, обняв за плечи, тихо произнес:

– Катюша, я вот о чем подумал… Тебе на самом деле нужно уехать на время. Погости у своей родственницы в Париже. Пускай тут все уляжется, успокоится, тогда и вернешься. Пойми, мне так будет покойнее.

– Как ты мог предложить мне подобное! – вырвавшись из его объятий, с возмущением ответила я. – Неужто ты мог подумать, что я брошу тебя одного? Я давала клятву перед алтарем быть вместе в горе и в радости. Поэтому, что бы ни случилось, куда бы ни занесла нас судьба, я буду верна данному слову.

– Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь, – перебила я его. – Я останусь в любом случае. И давай не будем больше говорить на эту тему… Пойдем лучше поужинаем. Мне удалось достать немного хлеба и масла. Чайник уже вскипел…

Вдруг мы услышали стук в дверь.

– К-кто это может быть? – испугавшись, спросила я.

– Сейчас узнаем, – вынимая из пальто «парабеллум», сказал Николя и осторожно направился к двери. – Пожалуйста, оставайся в комнате.

Я услышала, как муж открыл дверь, вслед за этим последовал короткий разговор, далее звук закрывающейся двери. Через несколько секунд в комнату вошел Николя, держа в руке конверт.

– Что это? – не понимая, в чем дело, спросила я.

– Это документы, о которых утром говорил мне Александр Федорович.

– Что в них написано? – внутренне похолодев, спросила я, подходя к мужу. – С какой стати Керенский прислал тебе их?

– Это касается моей дальнейшей работы, милая… Подожди…

– Понятно, – проговорил он через несколько минут, пробежавшись глазами по письму.

Он бросил конверт на стол и начал в задумчивости расхаживать по комнате.

– Что? Что понятно? – мною овладел ужас.

Неопределенность пугала меня.

– Ты уверена, что не хочешь уехать из страны? – еще раз спросил Николя. – Это последняя возможность…

– Ты знаешь ответ на свой вопрос: я буду рядом с тобой, чтобы ни случилось.

– Что ж, тогда тебе придется вновь собирать чемоданы, ибо мы уезжаем в длительную командировку.

– И куда мы направляемся?

– Керенский, не рассчитывая более на Петроград и Москву, ищет поддержки в центральных российских губерниях. Разумно… Эх, только бы не было поздно…

Я не буду описывать нашу поездку. Сказать, что она была трудной, значит, ничего не сказать. Поначалу Николя принимали крайне враждебно. Никто не верил в то, что Временному правительству вновь удастся взять ситуацию под контроль. Однако после выступлений мужа, оратора от Бога, настроение толпы менялось. Народ и его вожаки словно завороженные смотрели на Николая, внемля каждому его слову. Нет, он не обещал земного рая, как это делали большевики на митингах. Муж разъяснял и убеждал людей в том, что без трудностей, без самоотверженного труда не построить новое государство, что только совместными силами мы сможем преодолеть испытания и зажить той жизнью, о которой мечтали многие годы. Естественно, на митингах случались и провокации. Лживыми речами и оговорами подстрекатели пытались озлобить толпу, открыто призывая к захвату власти, но их оттесняли в сторону, не поддаваясь угрозам и уговорам.

После многочасовых дискуссий руководители различных комитетов и советов в конце концов соглашались с доводами Николая и давали обещание поддержать Временное правительство на выборах в Учредительное собрание, которые должны были состояться 12 ноября. Дату же самого собрания, отложенного из-за необходимости подготовить аппарат для проведения беспристрастных и грамотных выборов, перенесли на 28 ноября. С каждым днем Николай становился все молчаливее и мрачнее. Кто, как не он, мог лучше понимать, что до полного краха оставались считаные дни. «Слишком много времени прошло впустую, пока партии занимались перетягиванием одеяла на себя. Мы упустили возможность поднять Россию с колен… Господи! Скольким наша гордыня и наши промахи будут стоить жизни?»

Прошло полтора месяца после нашего отъезда из Петрограда. До нас доходили тревожные вести о том, что большевики все активнее и активнее ведут работу среди масс, подталкивая их к полному неповиновению. «Берите и захватывайте!» – вот каким был их основной лозунг.

– «Берите сейчас, не ждите, когда власти вам дадут то, что принадлежит вам по праву», – прочитал листовку Николя и со злостью скомкал ее. – Нет, ну как люди могут поддаваться на такой бред! Какими нужно быть глупцами, чтобы пойти за такими авантюристами?

– По-видимому, не все думают так, как ты, – пожала плечами я.

В силу молодости и беспечности я не догадывалась о масштабе надвигающейся беды. Тогда мне казалось, что все вернется на круги своя, жизнь встанет на прежние рельсы и мы заживем счастливо. Я буду ждать Николя с работы, растить детей, вести хозяйство. По праздникам звуки музыки и радостные голоса друзей станут оглашать наш гостеприимный дом. Летом мы наконец поедем в свадебное путешествие… «Ах, как же это будет прекрасно!» – погрузилась было я в мечты, но мои думы были прерваны словами мужа, который продолжал возмущаться:

– Вот, прочитай эту резолюцию Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов! «Вся власть Советам! Долой Временное правительство!» Они подняли вопрос о свержении действующей власти и тут же решили его в положительном смысле. Как тебе это нравится? «Расходитесь по домам! – кричат они. – Это буржуазия и офицеры в интересах своих и иноземных капиталистов продолжают войну. Они обманывают вас!» А вопрос о земле? Знаешь, каким образом они предлагают решить проблему? «Забирай все сразу! Грабь награбленное». И вот за такими людьми идут крестьяне, которые хотят получить все и сразу. Возможно ли это? Опять земли, имущество помещиков, лошадей, телеги и прочий инвентарь заберут те, кто имеет силу, а нуждающиеся крестьяне останутся с носом. Начнется междоусобная война… А фабрики и заводы? Со всех сторон звучит призыв к рабочим, что они, дескать, должны взять под контроль работу различных отделов и избавиться от хозяев и инженеров, как от эксплуатирующих элементов. Но разве знает простой рабочий, ничего не понимающий ни в технике, ни в хозяйствовании, КАКИМ образом нужно управлять? Заводы и фабрики встанут, и те, кто «забрал все и сразу», останутся на улице… А вот прочти: «Временное правительство медлит с созывом Учредительного собрания, так как боится воли народа». Что за ерунда!..

– Неужели резолюцию поддержали? – ужаснулась я.

– Нет, насколько мне известно, Центральный исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов, как и Исполнительный комитет Советов крестьянских депутатов, выступил против переворота. Все ждут Учредительного собрания. Хотя надо признаться, большевистские лидеры действуют грамотно, я бы даже сказал, талантливо. Нам бы поучиться у них, – горько усмехнулся Николай.

– Не говори так! – возмущенно произнесла я. – Учиться у кого? У неграмотных мужиков?

– Не скажи, милая. По слухам, Ленин получил хорошее образование, правда, я не могу с точностью этого утверждать, ибо есть противоречивые сведения. Троцкий же, хоть и не окончил Новороссийский университет, обладает незаурядным умом и в совершенстве владеет ораторским искусством. Но это не главное: самое важное то, что они оба стремятся к власти и готовы на все для достижения своих целей. И пока у них это получается гениально. Даже Керенский вынужден признать, что перед ним сильный противник.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите! – громким голосом приказал Николя.

На пороге появился щуплый, болезненного вида молодой человек. Это был портье гостиницы, в которой мы остановились.

– П-простите, пожалуйста, – немного заикаясь, проговорил он. – В-вам т-т-телеграмма из П-п-петрограда.

– Благодарю.

– Е-е-если что-то п-понадобится, господин Аничков, т-то я в в-в-ашем р-распоряжении, – низко поклонившись, проговорил худосочный парнишка и скрылся за дверью.

– Что в этой телеграмме? – подойдя к мужу, спросила я.

Тот вскрыл бланк и погрузился в чтение. Но чем дольше он читал, тем больше мрачнел.

– Нам следует срочно вернуться в Петроград, Кэт. Собери вещи, я пойду куплю билеты на поезд. Дай бог, чтобы мы прибыли вовремя…

Уже сидя на вокзале, Николай рассказал мне о положении дел: донское и кубанское казачество объявили себя самостоятельными республиками и начали переговоры с британским послом; с фронта хлынула толпа дезертиров; крестьяне, воодушевленными «вестями» с фронта, начали захватывать землю, грабить и жечь усадьбы, безжалостно убивая их владельцев. Созданный Керенским в противовес Съезду Советов Совет республики не имел никаких реальных полномочий; а Александр Федорович, который боялся потерять власть окончательно, фактически объявил себя диктатором. Петроградский совет воспользовался хаосом и во всеуслышание заявил, ссылаясь на заявление Родзянко, что новая власть собирается сдать Петроград немцам. Новость вызвала новую массовую бурю протестов. И вот в эту столицу нам предстояло вернуться… Точнее, только мне…

Трясясь в прокуренном вагоне, потому что ехать нам пришлось не в служебном, а в общем, я с тоской думала о том, что нас ожидает в Петрограде. Все же даже в самых страшных снах мне не могло привидеться то, что произошло с нами через несколько часов, когда моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».

Выпив кипятку с остатками хлеба, я и Николя, утомленные поездкой, задремали. Постепенно умолкли разговоры, и вагон погрузился в тревожный сон. Где-то ближе к полуночи поезд прибыл на какую-то станцию. Впоследствии я так и не узнала ее название, да мне, сказать по правде, сильнее всего хотелось обо всем забыть. Но память, как нарочно, не отпускала меня.

Сквозь дрему мне послышались громкие голоса на улице, которые требовали пропустить их в вагон.

– Кого это черти несут? Куды лезють? – неприлично выругавшись, проворчал наш сосед, выглянув в окно.

– Нечего, старый хрыч, сквернословить, – возмутилась пожилая женщина, одетая в крестьянскую одежду и вся увешанная тюками, с которыми она не пожелала расставаться. – Не вишь, барышня рядом. Негоже ей брань твою слушать.

– Так пущай привыкает, – усмехнулся мужик. – Эх, вот придет наша власть, так якшаться придется, хошь не хошь. А, молодица? Чаво это ты нос-то воротишь?

– Ах ты, балагур старый, совсем девку-то засмущал, – запричитала бабка. – Вон как краской залилась.

– Все хорошо, – пытаясь скрыть скорее возмущение, чем смущение, вымолвила я и тут же спросила: – Николя, что случилось? Кто там?

Муж во время моего диалога с попутчиками внимательно рассматривал столпившихся возле вагона людей. По его виду стало ясно, что он очень встревожен.

– Солдаты, – шепотом отозвался он, наконец садясь рядом со мной.

– Что им нужно? – удивилась я. – Вагон полон. Яблоку негде упасть.

– Я предполагаю, что они здесь не для этого.

– Тогда для чего? – все еще ничего не понимая, спросила я.

– Проверка документов, я думаю, – тяжело вздохнул муж. – Выявляют вражеские элементы… не следовало тебе ехать со мной, милая. Я теперь опасный попутчик.

– Ты не попутчик, а мой муж, – беря его за руку, отозвалась я, – поэтому я всегда буду с тобой, что бы ни произошло.

– Да пусти ты, пес поганый! – услышали мы грозный окрик одного из солдат. – Сказано тебе: проверка документов!

– По какому праву? – все еще пытаясь удержать оборону, спросил проводник.

– Правом, которое дал нам Петроградский совет рабочих и крестьян, единственная власть, которая ратует за свободу, равноправие и мир. Иль не слыхал о таком?.. Поди прочь, гнида!

– Господа, господа, – запротестовал было проводник, но тут раздался выстрел, и голос несчастного смолк.

Я с ужасом поглядела на побледневшего Николя. Я была испугана и подавлена. Внезапно мне захотелось свернуться калачиком, закрыть глаза и забыться. «Может быть, я сплю? – то и дело спрашивала я себя. – Сейчас открою глаза и ничего этого не увижу. Все хорошо, дорогая, это только неприятное тягостное сновидение, плод воображения. Вероятно, я просто устала. Вот и мерещится невесть что. Мы вернемся в нашу квартирку, отдохнем, сходим в парк погулять… нет, лучше сходим в театр… да не все ли равно куда. Лишь бы вдвоем». Между тем страшный сон наяву обрастал новыми и новыми деталями: в слабо освещенный керосиновыми лампами вагон после убийства проводника беспрепятственно ввалилась компания дурнопахнущих пьяных солдат и принялась бесцеремонно осматривать пассажиров.

– Ваши документы, – грубо обратился к нам молодой человек, одетый в кожаную куртку, шаровары с белым кантом, сапоги и кожаное кепи.

Я взглянула на него и похолодела. Никогда в жизни мне не забыть ледяного взгляда колючих синих глаз и ядовитую ухмылку на лице, похожем на морду выдры.

Николай невозмутимо отдал наши документы военному и молча стал ждать.

– Эй, кончай галдеть! – прикрикнул тот, услышав возмущенные возгласы пассажиров, у которых пьяная солдатня досматривала не только документы, но и вещи. – Ничего, ничего. Чай, не обеднеете… Так… Николай Николаевич Аничков… интересно!

Он задумчиво оглядел мужа и присвистнул.

– Видать, крупная рыбка попалась, – ехидно хмыкнул досмотрщик. – Из военных будете? Офицеришка?

– Я – юрист, – спокойным голосом ответил Николя. – По поручению Центрального комитета ездил в Псковскую губернию заключать договор о поставке хлеба и сахара в Петроград. Вот, если хотите, можете посмотреть документы.

Он полез было в портфель, чтобы вытащить бумаги, но человек в кожанке остановил его:

– Нечего тут фальшивыми документами трясти. Знаем мы вас, буржуев-спекулянтов. На любую подлость пойдете, лишь бы ограбить бедный люд.

– Энто точно, – крякнул сидевший напротив мужик. – Покамест власть имели, павами ходили, а как власть-то переменилась, враз притихли. Ишь, забились!

– Да угомонись ты, старый хрыч, – толкнула его в бок бабка. – Чо взъелся-то на людей? Чаво ехидствуешь?

– Молчать! – рявкнул человек в кожанке. – Не на базаре… Чего раскудахтались?

– Выходи! – ткнув пальцем в мужа, приказал военный. – Вещи можешь оставить, вряд ли пригодятся.

– Он никуда один не пойдет! – в отчаянии вскричала я, вскакивая с места.

– Это еще что такое? – удивился моей наглости человек в кожанке, с интересом рассматривая меня. – А ну сидеть, буржуйская морда!

– Не смейте грубить моей жене! – заступился за меня Николя.

– Ах, жене-е, – криво усмехнулся досмотрщик. – Цаца, видимо, из благородных!.. Обидчивая… Вот что, дамочка, до вас мне дела нету, так что проваливайте подобру-поздорову. А вот муженек ваш пойдет с нами!

– Муж НИКУДА без меня не пойдет! – категорично заявила я, уверенно глядя в жесткое лицо военного.

– Милая, – тем временем шепнул мне на ухо Николя, – тебе лучше остаться. Так будет лучше для меня, спокойнее. Обещаю, я скоро вернусь. Убежден, что мне удастся решить все миром.

Я с сомнением покачала головой, поняв, что муж обманывает меня. Он и сам не верил в свои слова. Но сейчас для него было важно, чтобы я осталась в вагоне, в относительной безопасности.

– Дамочка, так вы надумали, че делать будете? Иль мне тут до утра стоять и ждать, когда господа наконец почешутся? – грубо спросил меня человек в кожанке.

– Моя жена остается…

– Нет, – прервала я Николя, надевая на голову поверх меховой шапки платок. – Мы идем вместе.

– Прошу, – театрально раскланявшись передо мной, сказал мужчина. – Эй, Петро, принимай офицерье и молодуху!..

– Че? Этого нам не надобно… Лаврушка, ты слыхал? Артачится баба, не отпускает муженька никуда! – расхохотался одетый в шинель, холщовые штаны и лапти парень лет двадцати пяти. – Ничего, мы подучим его, как быть мужиком, а не держаться за бабью юбку… Пускай идёт!

Когда мы вышли из вагона, то увидели, что у входа остались всего трое солдат. Все остальные, проверив документы, куда-то ушли. Да и что было делать ночью на маленькой станции, освещенной только одним-единственным фонарем?

– Шевелись! – приказал мне человек в кожанке, шедший позади нас.

Осторожно спускаясь со ступеней, я чуть было не споткнулась о труп проводника, лежащий возле вагона. Охнув, я прижалась было к Николя, но тут же последовал толчок в спину, который отбросил меня на пару метров вперед, прямо в руки молоденького матроса.

– Не смейте ее трогать! – резко повернувшись к человеку в кожанке, гневно проговорил муж.

– Да? И кто ж мне воспретит? Протри глаза-то, – нагло глядя на Аничкова, ответил тот. – Здесь тебе не заседание суда, где ты Бог и царь. Тут я решаю судьбы людей, уяснил? Ну, шагай! Эй, Петро! Отправляй поезд! Нечего ему тут стоять.

– Но как?.. – запротестовала я. – Там же наши вещи…

– Молчать! – рявкнул военный. – Будешь говорить, когда я тебе позволю… Вперед! Ну, чего уставились?

– Милая, – взяв меня под локоть, тихо произнес Николя. – Тебе и впрямь лучше помолчать. Не стоит досаждать им вопросами. Они пьяны, да еще и раздражены.

– М-мне очень страшно, – призналась я, кутаясь в большой платок, подаренный мне женой чиновника, возглавлявшего Комитет рабочих и крестьян в Псковской губернии.

Меня бил озноб от крайнего перевозбуждения и страха за судьбу Николая. Я понимала, что его жизнь висит на волоске.

– Все будет хорошо, – попытался успокоить меня муж, украдкой поглядывая на наших конвоиров.

– Куда вы ведете нас? – стараясь говорить как можно спокойнее, спросил Николай.

– Не твое собачье дело, буржуйчик, – откликнулся тот, кого солдат называл Петро. – С такой контрой у нас разговор короткий. Будь моя воля, так давно бы жахнул тебя и твою бабенку. Скока крови вы, кровопийцы, попили народной? У, паскуда!

Он замахнулся и ударил мужа прикладом по лицу. Из носа и рассечённой брови сразу же хлынула кровь, окрашивая снег в алый цвет.

– Не трогайте его! – бросилась я на солдата, но тот ловко увернулся и следующий удар пришелся на мою спину.

Я рухнула, словно подкошенная. Острая боль пронзила все тело. Николай бросился на обидчика, однако тут к нему подскочили двое других солдат и начали бить что есть силы. Они с яростью наносили удар за ударом, не давая мужу перевести дух. Кое-как поднявшись, я попыталась вмешаться, но мощный удар человека в кожанке вновь сшиб меня с ног. В голове зашумело, и тошнота подступила к горлу. Тем не менее я, вытирая кровь с разбитой губы, опять встала, но в этот миг ко мне подскочил Петро и, крепко взяв за шиворот, отволок подальше от того места, где трое головорезов ногами избивали лежащего на снегу Николая.

– Ну все, кончай мутузить! – приказал человек в кожанке, устав избивать беззащитного. – Он мне нужен живым.

– Сергей Владимирович, дайте еще разочек жахнуть. Уж дозвольте, прям руки чешутся… Уф, морда буржуйская!.. Ох, гляньте! Бедная бабенка как мается, вишь, руки-то изломала, – фыркнул бородатый мускулистый мужик в фуфайке, вытирая рукавом пот со лба.

Петро на самом деле еле удерживал меня от попыток вмешаться в побоище. Откровенно говоря, я не знаю, откуда у меня взялись на это силы. При моем довольно-таки высоком росте я была тогда щуплой и хилой. Но при виде того, как три пьяных мужика избивают моего ни в чем не повинного мужа, во мне будто открылся источник неведомой энергии. Я готова была броситься на защиту любимого даже ценой собственной жизни.

– Поставьте его на колени, – приказал человек в кожанке, которого называли Сергеем Владимировичем, – разговор есть… Слушай сюда, контра, – встав перед Николаем, начал военный. – Либо ты расскажешь, с какой целью ты ездил в Псковскую губернию, либо я прихлопну тебя прямо на глазах у твоей молодухи, и она останется вдовой. Тебе выбирать!

Николай с трудом поднял разбитое в кровь лицо и поглядел мимо мучителя на меня. От этого взгляда сердце мое упало, ибо он был красноречивее слов. Николушка прощался со мной, так как понимал, что другой возможности у него уже не будет.

– Я уже сказал вам, – тихо проговорил муж разбитым ртом. – Я ездил договариваться о поставке продуктов. Петроград ждет голод, если мы не наладим снабжение.

– Брешет, – фыркнул молодой матрос, сплюнув. – Ей-богу, брешет. Эти богатеи только о кармане думают. Что ему до голодного народа?

– Ихний брат отродясь ни о ком, окромя себя, не думал, – согласился с ним бородатый солдат. – У-у, гнида! Ну ничаво! Придет власть рабочих и крестьян, тогда попляшете под нашу дуду.

– Ну что? Будем молчать? – достав из кобуры револьвер и наставив дуло на Николая, проговорил главарь.

– О чем вы хотите узнать? Что я ездил по приказу Временного правительства и агитировал поддержать его на выборах? Или то, что я встречался с представителями иностранных государств и обсуждал с ними сдачу Петрограда? – зло поглядев на Сергея, спросил муж. – Так вот, это не так. И если бы поезд не ушел, то мои слова можно было бы подтвердить теми документами, которые остались в чемодане. Однако вам не нужна моя правда. Вы и ваши головорезы ищете причину, чтобы разделаться со мной как с вражеским элементом, не желающим идти, словно овца на заклание, за теми, кто стремится развязать в России гражданскую войну. Ведь тот, кто не с вами и отличается от вас, – враг! Разве я не прав?

– Что ж, – ехидно заметил военный, поглядев на мужа, – а ты и взаправду юрист. Складно говариваешь! Скольких ни в чем не повинных людей вот такие говоруны отправили на виселицу да на каторгу? А скольких людей такие, как вы, положили на фронте? За что воюем, господин? За то, чтобы набить ваши и без того тугие кошельки?

– Я всегда был против войны и пытался по мере сил положить ей конец.

– Брешет! Шкуры свои с молодухой спасает, – буркнул матрос.

– Ловко треплет, – поддержал его солдат в ушанке. – Может, кончать его ужо будем? Шибко руки чешутся.

– Что-то на дезертира ты не очень-то похож, – насмешливым тоном сказал человек в кожанке. – Слишком чистенький, да и можешь свободно передвигаться, где хочешь… Ты кого сейчас обмануть хочешь, гнида?

– Ну а вы, – перешел в наступление Николай, пытаясь обескуражить мучителей и тем самым выиграть время, – сами-то давно в каратели подались? Судя по военной выправке, вы были, по крайней мере мне так кажется, полицейским приставом. Я прав?

Насмешка тотчас же улетучилась с лица бывшего полицейского, который, как и многие другие агенты и жандармы после расформирования общей полиции, был обижен на новую власть. Именно они вызывали брожение среди солдатских масс на фронте, призывая их не подчиняться Временному правительству, подстрекая к убийству офицеров, которые, по их словам, бросили солдат на произвол судьбы.

– Что было, то было, – грозно поглядев на солдат, ответил человек в кожанке. – Все в прошлом… Сейчас важно только то, что такие буржуи, как ты, порочат идеи революции, компрометируют людей, которые желают изменить жизнь простого народа к лучшему, и все для того, чтобы подороже продать наши земли интервентам, а потом с деньгами смыться за границу.

– Зачем же всех судить по себе? – отозвался Николай.

– Молчать! – заскрежетав зубами, заорал военный и ударил мужа револьвером по лицу.

Николай упал на снег, алевший от крови, сочившейся из разбитой брови и носа.

– Поставьте эту гадину обратно! – приказал человек в кожанке.

И тут случилось непредвиденное. Во время ожесточенной драки у Николая порвалось пальто, в подкладку которого я зашила письма руководителей комитетов губерний, в которых говорилось о том, что они обязуются поддержать Временное правительство при выборах в Учредительное собрание в обмен на определенные условия.

Желая поскорее поставить мужа на колени, матрос и солдат с бородой ухватились за его пальто. И в ту секунду, когда Николая тряхнули, приводя в сознание, из-под подкладки слегка показались краешки конвертов. Мучители вряд ли заметили бы их в таком состоянии, да еще при столь тусклом освещении на станции, но судьба сыграла с нами злую шутку: к тому моменту, когда Николя пришел в себя, на небе разошлись тучи, и полная луна выкатилась на небосклон, осветив землю. Стало светло почти как днем. Я с ужасом смотрела на уголки писем, торчащие из-под подкладки, моля Бога, чтобы каратели не разглядели их. Где-то в глубине души у меня еще теплилась надежда, что, выплеснув пьяную злобу, бандиты просто бросят нас на станции на произвол судьбы. Вместе с тем, если письма будут обнаружены… «Господи! – взмолилась я. – Не оставь рабов своих! Заклинаю тебя, защити от нечестивцев! Убереги нас от их ярости!» Но, видимо, в тот страшный день Бог отвернулся от нас.

– Это еще что такое? – прищурив один глаз, медленно произнес военный, склонившись над Николаем. – Эй, снимите-ка с него пальто!

Те двое, что измывались над мужем, быстрым движением сорвали с него верхнюю одежду, попутно награждая пинками и тумаками. Рванув подкладку, бывший полицейский вытащил на свет божий все письма, адресованные Керенскому. Прочитав, кому они предназначались, человек в кожанке присвистнул. «Я так и знал… Крупная рыбка попалась в мои сети, ничего не скажешь», – подумал он, искоса поглядев на понурившего голову Николая, который уже понимал, что милостей ждать не приходится. В те минуты, тянувшиеся необычайно медленно, муж больше боялся не за свою жизнь, а за мою, так как был убежден, что после его смерти солдаты не отпустят меня с миром. «Что станет с моей дорогой Кэт? Я совершил опрометчивый поступок: не стоило брать с собой жену. Хотя не думаю, что в Петрограде спокойнее или надежнее. Эх, ну почему я не уговорил ее покинуть Россию раньше? Я проявил слабость, смалодушничал, и вот теперь наступила расплата».

Вскрыв пару конвертов и ознакомившись с их содержимым, бывший полицейский усмехнулся.

– Ты и теперь будешь утверждать, что ездил договариваться о поставках провизии в столицу? – поинтересовался он, подойдя к Николаю на расстояние вытянутой руки.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – спокойно ответил муж, пристально глядя на мучителя. – И в дальнейшем разговоре не вижу смысла. Ведите меня к вашему руководству. Я не желаю иметь дела с пьяницами и бывшими полицейскими.

– Здесь я начальник, и я тут закон! – жестко сказал военный и, подняв руку с револьвером, выстрелил мужу в голову.

Тот упал замертво на утоптанный грязными сапожищами и пропитанный кровью снег. Крик ужаса вырвался из моей груди. Воспользовавшись растерянностью Петра, не ожидавшего такого стремительного развития событий, я выскользнула из могучих лап солдата и бросилась к мужу. Но удар кулаком в лицо, нанесенный убийцей, отбросил меня в сторону. Я упала на спину, ударившись головой о лежавшее на платформе бревно, и потеряла сознание.

– Довольно истерик! – грубо произнес бывший полицейский. – Отнесите дамочку в кутузку. Сдается мне, она еще много чего полезного и интересного может нам порассказать.

– А чё с этим мертвяком делать? – поинтересовался матрос, враз протрезвевший после убийства Николая.

– Да девай куда хошь, – рассмеялся бородач. – А можешь и тута бросить. Собаки бродячие шибко голодные… Чё пужаешься-то?

– Да как-то не по-человечески, – перекрестившись, проговорил молодой парень. – Схоронить бы…

– Нечего из-за гниды буржуйской спину горбатить, – подойдя к нему, буркнул Петро. – Нам еще эту вон тащить… А может, бросим ее тут, Серега? На что девица-то тебе сдалась? Помрет, и дело с концом. Попомни: пожалеем мы еще о том, что укокошили ейного муженька. Чуйка у меня о-го-го! Ох, пожалеем!

– Да перестань нести ахинею, – рассердился военный, но потом похотливо улыбнулся и добавил: – А она… ничего. Тощенькая, конечно, не в моем вкусе, впрочем, в этом что-то есть. Благородных-то у меня еще не было… ну а ежели не понравится иль артачиться будет, то солдатне отдам. Пусть и они немного развлекутся… Без бабы на войне несладко приходится… Ну, чего уставились? – повысил он голос на бородача и матроса. – Берите молодуху, и пошли отсюда. Что-то прохладно стало… Не пора ли нам согреться? А, Петро? Семеныч, Лаврушка! Чего носы повесили? Угощаю всех! Пошли!

Подхватив меня, убийца и его дружки двинулись к дому, в котором располагалось их временное пристанище. Вскоре на платформе не осталось никого, кроме неподвижно лежащего на окровавленном снегу Николая Аничкова, самого благородного человека из всех, кого я когда-либо встречала.

Комиссар Арно Вилар отложил дневник Екатерины Алексеевны в сторону. Он был подавлен. Преступление, свидетельницей которого была графиня, было ужасным. «Убить без суда и следствия. Как такое возможно? – размышлял он, закуривая трубку. – Я всегда говорил, что советская власть – это власть, во главе которой стоят мерзавцы и убийцы. Да… времена тогда для России настали темные и сложные. Да и сейчас, чего греха таить, немногим лучше. Недаром же поток иммигрантов из Страны Советов не уменьшается, хотя уехать оттуда с каждым годом становится все сложнее и сложнее».

– Господин комиссар, – слегка приоткрыв дверь и заглядывая в комнату, произнес инспектор Дидье. – Обыск закончен. Я могу отвести арестованного в комиссариат?

– Да-да, – машинально отозвался Вилар, но потом тряхнул головой, отгоняя от себя думы, и добавил: – Отвези его и отправляйся спать, скоро уже сутки, как ты на ногах. Ближе к двенадцати предоставишь отчет. Иди!

– Спасибо, господин комиссар, – поглядев на шефа с благодарностью, ответил инспектор. – Машина уже ожидает вас. Вам бы тоже не мешало отдохнуть.

– Très bien, – кивнул Вилар в знак согласия. – Значит, договорились. В двенадцать буду ждать тебя в своем кабинете.

Уже сев в машину, комиссар понял, что смертельно устал. На улице было раннее утро. Солнце только-только поднялось из-за горизонта и робко осветило спящий город. Дворники погасили фонари и приступили к уборке улиц. Стайки птиц, весело щебеча, полетели по своим делам. А лавочники принялись открывать окна и двери, готовясь встретить первых покупателей.

– Домой, господин комиссар? – спросил водитель.

– Нет, надо ехать к префекту полиции, – проворчал Вилар. – Он раз десять позвонил за ночь, требуя от меня немедленного отчета. А что я ему покажу? Ладно, поедем уже…

Через пятнадцать минут комиссар Вилар сидел напротив префекта.

– Ну так что, Арно? – нетерпеливо барабаня пальцами по столу, вопросил Гюстав Кароль. – Тебе удалось поймать убийцу? Я говорю о том парне, которого заметили в кафе и который застрелил графиню Тюренн. Надеюсь, подозреваемый уже задержан? Как я уже говорил тебе, нельзя поднимать шумиху. Граф – очень влиятельное лицо не только во Франции, но и за ее пределами.

– Пока нет, – буркнул комиссар, представив, какой разразится скандал, когда он заявит о том, что Ренард Тюренн арестован.

– Я не понимаю, чем ты занимался все это время? – с раздражением в голосе отозвался префект. – Ты же лучший из лучших. Неужели для раскрытия такого пустячного преступления требуется так много времени? Ты понимаешь, что сегодня утром новость разлетится по свету? Все газеты будут только об этом и писать… Кстати, ты встречался с графом? Он не знает, кто мог бы совершить такое чудовищное преступление средь бела дня?

– Да, – немного помедлив, отозвался комиссар, – мы виделись с ним вечером.

– И что? Тюренн смог пролить немного света на загадочную историю?.. Откровенно говоря, я ума не приложу, кто и с какой целью убил графиню. К тому же смерть в больнице того русского… Ты думаешь, между этими двумя событиями есть связь?

– Возможно, я смогу ответить на этот вопрос, но чуть позже, – ушел от ответа Вилар.

– Так, значит, граф не сказал тебе ничего полезного? – продолжал расспросы префект. – Ты уже узнал, из какого оружия была убита его жена? Кому оно принадлежит? Хоть это-то удалось установить нашей доблестной полиции?

– Я смотрю, Гюстав, ты совсем не веришь в наши силы и способности, – обиженно отозвался Вилар, которого задел пренебрежительный тон префекта по отношению к нему и его сотрудникам.

– Извини, Арно, – примирительным тоном заявил Кароль. – Но ты тоже должен меня понять: на меня давят сверху. Они желают как можно скорее завершить расследование. Их страшит сама мысль о дипломатическом скандале с Советской Россией. А он может разразиться, если у русских найдется хоть малейшая зацепка, чтобы связать эти два убийства… А теперь, когда мы немного успокоились, расскажи о том, что ты обнаружил.

Комиссар вынул из кармана трубку и молча закурил. Префект Кароль был знаком с Виларом уже больше четверти века, поэтому прекрасно знал о его привычках и ничего не сказал, хотя ужасно не любил запах табака. «А дело серьезнее, чем я предполагал», – поглядывая исподлобья на сидящего напротив него друга, решил Гюстав.

– Знаешь, – наконец начал Арно, – я работаю в сыске уже много лет. На моем веку были и зверские убийства, и смелые ограбления, и обман… в общем, много чего. Поначалу я принял это убийство за банальную семейную драму. Это сначала я так подумал.

– Но почему? – удивился префект. – Что навело тебя на такую мысль?

– Орудие убийства, дорогой Гюстав, револьвер британской фирмы «Веблей».

– И?.. – не уловив мысль комиссара, спросил Кароль.

– Из него была убита графиня Тюренн.

– Так установи его владельца…

– Уже, – прервал друга Вилар, – я уже сделал запрос и получил ответ.

– Тогда при чем тут семейная драма? Ты говоришь загадками.

– Револьвер британской фирмы «Веблей», из которого застрелили женщину, принадлежит графу Тюренну. Он приобрел орудие убийства около двух месяцев назад.

– Ах вот как, – присвистнул Гюстав. – Теперь понятно… Но тогда это значит, что…

– Да, – подтвердил комиссар, – именно такой вывод я и сделал. Мы обыскали дом графа, но, кроме этого злосчастного револьвера, мы не можем ничего ему предъявить.

– Этого более чем достаточно! – воскликнул Кароль.

– Понимаешь, в чем тут дело… Тюренн может на суде заявить, что револьвер был украден у него незадолго до убийства. Доказать обратное мы не в силах.

– Почему? Можно сослаться на то, что от графа не поступало заявления.

– Любой грамотный адвокат рассмеется нам в лицо, – хмыкнул Вилар.

– Я надеюсь, ты арестовал графа?

– Да, но что-то здесь не так, слишком уж все банально, – попыхивая трубкой, заметил комиссар. – Чересчур заурядно: оскорбленный муж застает влюбленных, вслед за тем убивает вначале любовника, затем и неверную жену. Такое случается только в дешевых любовных романах.

– Неважно, – отмахнулся от него Гюстав. – Сейчас совершенно неважно, тривиальное это дело или нет… Черт! Что же делать? У графа очень много влиятельных друзей… Ты понимаешь, какой поднимется вой, когда журналисты пронюхают, что мы арестовали Тюренна по подозрению в убийстве? Да и не только в нашей стране… особенно бесноваться будут его недруги, а у графа их великое множество… А ты уверен, что оружие приобрел именно он?

– Ренард Тюренн уже сознался в этом, да и владелец магазина опознал графа при очной ставке.

– М-да, – протянул префект, – вот так дела…

– Гюстав, но я еще не закончил, – прервал друга комиссар. – Во время обыска мы обнаружили тайник, а в нем – дневник графини.

– Вот как? – Брови префекта взлетели вверх. – И что в нем? Какие-то дамские рецепты или… – Он многозначительно поглядел на Вилара и продолжил: – Или в нем раскрыты сердечные тайны?

– Я не успел прочитать его полностью. Все же могу с уверенность сказать, что не верю в убийство на почве ревности. Не такой граф человек, хотя он до бесконечности любил жену.

– Ох уж эти обманутые мужья с их ревностью… А ревность, мой друг, способна нанести смертельный удар даже самой прочной и самой сильной любви.

– Не старайся ничего мне объяснить, – проворчал Арно. – Меня с будущей мадам Вилар познакомили родители, которые и настояли на нашей свадьбе, так как сосватали нас еще тогда, когда мы лежали в пеленках. Поэтому понять, что такое сильная влюбленность или любовь до гроба, мне не дано. У нас все было спокойно: поженились, родили детей, выучили их; птенцы выпорхнули из гнезда, и мы теперь тихонько доживаем свой век. Никаких эмоций!

– Счастливчик, – сокрушенно покачал головой префект. – Я-то не понаслышке знаю, что такое ревность. Моя жена – настоящая фурия. Но мне льстит, что она до сих пор ревнует меня, хотя мы прожили вместе уже более сорока лет. Из-за этого я ощущаю некий прилив сил, что ли; кровь бурлит, словно в молодости. Мне хочется совершать иногда безумные поступки.

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Да, граф признался, что ревновал жену, но мадам никогда не давала поводов усомниться в ее верности.

– Сказать можно все что угодно. Жена мертва и не опровергнет его слов… А что в этом дневнике? – неожиданно сменил тему Гюстав.

– Я только начал читать, поэтому знаю пока очень мало. В дневнике графиня рассказывает о своей жизни. Она повествует о событиях, произошедших в России в 1917 году, во время первой и второй революций. Вероятно, прочитав весь дневник, я смогу понять больше и ответить на вопрос: кто же на самом деле убил мадам Тюренн?

– Так ты не уверен в причастности графа?

– Да, именно так, – подтвердил его слова комиссар. – Нутром чую, что в деле Тюренна не все так чисто. Поэтому прошу тебя, дай мне немного времени, попридержи журналистов. Дай до конца разобраться в запутанной истории…

– Не могу.

– Но, Гюстав, мы же друзья!

– Пойми, на меня давят…

– Всего пару дней. Я не прошу о большем!

– Нет!

– Гюстав! Я же всегда шел тебе навстречу!

– Ну не могу!

– Можешь, – вскричал комиссар. – Дай мне дочитать чертов дневник до конца! Возможно, я и того парня смогу найти по описаниям гостей и хозяина кафе.

– Ну хорошо, – не выдержав напора Вилара, сдался наконец префект. – Двадцать четыре часа.

– Гюстав, это крайне мало, я не успею.

– Господин комиссар, – глядя на него в упор, четко проговорил Кароль, – я даю вам ровно двадцать четыре часа на поиски улик, которые смогут либо доказать причастность графа Тюренна к убийству жены, либо опровергнуть ее. Так или иначе, завтра в это же время я официально объявлю всем о виновности этого человека, и тогда его ждет виселица или пожизненная каторга. Вы можете идти!

– Слушаюсь, господин префект, – с трудом поднимаясь, ответил Вилар.

Открыв дверь, он обернулся и посмотрел на друга:

– Мы повесим невиновного человека, Гюстав.

– Тогда докажи обратное, Арно…

– Что ж это они сотворили с тобой, ироды проклятые? Чтоб руки-то ихние поотсохли, – услышала я бормотание, постепенно приходя в сознание. – Ишь до чаво довели бедное дитятко, без вины обвиноватили. Еле жива… Ох-хо-хо.

Я слегка приоткрыла глаза и увидела старуху, склонившуюся надо мной.

– Тю, никак в себя пришла, – обрадовалась пожилая женщина. – Значит, обойдется все.

Из-за всклокоченных седых волос, торчащих из-под грязного дырявого платка, горбатого носа и одежды, напоминающей скорее лохмотья, чем платье, старуха очень походила на ведьму.

– Пришла в себя, дитятко, – захлопотала она. – Ну, слава Богу, поживешь еще. Чай изголодалась совсем. Дело ли… два дня не емши… Сейчас отварчиком напою… мигом на ноги подымешься.

– Г-где я? – слабым голосом проговорила я, оглядывая маленькое темное сырое помещение, тускло освещенное керосиновой лампой.

– В каталажке, дитятко, в каталажке, будь они неладны, ироды проклятые, – забормотала старуха, наливая вонючую жидкость из кувшина. – На, пей!

– Я не буду это пить, – запротестовала я, отталкивая протянутую кружку.

– Тадысь сдохнешь, – пожала плечами женщина, с деланым безразличием оглядывая меня с головы до ног. – Слишком уж щуплая. Как знать, чаво еще Господь пошлет? Какие испытания падут на твою голову?.. Пей, кому говорю! Выспаться тебе надобно… поэтому пей до дна.

Отвар был густой и горький. Уж не знаю, чего туда намешала старуха, но через несколько минут меня потянуло в сон. Не в силах бороться с навалившейся усталостью, я закрыла глаза. Уже сквозь дрему я услышала, как заскрипел засов и открылась дверь в темницу.

– Эй, мамаша! – окликнул женщину грубый мужской голос. – Ну что девица? Пришла в себя?

– В отключке, милок, в отключке, – отозвалась старуха. – Так тяпнули ее по голове твои ребятушки, что уж и не знаю, кадысь придет в себя.

– Да чтоб ее… – буркнул человек, разразившись грубой бранью. – Да не трогали мы ее… Так чуток, для порядка… Ладно, дай знать, старуха, когда очнется. Уж больно хочется мне побеседовать с ней. И гляди в оба денно и нощно. Сбежит – пожалеешь, что на свет родилась!

Хлопнув дверью, он ушел, оставив после себя лишь сильный запах табака и перегара.

– У-у, ирод, уже нажрался, – проворчала пожилая женщина. – Чтоб ты сгинул раньше времени, кровопийца!.. Знамо, как ты хочешь «побеседовать». Не пужайся, дитятко, помогу тебе, чем смогу, правда, силенок уж малость осталось. Ну, ничаво.

Так прошла неделя. С каждым днем я чувствовала себя все лучше и лучше. Если бы не мысли о смерти мужа, снедавшие меня, то мне вообще грех было бы жаловаться. Уход за мной был сносным, а «душегубы», как называла их моя тюремщица, приходили справляться обо мне только пару раз. Но, узнав, что я все еще «не очухалась», оставили в покое. Хотя, по чести сказать, я мало что помню о том времени. Старуха постоянно давала мне тот отвар, после которого я впадала в забытье. А в те редкие минуты, когда я приходила в сознание, она рассказывала мне о своей жизни до революции и о своей прабабке, научившей ее готовить снадобья, да делилась рецептами приготовления разных отваров. Так, в сравнительном спокойствии, прошла еще одна неделя. А следом произошло событие, положившее начало моим скитаниям…

Как-то поздно вечером, когда старуха уже готовилась дать мне очередную порцию зелья, послышался звук открываемого засова, и через мгновение в комнату вошел человек в кожанке и двое его товарищей, Петро и молодой матрос.

– А-а, кажись, дела-то идут на поправку, – усмехнулся тот, кого называли Сергеем Владимировичем. – Чё, старуха, умолчать вздумала? Иль эта контра тебе деньжат посулила? Долго еще были намерены дурить нас?

– Да изыди ты, окаянный! – зыркнула на него женщина. – Да девица-то только щас и очухалась. Чаво на меня наговариваешь? Иль я брешу, хочешь сказать?

– Да не серчай, бабуля, – ответил за него Петро. – Заждались мы молодуху-то, так ведь, Серго? Погутарить надобно с ней… о том о сем.

– Завтра разговоры вести будете, – отмахнулась от него моя заступница. – Чай, не умрете… Я вон уже наварила вам… самогончика… Идите, милки, щас принесу!

– Слушай, ты, – грозно взглянув на женщину, рявкнул Сергей Владимирович. – Здесь я решаю, что, когда и как мне делать… Эй! Берите молодуху и ведите ко мне в кабинет. Живо!

– Да кудыть ты подхватился-то, ирод? – засуетилась старуха, повисая на руке Серго. – Она ж слаба еще. Душа еле теплится.

– Значит, меньше артачиться будет… Поди прочь! – оттолкнул ее человек в кожанке. – Самогона своего лучше тащи ребятам, да побыстрее. Душа у солдатушек горит! А мне вина принесешь… Мамзелю попотчую… А вы чего глазеете? Пошли!

Петро и матрос, подхватив меня под руки, потащили по лестнице вверх. Я не сопротивлялась, так как понимала, что это бесполезно. Меня охватила безысходность, а ледяной ужас предательски сжал сердце, ибо я не знала, чего ожидать от моих мучителей.

Втолкнув меня в кабинет, они, гогоча, оставили меня с Сергеем Владимировичем наедине. Тот указал мне на стул, стоящий посередине комнаты, а сам подошел к столу и, взяв папиросу, закурил. Так, в молчании, прошла одна минута, потом другая.

– Чего вы от меня хотите? – не выдержав напряжения, спросила я наконец.

Мужчина, не говоря ни слова, подошел ко мне и, схватив за волосы, заставил запрокинуть голову.

– Хочу, чтобы ты рассказала, что замышлял твой муженек. Какого лешего ездил по губерниям, кому передавал письма, о чем разговаривал с людьми. Мне нужны фамилии, адреса и так далее. Это понятно?

– Но я… я не понимаю, о чем вы говорите, – пролепетала я, не желая посмертно предавать Николя. – Муж ездил договариваться о продовольствии…

– Хватит брехать, дрянь! – ударив меня наотмашь по щеке, крикнул Сергей Владимирович. – Кого выгораживаешь? Врага народа, контру белогвардейскую? Жаль, что грохнули твоего муженька. Эх, не сдержался я той ночью. Рожа уж больно наглая у него была… Мы бы добились правды!.. Ну да ты мне все скажешь, тварь! Ты еще будешь умолять меня, чтобы я тебя выслушал!

Он схватил меня за волосы и поволок к стоявшему возле стены старому замызганному дивану. Я сопротивлялась, как могла, царапаясь и кусаясь, но мучителя не останавливали мои попытки вырваться из его сильных рук. Наоборот, они распаляли Сергея Владимировича все сильнее и сильнее. Бросив меня со всего размаха на диван, он навалился сверху. В нос мне тотчас же ударил тошнотворный запах перегара, дешевого табака и немытого тела.

– Ну что, паскуда буржуйская? Ты еще не встречала настоящего мужика, не так ли? Что там ваши танцы-шмансы, пируэты да сюсюканья под луной? Тьфу! Ничего, сейчас ты узнаешь всю нашу пролетарскую силу! Ты будешь визжать у меня, словно резаная свинья… Твой офицеришка… да что он мог? Разве такие способны бабу утолить? Нет!.. А ну, шлюха буржуйская, кончай вопить! Все равно тебя никто не услышит, ну а если и услышат, так все равно не спасут, – побагровев от гнева и возбуждения, прошипел насильник, одной рукой закрывая мне рот, а другой срывая с меня одежду. – Будешь ерепениться, отдам солдатне. Там церемониться с тобой не станут. Стосковались мои ребятушки по женскому телу да по ласке… Ты же будешь ласковой со мной, не так ли?

Его слюнявые губы начали покрывать мое лицо и шею поцелуями, а рука полезла под юбку.

Я задыхалась от гнева и отвращения и продолжала попытки сбросить с себя отвратительное животное, потерявшее голову от похоти. Но сил вырваться из могучих лап мерзавца мне недоставало. Я уже почти сдалась, но тут Господь явил свою милость, и Его заступничество спасло меня.

Внезапно я услышала звук разбившегося стекла. В тот же миг насильник замер на мгновение, ошеломленно вытаращив глаза, а потом обмяк. Я с ужасом смотрела на посеревшее лицо, по которому тонкими струйками стекало красное вино, перемешанное с кровью. Я медленно перевела взгляд на моего спасителя и обомлела.

– Нелюди… ей-богу, нелюди, – с трудом стаскивая с меня мучителя, пробормотала старуха. – Живоглот! Глянь, что с дитятком сотворил! У-у, ирод!

– Б-бабуля, – тихо проговорила я, все еще не веря своим глазам. – К-как вы тут оказались?

Меня бил озноб, а предательские слезы текли по щекам. Я закуталась в остатки одежды и вопросительно посмотрела на пожилую женщину.

– Да самогон ентим иродам принесла, а ентот… у-у, проклятущий, вина запросил… Вот те и пришла… Черт окаянный! Пошли отсюдова, некогда рассусоливать. Днесь очнется, горя не оберешься… Чё стоишь?

– Но они все равно довершат начатое, не сегодня, так завтра. – Я сокрушенно покачала головой. – Только хуже будет… и мне, и вам.

– Об ентом опосля, дитятко. Надобно поспешать, пока те пьют, а ентот тут валяется.

– А вы его… не убили?

– Чё с ём станется, с окаянным-то? – доставая из-за пазухи небольшой пузырек с зеленой жидкостью и вливая содержимое в раззявленный рот мужчины, равнодушно произнесла старуха. – До утра полежит тут, а мы покудова решим, как схоронить тебя.

Осторожно приоткрыв дверь, старуха выглянула наружу. Из соседней комнаты доносились пьяные крики, звон разбиваемой посуды и брань. Махнув мне рукой, она вышла из кабинета Сергея Владимировича и поспешила в свою каморку. Женщина то и дело оборачивалась, чтобы убедиться, что я иду за ней. Дойдя до убежища, старуха отворила дверь и быстро юркнула туда. Мне ничего не оставалось, как только проследовать за ней.

– На вот, – поднимая крышку массивного сундука и доставая оттуда какие-то вещи, сказала старуха, – надень-ка. Холопское, конечно, платье, да уж другого-то не сыскать… Эх, личико у тебя слишком уж чистенькое да холеное, да и руки белы… сразу догадаются…

Подойдя к буржуйке, отапливающей это убогое жилище, она достала из нее гость пепла.

– Намажь лицо сажей, а то уж больно на барышню похожа. Щас волосы всклокочу да платком повяжу поверх… вот так. Таперича совсем иное дело…

Старуха натянула на меня синюю понитковою юбку, холщовую рубашку с длинными прямыми рукавами и истрепанный ситцевый шугай.

– Енто все, что осталось от дочки, – вздохнула старуха. – Дюже хороша была девка, да уж больно смелая. Ничаво не боялась, родимая. Говаривала: «Не бойтесь за меня, маманя, что со мной случится?»

– Она… умерла? – осторожно спросила я.

– Волки задрали, – глухо проговорила старуха. – Зима была… по дрова пошла, не послушалась мать свою. Метель-то уже начиналась… «Я скоренько, маманя, одна нога тут, другая там»… Эх, буйна головушка… Только кости да крестик остались лежать на снегу. Енто и схоронили… Давно то было, дюже давно. Эх-хе-хе…

– Мне так жаль, – промолвила я, взяв за руку женщину, по морщинистым щекам которой проложила дорожку скупая слеза. – Бабуля, простите, давно хотела спросить вас: почему вы помогаете мне?

– Да дюже дочку ты мне напоминаешь… Мать-то жива? В столице небось дожидается?

– Нет, мама умерла три месяца назад. Мужа убили… У меня никого нет на этом свете, – опустив голову, тихо произнесла я. – А у вас?

– Брат да золовка… Много денечков прошло с той поры, – ответила старуха, смахивая слезу. – Че было, то было… Теперь ступай… Эх, деньжат бы тебе дать, да где ж их взять?.. Как выйдешь из дому-то, пройдешь через ограду и иди себе прямиком по тропинке. Поле пересечешь, затем лесок небольшой, глядишь, и деревня покажется. Постучишься во второй дом от леса. Такой, с красивыми ставнями… увидишь, мимо не пройдешь. Скажешь, Матвеевна поклон передавала… Там тебя накормят и обогреют. Обоз ихний должон скоро в столицу пойти. Так вона с ними и поедешь.

– А если меня искать будут?

– Как не будут? Будут. Но ты не пужайся, Никитична – баба умная. Схоронит тебя подальше. Никто и не сыщет. Тебе бы только до ейного дома-то добраться… Ступай, пока тихо… дитятко. С Богом!

– А как же вы, бабушка? Они же будут спрашивать. Помните, что тот изверг говорил? «Сбежит – пожалеешь, что на свет родилась!»

– А мне апосля похорон доченьки ничавошеньки не страшно, дитятко. Да и годков столько, что смерть уж и не пужает меня… она только во благо… заждалась я, родненькая. Иди!

Я сделала несколько шагов к двери, но затем остановилась и обернулась. Посреди комнатки стояла сгорбленная старушка, которая в моих глазах выглядела уже не ведьмой, а доброй волшебницей. Даже ее космы и лохмотья не казались мне более ужасными. Я видела только ее добрые глаза, которые с тоской смотрели на меня.

– Прощайте, бабуля, и спасибо за все, – поклонившись в пояс, проговорила я и вышла из каморки.

– Ох, дитятко, дитятко, – пробормотала пожилая женщина, глядя мне вслед. – Коли было бы тебе ведомо, сколь долго мытариться тебе придется по свету… Бедная ты, бедная!

Я не буду подробно описывать путь в Петроград, который занял почти три недели. Тогда я жила, словно в тумане. Мне казалось, что обрушившиеся на меня несчастья – это один страшный и нескончаемый сон, который закончится, как только я открою глаза. Но ужасающая реальность никуда не исчезала.

В доме Зинаиды Никитичны я пряталась почти две недели. После моего побега Сергей Владимирович и его приспешники подняли тревогу и прочесали всю округу: каждый дом, каждый сарай и уголок, каждый кустик в перелеске. Меня схоронили в погребе, о котором знали только члены семьи. Матвеевна не выдала мой секрет; впрочем, она и не могла этого сделать: утром ее нашли мертвой в каморке. О ее смерти я узнала перед самым отъездом.

– Спасибо вам большое, Никифор Матвеевич и Зинаида Никитична, за заботу и тепло. Если бы не вы и та бабушка… надеюсь, что она не пострадала из-за меня…

– Не переживай, дочка… Окаянные ничего от нее не узнали. Умерла сестра в ту же ночь, – ответил пожилой мужчина, приходившийся Матвеевне младшим братом.

– Как? – с испугом поглядела я на него. – Как это произошло?

Мне было бесконечно жаль мою спасительницу. Во всяком случае, утешала я себя, она уже в лучшем мире рядом со своей дорогой дочкой.

– Как, как, – заворчала Никитична. – Стара уже была. Вот как. Давно ее с фонарями на том свете искали.

– А ну-ка, цыц! – прикрикнул на нее муж. – Ты, дочка, не обращай внимания. Не любили они друг друга. Что с них взять? Бабы!.. Пошли, ехать пора.

– Зря вы так, Зинаида Никитична, – остановившись на пороге, сказала я на прощание. – Бабуля очень тепло о вас отзывалась. Мне кажется, вы ей нравились.

– Ну уж… иль правду говоришь?.. А я и не ведала о том, – сокрушенно покачав головой, отозвалась женщина. – Жили до революции словно кошка с собакой… Что ж, раз так, то пусть земля ей будет пухом!..

– Аминь.

– Езжай с Богом, дочка!

По размытой дождями и мокрым снегом дороге обоз с продовольствием для голодающего Петрограда тянулся очень медленно. То и дело приходилось слезать с завязшей в грязи телеги и толкать ее, помогая ледащим лошадкам. Было зябко из-за постоянно моросившего дождя, то и дело переходившего в снег. Но сырость была не единственной бедой, преследовавшей обоз во время пути. Телеги постоянно ломались, лошади, выбившись из сил, падали, а измотанные непосильной работой крестьяне валились с ног от усталости. Все, животные и люди, голодали. Когда я вспоминаю о том путешествии, то не могу понять: было ли оно в действительности или только привиделось?

Мы прибыли в Петроград в начале декабря. Вести о новой революции и свержении Временного правительства, отголосками долетавшие до нас во время пути, подтвердились. Это подкосило меня, ибо я устремлялась в столицу только для того, чтобы оказаться под покровительством Александра Федоровича, отправившего Николя и меня в злосчастную поездку по губерниям, вернуться из которой суждено было только мне. Я была уверена, что Керенский не откажется помочь мне. Теперь же выходило, что ему самому необходимо искать убежище. «Господи! Что же делать? Куда мне идти? – думала я, распрощавшись с моими попутчиками. – Идти домой? Но там наверняка уже хозяйничают другие. Тогда куда? Господи! Мир сошел с ума! Куда ты катишься, Россия? Обретут ли твои жители когда-нибудь покой? Что ждет нас впереди?» – с ужасом оглядываясь по сторонам, задавалась я вопросом.

А на улицах царил хаос. То в одном месте, то в другом раздавались одиночные выстрелы. Разбитые витрины магазинов (особенно винных) зияли черной пустотой, многие дома были разорены и разрушены, а их хозяева, те, кому не удалось скрыться или уехать, были убиты. На улицах, заваленных мусором: битым стеклом, обгоревшей мебелью, искореженной утварью, – нередко можно было увидеть и трупы, которые некому было хоронить. Большинство людей боялись выходить на улицы. А те, кто все же осмеливался покинуть дом, опасливо озирались по сторонам, стараясь скрыться от посторонних глаз как можно скорее.

После новой революции общество разделилось на два противоборствующих лагеря: одни с отчаянием наблюдали за катастрофой, затягивающей их в бездну, другие же, опьяненные победой, с надеждой смотрели в светлое будущее. Что касается меня, то я пока вообще не понимала, что происходит. Рухнул старый мир, и на смену ему пришло нечто неведомое, страшное и беспощадное. Оно пугало меня. Я не знала, куда мне пойти, где приклонить голову. В городе всё изменилось и все изменились.

Так, скитаясь от дома к дому, я дошла до вокзала. Глядя на суматоху вокруг него, я вдруг почувствовала себя такой несчастной и одинокой! Сев на гору каких-то ящиков, я тихо заплакала, время от времени вытирая грязной рукой слезы.

– Чу! Ты что тут делаешь? – услышала я голос. – Андрюха, смотри, что за чудо-юдо!

– Ты чья будешь-то? А, дочка? – подойдя ко мне, спросил старый солдат, одетый в рваную шинель и пахучие валенки. – Никак заблудилась?

– Н-нет, – испуганно покосившись, отвечала я.

– Да ты не пужайся! – весело отозвался первый мужичок. – Не обидим. На вот, ешь!

Он протянул мне кусок хлеба.

– Да бери, дуреха, – вкладывая его мне в руки, сказал он. – Поешь, а то одни глазюки и остались.

– Куда путь держишь? – задал вопрос солдат, не обращая внимания на балагурство товарища.

– В… в Москву… Никого не осталось… а т-там живут дальние родственники, – соврала я.

– Так что тут-то сидишь? Надо на вокзал идти, а ты тут… Глядишь, и поезд пропустишь.

– Не на что ехать… деньги украли, – опустив голову, откликнулась я.

Мне было стыдно смотреть в глаза людям, проявившим ко мне сострадание.

– Чу! Так не беда… мы тоже туда едем. Домой с фронта. Все, отвоевали свое… Поедешь с нами? Втроем веселее будет, а, Андрюха?

– Ну так что, поедешь? – внимательно поглядев на меня, спросил солдат.

– Да ты не бойся, не тронем, – вторил ему товарищ.

– Х-хорошо, – еле выговорила я и улыбнулась.

Так, в компании весельчака и балагура Василия Михайловича и его товарища Андрея Никитича, и прошел мой путь до Москвы. Мы расстались на вокзале. Они долго не хотели меня отпускать, видимо догадавшись, что я солгала и идти дальше мне некуда. Но я наотрез отказалась от их помощи.

– Ну, тогда удачи тебе, дочка, – похлопав меня по спине, проговорил пожилой солдат. – Не вешай нос, все образуется. Вот увидишь… Прощай!

Москва мало чем отличалась от Петрограда: те же разрушенные дома, те же разграбленные и сожжённые магазины, те же баррикады на улицах, те же патрули. «Вот ты и в Москве, – сказала я себе. – И что дальше? Куда идти? Что делать?»

И тут я вспомнила о Сонечке. Ее семья оставалась в городе до нашего отъезда в Петроград, потому что отец подруги наотрез отказался оставлять свое имущество на разграбление, как он выразился, «бандитам». «Только бы они не уехали, только бы остались в городе», – словно заклинание, повторяла я, при этом желая, чтобы они оказались как можно дальше от здешних безобразий.

– Кого это еще несет? – услышала я за дверью знакомый ворчливый голос моей няни.

Дверь слегка приоткрылась, и из-за нее показалось родное морщинистое лицо.

– Прасковья, голубушка! – воскликнула я со слезами на глазах. – Неужели это ты? Как ты тут очутилась?

– Батюшки-светы! – ахнула няня, отворив дверь нараспашку. – Катерина Алексеевна! Да вы ли это? Да что вы тут на сквозняке стоите в таком дрянном шугае… и где вы такие обноски-то взяли… Ох, видела бы вас сейчас ваша матушка. О-хо-хо…

Закрыв за мной дверь, Прасковья ввела меня в полутемную комнату.

– Голубушка, а как же ты оказалась здесь? – не скрывая удивления, все спрашивала я, следуя за женщиной. – Что стало с нашей квартирой?

– Нету ее. Ничегошеньки не сохранилось… Пришли как-то ночью люди, по-военному одетые. О муже вашем спрашивали. Все допытывались: куда-де да для какой цели отправился? А что с меня возьмешь-то, с дуры? Я немой прикинулась, неграмотной. Потолкались они, потолкались… Вещички ваши все перебрали да забрали многое.

– Как? И шкатулку мамину? – с испугом спросила я.

– Не-ет, этого добра им не досталось. Все здесь, сберегла я. Знала, что вернетесь рано или поздно. Сердцем чуяла!

– Так как же ты все-таки тут оказалась? – все допытывалась я.

– Поутру, собрав весь оставшийся скарб, подалась я в деревню.

– В деревню? Для чего?

– А куда было еще идти? В городах голодно. Магазины разграблены, многие сожжены. Вон у Сергея Константиновича все лавки разорены: что не уничтожил пожар, то разбили и разворовали мародёры. Многие тогда подались подальше от Москвы.

– Так они уехали?

– Да куда? Сейчас опасно даже на улицу выходить. Не ровен час столкнешься с патрулем и тогда бед не оберешься. Всех франтов, буржуев, аристократов без суда и следствия… расстрел!

– Бог мой! Да что же это творится? – всплеснула руками я. – Но ты-то как оказалась в их доме?

– Так я вернулась в город, Катерина Алексеевна, – ласково поглядев на меня, ответила няня. – Больно переживала я за вас. Знала, что вернетесь, и вот ведь сердце не обмануло меня. А идти-то было некуда, квартиру нашу уже заняли, я и пришла сюда. Сергей Константинович приютил меня. Век доброты его не забуду…

– Кати! Душечка! – услышала я голос подруги. – Господи! Мы уж боялись, что не увидим тебя больше. Откуда ты? И… что на тебе надето? Где Николя? Его арестовали?

– Дорогая, – прервал Сонечкины речи отец, сурово посмотрев на дочь, – ты задаешь слишком много вопросов. Дай нашей гостье прийти в себя, согреться… Катюша, пожалуйста, садись поближе к печке. Совсем продрогла…

– Добрый вечер, – поздоровалась я со всеми присутствующими, обведя их взглядом. – Спасибо. По правде говоря, я на самом деле очень замерзла.

– Прасковья, – приказал Сергей Константинович, – найди Катюше что-нибудь из одежды да на стол накрой… Ты уж не суди строго, не до яств сейчас. Отобедаем тем, что осталось.

– А у кого сейчас густо? – покачала я головой.

– Это да… видимо, у тех, кто и устроил всю эту неразбериху…

Обед прошел в полной тишине. Даже мать Сони, славившаяся своей словоохотливостью, ела молча, угрюмо уставившись в тарелку. Моя подруга то и дело бросала на меня красноречивые взгляды. Ей очень хотелось узнать о моих «приключениях», но тем не менее она не решалась нарушить царившее за столом молчание. Наконец отец Сони оторвал взгляд от газеты, которую читал, и, отбросив ее в сторону, поглядел на меня:

– Значит, ты приехала из Петрограда одна, без мужа? Николай, видимо, остался в одной из губерний, чтобы собрать силы и дать отпор большевикам? Керенский отдал именно такое распоряжение?

– К чему теперь тайны? Да, именно так, – кивнула я. – Николя получил тайное послание от Александра Федоровича, в котором был четко расписан план действия на случай новых волнений, препятствующих проведению выборов в Учредительное собрание. Несмотря на расхождения во взглядах по некоторым вопросам, почти все председатели губернских управ согласились поддержать реформы Временного правительства. Страх перед «красной заразой», поразившей общество, сплотил враждующие стороны.

– К несчастью, слишком поздно они осознали серьезность угрозы со стороны большевиков и их лидеров. Все общество охвачено эпидемией чумы, которая без разбора: кто прав, кто виноват, – убивает всех, кто попадется на ее пути. Какое-то всеобщее безумие, единовременное помешательство! И если в ближайшее время Керенский не возьмет…

– Боюсь, что уже не возьмет, Сергей Константинович, – печально проговорила я. – Не думаю, что нам стоит надеяться на счастливое избавление от красного дьявола.

– Но твой муж…

– Его убили… ночью на станции… чуть больше месяца назад, когда мы возвращались из Псковской губернии в Петроград. Несколько пьяных солдат с изувером-начальником расстреляли его на моих глазах, бросив труп на съедение голодным собакам.

В комнате раздались сдавленные крики, мои друзья с ужасом уставились на меня, а в соседней комнате послышался звон разбитой посуды.

– А ты… что случилось потом с тобой, дитя мое? – тихо спросил отец Сони. – Как тебе удалось вырваться из лап мучителей? Вряд ли они просто так отпустили тебя.

– Да, вы правы… Найдя документы, адресованные Керенскому, они, несомненно, решили добиться от меня правды… любой ценой, – через недолгую паузу добавила я. – На мое счастье, если уместно так выразиться, я сильно ударилась головой и долгое время находилась без сознания.

– А что случилось потом? – осипшим от волнения голосом спросила подруга.

Помолчав и собравшись с духом, я, не скрывая ничего, поведала в мельчайших подробностях о моих злоключениях и о чудесном спасении. Не прерывая моего рассказа, семья подруги и няня слушали меня, затаив дыхание.

– Ах ты, моя бедная деточка, – вытирая набежавшие слезы, проговорила Прасковья. – Сколько же бед пало на твою юную головушку.

– Ох, как это ужасно, – всплеснула руками Надежда Кирилловна, мать Сонечки, в конце повествования. – Какие же негодяи! И вот такие бессовестные люди захватили власть! Что с нами будет? Ты уже видела, дорогая, ЧТО они сотворили с нашим городом? Все разрушено, сожжено, поломано. Магазины разграблены… Мадам Ленуар… Софи, Кати, вы же знаете самую модную модистку в Москве… так вот, ее салон полностью разворован бандитами в шинелях. А она сама еле ноги унесла. И то только потому, что за полчаса до их прихода Мари покинула мастерскую и поехала к госпоже Гончаровой на примерку свадебного платья, хотя в нынешних условиях о какой свадьбе может идти речь… Вы не знаете разве Ирэн Гончарову? О, mademoiselle такая очаровательная. В прошлом году на балу у князя Васильчикова о ней только и говорили. О ней, о ее великолепном колье и о приданом… Сумма, я вам скажу, невероятная, небывалая. Один миллион! Представьте себе!.. Нет? Не помните? Странно! Она живет…

– Прекратите болтать всякую чепуху! – стукнув по столу кулаком, проговорил Сергей Константинович. – Россия погибает, мир, уклад полностью меняется, да наша жизнь висит на волоске, а вы разглагольствуете о колье и приданом!

Надежда Кирилловна поджала губы и, встав из-за стола, подошла к дивану. Взяв в руки вышивку, женщина с обиженным видом села и принялась за рукоделие.

– Вот так-то лучше, – буркнул Сергей Константинович, выходивший из себя всякий раз, когда его жена начинала нести околесицу.

– Душечка! – обняв меня за плечи, пролепетала пораженная моим рассказом Сонечка. – Сколько же тебе пришлось пережить за такой короткий период. К тому же эти грубые люди… они хуже варваров. Я представляю, как тебе было тяжело переносить их общество в течение трех недель.

– О ком ты? – недоуменно поглядев на подругу, спросила я.

– Я говорю о крестьянах, с которыми ты была вынуждена делить еду и кров. Не знаю, смогла бы я так, как ты?

– Уверен, что спесь сошла бы с тебя быстро, если бы такие испытания выпали на твою долю, – хмуро произнес Сергей Константинович, недовольно поглядев на дочь. – И что ты собираешься теперь делать, Катюша? – спросил он меня, немного подумав. – Куда направишься?

– Она останется с нами! – воскликнула Сонечка, обнимая меня еще крепче. – Никуда Кати не пойдет, а будет жить с нами, не правда ли, душечка?

Взглянув на помрачневшего отца подруги, я поняла, что перспектива кормить еще один лишний рот ему не особо по душе.

– Но, Софи, – вклинилась Надежда Кирилловна, – я уверена, что у Кати совсем другие планы. Это ведь так?

– Да-да, – чуть помедлив с ответом, отозвалась я. – Вне всякого сомнения… простите, я очень устала. Позвольте мне покинуть вас.

Пожелав всем спокойной ночи, я отправилась в малюсенькую комнатку, освобожденную ушедшей спать в коридор няней. Закрыв за собой дверь, я села на кровать и задумалась.

«Что же мне делать теперь? Здесь я нежеланный гость и понимаю это, хотя надеялась найти тут пристанище. Вместе с тем я не могу осуждать их. Кто знает, как бы я поступила в подобной ситуации: голод, безденежье и безнадежность. И все же: куда мне идти? Что делать?»

Было ясно, что идти мне некуда. Мать умерла, мужа убили, дом отобрали, а в квартире теперь живут чужие люди. Денег нет, работы тоже. Полная безысходность! Меня охватило такое отчаяние, что я упала на кровать и горько заплакала.

«Господи!.. Умоляю тебя, Господи, услышь меня! Помоги мне! Не оставь рабу твою грешную! Дай сил, чтобы преодолеть все трудности, которые встали на моем пути; дай разума, чтобы найти выход из сложившейся ситуации; дай мужества, чтобы не опустить руки и продолжать бороться; и дай смирения, чтобы не потерять веры в тебя… Господи!»

Наплакавшись, я впала в забытье. Всю ночь мне снились то солдаты, идущие ровным строем по Невскому проспекту, отбивавшие мерный шаг, то мчащийся поезд с наглухо закрытыми окнами, то улыбающаяся Матвеевна, то человек в кожанке, с ухмылкой смотревший на меня.

Проснулась я далеко за полдень. Никто не осмелился разбудить меня, понимая, сколько мне пришлось перенести. Приведя себя в порядок, я вышла из комнатки и проследовала в гостиную, где нашла всю семью в сборе. Софи читала, сидя в кресле поодаль от камина, Надежда Кирилловна раскладывала вышивки, убирая ненужные в шкатулку, а Сергей Константинович просматривал документы.

– А, соня, проснулась? – оторвав взгляд от бумаг, приветливо проговорил отец Сонечки. – Прасковья! Принеси сюда чай и хлеб с вареньем. Катюше поесть надо… Как спалось? Увы, пуховые перины остались в прошлом, так что…

– Все замечательно, – заверила я Сергея Константиновича. – В последнее время мне приходилось спать даже на голых досках, так что кровать Прасковьи – это королевское ложе.

– Что ж, – усмехнулся мой собеседник, – тогда хорошо… Знаешь, мы не закончили наш разговор вчера… мы говорили о твоих планах.

– Не волнуйтесь, я не задержусь у вас надолго, – перебила я главу семейства. – У меня было время обо всем подумать.

– Дорогая, мы не выгоняем тебя, – ласково вымолвила Надежда Кирилловна, – погости еще немного…

– Нет, душечка! – бросив книгу на диван, затараторила Софи. – Ты никуда не пойдешь! Слышишь? Да вы что, с ума сошли? Куда она пойдет? У нее никого, кроме нас, нет. Papa! Maman! Почему вы молчите?

Увидев растерянность на лицах родителей подруги, я проговорила как можно непринужденнее:

– Сонечка, ты ошибаешься. У меня еще осталась тётя, которая живет в Париже. Так что в самое ближайшее время я отправлюсь к ней. Уверена, она примет меня с огромной радостью… Кстати, мама уже писала ей незадолго до смерти, и тётя даже прислала приглашение посетить ее на Рождество. Так что если я потороплюсь, то успею к праздничному столу.

Конечно же, я солгала. Никакой тёти у меня там не было. Да, в Париже жила дальняя родственница моего отца, которую мама видела всего один раз в жизни. Но, разумеется, написать ей матушка не решилась даже тогда, когда наше положение стало особенно сложным. Но говорить об этом людям, приютившим меня на время, я не хотела, так же как и сидеть у них на шее. Поэтому утром, лежа в кровати, я обдумывала дальнейшую жизнь и приняла единственно правильное (как мне тогда казалось) решение: отправиться в Париж, чего бы мне это ни стоило!

Нужно ли говорить, с какими трудностями я столкнулась по пути в Париж, где меня тоже ожидала неизвестность? Я проделала тот же путь, что и многие мои соотечественники, не смирившиеся с революцией. Они уезжали, точнее, убегали, оставив зачастую в России не только состояние и имущество, но сердце и душу.

Уезжали не одни лишь аристократы и буржуазия. Оставляла Родину и та интеллигенция, благодаря которой к власти пришел неграмотный, невежественный народ, возглавляемый большевистскими лидерами, теми самыми, что остались не у дел во время мирной Февральской революции, ибо на тот момент находились в ссылке или в тюрьмах. Но они стремились к власти всеми силами, шли по головам доверчивых либералов, беззастенчиво обещая народу любые земные блага, призывая к демократии и свободе. Однако, свергнув Временное правительство, большевики установили военную диктатуру, приведшую к террору. Жестокие вожди призывали народ не только преследовать и убивать тех, кто выступал против вооруженного переворота, но и всех инакомыслящих. Политика невмешательства русской интеллигенции изменила ход истории в России и привела к гражданской войне, когда брат пошел на брата, а отец – на детей.

Не желая быть послушными марионетками в руках новой власти, творческая и научная элита покидала страну, мечтая когда-нибудь вернуться обратно в освобожденную от красного дракона Россию.

– Кати, душечка, ну куда ты поедешь одна? Maman, остановите ее! – схватив меня за руку, воскликнула Сонечка. – Ты разве не помнишь, что произошло с тобой по дороге домой? Сейчас молодым женщинам опасно появляться одним на улице, а ты собираешься пересечь пол-России.

– Софи, дорогая, Катрин знает, что делает, – встряла в разговор Надежда Кирилловна, в душе довольная тем, что в доме станет одним ртом меньше.

Доставать продукты с каждым днем становилось все сложнее и сложнее, поэтому мой отъезд, назначенный на вторник, был как нельзя кстати.

– Papa! – вскричала моя подруга, желая найти поддержку во втором родителе. – Мы не можем выгнать Кати на улицу! Это чудовищно!

– Без сомнений, не можем, – озадаченно потирая переносицу, отозвался Сергей Константинович. – Во всяком случае… Катюша так решила. Мы не вправе не считаться с ее мнением.

– Да как вы не понимаете! – топнув ножкой, закричала Сонечка. – Она уезжает только потому, что вы гоните ее из дома. Как вы ведете себя? Вам должно быть стыдно!

Надежда Кирилловна вспыхнула, пробормотав нечто невразумительное, а Сергей Константинович отвел глаза в сторону, стыдясь своих мыслей: он в самом деле желал избавиться от меня, правда, не говорил об этом открыто.

– Софи, не нужно, дорогая, обвинять родителей, – примирительным тоном ответила я, пытаясь успокоить подругу. – Ты все неправильно поняла.

– Как же, – презрительно передернув плечами, отозвалась она и, пройдя через всю комнату, села на диван и надулась.

– Надежда Кирилловна, Сергей Константинович, – спокойным голосом начала я, – примите мои самые искренние извинения за то, что я стала причиной раздора в вашей семье. Вы столько сделали для нас, и мне неприятно, что из-за меня портятся ваши отношения. Сонечка, милая моя, хорошая, – обратилась я к подруге, – мне поистине лучше уехать. Я не могу смотреть на то, как рушится все, что я любила: кругом хаос, разруха, пожарища. На улицах люди, не имеющие ни образования, ни воспитания, могут спокойно подойти к тебе, чтобы оскорбить, унизить, обобрать до нитки только потому, что у них есть оружие, а значит, есть и сила. Мерзавцы могут ворваться в дом и выкинуть тебя из него. Я… я не хочу жить в стране, где убивают без суда и следствия. Мне никогда не смириться со смертью моего Николя. Слава Богу, папа и мама не дожили до страшных дней, иначе они все равно не пережили бы того дикого ужаса, который вызывает творящееся в стране.

– Катюша, прости, – уронив голову на руки, пробормотал отец Сонечки. – Нам ужасно жаль… Моя дочь права, тебе нельзя ехать одной…

– Так она и не поедет, – прервала его Прасковья. – Неужто же я брошу мою девочку одну? Нет, нет и еще раз нет. Не для того я растила мою дитятку, чтобы дать ей погибнуть во цвете лет!

– Моя дорогая, – бросившись в ее объятия, проговорила я, – да как же я могу рисковать тобой? Дорога предстоит трудная. Кто знает, что ждет нас ТАМ? Ты немолода. Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится по моей вине.

– Чему быть – того не миновать. Ничего, как-нибудь справимся, – поцеловав меня в щеку, ответила няня.

Как я уже говорила, отъезд был назначен на вторник. После того как большевики пришли к власти, прямое сообщение между Петроградом и Парижем прервалось, причем не только с Парижем. Поэтому добраться до заветного города стало возможно только через Одессу. Оттуда отплывали корабли до Константинополя и далее; если удастся получить французскую визу, то я могла оказаться в городе, в котором меня никто не ждал.

Но одно дело – проложить маршрут на принесенной Сергеем Константиновичем неизвестно откуда взявшейся карте, и совсем другое – проехать по нему. Тогда, склонившись над столом, я и представить себе не могла, с какими трудностями нам придется столкнуться. Если бы я тогда знала, что предстоит пережить, то, скорее всего, просто покорилась бы своей участи и попыталась смириться с положением изгоя в зародившемся новом обществе.

Накануне отъезда никто не спал. Было тревожно на душе, томила неизвестность. «Что ждет нас впереди?» – задавались мы вопросом, но не находили ответа. Прасковья делала потайные карманы в моей одежде и прятала в них доставшиеся от моей прабабки драгоценности; Надежда Кирилловна упаковывала мои нехитрые пожитки и складывала в корзинку еду на первое время; а Сергей Константинович, запершись в кабинете, писал письма знакомым в Одессу, в которых просил приютить нас и оказать содействие. Я и Софи проговорили всю ночь. Кто знал, когда мы теперь встретимся, да и свидимся ли вообще? Вихрь революции и грозная тень гражданской войны могли поглотить каждого из нас в любую минуту.

– Как только появится возможность, напиши мне, – глотая слезы, то и дело повторяла Сонечка. – Я ужасно боюсь за тебя!

– Все будет хорошо, – утешала я ее, не веря, впрочем, своим словам. – Прибудем на место, я сразу пошлю тебе открытку с видом Парижа. А границу откроют, и тогда вы тоже сможете приехать. Будем ходить гулять с тобой в Люксембургский сад, пить кофе с хрустящими круассанами… а я так люблю их, ты же знаешь!

– Да, – всхлипывая, отвечала Софи, – а еще пойдем в театр… в Гранд-опера… Обязательно!

– Несомненно, дорогая, – обняв подругу за плечи и прижимая ее к себе, отозвалась я. – На премьеру какого-нибудь балета или оперы. Да неважно на что, главное – вместе!

Вот так, обнявшись и болтая о пустяках, мы просидели до самого утра.

Сергей Константинович вызвался проводить нас до Курского вокзала, но я запротестовала, догадываясь, что на вокзале будет толчея. Из-за событий в октябре многие стремились покинуть враждебную и голодную Москву и перебраться туда, куда еще не докатилось эхо революции. Кроме того, я опасалась проверки документов. Я ни за что не простила бы себя, если бы по моей вине пострадал отец Сонечки. А тогда любой прилично одетый человек вызывал подозрения у сторонников нового порядка.

Прощание прошло тихо, без эмоций. Только Софи всхлипывала и украдкой утирала глаза платочком. Тоска острой болью пронзила мое сердце, когда я взглянула на мою вторую семью в последний раз, ибо в то мгновение я почувствовала, что мы больше не увидимся.

Через много лет мне удалось добыть сведения о Соне и ее родных. Увы, предчувствия не обманули меня: спустя месяц после нашего отъезда Сергея Константиновича убили на пороге дома. Надежда Кирилловна слегла от горя и вскоре тоже умерла. Следы Сонечки, к несчастью, затерялись в водовороте революции. Я так и не смогла отыскать ее.

До вокзала мы добирались на разбитой телеге, которую еле тянула костлявая кляча. Я старалась не смотреть по сторонам, так как разруха, царившая повсюду, приводила меня в отчаяние. Это была уже не та Москва – город стал чужим и пугал меня. То в одном месте, то в другом виднелись окопы, полуразобранные баррикады, кучи мусора, между которыми мелькали штыки солдат, патрулирующих улицы; дома щерились на улицу заколоченными окнами и разбитыми витринами. На ободранных дверях, столбах и театральных тумбах виднелись плакаты и листовки, призывающие к борьбе против угнетателей. Но исхудавшие люди, которые стояли в бесконечных очередях на холодном ветру в надежде получить кусок хлеба, обращали мало внимания на агитацию. У всех сейчас была только одна задача – выжить и не попасть в революционные жернова.

Ближе к полудню мы наконец-то прибыли на вокзальную площадь, которая, как я и думала, была запружена народом. Чего и кого там только не было: телеги, нагруженные ободранными чемоданами, кошелками и разноцветными узлами; подводы с кричавшими в них чумазыми детьми и стоявшие рядом с ними угрюмые люди с мешками за плечами. Повсюду слышались ругань мужчин и причитания насмерть перепуганных женщин; все толкались, отпихивая друг друга локтями, суетились… Господи! До конца своих дней я не забуду эту картину всеобщей паники. Мне казалось, что мир сошел с ума!

Все рвались в здание вокзала, стремясь сесть в поезд и покинуть враждебную Москву. Люди мечтали уехать туда, где не стреляли и не арестовывали по ночам, где можно было свободно ходить по улицам, не ожидая выстрела в спину, где не нужно было с ночи занимать очередь за хлебом, где тебя не унижали за то, что ты носишь приличное платье и грамотно говоришь. И неважно, куда ехать: в Одессу, Новороссийск или Сибирь, лишь бы подальше от Москвы и Петрограда.

Как бы то ни было, не всем выпадала такая возможность: у входа стояли солдаты и проверяли документы. Многие в те дни лишались не только имущества, но и жизни, ибо после ареста почти никто из них не возвращался домой.

– Внучка моя, солдатик, вну-учка, – услышала я протяжный голос Прасковьи. – Сиротка моя… Одна-одинешенька осталась. Отца на войне убило еще с год назад, а мать в тифозном бараке месяц как умерла… Вот, приехала за ней. Негоже девке одной ездить. Времена-то неспокойные. Бандитов развелось сколько!

– А куды направляетесь, бабуля? – строго спросил солдат, бросив на меня взгляд исподлобья.

– Так ко мне, солдатик, в Тульскую губернию. Деревню Алешню знаешь? Вот туда и путь держим.

– Чаво везете? Вещичек уж больно много, – подозрительно посмотрев на чемодан и два узла, которые держала няня, спросил охранник.

– Так зима скоро, касатик. Обменяла на рынке на сало… последнего поросенка зарезать пришлось, э-эх, а что делать… на одежонку кой-какую внучкам, да хлебца с сахаром прикупила. Вот, – она вытащила из кармана мелочь, – на последнее билетики купим – и домой. Дома-то мал мала меньше… от второй дочки… ждут. Пропусти, солдатик… Ехать пора. Заждались нас уже, чай, волнуются. Небось у самого молодуха с дитём, знаешь, о чем говорю.

Солдат недовольно взглянул на Прасковью и на меня, вслед за этим опять на меня, затем на няню.

– Некогда нам по бабам ходить, – недовольно буркнул он, – дело правое вершить надо.

– Надо, касатик, ох надо, – поддакнула Прасковья. – Кто ж нас еще защитить-то сможет? Дай Бог здоровья и сил, солдатик… На вот, возьми, солдатик, пригодится.

Она протянула ему небольшой кусок сала, который дал нам в дорогу Сергей Константинович.

– Ладно, проходи, старая, – наконец ответил солдат, отдавая нам документы и беря завернутый в тряпку кусок. – Девицу свою держи поближе к юбке. Она хоть и худа больно, да все равно смазливая.

– Что ты наделала? – тихо спросила я няню, отойдя от него. – Во имя чего ты раздаешь нашу еду убийцам, у которых руки по локоть в крови? Мы сами что есть будем?

– Ничего, милая, как-нибудь, – с улыбкой сказала мне Прасковья. – Если бы солдатик задумал обыскать наши узлы и чемодан, то уж и не знаю, чем бы все обернулось. А так только сало. Чай, не помрем.

– Ты – мудрая, – кивнула я ей в знак согласия. – Если бы не ты, то сомневаюсь, что меня бы пропустили.

– Ничего, дочка, все образуется… Пойдем билеты покупать, скоро уж наш поезд.

Здание вокзала, которое я любила еще с детских лет, увы, тоже не устояло перед революционной грозой. Построенное в 1896 году архитектором Николаем Ивановичем Орловым, новое здание Курского вокзала получило тогда восторженные отзывы не только жителей Москвы, но и ее гостей. Вокзал был удобным и просторным, в отличие от его предшественника, Нижегородского вокзала. Двухсветные основные залы перекрывались стеклянными фонарями, которые давали много света и воздуха. Центральную часть украшали две изящные башенки, а над главным входом красовался гигантский двухколонный портик.

На первом этаже располагались пассажирские залы I и II классов, в правой части здания – зал III класса. Что касается второго этажа, то он был отведен под служебные помещения. Позади вокзала были построены три платформы с металлическими навесами от зноя и дождя. Так вокзал выглядел до революции, и таким я запомнила его. Сейчас же в нем царили разруха и запустение. Трудно передать боль, которую я испытывала при виде того, как на глазах рушился мир, что я так любила и который был мне так дорог. Я с грустью смотрела на хаос и разорение. Наверное, именно тогда я поняла, что обратного пути нет. Ничего уже не вернуть и не изменить. Красный дьявол захватил мою несчастную Родину, вцепившись ей в горло цепкими когтями. «Король умер, да здравствует… – мелькнуло у меня в голове. – Да… да здравствует… Вот только что или кто?»

Поезд тянулся очень медленно. Пейзаж за окном не отличался разнообразием: запорошенные снегом поля с пожухлой травой, темные стволы деревьев, заброшенные дачи и усадьбы с разбитыми окнами, покосившиеся заборы да пепелища, ибо не всем барским домам было суждено пережить волну народного гнева. Кругом ни души. Полное запустение и безлюдье.

Но по мере того как мы отдалялись от Москвы, картинка постепенно оживлялась. Это окрыляло, придавая сил.

– Ничего, деточка, – похлопывая меня по руке, приговаривала Прасковья. – Все образуется. Доберемся до вашей тёти, все несчастья и закончатся.

– Закончатся ли?.. – покачивая головой, с сомнением отвечала я. – А вдруг папина родственница уже уехала оттуда, вдруг не захочет видеть меня? Что тогда?

– А вы не думайте о плохом. Чай, обойдется. На все воля Божья. Надобно верить в Него. Он – наш заступник.

– А что же Он не заступился за меня тогда? Той ночью? Почему не спас Николя?

– Испытания послал, – назидательным тоном отозвалась няня. – Вашу стойкость проверял.

– Ах, если бы, – пробормотала я, отворачиваясь к окну.

Комок опять подступил к горлу, а набежавшие слезы застилали глаза.

– Не теряйте надежды, дочка. Вы – сильная… Ох, зябко тут, – поежившись, вымолвила она. – Сейчас станция будет, пойду за кипятком. Покушать вам надобно, вишь, как исхудала. Да и я с вами чайку попью.

Так, за разговорами, и прошла наша поездка. Вспоминая то путешествие, я могу с уверенностью сказать, что оно было самым приятным и легким из всех, какие мне предстояло совершить, невзирая на холод, тесноту и неопределенность. Няня постоянно отвлекала меня от мрачных мыслей, поддерживала, кормила, делясь последним куском. Но настало время, когда пришел мой черед подбадривать ее.

Случились эти грустные события через две недели после прибытия в Одессу. Город, несмотря на дождливую погоду и пронизывающий холодный ветер, встретил нас доброжелательно. Жизнь в нем текла точно так же, как при старом режиме. Да, отголоски революции долетали и сюда, но все равно город продолжал жить с прежней непринужденностью и легкостью.

Нам повезло: уже на следующий день мы смогли найти капитана небольшого торгового судна, который согласился отвезти нас в Константинополь. Да и плата за проезд оказалась умеренной – золотая цепочка с кулоном. Обменяв у старого еврея серьги моей прабабушки на неплохую сумму денег (часть, по его совету, мы взяли в керенках, часть – в лирах и пиастрах), мы направились в небольшую гостиницу, где и провели остаток дня. Когда на следующее утро я в сопровождении Прасковьи пришла в порт к назначенному времени, то выяснилось, что помимо нас на судне, не предназначенном для перевозки людей, оказалось еще около ста человек. А поскольку капитан наотрез отказался возвращать полученную плату за проезд, то ничего не оставалось, как погрузиться вместе с другими пассажирами на корабль.

Трудно описать словами те кошмарные условия, в которых мы очутились, попав на торговое судно. Несчастных пассажиров поместили в грязном отсеке, в котором обычно перевозили товар. Наскоро сколоченные топчаны служили плохой заменой кроватям, а полутемное непроветриваемое и неотапливаемое помещение походило более на тюрьму в подземелье, чем на обещанные капитаном «уютные каюты».

«Нас везут так же, как раньше везли рабов на плантации, – думала я, вглядываясь в хмурые лица своих несчастных попутчиков. – Еще бы кандалы, и тогда было бы полное сходство».

Ноябрьское море штормило. Судно, переполненное людьми, двигалось со скоростью всего несколько узлов. Запасы продовольствия, а главное, воды, закончились через два дня. Голод и жажда стали овладевать измученными качкой и теснотой людьми. На третьи сутки путешествия заболела моя старая няня, а еще через сутки она скоропостижно умерла у меня на руках. Я потеряла последнего человека, который хоть как-то связывал меня с моим прошлым. Не осталось ничего! Лишь одиночество и опустошённость. Мне казалось, что я и наш корабль даже в чем-то схожи между собой: мы оба находились в открытом море во власти бушующих волн. «Обретет ли он тихую гавань? Не поглотит ли пучина утлое суденышко? Сможет ли оно устоять перед натиском бед, обрушившихся на него? – эти мысли преследовали меня всю ночь, когда я сидела у изголовья мертвой женщины и нежно гладила ее по голове. – А я?.. Я смогу устоять? Не сломаюсь? Удержусь ли на плаву? Впрочем… Стоит ли бороться или лучше сдаться?»

На следующее утро, когда ветер немного поутих, в море спустили Прасковью и еще нескольких человек. Когда над ней сомкнулись воды, я поклялась няне, что никто не сломает меня и я дойду до цели любой ценой. «Дочка, ты все сможешь, – услышала я голос Прасковьи, которая как будто бы отвечала мне. – Не сдавайся! Я, твои родные всегда будем рядом».

После первых похорон на судне воцарились страх и смерть. Если в первые дни пассажиры поддерживали и подбадривали друг друга, то теперь они замкнулись, погрузившись в свои невеселые думы. Оскар Уайльд когда-то написал: «Нет ничего тягостней мучительной неизвестности». В детстве, читая роман «Портрет Дориана Грея», я в силу своего возраста и наивности не могла понять смысл сказанных автором слов. Но теперь, сидя в мрачном отсеке среди чужих людей, я в полной мере осознала их справедливость. С тревогой наблюдала я за окружавшими меня людьми. В тот страшный час я не знала, наступит ли для нас завтра. А если и наступит, то каким оно будет?

– Сколько мы будем еще стоять на якоре, капитан? – на восьмые сутки нашего плавания услышала я недовольный голос дамы, которая держала за руку маленькую исхудалую девочку. – Мы уже сутки стоим в километре от берега, но так и не пристаем к нему. Почему?

Наши взоры обратились на капитана, стоявшего на мостике. Не могу сказать, что тот был приятным человеком. Его грубые манеры и колкие слова, которые нередко сопровождались бранью (особенно когда он обращался к команде), его свирепый вид делали его похожим на Билли Бонса из романа «Остров сокровищ», прочитанного мною в детстве.

– Откуда ж мне знать, дамочка? – хмыкнул он, попыхивая старой трубкой. – Не я ж командую в порту. Сам черт не разберет, кто сейчас управляет Турцией: то ли англичане, то ли французы, то ли греки…

– Так что же, мы должны находиться на этом корыте до седьмого пришествия? – развел руками тучный человек. – Вы обещали…

– Ничего я не обещал, – рявкнул капитан, сурово зыркнув на толстяка. – Вы хотели добраться до Константинополя… Нате вам, смотрите!

– Но нам не картинка нужна! – возмущенно воскликнула дама. – Наши дети голодают, наши родные умирают…

– Дамочка, а вы что ж, хотите, чтоб мою посудину взял на абордаж военный корабль? Кстати, вон один стоит в сторонке… и охраняет вход в гавань. Так он одним залпом пустит на дно ЭТО КОРЫТО, как вы выразились, вместе с вами и вашими чертовыми детьми.

– К-как вы можете так говорить? – всхлипывая, спросила пожилая женщина. – М-мы столько перенесли, столько вытерпели.

– Сударыня, – более мягким голосом отозвался капитан. – Только из уважения к вашим сединам повторю еще раз: там командую не я, и, как бы мне ни хотелось послать власти в преисподнюю, я вынужден подчиняться их требованиям. Когда дадут разрешение, тогда и пойдем швартоваться. Всем все ясно? – прикрикнул он, обращаясь к стоявшим на палубе пассажирам. – Если кому-то не терпится, то пусть ныряет и добирается до берега вплавь. Может, счастливчика и не подстрелят по пути. Правда, его точно арестуют и сошлют на какие-нибудь острова. Там как раз собирают «добровольцев» на пушечное мясо.

Разразившись саркастическим смехом, он спустился с мостика и направился в свою каюту, показывая тем самым, что разговор окончен.

Людям ничего не оставалось, как только молча вернуться в ненавистный трюм, ставший для нас настоящим острогом. Так прошел еще один длинный день. На следующее утро мы проснулись от каких-то криков. Перепуганные непонятным гвалтом, те, кто еще мог ходить, поднялись на палубу. Наш корабль был окружен фелуками[30], в которых сидел или стоял разношерстный люд.

– Что здесь происходит? – спросил вчерашний тучный господин, вопросительно поглядев на капитана.

– А-а, – протянул тот, с безразличием посмотрев на флотилию, – это местные торговцы. Предлагают еду и питье. Товары можно купить за деньги или обменять на вещи и драгоценности. Так что если не жалко расстаться с какой-нибудь побрякушкой, то давайте, действуйте.

Узнав, что голоду пришел конец, пассажиры воспрянули духом. Ринувшись вниз, они с возбуждением принялись распаковывать свой скарб. К сожалению, имущества было не так много, поскольку капитан при отплытии позволил взять только один небольшой чемодан или узел на человека. Узнав от кэпа, что можно купить еды, я поблагодарила про себя старика еврея, расплатившегося со мной не только керенками, но и лирами с пиастрами. Денег было немного, но на еду и питье хватило с лихвой, еще и осталось.

Купив у турка четыре бублика-симита, жареную рыбу и кувшин с водой, я села в сторонке на уложенные на носу судна канаты и принялась наблюдать за бойкой торговлей (которую, я была уверена, организовал наш капитан, опустивший, разумеется, в карман не одну монету).

Пользуясь безвыходным положением, в котором оказались пассажиры судна, греки и турки действовали бойко и порой нагло. Я видела своими глазами, как за одну маленькую рыбешку, лепешку и пару инжирин вчерашняя почтенная дама отдала бирюзовые серьги. Люди отдавали не то чтобы последнее, но тем не менее расставались с вещами, которые вполне могли бы пригодиться им на берегу. Кредитные билеты, ходившие в ту пору в Крыму, не имели золотого обеспечения, поэтому не принимались торговцами. А других денег – лир, драхм, долларов, фунтов стерлингов или франков – у пассажиров попросту не было.

К вечеру торговля затихла. Опускалась темнота, и фелуки вернулись в порт. В последнюю ночь на корабле пассажиры легли спать сытыми и умиротворенными. Наше временное пристанище уже не казалось таким ужасным, а положение – безнадежным. Мы глядели с надеждой в завтрашний день. Однако… Судьба-злодейка посмеялась над нами в очередной раз.

Тревожный телефонный звонок нарушил тишину рабочего кабинета, в котором сидел уставший комиссар Вилар, продолжавший читать дневник погибшей графини. Стрелки на часах показывали половину пятого вечера. Прошло больше суток с той поры, как Арно поручили вести странное дело, а он еще ни на йоту не продвинулся в расследовании.

– Кому еще я понадобился? Дидье в двенадцать принес отчет… кстати, его прочесть не мешало бы, прежде чем нести префекту полиции, скорей всего, инспектор что-то упустил или напутал… как обычно. Да! Вилар у телефона… А, это ты, Ришар. Что произошло? Почему у тебя такой взволнованный голос? Нашли дюжину молодых людей, подходящих под описание? Отлично! Найди Легара, пусть пошлет за мсье Полем. Будем надеяться, что нам повезет и владелец кафе сможет кого-то опознать. Звони, если будут новости. До связи!

Комиссар положил трубку и встал. Нужно было немного пройтись, чтобы размять затекшие конечности. «Через шестнадцать часов графу Тюренну официально предъявят обвинение в убийстве жены, – подумал Арно Вилар, в задумчивости расхаживая по кабинету. – И невиновного… а чутье меня никогда не подводило… казнят. Хотя, если разобраться, это маловероятно: граф все же крупная фигура на политической арене. Тогда дадут пожизненный срок. Правда, и здесь, я полагаю, не обойдется без вмешательства влиятельных друзей. Так или иначе, но скандал разразится огромный, особенно если дело господина Семенова и эмигрантки Екатерины Алексеевны Сергеевой-Тюренн начнут раздувать репортеры. Да-а, что и говорить, репутация у графа будет подмочена. А хорошая репутация – то же самое, что чистая рубашка. Разница только в том, что рубашку можно постирать, а вот репутацию отмыть – и речи быть не может. Не помню, кто сказал: никто не богат настолько, чтобы выкупить собственное прошлое. Правильные слова, очень правильные… Господи, как же жарко, как же хочется сменить рубашку».

Решительным шагом комиссар подошел к столу и снял трубку.

– Поль, соедини меня с домом… Милая, это я, – услышав голос жены, заговорил Вилар. – Дома все в порядке?.. Что? Как? Я не думаю… Хорошо, я понял. Об этом ты расскажешь мне потом. Договорились? Обещаю заняться делами мадам Лемур, когда вернусь домой. Попроси ее заехать к нам завтра вечером на чай. Дома все и обсудим… Для чего я позвонил тебе?.. Вот память… Ах да. У меня к тебе просьба, милая. Сейчас я пришлю машину, передай водителю пару чистых рубашек и что-нибудь поесть.

– Ты не приедешь домой ночевать, mon cher? – В голосе мадам Вилар послышались нотки недовольства. – Я устала повторять тебе: ты – не мальчик. Тебе необходимы отдых и хорошее питание. Ты подорвешь здоровье.

– Милая, а я устал отвечать тебе, что это моя работа, – вздохнув, проговорил Арно. – И почему мы вечно спорим на одну и ту же тему? Когда же ты поймешь, что ты замужем за…

– …за самым талантливым комиссаром Парижа… нет, Франции, – прервала его жена, зная мужа, как свои пять пальцев.

Как любой мужчина, Вилар был падок на лесть.

– Я женат на ангеле во плоти, – покраснев от удовольствия, отозвался комиссар, немедленно перестав ворчать.

– Что бы ты хотел на ужин, mon cher?

– Ничего особенно не стоит готовить… приготовь свой киш[31]. Ты же знаешь, как я люблю его.

– Хорошо. Значит, рубашки и пирог… немного паштета и вина?

– Нет, я же на работе. Только то, что я попросил.

– Дай мне слово, что немного отдохнешь.

– Милая, это маловероятно, но я обещаю, что как только появится такая возможность, то я тотчас же воспользуюсь ею.

– До завтра, mon cher.

– Bonne nuit ma chérie, – ответил комиссар и положил трубку.

Посмотрев на стол, Вилар устало вздохнул. «Нужно взбодриться и встряхнуться. Префект дал только двадцать четыре часа на расследование дела. Дидье сейчас везет мсье Поля на опознание преступника… Если поймали того парня, в чем я сильно сомневаюсь, то он сможет пролить свет на убийство, внести, так сказать, хоть какую-то ясность. И если все-таки нам повезло и мы нашли его, то тогда и читать мемуары мадам Тюренн мне больше не придется… Нет, все, больше не могу. Надо пройтись немного, хоть с полчаса, иначе я засну, прямо сидя за столом».

Комиссар взял шляпу и вышел из кабинета. Теплый свежий ветер, ласковое солнышко и пение восторженных птах придали бодрости изможденному комиссару. Шутка ли: вторые сутки без сна и нормальной еды.

Арно присел на скамью и прищурился от удовольствия. «Как хорошо на минутку забыть обо всех делах», – подумал Вилар.

Так комиссар просидел около получаса. Никто и ничто не нарушало его покой. Вдруг он открыл глаза и нахмурился.

– Необходимо идти, эх… – пробормотал мужчина и тяжело поднялся со скамейки. – Времени осталось крайне мало.

Вернувшись в кабинет, комиссар вызвал инспектора Дидье.

– Ну что, – поинтересовался Арно у Легара, – мсье Поль опознал кого-то? Или нам придется начинать поиски заново?

– Да, – с торжеством во взоре произнес инспектора, – опознал!

– Ого, – удовлетворенно крякнул комиссар, – это уже что-то. Ты успел допросить подозреваемого?

– Никак нет, я решил дождаться вас.

– Хорошо, приведи его. Побеседуем.

Закрыв дневник графини и отложив его в сторону, Вилар с нетерпением уставился на дверь.

Через пять минут она отворилась, и на пороге показалась невысокая фигура задержанного, облаченная в серый легкий костюм. За ним шли Дидье Легар и пара полицейских.

– Присаживайтесь, молодой человек, – указав на стул возле стола, предложил комиссар, внимательного разглядывая вошедшего.

«Весьма непримечательная личность, – сделал вывод Вилар после минутного молчания. – Он не похож на наемного убийцу, слишком нервный. Нет, определенно не похож. Ну что ж, сейчас узнаем».

– Ваше имя и фамилия, – начал Арно.

– Густав Маришаль, господин комиссар, – нерешительно отозвался молодой человек.

– Сколько вам лет, где проживаете и кто вы по профессии?

– Двадцать восемь лет, господин комиссар, бульвар Барбес десять, начинающий драматург, – машинально ответил мужчина.

– Вы знаете, почему вас задержали?

– Думаю… наверно, из-за смерти той женщины… из кафе, – неуверенным голосом проговорил Густав.

– Вы ничего не хотите мне рассказать об этом деле? – задал вопрос комиссар. – В чем-то признаться, сделать заявление?

– Я? – изумленно уставившись на Вилара, спросил задержанный. – А… в чем… я должен сознаваться? Не понимаю вас, господин комиссар.

– Ну, дружище, – похлопав Густава по плечу, произнес Дидье, – не стоит валять дурака. Нам все известно и без вас, вот только хочется услышать ваше чистосердечное признание, которое, поверьте, суд учтет при вынесении приговора.

– Какой суд? Для чего суд? Какого приговора? – вскочив с места, запротестовал Густав. – Да что вы такое говорите?

– Сядьте, господин Маришаль, – приказал Вилар строгим голосом, – и прекратите истерику. Принесите ему воды!

«Либо он хороший актер, либо и вправду ничего не знает», – закуривая трубку, подумал комиссар, настороженно следя за молодым человеком, жадно пьющим воду.

– Итак, – продолжил Вилар, – вы утверждаете, что вам нечего сообщить полиции?

– Да, именно так, – подтвердил Густав, немного успокаиваясь.

– Допустим, – согласился с ним комиссар. – Тогда расскажите нам подробно о вчерашнем дне.

– Ну, я… вышел из дома, затем купил газету, – начал задержанный, – нет, несколько газет, хотел почитать объявления о найме на службу… писательством не очень-то заработаешь на хлеб и жилье.

– Что произошло с вами, когда вы пришли в кафе? – прервал его комиссар.

– Я сел за столик, заказал чашку кофе.

– В кафе уже кто-то был?

– Да, там сидели в отдалении пара голубков и та женщина.

– Что они делали?

– Ну, молодые хихикали постоянно и целовались украдкой, а женщина пила вино.

– Она общалась с кем-нибудь?

– Только с официантом и… я так понимаю, с хозяином кафе. Тем самым, который опознал меня… Мсье Поль, если я не ошибаюсь.

– И что было дальше?

– Допив кофе, я попросил счет. Рассчитался и пошел по своим делам.

– И это все?

– Ну нет, конечно, – нехотя отозвался задержанный. – Как только я покинул кафе, там раздался выстрел. Я обернулся и увидел ту женщину… что сидела одна за столиком… ее уже не было на месте… Она лежала… там. Господи! Какое ужасное зрелище! Вот только пила вино и… – Молодой человек закрыл лицо руками.

– Вы не видели, кто выстрелил в женщину? – прервав наступившее молчание, поинтересовался Вилар.

– Господин комиссар, откуда же мне знать? Глаз на затылке у меня нет, – пожав плечами, отозвался Густав.

– Официант утверждает, что в то время, когда он пошел за сдачей для мадам Тюренн (так звали убитую), вы встали и направились к женщине.

Он нарочно назвал фамилию графини, желая увидеть, произведет ли она впечатление на задержанного. Однако ни одни мускул не дрогнул на худощавом лице Маришаля. «Какой искусный актер. Что ж, браво! Брависсимо!»

– Я? А ради чего? Для какой цели?

– Видимо, с тем, чтобы убить ее.

– Да вы что? Вздор! Чушь какая-то! Для чего мне убивать незнакомого человека? – побагровев, закричал Густав и вскочил со стула. – А-а… Вы хотите повесить это убийство на меня… Понятно. А я-то думаю, к чему вы клоните? Я не убивал!.. Я…

– Мы хотим докопаться до истины, господин Маришаль, – сухо прервал его комиссар. – Поэтому я буду очень вам признателен, если вы сядете и продолжите отвечать на мои вопросы.

– Хорошо, я буду… отвечать. Я скажу все, что знаю.

– Отлично, тогда продолжим… Значит, вы встали из-за стола и… что потом?

– Да, я действительно направился к женщине. Но только для того, чтобы поближе рассмотреть ее. Видите ли, я не очень хорошо вижу, а та женщина… как мне показалась, была очень… интересной. Не красавицей, нет. Когда я прошел мимо, я увидел ее большие печальные глаза. Они привлекли меня, буквально заворожили. В них была такая тоска, такая боль…

– Странно, – пожал плечами инспектор Легар, – а мсьё Поль утверждал, что женщина, прочитав газету, даже смеялась. А вы о тоске.

– Да, я слышал ее неестественный смех, – подтвердил задержанный. – Он показался мне очень странным, каким-то искусственным, неживым.

– Что было потом?

– Немного задержавшись, я прошел мимо и направился к дому напротив.

– С какой целью?

– Я прочел в объявлении, что одной даме требуется репетитор по латыни… Хотел предложить свои услуги.

– Вам удалось побеседовать с той дамой? – спросил комиссар Вилар.

– Н-нет, – неуверенно ответил молодой человек.

– Но у вас хотя бы сохранилась газета с объявлением?

– Не помню… по-моему, я выбросил ее… Ах, нет, точно нет. Она лежит у меня дома.

– Хорошо, мы проверим… Дидье, скажи Ришару, чтобы обязательно нашел мне ту газету, а затем навестил даму, к которой так и не дошел подозреваемый… Кстати, почему?

– Я испугался, – сознался Густав. – Когда прогремел выстрел, я был шагах в пятнадцати – двадцати от жертвы. Обернувшись, вначале я увидел, что женщина исчезла, а стулья странно, точнее, хаотично сдвинуты, один даже повален. Догадавшись, что это могло случиться из-за упавшего тела, я обомлел. А когда поймал на себе настороженный взгляд официанта, то и вовсе задрожал от страха, поэтому и пустился бежать.

– Как вы думаете, кто совершил такое чудовищное преступление?

– Понятия не имею, – подивился Густав. – Странно все это. Может, она сама стреляла в себя? Хотя человек перед самоубийством не станет пить дорогое вино и просить принести газету, чтобы почитать ее. С какой стати? К тому же вряд ли бы женщина выбрала столь людное место для сведения счетов с жизнью.

– Логично, – согласился с ним Арно.

– Более того, проходя мимо, я не заметил никакого оружия. Ее сумочка лежала на столе, а в руках она держала только небольшой кошелек. Женщина ждала сдачу и уже собиралась уходить.

– Вам знаком этот человек? – как бы невзначай спросил Вилар, вытаскивая из-под кипы бумаг фотографию графа Тюренна.

Молодой человек не проявил никаких признаков волнения или замешательства. Он равнодушно поглядел на снимок и пожал плечами:

– А кто это? Еще одна жертва? Или убийца?

– Присмотритесь, мсье Маришаль, – посоветовал инспектор. – Это тот самый человек, который нанял вас, чтобы убить свою жену. Вы сами сказали, что искали работу. А убийство оплачивается хорошо, не так ли? Граф дал вам свой пистолет, и вы выстрелили из него в женщину, когда выходили из кафе. Все очевидно.

– В-ваш сотрудник сошел с ума? – побелев от ужаса, произнес Густав охрипшим голосом. – Или он шутит? С-странное чувство юмора.

На задержанного было страшно смотреть: мертвенно-бледный, с выпученными от волнения глазами. Взъерошенные пепельного цвета волосы в буквальном смысле шевелились на голове, а холеные руки, не знавшие тяжелого физического труда, лихорадочно тряслись. Нет, Густав не играл.

– А разве все было не так?

– Конечно нет! – воскликнул молодой человек. – Да я в глаза не видел этого франта. Да и какое мне дело до его жены? Я не участвовал в сговоре, слышите? Я никогда до вчерашнего дня не видел и не встречал ни женщину, ни мужчину. У меня своя жизнь, никак не связанная с их проблемами.

– Хорошо, мы проверим. Вашу квартиру уже обыскивают. И поверьте, если обнаружат хоть малейшую зацепку, то я сумею доказать вашу вину. И тогда пощады не ждите, милейший мсье Маришаль.

– Мне нечего скрывать, господин комиссар, ищите. Уверен, что вам придется еще извиняться передо мной.

– Что ж, посмотрим! – проворчал Вилар. – А пока посидите в камере. Возможно, вы что-то вспомните.

Когда молодого человека увели, Дидье сел на стул напротив комиссара и спросил:

– Вы верите в его невиновность?

– Трудно сказать. Вначале мне показалось, что он говорил искренне, откровенно, но далее я заметил некую театральность в его манере и словах. Однако после твоих обвинений маска мигом слетела с него, обнажив трусливую душу. Нет, такие люди не способны на убийство. И ты, и я видели наемников не раз и не два. Маришаль не похож ни на одного из них.

– Так что, мы его отпустим?

– С чего вдруг? Подержим до утра, имеем на это право. Тут, глядишь, либо он образумится, если виновен, либо обыск даст возможность за что-то зацепиться… Да вот только…

– Что, господин комиссар?

– Опять-таки не клеится. С какой стати молодому человеку убивать свою жертву при свидетелях, тем самым выдавая себя? Можно было дождаться, когда она окажется одна, в каком-нибудь пустынном месте или на безлюдной улице. А так, на глазах у всех… Подозреваемый либо идиот, либо сделал ЭТО умышленно.

– Наверняка умышленно. Пистолет-то не его, и Маришаль прекрасно знал, кому он принадлежит.

– Тогда еще один вопрос: а почему граф Тюренн отдал ему свой пистолет? Ради чего выдавать себя с головой? Вот над чем необходимо поразмыслить… Ладно, иди, Дидье. Как только Ришар закончит обыск, пусть составит рапорт и положит его мне на стол.

– Слушаюсь, господин комиссар, – отчеканил Легар и быстрым шагом покинул кабинет Вилара.

– Ну что… Мы продолжаем топтаться на месте, – отрешенно посмотрев на дневник графини, пробормотал комиссар. – Как же мне поступить?

Неожиданно открылось окно, и в кабинет ворвался порыв прохладного ветра, сбросив на пол несколько листков со стола и открыв блокнот Екатерины Алексеевны Сергеевой-Тюренн.

– Что ж, если это знак, то нелишне прислушаться к голосу свыше, – промолвил комиссар, придвигая к себе дневник. – По всей видимости, именно в нем скрыт ключ к разгадке тайны.

К тому времени, когда наш корабль вошел в Константинополь, город был оккупирован союзниками, которые разделили столицу Турции между собой. Христианские кварталы остались под юрисдикцией англичан, в Старом городе хозяйничали французы, а в азиатской части господствовали итальянцы. Самих же фактических хозяев, турок, союзное командование отодвинуло на второй план.

На третий день нашего вынужденного заточения (по вине начальника порта и, несомненно, по согласованию с местными начальниками) нам разрешили подойти к пристани Каракёй. Но и тут произошла задержка, поскольку союзное командование не торопилось нас выпускать. На борт прибыл представитель властей и объявил, что мы сможем сойти на берег, только предъявив документы. Те, у кого не окажется бумаг, подтверждающих личность, будут арестованы до выяснения. Другие же помимо документов должны были иметь еще и денежное или имущественное обеспечение или наличие родственников и знакомых в русском посольстве.

Следом за такими заявлениями на корабле поднялась паника, ибо не у всех имелись в наличии паспорта и деньги. К счастью для меня, я имела и то и другое, поэтому ближе к вечеру, после унизительного допроса (а беседу проводили с каждым человеком индивидуально), я наконец-то сошла на берег.

Столица Турции встретила меня холодными сумерками, пронизывающим ветром и снегом. Закутавшись поплотнее в шерстяной платок няни, я, по совету одной дамы, с которой мне удалось познакомиться на судне, направилась на улицу Гран Рю де Пера, которая располагалась в километре от пристани Каракёй.

Через некоторое время это место станет воистину центром русской жизни Константинополя. На Пера поселятся состоятельные эмигранты, остальные русские – на соседних улочках и в переулках. На знаменитой улице появятся русские магазины, рестораны, мастерские, музыкальные и балетные школы, редакции русских газет и журналов и многое другое.

Только к вечеру мне удалось отыскать русское посольство, ставшее впоследствии приютом, госпиталем и справочным бюро для обездоленных и гонимых людей.

Вместе со мной сюда пришли еще человек тридцать, которым повезло выбраться с корабля. Не зная, куда податься в незнакомом городе, они так же, как и я, приняли решение пойти в русскую миссию за подмогой и советом.

– Господа, господа, – услышали мы голос сонного сторожа, – посольство закрыто. Посмотрите на часы. Приходите завтра… Завтра и узнаете, что к чему. А сейчас уходите, господа, не толпитесь тут, иначе я вызову полицию.

Все недоуменно переглядывались, пребывая в растерянности. Садясь на корабль, никто из нас и не задумывался над тем, что будет с нами вдали от Родины и что мы будем делать по приезде в Константинополь. Тогда мы мечтали лишь об одном: выбраться из России, которая стала для нас чуждой, страшной и непонятной. Но, оказавшись на чужбине, мы впервые осознали, что и здесь мы тоже никому не нужны. Что проблемы, с которыми мы столкнулись, – это наши проблемы и никто не будет решать их за нас.

– Что же, – негромко сказал мужчина средних лет, поправляя шапку, – завтра, значит, завтра. Господа, нам необходимо найти кров на ночь… Милейший, может быть, вы посоветуете, куда нам пойти? Денег не так много, поэтому нам бы подошла какая-нибудь ночлежка или меблированные комнаты.

– Отчего не подсказать? – дружелюбно отозвался сторож. – Подскажу… Вон там, через пару кварталов, свернете налево, далее пройдете еще метров сто и увидите гостиницу «Золотой Рог». Ее держит одна вдова, мадам Корнеева. Думаю, она поможет вам разместиться, да и возьмет недорого. А уже утром приходите, господа хорошие.

Уставшим людям ничего не оставалось, как только взять вещи и пойти туда, куда посоветовал сторож. Что касается меня, то я была уже не в состоянии двигаться. Обессилевшая от голода и холода, я опустилась на чемодан и уронила голову на руки. Сколько времени я просидела в такой позе, не знаю. Видимо, я задремала, потому что мои мысли начали путаться, когда я услышала голос:

– А ты что тут сидишь, дуреха? Замерзнешь! Ишь как снег повалил… Да ты жива иль нет?

Я с трудом подняла голову и увидела сторожа посольства, склонившегося надо мной.

– Почему ты не пошла со всеми остальными? И где твои родители? Неужели они бросили тебя здесь одну?

– Я… родители умерли… в России… давно. Ехала с няней на корабле.

– Вот растяпа, – покачал головой сторож, – куда смотрит? Небось и не заметила, что тебя одну оставила.

– Она умерла… там… в море. Несколько дней назад.

– Значит, ты одна-одинешенька тут?

В ответ я только кивнула.

– А почему не пошла со всеми остальными?

– У меня просто уже нет сил, – призналась я и опустила голову. – Если можно, я посижу здесь до утра. Не гоните и не вызывайте полицию. Пожалуйста.

– Да ты околеешь к утру. Вот придут господа и скажут: «Как ты, Семен, допустил, что у тебя на пороге замерз человек?» Не по-людски это… Идем, я чайку налью, согреешься.

Но вместо того чтобы пойти за сторожем, я продолжала сидеть на чемодане, не веря своему счастью.

– Чего замерла? Идем-идем! – повторил Семен, легонько теребя меня за воротник. – Оставь, я сам донесу чемодан.

Напоив меня чаем и дав половинку симита, сторож уложил меня на топчан, пообещав разбудить до прихода начальства. Так прошла моя первая ночь в чужом городе.

Утро принесло лишь разочарование. Русская миссия, принимавшая все новых и новых беженцев, которых с каждым днем становилось все больше и больше, не могла обеспечить всех ни жильем, ни работой. Приезжие с деньгами открывали лавки, рестораны, мастерские, а те, кто остался ни с чем, брались за любую работу: торговали, становились таксистами, нанимались мастеровыми. Склонные к авантюрам устраивали азартные игры. Что касается женщин, то они шли работать официантками или изготавливали цветы, которыми потом торговали. У образованных барышень была возможность стать секретарем или учительницей.

У меня не было большого желания надолго оставаться в Константинополе, поэтому, найдя (по совету того же Семена) дешевую меблированную комнату за пятнадцать пиастров в месяц, я направилась во французское посольство для того, чтобы получить визу.

Хорошее знание языка, а может быть, и трогательный внешний вид сразу же расположили ко мне консула.

– Итак, мадемуазель Сергеева, вы хотите попасть во Францию, а именно в Париж, – внимательно выслушав мою просьбу, начал он. – Позвольте узнать причину. У вас там живут родственники?

– Да, моя тётя, – опять соврала я.

Но на этот раз я держалась более уверенно, чем в доме подруги. Я понимала, что если я признаюсь консулу, что в глаза не видела дальнюю родственницу отца, которая хоть и знала о моем существовании, но никогда не интересовалась моей судьбой, то вряд ли мне удастся получить долгожданную визу. Пока еще не было такого наплыва беженцев, который ждал Константинополь через два-три года после моего приезда, но уже и сейчас было много желающих покинуть негостеприимный город и устремиться в «город вечной весны».

– И как зовут вашу тётю? – поинтересовался консул.

Я была готова к подобным вопросам, поэтому ответила без запинки:

– Наталья де Фуа, она была замужем за Жаном де Фуа, подполковником Национальной жандармерии. Увы, дяди нет с нами вот уже несколько лет.

– Мои соболезнования, – с почтением произнес консул, сокрушенно покачав головой. – Что заставило вас покинуть Россию, мадемуазель? Революция? Сейчас многие спасаются бегством, боясь быть растоптанными сапогами пролетариата. Вы уехали по той же причине?

Я насторожилась. Вопрос был задан не просто так, и я почувствовала это. Мне уже доводилось слышать от некоторых людей, что иностранные разведки вербуют беженцев, пользуясь их непростым, а зачастую просто бедственным положением. Но, попав в искусно расставленный капкан, человек уже не мог выбраться из него. Его затягивало все сильнее и сильнее. И пока работа завербованного приносила плоды, он был нужен, зато, как только его миссия заканчивалась, кукловоды легко избавлялись от ненужного звена. Став жертвой политических игр в России, я совершенно не хотела участвовать в них в Европе. Поэтому, подняв голову и посмотрев печальными глазами, полными слез, на консула, я ответила:

– Естественно, нет, мсье Мортен. Я бы никогда не покинула Родину, будь у меня там семья. Но, увы, отец погиб на фронте полгода назад, а мама умерла от чахотки три месяца назад. Так получилось, что, кроме тёти, у меня больше нет родственников. А она, узнав о моем положении, предложила переехать к ней. Два ее ребенка умерли в раннем возрасте. Так что тётя тоже осталась без родных…

– Каким же образом вы отправились в путь одна? Это опасно для молодой девушки, особенно в России.

– Ну что вы! Как я могла?.. Со мной поехала старая няня, но она… скончалась по пути в Константинополь.

– Какая печальная история, мадемуазель, – покачал головой консул.

По его лицу трудно было понять: верит ли мне мужчина или нет. Как опытный чиновник, он понимал, что что-то тут не так, но тем не менее держал свои мысли при себе. «Нужно проверить историю девушки, – разглядывая меня исподлобья, размышлял консул. – Я уверен, что она врет, но как гладко, как ловко. Из нее могла бы получиться прекрасная доносчица».

– Мадемуазель Сергеева, – продолжил мсье Мортен. – Признаться, меня очень тронула ваша история. Обещаю, я постараюсь помочь оформить все документы как можно быстрее, чтобы ужасы и несчастья, которые преследуют вас, остались позади… Я знаю, что беженцам живется очень трудно, поэтому разрешите предложить вам небольшую сумму…

– Мсье Мортен! – воскликнула я. – Вы оскорбляете меня. Я пришла не за милостыней. Уберите деньги!

– О да, безусловно, – растерявшись от неожиданности, откликнулся консул. – Вы пришли не за этим, мадемуазель… Простите, если обидел вас. Я только хотел помочь…

– Благодарю вас, господин консул, но в средствах я не стеснена. Тех денег, которые остались от родителей, вполне достаточно, чтобы обеспечить сносную жизнь в Константинополе.

Вне всякого сомнения, я лукавила, поскольку еле-еле сводила концы с концами, продавая драгоценности, доставшиеся мне от матери. А их было не так уж и много. Но все же я понимала, что, взяв у мсьё Мортена деньги, я попаду в игру, из которой уже не будет выхода.

– О, тогда я спокоен за вас, – с легкой улыбкой на губах ответил консул. – Что же, – он встал со стула и протянул мне руку, – примите мои уверения в том, что я сделаю все, что будет от меня зависеть, чтобы как можно скорее оформить вам визу.

Слегка поклонившись, я вышла из комнаты. Меня провожал внимательный взгляд консула. К счастью для меня, он сдержал слово, и виза (правда, через месяц) была готова. Консул усомнился в искренности моих слов, но, как ни странно, мой рассказ в основных чертах подтвердился. По крайней мере в том, что касалось дальней родственницы: у нее и вправду был муж, умерший два года назад, и дети, рано ушедшие из жизни. Сейчас мадам де Фуа проживала в Париже совершенно одна. Проверить мои слова о смерти родителей консул не мог из-за революции в стране. Но он решил, что раз одна часть моей истории правдива, то нет никаких оснований не верить другой.

Я была на седьмом небе от счастья. Наконец-то моим мучениям придет конец. В то время я старалась не думать, будет ли рада мне дальняя родственница, когда я свалюсь ей как снег на голову. Самым главным для меня сейчас было покинуть Константинополь, чуждую мне землю.

Но накануне отъезда случилась беда, едва не стоившая мне жизни. Хотя сейчас я жалею, что меня спасли, вытащив из горящей квартиры. Тогда я избежала бы стольких унижений, стольких лишений, которые ожидали меня в последующие четыре года.

В ночь, предшествующую моему отъезду в Париж, в квартире, где я снимала комнату, произошел пожар по вине вечно пьяного соседа. Непотушенная папироса стоила жизни двум его малолетним детям и жене. Сам же он скончался в жутких муках в больнице. Мне повезло гораздо больше: соседи из другой квартиры сумели вызволить меня, отравленную угарным газом, из горящего помещения. Правда, в пожаре погибло все мое имущество: вещи, небольшая сумма денег на дорогу, оставшиеся драгоценности, билет на поезд, а главное, паспорт и виза.

Около недели я провела в больнице: на большее не хватило денег (пришлось продать мамино кольцо, подаренное отцом в день обручения). Из всех драгоценностей у меня осталось только мое обручальное кольцо, которое я носила вместе с крестильным крестиком на цепочке. Но я не могла с ним расстаться; оно напоминало мне о Николя, о несбыточных мечтах и о потерянном счастье.

Выйдя из больницы (добрые люди помогли мне с одеждой), я сразу же направилась в русскую миссию. Больше идти мне было некуда: не осталось ни дома, ни денег, ни вещей, ни документов. Не могу сказать, что меня приняли с распростертыми объятиями. Беженцев с каждым днем все прибывало. Но мне удалось убедить посла, что я – хорошая медицинская сестра (я ведь работала до революции в госпитале), и меня устроили на работу в лазарет, который развернулся при посольстве, пообещав предоставить кров и пищу. Пока это было все, на что я могла рассчитывать.

Так прошло три с половиной года. Из-за того что у меня не было медицинского образования, я выполняла самую грязную работу: перевязывала раненых, обрабатывая гнойные раны, мыла полы и убирала ночные горшки, ассистировала на операциях, когда другие медсестры были заняты. Чего я только не видела за время вынужденного пребывания в Константинополе! А с началом гражданской войны количество беженцев из России увеличилось в разы. С переполненных до отказа кораблей начали поступать почти обезумевшие люди: оборванные, месяцами не мывшиеся, заросшие, вшивые и, естественно, голодные. В лазарете стоял тошнотворный запах гниющих ран и немытых тел. Кругом раздавались стоны и крики, слышались жалобы на боль и плохое содержание. А что мы могли предложить им? Посольство было переполнено, больница тоже.

Как-то раз, выйдя из здания, где располагалась наша миссия, я столкнулась с дамой, плывшей вместе со мной на корабле.

– Вы еще здесь? – удивленно приподняв брови, спросила она, уставившись на меня. – Мне всегда казалось, что вы первая покинете эти края… По-моему, у вас тётя жила в Париже, если мне не изменяет память?

– Так и есть, – вздохнув, отозвалась я, потрепав мальчугана, стоявшего рядом с ней, по голове. – Я должна была уехать еще три года назад, но, увы, непредвиденные обстоятельства заставили меня обратиться за помощью в посольство. Виза и все документы пропали в пожаре, который произошел в квартире, где я снимала комнату.

– Это ужасно! – всплеснув руками, отозвалась дама. – Мы тоже вот только-только получили немецкую визу и через две недели наконец уезжаем из этого скверного места.

– Мадам Волкова, – упав на колени, взмолилась я. – Возьмите меня с собой… в качестве гувернантки для вашего мальчика… Я не буду вам в тягость! Только до Берлина, клянусь. Там я сама позабочусь о себе. Помогите вырваться из этого ада! Прошу вас!

– Я… я не знаю… как скажет муж, – придя в замешательство от моей просьбы, проговорила дама. – Вы же понимаете, что не я решаю.

– Пожалуйста, поговорите с мужем! Очень вас прошу!

– Ну хорошо, – потупив взор, сдалась мадам Волкова. – Я переговорю с ним. Помнится, Серж тепло отзывался о вас… Может быть, он и разрешит присоединиться к нам. Так что если муж согласится, то завтра я дам вам знать. Прощайте!

Это была самая длинная ночь в моей жизни. Решалась вся моя дальнейшая судьба. Наутро я получила записку от господина Волкова, в которой сообщалось, что меня нанимают в гувернантки. Не могу передать радость, охватившую меня. Вновь ожила надежда, что моим кошмарам придет конец.

Неплохое знание немецкого языка помогло без труда получить визу в посольстве Германии (разумеется, не без некоторой суммы денег и поручительства, которое дал господин Волков, нанявший меня на службу). Через две недели, собрав скромные пожитки, я с семейством Волковых покинула негостеприимный Константинополь и окольными путями направилась в Берлин.

Стоит ли рассказывать о моей жизни по прибытии в столицу Германии? Думаю, нет. Мне больно вспоминать об этом. Расставшись на вокзале с семьей, которая помогла мне вырваться из ада, я осталась наедине со своими бедами и проблемами. Но у меня была цель: во что бы то ни стало добраться до Парижа.

Первая берлинская ночь прошла в бараке вместе с крысами, тараканами и бездомными. А наутро, отметившись в русском посольстве, я отправилась искать работу. Кем только я не работала, какие только профессии не сменила, чтобы заработать денег на билет до Парижа. Трудясь по 18 часов в сутки, я думала только об одном – как выжить и вырваться из преисподней.

Через восемь месяцев, получив французскую визу и скопив путем строжайшей экономии нужную сумму, я наконец села в поезд, идущий в город мечты. Господь сжалился надо мной и дал небольшую передышку.

В Париж я прибыла в начале октября и с первых минут поняла, почему меня так тянуло в этот удивительный город, который с наступлением осени стал просто волшебным. Легкий прохладный ветерок, багряные деревья, шуршащие под ногами листья каштанов, василькового цвета небо, прозрачный воздух и чарующий запах кофе, доносящийся из многочисленных кафе, – Париж жил своей, только ему присущей, жизнью. Ему было не до ужасов гражданской войны, не до страданий беженцев, не до голода, от которого миллионами умирали в России. Да, после русской разрухи, дурно пахнущего лазарета в Константинополе и грязного барака в Берлине столица Франции поражала праздничностью и жизнерадостностью.

Найдя через справочное бюро адрес моей родственницы, я пешком направилась к ней. Денег на извозчика или такси у меня не оставалось. Идя по улицам города, рассматривая витрины магазинов, видя модниц в ослепительных туалетах, которые неспешно прогуливались по большим бульварам, я чувствовала себя чужой в этом городе.

Франция к тому времени уже оправилась от войны. Люди наслаждались мирной жизнью, не вспоминая о прошлом и не страшась будущего.

– Клэр, кто пришел? – услышала я недовольный голос, доносившийся из столовой. – Скажи, что мы никого не ждем и не принимаем.

– Вы слышали, что сказала хозяйка? Приходите завтра.

– Но… увы… у меня нет возможности… передайте, пожалуйста, что я по личному делу. Пожалуйста! Я совсем ненадолго.

– Как мне доложить о вас, мадемуазель? – спросила молоденькая девушка, с любопытством разглядывая на меня.

– Екатерина Сергеева, – смутившись, представилась я, – я… из России. Дочь Сергея Николаевича Сергеева.

– Подождите тут, – указала мне горничная на низенькую табуретку, стоявшую возле двери.

Через минуту в прихожую вышла достаточно грузная дама средних лет, одетая в домашнее платье по моде начала двадцатых годов. При ее появлении я немедленно встала и, присев в реверансе, замерла, ожидая ее решения: пустить меня в дом или выгнать на улицу.

– Вот уж никак не ожидала увидеть тебя в Париже, девочка, – по-русски промолвила дама спустя какое-то время. – Что ж, проходи в гостиную. Вероятно, у тебя была веская причина побеспокоить меня.

Холодный прием родственницы был предсказуем. Я предполагала, что она вряд ли обрадуется моему приезду.

– Давно ты покинула Россию, девочка? – начала расспросы родственница, строго посмотрев на меня.

– В декабре семнадцатого года, – тихо проговорила я, не поднимая головы.

Тётиному удивлению не было предела.

– Где же ты была все это время? И как родители могли отпустить тебя одну, без няни или гувернантки? Это недопустимо! Что скажут о тебе в обществе? Я обязательно напишу твоему papa об огрехах в воспитании его единственной дочери. Впрочем, я не удивлена. Твой отец всегда отличался самодурством, а его жена, твоя мать, – глупостью.

– Вы не сможете этого сделать, – впервые за время нашего разговора я подняла голову и посмотрела тёте прямо в глаза.

– Как? Почему? Что произошло? – нахмурилась она.

– Моих родителей уже давно нет в живых, мадам. А няня, которая отправилась вместе со мной на корабле в Константинополь, скончалась у меня на руках во время плавания.

Далее тётя потребовала от меня подробного рассказа о моей жизни, начиная с самого рождения и заканчивая моим прибытием в Париж. Она хотела знать все. Во время повествования о моей нелегкой жизни в России и за границей Наталья Ивановна внимательно слушала меня, не проронив ни звука, не перебивала и ни о чем не спрашивала.

Закончив свою печальную повесть, я замолчала. В комнате повисло молчание, которое нарушал только звук проезжавших под окнами машин. Так мы просидели довольно-таки долго. Я не знала, что мне делать дальше: то ли извиниться за причиненное беспокойство, откланяться и уйти, то ли продолжать сидеть и ждать. Вот только чего?

– Значит, у тебя никого не осталось? – наконец промолвила Наталья Ивановна.

– Кроме вас, никого. Но вы не волнуйтесь, я уже ухожу, – поднимаясь со стула, проронила я.

– Ради чего тогда надо было приходить, если не планировала остаться? – заметила тётя недовольным голосом.

– Но… я же вижу, что вы не рады моему приходу.

– Я не рада тому, что меня не удосужились поставить в известность о постигшем семью кузена несчастье. Меня проигнорировали! Обо мне забыли! Полагаю, это в духе твоего отца.

– Папа никогда не упоминал о вас, простите, – потухшим голосом проговорила я.

– Знаю, – помедлив, отозвалась Наталья Ивановна. – Последняя наша встреча была слишком бурной… Столько скверных слов произнесено… Мы любили друг друга… не как брат и сестра. Но твой дед… настоящий деспот… распорядился по-своему, женив сына на твоей матери. Он пообещал оставить все наследство нищим, если сын пойдет против его воли… Твой papa, не имея тогда ничего за душой, сдался в конце концов… Я не смогла смириться с подобным решением и уехала вместе с родными во Францию, где вскоре вышла замуж.

После этого признания я поняла, почему мама не хотела обращаться к родственнице отца за поддержкой, когда мы оказались в бедственном положении. Теперь все вставало на свои места.

– Что ж, уже темнеет, – направляясь к двери, сказала я. – А мне еще надобно найти ночлег.

– Ты нашла его, девочка, – тяжело поднимаясь с кресла и подходя ко мне, ответила тётя. – Здесь отныне твой дом и здесь теперь твоя новая семья. У меня скверный характер, предупреждаю, но уж какой есть. Останешься жить со сварливой тёткой?

Вместо ответа я бросилась ей на шею и расплакалась. После долгих скитаний я обрела наконец тихую гавань, а в лице Натальи Ивановны еще и друга.

Наши дни потекли своим чередом. Мы ходили гулять, читали книги, много разговаривали о литературе, искусстве, новом жанре – кино, посещали театры, модисток, киносалоны, ходили по музеям, ресторанам и модным магазинам. Несмотря на то что тётушка (так она просила себя называть) была довольно грузной, она находила в себе силы ходить вместе со мной по разным интересным местам. Каждый божий день я открывала для себя что-то новое, необычное, чарующее. Признаться, в ту пору, после всех тягот и невзгод, свалившихся на мою голову, я впервые наслаждалась жизнью.

Так прошел месяц, за ним другой. Безусловно, я не хотела сидеть на шее у тётушки, и в один прекрасный солнечный день, когда мы сидели на скамейке Люксембургского сада, я осторожно завела такой разговор:

– Тётушка, мне хотелось бы поговорить с вами, обсудить одно обстоятельство.

– Что случилось, девочка? – нахмурившись, ответила она.

Она продолжала называть меня так, как и в первую нашу встречу.

– Тётушка, – немного замявшись, отозвалась я, – вот уже два месяца, как я живу у вас.

– И что? Тебя что-то не устраивает? Я слишком давлю на тебя?

– О, что вы! – всплеснула руками я. – Как вы можете так говорить? Я каждый день молю за вас Господа, чтобы он дал вам сил… Однако…

– Что «однако»? – Тётя строго поглядела на меня, не понимая, куда я клоню.

– Пришло время подумать о том, чтобы найти мне работу. Я не могу жить за чужой счет. Мне кажется, это неправильно. Вот я и решила спросить у вас разрешения. Вы не против?

– Какая же ты чужая? Ты – моя племянница и единственная наследница. Какие глупости ты говоришь! – отмахнулась от меня тётушка. – Я уж подумала, что произошло что-то серьезное. Полно! Не стоит затевать пустой разговор. Муж оставил мне достаточно денег, чтобы хватило не только на меня, но и на тебя.

– Тем не менее аморально с моей стороны пользоваться вашей добротой, – пытаясь доказать свою правоту, парировала я. – Это ваши деньги. Вы кормите меня, поите, одеваете. Благодаря вам я стала первой модницей Парижа.

– Деточка, – впервые со времени нашего знакомства ласково обратилась ко мне тётя, – а кого мне еще баловать? Мужа у меня нет, детей тоже. Я бесконечно благодарна Богу за то, что Он привел тебя в мой дом. Ты скрашиваешь мои последние дни.

– Тётушка, не говорите так! – взяв ее за руку, ответила я. – За мою короткую жизнь я повидала уже столько смертей, что…

– Хорошо, – прервала меня тётя и поменяла тему разговора: – Допустим, я дам согласие на то, чтобы ты начала работать. Чем бы ты хотела заниматься?

– Я?.. – немного растерявшись, переспросила я. – За четыре года кем я только не работала.

– Да, ты рассказывала мне, девочка, но я считаю, что больше нет никакой необходимости выполнять черную работу. Ты согласна со мной?

– Бесспорно, тётушка, тут вы правы… Возможно, я бы пошла ученицей в мастерскую модистки.

– Что? – возмутилась Наталья Ивановна, побагровев. – Никогда! Никогда дочь моего кузена не будет выставлять напоказ свои прелести.

– Но, тётушка! Это же не обязательно.

– И слушать не желаю… Я и так сгораю от стыда всякий раз, когда вижу на афишах дочку моей старой знакомой по Санкт-Петербургу, которая снимается в… как называется… рекламе чулок. Публично демонстрировать свои ноги! Позор!

– Вы говорите о той девушке с яркой внешностью?

– Да, о ней… И куда ее мать смотрит?

– А вы давно не встречались с вашей знакомой? – задала я вопрос. – Она осталась в России?

– Нет, вот уже пару лет графиня живет в Париже.

– И вы ни разу не увиделись с ней? – изумилась я. – Но почему?

– Я не поддерживаю отношений с эмигрантами, девочка, – поджав губы, надменно произнесла тётя, – и тебе не советую.

В самом деле, за все время моего пребывания у тёти нас не навестил ни один русский. Да и мы встречались только с французскими друзьями тётушки. Исключение составляла княгиня Трубецкая, открывшая дом моды «Тао», который мы часто посещали. Однажды во время откровенного разговора я спросила:

– Тётушка, а почему вы недолюбливаете русских?

– Что за ерунду ты говоришь, девочка? – возмутилась та. – Кто тебе сказал подобную глупость?

– Просто я вижу, как вы меняетесь в лице, когда мы садимся в такси, которым управляет русский.

– Тебе так только кажется, – ушла от ответа тётя.

– Это происходит не только в такси. У княгини Трубецкой, например. Вы всегда делаете вид, что не понимаете посетителей, если они говорят по-русски.

– Хорошо, – сдалась она наконец, – я не буду разуверять тебя в этом, ты права. Да, так оно и есть, я стараюсь избегать встреч с эмигрантами.

– Но разве вы сами…

– Нет, – резко прервала меня тётушка, – я – не беженка. Я не убегала в одном платье из России, бросив все свое имущество. Я добровольно переехала жить в Париж вместе с моими родителями двадцать пять лет назад.

– Вместе с тем чем виноваты эти люди? Они не хотели покидать Родину, обстоятельства вынудили их отказаться от России!

– «Эти люди», как ты выразилась, должны бы не разглагольствовать о фантасмагории революции или о горькой судьбе их многострадальной страны, сидя здесь, в Париже, в дешевых пансионатах или третьеразрядных гостиницах, а отвоевывать право на существование там, в России. Они обязаны были не бежать, а бороться, с оружием в руках защищая Родину от большевистского террора. Эти словоблуды повинны в появлении той заразы, что охватила всю страну. А чем пустомели занимались? Дискутировали? Спорили, кто из них больше любит Россию? Одни разграбили ее, другие пропили, а третьи, так называемая интеллигенция, и вовсе предпочли не вмешиваться в политику, а отсидеться дома. Зато теперь они такие храбрые, такие сильные, такие смелые. Рвутся освободить страну… а как? Как выкорчевать то, что уже дало глубокие корни?..

Тётя разошлась не на шутку, и мне стоило большого труда успокоить ее, тем более что врач запретил ей волноваться.

Во всяком случае, из сказанных ею слов я поняла, что больше всего тётушка ненавидит беженцев из-за снобизма, которым была заражена бо́льшая часть эмигрантов, привыкших на родине повелевать, а здесь оставшихся не у дел. Графские и княжеские титулы для французов ничего не значили, если в твоем кошельке не было ни су, в кармане зияла огромная дыра, а ботинки не чищены.

И тут произошла встреча, которая заставила мой корабль опять пуститься в плавание по бушующему морю. И из этого плавания мне уже не суждено было вернуться обратно.

– О, мадам де Фуа, как же я рад видеть вас, – услышали мы приятный бархатный голос.

Повернув голову в сторону говорившего, я увидела подходившего к нам мужчину, одетого в темное пальто. Он был среднего роста, статен, хотя, на мой взгляд, чуть полноват, с темными, коротко стриженными волосами и голубыми глазами. Настоящий потомок кельтов. На мужественном лице, не лишенном привлекательности, играла легкая улыбка.

– Граф Тюренн, – протянув руку, радушно отозвалась тётя, – вот уж не ожидала увидеть вас здесь. Клотильда рассказывала мне, что вы обосновались в Стокгольме. Право, мне было жаль это слышать, ибо мы лишились приятного общества… Кстати, мсье, позвольте представить вам мою племянницу. Она недавно прибыла в Париж, но уже успела искренне полюбить наш чудный город.

– Бесконечно рад нашему знакомству, – отвечал граф, целуя мне руку и пристально взглянув на меня.

Сказать по правде, в тот миг у меня душа ушла в пятки: столь пронзительно острых и холодных глаз мне никогда не доводилось встречать – полное несоответствие его обходительным манерам и учтивым словам.

– Надеюсь, вы задержитесь на рождественские праздники, мадемуазель? Мне бы хотелось поближе познакомиться с вами.

– Катрин теперь живет со мной, граф. Вы же знаете, что у меня никого нет. Так случилось, что племянница тоже осталась одна. А мне так нужна забота и поддержка.

– О, я уверен, что такая очаровательная барышня сумеет скрасить вашу жизнь… Дамы, окажите мне честь отобедать со мной сегодня вечером.

– О, как это любезно с вашей стороны. Конечно, милый граф. Нам есть о чем поговорить, – сразу же откликнулась тётя на неожиданное приглашение.

– Тогда ровно в четыре тридцать я пришлю за вами машину. После ужина я приглашаю вас в Grand Opera, я как раз забронировал ложу… А может быть, вы хотите посетить «Гетэ-лирик», где все так же царит Карсавина, а афишу рисовал сам Пикассо? Только скажите, и ваше желание будет тотчас же исполнено.

– На ваше усмотрение, дорогой граф, – заулыбалась тётушка, ничуть не смущаясь.

– Тогда до вечера, милые дамы. До скорой встречи!

Элегантно откланявшись, граф Тюренн неспешно удалился.

– Кто этот человек, тётушка? – с любопытством глядя ему вслед, поинтересовалась я.

– О, девочка, – протянула она, закатив глаза, – это не человек, а сам Дьявол. Он вершитель людских судеб сильных мира сего.

– Так зачем же вы согласились на встречу с ним? – поежившись от ее слов, спросила я.

– Граф очень любезный и интересный человек, – рассмеялась Наталья Ивановна, увидев, какое впечатление на меня произвели ее слова. – Господин Тюренн – превосходный собеседник; он умен, образован, галантен. К тому же мы не виделись почти полгода. Ему будет о чем рассказать.

Обед прошел в старейшем ресторане Парижа «Tour d’Argent», который был открыт еще в 1582 году талантливым поваром Рурто.

– Я надеюсь, вам тут понравится, мадам де Фуа, как и вам, мадемуазель, – произнес граф Тюренн, помогая мне и тёте выбраться из авто. – В этом ресторане часто ужинали короли – Генрих III и Генрих IV; последний, кстати, ввел моду на вилки, которые тогда и стали подаваться при сервировке стола.

– Очень мило с вашей стороны, дорогой граф, пригласить нас в столь изысканное место, – опираясь на предложенную Тюренном руку, отозвалась Наталья Ивановна. – Несомненно, мне знаком этот ресторан. Мы с Жаном, мир праху его, частенько обедали тут. Ах, как давно это было… Пойдем, Катюша, полюбуешься видом, который открывается из окон ресторана. Уверена, ты будешь в восторге!.. Катрин – такая утонченная натура, граф…

И действительно, прекрасный вид, открывавшийся из окон ресторана на собор Нотр-Дам, который купался в закатных лучах уходящего солнца, поразил меня. Я не могла оторвать глаз от расстилавшейся передо мной картины.

– Дивный вечер, не правда ли? – заметив мой восторг, сказал граф, слегка улыбнувшись.

– Да, мсье, – отозвалась я, ничуть не смутившись, – Париж не перестает удивлять меня. Приятно открывать для себя каждый день что-то новое, доселе неведомое.

– Что ж, тогда разрешите мне показать вам подлинный, а не туристический Париж, – предложил себя в качестве гида граф.

– Может быть, – неопределенно ответила я, пристально поглядев ему прямо в глаза.

Да, эти глаза… Сколько в них было силы и ума, но еще больше жестокости.

– Вы прирожденный дипломат, мадемуазель, – рассмеялся Тюренн. – Обычно женщины сразу говорят мне «да».

– Русские барышни воспитаны по-другому, милый граф, – лукаво взглянув на него, проговорила тётушка. – Правда, не все. Но смею вас заверить, Катрин – истинная аристократка.

– Я почувствовал это с первой минуты нашего знакомства… Так что вам предложить, милые дамы? Вы, мадам, естественно, знаете меню, которое не менялось уже… уже даже не вспомню с какого года; по-моему, с конца девятнадцатого века… но вот для мадемуазель тут все внове. Вы позволите что-то посоветовать?

– Что ж, извольте, – улыбнувшись, произнесла я. – Полностью полагаюсь на ваш вкус, граф.

– Благодарю, тем не менее я хотел бы узнать ВАШ вкус… Впрочем, не будем торопить события… Итак, – он развернул меню и стал читать, – начнем с оригинального фирменного блюда, которое вы можете попробовать только здесь, – например, жаренной особым способом утки. Сразу могу сказать, что, попробовав ее единожды, в дальнейшем вы будете заказывать только это блюдо. Оно подается для двоих, поэтому если вы решитесь последовать моему совету, то я составлю вам компанию. Значит, утка… Что еще я могу порекомендовать? Здесь есть также королевский лангуст с белой масляной заправкой, с гарниром из фасоли, двух видов тыквы и бекона; припущенные морские гребешки с икрой, приправленные белым шоколадом и маслом омара. На десерт я бы посоветовал грушу «Шарпини», глазированную кофейной карамелью. Она подается с трюфелем и шоколадом. Изысканное и очень вкусное блюдо.

– Вы правы, я ничего не пробовала из перечисленных блюд, – немного растерялась я, но, взяв себя в руки, продолжила: – Тогда я все-таки воспользуюсь вашим советом и закажу жареную утку. К тому же компаньон у меня уже нашелся. – Тут я посмотрела на графа и рассмеялась.

И хотя тётя уже успела рассказать мне о том, что Ренард Тюренн – одна из самых странных и загадочных фигур в европейской политике, мне он показался открытым и простым в общении человеком. Между нами сразу установилась некая связь. Я даже не могу объяснить, какого рода это была связь. Рядом с ним я чувствовала себя свободной и непосредственной. И даже его пристальный взгляд, от которого леденели многие политики и влиятельные люди, не пугал меня. Нет, наши взаимоотношения нельзя было назвать любовью с первого взгляда. Просто мне было с ним интересно: он много знал, поездил по свету, обладал тонким чувством юмора. С ним я почувствовала себя в безопасности, а в то время большего мне было и не нужно.

После обеда тётя, сославшись на головную боль, уехала домой, а мы отправились в театр. Граф был известной личностью, поэтому его появление в ложе с незнакомкой вызвало большой интерес. Нас разглядывали и обсуждали. В тот вечер на сцену смотрели только мы. По крайней мере, так мне сказала тётушка на следующий день. Слухи о том, что у самого завидного жениха Европы появилась возлюбленная, быстро разнеслись по Парижу.

Через два дня меня разбудил стук в дверь.

– Мадемуазель, désolé de vous déranger[33], но у нас посетитель. Он очень хочет видеть вас, – раздвигая шторы в моей спальне, проговорила Клэр.

– Ничего страшного… Сколько сейчас времени?

– Около восьми утра, мадемуазель.

– Кого могло занести к нам в столь ранний час? – пробормотала я и начала приводить себя в порядок.

Наскоро умывшись, причесавшись и одевшись в домашнее платье, я вышла в гостиную, в которой, к моему глубокому изумлению, обнаружила графа Тюренна.

– Доброе утро, мсье, – поприветствовала его я. – Никак не ожидала увидеть вас так рано. Что-то произошло? Я могу чем-то помочь?

Но граф не отвечал. В то утро Ренард выглядел совсем иначе: он потерял привычное красноречие. Не было и обычной легкой улыбки на осунувшемся лице, еще, впрочем, не потерявшем своей привлекательности. Покрасневшие глаза, правда, говорили о том, что граф провел бессонную ночь. Я встревожилась не на шутку. Подойдя к стоявшему посреди комнаты мужчине, я пристально поглядела на него.

– Что с вами, мсье? – поинтересовалась я. – Вас что-то тревожит?

Он как-то странно поглядел на меня, но вслед за тем схватил мои руки и прижал их к своей груди.

– Катрин, вы будете моей женой? – внезапно выдохнул он.

От неожиданности я потеряла дар речи. Я была настолько поражена, что несколько секунд не могла даже пошевелиться. Мысли путались в голове, а сердце бешено колотилось в груди.

– Не молчите, прошу вас. Я должен знать ответ: вы выйдете за меня замуж?

– Н-но, граф, – поборов смущение, наконец выдавила я, – признаюсь, ваше предложение прозвучало словно гром среди ясного неба. Мы только познакомились… а вы сразу делаете мне предложение.

– Иногда достаточно взглянуть на человека лишь раз, чтобы понять, что именно он – твоя половинка. Там, в саду, я осознал это, еще не заговорив с вашей тётей. Именно словно гром среди ясного неба, как вы образно выразились.

– Странно, – медленно отстраняясь, произнесла я.

Молча пройдясь по комнате, я остановилась возле окна и выглянула на улицу. Стояла сумрачная сырая погода. Туман заволакивал бесчисленные полукруглые графитовые крыши города, мансарды, парки и бульвары. В то воскресное утро на улочках Парижа было тихо и пустынно. Город не торопился просыпаться.

– Катрин, вы не ответили мне, – после продолжительной паузы опять начал граф. – Почему вы молчите? Я не нравлюсь вам?.. Да, я знаю, что намного старше вас, впрочем, разве возраст имеет значение?

– Меня не смущает ваш возраст, – медленно промолвила я, – но настораживает ваш образ жизни. Ваша жизнь обросла слухами и легендами. И я не знаю, во что и кому верить.

– Верьте только мне, Катрин, и ничего не бойтесь, – подойдя ко мне, произнес Тюренн. – Я не романтик, так как слишком хорошо знаю жизнь, но все же даю слово, что вы никогда не пожалеете о том, что согласились стать моей женой.

За свою короткую жизнь я уже столько пережила, что устала бояться. Напротив, мне вдруг стало интересно узнать обо всех «тайнах Мадридского двора». Поэтому я дала согласие, огорошив тётю своим решением. В канун Нового года мы поженились, а после русского Рождества обвенчались (на этом настояла тётушка).

Жизнь потекла своим чередом, без бурных страстей и ярких эмоций. Как бы то ни было, но меня она полностью устраивала. Муж часто бывал в разъездах, на заседаниях, на каких-то встречах. Оценив мой ум по достоинству, Ренард начал приглашать и меня на мероприятия, где доводилось встречаться с большим количеством интересных людей. Конечно же, я не забывала и о тёте, которой с каждым днем становилось все хуже и хуже. Болезнь, снедавшая ее уже более трех лет, внезапно начала прогрессировать, и через полгода после нашей свадьбы тетушка скончалась. Смерть опять напомнила мне о себе…

Как я уже упоминала, я не сталкивалась с русскими эмигрантами. Вначале против этого общения высказалась тётушка, а я не стала ей противоречить.

Сама же я впоследствии не инициировала встреч с людьми, жившими в основном в кварталах Пасси и Ривгош, на левом берегу «их Невки», как беженцы из России называли Сену. Те кварталы редко посещали французы, которые не вмешивались в дела и уклад жизни пестрой эмигрантской среды, где сосуществовали бывшие министры, генералы, казаки, разорившиеся промышленники и помещики, инспекторы и преподаватели гимназий, ученые и священнослужители. Со временем у них появились свои клубы, газеты, рестораны, магазины, больницы, культурные центры, университеты и даже партии.

Чем яростнее и агрессивнее вела себя новая власть в России, тем больше людей съезжалось во французскую столицу. По прибытии в Париж беженцы должны были зарегистрироваться в посольстве, расположенном на la rue de Grenelle, двенадцать. Консулом тогда был Леонтий Дмитриевич Кандауров (хотя формально он не имел права занимать этот пост, так как Российской империи тогда уже не существовало). Этот деятельный человек с решительным выражением лица, саркастической улыбкой и пронзительным взглядом старался сделать для соотечественников все что мог, выписывая им справки и разрешения на работу. Но вскоре посольство закрылось, и появилось новое, представлявшее интересы молодой Страны Советов.

– Катрин, – как-то вечером после ужина сообщил мне муж, – завтра будет открытие выставки одного русского художника, Марка Шагала, в арт-галерее Rue Laffitte.

– Ты говоришь о галерее того самого Амбруаза Воллара? – спросила я. – Я давно хотела познакомиться с ним, впрочем, как и с самим художником. Разве мастер в Париже?

– Да, уже почти полтора года. Он приехал вместе с семьей по приглашению господина Воллара.

– Странно, я почему-то не знала об этом. Видимо, потому, что не поддерживаю связи с русским миром.

– И меня это удивляет, Катрин, – улыбнувшись, отозвался Ренард. – Неужели ты не тоскуешь по Родине?

– Ну да, естественно, ностальгия сейчас в моде, – усмехнулась я, – но все же я трезво оцениваю положение, в отличие от тех эмигрантов, которые надеются когда-нибудь вернуться в тот, привычный, мир. Они не понимают, что из этого ничего не выйдет!

– Ты так считаешь? – прищурившись, спросил муж. – Интересно, почему? Создаются союзы, партии, которые выступают против советской власти.

– И что они нам дают? Одна болтовня до хрипоты, – передернув плечами, отозвалась я. – Союзники предали всех: и Деникина, и Врангеля, и Колчака, и Краснова, и Юденича. Россию не вернуть. И только трезвые умы понимают всю горечь сложившегося положения.

– Ты так сильно ненавидишь Россию, Катрин? – внимательно посмотрев на меня, спросил муж.

– Я? – смерив его взглядом, ответила я вопросом на вопрос. – Кто тебе сказал? Нет, я люблю мою Родину, ТУ родину, которую мы потеряли. Не новую… Оставим эту тему. Ты хочешь, чтобы я пошла вместе с тобой на выставку?

– Доставь мне такое удовольствие, – поцеловав мне руку, вымолвил Ренард. – Там будет множество интересных людей, с которыми хотелось бы завязать знакомство.

– Иначе и быть не может, – усмехнулась я.

К тому времени я уже знала, кем был мой муж на самом деле. Я не стану раскрывать на страницах дневника тайны графа Тюренна, поскольку не имею на это никакого права. Это не мои тайны. Вместе с тем скажу, что слова моей тёти подтвердились: Ренард – самая загадочная и неоднозначная фигура в обществе. Он умен, остроумен, влиятелен и к тому же прекрасный собеседник. Его заслуги высоко оценены не только во Франции, но и за ее пределами…

Так как я тоже была не глупа, то муж частенько обращался ко мне за помощью, особенно если незнакомец, с которым хотел познакомиться граф, был мужчиной. Признаюсь, я далеко не красавица: что правда, то правда, но, как выразился один наш общий знакомый, обладаю неким шармом. «Граф, вы правильно заметили, что многие женщины стремятся завоевать мужчин красотой, – проронил собеседник мужа во время одного разговора. – Для этого они наносят макияж, делают модную прическу. Но уверен, что вы со мной согласитесь, если я скажу, что мы, мужчины, не можем забыть только ту женщину, которая обладает не внешним, а внутренним притяжением, неким магнетизмом. И вам повезло встретить такую женщину»…

На следующий день муж заехал за мной в половине седьмого вечера, и мы вместе отправились в галерею господина Воллара, ставшую центром парижского рынка современного искусства. Здесь проходили крупные выставки Мане, Гогена, Сезанна, Матисса, была организована первая посмертная выставка Ван Гога. Можно с уверенностью сказать, что Воллар открыл для мира этих мастеров, за что общество прощало ему некоторые слабости.

– Добро пожаловать на наш островок великого искусства! – встречая нас у дверей, проговорил господин Воллар. – Графиня, граф, прошу вас! Мы ждали только вас.

Сказать, что владелец галереи был крайне неприятным человеком, – значит, не сказать ничего. Резкий, грубый, бесцеремонный человек, никогда не смотревший собеседнику в глаза, – вот такое впечатление составила я о мсье Волларе после нескольких минут общения с этим самым циничным, но и самым дальновидным бизнесменом своего времени.

– Как вам удалось создать такую прекрасную галерею, дорогой друг? – поинтересовался муж. – Признайтесь: вы в прошлом ограбили банк или получили крупное наследство.

– Ни то ни другое, – усмехнулся Воллар. – Первое слишком примитивно, второе – нереально. У меня нет богатых родственников. Тем не менее я и моя галерея процветаем.

– Но каким образом? – обратилась я к собеседнику. – Раскройте секрет вашего успеха.

– О, дорогая графиня, – рассмеялся он, – никакого секрета. Я просто придерживаюсь девиза: «Покупай дешево – продавай дорого». Вот и все.

– Как просто, – ответила я.

– На первый взгляд да… А, графиня, граф, позвольте представить вам одну из моих лучших клиенток: Гертруду Стайн, американскую писательницу и пропагандистку литературы. Если вы пишете стихи или прозу, то вам будет интересно побывать на одном из ее литературных вечеров… Госпожа Стайн, вот тот загадочный человек, о котором судачит вся Европа… Позвольте представить вам графа и графиню Тюренн.

– О, как я рада нашему знакомству. Я надеюсь, вы уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени? Я столько наслышана о вас…

– Обязательно, мадам, но если позволите, то чуть позже, – прервал ее Воллар, церемонно раскланиваясь – Мне бы хотелось представить моих дорогих гостей еще нескольким людям.

– О, без вопросов, – улыбнулась Гертруда, – у нас будет еще время пообщаться.

После этого господин Воллар подвел нас к группе людей, среди которых был и сам Шагал. Обменявшись любезностями (на большее не хватило времени, потому что пора было открывать выставку), мы отошли в сторону. Вдруг Ренард наклонился ко мне и сказал:

– Катрин, ты видишь вон того человека? Посмотри, он стоит рядом с новым русским послом господином Марковым. Интересно, кто он?

Я поглядела в ту сторону, куда показывал муж. На противоположной стороне зала, возле окна, вполоборота к нам стоял плотный темноволосый мужчина, чуть выше среднего роста, одетый в серый костюм.

– Мне кажется, я где-то его видела, – шепнула я Ренарду, – вот только не могу вспомнить, где.

– Судя по всему, он – русский.

– Почему ты так решил?

– Ну, хотя бы по его манерам и неумению одеваться. Бросившие оружие комиссары пока еще не приобрели европейского лоска.

– Ты хотел бы с ним познакомиться? – взглянув на Тюренна, осведомилась я.

– Я бы не прочь… а, они тоже проявляют к нам интерес, – заметил муж, увидевший, как господин Марков показывает на нас. – Очень кстати, что ни говори.

Но едва мужчина повернулся в нашу сторону, как я сразу же узнала его. «Настоящая выдра», – подумала я, и все внутри похолодело. Моя догадка подтвердилась. Незнакомец оказался тем самым человеком, который убил моего первого мужа без суда и следствия, а потом едва не изнасиловал меня. Благодаря ему мне пришлось пройти нелегкий путь. Да, вне всякого сомнения, рядом с послом стоял мой страшный сон наяву!

– Господин граф, графиня, – обратился к нам Марков, – какая неожиданная встреча. Не знал, что столь серьезный человек, как вы, увлекается русской живописью. Мне всегда казалось, что вы больше любите русскую политику.

– Одно другому не мешает, господин посол. Вы ведь тоже здесь.

– О, но тут совсем другое дело. Марк Шагал – советский художник. И мне приятно, что его искусство высоко оценено здесь, в Париже… Да, кстати, разрешите представить вам ответственного работника нашей миссии Сергея Владимировича Семенова… господин Тюренн и его супруга, мадам Тюренн. К сожалению, товарищ Семенов не владеет языком, поэтому я буду вашим переводчиком.

– Рад познакомиться, – слегка пожав протянутую руку, отозвался граф по-русски.

Он внимательно вглядывался в мужчину, оценивая и изучая его. Что касается меня, то я призвала Господа и небеса в помощь, чтобы не наброситься на убийцу моего Николя. Равнодушно смерив его взглядом, я тоже что-то пробормотала в знак приветствия.

– Товарищ Тюренн знает русский? – удивился Сергей Владимирович.

– Совсем немного, – улыбнулся граф, – у меня хороший учитель в лице моей супруги.

– Мадам Тюренн – наша соотечественница, Сергей, – проговорил господин Марков.

– Да? Я бы никогда не догадался… Хотя, нет, догадался бы, если бы увидел вас на улице, в простом платье, а не в ослепительном блеске бриллиантов.

– Это еще почему? – спросила я, похолодев от мысли, что мужчина узнал меня.

– Только в России живут такие красивые женщины, – откликнулся тот, нагло рассматривая меня.

– Благодарю вас за комплимент, – по-русски произнесла я.

У меня отлегло от сердца. «Слава Богу, он не узнал меня, – подумала я. – Правда, прошло больше шести лет, да и я порядком изменилась… К тому же мы встречались с ним всего пару раз: один – на перроне, а там было темно, а второй – в его кабинете, к этому моменту Семенов был уже пьян… Господи! Дай мне сил сохранить спокойствие!»

– Господин граф, – сказал посол, – вы позволите задать вам несколько вопросов наедине? Графиня, простите меня, но я на несколько минут украду вашего мужа.

– Только верните его, господин Марков, – с улыбкой отозвалась я, кивнув в знак согласия.

– И давно вы в Париже? – спросила я, оставшись наедине с врагом.

Нужно было как-то поддерживать разговор.

– С месяц торчу здесь, – отозвался Сергей Владимирович.

С возрастом его речь стала еще более грубой, а манеры – развязными.

– Уже успели познакомиться с нашими достопримечательностями?

– А они уже стали «вашими»? – ехидно заметил Семенов. – Сколько вы тут живете… между прочим, как вас величать? «Графиней» как-то язык не поворачивается.

– Екатерина Алексеевна, – спокойно произнесла я, взглянув на собеседника.

– Ясно… так сколько вы тут живете? Сбежали от революции? Не по душе наши новые порядки?

– Нет, я приехала в Европу намного раньше, после смерти родных. А в Париже с 1923 года. Моя тётушка, семья которой перебралась во Францию еще в конце девятнадцатого века, сильно заболела и попросила меня стать ее сиделкой. Совсем недавно ее не стало.

– Понятно… и как живется? Домой не тянет?

– Вы про ностальгию? Нет, у меня в России никого нет, поэтому некуда и не к кому возвращаться. А здесь муж…

– А что он за человек? Мне говорили – темная лошадка, – прервав меня, задал вопрос Сергей Владимирович.

– Ну что вы. – Улыбка едва тронула мои губы. – Ренард – словно стекло… Чист и прозрачен… Простите, я не вправе обсуждать его дела.

– Мне бы хотелось поближе с ним познакомиться, не устроите встречу?

– Что ж, наш дом открыт для вас… Скажем, завтра в шесть. Вас устроит?

– Да, договорились. Адресок дадите?

– Ренард оставит вам свою визитку. До встречи, господин Семенов.

– Товарищ Семенов, – поправил меня Сергей Владимирович. – Это у вас тут одни господа… мы же, рабочий класс, предпочитаем…

– Но мы в Париже, – осадила я его, смерив холодным взглядом. – Этот город живет по своим правилам.

– Тогда, может быть, вы составите мне компанию?

– Простите?.. – не поняла я.

– Я говорю, может, покажете мне ваш «чудный город», – развязным тоном произнес собеседник.

Я еле сдержалась, чтобы не поставить наглеца на место. В ту минуту я уже понимала: судьба неспроста свела нас вновь. Поэтому, собрав всю волю в кулак, я любезно согласилась показать убийце Николя Париж.

– Я совершенно не понимаю, чего ради ты согласилась сопровождать госпо… товарища Семенова, Катрин, – возмущенно сказал Ренард после того, как Сергей Владимирович покинул нас, сославшись на срочные дела. – Если ему так захотелось осмотреть город, то пусть наймет гида.

Встреча мужа с русским разведчиком, как мне немного погодя рассказал Ренард, носила формальный характер. Мужчины прощупывали друг друга, гадая, какую выгоду они могут извлечь из знакомства. Я участвовала в разговоре только в качестве переводчицы.

– Ты понимаешь, они пытаются найти предателей, тех, кто будет сотрудничать с ними.

– Вне всякого сомнения, – спокойно проговорила я. – Они ищут наивных простачков, которые верят в «прощение», которое обещает им новая власть.

– Но при чем тут я? Я – не русский…

– …при всем том ты представляешь огромный интерес для них, поскольку в твоих руках сосредоточена огромная политическая власть.

– Не преувеличивай, – усмехнулся Тюренн.

– Я преуменьшаю, милый, – рассмеявшись, ответила я.

– А я вижу, ты прекрасно осведомлена в моих делах.

– Очень поверхностно, но этих знаний достаточно, чтобы получить представление о реальной картине.

– Ты необычайно умна, Катрин.

– Нет, отнюдь, просто я хорошо умею слушать, – поцеловав мужа в щеку, проговорила я и вышла из комнаты.

В течение следующих нескольких недель мы довольно-таки часто встречались с товарищем Семеновым. Это могло бы показаться странным, но к тому времени у меня в голове созрел план, только я никак не могла приступить к его реализации, ибо Сергей Владимирович оказался далеко не простым человеком. Он был чрезвычайно осторожен, предпочитая слушать, а не говорить, хотя иногда, как бы невзначай, Семенов задавал каверзные вопросы. Я, сохраняя внешнее спокойствие, отвечала на них с непринужденной простотой, делая вид, что не вижу подвоха. Мы говорили на разные темы, правда, в итоге всегда все сводилось к классовой борьбе и эксплуатации бедняков.

Я не буду подробно излагать наши беседы, они не имеют никакого отношения к последующим событиям. Перепробовав все средства, чтобы выведать у Семенова нужные мне сведения, я решилась прибегнуть к крайним мерам. Мне до сих пор стыдно и совестно перед мужем. Но в то время я хотела только одного: узнать имена убийц и отомстить!

«Перейдя Рубикон, я осознавала, что обратной дороги не будет. Мне предстояло пройти предначертанный путь – таково было мое предназначение. Именно для этого я выжила, я выстояла, я прошла через годы лишений, голода и страха. Мне предстояло стать орудием возмездия, пусть даже ценой собственной жизни.

Итак, я стала любовницей убийцы моего первого мужа. Было ли мне совестно перед Ренардом из-за того, что я обманула его доверие? Да, не проходило ни дня, когда бы я не сожалела о произошедшем. Стыд снедал меня, поэтому я постепенно стала отдаляться от мужа. Вначале он ничего не понял, да и политическая ситуация в Европе начала ухудшаться, и Тюренн полностью окунулся в работу. Но потом… да и потом муж так ничего и не заподозрил».

Комиссар продолжал читать повествование графини, все глубже и глубже погружаясь в обстоятельства дела.

– Так, стоп, – оторвавшись от блокнота, проговорил Вилар вслух. – Значит, убитая не допускает мысли ни о подозрениях мужа, ни о слежке с его стороны. Возможно, так оно и было на самом деле. Граф не догадывался ни о чем. Вместе с тем укрыться от посторонних глаз здесь, в Париже, не так-то просто. В любом случае частое появление на публике в сопровождении русского разведчика могло породить толки, сплетни, которые не могли не долететь до ушей Тюренна. И тогда он нанял частного детектива, установившего связь между графиней и товарищем Семеновым. И тут, конечно, в нем взыграла кровь: как же его, графа, променяли на какого-то le clochard[34]. Что ж, обманутого мужа можно понять. Кому понравится быть le cocu[35].

Комиссар отложил дневник и поднял трубку телефона:

– Дидье, ты? Сделай для меня кое-что… Обзвони все конторы, занимающиеся частным сыском. Что-то мне подсказывает, что наш муженек нанял сыщика, чтобы следить за своей женой.

– У вас есть доказательства, шеф?

– Нет… пока нет. Но зато есть подтверждение того, что графиня все-таки изменяла мужу.

– Да вы что! Откуда вы узнали, если не секрет?

– Только благодаря тебе, точнее, твоему яблоку, будь оно неладно.

– Что-то я не пойму вас, – растерялся инспектор на другом конце провода. – При чем тут я и яблоко?

– Ну как при чем? Это же ты, вечно жующей человек, нашел тот тайник, доставая треклятое яблоко из-под кровати… ну, дневник графини! Какой ты несообразительный!

– А-а, – протянул Дидье, наконец-то осознавший, о чем идет речь. – Прямо так и сказали бы, шеф… Неужели она призналась?

– Да, признание графини записано и может послужить доказательством виновности графа Тюренна.

– Так чего тянуть резину? Давайте сообщим об этом префекту.

– Нет, – не согласился Вилар. – Не будем торопиться. У меня есть еще время, чтобы дочитать записи графини.

– Да для чего читать заметки томной дамы, изливающей душу?

– Я бы не был столь категоричен, – хмыкнул комиссар.

– Шеф, я не узнаю вас, – удивился Дидье. – Неужели вы читаете дневник с удовольствием? Признаться, я не ожидал от вас подобного.

– Пока сам не прочтешь, не поймешь.

– Ой, вот только не заставляйте меня читать эти бредни, господин комиссар, – взмолился Дидье. – Пожалейте меня, пожалуйста.

– Тогда не осуждай других, мой мальчик… Так, за работу, нечего тут разглагольствовать… Обзвони все конторы… Хотя вот о чем я сейчас подумал. Вероятней всего, граф назвал вымышленное имя, поэтому сделай так: возьми пару полицейских и обойдите детективов. Так будет вернее. Фотография графа у тебя есть. Действуй!

– Слушаюсь, шеф.

– И доложи мне о результатах незамедлительно.

– Есть, господин комиссар!

Повесив трубку, Вилар взял бокал вина (жена все же положила бутылку его любимого вина вместе с пирогом и ветчиной) и сделал несколько глотков. Как же он устал! Раньше сутками не спал, и все сходило с рук. А сейчас?

– Не пора ли на покой? – пробормотал он, опять беря в руки дневник Екатерины Сергеевны.

«Несмотря на то что Семенов был увлечен мною (бесспорно, его грела мысль, что он уломал и уложил в постель даму из высшего света), я долго не могла добиться нужного результата. Сергей был подозрителен и всегда настороже, даже во время любовных игр, не доверяя никому, даже самому себе, – так мне порой казалось. Пил мой враг умеренно, по крайней мере, в обществе и при мне. Старался больше слушать, нежели говорить. В Париже в то время стало неспокойно. Ходили слухи о том, что великий князь Николай Николаевич-младший[36], приехавший с юга Франции и поселившийся в замке Шуаньи, что в двадцати километрах от города, принял общее руководство русской военной организацией – Русским общевоинским союзом (РОВС). Эта новость дала надежду тем, кто мечтал вернуться в родную Россию не раскаявшимся врагом советской власти (так делали некоторые люди, и их на родине ждали арест, ссылка или даже расстрел), а триумфаторами. Среди некоторых групп эмигрантов великий князь считался даже претендентом на российский престол как самый старший представитель династии.

– Какая жалость, что ты не поддерживаешь отношений с эмигрантами, – сказал как-то Сергей, сидя на кровати в дешевом номере одной из гостиниц в районе Булонь-Бианкур.

Вне всякого сомнения, встречаться в людных местах в центре Парижа мы не могли, потому что благодаря мужу я стала заметной фигурой в обществе. Здесь же, в рабочей коммуне, меня никто не знал и я не опасалась быть узнанной.

– Это еще почему? – одеваясь, спросила я, втайне взбешенная тем, что мне приходится делить ложе с человеком, на руках которого была кровь моего Николя.

– Ну как почему? Глупая! Через тебя я смог бы добывать сведения о заговорах.

– Хм, – злобно посмотрев на него, ответила я, – ты предлагаешь мне работать на советскую разведку?

– Да, а почему нет? – развел руками Семенов. – Ты сообразительна, недурна собой, умеешь расположить к себе людей… Идеальная разведчица. К тому же, если твои данные будут полезны руководству, я смогу ходатайствовать о твоем помиловании.

– Что это значит? – резко обернувшись, спросила я.

– Когда мы вернемся в Россию, то тебя могут арестовать. А если ты принесешь пользу Родине, то тебя простят.

– Кто тебе сказал, что я хочу вернуться домой?

– А разве ты не поедешь со мной?

– Я? Может быть, ты подзабыл, но я в некотором роде замужем.

– Ты называешь мужем того напыщенного гуся? – расхохотался Сергей.

Я была готова убить Семенова за нахальство и самоуверенность.

– Не смеши меня. Да на что он годится? Уверен, что как мужик муженек твой – полное ничтожество. То ли дело мы, русские… тебе же со мной хорошо, детка?

Он буквально набросился на меня, порвав на груди блузку. В ту минуту перед моими глазами возник образ вонючего, побагровевшего от возбуждения и вина человека, который едва не изнасиловал меня тогда, в далеком 1917 году. Но сейчас не было у меня защитницы в лице той бабушки, поэтому насильника ничто не остановило…

На душе было противно и мерзко. Когда все закончилось, я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Мне казалось, что меня вымарали в грязи, поэтому хотелось убежать, залезть в ванну и смыть с себя скверну.

– Ну как, тебе понравилось? – самодовольно спросил меня Семенов, отдышавшись.

Как же я боялась в тот миг потерять самообладание! Сжав кулаки и закрыв глаза, я сделала глубокий вздох. Затем повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, ответила:

– Да, мне нравятся не худосочные интеллигенты, а настоящие сильные мужчины. Мужчины, которые готовы на все: на решительные поступки, на безжалостные действия. Мне нравятся те, которые могут без колебаний убить человека (за дело, бесспорно, и во имя дела!) и не сожалеть об этом деянии…

Чем дальше я говорила, тем сильнее расширялись глаза Семенова. Он был ошеломлен моими словами.

– А ты мог бы убить человека? – как бы невзначай спросила я.

– Я? – с изумлением вымолвил тот. – Ну, были случаи на фронте… Там либо ты, либо тебя. Контра была хитрая, исподтишка норовила тебя пристрелить. Так мы ее перехитрили. Выбили вражину с советских земель. Помню, под Одессой была одна заварушка. Окружили нас да давай из пулеметов строчить. Комиссар наш – ух, умен был… – взял и поджег сушняк. Дыму! Конец лета был, солнце иссушило поля… Как горело! Ветер пожар еще пуще раздувает, да все в сторону белых. Те видят: плохо дело, да давай выскакивать из окопов. Тут мы и положили их! Следом ходили, добивали: кого штыком, кому пулю в голову. Лично я штук двадцать порешил, а под конец одного генерала хлопнул. Живучим, гад, оказался. Пять пуль в него всадил, а он все смотрит на меня да смотрит… Ух, вражина!

Если бы у меня в руках тогда оказался пистолет, я пристрелила бы Семенова без зазрения совести – такой во мне вскипел гнев от услышанного. Но я понимала: если убью его сейчас, то не смогу выведать имена его подельников, бывших с ним в ту злополучную ночь на станции, поэтому только кивала поощрительно.

– Да… какие славные были тогда времена, – растянувшись на кровати, обронил Сергей. – Скучаю по ним.

– Ну-у, – протянула я, почувствовав, что настал именно тот момент, которого я ждала с первой минуты нашей встречи на выставке Шагала, – это война. На войне ты обороняешься, защищая свою жизнь. Иначе сам рискуешь стать жертвой.

– Да, именно так.

– А вот смог бы ты убить человека, находящегося в твоей власти? Человека безоружного, который стоит перед тобой и молит о пощаде?

Семенов как-то странно посмотрел на меня и отвернулся. Он молчал довольно-таки долго. Я уже пожалела о том, что решилась затронуть эту тему. Но затем, откашлявшись, ответил:

– Да уж, детка. Ну и вопросы ты задаешь… Вот уж не ожидал услышать от барышни…

– Так смог бы?.. – перебила его я.

Он повернулся ко мне и, усмехнувшись, проговорил:

– Ну, не буду хвастаться, а был у меня такой случай. Давным-давно… впрочем, как давно? Осенью семнадцатого года. Ну да, все правильно, только-только грянула великая революция.

– И что же произошло тогда? – внутренне холодея, спросила я.

– Возглавлял я тогда небольшой отряд. Бойцы эти сбежали с фронта и маялись без дела. Я их и зацепил. В то время я сам примкнул к Петроградскому совету, почувствовав, куда ветер дует. Вот мы и оказались в ту ночь на станции под Петроградом. Холодный был вечер, морозный. Выпал уже первый снег, зябко было. Спасала только бормотуха, которую одна старуха делала. Шибко мы тяпнули тогда: надо ж было как-то согреться, поджидая поезд…

…Я навсегда запомнила перекошенные физиономии пьяных солдат. Меня до сих пор бросает в дрожь от воспоминаний о них…

– Прибывает поезд на станцию, значит. Отправил я по вагонам моих солдатиков. Приказ у нас был: найти вражеские элементы и обезвредить их. Как сейчас помню, проводник один больно упрямый попался, не хотел пускать в вагон. Так мои ребятушки быстро с ним покончили. Заходим мы в вагон, проверяем документики. Немного погодя смотрю, один интеллигентишка сидит и бабенка с ним рядом. Не понравился он мне сразу! Вроде мужик ничем и не отличался от остальных, но с души от него воротило. Честное слово! Уж больно безразличный, гад… равнодушный вроде такой. Ссадили мы его с поезда, а молодуха его за нами, дуреха, увязалась. Истерику устроила, с кулаками полезла. Ну, пришлось Петро… товарищ мой… ее утихомирить.

– Вы убили ее? – ровным голосом спросила я.

– Во дает, – усмехнулся Семенов. – Что за женщина! Даже голос не дрогнул. А могла бы заохать, заахать, а то, глядишь, и в обморок упасть. Что б я тогда делал? Нюхательной соли-то нет… Эх, тебе точно домой пора. Таких, как ты… ну, со стальными нервами… у нас очень ценят.

– Так убили?

– Да на что? Приложил ее Петро пару раз, она не ты, сразу обмякла.

Трудно передать словами, что творилось у меня на душе. Чем дальше он рассказывал, тем явственнее я вспоминала ту ночь на перроне. От всколыхнувшихся переживаний меня начало знобить.

– Ба! Ты чего это затряслась? Замерзла? – с удивлением посмотрел на меня Сергей. – Давай, я тебя плотнее укрою и принесу горячего чаю.

– Нет-нет, – поспешно отказалась я, боясь, что Семенов потом свернет столь долгожданный разговор. – Одеяла более чем достаточно. Закрой форточку, на улице похолодало. Не лето уж.

– Это точно, – согласился со мной мужчина, прикрыв окно. – Так на чем я остановился?

– Петро… так ты, по-моему, его назвал… ударил пленницу… А что было потом?

– Потом… точно уж не помню, с чего началась потасовка. Помню только наглое, спокойное лицо хлыща, глядевшего на меня. Уф! А глаза? Видела бы ты эти глаза!

«Я видела, я знаю, – подумала я. – Это были самые прекрасные глаза на свете. Боже! Я бы отдала все: свою жизнь, свою душу, – лишь бы увидеть Николя еще хоть разочек краешком глаза».

– Этот уверенный взгляд меня взбесил! Но все ж не мог я при подчиненных взять да и пристрелить его без суда, хоть мне и хотелось, – продолжал наслаждаться воспоминаниями Семенов. – Но помог случай. Не зря-таки он не понравился мне с первого взгляда.

– Что же случилось? – невинным голосом поинтересовалась я.

– Ты представляешь, в подкладке пальто у этой гниды оказались письма, адресованные… ты не поверишь кому!

– Даже не представляю, – пожала плечами я.

– Самому Керенскому! – с торжеством произнес Сергей. – Ты представляешь, что письма значили для революции? Я впоследствии прочел их. Прибудь курьер с ними на неделю раньше, и никакой революции не было бы!

– Почему?

– А тогда провели бы Учредительное собрание и приняли бы необходимые для усмирения народа законы. И уж никто не пошел бы за нами.

«Значит, мы опоздали… опоздали. Прибыли бы вовремя, и ничего такого не случилось бы. Керенский и верные ему люди предотвратили бы катастрофу. Впрочем, не знаю, что было бы дальше, но по крайней мере Николя был бы жив… Мы просто опоздали!»

– О чем ты задумалась?

– Да так… ни о чем. И что произошло с тем… курьером?

– Я убил его, выстрелив в голову, – победоносно проговорил Семенов. – Как сейчас, вижу кровь, которая брызнула во все стороны.

Я застонала, не в силах дальше слушать.

– Что случилось? – насторожился Сергей.

– Все-таки тебе придется принести мне чай… Сделаешь? Никак не могу согреться.

Оставшись одна к комнате, я в бешенстве стала колотить кулаками подушку. Мне необходимо было выплеснуть обуявшую меня ярость. «Ненавижу! Ненавижу!» – раз за разом повторяла я. Немного успокоившись, я привела себя в порядок и стала ожидать Семенова, твердо решив довести расспросы до конца. Он вернулся пару минут спустя. Сделав несколько глотков отвратительно пахнущего чая, я продолжила разговор:

– Ты не чувствовал угрызений совести после убийства?

– Что за странный вопрос? Я убил изменника и предателя.

– А что стало с женой того человека? Вы отпустили ее или…

– Или… Нет, убивать не стали. Эта дура умудрилась удариться головой, когда падала. Отдали ее старухе, чтобы та подлечила молодку.

– А для какой цели?

– Думал, что она что-то знает. Ан не судьба была узнать!

– Женщина умерла?

– Да куда там… сбежала, стерва! Долго потом искали эту тварь; все облазили. Не нашли нигде! Так и сгинула. Может, волки задрали, убегала-то ночью, или в болоте утонула. Да Бог с ней! Нас немного погодя в Петроград… теперь уж в Ленинград… вызвали. Работы там много было. Кто куда попал…

– А ты еще встречался с людьми, бывшими с тобой на перроне? – с замиранием сердца спросила я.

– Разбросало нас: кто в комитет профсоюзов попал, кто в разведку, кто в армию подался.

– Обидно… столько пережили вместе, и вот так расстаться.

– Но почему расстаться? Вот вернусь в Россию, поеду в Москву, повидаемся.

– Да за столько лет уж и фамилий, наверно, не вспомнишь, – игриво поглядев на Семенова, произнесла я.

– Я? – рассмеялся собеседник. – Помню-помню, не боись! Ну… всех, конечно, нет, ты права, а все ж таки самых близких точно не забуду.

– Нет, не помнишь, не помнишь, – продолжала я дразнить его.

– Петр Натанович Богданов, Лаврентий Ильич Жуков и Илья Семенович Ан… Антонов… нет, Анике… тоже не то… Черт! А ведь ты права, начал постепенно забывать. Это все твой Париж! С его ресторанами, кафе, кабаре, театрами, гулянками.

Он начал ругать буржуазию, называя ее эксплуататорами простого народа, и нес еще какую-то чепуху, но я не слушала. Все, что мне было нужно, я уже получила: я узнала имена убийц мужа. С последним могла выйти заминка; впрочем, я была убеждена, что те двое вспомнят своего товарища. Итак, мне предстоял путь домой! Путь в неведомую, новую, страшную Россию.

Вы спросите, почему я не могла отпустить прошлое? Почему не начала жизнь с чистого листа? Между тем все так и было. До встречи с Семеновым я и не вспоминала о трагедии, когда-то постигшей меня. Боль не уходит со временем: она притупляется. Осознав, что ушедшего не воротишь, я постаралась начать новую жизнь. Вероятно, это была еще одна причина, по которой я предпочитала общаться не с русскими, а с французами. Мои соотечественники вызывали у меня печальные мысли и воспоминания.

Но события той роковой ночи преследовали меня! Возможно, мне следовало поставить точку сразу, в момент встречи на выставке Шагала, и в дальнейшем избегать Семенова, сославшись на мое неприятие всего русского. Но, увидев наглую улыбку и похотливый взгляд мерзавца, решение пришло само: ни он, ни его товарищи не достойны моей пощады.

– Ренард, нам нужно поговорить, – войдя в кабинет мужа, сказала я.

– Катрин, дорогая, я немного занят… Видишь, со мной мсье Курбье, атташе…

– Мне очень жаль прерывать вашу беседу, но это срочно. Я не отниму у тебя много времени.

– Желание женщины – закон, – изрек посетитель, слегка улыбнувшись. – Идите, дорогой граф, я не тороплюсь. Сегодня я полностью в вашем распоряжении.

– Дорогая, что случилось? – спросил меня Ренард, немного раздосадованный тем, что ему пришлось прервать деловую беседу.

– Мне срочно нужно в Москву, – отчеканила я, глядя ему прямо в глаза.

– Куда?..

Еще никогда я не видела на лице мужа подобного изумления – его как обухом по голове ударили. Мои слова произвели на него такое впечатление, что несколько минут он стоял и просто молча смотрел на меня, не веря своим ушам.

– Я надеюсь, ты это не всерьез? – наконец вымолвил он. – Это ведь шутка?

– Нет, отчего же? Я на самом деле намерена съездить в Россию на несколько дней.

– Но для чего? Разве ты не знаешь, как опасно сейчас эмигрантке появляться в России? Как такое вообще могло прийти тебе в голову? – возмутился Ренард. – Тебя тотчас же схватят и арестуют. В лучшем случае сошлют в Сибирь, а в худшем – расстреляют.

– Вот именно поэтому я и обращаюсь к тебе за помощью. Никто не должен знать, что я – русская.

– Интересно, а на каком языке ты собираешься общаться с неграмотным населением России? Те, кто знал французский или какие-либо другие языки, давно живут в Европе или убиты.

– Значит, буду говорить на ломаном русском, словно иностранка.

– Нет, я сойду с тобой с ума, – развел руками муж.

– Пожалуйста, помоги с документами, – подойдя к Ренарду и взяв его за руку, попросила я. – Я же знаю, что ты можешь все.

– Да, я могу, – кивнул он в знак согласия. – Но, как ты считаешь, с каким сердцем я отправлю любимую жену в логово медведя? Пойми, это очень опасно! Кстати, ты так и не сказала, с какой стати тебе необходимо ехать в страну, из которой ты бежала столько лет назад. Не думаю, что встреча с товарищем Семеновым вызвала у тебя ностальгию. Или же я не прав?

– Разумеется, нет, – недовольным тоном проговорила я. – Ностальгия в моем понимании – только желание вернуть себе то, что люди утратили: положение, имя, привилегии. Мое же прошлое умерло. Его больше нет. Я живу лишь настоящим, и все благодаря тебе!

Подойдя к мужу, я обняла его и поцеловала в щеку. Такие проявления нежности были редки с моей стороны, поэтому Ренард сразу понял, что случилось что-то серьезное.

– Ты так и не ответила на вопрос: почему ты так рвешься в Россию, заведомо осознавая всю опасность поездки?

– Все из-за фамильных драгоценностей, которые мне пришлось бросить в Москве, спасаясь бегством. Я взяла несколько украшений, чтобы впоследствии продать их, но у знакомых я оставила бо́льшую часть. Пойми, они очень дороги мне, поскольку напоминают о давно ушедших родных.

Это, конечно, было ложью. Никаких драгоценностей у меня не сохранилось ни здесь, ни в России, только обручальное кольцо Николя, которое я носила на цепочке вместе с нательным крестом. Однако мне нужна была причина, чтобы как-то объяснить мужу столь странное желание – отправиться во враждебную страну, и эта идея была единственной, пришедшей мне в голову.

– Да, но почему ты вспомнила о них только сейчас? – удивленно посмотрев на меня, задал вопрос граф.

– Все дело в том, что мне всегда казалось, будто я навсегда утеряла их, так как с того времени, как я покинула Москву, я ничего не знала о судьбе моих знакомых. Совсем недавно ситуация изменилась. По моей просьбе Сергей Владимирович направил запрос в Москву, и через некоторое время пришел ответ, что они живы и здоровы.

(Естественно, я ни о чем таком не просила Семенова, так как прекрасно понимала, что любая попытка узнать что-то о семье Сонечки может навлечь на них беду. Я решила разузнать о них самостоятельно по приезде в Москву.)

– Ты думаешь, что драгоценности находятся у них? Уверен, что они давно распродали их во время гражданской войны.

– Это невозможно, – покачала головой я. – Ты совсем не знаешь родителей моей подруги. Они не такие.

– Прости, если обидел тебя… Вне всякого сомнения, я не вправе судить о незнакомых мне людях. Но тем не менее… Хорошо. Я помогу тебе. Скажу больше: мы поедем вместе!

– Ты с ума сошел? – запротестовала я. – А если тебя узнают? Не забывай: ты известнейшая персона в Европе. Может представить, какие беды ты навлечешь на наши головы, если большевики признают в тебе их злейшего врага? ЧК не дремлет. Более того, мы вряд ли получим советские визы, потому что я совершенно уверена, что товарищ Марков знает о твоих симпатиях к Российскому общевоинскому союзу, иначе он не подослал бы к тебе шпиона в лице Семенова.

– …О моих симпатиях? – Брови Тюренна удивленно приподнялись. – Почему ты так считаешь?

– Разве не ты сделал добровольное пожертвование в пользу организации? И несомненно, не ты намекнул чехословацкому правительству, что неплохо было бы профинансировать Объединение российских земских и городских деятелей. А Союз младороссов? И неужели Русский рабочий союз возник без твоей поддержки и финансирования? Могу продолжить список.

– Ты преувеличиваешь масштаб моей деятельности, – усмехнулся Ренард, дружелюбно подмигнув мне. – Я не сделал ничего, что могло бы навредить нашим двухсторонним отношениям с Советами, которые, поверь мне, постепенно развиваются.

– Ты – истинный дипломат, – рассмеялась я. – Так что? Ты поможешь мне с визой?

– Скажи, у меня есть хоть малейшая возможность отговорить тебя от безумного поступка? Или ты решила все окончательно и бесповоротно?

– Да, – я твердо кивнула, – так и есть. Ренард, мне нужно съездить, я чувствую это. Прошлое не отпустит меня, если…

– Какое прошлое? – нахмурился граф. – Ты говорила о фамильных драгоценностях.

– Действительно, – спохватилась я, осознав, что чуть не проговорилась. – Когда я говорю о прошлом, то подразумеваю как раз именно их. Они не могут находиться более в чужих руках. Их носила еще моя прапрабабушка. Сокровища моей семьи должны вернуться к законному владельцу.

– Признаться, я не совсем понимаю такого рода сентиментальность, но ты приняла решение, и я уважаю его. Пусть будет так!

– Спасибо, дорогой Ренард, – обняв мужа, сказала я и вышла из комнаты.

Через месяц, подключив все свои связи и каналы, муж достал мне немецкий паспорт на имя Ингрид Лентц. Сев в поезд, идущий до Берлина, я отправилась в путешествие, убившее, как потом оказалось, во мне все человеческое.

Признаться, вначале я даже не знала, что буду делать, каким образом действовать. Мне хотелось просто найти убийц моего Николя и посмотреть им в лицо. Что я рассчитывала увидеть? Не знаю. Возможно, раскаяние, сожаление. Ужасно глупо! И о чем я только думала, собираясь в дорогу! Но по мере приближения к цели путешествия моя заветная мечта превращалась в навязчивую идею; картины прошлого виделись все отчетливее, усиливая гнев и желание отомстить.

В Германии, выдав себя за сотрудницу американского Красного Креста (моей легендой занимался лично Ренард), я присоединилась к делегации Социнтерна, которая через несколько дней должна была отправиться в Москву. Пройдя все необходимые процедуры, в конце апреля мы прибыли в столицу Советского государства.

Что я почувствовала, вновь очутившись дома? Испытывала ли я в душе трепет, идя по знакомым улицам города? Вначале да, не буду лукавить. В конце концов, не из камня же я сделана. Как бы я ни ненавидела Родину, которая не смогла защитить меня, я была рада вновь ступить на родную землю. Оказавшись в Москве, я начала понимать «изменников» (так их называли в квартале Пасси), которые рискнули возвратиться в страну. Мы, русские, не можем жить счастливо без нашей сторонушки.

«Господи, дай увидеть! – молюсь я в часы ночные. – Дай мне еще увидеть – Родную мою Россию, – всплыли у меня в голове строчки из стихотворения Зинаиды Гиппиус, так и не принявшей новую власть. – «Родную мою Россию»… Вот она – Россия: все те же березки, все тот же воздух, все та же земля. Тем не менее это уже не ТА Россия, не та Москва, не та Родина».

И на самом деле, пока нас везли в гостиницу «Метрополь», я убедилась в том, что прежней патриархальной Москвы больше нет. Перенос столицы в Москву сильно изменил жизнь города. Во-первых, стало больше транспорта: трамваи, автобусы, ломовые, легковые извозчики. Встречались даже рокочущие «паккарды» и двухместные мотоциклетки. Во-вторых, я ехала по знакомым улочкам, но названий их не узнавала. Позже я выяснила, что из шестисот центральных улиц города по приказу районных советов переименовали четыреста сорок семь. А ведь через старые названия прослеживалась история Москвы; узнавались черты быта жителей разных районов города, особенности природных ландшафтов и традиции времен застройки. Однако все было изменено на новый лад, отражающий революционный дух времени. Но большевики не остановились на этом. По приказу верхушки новой власти (Ленина, Сталина, Луначарского) сносилось то, что могло напоминать людям о прошлом: церкви, исторические памятники, монументы, воздвигнутые в честь былых властителей. «В соответствии с глобальными идеологическими установками на формирование столицы нового коммунистического мира», – услышала я ответ сопровождающего на мой вопрос о том, зачем же разрушать то, что возводилось много веков назад.

– Вы не думайте, что мы только разрушаем, – продолжил человек, приставленный, чтобы следить за нами. – Завтра вы пройдетесь по городу и увидите новые памятники на месте старья.

– И кто есть изображен на них? – на ломаном русском, чтобы не выдать себя, спросила я.

– Разумеется, выдающиеся деятели, те, кто принес свободу и свет просвещения народу, – с гордостью произнес сопровождающий.

На следующий день, сославшись на головную боль, я отказалась от экскурсии по городу и запланированных на день мероприятий. Вместо этого я отправилась в стол информации, чтобы разыскать тех людей, ради которых и вернулась в Россию.

Петро, или Петра Натановича Богданова, я разыскала очень быстро. Он работал в Комитете сберегательных касс, который подчинялся непосредственно Наркомфину. Когда я шла к нему, я даже не задумывалась о том, что спрошу, что скажу, войдя в кабинет. Я просто хотела видеть ТОГО человека. Мне было интересно, узнает Петро меня или нет. Разглядит ли в изысканно одетой даме ту заплаканную, истерзанную переживаниями женщину?

– Добрый день, Петр Натанович, – войдя в кабинет Богданова, произнесла я.

Услышав акцент, Петро оторвал взгляд от лежавших перед ним бумаг и с любопытством уставился на меня.

– Здрасте… товарищ… госпожа… проходите, – указав мне на стул, растерянно проговорил он. – Чем могу быть полезен?

– Меня звать Ингрид Лентц, я есть журналист газет, которые много говорят о Советском государстве, о революции, о победе большевиков, о новой России. Я хочу узнать больше, поэтому приехать сюда. В Москву.

– Что ж, очень интересно, – не скрывая удивления, ответил Петро, почесав голову. – Но почему я и почему комитет?

– О, я была уже в разных местах. В Наркомате, – утром мне в глаза бросилось это название в газете, – мне советовали взять интервью в Народных ко-мис-са-ри-а-тах, – по слогам проговорила я, – торговля, труд, почта, деньги… финансы. Вот почему я есть здесь.

– Понятно, – весело произнес Петро, – хорошо, что разъяснили. У нас тут не каждый день встретишь такую красавицу да еще иностранку.

«Он меня не узнал, – подумала я, мысленно улыбнувшись. – Смутил мой заграничный лоск».

На самом деле, одетая в легкое пальто, отороченное мехом, под которым были плиссированная юбка, блузка из джерси и стильный кардиган, я очень выделялась на фоне советских женщин. Наряды жительниц новой столицы не поражали разнообразием: кто в кожаном пиджаке и красной косынке, кто в немарком платье или коричневой юбке, поверх которых надето неопределенного цвета пальто или шушун. Однако были и особы, будто сошедшие с обложки «Vogue». Но их в основном можно было повстречать только в вестибюлях дорогих гостиниц или в фешенебельных ресторанах. В основном же люди, пережившие гражданскую войну, были одеты скромно, так как едва сводили концы с концами.

– И что вас, барышня… тьфу, язык не поворачивается, – буркнул Петр Натанович. – Напомните, как звать-величать?

– Что есть величать?

– Зовут-то вас как, говорю, повторите, память у меня после войны не очень, контузия была, – подмигнул мне Петро.

– Ингрид Лентц.

– Да на кой ляд мне твоя фамилия, – рассмеялся мой собеседник. – Лучше скажите, как по батюшке.

– Батюшке? – Я сделала вид, будто не понимаю его.

– Вот дуреха… Как отца звали?

– Карл, – назвала я первое вспомнившееся немецкое имя.

– Ну вот, теперь все понятно. Вашего отца звали так же, как и великого Карла Маркса… Итак, Ингрид Карловна, задавайте вопросы, я отвечу на них… Хотя, может быть, мы поговорим в более уютной обстановке? В ресторане, например.

– Хорошо, но я хочу не терять времени.

– Ладно, у меня у самого времени мало. Завтра первое мая, демонстрация. Кстати, хочу пригласить вас пойти с нами на праздник.

– С нами? Ваши друзья тоже пойти на демон…стра…цию?

– Там будет все руководство Страны Советов. Неужели у вас такого нет? А еще говорят, что мы отсталый народ. Вот и расскажете в своем репортаже о великом празднике. А я вас с моим боевым товарищем познакомлю… Воевали вместе, контру давили, чистили страну от буржуазной заразы.

– А как звать вашего друга? – не удержалась я, но вовремя спохватилась. – Он есть тоже герой революции?

– Ну, героем у нас был комиссар наш, Сергей Владимирович Семенов. Вот кто настоящий герой: отважный, мужественный.

«Низкий, подлый лиходей», – промелькнуло у меня в голове.

– Он тоже мой товарищ и высоко взлетел – в управлении НКГБ работает. Вот бы с кем вам поговорить. Да вот только нет его сейчас в Москве. В Париже уже около года обитает, так сказать, в самом центре осиного гнезда. Если окажетесь там, то непременно побеседуйте с ним.

«Можешь не сомневаться, – мысленно отозвалась я. – Как только покончу с тобой и твоими дружками, дойдет очередь и до него».

– А кто есть ваш товарищ? Он работает с вами? – вслух произнесла я.

– Ну нет. Жуков – человек серьезный. Хотя кто бы мог подумать? Парнишкой совсем несмышленым был в семнадцатом году: худой, курносый, белобрысый, с кудрявой шевелюрой. Да только война ломает людей, коверкает их судьбы.

«Мне ли не знать, – хмыкнула я про себя. – Не будь вас, мы бы жили спокойно с Николя в Париже, как Керенский, работали, растили бы детей».

Мне довелось однажды пересечься с Александром Федоровичем на каком-то рауте, куда мы с графом Тюренном были приглашены в качестве почетных гостей. Когда нас представили, Керенский долго рассматривал меня.

– Мадам, прошу простить меня, но мне кажется, мы встречались с вами раньше… – осторожно начал Александр Федорович, украдкой взглянув на Тюренна, который разговорился с английским послом. – Напомните, пожалуйста!

– Говорите по-русски, пожалуйста. Я прекрасно понимаю вас. – Улыбка едва тронула мои губы.

– Вы – русская? – удивился он. – Давно живете во Франции?

– Примерно столько же, сколько и вы, Александр Федорович. Думаю, если бы меня представили как мадам Аничкову, то ваша память ожила бы быстрей.

– Мадам Аничкова! – воскликнул он, удивленно уставившись на меня. – Я считал, что вы и Николай погибли во время октябрьских событий… Сначала я даже считал его предателем… Подождите! А тогда почему вы – графиня Тюренн? Вы развелись?

– А разве такое было бы возможно? Вы же знаете, КАК я любила мужа, – вспыхнула я. – Николя был убит из-за тех бумаг, которые мы везли вам, Александр Федорович. Я случайно избежала смерти только благодаря Божьей милости. Мы надеялись на вас, а вы бросили страну и народ на произвол судьбы, своими амбициями и непродуманными действиями обрекли миллионы людей на страдания… Николя был предан вам и сердцем, и душой. А вы…

Слезы выступили у меня на глазах.

– Мне очень жаль, графиня, – опустив голову, глухо проговорил Керенский. – Простите меня, если сможете.

Он отошел в сторону, а через некоторое время и вовсе покинул мероприятие. Больше мы не пересекались с бывшим главой Временного правительства, несмотря на то что жили в одном городе. Наши пути разошлись окончательно.

– Теперь он занимает большой пост в Наркомфине, – услышала я голос Петра Натановича, который продолжал рассказывать. – Важной шишкой стал. Ну что, хотите познакомиться с ним? Лаврушка хоть и зануда редкостная, но когда выпьет – рубаха-парень.

– «Лаврушка»? Я не понимаю. Это есть такой лист? – Я притворилась, что не понимаю, о чем говорит собеседник.

– Эх, барышня, барышня. И чему вас только учили? А кстати, как вы выучили русский язык?

– Моя бабушка была русской, она часто пела песни, а я пела вместе с ней. Потом я брала уроки.

– Понятно, – рассмеялся Богданов. – В Москве будете проходить практику… Начнем урок, красавица. Лаврушка – это не лист, так зовут моего друга. Ну, кличка ласковая. А так он – Лаврентий Ильич Жуков. Теперь понятно?

– Спасибо, товарищ Богданов.

– Зачем так официально? – радушно сказал он. – Просто Петро. Меня так друзья кличут. Мы же с вами подружимся? Не так ли?

– Я очень хочу этого, – внимательно посмотрев на врага, отозвалась я.

– Тогда давай договоримся, когда и где мы встретимся, Ингрид… ничего, что я так, по-простому?

– Конечно… Петро, – негромко рассмеялась я.

– Где ты поселилась? Откуда тебя забрать?

– Гостиница «Метрополь», наша делегация живет там.

– Губа не дура!

– Что? – переспросила я.

– Да так, ничего… Ясно, значит, завтра около девяти я заеду за тобой, потом пойдем на Красную площадь. Не была ведь еще там?

– Нет, я приехала только два дня назад и сразу начала работать.

– Ну, нельзя все время работать. Если хочешь узнать всю правду о революции и о новом Советском государстве, о котором мечтают пролетарии всех стран, то ты должна больше общаться с простыми людьми… да-да, так и пиши, – одобрил он, увидев, что я делаю какие-то пометки.

– Хорошо, – кивнула я. – Завтра в девять я буду ждать тебя и… Лаврь…ентия Иль…ича…

– Ой, просто Лаврушку, – перебил меня товарищ Богданов.

– Но мне неудобно называть его так.

– Тебе можно, – отмахнулся Петро. – Он, несмотря на внешнюю суровость, компанейский парень. Правда, только когда пропустит пару-тройку рюмок, но об этом после…

Попрощавшись с ним, я вышла на улицу. Остановившись напротив здания, в котором располагался комитет, я огляделась. «Ну что, с первым пунктом в списке я справилась. Контакт наладила. Все прошло намного лучше, чем я ожидала. Завтра встречусь и со вторым участником расправы. Как бы мне выйти на третьего? Богданов ни словом о нем не обмолвился. Не мешало бы что-то придумать, найти способ заставить их рассказать о той ночи. Впрочем, как направить разговор в нужное русло и не вызвать при этом подозрений? Есть над чем вечером поразмыслить. А пока нужно узнать, что стало с семьей моей дорогой Сонечки. Надеюсь, они в добром здравии. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы у них все было хорошо».

Но Бог остался глух к моим просьбам, несмотря на то что я молилась за них с того дня, как покинула Москву.

Добравшись на трамвае до дома подруги, я вошла в подъезд, поднялась по лестнице и подошла к квартире, в которой раньше жила семья, приютившая меня после смерти Николя. Постучав в дверь (звонок не работал), я стала ожидать ответа, трепеща от волнения. Мне открыли не сразу. Я уже собиралась уходить, когда послышались шаркающие шаги и бормотание.

– Кого вам? – грубо спросила старуха, приоткрывшая дверь. – Чаво шляетесь средь бела дня?

– Простите за беспокойство, но раньше в этой квартире жила моя подруга с родителями, – смутившись, проговорила я.

– Я тут живу нынче… живу уже… да черт его знает, сколько я тута живу. Как революция выгнала буржуев из их дворцов, так я здесь и обосновалась. Да и не только я. Три семьи тут еще. Кто нужен-то?

– Заварские, – с надеждой посмотрев на суровую старуху, ответила я.

– Не знамо таких. Буржуи, видать. Вон, напротив, одна семейка… интеллигентишка с бабой своей живет. Хворая она какая-то. Может, они ведают. Иди-ка туда, там и расспрашивай, а тута нечаво шляться.

Сказав это, старуха с силой захлопнула передо мной дверь. Постояв немного в растерянности, я решилась все-таки потревожить людей, на которых мне указала странная женщина.

– Простите, – начала я, увидев бледное осунувшееся лицо пожилого мужчины. – Я могу вас спросить?

– Сейчас не то время, когда можно задавать вопросы, а уж тем более отвечать на них… тем не менее я слушаю вас.

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, но я хотела узнать о семье Заварских. Наши семьи дружили когда-то. В последний раз я видела их в декабре семнадцатого года.

– Подождите, подождите, – мужчина на шаг приблизился ко мне, – а не та ли вы таинственная гостья, которая уехала в Одессу с Прасковьей? Сколько я ни спрашивал Сергея Константиновича о вас, он ни словом не обмолвился, сводя на нет все разговоры.

– Да, все верно, – кивнула я в знак согласия. – Мы уехали в начале декабря.

– Помню, помню. Сонечка долго не могла успокоиться, плакала. Уж больно она любила вас, – сокрушенно покачал головой мужчина. – Вы проходите, пожалуйста, нечего на сквозняке стоять. Весна в этом году холодная.

Я вошла в квартиру и, пройдя темный коридор, очутилась в гостиной. Книжный шкаф, старенькое пианино, круглый стол, накрытый полинявшей скатертью, и пыльный абажур над ним, несколько стульев, на стенах – выцветшие картины – вот и все убранство комнаты. Повсюду веяло запустением и безнадежной бедностью.

– Вы простите, ради бога, у нас не убрано, – извинился мужчина, смутившись, – жена вторую неделю болеет, не встает с кровати… А что я сам могу? Присаживайтесь. Чем бы вас угостить? Хотите чаю? Правда, сахара нет, но чай настоящий. Я выменял его на свои запонки.

– Нет-нет, – поспешно проговорила я, покраснев. – Я буквально на минуточку.

Мне вдруг стало стыдно и неловко за свой заграничный лоск.

– Так вы хотели узнать о Заварских? – продолжил мужчина. – Что рассказывать?

– Я хотела узнать, куда они делись. Сергей Константинович, Надежда Кирилловна, Соня… они уехали куда-то? Я ничего не знаю о них с той поры, когда они посадила меня и няню в телегу и отправили на вокзал.

– Я помню тот день, дорогая, я смотрел на вас из окна… Как давно это было.

– Вам известно, что с ними стало в дальнейшем? Они уехали за границу?

– Увы, – тяжело вздохнул мужчина. – Сергей Константинович был чересчур упрям, за неподатливость и поплатился. А сколько раз Надежда Кирилловна уговаривала мужа бросить все и покинуть Москву!

– Его арестовали? – ужаснулась я.

– Нет, его убили прямо на пороге нашего дома.

– Что? – весть потрясла меня. – Но когда? За что?

– За что? Да после революции любой человек, если не был одет в бушлат, шинель или ватник, то сразу причислялся к буржуям, а стало быть, к классовым врагам, противникам нового порядка. Вы же знаете, как Сергей Константинович бывал резок. Возвращаясь как-то домой с рынка, куда его отправила жена, чтобы обменять вещи на еду, он был задержан патрулем для проверки документов. Вслед за тем ему предложили пройти с ними для уточнения личности. Они так обычно делают… Меня уже один раз так задерживали, еле вырвался из их лап… Приди он на пять минут раньше, они бы не столкнулись с ним, и тогда бы ничего не было. Сергей Константинович начал возмущаться, кричать, что они не имеют права. В ту минуту я как раз выглянул в окно, чтобы узнать, что случилось, почему кричат на улице… А увидел… один из солдат, видимо, по приказу начальника взял и проткнул Сергея Константиновича штыком. Сколько же было крови…

– Господи! Какой ужас! – побледнев, прошептала я. – А что же Надежда Кирилловна? Соня? Что с ними случилось? Где они?

– Надежда Кирилловна умерла через день… отправилась вслед за мужем. Врач сказал, что сердце не выдержало.

– Боже мой! – Я закрыла лицо руками и расплакалась. – Как же я умоляла их поехать со мной. Как просила!

– Вы отбыли в Константинополь? Я прав? – поинтересовался мужчина, с любопытством оглядев меня с головы до ног. – Значит, люди не зря бегут за границу. Никогда бы не узнал вас, встретив на улице. Как Прасковья поживает? Она вернулась в Россию с вами?

Понимая, что в его глазах я выгляжу расфуфыренной барынькой, я поведала этому свидетелю прошлого свою историю, рассказав обо всем: о злоключениях, потерях, бедах и страданиях, утаив от него только истинную цель моего приезда в Москву. Рассказала и о жизни эмигрантов за границей; без прикрас, только голую правду, не очерняя, но и не приукрашивая.

– Досталось вам, – покачал головой мужчина. – Значит, и там худо. Куда русскому человеку податься? Где он обретет покой?.. Да… А чем же наши соотечественники занимаются-то за границей?

– Кому как повезет: кто-то подался в легионеры и уже не вернулся обратно из африканских земель, кто стал водителем, кто – грузчиком или официантом. Даже бывшие светские дамы, падавшие в обморок от нескромного слова, вынуждены зарабатывать себе на хлеб тяжким трудом… Но вы ничего не рассказали про Сонечку. Вам известно, где я могу найти ее? – спросила я пожилого мужчину, закончив свой рассказ.

– К сожалению, я не знаю. Ваша подруга была очень удручена потерей родителей. Мы как могли помогали и успокаивали бедняжку. Но наши утешения мало давали Соне. Целыми днями она сидела в кресле Сергея Константиновича и смотрела в одну точку. Мы переживали за нее; жена приносила ей еду, к которой ваша подруга не притрагивалась, вызывали врача… Последний раз мы видели Сонечку через неделю после похорон матери. Она вышла из парадной, закутанная в платок (на улице был страшный мороз), и пошла вдоль улицы. Я выбежал за ней, чтобы остановить страдалицу, но Соня сказала, что хочет навестить родителей. Я не вправе был удерживать ее. Домой душечка не вернулась. На следующий день мы поехали на кладбище, хотели найти бедную девочку. Увы, там ее не оказалось. Да кто бы выжил в ту ночь: холод стоял лютый. Ни в больницах, ни в моргах ее не было. Сонечка словно в воду канула. Никаких следов.

Мужчина тяжело вздохнул и замолчал. Тихо сидела и я. Да и о чем было говорить? Красный дракон, судя по всему, забрал еще одну невинную жертву. С тяжелым сердцем я покинула бывший дом моей драгоценной подруги, с которой нам уже никогда не суждено было свидеться. Уходя, я незаметно оставила все деньги, которые у меня были при себе, в коридоре. Мне хотелось хоть немного облегчить жить этой семьи, хоть как-то отблагодарить их за поддержку и участие в жизни дорогих мне людей.

Я шла по улицам совершенно чужого мне города (за девять лет Москва изменилась до неузнаваемости) и вспоминала наш последний вечер. «Какими же мы тогда были наивными, – думала я, глядя себе под ноги. – Мы даже предположить тогда не могли, какой станет наша жизнь через девять лет, куда занесет нас судьба. Мы не знали, как изменимся, как зачерствеют и огрубеют наши души. Эх, Соня, Соня! Милая моя подружка! Где же ты? Жива ли?»

Я уже упоминала, что мне так и не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе Софии Заварской. Вероятней всего, она умерла еще в конце семнадцатого года, не сумев перенести потерю родных. Потеряв все, кто-то сдается, сломленный злым роком, а кто-то, как я, решает стать орудием возмездия.

Утро первого мая выдалось теплым и солнечным. Я уже отвыкла от переменчивой московской погоды, поэтому, открыв утром шторы и увидев яркое солнце и голубое небо (и это после вчерашнего холода, пронизывающего ветра и моросящего дождя), сильно удивилась.

– Весна! – улыбнулась я. – Самое приятное, самое прекрасное время года. Все оживает, наполняется жизнью.

вслух прочитала я строки Баратынского.

– А, – вспомнила я немного погодя, – сегодня же не только праздник трудящихся, но и Пасха. Господь простил людям все их прегрешения… Он простил, Он всегда прощает детей своих. Но я не Бог, мне не дан дар всепрощения!

Как мы и условились с Петром Натановичем, в девять часов я спустилась в холл гостиницы. Там меня уже поджидали двое.

– Ну наконец, – весело поприветствовал меня Богданов. – А то мы уже заждались.

– Доброе утро, товарищи, – ответила я. – Я опоздала? Но мои часы показывают девять.

– Значит, это мы рано пришли… Вот, знакомьтесь: Лаврентий Ильич Жуков, можно по-простому – Лаврушка.

– Петр, что за фамильярность, – нахмурившись, прервал его друг.

– Извини, но уж больно имя-отчество у тебя сложное для иностранных гостей.

– Кому надо, тот произнесет, – огрызнулся Лаврентий, смерив меня взглядом с головы до ног. – Петр сказал, что вы пишете для европейских газет, которые сочувствуют и поддерживают нашу борьбу за светлое будущее?

– Да, это есть правда, – кивнула я, – поэтому я приехала в Москву, чтобы увидеть все своими глазами.

– Тогда вы выбрали подходящее время для поездки. Думаю, после сегодняшнего шествия многие колеблющиеся осознают нашу несокрушимую силу и выберут правильный путь. Я хочу, чтобы вы описали в своей статье все, что увидите сейчас. Рассказали о могуществе Советского государства…

– Лавруш, может, пойдем уже? – хлопнув друга по плечу, спросил Петро. – Девушка должна все увидеть своими глазами, а не слушать лекцию. В конце концов, мы не на митинге.

– Не надо перебивать меня, – холодно заметил Жуков.

– Скажите, пожалуйста, какой обидчивый… Да вы не обращайте на него внимания. Власть очень сильно меняет людей! Лаврентий никогда не был таким занудливым. Душевный был, добродушный паренек. Война изменила его… опять-таки нет, не война. Изменил его один случай… После него Лаврушка замкнулся в себе, стал угрюмым и мрачным.

«Неужели удача улыбнулась мне?» – не поверила я ушам и тут же поинтересовалась:

– Какой случай?

– Я расскажу тебе, когда закончится демонстрация, – пообещал Богданов, покосившись на Жукова. – А то тут товарищ начал нервничать… Все, уже идем, чего ты пузыришься?

Петр оказался прав: у Лаврентия воистину был невыносимый характер. Всю дорогу он разговаривал очень мало, лишь изредка отвечал на вопросы, которые задавала ему я. Да и то неохотно; чаще делал вид, что не слышит меня.

Придя на Красную площадь, я увидела такую толпу народа, что от неожиданности даже охнула.

– Что? Не могла представить подобного? – засмеялся Богданов. – То ли еще будет. Лавруш, а где наши места? Ты обещал предоставить…

– Обещал, значит, сделаю, – перебил его Жуков, недовольно поглядев на товарища.

– Почему вы терпите его грубые манеры? – не удержалась я. – Очень плохой характер. Вздорный!

– Да как сказать… во-первых, я чувствую вину. Из-за меня и Семенова Лаврентий… ну, так скажем, слишком быстро повзрослел, душой очерствел. А во-вторых, пообещал я одному человеку приглядеть за ним. Вот теперь и несу непосильную ношу. Да ладно! Нормальный он парень. Я уже говорил: как напьется – душа компании. Еще увидите… Да, мы идем, Лаврушка.

Жуков не соврал: вид на площадь с наших мест, отведенных для важных гостей, был отличным. На мавзолее, сделанном из дерева и имеющем форму куба[38], увенчанного трехступенчатой пирамидой, стояло все высшее руководство страны.

– Вон, смотри, – указывая рукой на трибуны, проговорил Богданов, – это Калинин, Сталин, Енукидзе. За ними, такой тщедушный маленький человечек, – Томский, председатель профсоюзов… Далее представители Коминтерна и Профинтерна.

– Ингрид, вы лучше сюда поглядите. Парад уже начался, – перебил его Жуков, указывая на скачущего по Красной площади наездника. – Это Ворошилов, народный комиссар по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета нашей страны. Сейчас он будет объезжать войска, потом выступит с речью, а немного погодя примет присягу у новобранцев.

Сказать по правде, меня на самом деле поразил масштаб торжеств. Ничего подобного я никогда и нигде не наблюдала. Петр и Жуков, воодушевившись действом, попеременно комментировали происходящее.

– Сейчас закончат принимать присягу, и ты такое увидишь! Обязательно напиши в своей газетке о параде. Пусть ТАМ поймут, что мы готовы грудью защищать идеи революции.

– Да-да, смотрите. – Глаза Лаврентия загорелись фанатичным огнем. – Вон идут защитники Московского гарнизона. Они склоняют палаши, знамена и флаги перед лидером мирового пролетариата, великим человеком. После пойдут курсанты, моряки и кавалерия. Я слышал, в этом году эскадроны захотели проехать мимо трибун, распределив коней по мастям: сивые, буланые и вороные. Зрелище будет незабываемое. Так что, что бы там ни брехали проклятые капиталисты о том, что мы тут с голоду пухнем, все ложь!

А тем временем парад продолжался. Колонны всё шли и шли одна за другой: пехота, конники, тачанки с пулеметами, с легкими и тяжелыми орудиями, за ними обозы. И наконец, послышался страшный лязг. Опустевшая площадь наполнилась гулом, брусчатка застонала – на нее выехали первые советские танки, получившие название «Рено-Русский»[39]. Откровенно говоря, у меня побежали мурашки по коже, когда я увидела, как стальные чудовища «отдают честь» мертвому вождю, задерживаясь на какое-то мгновение перед входом в мавзолей.

– Глядите, Ингрид, а вот и наши эскадрильи аэропланов, – указал на точки в небе Жуков. – Сейчас они пролетят над трибунами так низко, что вы даже сможете разглядеть пилота. Мастерство!

Когда закончился военный парад, началось еще более грандиозное шествие рабочих. Перед каждой колонной плескалось знамя, за ним шли дети.

– Кто есть эти дети? – с изумлением спросила я. – Они работают на заводах? Но детский труд запрещен! Невозможно!

– Это он у нас запрещен, – глухо отозвался Жуков, – в Стране Советов. А в капиталистических странах, в которых притесняют и угнетают рабочий класс, дети работают наравне со взрослыми до сих пор.

«Возможно, так оно и было когда-то, в далеком XIX веке, не буду отрицать, – подумала я. – Но что-то я не замечала ничего подобного ни на заводах, ни на фабриках сейчас».

– Тогда кто есть они?

– Сыновья и дочери рабочих. Будущие строители коммунизма! – ответил Богданов. – Видите, что у них в руках?

– Да, а что это?

– Эмблемы фабрик и заводов, где работают их родители: прялка, веретено, молоток, башмак, кирпич.

Демонстранты вливались на Красную площадь двумя потоками. С каждой минутой их становилось все больше и больше. Проходя мимо мавзолея почившего вождя, они криками приветствовали нынешнюю верхушку партии и приглашенных гостей. Трудно передать чувства, которые овладели мною. С одной стороны, зрелище было необычным и интересным, но, с другой стороны, с каждой минутой становилось все страшнее и страшнее. Наблюдая за восторженной толпой, я отчетливо поняла, что планы людей, уехавших в Европу, но стремившихся вновь вернуть себе прежнюю Россию, обречены на провал. Красный морок, выдававший себя за русскую мечту, помрачил разум народа, охваченного пугающим энтузиазмом.

Демонстрация продолжалась около шести часов. Я настолько вымоталась, что мечтала только об одном: вернуться в номер и немного отдохнуть. Поэтому я отклонила приглашение моих новых «друзей» пообедать с ними и вернулась в гостиницу. Мне хотелось прийти в себя перед ночным торжеством – русской Пасхой. Я намеревалась увидеть и другую московскую жизнь, потаенную, не изжитую еще новыми правителями.

Надо сказать, что советская власть с момента возникновения была беспощадна к православной церкви. Ее сторонники не брезговали ничем: они изымали ценности из монастырей и церквей, расправлялись с монахами и другими представителями духовенства. Как мне позднее объяснил Богданов, когда я задала ему вопрос об отношении к религии, одним из первых указов новой власти было упразднение церкви и присвоение ее имущества.

– «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся расстрелять, тем лучше. Мы должны провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления», – процитировал он слова из письма Ленина.

– Но что есть плохого в религии, в Боге, в церкви? – недоуменно спросила я.

– Церковь – это крупнейший очаг контры. И вообще, религия нужна, чтобы запугивать темное население и держать его в узде. Сам Маркс писал: «Религия есть опиум для народа».

– Я не согласна с вами, Петр. Я думаю, что Бог есть врачеватель грешных душ. Вера не есть обряды, посты и молитвы. Вера учит жить… как это сказать по-русски… доброю жизнью, учит любить всех, учит совершать хорошие дела.

– Может, оно и так, – хмыкнул Богданов, сбитый с толку моими словами. – Да только мы – солдаты и выполняем приказ. А приказы не обсуждаются. Нам велено бороться с мракобесием, мы этим и занимается. Требуется хорошенько проучить эту публику, чтобы не думали ни о каком сопротивлении.

Разговор этот случился на следующий день после того, как я побывала на крестном ходе. А людей на нем было не счесть, хоть и не столько, как на Красной площади. Прихожане, несмотря на все запреты новых властей, шли со свечами в руках вокруг храмов и молились про себя. Молились за родных, за детей, за многострадальную Родину. Страх быть арестованными за веру не пугал людей. Они продолжали хранить ее в своих сердцах.

На следующий день мои новые знакомые заехали за мной, и мы отправились на экскурсию по Москве. Народные гулянья сопровождались маевками, зрелищными программами и концертами. Вскоре, устав от городского шума и суеты, мы зашли в ресторан «Савой».

– Петр, – обратилась я к спутнику, когда Жуков отошел поздороваться с приятелем, сидевшим за другим столиком, – вчера вы сказали, что ваш товарищ сломался после одного случая. А что есть за случай? Почему он изменился? Вы обещали рассказать.

– Да, – отмахнулся Петро, мигом став серьезным, – честно, и вспоминать неохота. Пристрелили мы как-то одну контру, которая везла документы Керенскому. Ну, бросили его там подыхать ночью на платформе, прихватив его бабенку с собой. Ну и что? А может, мы спасли общее дело? А может, в тех бумагах был вред для революции? Разве мы не правильно поступили? Да только Лаврушка все больно близко к сердцу принял. Сколько он выпил в ту ночь… ой-ой-ой!

– Вы не знаете, что было написано в тех бумагах?

– Нет, с молодухой и с бумагами тогда Серго разбирался. Товарищ Семенов был командиром нашего отряда – ему и карты в руки, так сказать. Да оно мне надо было? Главное – одной вражиной меньше стало. К тому же какая разница? Уверен, ту гниду все равно прихлопнули бы. Днем раньше, днем позже…

Меня затрясло. Я готова была броситься на него и прикончить на месте. Тем не менее мне пришлось взять себя в руки и осторожно продолжить расспросы.

– Несомненно, вы и ваши товарищи приняли правильное решение… а кто есть тот человек, кому вы дали слово поддерживать вашего друга? Это тоже есть ваш товарищ? Он был с вами в ту ночь?

– Семеныч? Ну, куда без него. Хороший деревенский мужик был. Малограмотный, всего три класса образования, но песни пел… заслушаешься.

– Был? Ваш друг умер? – вопросительно поглядев на разоткровенничавшегося негодяя, поинтересовалась я.

– И да и нет, – услышала я голос Жукова, подходящего к столику. – Илья Семенович сейчас в больнице. У него удар случился месяц назад.

– Да… отвоевался уже. Годков-то ему… пятьдесят четыре – пятьдесят шесть. Быстро время летит.

– Иль…я Семьё…нович, – записала я в блокнот, в котором делала пометки якобы для газеты.

– Аничков, – продолжил Жуков, заглянув в мои записи. – Запишите, что он – настоящий герой и активный борец за дело Коммунистической партии.

Услышав фамилию последнего убийцы, я обомлела – она была той же, что и у бедного Николя. «Какая ирония судьбы, – горько усмехнулась я. – Порой мне кажется, что Бог надо мной смеется».

– О да! – поддакнул Богданов, не обратив внимания на мою внезапную бледность. – Из нас четверых Семеныч был, пожалуй, самым ярым идейным борцом за правое дело и достиг больших высот, став начальником в ЧК. Но годы, годы…

– Товарищ Аничков есть сейчас в больнице? – уточнила я.

– Да, увы. Удар, будь он неладен. Семеныч полностью обездвижен, – ответил Петро.

– Каких людей теряем, – вздохнул принявший водки Жуков.

Он на самом деле стал более разговорчивым и веселым, захмелев. Начал травить всевозможные байки, анекдоты и все время подмигивал мне. Посидев с ними еще с полчаса и сославшись на дела, я отправилась в гостиницу. Во что бы то ни стало я должна была отыскать однофамильца моего почившего мужа. Чтобы не вызвать подозрений, я решила начать обратный отсчет именно с него.

Мне не составило большого труда найти Илью Семеновича. Обзвонив все больницы, я наконец наткнулась на след Аничкова. Представившись племянницей, которая приехала навестить дядюшку, я получила нужную мне информацию. Милый женский голос сообщил, что его выписали из больницы неделю назад и направили в санаторий для дальнейшего лечения. К несчастью, «дядюшка» так и остался парализованным и совсем не разговаривал.

– Возможно, покой, свежий воздух и хороший уход помогут вашему дяде восстановиться. К тому же к нему приставлена круглосуточная сиделка, учитывая его заслуги перед обществом и революцией. Так что не переживайте, ваш дядюшка скоро пойдет на поправку.

– Безусловно! К тому же если рядом будет любящая племянница, – как можно радостнее откликнулась я.

Уточнив у барышни адрес и название лечебного заведения, куда поместили Аничкова, я положила трубку.

– Ну что ж, сам Бог велел заботливой племяннице навестить болеющего родственника, – ледяным тоном проговорила я.

На следующее утро, зайдя в магазин, где отоваривались только иностранные гости за валюту, и, купив конфеты и сок, я направилась по указанному адресу. Санаторий находился за городом в очень живописном месте, в одной из бывших дворянских усадеб, окруженной смешанным лесом. Но оценить представшую перед моим взором красоту я была не в состоянии, поскольку мною владело только одно желание – отомстить! Отомстить во что бы то ни стало! В то время я была словно в тумане, порабощенная своей манией.

Войдя в здание санатория, я натолкнулась на медсестру, которая поинтересовалась целью моего визита. Узнав, что я приехала навестить «дядюшку», она улыбнулась и попросила меня немного подождать. Оставшись одна, я огляделась. «Прекрасное место для отдыха и созерцания, – подумала я, – здесь поразительно тихо. Что ни говори, а романтика бывшей дворянской усадьбы помогает заблудшим людям на время забыть о суете, о прошлом и не думать о будущем… Я сама пожила бы тут немного, чтобы стереть из памяти ужасы прожитых лет. Ах, как бы хотелось обо всем забыть! Забыть…»

– Пожалуйста, гражданка Аничкова, пройдемте со мной. Ваш дядя спит, но его сиделка ожидает вас, – позвала меня медсестра.

Я кивнула, и мы направились к двери, которая вела в длинный коридор. Поднявшись по лестнице на второй этаж, мы очутились в просторном холле.

– Дверь номер два, – указала на нужную палату медсестра.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Войдя в палату, я увидела еще одну женщину в белом халате.

– Добрый день, – обратилась я к ней, улыбнувшись. – Мне сказали, что здесь лежит мой дядя Илья Семенович Аничков.

– Добрый день, – поднимаясь со стула, поздоровалась сиделка. – Меня предупредили, что вы приехали повидаться с ним. Пациент пока спит, но я сейчас его разбужу. Положительные эмоции – вот что прежде всего нужно для выздоровления.

– Я согласна с вами. Именно поэтому я, бросив все дела, приехала сюда.

– Вы живете в Москве?

– Нет, в Ленинграде. Сейчас праздники, и мне удалось вырваться с работы.

– Как хорошо… Уверена, что ваш визит очень обрадует Илью Семёновича и пойдет ему на пользу.

– Не сомневаюсь, – бросив на нее быстрый взгляд, ответила я.

«Облегчит страдания больного и избавит вас от необходимости сидеть с ним», – мелькнула у меня мысль.

Я уже не сомневалась в том, что смогу ЭТО сделать. После разговоров с Семеновым я еще раздумывала, стоит ли мне сводить счеты с моими врагами. В конце концов, Николя не вернуть и мою жизнь не изменить. Я ведь поехала в Москву только для того, чтобы узнать, раскаиваются ли убийцы, сожалеют ли о своем поступке. Ан нет. Лиходеи не только не чувствовали мук совести, но и твердо уверовали в свою правоту.

– Илья Семенович, – потрясла сиделка за плечо ничего не подозревающего мужчину, спавшего мирным сном, – у меня для вас сюрприз.

Рассматривая этого пожилого человека, я с трудом узнавала в нем грубого мускулистого мужика в фуфайке, подстрекавшего своих товарищей той ночью. Сейчас передо мной лежал немощный старик с седой бородой и посеревшим морщинистым лицом.

– Ну вот. Наконец-то вы проснулись. А у меня для вас приятная новость… приехала ваша племянница… Девушка, подойдите сюда, Илья Семенович открыл глаза… Ну, товарищ Аничков, вы узнаете любимую племянницу?

Мужчина перевел взгляд с сиделки и в упор уставился на меня. Вначале парализованный человек не проявил никаких эмоций, чем привел сиделку в замешательство. Но немного погодя поведение пациента изменилось: он заморгал. Заморгал часто и отчаянно.

– Какая радость! Дядюшка узнал вас! – весело проговорила женщина, успокоившись. – А то я уже засомневалась.

– Мы давно не виделись. Да к тому же болезнь… Сами понимаете.

– Это да, несомненно, – согласилась со мной сиделка. – Бедный товарищ Аничков. Вы же после санатория заберете его в Ленинград?

– Не сомневайтесь в этом. У дядюшки никого больше не осталось. Я позабочусь о нем, – наклонившись к мужчине, проговорила я и погладила его по руке.

– Вы побудете с ним, не так ли? – вдруг сказала женщина. – Я могу отойти на несколько минут? А то сижу тут полдня безвылазно.

Я облегченно вздохнула, потому что уже и не надеялась избавиться от говорливой сиделки.

– Да, безусловно. Именно для этого я и приехала. Отдохните немного. А мы побудем вдвоем. Пообщаемся. Уверена, нам есть о чем вспомнить.

– Ой, как хорошо. Я хоть на обед смогу сходить. А то все бегом, бегом.

– Идите, не волнуйтесь. Я пригляжу за дядюшкой.

Закрыв за сиделкой дверь, я подошла к кровати и, склонившись над лежавшим стариком, спросила:

– Ну что, Илья Семенович, узнаете меня?

В ответ мужчина отчаянно заморгал. Я улыбнулась.

– Вот и ваши дружки тоже не признали меня. Впрочем, оно и к лучшему. По крайней мере, я могу безнаказанно совершить то, о чем я мечтала с той минуты, когда муж упал на окровавленный снег с простреленной головой. Вы не знаете, о чем я толкую? Так я напомню вам… конец октября 1917 года, ночь, станция под Петроградом, одинокий фонарь, на платформе стоят мужчина и женщина, которых вы вытащили из поезда после проверки документов, три пьяных солдата во главе с командиром, Семеновым… Припоминаете?

Глаза неподвижно лежащего человека выражали отчаяние. Аничков с ужасом глядел на меня, не в силах ничего больше предпринять. Если бы мужчина мог закричать, то сделал бы это непременно.

– Вижу, вы вспомнили меня. Да, я – та несчастная, над которой вы глумились и которую едва не изнасиловал ваш командир, будь он проклят. Она стоит перед вами. И теперь ВЫ в моей власти. И теперь Я решаю вашу судьбу. А приговор может быть только одни – смерть! Вы и ваши приспешники сломали мою жизнь и обрекли на страдания. Если бы вы знали, как часто мне снится один и тот же сон, в котором раз за разом раздается оглушительный звук – звук выстрела. Я была тогда совсем юной девушкой… Но в ту ночь я разом повзрослела, а за пять лет вынужденных скитаний и лишений я навсегда постарела душой. Знаете ли вы, через что мне пришлось пройти? Нет! Всю свою никчемную жизнь вы гордились совершаемыми поступками, более того, вы хвалились ими. Вам было все равно, что чувствуют люди, которых вы и ваши товарищи сочли преступниками, назвали «вражескими элементами» и беспрепятственно грабили и истребляли. Ну как же: вы – вершители человеческих судеб! А кто дал вам такие полномочия? Кто наделил вас правом решать чьи-то судьбы? КТО, я вас спрашиваю? Вы – Бог? Или ваши лидеры? Вот сейчас вы убогий, дряхлый старик. Небеса покарали вас за бесчеловечные деяния. А я – лишь орудие в руках нашего Господа. Это Он прислал меня, чтобы вы ответили за безжалостность и лютость. Да свершится правосудие!

Я отошла к столу, на котором стоял пакет с принесенными гостинцами: шоколадом и соком. Взяв банку с соком, я налила немного в стакан и высыпала туда же яд (порошок находился у меня в кольце). Необходимые знания я еще в юности почерпнула из трудов по криминалистике, подробно изучив раздел «Яды». Размешав питье, я подошла к кровати и, приподняв голову Ильи Семеновича, влила ему в полуоткрытый рот отравленный напиток. Он отчаянно моргал, но что мог сделать парализованный человек?

Совершив это действо, я вернулась к столу и тщательно вымыла стакан в тазике для умывания, а затем вылила в окно, на газон, грязную воду. Наполнив стакан чистой водой из графина, стоявшего в палате, я вновь подошла к мужчине, у которого уже пошла пена изо рта, а покрытое испариной лицо приобрело синюшный оттенок. Какое-то время Аничков еще смотрел, не отрываясь, на меня, но вскоре закрыл глаза… навсегда. Раскаивалась ли я тогда? Нет! Я не сожалела ни о чем, считая свой поступок не убийством, а карающей Божьей десницей.

Только убедившись, что Илья Семенович мертв, я позвала на помощь.

– Кто-нибудь! Пожалуйста! – выбегая из комнаты в холл, закричала я. – Дядюшке плохо! Помогите! Прошу вас!

На мой крик из палат выбежали люди. Они столпились вокруг меня, попеременно спрашивая о том, что происходит.

– Дядюшка… он… Где медсестра?! Позовите кого-нибудь! Его надо спасать!

– Что происходит? Зачем вы тут собрались? – услышала я голос сиделки.

Она появилась в коридоре в сопровождении медсестры, которая показывала мне путь в палату Аничкова.

– Девушка, да на вас лица нет!

– Дядюшка… скорее, пойдемте со мной! Ему плохо. Я не знаю, что делать!

Медсестра и сиделка, оттолкнув меня, кинулись в комнату. Но помочь больному они уже не могли. Все было кончено.

– Товарищ Аничков мертв, – горестно вздохнув, проговорила сиделка.

– Этого не может быть! – вскричала я, делая вид, что это сообщение поразило меня. – Нет, нет, нет! Дядюшка просто заснул… ну сделайте что-нибудь. Пожалуйста!

– Увы, милая девушка, ваш дядюшка скончался. Отмучился, так сказать.

– Как это произошло? – спросила меня медсестра, строго поглядев.

– Я сидела возле него, мы разговаривали… то есть я говорила, а он отвечал мне… глазами. Потом его взгляд упал на графин с водой. Догадавшись, что дядя хочет пить, я подошла к столу и налила в стакан воды… кстати, он так и остался стоять на столе. Видите?

– Что было потом?

– Когда я обернулась, то увидела, что у него изо рта пошла пена, лицо посерело и дядюшка закатил глаза. Я тотчас же побежала за помощью. А когда вернулась…

От избытка эмоций я заплакала. Нет, я горевала не об умершем, как подумали зрители. Мне вдруг стало страшно: по сути, что ни говори, я совершила преступление. Да, бесспорно, это было лишь возмездием, и Илья Семенович понес заслуженную кару. Но его смерть была делом моих рук, и именно это обстоятельство заставляло меня плакать. До чего же я опустилась? Что бы я сказала отцу и матери, если бы они узнали о моем поступке?

– Ну, ну, – приобняв за плечи, утешала меня сиделка. – Не надо горевать. Вашему дядюшке уже ничем не поможешь.

– Это… это я виновата в его смерти, – сквозь слезы проговорила я. – Если бы я не приехала, то ничего бы не случилось.

– Зря вы наговариваете на себя. – Медсестра протянула мне стакан с водой, который я якобы налила для «дяди». – Состояние Ильи Семеновича периодически ухудшалось, и не в нашей власти было ему помочь. По-видимому, ваш визит сильно взволновал его, вот и произошел очередной инсульт.

– Ох, – выдавила я из себя, – значит, все-таки я виновата в его гибели. Как теперь с этим жить?

– Не вините себя, – отмахнулась сиделка. – Не далее как вчера у него произошел очередной кризис, еле откачали старика. Просто пришел его срок, вот и все.

Уладив кое-какие формальности и пообещав главному врачу, что завтра приеду за телом, я покинула санаторий. На следующий день, разумеется, никто так и не явился за бывшим чекистом. Вызвав милицию, директор и персонал лечебного заведения сообщили о происшествии накануне, в мельчайших подробностях описав «племянницу» умершего. Но я не боялась быть узнанной, поскольку для этой роли полностью изменила внешность. Для того чтобы меня не смогли опознать, я надела черный парик, поверх которого натянула серый берет; смыла косметику, а заграничное платье сменила на неприметное темно-серое одеяние. В общем, в том виде, в котором я вышла из санатория, меня не узнал бы даже Ренард. Сок и конфеты я незаметно прихватила с собой, чтобы не оставлять никаких следов.

В Москву я вернулась только под вечер. Забрав из камеры хранения мои вещи, я переоделась в туалете и привела себя в порядок. Выбросив сверток с маскарадной одеждой в мусор, я направилась в гостиницу. Меня била дрожь. Единственным желанием было сейчас выпить чего-нибудь, желательно покрепче, и лечь спать.

– А вот и лягушка-путешественница, – услышала я радостный голос. – И где же тебя носило так долго?

Резко повернув голову, я увидела Богданова, сидевшего в кресле с газетой в руке.

– Ну и куда ты пропала? Весь день названиваю тебе в номер. И всякий раз мне говорят, что никто не отвечает!

– Я… я ездила по делам, – в замешательстве ответила я. – Я имею много работы.

– Да ну ее, эту работу! Праздник-то продолжается. Столько всего интересного пропустила! А мы, между прочим, скучали без твоего общества. Лаврушка (по-моему, он влюбился в тебя… только это наш с тобой секрет!) все уши мне прожужжал: «Петро, позвони ей еще раз. Наверняка уже пришла». Вот такие дела.

– Я сожалею, что вы ждать меня, Петр, – сокрушенно покачав головой, произнесла я. – Простите меня, я не знала.

– Ну ничего. Завтра наверстаем… а может, сегодня?

– Я есть очень усталая.

– Так мы никуда не поедем. Тут в ресторане тоже хорошая кухня: и накормят, и обогреют.

– Я не уверена, что я есть голодная.

– Но я уверен, что ты сегодня и маковой росинки…

– Что есть «маковой росинки»? – якобы уточнила я.

– Означает, что ты сегодня ничего не ела.

– Вы правы.

– Тем более. Жду тебя в ресторане через полчаса… и не говори ничего. Я не могу допустить, чтобы наша иностранная гостья умерла от голода. А то позднее ваши понапишут в газетах черт знает что: «Журналистка скончалась от недоедания в Советском Союзе» или: «В Стране Советов гостей морят голодом».

– Вы имеете богатую фантазию, – невольно рассмеялась я.

– Хотя если бы ты приехала дней десять назад, то, возможно, увидела бы огромные толпы людей, стоявших в очередях в магазины.

– Почему? – изумилась я. – Неужели вы имеете проблемы с продуктами? И это в наше время!

– Да нет, Ингрид, – рассмеялся Петро. – Кстати, не вздумай писать о том, о чем я сейчас тебе сказал. В нашей новой стране все накормлены и напоены. Не то что при старом режиме или в вашем капиталистическом обществе.

– Тогда я не понимаю вас.

– Сейчас объясню. Все очень просто: виной всему наводнение, которое случилось в Москве в двадцатых числах апреля.

– Наводнение? В Москве? Я не подумала, что это есть возможно.

На самом деле я лукавила. Мне было восемь лет, когда случилось первое на моем веку наводнение в Москве. Вода тогда поднялась почти на девять метров. Это было и страшно, и удивительно одновременно. Как сейчас помню: на залитой водой набережной детвора ловит рыбу.

– Бывает и не такое, – хмыкнул Богданов. – Наводнение было знатным, затопило много домов, первые этажи фабрик, залило даже павильоны «Мосполиграфа» близ Крымского вала. По Ордынке и Якиманке реки бежали. С некоторыми районами и вовсе прервалось сообщение. Так что поэтому и наблюдался недостаток провизии. А ты о чем подумала?

– Но я не увидела… как сказать… грязь, разрушения… что осталось от наводнения.

– За несколько дней до твоего приезда вода пошла на убыль, так что тебе повезло: даже ножки не замочила, гуляя по Москве. Вышло много добровольцев, и убрали весь мусор.

– Я поняла.

– Ну, так что ты надумала? Отказа я не принимаю. Тем более что мы так и не побеседовали. А ты же для этого приходила ко мне пару дней назад?

– Да, вы есть правы… Мы поговорим завтра… вечером. Вы, я и Лаврень…тий.

– Вот уж нет! – запротестовал Богданов. – Разговора точно не получится, Лаврушка опять напьется (у него завтра день рождения, как же без этого) и начнет анекдоты травить. Кстати, наш друг приглашает тебя отметить.

– О, будут гости… Его друзья. Я буду чувствовать себя… некомфортно.

– Да никого и не будет: только я, ты и Лаврушка. Чудак он человек. Не знаю почему, но Жуков не захотел никого приглашать. Да и я, думаю, нежеланный гость.

– Что? Почему? – удивилась я.

– Все дело в тебе, наверно, – подмигнул мне Богданов. – Лаврушка молчит, а я-то вижу. Ну так что? Есть идем?

– Завтра, – с улыбкой ответила я.

– Тогда, может быть, до ресторана на какую-нибудь выставку отвезти тебя? Познакомишься с советской культурой поближе. Я-то, по правде сказать, мало что понимаю. Между тем с удовольствием прогуляюсь с тобой.

– Хорошо, – согласилась я, желая поскорее избавиться от навязчивого кавалера.

– Тогда в три заеду за тобой. До завтра!

Известие о том, что Лаврентий Жуков испытывает ко мне какие-то чувства, вначале позабавило меня, но потом, подумав, я поняла, что его неравнодушие может усложнить дело. Подсыпать яд незаметно, да еще и в людном месте, в ресторане, и так задача не из легких. А тут еще и неотрывное внимание пары влюбленных глаз. Мне нужно было время, чтобы поразмыслить. Той ночью я не сомкнула глаз. И не потому, что не хотела спать или не устала. Наоборот, я буквально валилась с ног. Но, увы, гнетущие мысли не давали мне покоя. Я вскакивала с кровати и начинала расхаживать по комнате, вслед за тем опять ложилась, потом вновь вставала. «Мне следует найти способ их убрать», – как заклинание повторяла я снова и снова. С этими неотвязными думами я встретила рассвет. К полудню решение было найдено…

– Ингрид, какая-то ты сегодня бледная, – поприветствовав меня, заметил Петр. – Уж не заболела ли?

– Нет, я имею много работы, – пояснила я. – Все утро.

– Ну, так нельзя, – возмутился мой собеседник. – Все, сегодня больше никакой работы, только отдых. А я уж постараюсь. Пойдем!

– Куда? Куда мы идем?

– Туда, куда глаза глядят, – рассмеялся Петр. – Да шучу! Хорошая ты женщина, Ингрид, вот только с чувством юмора у тебя как-то не очень. Ладно, ничего, привыкнешь! А если что, то и научить можем.

Мы вышли из «Метрополя» и остановились возле дверей. Погода на улице стояла превосходная. Кто бы мог подумать, что еще несколько дней назад в Москве шел снег с дождем. А сейчас дул теплый ветерок, и ясное солнце ласкало людей своими лучами, согревая и вселяя надежду. Я невольно улыбнулась.

– Ну наконец-то, – подмигнув мне, произнес Богданов. – Наконец ты повеселела. А я уж и не чаял увидеть на твоем личике радость.

– Весна придает мне сил.

Я старалась держаться как можно непринужденнее, чтобы мой спутник не заподозрил неладное. Но вместе с тем я продолжала прорабатывать в голове свой план действий. У меня не было права на ошибку, потому что любой промах стоил бы мне жизни.

– Хорошо… Куда мы идем? – спросила я спутника.

– Вначале хочу показать тебе выставку современной скульптуры. Там можно увидеть работы молодых прогрессивных мастеров. Ты обязательно должна отразить в статье, что культура новой России превосходит по своей идейности старорежимные упаднические настроения.

«Господи, – вздохнула я, – ну вот за что я должна слушать весь этот бред?» Тем не менее другого выбора у меня не было, и я покорно проследовала за Богдановым в Государственный исторический музей[41].

Я хорошо знала этот музей и любила его. Сколько незабываемых часов я провела в нем вместе с отцом. Какими яркими остались воспоминания тех счастливых дней!

Подходя к зданию, воздвигнутому по указу Александра III «во славу вековой жизни русского народа», я ощущала небольшое волнение. На мгновение мне почудилось, что я все та же девчушка, которую папа ведет на экскурсию в музей. Ах, как мне захотелось хоть на минуточку оказаться в том беззаботном времени! Я помню, что тогда меня поражали и здание, построенное в псевдорусском стиле, популярном во второй половине XIX века в России, и сама экспозиция.

Изначально создатели музея хотели собрать под одной крышей исторические реликвии русской земли, от времен язычества и начала христианства до Нового времени. Однако когда музей перешел в ведение городских властей, то от первоначальной идеи пришлось отказаться, так как немало внимания решили уделить истории правящей династии: при входе в музей посетители видели генеалогическое древо Императорской семьи, состоящее из шестидесяти восьми портретов, и лишь потом начиналась основная экспозиция. К 1917 году музей собрал большую коллекцию древностей, постоянно пополнявшуюся из коллекций Московского и Русского археологических обществ, Московского университета и путем частных пожертвований. Чего там только не было: археологические находки и старинные книги, произведения ювелирного искусства и живописные полотна, иконы и предметы старинного быта; всего не перечесть.

Но все изменилось с приходом новой власти.

– Ну вот, смотри! – войдя в здание музея, сделал приглашающий жест Богданов. – Во как буржуи использовали денежки, заработанные эксплуатацией рабочих и крестьян. Я рад, что мы восстановили справедливость!

– Это есть очень красиво, – сухо отозвалась я, внутренне закипая. – Это есть искусство. Искусство дает нам крылья, и я думаю, только оно может дать покой и удовлетворение.

– А народу тогда жрать нечего было, – буркнул Петр, хмуро поглядев на меня, – с голоду пухли. А тут такие хоромы. По мне, так надо было выбросить все черепушки к чертовой матери и отдать помещение под фабрику или завод. Больше пользы было бы.

– Но мы должны знать историю своего народа. Мы не иметь будущее без нее.

– Как так? – насупился Петро.

– История учит нас не совершать новые ошибки. Она развивается… как это сказать по-русски… по спирали, и все, что есть сейчас, быть и в прошлом. Например, Великая французская революция 1789 года. Сколько бед и разочарований принес переворот. Мы должны знать прошлое очень хорошо, чтобы не повторять ошибок, которые люди до нас совершили.

– Не знаю, не читал о той революции… Я вообще читать не люблю.

«Как и многие нынешние руководители масс. Вот почему большевистской пропаганде так легко удалось овладеть умами безграмотных людей».

– Да вообще, ни к чему нам старорежимное наследие, – подытожил Богданов. – Я так считаю.

– Я не понимаю вас… А Пушкин? А Некрасов? Я могу ошибаться, но ваш лидер любил этих поэтов. А Лев Толстой? Вспомните, что Ленин говорил о нем!

– Что-то припоминаю, – поморщился Петр, – в газете читал вроде… Статья была «Лев Толстой как зеркало русской революции».

– Да, правильно.

– Ну да, точно. Ильич еще говорил, что искусство – это средство агитации, поэтому очень кино уважал. Кстати, я тоже. Сходим потом в кино? Уверен, ты еще не смотрела фильм «Броненосец «Потемкин».

– Хорошо, – равнодушно отозвалась я.

Мы прошли несколько залов, но поскольку Богданов не проявлял интереса к старым экспонатам, а я не особенно жаловала новые, то вскоре мы покинули выставку. Увы, для меня музей потерял былую магию. После революции экспозиция была приспособлена к новым идеологическим задачам и переориентирована на коммунистическую пропаганду, поэтому большого интереса она у меня не вызвала.

Впрочем, как и знаменитая кинолента. Нет, фильм был снят великолепно. Немногие фильмы из тех, что мне довелось посмотреть в Париже, могли сравниться с ним. Безусловно, фильм стал новым словом в кинематографе, а работа сценаристов и режиссера была гениальной. Сцена расправы на лестнице, к примеру, получилась настолько правдоподобной, что многие стали считать, что этот трагический эпизод на самом деле имел место. В целом кинолента полностью отвечала революционному духу того времени, однако агитационно-пропагандистские элементы не смогли найти во мне отклика.

– И как тебе фильм? – спросил у меня Богданов, когда мы сели в машину. – Какая мощь, какая сила – кино! Ты видела лица людей во время просмотра? Они плакали, они кляли угнетателей, под гнетом которых они были столько времени. Скажи им сейчас встать на защиту страны – так каждый… именно каждый возьмет винтовку и пойдет в бой.

– Да, я наблюдала за людьми, – ответила я.

«Какой-то массовый психоз. В этом Ленин был прав, когда говорил, что из всех искусств для большевиков важнейшим является кино. Массовое оболванивание народа».

– И это все? – удивился Петр. – Все, что ты можешь сказать? Мне казалось, что фильм должен произвести на тебя большое впечатление.

– Произвел, он понравился, – заверила я спутника. – Возможно, я поняла не все, поэтому…

– Ладно, обсудим это дело чуть позже, – прервал меня спутник. – Сразу видно, что ты не особо веришь в идеалы революции, так как пока еще твой взгляд замутнен капиталистическими ценностями. Но ничего, со временем твое мировоззрение поменяется. Для этого полезно приезжать в Москву чаще, да и в другие города Страны Советов тоже: смотреть, наблюдать и затем писать правду о великом народе, который борется за свободу и справедливость. Живущие за границей люди, прочитав твою статью, захотят скинуть оковы и пойти вслед за нами. За правое дело!

«Да не дай Бог, – подумала я, покосившись на Богданова. – Чтобы брат пошел на брата… Сколько же уже было гражданских войн за всю историю человечества? Сколько людей сгинуло в них? Господи! Когда же мы наконец поймем, что создавать лучше, чем разрушать?»

Мы расстались неподалеку от гостиницы. Мне нужно было переодеться и подготовиться к последнему акту трагедии, а у Петра возникли какие-то срочные дела. Меня насторожило это известие, поэтому я решила вести себя крайне осторожно. «А вдруг он обо всем догадался? А может, ему стало известно о смерти Аничкова?» – искоса поглядывая на мужчину, размышляла я.

– Ингрид, я отъеду, – на прощание сказал мне Богданов, – а через полтора-два часа заеду за тобой. Добро?

– Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. Надо навестить кое-кого, – ответил Богданов, пожав мне руку. – Увидимся!

Пообещав не опаздывать, я поднялась к себе в номер. Подойдя к зеркалу, я посмотрела на свое отражение. На меня смотрел чужой человек: жесткий, бездушный, безапелляционный. Но как бы страшно мне ни было, другого выхода не оставалось. Следовало завершить дело, и сделать это как можно скорее. Завтра-послезавтра они узнают о смерти своего товарища, и тогда… Вряд ли они сопоставят мое появление в их жизни с внезапной кончиной Аничкова, тем более что старик и в самом деле был слаб, но кто знает. Не стоило рисковать. В противном случае Жуков и Богданов станут очень подозрительными, и тогда к ним будет не подобраться. Что ж, значит, так: ЭТО должно произойти сегодня. День рождения станет для Жукова и днем смерти.

– Куда мы направляемся? – спросила я Петра, садясь в машину.

– В один из самых лучших ресторанов Москвы. Для тебя – только самое лучшее! Ты же наш гость.

Подъехав к зданию, машина остановилась.

– Вот мы и на месте, – весело проговорил мой спутник. – Пошли, а то Лаврушка уже, наверное, заждался. Того и гляди ревновать начнет.

Выйдя из машины и оглядевшись, я остолбенела: мы прибыли в тот самый ресторан, который мы часто посещали с Николя до нашего отъезда в Петроград. И вот теперь я вновь стояла напротив входа в «Прагу» и не верила своим глазам. «Это судьба, не иначе, – подумалось мне. – А вдруг не судьба? Слишком уж много совпадений. Неужели они обо всем догадались? Что же делать? Бежать? Но куда?.. Ладно, будь что будет». Я уже хотела проследовать за Богдановым, как меня охватила новая тревога. «А вдруг здесь работает кто-нибудь из старого персонала? А что, если они узнают меня? Если выдадут? Тогда мне точно не избежать ареста. Дьявол!»

– Ну, ты чего стоишь? – окликнул меня Петр, стоя в дверях. – Ты сомневаешься, что это лучший ресторан Москвы? Поверь мне. Пусть тебя не смущает название. Сейчас это столовая «Моссельпрома», хотя раньше тут находился ресторан «Прага». Товарищ Семенов мне рассказывал, что тут подавали вкуснейшие фирменные расстегаи… ну, такие пирожки толщиной в три пальца с шикарной начинкой – осетрина пополам с белугой. А подавались они на тарелке, на которой золотыми буквами было выведено: «Привет от Тарарыкина». Чего тут только не было! Даже зимний сад. Во как!

– Та…ра…рыкин? Кто есть он?

– Хозяин тогдашний… После революции ресторан приказал долго жить… национализировали его… ну, закрылся он, в общем. А позднее в здании размещались и Высшие драматические курсы, и магазин Торгсин, и книжный магазин, и даже библиотека. Кстати, она осталась на втором этаже до сих пор. Можем как-нибудь сходить, если захочешь.

– Когда он стал рестораном опять?

– Года два назад… И поверь мне, здесь собрались самые лучшие повара Москвы.

«По крайней мере, если коммунисты ничего не разрушили и ресторан по-прежнему разделен на небольшие кабинеты, то тогда мне будет намного проще незаметно добавить яд в пищу или в напитки. Бог даст, и я не встречу здесь никого, кто сможет опознать меня». Но судьбе было угодно в очередной раз посмеяться надо мной. Едва мы подошли к двери, как она открылась и навстречу нам вышел коренастый мужчина, одетый в форму швейцара. Слегка поклонившись, он жестом пригласил нас войти внутрь. Я замерла на месте: это был Осип, бывший метрдотель ресторана «Прага».

– Ингрид, ты чего остановилась? Проходи! – вновь позвал меня Петр. – Не робей!

Я бросила быстрый взгляд на швейцара и поспешила за своим врагом. Тем не менее, пройдя несколько метров, я все-таки остановилась и обернулась. Осип смотрел мне вслед с плохо скрываемым удивлением и любопытством. «Я пропала», – подумала я, проходя в зал.

Так называемая столовая «Моссельпрома» мало походила на обычную столовую. По сути, она так и осталась рестораном, только сменила название и отчасти обстановку. Не было уже прежнего шика, лоска и той изысканности, что снискала ресторану славу. В старые времена внутреннее пространство было разбито на пятнадцать небольших залов-кабинетов, оформленных в разных стилях и украшенных зеркалами, лепниной и бронзой. Залы были настолько чудесно спланированы, что каждый мог найти себе уютный уголок. Мне особенно нравился зимний сад, в котором мы не раз сидели в теплые вечера, ведя задушевную беседу и наслаждаясь прекрасным видом на Москву и замечательной кухней. «Прагу» посещал весь цвет творческой и научной интеллигенции: Шаляпин, Бунин, крупнейший московский издатель Сытин. Конечно, были и просто богатые люди, понимавшие, что этот ресторан – не место для разухабистых застолий. Показать купеческий шик можно было в других местах, попроще.

Теперь же от былой роскоши остались только причудливые светильники и многоярусные люстры из чешского хрусталя. Публика, да и сама атмосфера ресторана стали другими.

– Ну вот вы наконец, – вставая из-за стола, проговорил Лаврентий. – Присаживайтесь!

– Извини, задержались, – поздоровавшись с ним, ответил Петро. – Пришлось уговаривать Ингрид прийти сюда.

– Вы не хотели приезжать? – вопросительно поглядев на меня, спросил Жуков.

– О нет, нет! Я была смущена названием. Я боялась, что имею платье неправильное.

– Вы хорошо выглядите, – выдавил из себя Лаврентий, оглядев меня с головы до ног.

И вправду, в тот вечер я превзошла саму себя. Сняв летнее пальто, я предстала перед мужчинами в легком блестящем черном шелковом платье без рукавов, с глубоким декольте и низкой талией, поверх которого было наброшено боа из перьев.

– Согласен с ним, хотя лично я считаю, что кружева, украшения и прочая мишура – лишь буржуазная отрыжка. Нашим женщинам кольца, серьги и все остальное ни к чему.

– Я не понимаю, почему это есть плохо? – с изумлением посмотрев на Богданова, поинтересовалась я. – Нехорошо, когда рядом с вами есть красивая женщина?

– Мода, украшения, богатые безделушки чужды простому советскому человеку. Сколько богатеи тратили народных денег на побрякушки своим бабам? Кучу!

– Но женщина должна оставаться женщиной, – не согласилась я с такой точкой зрения. – Красивая женщина есть рай для глаз.

– В капиталистическом загнивающем мире, – ответил Лаврентий. – В нашем свободном Советском государстве женщины – это прежде всего наши товарищи, строители социализма. Наша женщина уравнена в правах с мужчиной. Для нее открыты двери во все отрасли труда.

– Я думала, что главная задача женщины – быть матерью.

– Совершенно верно: советская женщина не освобождена от той великой и почетной обязанности, которой наделила ее природа. Она – мать, поэтому должна рожать.

– Хорошо… но тогда я не понимаю вас. Женщина должна быть красивой, чтобы привлекать мужчину. Если она будет страшной, толстой, неухоженной, мужчина не смотрит на нее… О, я есть неловкая, – уронив на себя кусок осетрины, сказала я. – Я покинуть вас на минуту!

Разумеется, кусок рыбы неспроста упал на мое платье. Мне необходимо было переговорить с бывшим метрдотелем, который, как мне показалось, все же узнал меня.

– Осип, дорогой, – подбежав к нему, быстро проговорила я. – Умоляю, не выдавай.

– А я все гадаю: вы это или нет… Катерина Алексеевна, не волнуйтесь, я – могила… Как же я рад видеть вас в добром здравии. Многие из гостей «Праги» сгинули: кто за границу подался, кого арестовали и сослали, кого и вовсе убили. Я сам еле жив остался: помогли добрые люди. А ваш-то муж жив или как? Не видел я его с момента вашей свадьбы.

– Убили его, Осип, – опустив голову, отозвалась я. – Вот те самые ироды, с которыми я сегодня пришла, и расстреляли его.

– Батюшки! – Пожилой мужчина испуганно поглядел на меня. – А вы с ними? Как такое возможно? И почему один из них назвал вас Ингрид? Имя-то меня и смутило.

– Я инкогнито здесь, Осип, – шепотом произнесла я. – Потому и прошу не выдавать, что хочу призвать к ответу негодяев, лишивших жизни невинного человека.

– Голубушка, будьте покойны: тайну сохраню. А ежели какая-то подмога нужна, то только скажите. Все для вас сделаю. Доброту вашу и вашего мужа век не забуду, дочка до сих пор вспоминает вас. Ежели б не вы, то ее давно и на свете не было б.

– Да будет, – потрепав его по плечу, отозвалась я. – Люди должны помогать друг другу. В Библии сказано: «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга», а еще: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

– Да хранит вас Господь, Катерина Алексеевна… так что сделать-то нужно?

– Ничего, просто молчи… Я все сама. Договорились?

– Не сомневайтесь во мне! – поклялся Осип, перекрестившись.

Улыбнувшись, я направилась в дамскую комнату.

– У вас все хорошо? – спросил меня Лаврентий, когда я вернулась за стол. – Мы уже не знали, что и думать.

– Да, я есть хорошо. Платье было мокрое, я сушила его, – со смущенной улыбкой откликнулась я. – Я знаю, вы имеете день рождения сегодня. Я хотела поздравить вас и пожелать всего лучшего.

– Спасибо, но я никогда не отмечаю его, – выпив водки, отозвался Жуков. – Мамане и бате было не до праздников, вкалывали много. Вот и не приучен.

– Да чему радоваться? – поддержал его Петро. – Только года прибавляются, и все. Лишний повод, чтобы выпить? Так можно и без повода, не так ли, Лаврушка? И неважно что: вино, водка. Все едино!

– «Вино запрещено, но есть четыре “но”: смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино. При соблюдении сих четырех условий – всем здраво…мысля…щим вино разрешено!» – процитировала я Омара Хайяма.

– Ух ты! – восхищенно вымолвил Богданов. – А кто стих-то написал? Кто-то из заграничных поэтов-эмигрантов, видимо? Умеют, собаки, писать.

– Нет, это есть персидский философ, математик, астроном и поэт. Он жил в одиннадцатом – двенадцатом веках.

– А-а, – протянул Петро, – понятно. Старье, значит. Ни тебе идеологии, ни сознательности. Только и мог, что о вине писать. Алкоголиком, видать, был.

– Нет, поэт написал много трудов на разные темы.

– А про социализм, коммунизм что-нибудь есть? – вмешался в разговор Жуков.

– Нет, ученый говорил о мудрости, о жизни, о любви. Тогда люди не думать о революции.

– Плохо. Всю жизнь народ эксплуатировали, а он, чудак-человек, – о жизни. О богатеях, которые угнетают людей, написать нелишне было бы, и о нищих, которые света белого не видели, горбатясь на иродов. Теперь же все изменится! Мы построим новый мир, в котором не будет места вражеским элементам, мы уничтожим все старое и построим светлое будущее.

«Как на митинге», – подумалось мне. Признаться, мне уже порядком надоели подобные разговоры; тем не менее ничего другого не оставалось, как только поддерживать беседу, ожидая подходящего момента. А он все не наступал и не наступал…

– Петро сказал, что вы интересуетесь политикой, – сменил тему Жуков. – А что именно вас интересует?

– О нет. Я не говорила об этом никогда. Но я интересуюсь жизнью вашего государства. Я хочу рассказать читателям о реальных событиях, о людях. Мы слышим много лжи, которую распространяют бежавшие из России… эмигранты. Вот поэтому я здесь. Хочу увидеть все своими глазами… Вот скажите, неужели вы не имеете в стране безработицу и люди не голодают? Как вы смогли за девять лет добиться fortschritt… успеха, нет, не так… про…гресса? Поделитесь!

– Ну, – почесал затылок Богданов, – у нас не все так гладко, как хотелось бы… разумеется, пока! Есть… есть еще вражеские элементы, пытающиеся раскачать общество, чтобы вернуть старый режим. А вообще, в Москве живут около восьми тысяч нищих и беспризорников. В январе была перепись населения, вот и открылось, что многим не только есть нечего, но и жить негде. Поэтому мы упорно работаем над тем, чтобы у каждого из них была крыша над головой.

– И как это происходит? Каким образом вы решать проблему?

– Мы национализируем дома, закрываем монастыри. В них и расселяем людей.

– Я читала в газете, что в апреле вы имели волнения и недовольства среди рабочих. Почему? Что есть причина?

– Да все из-за сокращений на предприятиях и слухов, которые распустила контра. Многие из них занимаются спекуляцией, скупают товар, а следом втридорога продают рабочим.

– На самом деле в сокращениях есть большой плюс, – перебил друга Лаврентий. – Рабочие, боясь потерять работу, трудятся упорнее, стараются улучшить качество продукции. Все на пользу нашему государству.

– Вы не боитесь, что недовольство подтолкнет их делать новую революцию? – внезапно задала вопрос я.

Жуков и Богданов переглянулись и дружно рассмеялись.

– Так мы же не умирающая власть, которая бьется в конвульсиях, дорогуша, – лукаво посмотрев на меня, ответил Петро. – Мы – мощь, мы – сокрушительная сила. Кто посмеет встать у нас на пути?

В этом Богданов был прав. Авторитаризм большевиков играл огромную роль в жизни общества. Новая власть действовала четко, быстро и радикально. Она проводила экономические и социальные реформы, не оглядываясь ни на кого. Вот чего не хватило когда-то Керенскому и его правительству. Играя роль высшего арбитра, когда добром, когда силой, правительство смогло разрешить многие социальные противоречия. Партия большевиков стала той опорой, вокруг которой сплотились огромные массы обездоленных и недовольных. Но власть протягивала руку не всем: только тем, кто послушно шел за ней. Эти люди становились марионетками в умелых руках агитаторов-коммунистов. Те, кто не хотел подчиняться, были либо убиты, либо изгнаны из отечества.

Вот какие мысли стали зарождаться у меня спустя пять дней после приезда на родину. Поначалу меня скорее изумляло происходящее вокруг, но чуть погодя мне стало жутко. Я видела, как Красный дракон постепенно набирает мощь, которую в скором времени неизбежно захочет обрушить на мирно дремлющую патриархальную Европу. Не зря же то в Бессарабии, то в Польше, то в Болгарии рабочие и крестьяне, не без участия большевиков, поднимали восстания против правительства.

– Ингрид, о чем ты задумалась? – вдруг услышала я.

Вздрогнув, я подняла взгляд на Богданова.

– Я… Ни о чем. Прошу прощения. – Я слегка улыбнулась. – Музыка… я слушаю ее. Оркестр играет хорошо.

– Ладно, голубки, я оставлю вас ненадолго. Мать природа, так сказать, позвала, – рассмеялся Петр и вышел из-за стола.

И тут я поняла, что настало время действовать; другого случая могло и не представиться.

Некоторое время мы сидели молча. Лаврентий смотрел на небольшую сцену, на которой раньше выступали и цыгане, и известные певцы, а сейчас голосили двусмысленные песенки сомнительного вида певички.

– Ингрид, а мы раньше не могли встречаться? – тщательно подбирая слова, спросил Жуков.

От этих слов на меня нашла оторопь. «Неужели? – замелькали мысли. – Неужели он распознал, кем я являюсь на самом деле?»

– Я не думаю так, – выдавила я из себя, стараясь быть как можно непринужденнее. – Я была ребенком, когда мои родители уехали в Париж… А почему вы решили так?

– Значит, вы просто снились мне по ночам, – не отвечая на мой вопрос, проронил Жуков. – С первой минуты нашего знакомства у меня появилось чувство, что мы когда-то встречались. Хотя если, как вы говорите, вы всю жизнь провели там, то, значит, вы приходили ко мне во сне.

– Это есть странно. Мы не знали друг друга, – пожала плечами я.

– А может, судьба? – Лаврентий неожиданно повернулся ко мне.

По моей спине пробежали мурашки от его обжигающего взгляда, буквально пожиравшего меня.

– Вы, советский человек, верите в перст Божий? – удивилась я.

– Ну положим, в эту ахинею я не верю, но предполагаю, что встреча с вами была на роду мне написана.

«Иначе и быть не может, ведь я – твой злой рок, – мрачно подумала я, разглядывая собеседника. – Ты и твои товарищи получите по заслугам. Никто не избежит этой участи».

– Но это не есть одно и то же? – вслух проговорила я. – Мы говорим об одних и тех же вещах, правда, разными словами.

– Нет, для советского человека, который строит коммунизм, существует разница, – нахмурившись, отозвался Жуков.

– Хорошо, я не буду спорить с вами, – примирительным тоном отвечала я. – Хотя я не считаю, что религия есть отрицательное явление для человеческого развития…

– Может быть, мы потанцуем? – внезапно предложила я после непродолжительного молчания. – Смотрите, как весело двигаются пары.

– Я не умею. Да и ни к чему советскому человеку танцульки. Праздность разлагает трудовое общество. Модные танцы – пошлая слякоть буржуазной культуры. Смотреть противно на жеманных, напудренных дамочек. Такая женщина больше похожа на мещанку, на обывательницу с чуждой идеологией… Только не обижайтесь, я не имею в виду вас. Вы – совсем другая. Вы… вы…

Он долго подбирал подходящее слово, но потом все-таки выдал:

– Вы – утонченная!

– Благодарю вас. – Я смущенно опустила глаза.

– Да я правду сказал… По сравнению с вами они – разряженные безвкусные куклы.

– Разве люди не должны хорошо отдыхать, чтобы хорошо трудиться? – возразила я, мысленно улыбнувшись. – Ну, пойдемте, я буду учить вас, это есть несложно. Пожалуйста!

Мне необходимо было во что бы то ни стало встать и пройти мимо того места, где сидел Богданов, чтобы незаметно подлить отраву в его бокал с вином. Так как размешивать ядовитый порошок на глазах у изумленной публики я не собиралась, пришлось прибегнуть к другому яду. К счастью, я знала о них очень много и даже умела приготовлять сама, не прибегая к помощи фармацевтов.

С Жуковым все оказалось гораздо сложнее: мужчина пил водку, опустошая стопку за стопкой. Увидев на дне какой-то осадок, он наверняка заподозрит неладное и попросит заменить рюмку. Тогда я задумала добавить ядовитое вещество в еду, но для этого необходимо было, чтобы Лаврентий встал из-за стола.

– Пожалуйста, не трогайте ничего, – обратилась я к официанту. – Мы потанцуем немного.

– Без вопросов, – слегка поклонившись, ответил тот и удалился.

Проходя мимо стула Богданов, я быстрым движением открыла кольцо и вылила содержимое в бокал с вином. Поскольку мы сидели в самом углу зала, а гости ресторана в основном смотрели на сцену или танцующих, то никто ничего не заметил.

– Ах, какая я есть глупая, – всполошилась я. – Взяла сумочку… но мы не уходить еще. Одну минуту, пожалуйста, подождите, Лаврь…ентий.

Я чувствовала, что мужчина смотрит мне вслед. Он буквально пожирал меня глазами. Петр оказался прав: Жуков на самом деле был неравнодушен ко мне, да и не очень-то скрывал это. Действовать в таких условиях нужно было крайне осмотрительно: Лаврентий мог заметить мое странное поведение. К тому же не исключено, что он не станет доедать оставшееся на тарелке. И что тогда? У меня не было времени на раздумья. Специально уронив сумочку, из которой вывалились помада, флакончик духов и небольшой, вышитый бисером кошелек, я всплеснула руками и заохала. Официант бросился мне помогать.

Подняв кошелек, я вытащила несколько монет, чтобы отблагодарить его за помощь. Одновременно с этим я быстро сняла кольцо и поменяла его на то, что находилось в кошельке. Оно мало чем отличалось от предыдущего: под украшавшими его камнями скрывалась крошечная полость, наполненная ядом. Но среди алмазов, усыпавших этот перстень, пряталась микроскопическая полая игла, соединенная с резервуаром. Она была заточена очень остро.

О подобных кольцах я узнала из книг по истории криминалистики. В одном фолианте подробно рассказывалось о семействе Борджиа; в этом влиятельном клане было несколько известных отравителей. Когда я вышла замуж, то от праздности и одиночества (муж постоянно находился в разъездах, а близких подруг у меня не было) продолжила осваивать искусство приготовления ядов. Почему? Не знаю. Просто мне было интересно, и это занятие напоминало об увлечении юных лет. Разумеется, у меня и в мыслях не было использовать эти знания на практике. Тем не менее шестое чувство подсказывало мне, что эти своеобразные умения могут пригодиться в неопределенном будущем.

Положив сумочку на стол, я повернула кольцо камнями внутрь и вернулась к ожидавшему меня Лаврентию.

– Я есть такая неловкая, простите, – смущенно забормотала я. – Хорошо, идемте танцевать?

– Я уже сказал, что не умею, – растерянно повторил Жуков, покраснев.

– Дайте мне вашу руку, – протянула я свою (ту, на которой было надето кольцо). – Вот так… О, простите, я поцарапала вас? Мне так жалко!

– Вот поэтому я и не люблю побрякушки, – отшутился мужчина, мельком глянув на место укола. – Да ладно, не огорчайтесь. Это словно укус комара. Что со мной случится от такого пустяка?

Если бы он знал в то мгновение, что ядовитое острие, оцарапавшее ему кожу, уже сделало свое дело и отведенное ему на этом свете время стремительно сокращается!

Но пока мы продолжали урок танцев. Лаврентий оказался совершенно неспособным учеником, настоящим косолапым медведем.

– Вот олух, – расхохотался Богданов, увидев нас возле сцены. – Ну, куда пошел? Разве за ТАКИМИ женщинами так ухаживают? Бестолочь! Погоди, покажу, как нужно действовать с дамочками! Клянусь, что недотрога через час будет у меня в кровати. Уверен!

Опрокинув бокал вина, мужчина встал и направился к нам.

– Что, Лаврушка? Это тебе не ружье держать, – весело заметил Петро, бесцеремонно отодвигая друга в сторону. – Вот смотри, лапоть, как танцуют!

Он подхватил меня, и мы закружились в ритме танца. Богданов на удивление легко двигался. Когда и где он научился танцевать фокстрот, для меня так и осталось загадкой.

Мрачно поглядев на нас, Жуков вернулся за стол. А мы продолжали выделывать всякие па, смеясь и подпевая оркестру.

Можно было подумать, что пир во время чумы развлекал меня. Однако это было далеко не так. Да, я плясала, но сдерживалась из последних сил, чтобы не выдать себя с головой. Меня переполняла ненависть к людям, которым приходилось лучезарно улыбаться, заглядывать им в глаза, делить с ними трапезу. А когда во время танца Богданов прижимал меня к себе, с вожделением вглядываясь в мои глаза, я мечтала только об одном: чтобы яд наконец-то подействовал. К моему облегчению, первые признаки отравления вскоре проявились: внезапно Петр побелел, его лоб покрылся испариной, а по телу пробежала дрожь.

– Что-то я перетанцевал, – покачнувшись, сказал он, – мне требуется отдых… чуть-чуть… Отдышаться. И выпить чего-нибудь.

Я помогла ему дойти до столика, за которым нас поджидал Жуков. Его состояние было немногим лучше, только с той разницей, что Петр ощущал слабость и головокружение, а Лаврентий был крайне возбужден. Его глаза, горевшие лихорадочным блеском, не отрываясь, смотрели то на меня, то на Богданова.

– Что за чертовщина, – пробормотал Петр, залпом выпив еще один бокал вина. – Рыба, что ли, несвежая? Эй, Лаврушка, а ты чего такой красный? Говорил я тебе, не пей много водки. Того и гляди начнешь тут песни распевать… Перед гостьей неудобно… Ох, что-то нехорошо мне. Ингрид, прости, но отойти мне нужно. Съел я, видать, что-то не то. Мутит как-то… Да и живот болит… Я сейчас.

Он встал из-за стола и, покачиваясь, вышел из зала. Больше живым я Богданова не видела. Мужчина умер через десять минут, корчась от невыносимой боли на полу туалета. Что касается Жукова, то после ухода друга он неожиданно обхватил меня и принялся осыпать поцелуями. Пораженная, я поначалу растерялась.

– Лаврентий, что вы делаете? – отбиваясь от него, воскликнула я. – Да вы весь горите! Вы имеете температуру!

И на самом деле: перекошенное от возбуждения лицо Жукова пылало, пот лился с него градом. Мужчина часто, глубоко и шумно дышал. Постепенно кожа Лаврентия начала приобретать сине-багровый оттенок, и он начал задыхаться. Через секунду мой спутник закатил глаза и, потеряв сознание, навалился на меня всем весом.

– Помогите! Помогите! – закричала я. – Здесь нужен врач! Немедленно! Человеку плохо!

Я не боялась быть пойманной на месте преступления, потому что знала, что яд, которым я воспользовалась, убивал человека, оставляя запутанную и сложную картину поражения. Врачи, пусть даже самые опытные, при вскрытии могли поставить любой диагноз – от холеры до сифилиса, так как синтезированный мною яд поражал нервную систему, разрушал слизистые оболочки и размягчал кости.

Однако, чтобы не попасть под подозрение, мне пришлось симулировать боли в животе и соврать о страшном головокружении и тошноте. Приехавшим врачам оставалось только констатировать смерть Богданова (к тому времени его уже нашли) и Жукова, который умер, не приходя в сознание. Меня же положили на носилки и понесли в карету скорой помощи.

– Батюшки! – запричитал Осип, увидев меня. – И чем же они накормили вас, злодеи? Разве позволил бы прежний хозяин, чтобы на его кухне творился такой кавардак? Когда это было, чтобы два человека умерли от еды, а в третьем еле душа теплилась…

– Подождите, – тихо попросила я медработников, – мне нужно сказать пару слов этому человеку… Осип, подойди!

– Катерина Алексеевна, да как же вы, – смахивая слезу с морщинистой щеки, проговорил пожилой мужчина. – Где же справедливость?

– Она есть, Осип, есть, – похлопав его по руке, отозвалась я. – И правосудие только что свершилось. Ты не волнуйся за меня. Со мной-то все в порядке… Жаль, что не свидимся более.

– Ох, не говорите так, Катерина Алексеевна, – отмахнулся от меня Осип, – беду накличете.

В ответ я только улыбнулась. Меня вынесли из ресторана и положили в машину.

– Как вы себя чувствуете? – спросила меня медсестра.

– По крайней мере, хуже не стало, но тошнота и головокружение остались.

– Вам еще повезло. Легко отделались.

– А что случилось? Неужели?.. – Я сделала паузу, чтобы услышать ответ, которого жаждала моя душа.

– Ваши-то спутники… Вот кому не повезло. И чем только кормят в этих столовых?

– Так что с ними случилось? Не пугайте!.. – Я приподнялась на локтях.

– А чего пугать-то? Тут и так все ясно: померли они. Вот и весь сказ.

Со стоном я опустилась на носилки и, закрыв глаза, отвернулась к стенке. Я очень боялась, что медсестра увидит отражение внутреннего довольства на моем лице и заметит сияющий блеск глаз, ибо скрыть свое торжество я уже не могла. Слишком многое мне пришлось вытерпеть за последние дни, играя чужую роль, ради этих двух слов – «померли они».

Жан-Жак Руссо как-то сказал: «Первая награда справедливости – это сознание, что справедливо поступили». В ту пору я так и считала. Отомстив убийцам первого мужа, я чувствовала себя орудием в руках Господа. Правда, я не почувствовала удовлетворения, так как моя миссия еще не была выполнена до конца: в Париже меня ждал главный враг. Хитрый, страшный и беспощадный!

В больнице мне пришлось остаться до утра. Безусловно, я уехала бы и раньше, поскольку прекрасно себя чувствовала, но, чтобы не вызвать подозрений, решила выполнять все предписания врача. Мне промыли желудок и кишечник, чтобы не допустить попадания токсичных веществ из пищи в кровь, потом дали укропную воду с медом, отвар, широко используемый в народной медицине при отравлении. После процедур положили в палату, пообещав утром отпустить домой, если ночью мое состояние не ухудшится.

Спала я в ту ночь очень хорошо, как бы цинично ни прозвучали мои слова. Чувствовала ли я угрызения совести и ощущала ли себя убийцей? Нет, хоть руки мои и обагрились кровью троих людей. Нет, не людей, для меня они были изуверами и палачами и не заслуживали ничего, кроме смерти.

– Госпожа Ингрид Лентц? – услышала я за спиной мужской голос.

Я уже собиралась выходить из палаты, когда в нее зашли два человека, одетые во френчи.

– Да, доброе утро, – насторожилась я. – С кем я имею честь разговаривать?

– Капитан Косов, лейтенант Трепнюк.

– Чем я могу быть вам полезна?

– Я расследую загадочные смерти двух ваших спутников, – начал капитан. – Не могли бы вы проехать с нами для дачи показаний?

– Нет, – решительно проговорила я. – Я никуда не поеду с вами, товарищи.

– Тогда мы можем арестовать вас и отвезти насильно, – усмехнулся капитан.

– Товарищ, наверно, забывает, что у меня немецкое гражданство, и мой арест осложнит и без того непростые отношения между вашей страной и Германией. Если вы хотите поговорить со мной, то я не против и готова ответить на все ваши вопросы, но только здесь.

Я шла напролом, потому что знала: если я попаду к ним в руки и вскроется вся правда, то живой, скорее всего, мне уже не выйти.

– Ну хорошо, – подумав, отозвался Косов. – Давайте побеседуем тут… Что вы можете рассказать о гибели ваших спутников?

– Для меня их смерть была полной неожиданностью, – ответила я, притворно вздохнув.

– Кстати, а как вы себя чувствуете?

– Лучше, правда, еще ощущаю слабость… А от чего они умерли? Я… ничего не понимаю. Мы разговаривали, веселились, даже танцевали. Видите ли, у Лаврентия… товарища Жукова вчера был день рождения.

– …который стал днем его смерти, – проворчал лейтенант.

– Так от чего они скончались? Несвежая еда? Некачественные напитки? Мне вчера промыли желудок и дали какой-то отвар, после чего мне стало гораздо лучше.

– Пока сложно сказать, – почесал затылок капитан. – Еду, которую вы ели, всю проверили, но ничего не нашли… А вы пили вино, госпожа Лентц?

– Я не пила, а только пару раз пригубила. Видите ли, у меня вчера сильно болела голова, а врач запрещает мне пить в такие моменты.

– Ну похоже, ваша голова вас и спасла.

– Я не понимаю вас.

– В вине содержался быстродействующий яд.

– Что? – Я сделала вид, что очень сильно удивилась, и даже присела на кровать. – Яд? Вы разыгрываете меня! Не может быть!

Каким образом в бутылке оказался яд, я на самом деле знала. Когда началась суматоха, я незаметно для всех вылила остаток яда из кольца в открытую бутылку, иначе во время следствия никто не поверил бы моему ложному отравлению…

– Но… Лаврентий пил водку.

– Товарищ Жуков, как показало вскрытие, умер от удушья, вероятно вызванного именно отравлением. Вот только каким образом?.. А что он ел?

– То же самое, что и мы… Но в еде, вы сказали, не нашли ничего подозрительного.

– Да, так оно и есть, – подтвердил капитан Косов. – Мы рассматриваем различные версии… По крайней мере, мы точно знаем, отчего умер товарищ Богданов и из-за чего вам стало плохо. Отравленное вино! Сейчас отрабатываем различные версии, чтобы понять, каким образом в нем оказался яд… Вот смерть товарища Жукова… Если вы говорите, что он пил только водку…

– Я не могу точно утверждать этого, – отрезала я.

– Простите, не понял, – нахмурился капитан.

– Да, за столом я и Богданов пили вино, он только водку. Но, – я сделала паузу, – когда мы пошли танцевать с Петром, Лаврентий мог и вина попробовать. Извините, но я не видела, чем Жуков занимался… Понимаете, он… ревновал меня к товарищу и очень разозлился, когда Богданов пригласил меня на танец.

– Что ж, – что-то записав себе в блокнот, отозвался Косов, – отработаем и эту версию. Больше вам нечего нам рассказать?

– Нет, – отрезала я. – Мне можно уже идти?

– Да… хотя есть еще один вопрос, – произнес Косов. – А как так случилось, что вы, иностранка, вдруг оказываетесь в компании советских граждан, и не просто граждан, а ответственных работников? Пьете, едите, танцуете. Кстати, самое удивительное в истории то, что, пообщавшись с вами, они умирают. Объясните, пожалуйста, почему так произошло?

– Что? – вскричала я, вскакивая с кровати. – На что это вы намекаете? На то, что это я их убила, а затем специально инсценировала свое отравление?

В ту секунду я почувствовала, что земля в буквальном смысле стала уходить из-под ног. Внутри меня все похолодело. «Господи! Неужели я попалась?» – промелькнуло в голове. Но я не собиралась просто так сдаваться. «Nunquam petrorsum, semper ingrediendum»[43], – вспомнила я латинское изречение, заученное еще в пансионе.

– А может быть, вы специально только пригубили вино, – криво усмехнувшись, проговорил капитан. – Чтобы сбить следствие со следа.

– Так, значит, мне следовало тоже умереть вместе с ними, чтобы доказать свою невиновность. Вы это хотите сказать? Ну, уж извините, что меня спасли ваши врачи. – Голос мой сорвался, и я заплакала.

– Ладно, ладно, – растерявшись, пробормотал Косов. – Поймите правильно, моя работа – подозревать всех и каждого.

– Да, я понимаю. Я все… все расскажу… я брала интервью у товарища Богданова… Помимо того что я работаю в Красном Кресте, я пишу еще статьи для газет. За границей жизнь не сладкая. Денег платят очень мало. Так вот… У меня было задание: написать о реальной жизни в новой России, чтобы опровергнуть высказывания эмигрантов о бесправии народа и о пришедшем на смену старому режиму красном терроре, о котором они трубят на каждом углу. Именно поэтому я встречалась с различными людьми, чтобы выяснить правду. Совершенно случайно познакомилась с товарищем Богдановым, который в свою очередь и познакомил меня с товарищем Жуковым… Мы ходили вместе на демонстрацию первого мая, потом в ресторан, гуляли по Москве. На следующий день мы смотрели вместе кино и посетили музей. То есть это сначала мы сходили на выставку в Исторический музей, а уж потом смотрели кино… фильм «Броненосец «Потемкин». Вчера они пригласили меня отпраздновать день рождения Лаврентия. Вот таким образом я и оказалась с моими новыми знакомыми в ресторане.

– У вас очень хороший русский. Даже акцента нет. Вы тоже из числа эмигрантов? – как бы невзначай спросил лейтенант.

– Нет, мои родители уехали из России в начале века… отцу предложили работу в Берлине. Он занимался научной деятельностью, читал лекции в университете. Дома всегда говорили на русском, я много читала… у нас дома огромная библиотека.

– И вы, иначе и быть не может, поддерживаете отношения с эмигрантами, которые…

– Моя семья не общается с людьми, которые предали Родину, – прервала я его, презрительно фыркнув.

– Но вы тоже уехали.

– Я повторюсь: отцу предложили работу. А когда началась война, мы не успели вернуться, а потом было поздно… Отец умер, и мы остались без денег. В России у нас никого не осталось. Куда бы мы приехали? Вот так и получилось, что я осталась жить в Германии.

– Не хотите вернуться?

– Сложный вопрос. Мне было два года, когда мы уехали, детские воспоминания связаны с Германией, которая стала для меня родиной.

– Больше вы ничего не можете добавить? – вернулся к теме убийств капитан. – Может быть, кто-то подходил к вашему столику?

– Только официант… Единственно, я отходила в дамскую комнату на некоторое время… я уронила кусок рыбы на себя. Салфетка слетела, а я и не заметила.

– Сколько времени вы отсутствовали?

– Минут пять – семь.

– Вы замывали платье семь минут? – удивился лейтенант Трепнюк.

– Потребовалось немало времени для того, чтобы подсушить платье, – укоризненно посмотрев на него, ответила я. – Или вы думаете, что сидеть в мокром одеянии приятно?

– Понятно… то есть если я понял вас правильно, то в этот период к пострадавшим мог кто-то подсесть или подойти.

– Я ничего не буду утверждать. Все возможно.

– Хорошо, – поднимаясь со стула, проговорил капитан Косов. – На сегодня, пожалуй, все. Где вы остановились?

– В «Метрополе».

– Неплохо. А говорите, что денег нет.

– Гостиницу оплачивает Красный Крест, так что организация сама выбирала, куда нас поселить.

– Когда вы планировали уехать?

– У меня виза будет действовать еще две недели, – ответила я, вставая.

– Тогда у меня убедительная просьба: не уезжайте, пожалуйста, из города в ближайшие дни. Ну, во-первых, вы еще неважно себя чувствуете, а во-вторых, вы можете нам понадобиться. Для очных ставок. Поэтому настоятельно советую побыть пока в отеле. Договорились?

– А как же моя работа?

– Думаю, за те несколько дней, которые вы провели в компании погибших, у вас накопилось достаточно материала. Сидите, пишите.

– Это приказ?

– Понимайте, как знаете, – прищурившись, откликнулся капитан и в сопровождении лейтенанта вышел из палаты.

Вне всяких сомнений, дожидаться, когда все выяснится и меня арестуют, я не стала. Необходимо было как можно скорее покинуть Москву, точнее, Россию. Меня больше ничто здесь не держало.

Подозревая, что за мной установят слежку, я прямиком направилась к «Метрополю». Но не для того, чтобы сидеть и работать по совету Косова, а затем лишь, чтобы снять с себя заграничные наряды, надеть красную косынку и простое платье (благо перед тем, как ехать в санаторий, я купила в магазине пару таких безликих вещей), смыть косметику и избавиться от украшений.

Вот в таком виде я вышла из номера и направилась к выходу. В маленьком обтрепанном чемодане, который я прихватила с собой, лежало сменное платье, туфли и кое-какая мелочь. Появиться в том виде, в каком я была сейчас, в Берлине я не могла. При этом я также помнила, что меня могли объявить в розыск из-за того, что я так и не забрала тело «своего дядюшки», Аничкова, из санатория. Тем не менее, придирчиво осмотрев себя перед выходом, я поняла, что в таком виде меня и родная мать не узнала бы.

Как я и предполагала, в холле меня поджидали два сотрудника МУРа, они сидели в креслах с газетками в руках и внимательно смотрели на всех входивших и выходивших из гостиницы. Оглядев меня с головы до ног, они вновь уткнулись в газетные листки. «Уф, слава Богу, – облегченно вздохнула я. – Кажется, моя маскировка удалась».

Взяв таксомотор, я поехала на вокзал. Мне повезло. В этот день ровно через два часа уходил поезд в Берлин. Что и говорить, необычайная удача. Хотя я бы сегодня все равно выбралась из Москвы: в любое место, только бы подальше от столицы. А тут такой счастливый случай! Внимательно изучив мои документы, а затем и меня (в тот момент я мало походила на респектабельную женщину, несмотря на то что в машине я попыталась привести себя в порядок), охранник все-таки пропустил меня, и я вышла на перрон, где пассажиров уже поджидал поезд. Войдя в купе, я села и тяжело вздохнула. «Сейчас самое важное – оказаться за пределами России. Надеюсь, что никакие обстоятельства не помешают мне пересечь границу. Мое исчезновение обнаружат не раньше завтрашнего дня, значит, есть надежда не быть схваченной на таможне».

Переодевшись и вновь обретя представительный вид, я приготовилась ждать своей участи, мысленно молясь и прося Господа о защите и помощи. Правда, после совершенных мною преступлений я не была уверена в том, что Бог услышит мои молитвы.

– Господин комиссар, можно войти? – услышал Вилар голос инспектора Ришара.

Арно оторвал взгляд от дневника и поглядел на стоящего в дверях человека.

– А, это ты? – с удивлением посмотрев на часы, которые показывали половину третьего ночи, произнес Вилар. – Я думал, что все уже разошлись.

– Вы же просили составить рапорт, – с недоумением отозвался его подчиненный.

– Рапорт? Ах, ну да, действительно, – тряхнув головой, ответил комиссар. – Прости, вторая ночь без сна… Так что, нашли что-нибудь у мсье Маришаля? Например, ту газету, в которой он якобы нашел объявление о работе.

– Да, газету мы нашли. Прочитав объявление, я тотчас же отправил полицейских по указанному адресу. Но найти женщину, заказавшую эту публикацию, они не смогли.

– Позволь узнать почему? – спросил Вилар, озадаченный ответом инспектора.

– Причина весьма банальна: им никто не открыл дверь.

– А подождать? Опросить соседей? Неужели наша полиция настолько глупа, что они не сообразили сделать такую простую вещь, – взорвался комиссар. – И чему их учат годами?

– Вы несправедливы, – оскорбился Ришар. – Мои люди, естественно, не обладают такими знаниями, опытом и чутьем, как вы, тем не менее они способные ребята.

– Прости, что-то нервы сдают, – тяжело вздохнул Арно. – Продолжай!

– Ну, так вот… они обошли всех соседей, которые в один голос заявили, что понятия не имеют, о ком идет речь. В той квартире никто не живет уже достаточно давно.

– Вот так новость, – задумчиво произнес Вилар. – Очень интересно… Значит, никто. Вероятней всего, он сам дал объявление в газету… так сказать, обеспечил себе алиби. И все же, как Густав узнал, что в той квартире никто не живет? Что ж, будет о чем утром спросить мсье Маришаля. Больше ничего не было обнаружено?

– Нет, господин комиссар, ни единой зацепки.

– Тебе вечно не везет, – услышал Ришар веселый голос инспектора Легара. – Зато у меня новостей хоть отбавляй!.. Извините, что так поздно, господин комиссар. Можно войти?

– Проходи, Дидье, – указывая на стоящий поблизости стул, пригласил Вилар. – Выкладывай!

– Значит, так. Как вы и приказали, я обошел все частные сыскные конторы в поисках человека, который знал бы графа Тюренна. Но в каждом бюро мне отвечали, что никогда не видели этого господина. Честно, я уже отчаялся. Все думал и думал, что мне еще предпринять. В руках-то у меня оставался всего один адрес. Когда я подходил к двери, то был уверен, что услышу все то же самое. Но… – Тут Легар сделал эффектную паузу.

– Не тяни, – буркнул Вилар, раскуривая трубку. – Время идет!

– Ну вот, вы все испортили, господин комиссар, – насупился Дидье.

– Ладно, выкладывай! Долго еще будешь обижаться?

– Мсье Жюль (это последний частный детектив из моего списка) проживает на окраине города. Конторы не имеет (то был его домашний адрес), помощников тоже. Работает один. Такой вот волк-одиночка. Мы прождали его около трех часов. Наконец он вернулся домой.

– Слушай, Дидье, мне совершенно неинтересно, как долго вы дежурили возле его дома. Факты! Факты! – воскликнул комиссар, уставший от ненужных подробностей.

– Ну, так я уже подхожу к ним, господин комиссар… В общем, взяли мы его тепленьким. Мсье Жюль сразу сознался, что знает графа.

– Я надеюсь, ты привез его сюда?

– Даже не сомневайтесь, – подтвердил подчиненный, – он ждет за дверью.

– Ну, так веди его сюда. Чудак ты человек!

В комнату, освещенную только настольной лампой, вошел упитанный коренастый человек. Детектив окинул кабинет комиссара беглым взором, следом внимательно посмотрел на пожилого мужчину за столом и вздохнул. Ему хватило всего пары секунд, чтобы понять, с кем он имеет дело.

– Мсье Жюль? – начал разговор Арно.

– Комиссар Вилар? – в тон ему отозвался сыщик.

– Я рад, что вы знаете, куда вас доставили и с кем вы разговариваете, – слегка улыбнувшись, сказал Арно. – Ваше понимание облегчит нам работу в столь поздний час. И чем скорее вы ответите на наши вопросы, тем быстрее вы попадете…

– …за решетку, – невесело отозвался Жюль.

– Почему так пессимистично?

– Я знаком с вашими методами, – произнес сыщик, – и, признаться, мне они не нравятся.

– Оставим ваше мнение на потом, – отрезал комиссар. – Вы здесь не для этого!

– Хорошо, хорошо… Итак, о чем вы хотите узнать? Спрашивайте, по мере моих скромных сил я постараюсь ответить вам.

– Вы признались, что знаете графа Тюренна…

– А кто его не знает? – усмехнулся Жюль. – Ни одно важное событие в Европе не происходит без его участия. Темная лошадка.

– Когда в первый раз вы познакомились с ним лично?

– Он пришел ко мне недели две назад. Граф не представился настоящим именем, попросив называть его мсье Арканум. Но я с первой минуты догадался, что передо мной сидит один из самых влиятельных людей в Европе. Но, безусловно, я не подал виду, что узнаю его.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– У меня очень деликатное дело, – начал он, поразмыслив немного. – Я знаю о вашей безупречной репутации, но, главное, о вашем умении держать язык за зубами.

Я молча поклонился ему в знак признательности за лестный отзыв и жестом пригласил его продолжать рассказ.

– Это моя жена, Катрин, – вытаскивая из кармана фотографию, продолжил граф.

Я глубоко вздохнул. «Даже у таких людей в семье случаются разногласия», – подумал я в ту секунду. Я уже предполагал, что он попросит меня проследить за его супругой. Дело противное, неблагодарное, но хорошо оплачиваемое.

Но услышал другое.

– Ей угрожает опасность, – произнес граф.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался я, с любопытством поглядев на собеседника.

– Долгая история, – ушел тот от ответа. – Достаточно того, что я сказал.

– А чего вы, собственно, ожидаете от меня?

– Я хочу, чтобы вы стали ее тенью. В расходах не стесняйтесь.

– А почему вы не хотите нанять людей, которые будут охранять вашу жену? – спросил я.

– Мне не хотелось бы, чтобы супруга что-то заподозрила. У нас и без того непростые отношения… с недавних пор. Так мы договорились? Будете присылать мне отчеты каждый день. И не забудьте прихватить с собой оружие. Оно, вероятнее всего, может вам пригодиться.

– Вот такой странный разговор произошел у меня с графом в то утро, господин комиссар.

– И что вы сделали?

– Как и просил мой заказчик, я ходил за графиней Тюренн повсюду. Могу отметить, что работа была непыльной. Скорее очень нудной. Целую неделю она просто бродила по городу, сидела в парках или кафе. В одиннадцать часов выходила из дома, а в четыре часа дня уже возвращалась. По вечерам графиня либо никуда не выбиралась, либо уезжала вместе с мужем на различные мероприятия. Так прошло еще два дня. Я уже готов был бросить дело, рассказав Тюренну, что он ошибся в своих предположениях и мы зря теряем время, но он неожиданно сам пришел ко мне.

– Господин Жюль, – начал он, – разрешите мне выразить большую признательность за оказанную вами помощь.

– Я же ничего не сделал, – начал оправдываться я.

– Вы сделали достаточно, – перебил меня господин Тюренн. – Вот, примите это, – граф положил на стол пухлый конверт, – в знак благодарности за проделанную работу.

Признаться, я очень удивился, так как, в принципе, ничем не помог графу. Но, не сочтите меня сквалыгой, я все-таки взял деньги. Времена непростые, знаете ли.

– Больше вы не виделись и не общались с графом? – задал очередной вопрос Вилар.

– Нет, господин комиссар, – отрицательно покачал головой сыщик. – Узнав о гибели графини…

– Откуда вы это узнали? – насторожился Вилар. – Газеты еще ничего не опубликовали, по моей просьбе.

– Вы будете удивлены, но я люблю то же самое кафе, что и мадам Тюренн, и мсье Поль все мне рассказал по секрету.

– В следующий раз, когда мне потребуется распространить какую-нибудь новость, я зайду к хозяину «Le Lutèce» и просто поболтаю с ним… Что еще порассказал вам мсье Поль?

– Больше ничего, – хмыкнул сыщик. – Только о печальном событии в его кафе.

– И что вы об этом думаете? – поинтересовался комиссар.

– Меня настораживает странное поведение графа. Какова его роль? Замешан ли он в смерти жены? Почему Тюренн снял наблюдение за день до смерти жены? Да и вообще для какой цели, ради чего этот человек велел мне следить за ней? О чем граф хотел узнать? Чего добивался? На эти вопросы я, пожалуй, пока не могу найти ответы… Надеюсь, этот господин арестован?

– Иначе и быть не может, – подтвердил Арно. – Кстати, вот какой вопрос: как вы считаете, за ней, кроме вас, никто не следил? Не замечали ли вы подозрительных личностей, снующих вблизи дома, например?

– Пожалуй, нет, – пожал плечами мсье Жюль. – Уверен, я бы заметил.

– Ну что ж, хорошо, – вставая, подытожил Вилар, – пока вы свободны. Думаю, мне не надобно говорить, что вы не должны покидать Париж в ближайшее время?

– Господин комиссар, – понимающе улыбнулся Жюль, – я знаю порядки. Вам не придется меня разыскивать.

– Звучит обнадеживающе, – усмехнулся Арно. – Вы свободны!

Когда за сыщиком закрылась дверь, все трое переглянулись.

– Ну что скажете? – поинтересовался комиссар у подчиненных.

– Что-то я вообще перестал что-либо понимать, – озадаченно произнес Ришар. – То следит за ней, то снимает наблюдение. И что характерно: сразу же после этого ее убивают.

– А может, он хотел выяснить, нет ли у мадам любовника? А немного спустя узнал об этом сам из другого источника? – спросил Дидье.

– Похоже на правду, тем более что графиня, оказывается, изменяла ему.

– Тогда получается, что это все-таки Тюренн убил жену?

– Пока все факты говорят в пользу этой версии. Граф послал Жюля следить за ней в надежде, что тому удастся подтвердить факт измены. Однако графиня не делает ничего предосудительного в течение десяти дней. Ну, тут либо она знала о слежке, либо догадывалась. Трудно сейчас сказать. Осознав, что слежка не принесла должного результата, Тюренн снимает наблюдение. А может, к этому моменту он получает неопровержимые доказательства ее неверности… и убивает.

– Какая-то мелодрама, – развел руками Ришар.

– Да я сам понимаю, что как-то уж слишком тривиально. Не такой наш подозреваемый человек, чтобы устраивать дешевый спектакль… Завтра утром следует провести очную ставку между графом и мсье Маришалем, а заодно узнать у последнего, откуда ему стало известно о пустующей квартире в доме напротив кафе. Хотя если мы сможем доказать его связь с Тюренном, то тогда объяснений и не потребуется… Граф проворачивал дела и похлеще. Ладно, идите спать. Утром нам предстоит нелегкая работа. Жду вас к девяти. И без опозданий!

– Есть, господин комиссар! – хором отозвались Ришар и Легар и, встав, направились к двери.

– А как же вы? – спросил Дидье, задержавшись в дверях.

– Мне тут необходимо кое-что дочитать.

– Дневник графини? Вы не устали еще читать дамские бредни?

– Что-что, а вот бреднями ее рассказ не назовешь, – ухмыльнулся комиссар и жестом приказал оставить его в покое. – Все объяснения утром! Быть может, я успею…

Несмотря на то что я нарушила шестую заповедь, Господь сжалился надо мной. К тому времени, когда капитан Косов с помощником пришли в «Метрополь» и заметили мое исчезновение, я мирно спала в поезде, полным ходом идущем уже по территории Польши. Никаких недоразумений на границе не возникло, поэтому я успокоилась и позволила себе немного расслабиться.

Я остановилась на несколько дней в Берлине. Во-первых, я должна была прийти в себя после поездки, а во-вторых, купить кое-какие вещи, поскольку весь багаж, за исключением платья, что было на мне, мне пришлось оставить в гостинице в Москве. Я вряд ли смогла бы объяснить мужу его потерю.

Через три дня Ренард встречал меня на парижском вокзале.

– Все хорошо? Как ты съездила? – целуя меня, спросил он. – Выглядишь ты усталой. Все прошло удачно? Без осложнений?

– Нормально, – неопределенно произнесла я.

– С тобой все в порядке? – нахмурившись, поинтересовался граф, взяв меня за плечи и пристально посмотрев в глаза. – Ты не обманываешь?

– Я на самом деле очень устала, – высвободившись, ответила я. – Поедем домой!

– Да… конечно, – проговорил Тюренн, озадаченный такой встречей.

Всю дорогу мы молчали. Муж то и дело поглядывал на меня. Но я делала вид, что не замечаю его повышенного внимания. Мне совершенно не хотелось разговаривать. Особенно с ним. Приехав домой, я сослалась на головную боль и поднялась к себе. Отпустив служанку, которая хотела немедленно разобрать чемодан, я закрыла за ней дверь. Мне следовало побыть одной и разобраться в себе.

– Ты приехала совсем без настроения, – заметил Ренард во время ужина. – Неужели ты расстроилась из-за того, что тебе вновь пришлось покидать Россию? Прости, я не предполагал, что возвращение на Родину так взволнует тебя. Что ни говори, русская душа – потемки.

– Нет, я не тоскую по России. Точнее, тоскую, но по другой стране. Той, которой уже нет и никогда не будет.

– Ты так считаешь? – удивился муж. – Значит, все так плохо?

В двух словах я рассказала Тюренну о моем пребывании в Москве, о том, что мне довелось увидеть на параде и во время прогулок по городу (естественно, утаив от него все, что касалось встреч с теми людьми, ради которых я, собственно, и отправилась в опасную поездку).

– Не думал я, что все настолько серьезно, – нахмурившись, отозвался Ренард.

– Нам придется смириться с тем, что патриархальная Россия умерла, навсегда исчез тот мир, который мечтают вернуть недальновидные люди. Прошлое кануло в Лету, что прошло, того уже нет и не будет. И с этим придется смириться, как бы больно ни было.

– Тебе удалось найти семейные украшения? – едва не застав меня врасплох, спросил Ренард.

– Увы, нет. Экономка умерла пару лет назад. Что стало с ее вещами, никто не знает. В квартире, где мы раньше жили, давно поселились чужие люди.

– А может быть, она передала драгоценности твоим знакомым?

– Мне не удалось никого найти. Да некого было искать: отца подруги убили через месяц после моего отъезда в Одессу, ее мать почти сразу умерла, а сама Софи сгинула. Ушла из дома в неизвестном направлении.

– Но ты говорила, что с ними все в порядке, – недоуменно посмотрев на меня, спросил муж.

– Сергей передал мне неточные сведения, – нашлась я. – Те люди – однофамильцы. А мои друзья… они погибли.

– Я сожалею, – опустив голову, посочувствовал Тюренн, понявший причину такого странного поведения жены. – Мне на самом деле очень жаль. Часто лучше находиться в неведении. Реальность может сильно ранить.

– Ты прав… Прости, по отношению к тебе я вела себя не лучшим образом, – как можно ласковее произнесла я. – Просто мне необходимо время, чтобы свыкнуться с мыслью о новых потерях. Сколько их было в моей жизни, а я никак не могу привыкнуть.

– К ним, к сожалению, невозможно привыкнуть, Катрин… Не волнуйся, я тебя понимаю и постараюсь сделать все, чтобы ты поскорее позабыла о своих несчастьях.

Пусть я и не любила мужа (зачем это скрывать), я была очень благодарна ему за поддержку. Поэтому в тот вечер я поклялась самой себе, что после того, как я расквитаюсь с главным виновником моих бед, заставив его заплатить по старым счетам сполна, то постараюсь стать образцовой и любящей женой. Мне очень этого хотелось…

Через несколько дней мы получили приглашение от одного влиятельного политического деятеля посетить его загородный дом. На вечере присутствовало много гостей, в том числе и русский посол.

– Какая неожиданная встреча, – широко улыбнувшись, сказал товарищ Мальцев.

– На самом деле, – пробормотал Тюренн. – Вот уж никак не ожидал вас тут увидеть, мсье.

– Сегодня мы подписали ряд договоренностей между нашими странами, поэтому странно было бы, если бы нас не пригласили на мероприятие в честь достигнутых соглашений.

– Нас? Мсье Семенов тоже тут? – оглядывая гостей, спросил муж. – Признаться, мы давно не встречались с ним. Неужели так много работы?

– О да, – криво ухмыльнулся посол. – Живем-то мы словно на вулкане… И сегодня его нет. Неотложные дела заставили Сергея Владимировича вернуться в Россию.

– Насовсем? – невольно вырвалось у меня.

– Кто же отпустит такого ценного работника, мадам, – рассмеялся Мальцев, с любопытством посмотрев на меня. – Всего на пару-тройку дней, от силы, может, на неделю.

Поймав на себе удивленный взгляд мужа, я покраснела. «Дьявол! Надо же было так опростоволоситься, – ругая себя последними словами, думала я. – Не хватало еще, чтобы Ренард что-то заподозрил». Но сказанного было уже не вернуть, поэтому, сделав пару замечаний насчет погоды, я покинула мужчин и вышла пройтись по парку.

– Ты чем-то обеспокоена? – неожиданно услышала я голос мужа. – Что случилось?

– Ничего, – как можно естественнее проговорила я, хотя меня бил озноб. – Почему ты так решил?

– Меня насторожило твое поведение, и только. Тебя чем-то расстроили слова Мальцева?

– Меня? Вовсе нет, – попыталась оправдаться я. – Просто узнав, что Сергеев в Москве, я испугалась. Все-таки мы могли случайно встретиться с ним лицом к лицу. Ты можешь представить, ЧТО бы тогда произошло? Я в Москве, да еще и под вымышленным именем.

– Да, я не подумал об этом, – немного успокоившись, ответил Тюренн. – Что ж… Катрин, я прошу тебя: больше никаких поездок в Россию. Это очень опасно. Договорились?

– Несомненно, – сдержанная улыбка тронула мои губы. – Мне больше нечего там делать.

– Вот и умница, – обрадовался Ренард и обнял меня за плечи. – Ну что? Вернемся в дом? Становится прохладно.

– Как скажешь, – согласилась я с мужем, и мы неспешно прошли в ярко освещенную залу.

Остаток вечера я старалась держаться подальше от российского посла, несмотря на то что тот несколько раз предпринимал попытки заговорить со мной. В конце концов, мне надоело бегать от него, и я, сославшись на усталость, попросила мужа отвезти меня домой.

Следующая неделя прошла тихо и монотонно. Ренард утром уходил по делам и возвращался только ближе к вечеру. По его возвращении мы обычно шли либо в ресторан, либо в театр. Иногда нас посещали его друзья. Но в основном я была предоставлена самой себе. Не зная, чем заняться (мои обычные дела не приносили радости), я бродила по городу, благо погода позволяла совершать длительные пешие прогулки. Ах, какая это была весна! Легкий теплый ветерок трепал мои кудри, выбивавшиеся из-под шляпки, солнышко ласково улыбалось прохожим, которые нежились в его лучах. А как звонко щебетали птахи в парках! Я сидела в Люксембургском саду на лавочке с закрытыми глазами и наслаждалась покоем. Я уже почти забыла о моей поездке в Москву и об этих страшных днях. Поверьте, убить человека нелегко, даже если он преступник и заслуживает наказания.

– Я так и думал, что застану тебя здесь, – внезапно услышала я голос, заставивший меня похолодеть.

Да, внутри меня все оборвалось, ибо, открыв глаза, я увидела стоящего передо мной товарища Семенова – моего злейшего врага.

– Почему ты был уверен в этом? – недоуменно проговорила я. – Я могла быть где угодно.

– Я изучил твои привычки, дорогуша, – оскалился Сергей. – Отобедав, ты любишь прогуляться по парку, если погода позволяет. И приходишь всегда именно сюда, причем на одну и ту же лавочку.

– Да? – изумилась я. – Хм, странно, не замечала… Когда ты вернулся?

– Откуда? – насторожился Семенов.

– Перестань, я знаю, что ты ездил в Москву.

– Интересно узнать, от кого ты получила эту информацию? – внимательно поглядев на меня, спросил Сергей.

– Все просто: Мальцев рассказал мне и Ренарду о твоем отъезде.

– Понятно, – глухо рассмеялся собеседник, – а то уж я подумал, что твой муженек устроил за нами слежку.

– Не говори глупостей, муж доверяет мне.

– А напрасно, не так ли? – проведя по моей коленке рукой, отозвался он. – Как же я скучал по твоим объятиям…

– Я тоже, – солгала я, – мне очень не хватало тебя.

– Тогда, – он подмигнул мне, – может быть, мы прогуляемся? Я знаю тут одно местечко, где нам никто не помешает. Впрочем, ты тоже знакома с ним.

Вместо ответа я поднялась и покорно пошла вслед за ним. «Черт побери! Что же делать? Кольца с ядом у меня нет, ведь я не планировала встречаться с ним сегодня. Перенести нашу встречу на другой день, объяснив мой отказ тем, что я вспомнила об одном неотложном деле? Не поверит! А хуже всего, это вызовет подозрения, и тогда мне будет трудно подобраться к нему так близко. Так-то оно так, но я не смогу больше терпеть его объятия. Это выше моих сил!»

Тем не менее мы взяли такси и поехали в ту захудалую гостиницу, в которой не раз встречались. Всю дорогу Сергей рассказывал мне о чем-то, но я была крайне невнимательна. Да и не могла вникнуть, потому что в моей голове крутился только один вопрос: что делать? Семенов, казалось, и не замечал моего странного состояния и продолжал говорить, говорить и говорить.

– Ты совсем не слушала меня, – сказал он, когда мы поднимались в номер. – О чем думаешь? Тебя что-то тревожит?

– Да, – задумчиво проговорила я, импровизируя на ходу, – твои слова не давали мне покоя всю дорогу.

– Хм… какие именно?

– О слежке мужа… вдруг они верны? А если он и в самом деле нанял частного сыщика следить за мной?

– Не говори ерунды, – открывая дверь, расхохотался Сергей. – За каким лешим это ему? Твой муж почти старик, могу поспорить, что граф уже давно… как у вас, у аристократов, говорится… не исполнял супружеский долг. Я прав?

Невольно я залилась краской. Мы в самом деле давно уже не жили как муж и жена в этом смысле. Но не по причине полового бессилия Ренарда, а потому, что, связавшись с Семеновым, я чувствовала себя грязной и поэтому не подпускала мужа. Только порвав с моим врагом, я смогла бы вновь вернуть себе самоуважение и стать Тюренну достойной супругой.

– Раздевайся! – приказал мне Сергей, снимая пиджак и галстук и бросая их на стул. – Кстати, не хочешь выпить? Я тут коньячок привез из России. Настоящий, наш.

– Хорошо, налей, – согласилась я, лихорадочно думая, что бы мне предпринять. – Я на минуту в ванную. Подожди!

Зайдя в туалетную комнату, я заперлась. «Господи! Что же мне делать? – в очередной раз вопрошала я. – Помоги мне! Подскажи, как избавиться от ирода?»

Открыв сумочку, чтобы достать расческу, я внезапно увидела револьвер, который несколько дней назад дал мне муж.

– Для какой цели? – подняв на него взгляд, спросила я тогда. – Зачем он мне нужен?

– Ты часто выходишь гулять одна, а времена сейчас неспокойные. Так будет лучше и для тебя, и для меня.

– Если ты так считаешь, то тогда не о чем и говорить.

Мне был непонятен его поступок, но я не стала спорить.

– На самом деле странный поступок, я согласен с графиней, – вслух произнес комиссар Вилар. – И почему Тюренн не рассказал мне об этом эпизоде? Необходимо будет переспросить графа о револьвере и о причине необычного подарка…

Но я прекрасно понимала, что даже с револьвером в руках у меня мало шансов справиться с бывшим военным. К тому же я не была уверена, что смогу выстрелить в человека. В том, что он убьет меня, перехватив инициативу, я не сомневалась. И тут мой взгляд упал на небольшую коробочку, в которой лежали маленькие таблетки для сна. В последнее время я совершенно не могла спать, и мсье Клод, наш лечащий врач, прописал мне снотворное. Как раз сегодня доктор позвонил мне и сказал, что я могу забрать лекарство. «Какая удача! – возликовала я. – Господи, ты не отвернулся от меня. Благодарю!» В моей голове молниеносно сложился план.

– Ты чего так долго? – спросил меня Сергей. – Я заждался. Давай скидывай одежду… хочу полюбоваться твоими прелестями.

– Может, ты тоже заглянешь в ванную?

– Чего я там не видел?

– На улице достаточно тепло, не мешало бы ополоснуться перед… ну ты понял. Мне было бы приятно! А уж позднее я расцелую тебя всего… Обещаю, что сегодня ты испытаешь такое, о чем никогда и не мечтал, даже в самых эротических снах.

– Ох, уж мне эти бабьи ужимки, – недовольно проворчал Семенов.

Но, заинтригованный моими словами, повиновался.

Я начала действовать. Налив в стакан коньяка, я добавила в него две таблетки снотворного. Я легко могла подмешать ему смертельную дозу, но… Существовало много «но». Во-первых, нас видели вместе. И хотя я не называла своего имени, хозяйка гостиницы вполне могла опознать меня. Мадам Ева на самом деле была не так уж глупа. А в том, что полиция найдет меня очень быстро, я не сомневалась. И тогда о нашей связи узнает весь Париж. Во-вторых, при вскрытии врачи обязательно обнаружат в крови препарат, а когда комиссар, ведущий расследование, вызовет на допрос мсье Клода, тот с легкостью подтвердит, что изготовил это средство для меня. Ну и в-третьих, я не могла больше убивать. Меня и так преследовали кошмары каждую ночь. Порой казалось, что я сойду с ума. Нет, я не была рождена хладнокровным убийцей, отправляющим на тот свет людей за деньги, или маньяком, убивающим ради удовольствия. Безусловно, я ни секунды не сомневалась в том, что этот человек должен умереть, так как недостоин жить на нашей земле. Тем не менее я готова была его простить, если Семенов расскажет мне, за что он и те ироды убили безоружного человека, не сделавшего им ничего плохого. Наивно? Возможно. Вернувшись в Париж, я стала по-другому смотреть на случившееся. «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Хотя… если бы у меня был под рукой яд в тот момент, я бы не раздумывала ни минуты…

Выйдя из ванны, Сергей буквально набросился на меня, но я, вывернувшись из его объятий, подошла к столу, на котором стояли стаканы с налитым коньяком.

– Может, сначала выпьем? – лукаво глядя на него, проговорила я. – Ты так и не угостил даму.

– Ты хочешь напоить меня, дорогуша? – усмехнулся Семенов. – Так я не против. Если ты считаешь, что порция алкоголя меня возбудит, то можешь не сомневаться: я тебя и так уже хочу. Вместе с тем расслабиться требуется не столько мне, сколько тебе, что-то ты сегодня напряжена… Так что давай выпьем вместе.

Я протянула ему стакан, и Сергей залпом осушил его. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он потянулся ко мне. Повалив меня на кровать, Семенов стал срывать с меня нижнее белье, осыпая то поцелуями, то оплеухами. Мужчина действовал настолько грубо, что я, признаться, очень испугалась. «Нелишним было бы растворить все таблетки, – промелькнуло у меня в голове. – Собаке – собачья смерть!»

Вдруг насильник обмяк и затих. Я с отвращением оттолкнула его и, встав с кровати, принялась приводить себя в порядок. Времени у меня было предостаточно. Неспешно одевшись и причесавшись, я подошла к кровати, на которой Сергей спал крепким сном. Боже, какую же ненависть я ощущала! Как в ту минуту мне хотелось придушить его подушкой! Я знала, что он должен умереть, но умереть все же не от моей руки. Сидя в поезде, я умоляла Бога о помощи. Я поклялась Ему, что больше никого не лишу жизни. Господь услышал мои молитвы и дал мне возможность беспрепятственно покинуть враждебную для меня страну. Я не могла нарушить обещание.

Не теряя времени, я разорвала простыню на ленты и связала Семенова. Затем села на стул и принялась ждать пробуждения главного виновника всех моих бед и несчастий.

– Черт… что это было? Как же голова трещит, – наконец услышала я бормотание любовничка. – И почему я не могу пошевелиться? Какого хр…на я связан? Что вообще происходит?

Сергей принялся дергаться, стараясь освободиться от пут. Но чем больше он пытался высвободиться, тем сильнее и туже затягивались узлы. Грязно выругавшись, Семенов приподнял голову и… увидел меня, сидящую напротив кровати.

– Катерина, какого черта? Почему я связан? Что за игра? И отчего у меня так болит голова? Что ты налила в стакан? Что-то подмешала, не так ли? Яд или еще какое-нибудь зелье… Черт! Какого рожна?.. – заорал мужчина в негодовании. – Немедленно развяжи меня! Совершенно не смешно! Ты слышишь?

Но я не шевелилась и продолжала молча смотреть на него. Семенов принялся осыпать меня отборной бранью, при этом не оставляя попыток освободиться от «веревок».

– Дай только до тебя добраться, мразь, – побагровев от усилий, повторял Сергей. – Я буду убивать тебя медленно… изощренно… ух ты, гнида буржуйская! Да… недооценил я тебя, змеища подколодная. Ничего… ты еще пожалеешь, что вообще родилась на свет, тварь!

– А я и так уже давно не живу, товарищ Семенов, – прервав молчание, начала я.

Я поднялась со стула и подошла к кровати. В свете уходящего солнца, луч которого случайно проник в наше убогое пристанище, мужчина заметил револьвер, блеснувший в моих руках.

– Вы и ваши приспешники давно уже убили меня. Моя жизнь превратилась в муки ада после той ночи. Я как бы существую, поскольку продолжаю дышать, видеть и слышать, но как бы меня и нет. Мне безразлично все, что происходит вокруг меня. Я смогла пройти через все ужасы лишений и потерь только потому, что я – живой мертвец. Господь не забирает меня к себе. Видимо, мое время еще не наступило. До встречи с вами в Париже я не знала, для чего живу, не представляла своего предназначения. И вот я прозрела – для того, чтобы отомстить. Отомстить палачам за поломанные судьбы не одного десятка ни в чем не повинных людей.

Сергей внимательно слушал меня, не сводя с револьвера испуганного взгляда. Затем он оторвался от созерцания дула и, вопросительно поглядев мне прямо в глаза, спросил:

– Мы разве встречались раньше? Уверен, я бы запомнил тебя… вас. Кто вы?

– Мне тоже показался странным тот факт, что вы не узнали меня, товарищ Семенов. И не только вы. Ваши так называемые друзья также не признали в хорошо одетой женщине ту напуганную девушку, мужа которой вы убили ночью в конце октября семнадцатого на убогой станции. Убили без суда и следствия. Я та несчастная, над которой вы едва не надругались, налакавшись до свинского состояния. И только рука Провидения остановила вас… Поройтесь в памяти: ночь, на заснеженной станции стоит поезд. Вы и ваши подельники выталкиваете из вагона под тусклый свет единственного фонаря супружескую пару… Судя по вашему лицу, вы начинаете припоминать…

– Этого не может быть! – побледнев, негромко произнес Семенов. – Ты… вы… Но как вы спаслись? Мы обыскали каждый дом в близлежащей деревне, заглянули под каждый куст, обшарили каждую поляну в лесу. Я был уверен, что вы сгинули в том болоте, что находилось на окраине.

– К несчастью для вас, этого не произошло, – безрадостно усмехнулась я, продолжая сжимать в руке револьвер.

– И что же произошло с вами после вашего побега? Каким образом вы оказались в Париже, да еще женили на себе графа?

Я вкратце поведала ему о событиях, произошедших в моей жизни после того, как я сбежала из тюрьмы, в которой Семенов насильно удерживал меня. Мужчина слушал внимательно, не произнося ни единого звука. Но в его взгляде отчетливо читалось… нет, не сострадание, а непреодолимое желание вырваться и… задушить меня. Когда я замолчала, он спросил:

– Я не понимаю… Если вы так ненавидите меня, то почему согласились принимать в своем доме, гулять со мной по Парижу, спать со мной, в конце концов?

– Чтобы втереться в доверие, не более того, – безучастно обронила я. – Мне необходимо было найди способ развязать ваш язык. Вы слишком подозрительны.

– Что правда, то правда. Вместе с тем вам удалось провести меня. Но зачем? Ради чего? Для того чтобы… – тут его голос сорвался до хрипоты, – чтобы убить меня? Впрочем, о чем это я? У вас был миллион возможностей совершить преступление. Тем не менее вы почему-то не торопились избавиться от меня. Значит, я был нужен вам или вашему мужу для чего-то. Вот только для чего? Мудрено все как-то!

– Да, были нужны… именно так. В прошедшем времени, – ехидно заметила я. – Теперь же вы совершенно ненужная, бесполезная вещь в этом мире. Отправив вас к праотцам, я очищу общество от мерзости и грязи. Ни вы, ни ваши друзья уже больше не причинят никому вреда.

– Что-о? – с ужасом уставился на меня Сергей. – Мои друзья? При чем тут они? Вы… вы… убили… их?

– Теперь-то вы поняли, для чего мне пришлось переступить через себя и с радушием гостеприимной хозяйки принимать вас у нас дома, любезно улыбаться и слушать ваши бредни и пошлости, а затем примерять маску страстной любовницы и ласкать вас, ненавидя каждой клеточкой?

– Для того чтобы выведать у меня имена товарищей, с которыми я находился в тот злополучный день?.. – изумленно проговорил Семенов, осознавший наконец мой замысел. – Так вот для чего нужен был этот спектакль! Я помню наш тогдашний разговор… Вы спрашивали меня, могу ли я убить безоружного человека. Я очень удивился, впервые заметив на вашем лице жажду крови… да, да… вот именно этот взгляд я наблюдал я тогда. Теперь я понимаю, к чему вы клонили.

– Вы прозорливы! – хмыкнула я. – Я и вправду терпела ваше присутствие только ради того, чтобы узнать имена убийц, чтобы разделаться с ними.

– Но… для этого необходимо было вернуться в Россию. А это не самое безопасное место для бывших буржуйчиков. Вас должны были арестовать. Кроме того, я бы знал о вашем отъезде, так как товарищ Мальцев непременно доложил бы об этом. Визу-то вам нужно было бы получить, не так ли? Тем не менее в посольстве никто ничего не знал, а граф утверждал, что вы принимаете солнечные ванны в Ницце.

– Вы считаете, что я настолько глупа, чтобы отправиться во вражеский стан, не имея гарантий безопасности? – рассмеялась я, возвращаясь к столу, возле которого сидела, ожидая пробуждения Сергея. – Ренард позаботился обо всем. В том числе и о моем алиби.

– Значит, когда граф сказал, что вы отправились на юг Франции поправить здоровье, вы в то время… Так-так…

– В то время я вершила правосудие! – торжественно произнесла я, перебив Сергея. – Я уже говорила, ваши дружки-бандиты не узнали меня… Хотя нет, не так… Товарищ Аничков опознал меня. Единственный из всех! Да вот незадача: рассказать кому-то о том, что я… как вы выражаетесь?.. буржуйский, то есть вражеский, элемент!.. сообщить об этом Илья Семенович никому не мог. Удар превратил его в полного калеку. А что же я? Я только помогла ему поскорее попасть в ад, подсыпав в питье яд. Он страдал недолго. Повторный удар спас его от более мучительной смерти.

Глаза Семенова округлились от ужаса. Мужчина не мог поверить, что перед ним сидит не утонченная изнеженная барышня, а хладнокровная убийца, которая бесстрастным голосом рассказывает о совершенном преступлении.

– А Петро и Лаврушка? – хриплым голосом спросил Сергей. – Они разве не…

– Нет, – опять перебила его я. – Скажу больше, Жуков еще и влюбился в меня. Того и гляди сделал бы мне, вражескому элементу, предложение руки и сердца. Признаться, мы неплохо провели те несколько дней, пока я не решила, что настало время избавиться от них.

Я в мельчайших подробностях рассказала о совместном времяпрепровождении: о Первомае, о посещении музея и ресторанов, о просмотре киноленты. Не забыла упомянуть и о том, каким образом я избавилась от его дружков и об инсценировке собственного отравления.

– Стерва! – прорычал Семенов.

Ярость до неузнаваемости исказила его и без того непривлекательное лицо.

– Если бы я мог сейчас, то раздавил бы тебя, гадина! – прошипел он, вновь предприняв попытку вырваться. – Каких людей извела, тварь буржуйская! Но ничего… дай только освободиться, придушу своими руками!

– А кто сказал, что ты выйдешь отсюда живым? – спросила я металлическим голосом. – Или ты думаешь, что, сознавшись в преступлении, я отпущу тебя на все четыре стороны?

Я залилась истерическим хохотом. По правде говоря, я потеряла контроль над собой. Напряжение последних недель и бессонница не прошли даром. В тот самый миг мне вдруг очень захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Далеко-далеко! Уехать к морю… да-да, именно к морю. Найти небольшую бухточку, подальше от людей, и поселиться на берегу. Каждое утро выходить на крылечко и смотреть, смотреть, смотреть, слушая успокаивающий шум прибоя… Смотреть на бескрайнюю водную гладь, на закат, выплескивающий волшебные краски за горизонт, куда уходят и проплывающие мимо корабли… и, главное, ни о чем не думать! НИ О ЧЕМ!

Насмеявшись вдоволь, я взглянула на Сергея и прочла на его лице удивление. Его ошеломил мой смех.

– Нет, господин Семенов, – мгновенно став серьезной, продолжила я. – Не для того я связала вас и рассказала о своем злодеянии, чтобы оставить в живых. Пощады не ждите! Во всяком случае… Все же… Хорошо, – внезапно сказала я, – клянусь Господом, что не причиню вам вреда, если вы ответите на один вопрос.

– На какой? – хрипло спросил мужчина, мысленно пообещав себе, что ответит на любой вопрос, лишь бы высвободиться и… свернуть мне шею.

На лице его отражался весь внутренний монолог: «Ничего, стерва! Дай только выпутаться из этой истории. Обещаю, ты расплатишься за все!»

– На какой? – эхом повторила я. – Да на очень простой, господин Семенов, и, возможно, даже наивный… Вы стреляли в безоружного человека, который не сделал вам ничего плохого. Неужели рука ничуть не дрогнула, когда вы нажимали на курок, и муки совести совсем не коснулись вашей души? Уверена, что таких случаев было в вашей жизни немало. Убийца, совершивший однажды преступление, уже не может остановиться, ибо он перешел Рубикон и обратного пути у него уже нет.

– А вот в этом ты, детка, права, – криво усмехнулся Сергей. – Хочешь знать правду? Нет, угрызения совести не мучали меня. Кстати, меня даже награждали за ликвидацию врагов революции, и я заслуженно горжусь этим. Я вершил правое дело, во имя идей коммунизма и во благо народа. Поэтому убивал, убиваю и буду продолжать давить гадов, пока не истреблю их всех… Что до твоего муженька… Слабаком был… другой бы мужик не дал бабу свою в обиду, настоял бы на своем. И поехала бы ты на поезде до Питера, мамзель, со всеми удобствами. А этот… тьфу!

– Не смей оскорблять его! – воскликнула я, побагровев от гнева. – Ты недостоин даже произносить его имя!

– Ну, извиняйте, – засмеялся Семенов. – Где уж мне, мужику, понять… как вы говорите… сейчас… подожди, вспомню… а, ну вот: «человека с тонкой душевной организацией».

– Замолчи! – вскакивая со стула, прокричала я. – Николя был мужественным, порядочным, благородным человеком, для которого слово «честь» было не пустым звуком.

– Благородство… честь, – передразнил Сергей. – Да на кой ляд они сдались? Кому нужны? Может быть, тем голодным собакам, раздиравшим труп твоего муженька на части? Да им было все равно, кого есть. Да, я не сожалел… как ты выразилась… меня не коснулись муки совести. Случись это еще раз, я бы убил его снова. Прямо на твоих глазах. А немного погодя принялся бы и за тебя.

Эти слова садиста оказались последней каплей. Я больше не могла слушать ни оскорбления, ни поношения имени покойного супруга, ни угрозы в свой адрес. Я направила револьвер на мужчину. «Господи, прости, – стремительно подумала я, – но больше нет сил терпеть его издевательства».

– Ты не сможешь, – с насмешкой заявил Сергей. – Одно дело – незаметно для врага подсыпать ему яд, и совсем другое дело – нажать на курок и выстрелить в беззащитного человека.

– Неужели? – звенящим сталью голосом промолвила я, взведя курок. – Ты точно хочешь проверить?

Он содрогнулся от моего спокойствия. До сих пор он был уверен, что я не сумею убить его. Застрелить человека, глядя ему прямо в лицо, может не каждый. А я, разумеется, не была профессиональным убийцей – эмоционально холодным и бесстрастным человеком, воспринимающим жертвы не как личность, а только как объект охоты. Между тем услышав, с каким ясным спокойствием я произнесла последние слова, он вполне осознал, что сейчас произойдет.

– По… погоди! – став белее снега, промямлил Семенов. – Мы же еще не договорили. Я… я признаю, что совершил гнусность. Но ты должна понять мой поступок: я только исполнял свой долг. Перед революцией, перед народом…

– …массу которого вы изничтожали и сейчас продолжаете выжигать каленым железом, – перебила я Сергея. – Ради каких сверхидей брат убивал брата во время гражданской войны? А скольких людей расстреляли или отправили в ссылку? Ради какой такой мечты?

– Ради того, чтобы жили хорошо не только богатые, а все. Коммунизм – это идея равенства.

– Разве для того, чтобы построить новый мир, необходимо разрушить всё до основания?

– Да, контра, мешающая нам строить светлое будущее, должна сдохнуть, – отозвался мужчина, исподлобья поглядев на меня.

– Что ж, – хмыкнула я, – по крайней мере от одного убийцы я избавлю общество.

Я прицелилась и… в этот миг раздался истошный вопль Семенова, закричавшего от страха. Как и любой низкий человек без нравственных идеалов, Сергей был настоящим трусом. Как говорил Гёте, «трус посылает угрозы только тогда, когда он уверен в безопасности». Столкнувшись лицом к лицу с реальной угрозой, Сергей Владимирович Семенов повел себя как слюнтяй, как тряпка. От неожиданности я даже опустила револьвер, потому что не могла поверить собственным глазам. Вместо злобного, свирепого убийцы, каким я представляла его все эти годы, передо мной лежал не заслуживающий никакого уважения ничтожный человечек, который от страха за свою жизнь… обмочился. Жалкое зрелище!

– Н-не убивай! – заикаясь от испуга, зачастил он. – Обещаю, я ничего не сделаю тебе… Я… я… вернусь в Россию, сменю профессию, уеду в деревню, буду работать на земле… только… н-не убивай!

– Убивать тебя? – смерив его презрительным взглядом, усмехнулась я. – Да ты и так уже мертвец!

Не глядя больше на него, я вернулась к столу, положила пистолет в сумочку и вышла из комнаты.

– Я найду тебя! – услыхала я позади себя хриплый голос. – Слышишь? Я найду и раздавлю, словно блоху!

Ничего не отвечая, я захлопнула дверь и спустилась в холл.

– Что у вас там произошло? – спросила меня хозяйка гостиницы, мадам Лекур. – Жильцы жалуются на громкие крики. Вы поругались?

– Между влюбленными иногда случаются разногласия, – рассеянно произнесла я. – Все пройдет…

– Мсье пока останется? – поинтересовалась мадам, поглядев на лестницу.

– Он устал, пусть поспит, не тревожьте его до утра.

– Так за номер доплатить нужно… это ж целые сутки получаются.

– Вот, – протягивая ей несколько монет, ответила я.

– Ах, как хорошо, спасибо, мадемуазель, – пряча деньги в карман, пробормотала повеселевшая хозяйка. – А вы придете завтра, мадемуазель? Комнатку-то оставлять? – лукаво поглядев на меня, спросила хитрая женщина. – Если да, то доплатить не мешало бы еще. А то уйдет она другим постояльцам. Я женщина слабая, помочь некому…

– Кто-то из классиков сказал: «Ты живешь мгновением – подумай, что будет завтра»… Прощайте! – не отвечая на ее вопросы, проговорила я и вышла из гостиницы.

О том, что произошло вслед за моим уходом, я узнала от мадам Лекур в тот же вечер.

– Хм, – проворчала хозяйка гостиницы, глядя мне вслед, – что мадам имела в виду? Она странная какая-то сегодня. Впрочем, этих великосветских красоток вообще не понять. Имеют богатых мужей, деньги, положение, могут не горбатиться, как я, с утра до ночи. Чего еще надо-то? Так нет. Шляются по дешевым гостиницам в поисках развлечений. Ну, вот эта, например. Сразу видно, что из благородных. Воспитанная, дорогими духами пахнет. И все туда же. Где, скажите на милость, подобрала она такого нищеброда? Да на него и смотреть-то противно, не то чтобы с ним спать. Ну да ладно, – немного подумав, произнесла она. – Пойду, поднимусь к ним и попрошу мсье заплатить за продление номера. Не скажу, что мадемуазель уже внесла плату. Ничего, не обеднеет. А покуда тот пьяный, отдаст все, что имеет. Завтра протрезвеет, так и полфранка не получишь. А сейчас…

Поднявшись на третий этаж, хозяйка гостиницы постучала в дверь.

– Мсье? Вы спите? Я могу зайти?

За дверью послышались бормотанье и брань на незнакомом языке.

– Я не понимаю вас, мсье. Так я могу войти?

– Убирайтесь вон! – услышала она в ответ.

– Он еще и грубиян, – обиделась мадам Лекур и собралась уже было отступить, как тот же голос остановил ее:

– Впрочем, постойте! Помогите мне освободиться!

– Освободиться, мсье? – удивилась она, застыв от неожиданности. – Что значит освободиться? Я правильно поняла вас?

– Да, правильно, черт тебя подери, – прохрипел голос. – Быстрее!

Открыв дверь своим ключом, мадам Лекур вошла в комнату и ахнула от изумления, не поверив своим глазам.

– Ну, что стоишь? Развяжи меня немедленно. Эта дрянь не могла далеко уйти, – исходя злобой, шипел мужчина. – Да пошевеливайся ты, черепаха безмозглая.

«Я старалась как могла, – поведала мне спустя какое-то время женщина. – Но узлы были настолько туго затянуты, что не поддавались. Любовник ваш, не замолкая, осыпал меня бранью то на ломаном французском, то по-русски. Вообще, малоприятный тип. И скажу прямо: мне было нисколечко его не жалко. По заслугам получил ваш любовник, по заслугам!»

Наконец ей удалось справиться с узлами. Вскочив с кровати, Семенов первым делом подбежал к окну, пытаясь увидеть меня.

– Она не могла далеко уйти. Не могла… – надевая брюки, словно заклинание повторял он.

Обувшись и набросив пиджак, мужчина выбежал из комнаты.

– А деньги? – закричала ему вслед хозяйка. – Кто заплатит…

– Пошла ты к черту, старая ведьма, – послышалось в ответ.

Я неспешно брела по улице, хотя разумнее всего было бы взять такси и сразу поехать домой. Погрузившись в свои мысли, я проходила квартал за кварталом, неторопливо пересекая улицы и машинально рассматривая витрины магазинов. «Что же теперь будет? – то и дело мелькало у меня в голове. – Я рассказала Семенову обо всем и… оставила его в живых, проявив слабость. Как быть? Наверняка он попытается убить меня. Уехать? Но куда? К тому же мне тогда придется все объяснить мужу. Раскроется обман, а за ним и измена. И если первое Ренард сможет понять и простить, то второе – никогда!.. А вдруг Сергей сам расскажет обо всем мужу? Правда, после случившегося (право, я никогда не видела, чтобы мужчине ТАК изменило самообладание) у него вряд ли хватит на это мужества. Но кто знает. Негодяи способны на любые пакости. В любом случае сейчас Семенов рассвирепел, а стало быть, стал очень опасен. Нет, все-таки следует исчезнуть на время из Парижа. Так будет безопаснее…»

И тут сквозь шум городских улиц я услышала голос моего смертельного врага:

– Катерина! Стой! Я приказываю тебе остановиться! Слышишь меня?

Я встала как вкопанная. Обернувшись, я увидела Сергея, который пытался догнать меня, на бегу расталкивая людей. На его багровом от ярости и быстрого бега лице была написана такая ненависть, что я отчетливо поняла: наша встреча не предвещает мне ничего хорошего.

– Стой, змея подколодная! Дай мне только добраться до тебя…

Не замечая ничего вокруг, он продолжал бежать, желая поскорее разделаться со мной. А я все стояла словно завороженная, не смея даже шелохнуться. На меня навалилась такая усталость, что не хотелось ни двигаться, ни дышать, ни жить. Происходящее опять словно соскользнуло за грань реальности. «Сейчас я открою глаза и окажусь дома, в своей постели, – медленно ворочались мысли. – Со мной ничего не случится…»

Визг колес, скользящих по асфальту, и крики ужаса вывели меня из оцепенения. Вздрогнув, я поглядела в ту сторону, куда бежали посетители кафе и праздношатающиеся. На проезжей части возле такси лежал в неестественной позе… товарищ Семенов. Перебегая улицу, он был сбит проезжавшей машиной.

– Вызовите скорую!.. Господа! Человеку плохо… Убили!.. Да он уже мертвый… Вызывайте полицию!.. А ты куда ехал? – неслось со всех сторон.

Я медленно подошла к толпе, обступившей Семенова. Мне хотелось знать: повержен враг или нет? Свершился ли Божий суд? Все же, чтобы не вызвать подозрений, я не стала пробираться к пострадавшему, рассудив, что несколько минут ожидания меня не устроят.

Вскоре приехала полиция, а за ней и «скорая». Врач осмотрела лежавшего на мостовой и, обнаружив признаки жизни, приказала немедленно переложить мужчину на носилки. Моим мечтам не суждено было сбыться. Я уже собиралась пойти к хозяйке гостиницы, чтобы выяснить, каким же образом Семенову удалось вырваться, но желание узнать, выживет ли враг, пересилило, поэтому сперва я подошла к врачу, которая уже садилась в машину.

– Простите, мадам, за беспокойство. Не знаю, как объяснить… просто все произошло на моих глазах… так неожиданно… в общем, в каком он состоянии?

– Я понимаю вас, – закивала пожилая женщина, – к несчастью, с появлением этих адских машин такие случаи происходят все чаще и чаще.

– Он… будет жить? – осторожно спросила я.

– Не могу ничего сказать, дорогая. Если довезем, то, возможно, и будет жить, хотя вряд ли пострадавший когда-то окончательно выздоровеет. Уж больно сильно ударился головой об асфальт… вообще-то мужчина очень плох. Очень! Если выживет, то тогда ему крупно повезет. Молитесь!

– А куда вы отвезете его? Почему-то мне кажется, что я в ответе за него… ведь мне бы следовало его окликнуть… ну, чтобы он остановился. Признаться, не понимаю, почему я этого не сделала. Наваждение какое-то. Я так сожалею…

– У вас доброе сердце, мадемуазель, – положив руку мне на плечо, заметила врач. – Постараемся сделать все, что в наших силах. Но мы не Боги, сами понимаете… вы найдете его в клинике Бруссэ.

Новость о том, что если Семенову и удастся выжить после аварии, то он все равно ничего не будет помнить, немного успокоила меня. «Это лучше, чем ничего», – подумала я, опять направляясь к гостинице.

«Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость, – крутились в моей голове строки Писания. – Бог – судия праведный, и Бог, всякий день строго взыскивающий… Александр медник много сделал мне зла. Да воздаст ему Господь по делам его!»

Расспросив мадам Лекур о том, каким же образом Семенову удалось развязаться, и получив исчерпывающий ответ, я вышла на улицу. На часах было уже около одиннадцати ночи. Мне уже давно следовало быть дома. «Ренард, наверно, волнуется. Хотя, вероятно, он еще не вернулся со своего очередного заседания. Нужно возвращаться… как-никак ночь на улице. Между тем так не хочется… С недавних пор стало так стыдно смотреть мужу в глаза! Все кажется, что Тюренн прочитает по моему лицу, что я не только изменница, но и преступница. Определенно, следует уехать. Куда-нибудь подальше. В Америку, например. Я никогда не была там. Говорят, там есть на что посмотреть. Да, я так и сделаю. Поезжу по стране, полностью сменю обстановку».

С твердым намерением поскорее покинуть Париж я, взяв такси, поехала домой. На протяжении всего пути я чувствовала необыкновенный прилив сил, строила планы, радуясь грядущим переменам. Несомненно, смена страны и даже континента пойдет мне на пользу. «Я буду много путешествовать, гулять, осматривать достопримечательности. Вот только позволит ли мне Ренард уехать?» – при этой мысли я помрачнела.

Нет, граф никогда не ревновал меня, не устраивал сцен: я не давала повода. Наши встречи с Семеновым я устаивала столь осторожно, что муж не мог ни о чем догадаться. Было ли мне стыдно, что я изменяла ему? Да, очень. Тюренн не заслуживал такого отношения. Я утешала себя тем, что нарушила супружескую верность не ради удовольствия, а ради возмездия, что, безусловно, оправдывало меня в моих собственных глазах… но не в его. Я не представляла, что станется со мной, с нашим браком, узнай он правду…

– Мадам, – открыв мне дверь, проговорил дворецкий, – граф ожидает вас в своем кабинете.

– Зачем? – удивилась я.

– Мадам, я лишь дворецкий, – с легким поклоном отозвался слуга.

– Хорошо, спасибо, Антуан, – пробормотала я в растерянности.

Поднявшись по лестнице, я остановилась возле двери кабинета и прислушалась: оттуда не доносилось ни звука. «Может быть, Ренард заснул? Не буду его тревожить», – с облегчением подумала я, решив отложить наш разговор на следующий день.

– Катрин, ты можешь зайти, – неожиданно услышала я из-за закрытой двери голос мужа. – Я видел, как ты приехала.

Моя душа ушла в пятки от нехороших предчувствий. Войдя в комнату, я остановилась в дверях.

– Прошу вас, мадам, проходите, – невозмутимо произнес Ренард, внимательно наблюдая за мной.

– Антуан сказал, что ты ожидаешь меня, – начала я, покосившись на мужа. – Хотел о чем-то поговорить?

– Разумеется. – В голосе Тюренна послышались нотки раздражения.

«Это неспроста, – мелькнула у меня мысль. – Ренард явно о чем-то догадывается».

– Хорошо, давай поговорим, хотя ночь – не самое лучшее время для разговоров, – усаживаясь на диван, ответила я.

Я пыталась сохранять внешнее спокойствие, несмотря на то что меня охватила мелкая дрожь.

– Я бы с большим удовольствием побеседовал с вами за обедом, но, к сожалению, ЖЕНА, – он сделал акцент на этом слове, – не удостаивает меня вниманием: избегает, не присутствует на семейных обедах, завтраках, отказывается посещать со мной встречи и театры, сославшись на усталость.

– Ренард, по-моему, ты преувеличиваешь, – прервав его речь, сухо проговорила я. – Да, мы не завтракаем вместе, потому что ты рано встаешь. Мне же хочется немного подольше поспать, так как я поздно ложусь, зачитавшись каким-нибудь романом. В этом ты не будешь меня обвинять, надеюсь? Или читать уже тоже возбраняется? Более того, хочу напомнить тебе, что мы постоянно ходим вместе на нужные тебе встречи, рауты, выставки и регулярно посещаем театры и рестораны. Общаемся с огромным количеством нужных и ненужных людей, от которых я просто устаю. Что я могу с этим поделать? Хорошо, мы будем больше общаться, если ты перестанешь бросать меня и уезжать из Парижа ради очередной авантюры.

Я пришла к выводу, что лучшим выходом для меня будет не обороняться, а перейти в наступление.

– Это моя работа, – сдержанно заметил граф, немного удивившись моему напору, ибо так резко я никогда с ним не говорила. – И мы уже обсуждали этот вопрос.

– Да, обсуждали, – согласилась я, – как и то, что я не бездушная марионетка в твоих руках.

– Не уходи от ответа…

– Ты еще ни о чем не спросил!

– Хорошо, ты сама напросилась. Где ты была, Катрин? Почти половина двенадцатого ночи! Ты ушла из дома в десять утра.

– И что из того? С каких пор я должна отчитываться? Перед нашей свадьбой мы договорились, что ни ты, ни я не будем спрашивать о том, где и как каждый из нас проводит время. Если не ошибаюсь, ты сам настоял на подобной договоренности. За три года я ни разу не нарушила данного мною слова. Что изменилось сейчас?

Сраженный моей напористостью и красноречием, Ренард некоторое время молчал, расхаживая по комнате. Затем он подошел ко мне и, присев на диван, взял мои руки в свои.

– Катрин, дорогая, просто я очень волнуюсь за тебя, – с необычайной теплотой в голосе проговорил он. – По возвращении из России ты боишься собственной тени. Я же вижу, что ты чем-то обеспокоена; я бы даже сказал, напугана. Ты не замечаешь, что вздрагиваешь от любого стука в дверь, от телефонного звонка… да-да, не отрицай. Я же вижу непонятный страх в твоих глазах, когда снимаю трубку или когда Антуан идет открывать дверь. Ты постоянно оглядываешься по сторонам, если мы куда-то отправляемся вместе. Чего ты боишься? Ответь!

– Я очень устала, Ренард, – поднявшись, вместо ответа проронила я. – Мне необходимо прилечь.

Подойдя к двери, я остановилась.

– И кстати, – вспомнила я, вытаскивая из сумочки револьвер, подаренный мне мужем, – я хочу вернуть его тебе. Не думаю, что оружие пригодится мне когда-нибудь.

Я положила его на край рабочего стола Тюренна и быстрым шагом вышла из комнаты.

– Так-так, très bien, вот и зацепка, – торжествующим голосом проговорил комиссар Вилар, постукивая пальцами по столу. – Значит, она вернула ему револьвер. Но тот ли? Вот о чем следует утром узнать у подозреваемого. Если тот самый, то тогда остается загадкой, каким образом его похитили? И самое интересное: кто? А может быть, его вовсе и не похищали, и граф отдал его убийце сам (я склоняюсь к этой версии), разыграв перед нами сцену с исчезновением, или… граф убил сам?..

На следующее утро я проснулась очень рано из-за птичьего гомона. Маленькие пичужки громко радовались новому солнечному теплому дню. А утро на самом деле было превосходным: воздух чист и прозрачен, легкий ветерок шептался о чем-то с листочками, а солнечные лучи играли в капельках росы на траве. Я лежала и думала, как мне поступить. Дело в том, что я никак не могла решить, ехать в клинику к Семенову или нет. С одной стороны, это было безумным поступком, потому что после вчерашнего разговора Ренард, наверно, установил за мной слежку, но, с другой стороны, я хотела убедиться в том, что Сергей не придет в себя и не расскажет кому-нибудь о моей тайне.

– Антуан, если граф будет спрашивать обо мне, то скажите, что я не буду завтракать. Я поехала к мадам Тиссу и пробуду у нее до ланча.

– Хорошо, мадам, – с легким поклоном ответил мне дворецкий.

Выпив чашечку вкусного ароматного кофе с круассаном в кафе на соседней улице, я поехала к моей портнихе на примерку. Как я и предполагала, подгонка туалетов по фигуре не заняла много времени, ибо мадам Тиссу знала свое дело. Поболтав о том о сём, мы вскоре расстались.

– Платья будут готовы послезавтра. Вы сами приедете за ними или доставить их в ваш особняк, мадам графиня? – любезно осведомилась портниха.

– Пришлите, пожалуйста, с посыльным, мадам Тиссу. Я думаю, так будет лучше, – с улыбкой откликнулась я, кивнув ей в знак прощания. – Adieu![45]

– До свидания, мадам!

От портнихи я пешком отправилась прямо в парк Тюильри. Не могу сказать, что я любила гулять по нему. Он всегда казался мне неуютным, мрачным и неприглядным. После смерти своего создателя – архитектора Андре Ленотра – Тюильри пришел в запустение; парку не уделяли должного внимания: он порос сорной травой, деревья не обрезались. Безусловно, его старались поддерживать в должном виде, но, увы, о былом великолепии пришлось забыть. Разрушительный след оставили не только войны, но и революции.

И все же тут всегда было многолюдно, не то что в Люксембургском саду. Впрочем, сегодня я не нуждалась в уединении. Гуляя по аллеям парка, я напряженно думала, решая, как же мне все-таки поступить. Сев поблизости от фонтана, я с увлечением наблюдала за стаей уточек, плавающих в нем. Они бесшумно рассекали воду, ныряли, чтобы достать себе корм, крякали, гонясь друг за другом. Глядя на них, я радовалась, словно ребенок…

День был в самом разгаре. Солнце палило нещадно, и даже у фонтана стало невыносимо душно. Немного поразмыслив, я спустилась к Сене и спряталась в тени каштанов. «Так ехать или нет?» – все думала я, неспешным шагом прогуливаясь по набережной.

– Поеду! – твердо произнесла я и поспешила к лестнице. – Клиника Бруссэ, четырнадцатый округ, – назвала я адрес таксисту, садясь в машину. – И поскорее, пожалуйста.

Я решила все-таки съездить в больницу, чтобы убедиться в том, что мне ничего не угрожает, так как прекрасно понимала, что если Семенов придет в себя и расскажет кому-то о моем признании в убийствах, то надо мной повиснет дамоклов меч. Не сегодня завтра меня выследят и уберут. Такое уже бывало с эмигрантами: большевистские спецслужбы организовывали похищения тех людей, деяния которых, по их мнению, представляли реальную угрозу для молодой страны.

– Простите, могу ли я узнать, в какой палате лежит мой кузен, господин Семенов? – поинтересовалась я у медсестры, дежурившей за стойкой.

– Я сейчас посмотрю, мадам, – ответила девушка лет восемнадцати. – О, простите, но у нас нет такого пациента.

От неожиданности я обомлела. «Неужели врач обманула меня? Почему? С какой стати? Зачем ей нужно было вводить меня в заблуждение? Что-то тут не так».

– Простите, этого не может быть. Возможно, вы просмотрели… я точно знаю, что его привезли вчера именно в вашу клинику.

– Хорошо, я погляжу еще раз, – недовольным тоном отозвалась девушка. – Нет, мадам, – услышала я через минуту. – Я не ошиблась. У нас нет вашего кузена.

– Мадемуазель, – с настойчивостью произнесла я. – Вчера, когда медики забирали его в больницу, врач определенно указала на вашу клинику.

– Когда произошло несчастье?

– Вчера вечером. Моего двоюродного брата сбила на улице машина…

– А-а… – протянула девушка, – так вы говорите о том господине, который… Странно, если мадам Лакруа разговаривала с вами, то почему тогда не записала его имя? Мамаше Лакруа точно пора на пенсию: то одно не сделает, то другое забудет. Сейчас я позову медсестру, и она проводит вас к кузену.

– Хорошо, спасибо!

Через некоторое время в холл вышла рыженькая медсестричка, личико которой было густо усыпано веснушками.

– Мадам, – тоненьким голоском проговорила она, – пройдите, пожалуйста, со мной… У меня большая просьба: вы сможете заполнить некоторые бумаги, а то ваш брат…

– …двоюродный, – вставила я.

– Да-да, мне уже сказали… так вот, больной числится у нас как неизвестный.

– Разве он ничего не рассказал о себе? – быстро спросила я, страшась ответа.

– Нет, конечно, пациент лежит в коме… ой, простите, мадам, я не должна была… Я понимаю, что вы потрясены.

Медсестра неправильно истолковала мое волнение. Если бы она знала, каким животворным бальзамом ее слова пролились на мою душу! «Слава Богу, – выдохнула я. – Значит, Господь не отвернулся от меня!»

– Мы пришли. – Девушка указала мне на нужную палату.

Я осторожно открыла дверь и вошла внутрь. Боясь увидеть какого-то другого человека, я медлила.

– Проходите, проходите! – прошептала сестра.

– Да-да, конечно, – пробормотала я, взглянув на кровать.

Но нет, никакой ошибки. Это был Сергей Владимирович Семенов собственной персоной. Он сильно изменился с нашей последней встречи: осунулся, посерел, губы и руки приобрели синюшный оттенок. Тем не менее передо мной лежал мой враг.

– Да, это мой двоюродный брат, – кивнула я.

– Хорошо, тогда назовите его имя и дату рождения.

– Сергей Семенов, сотрудник российского, то есть советского, посольства. Дата рождения… – Я немного замешкалась, потому что не знала ее. – Десятое ноября 1892 года.

Я назвала дату наобум, поскольку решила, что никто не уличит меня во лжи.

– Я могу поговорить с лечащим врачом? – спросила я медсестру.

– Да, безусловно! Я сейчас позову его.

Дверь за девушкой закрылась, и я облегченно вздохнула. Склонившись над кроватью, я впилась взглядом в землистое лицо недруга.

– Ну что, господин Семенов, вы и теперь будете утверждать, что на земле нет Божьей справедливости? Она есть, и ваше нынешнее состояние тому подтверждением. Расплата за содеянное настигает всегда. Есть две карающие длани: одна может наказать нас за преступления против общества, другая – это Господь. Ему известны все пороки, ускользающие от взора земного закона. Да, я тоже не без греха и буду отвечать за совершенные проступки перед Богом. Но когда я предстану перед ним, то уверена, Он не станет строго судить меня, ибо я была лишь Его орудием. Бог послал меня очистить землю от скверны. Благодаря мне твой револьвер никогда больше не выстрелит в безоружного человека, не отнимет жизнь у невиновного. Раскаиваюсь ли я в том, что отравила твоих товарищей? И да и нет. Справедливое возмездие и искреннее раскаяние не исключают друг друга. Когда-то я прочитала у древних мудрецов, что лучшая месть – это забвение, потому что оно похоронит врага в прахе его ничтожества. Я…

– Простите, мне сказали, что вы кузина нашего пациента? – услышала я голос за спиной.

Резко обернувшись, я увидела женщину в форменном белом платье в сопровождении рыженькой медсестры.

– Да, добрый день. Я пришла узнать о состоянии двоюродного брата.

– Мы можем поговорить наедине? – спросила врач.

– Безусловно. Я к вашим услугам, – удивившись, ответила я.

– Тогда пройдемте в мой кабинет, – сухо проронила она и вышла из палаты.

Я смотрела ей вслед со все возрастающим беспокойством. «Что-то случилось, – подумалось мне. – Неужели Семенов все-таки приходил в себя?»

– Итак, – усаживаясь на стул возле стола, начала я. – О чем вы хотели поговорить со мной?

– О состоянии вашего кузена.

«Ох и стоило так пугать», – подумала я.

– Мне сказали, что брат в коме… но ненадолго же, не так ли? – спросила я. – Он поправится?

– Мне бы хотелось обнадежить вас, пообещав его скорейшее выздоровление. Но… – врач сделала паузу, – боюсь, что этого не произойдет.

– Я понимаю, что после такой тяжелой травмы Сергей не сразу придет в себя, поэтому готова ждать столько, сколько понадобится.

– Вы не поняли меня, – с сожалением произнесла врач. – Ваш кузен НЕ придет в себя. Никогда!

– П-почему? – притворно изумившись, спросила я. – Вы, верно, что-то напутали?

– Мне понятны ваши сомнения. Но поверьте, мы сделали все что могли. Обследовав мсье Семенова сразу же после того, как он был доставлен к нам, я и мои коллеги пришли к выводу, что травмы больного несовместимы с жизнью. Я не буду мучить вас медицинскими терминами и постараюсь объяснить доступно, чтобы вы поняли, насколько опасно его состояние. У него внутреннее кровотечение: повреждены селезенка и печень, сломано несколько ребер. Кроме того, у вашего кузена кровотечение в полости черепа. А это одно из самых опасных осложнений черепно-мозговой травмы.

– То есть вы хотите сказать, что он… может умереть в любую секунду?

– Мне жаль… – произнесла женщина, опустив голову. – Мы сделали все что могли. Но мы не боги.

– Да, вы не боги, – эхом повторила я. – Что ж… я поняла вас. Тогда у меня большая просьба… сообщите, пожалуйста, в советское посольство о состоянии господина Семенова. Я, к сожалению, не смогу этого сделать, у меня через час поезд в Берлин. Я не могу более оставаться в Париже, так как виза… сами понимаете. Никто не предполагал, что произойдет несчастье.

– Разумеется, – отозвалась врач. – Не волнуйтесь, мы все сделаем. Крепитесь!

Кивнув, я вышла из кабинета и неспешно направилась к выходу, ловя на себе сочувствующие взгляды. Как же сложно изображать на лице скорбь, когда твоя душа поет от счастья. Наконец-то осуществилась мечта и мои враги повержены! «Я смогу все исправить. Да, я грешна и готова до конца своих дней вымаливать у Господа прощение. Я виновата перед Ренардом, но у нас все впереди. Мы сможем начать нашу жизнь с чистого листа, я рожу ему ребенка или даже двух, и наш хмурый дом огласится детскими голосами… Все, с завтрашнего дня у меня, а точнее, у нас начинается новая жизнь».

Никогда в своей жизни я так не торопилась домой. Я то и дело подгоняла таксиста, который, как мне казалось, еле тащился по дороге. Если бы я знала в ту минуту, ЧТО ждет меня по возвращении, то, вероятно, не спешила бы, словно курьерский поезд.

– Добрый вечер, мадам, – вежливо проговорил Антуан, открыв мне дверь.

– Мой муж дома?

– Да, господин граф только что вернулся домой. Он в кабинете, мадам.

– Спасибо, Антуан, – ответила я, улыбнувшись.

Я в буквальном смысле взлетела вверх по лестнице.

– Мадам, граф просил не беспокоить его, – услышала я голос дворецкого.

– Что? – остановившись на верхней ступени, спросила я. – У него посетитель?

– Нет, мадам, тем не менее граф просил не тревожить его.

– Но ради меня господин граф, полагаю, сделает исключение? – лукаво поглядев на Антуана, произнесла я.

– Боюсь, что нет, мадам, простите. Он никого не хочет видеть.

– Хорошо, я поняла, – в задумчивости отозвалась я.

Войдя в свою комнату, я положила сумочку на кровать и подошла к окну. За три года нашего знакомства я впервые столкнулась с холодностью графа. «Может быть, у него на самом деле неотложные дела, а я уже напридумывала себе невесть что? Само собой разумеется, у Ренарда много работы, и муж не хочет отвлекаться на ненужные разговоры. А если нет? Что же мне делать?.. Наверно, прежде всего успокоиться! Оставим все вопросы на завтра. Тем более что я все равно не найду на них сейчас ответа».

Внезапно открылась дверь, и на пороге показался Ренард. Я бросилась было к нему, однако он жестом остановил меня. Внутри меня все оборвалось. Это означало только одно: муж догадался или узнал обо всем.

– Я хотела к тебе зайти, но Антуан сказал, что ты не хочешь никого видеть.

– Да, это так. Мне нужно было время, чтобы все обдумать и принять в конце концов правильное решение.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сев в кресло и приняв гордый вид, проговорила я. – Будь добр, объясни, пожалуйста.

– Ты знаешь, кто мне звонил сейчас? – сделав вид, что не услышал моей реплики, задал вопрос Тюренн.

– Кто?

– А ты догадайся.

– Прости, я не умею читать мысли, – стараясь сохранять спокойствие, откликнулась я.

Несмотря на то что на улице стоял июнь, из-за нервного возбуждения я дрожала, как осиновый лист. Поежившись, я поплотнее закуталась в меховой палантин, который нашла на кресле.

– Я слушаю тебя, – после короткой паузы продолжила я.

– Господин… прости, товарищ Мальцев.

– И что? Какое мне дело до этого человека? – пожала плечами я.

– До него, может, и нет, – бесстрастным голосом вымолвил Ренард, – а вот до товарища Семенова…

Вздрогнув от неожиданности, я почувствовала, что начинаю густо краснеть. Муж внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

– П-при чем тут Семенов? – глухо произнесла я.

– И знаешь, что рассказал мне советский посол? – опять проигнорировав мой вопрос, продолжил граф.

– Откуда я могу знать, Ренард? Ты разговаривал с тем господином, не я.

– А ты не догадываешься, – желчно проговорил муж. – Странно, мне казалось, что ты всегда в курсе, чем занимается товарищ Семенов.

– Почему ты так думаешь? Если я и согласилась принимать его в нашем доме, то это не значит, что я обязана знать, как и чем живет этот господин.

– Поразительно, – развел руками Тюренн. – Ты… заняла прекрасную позицию, ничего не скажешь: не видела, не слышала, не знаю. Хорошо, допустим, я поверил тебе… Так о чем я говорил?

– Ты сказал, что тебе звонил товарищ Мальцев.

– Ах да… Разумеется… Так вот, дорогая Катрин, посол рассказал мне, что твой друг…

– Кто? – нахмурившись, перебила я мужа. – О ком ты говоришь?

– Ты не понимаешь, о ком идет речь? Хорошо, скажу иначе… товарищ Семенов попал под машину и находится сейчас в больнице.

– Это ужасно, безусловно!.. Но какое мне дело до него? Жаль человека, согласна. Однако со всеми может произойти несчастье. С каждым днем машин становится все больше и больше на улицах города.

– Мальцев очень озабочен сложившейся ситуацией и видит в ней провокацию. Посол так и заявил мне.

– Ты думаешь, что за Семеновым следили и его сбили намеренно? То есть, другими словами, за этими действиями стоит какое-нибудь политическое движение? Эмигранты?..

– Не знаю, не знаю. Ясно только одно: если Семенов умрет, то между Советами и Францией обострятся отношения. Что ж, посмотрим, как будут развиваться события!

– Надеюсь, этого не случится, – поддержала Ренарда я, обрадовавшись, что муж сменил тему и начал говорить о политике.

– Товарищ посол тоже выразил надежду на то, что Семенов скоро поправится. В сущности, Сергей не так уж и пострадал. Сегодня Мальцев даже беседовал с ним.

– Но это невозможно! – вырвалось у меня. – Он лежит в коме!

Едва эти слова сорвались с моих губ, как я поняла, что выдала себя с головой.

– Почему невозможно?.. Откуда тебе известно о состоянии товарища Семенова? Ты была у него? – вдруг засыпал меня вопросами Ренард, пристально вглядываясь в мое лицо. – Ведь так? Не отпирайся! Отвечай! Я видел, как ты заходила в клинику.

– Ты следил за мной? – ужаснулась я, уставившись на мужа. – Какая… какая низость! Как ты мог?

– Мне следовало раньше принять соответствующие меры, дорогая Катрин. Проблема в том, что я слишком доверял тебе. И вот так ты ответила на мое доброе отношение к тебе, на мою любовь… Значит, это с ним ты была вчера? Иначе каким образом ты узнала бы, что он попал в больницу?

– И да и нет, – еле слышно проговорила я, осознав, что отпираться не имеет смысла.

– Объясни! Я что-то не совсем понимаю. Так да или нет?

– Да, мы были вместе… Но не в смысле того, о чем ты подумал. Сергей случайно увидел меня в парке, мы разговорились. Семенов расспрашивал о поездке на юг, о том, что я видела, с кем встречалась.

– Уверен, ты наговорила ему много интересного, – криво усмехнулся граф. – Рассказывать сказки – твое призвание.

– Вслед за этим Сергей пригласил меня пообедать, – продолжала я, будто не замечая колкостей мужа. – В ресторане мы немного повздорили, из-за чего я встала и ушла. Семенов поспешил за мной и, перебегая улицу… попал под машину. Я не могла бросить его там одного. Хозяин кафе вызвал скорую помощь, которую пришлось долго ждать. От врача я услышала о том, куда отвезут Сергея. Вот так я узнала название клиники.

– Что ж, звучит правдоподобно, – хмыкнул Ренард.

– Ты несправедлив ко мне, – ответила я. – Я не лгу.

«Почти», – подумала я, сожалея о том, что не могу раскрыть истинную причину моего свидания с негодяем.

– Я уже не знаю, во что верить, Катрин, и кому, – подходя к окну, проговорил Тюренн. – Знаешь, мне всегда казалось, что хитрее меня нет никого в этом мире. Плетя интриги, я был всегда на шаг, на два впереди своих врагов. Но ты… ты обыграла меня.

– Я? – вскричала я в отчаянии. – О чем ты говоришь? Каким образом?..

– Ты обманула меня… и с кем? С ничтожеством!

– Ради бога, объясни, в чем ты меня обвиняешь? – взмолилась я. – Иначе я просто сойду с ума от твоих недомолвок.

– Объяснить? – Ренард резко повернулся ко мне. – Так это я жду от тебя объяснений.

Он разгневанно смотрел на меня, не произнося ни слова. Его молчание выводило меня из себя.

– Ч-что ты имеешь в виду? – не выдержала я.

– Ответь мне: он твой любовник? – после продолжительной паузы спросил он. – Да или нет?

Я опустила голову. Мне было ужасно стыдно сознаваться в том, что я нарушила заповедь Господа. Ах, если бы я могла объяснить Ренарду, почему мне пришлось ТАК поступить! А главное – как же я хотела рассказать мужу о моей прежней жизни (с момента нашего знакомства с графом я ни разу не обмолвилась о событиях, связанных со смертью Николя и бегством из России). Но Тюренна мало интересовало мое прошлое, впрочем, и не только мое. Будущее! Вот о чем муж думал беспрестанно: о своем будущем, разумеется, о будущем Европы, о будущем России.

– Я так и знал, – горько усмехнулся граф, опять отворачиваясь к окну. – Я не понимаю… что ты нашла в нем? Что в Семенове есть такое, чего нет у меня? Чем он лучше?

– Нет, не лучше! Не говори ерунды!.. О, если бы я могла объяснить тебе все, – закрывая пылающее от стыда лицо, сказала я. – Но я не могу… не могу!

– Ты была знакома с ним раньше, я прав?

– Да, – тихо ответила я. – Мы случайно столкнулись в вихре октябрьских событий.

– Ты любила его?

– Нет! – воскликнула я. – Я ненавидела его!

– Так ненавидела, что впоследствии согласилась стать его любовницей? – язвительным тоном осведомился граф.

– Ты не понимаешь…

Мне хотелось рассказать Тюренну о том роковом вечере и о причине, по которой мне пришлось изменить клятве, данной Ренарду перед алтарем. Но, поразмыслив, я не осмелилась признаться в том, что на моих руках кровь троих человек. И неважно, были они преступниками или нет; так или иначе, они были живыми людьми, которых я убила, отомстив за гибель моего возлюбленного. Да, причина веская. Но, возможно, не для графа. Чтобы понять меня, следовало испить до дна ту горькую чашу, прочувствовать весь ужас совсем юного создания, оставшегося без поддержки, в полном одиночестве… Там… одна, среди врагов. Что касается четвертой жертвы, то и он находится на грани жизни и смерти отчасти по моей вине.

– Ренард, – с нежностью в голосе сказала я, подходя к мужу, – поверь, мне очень жаль. Я причинила тебе боль, и ты вправе не прощать меня. Но я обещаю тебе, что с этой самой минуты все изменится. Мы начнем жизнь с чистого листа, и в нашем доме вновь поселится свет и радость. Дай мне возможность доказать тебе, что я не так плоха, как ты думаешь.

Граф долго молчал. Он замер у окна словно мраморное изваяние. Больше я не осмеливалась нарушать тишину ни словами, ни движением и продолжала, затаив дыхание, наблюдать за ним.

– Мадам, – хрипло начал он наконец, – мне нечего ответить на ваши душевные излияния. Искренни ли они? Вероятно! Однако раскаяние пришло слишком поздно. Ваш поступок унизителен. Им вы обесчестили весь мой род, ибо ни одна женщина, носящая гордое имя Тюреннов, не была обвинена в прелюбодеянии. Смогу ли я простить вас? Вряд ли. Понять? Не думаю. Не слова оскорбляют человека, но поступки и ложь, особенно со стороны близкого человека. У меня нет больше желания ни видеть вас, ни слышать о вас.

Отстранив меня, он прошел к выходу и закрыл за собой дверь.

Луи Дюмюр[46] верно заметил: «Сердце прощает часто, разум – редко, самолюбие – никогда». Любовь графа ко мне не смогла побороть уязвленное самолюбие мужчины, ибо измену простить можно, а вот нанесенную обиду – никогда…

На этом записи обрывались. Пролистнув еще несколько страниц в надежде увидеть продолжение, комиссар Вилар закрыл дневник и отложил его в сторону.

– Ну, вот и мотив убийства, – произнес он уставшим голосом. – Тривиальная, банальная семейная драма. Обманутый муж не смирился с изменой жены, считая, что ее поступок бросает тень на честь его славного рода. Хм… а я-то надеялся… Да… чутье стало подводить старую собаку. Не пора ли на покой, как мне советует жена?

Арно взглянул на часы:

– Половина шестого утра… Très bien. До восьми тридцати у меня есть время. Пожалуй, стоит вздремнуть немного. Впереди трудный день.

Он достал из шкафа подушку и плед. Вилар часто оставался ночевать в кабинете, и жена снабдила его некоторыми предметами домашнего обихода. Комиссар прилег на диван и задумался. Как бы отреагировал он, узнав об измене супруги? Это маловероятно, конечно, но все же? Простил бы? Вероятно, да. Столько лет уже вместе. Кстати, сколько? Тридцать один… два. «Бог мой! Почти тридцать три года вместе. И в горе, и в радости. Душа в душу. Утром пошлю ей цветы», – решил про себя комиссар и заснул беспокойным сном.

В девять часов в кабинет Вилара постучал Дидье Легар.

– Проходи, Дидье, – пригласил его Арно. – Арестованный уже в комнате для допросов?

– Да, господин комиссар, – ответил инспектор.

– Хорошо, – кивнул его начальник. – А мсье Маришаль?

– Его приведут, как только вы прикажете.

– Отлично, тогда пойдем, побеседуем с графом… нашим серым кардиналом. – Он поднялся и, взяв со стола дневник графини, проследовал за Дидье.

– Господин комиссар, позвольте полюбопытствовать, – покосившись на начальника, задал вопрос Легар, – а зачем вам записи графини? Неужели вы нашли что-то интересное?

– Да, милый Дидье. Ты будешь приятно удивлен, узнав, что женщины способны описывать в дневниках не только душевные переживания на почве несчастной любви, но и запланированные и осуществленные ими преступления.

– Что? C’est impossible! – удивленно вскричал инспектор. – Графиня – преступница?

– Ну, не так быстро, – рассмеялся комиссар. – Она скорее жертва обстоятельств… Все, молчи! Говорить буду только я, не ты, договорились?

Они вошли в комнату для допросов, где их уже дожидался подозреваемый.

– Доброе утро, господин комиссар, – дружелюбно поприветствовал его граф Тюренн. – Я ждал вас вчера. Но вы не соизволили прийти. Мой адвокат так и не сумел переговорить с вами. Ваши сотрудники ревностно охраняли ваш покой. Чем же вы были так заняты?

– Я читал, – простодушно ответил Вилар, доставая из кармана портсигар и протягивая его Ренарду.

– Нет, спасибо, у меня свой… Простите, я правильно понял вас? Вы не явились на встречу со мной из-за того, что вы ЧИТАЛИ?

– Да, совершенно верно, господин граф, именно так. Вы не ослышались.

– Поразительно! – вскричал Тюренн, взбешенный признанием Вилара. – Значит, я, невинный человек, вынужден находиться среди насильников, воров и убийц, а тем временем слуга закона, который обязан поймать настоящего преступника, сидит и читает книжки и газеты. Когда процесс завершится – а я обещаю, что это будет ПОСЛЕДНЕЕ дело, которое вы ведете, – вам придется извиниться передо мной. Так что готовьте речь, комиссар.

– Вы несправедливы ко мне, господин граф, – примирительным тоном заметил Вилар. – Прежде чем упрекать меня или, того хуже, угрожать мне, вам бы следовало узнать, ЧТО я читал.

– Мне это совершенно неинтересно, – презрительно фыркнул граф.

– А зря, – положив на стол толстый блокнот, заметил комиссар. – Вы никогда не видели этого предмета, мсье Тюренн?

– Нет, – вскользь бросив взгляд на дневник, отозвался Ренард.

– А тем не менее эта вещь была найдена в вашем доме.

– Мне подкинули ее, – быстро нашелся граф. – И вы не сможете доказать, что блокнот принадлежит мне. Проведите дактилоскопию, и сразу в этом убедитесь.

– Не имеет смысла этого делать, – улыбнувшись краешком губ, произнес Вилар, – так как я полностью уверен в том, что вы его не читали. Ваших отпечатков нет, но зато на нем множество пальчиков вашей покойной супруги.

– Катрин? – вскричал Ренард, пораженный до глубины души. – Но… что в нем? О чем записи?

– Перед вами дневник графини Тюренн, который она вела втайне от вас.

– Но почему?

– Перед казнью у вас будет время с ним познакомиться, обещаю вам, и тогда вы сами найдете ответ на свой вопрос.

– Не стоит так шутить, господин комиссар, – посерев, отозвался Ренард и, достав сигарету из портсигара, закурил.

– А я вовсе и не шучу, – отозвался мужчина, сразу же превратившись из радушного простака в сурового комиссара полиции. – Прежде чем я выдвину обвинение против вас, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Сразу замечу, что ваша жизнь сейчас зависит от этих ответов.

Видя, что Вилар и не думает изощряться в остроумии, граф тотчас же изменил манеру поведения, поубавив важности и спеси.

– Вы в самом деле собираетесь обвинить меня в убийстве жены?

– Не вижу причин этого не сделать.

– Я не думаю, что это возможно, потому что, кроме треклятого револьвера, вам нечего предъявить мне.

– Вы ошибаетесь. У меня есть ВОТ ЭТО! – И комиссар указал на дневник графини. – В нем находятся неопровержимые доказательства вашей вины.

– Что вы такое говорите? – вскочив со стула, закричал Тюренн. – Ложь! Я любил Катрин, а она любила меня.

– Да, c’est vrai[48], – согласился Арно Вилар. – Ваша супруга на самом деле любила вас. Не так сильно, как первого мужа, но все-таки любила. Хотела даже завести детишек.

– Но… – граф пришел в замешательство от услышанного, – мы никогда не говорили на тему детей.

– Как бы то ни было, но мадам мечтала, что ваш дом… подождите, как она сказала… «наш хмурый дом огласится детскими голосами».

Граф уронил голову на руки, и комиссар с инспектором услышали вырвавшийся у него горестный стон.

– Я… я виноват перед Катрин, – немного погодя мрачно проговорил он. – В последний вечер я наговорил ей много ненужных слов. О, если бы вы знали, как я был взбешен!

– Вы обвинили ее в измене?

– Откуда вы знаете? – подняв голову и удивленно поглядев на Арно, поинтересовался Ренард.

– Из дневника вашей супруги.

– Ах, да-да, – закивал Тюренн. – Из дневника… я могу прочитать его?

– Да, но не сейчас. Чуть позже. Вначале я все-таки задам вам несколько вопросов, а там посмотрим.

– Хорошо, я постараюсь ответить на них.

– Да уж постарайтесь, граф, потому что от ваших слов будет зависеть ваша дальнейшая судьба, точнее, ваша жизнь, как я уже упомянул… Bon, – продолжил допрос комиссар. – Вы обвинили супругу в измене, имея какие-либо неопровержимые доказательства? Вы нанимали сыщика, чтобы следить за графиней?

Поколебавшись немного, Тюренн нехотя ответил:

– Да, я обратился к частному детективу.

– К мсье Жюлю, – подсказал Вилар.

– Ах, вы и это знаете… Ну что ж, я недооценил вас. Да, на следующий день после возвращения Катрин из Москвы я на самом деле встречался с этим господином. Но выводы, которые вы сделали, несправедливы. Я попросил его присмотреть за ней, а не следить. Разные вещи, не так ли?

– Странный поступок… Для чего нанимать телохранителя втайне от супруги? Вы опасались за ее жизнь, раз подарили ей этот злосчастный револьвер?

Комиссар не был уверен, что графиня упоминала в своих записях именно то оружие, из которого она была убита. Он задумал выстрелить наугад. И попал в цель!

– Вы правы. Два месяца назад я купил этот револьвер для себя. Блажь! Поддался уговорам хозяина магазина, который так расхваливал его! Ох уж эта реклама. Бич нашего времени… Оружие лежало у меня в столе все это время, именно там, где я и показывал вам. Но, заметив, что Катрин чего-то опасается, я подарил револьвер ей. Правда, за день до смерти она вернула его мне. Я не знал, что и думать, поэтому на следующее утро последовал за супругой.

– Отказавшись от услуг детектива, вы следили за ней сами?

– Глупый поступок, признаюсь. В свое оправдание могу сказать только, что я волновался, так как никак не мог понять, что с ней происходит. Почему Катрин отдалилась от меня… Узнав, что супруга выдает себя за кузину Семенова, чтобы иметь возможность увидеться с ним, я понял все.

– То есть вы хотите сказать, что до той поры не знали о связи графини с тем русским? – задал вопрос комиссар.

– Естественно, нет! – воскликнул Тюренн.

– Граф, я уже говорил, что от правдивых ответов зависит ваша жизнь. Неужели вы не понимаете, что можете закончить ее на гильотине?

– Клянусь честью, господин Вилар, я не знал о том, что они… знакомы слишком близко.

– Допустим, я поверю вам. – Арно тем не менее поглядел на графа с сомнением. – А скажите, это вы дали объявление в газету?

– В газету? – с недоумением повторил граф. – Я не понимаю… О чем вы говорите, господин комиссар?

– А вы не знаете? Не стройте из себя святую невинность! – повысив голос, прикрикнул на него Вилар, которому уже надоела эта игра в кошки-мышки. – Вы нанимаете человека, а чтобы обеспечить ему алиби, даете объявление о найме на службу… Ну, вспоминайте… репетитор по латыни. Даете ему оружие, которое с недавних пор лежит у вас без дела в ящике стола. Тот следит за своей жертвой и при удобном случае убивает. Вы все рассчитали. Густав Маришаль – бедный драматург, нуждающийся в деньгах. Склонный к театральности, ваш наемник прекрасно выстроил мизансцену. Браво! Одного вы не учли: ваш исполнитель – трусливый пёс. Осознав, что он натворил, убийца бросает револьвер на месте преступления и убегает. Маришаль не опасается за свою жизнь, даже если его и поймают. Никто не видел оружия в его руках, мотива – нет, алиби обеспечено. Все схвачено!

Граф смотрел на Вилара с изумлением и неподдельным страхом. С каждым словом обвинительной речи комиссара Ренард осознавал, что петля все туже и туже затягивается на его шее.

– Но это неправда! – вскричал он, не выдержав. – Вы несете полный бред! Я никогда не встречался с господином… Маришалем. Найдите его и спросите.

– Уже… уже нашли и допросили.

– И что? Этот господин осмеливается нагло заявить, что это я приказал ему убить мою жену?

– Нет, пока он молчит, – хладнокровно ответил комиссар. – Как бы то ни было, у нас и не такие кремни раскалывались.

– Я не понимаю… мотив, какой мотив? Во имя чего мне убивать Катрин?

– Она унизила вас, оскорбила не только вас, но и весь ваш род. Разве не об этом вы сказали ей в тот вечер?

Тюренн тяжело вздохнул, утвердительно закивав:

– Все было именно так. Я говорил ей…

– Я знаю, – перебил его Вилар. – Графиня в подробностях описала ваш последний вечер, впрочем, как и всю свою жизнь, начиная со дня смерти отца.

– Но измена не…

– …достаточно веская причина, если вы ТАК щепетильно относитесь к чести рода, – вновь прервал Ренарда комиссар. – Господин Тюренн, я обвиняю вас в убийстве вашей жены, которое было совершено по вашему приказу третьим лицом шестого июня сего года.

– Ложь! – вскочив со стула, прокричал Ренард. – Я не убивал!

– Лично вы – нет, это на самом деле так, – усмехнулся Вилар. – Вы слишком заметная фигура в мире политики. И превосходно умеете манипулировать другими. Именно поэтому вы и наняли Маришаля, который был лишь орудием в ваших руках.

– Бог мой! Какой-то бред, – устало опустившись на стул, простонал Тюренн. – Как? КАК мне доказать свою непричастность к этому делу?

– Я не знаю, господин граф. Вам вряд ли удастся выпутаться из этой истории. Поможет только чудо… уведите!

Тюренн с трудом поднялся и, поглядев на комиссара растерянным взором, проследовал за инспектором.

– Подождите! – услышал он голос Вилара Арно. – Я думаю, вам стоит прочесть ЭТО. Возможно, сидя в камере и читая записи вашей жены, вы одумаетесь и перестанете отпираться. Я уверен, что все так и произойдет.

Он протянул дневник графини Тюренн обвиняемому. Тот медленно вернулся к столу и, взяв блокнот из рук комиссара, начал листать. Дойдя до конца дневниковых записей, Тюренн хотел уже было закрыть блокнот, как вдруг его внимание привлек листок в самом конце, который немного выбивался из плотного ряда страниц. Вероятно, из-за того, что граф быстро и небрежно листал записки жены, листочек каким-то образом сдвинулся.

– Что это? – вынимая его из дневника, удивленно спросил Ренард. – Записка? Это… писала жена. Я узнаю ее почерк.

– Дайте сюда! – нахмурившись, приказал комиссар.

Вырвав листок из рук графа, Вилар быстро пробежался глазами по строчкам и замер.

– Этого не может быть! – вымолвил он наконец, с изумлением посмотрев на инспектора Легара.

– Господин комиссар, – подойдя к нему, проговорил Дидье, – а что, собственно, происходит?

– Это письмо адресовано вам, господин граф, – сдавленным голосом сказал Арно Вилар и протянул бумагу.

«Дорогой Ренард, – так начиналась записка, – если ты читаешь мое послание, значит, меня уже нет в живых. Вероятно, прежде чем найти это письмо, ты прочел дневник, и тебе все известно о моих злодеяниях, совершенных из мести, но, поверь, во имя любви. Безусловно, мои преступления привели тебя в ужас. Боже, я могу только представить, ЧТО ты испытал в ту минуту, когда узнал, что я убила трех человек, а четвертый лежит при смерти тоже не без моего участия (в той клинике, где ты застал меня). Единственное, на что я уповаю: ты понял причину моих недостойных поступков.

Вчера ты обвинил меня в измене. Да, я очень виновата перед тобой; мне стыдно, мне горестно сознавать, что я обманула тебя, предала нашу любовь. Но, к несчастью, только таким способом я сумела приблизиться к палачу и узнать имена его сподручных, которые без суда и следствия убили моего любимого человека, первого мужа. Вершил расправу товарищ Семенов – вот откуда я знаю Сергея Владимировича. Это сейчас он числится сотрудником советской разведки, а во время революции командовал отрядом карателей…

Во время вчерашнего разговора ты даже не поинтересовался, при каких обстоятельствах мы встретились. Зачем? Ты думал только о своей поруганной чести… Мне следовало давно рассказать тебе о событиях тех дней. Жаль, что ты не проявлял интереса к моему прошлому. Если бы не твое равнодушие, то, возможно, я бы и не скрыла от тебя истинную причину моего скоропалительного отъезда в Россию.

Ренард… как много мне требуется рассказать тебе и как мало у меня времени. Вчера ты сказал, что не хочешь больше видеть меня. Что ж, я получила по заслугам. Я презираю себя, а ты знаешь, что презрение к самому себе подобно медленному яду, который неотвратимо отравляет и убивает в человеке все живое. Утратив твое расположение, я потеряла последнюю надежду. Не осталось ничего: родители давно умерли, первого мужа расстреляли у меня на глазах, друзей нет (теперь, впрочем, как и врагов), ты оттолкнул меня… Что ждет меня? ПУСТОТА И ОДИНОЧЕСТВО!

Знаешь, завершив дело мести, я желала одного – изменить нашу с тобой жизнь: родить детей, стать образцовой женой и любящей матерью. У меня появилась новая мечта! Ведь единственный надежный компас на жизненном пути – это цель. Но вчера ты обескрылил мою мечту, лишив меня будущего. «Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным», – сказал Сенека. Так и для меня нет больше в этом мире надежной и спокойной гавани, а барахтаться в бушующем океане уже недостает сил.

Дорогой Ренард, еще раз прости за боль, которую я причинила тебе. Уходя, прошу лишь об одном – не обрывай струны воспоминаний о наших счастливых днях. Жаль, что их было не так уж и много; тем не менее они все-таки были. Rencontrerons-nous dans les cieux[49]. Любящая тебя Катрин».

Предсмертная записка Екатерины Алексеевны Тюренн выпала из рук графа. Воцарилось молчание, которое никто не смел нарушить. На Ренарда было жалко смотреть. За одно мгновение он постарел лет на десять. Граф опустился на стул и, обхватив голову руками, застонал.

– Так, значит, она покончила с собой? – тихим голосом проговорил инспектор Дидье, прервав наконец тишину. – Вот это поворот!

– Именно так… Боже, какой же я болван. И почему же я раньше не догадался! – ругая себя в душе последними словами, произнес комиссар. – Господин Тюренн, разумеется, после этой записки, несомненно написанной рукой вашей супруги, с вас снимаются все обвинения. Вы свободны! От лица всего управления я приношу глубочайшие извинения за причиненные неудобства.

– Неудобства, – горько усмехнулся граф, – разве они сопоставимы с виной, которую я чувствую сейчас? Ее смерть – результат моего поведения.

– Le temps perdu ne se rattrape jamais[50], – развел руками Вилар. – Вам придется с этим жить, к сожалению. В утешение могу сказать только одно: где не было умысла, там нет и вины.

– Вы правы, – понурив голову, молвил граф.

Он взял со стола дневник и, поцеловав его, прошептал:

– Встретимся на небесах!..

Конец

Prenez soin de vous en personne (фр.). – Берегите в себе человека.

Клафути – французский десерт; нечто среднее между запеканкой и пирогом; фрукты, залитые жидким блинным тестом.

Бланманже – холодный французский десерт; сладкое желе на основе коровьего или миндального молока с цукатами, фруктами или орехами.

«L’Humanité» – французская ежедневная коммунистическая газета, основанная в 1904 г. Жаном Жоресом.

C’est la vie. Chaque chose en son temps (фр.). – Такова жизнь. Всему свое время.

Одетый как принц Уэльский. – В 1920-х годах Эдуард VIII, старший сын королевы Виктории, принц Уэльский, слыл законодателем мод. Его стиль: твидовые костюмы, крупная клетка, широкие брюки с отворотами, туфли-оксфорды.

Гийом Аполлинер – один из наиболее значительных поэтов европейского авангарда начала XX века.

Le meurtre (фр.) – убийство.

Un homme grossier (фр.) – грубый, невоспитанный человек.

Mon Dieu (фр.). – Мой Бог.

Très intéressant (фр.). – Очень интересно.

Le plébéien (фр.) – плебей.

Ce que femme veut – Dieu le veut (фр.). – Чего хочет женщина – того хочет Бог (французская пословица).

Le cocu (фр.) – рогоносец.

C’est bon! (фр.) – Ладно, хорошо!

S’il vous plaît (фр.). – Пожалуйста.

Sûrement (фр.). – Конечно, ясно.

Si on vit sans but, on mourra pour rien (фр.). – Если ты не живешь для чего-то, ты умрешь ни за что.

La paresseuse (фр.) – бездельница, лентяйка.

Ганс Гросс – основоположник криминалистики.

Уильям Джеймс Гершель, 2-й баронет Хершель, разработал новый метод идентификации личности по отпечаткам пальцев.

Сэр Фрэнсис Гальтон – английский ученый, заложивший основы дактилоскопии.

Вера Васильевна Голицына – последняя начальница Смольного института.

Tout commence par un choix. (фр.). – Все начинается с выбора.

В 1916 году капельмейстер К. Джигиль написал знаменитый вальс «Осенние грёзы».

Regarde ma chérie! C’est très beau, n’est-ce pas? (фр.) – Посмотри, моя дорогая! Не правда ли, красиво?

Le temps perdu ne se rattrape jamais (фр.). – Ушедшее время не вернешь.

Piscis primum a capite foetat (лат.). – Рыба гниет с головы.

Guerre et pitié ne s’accordent pas (фр.). – Война жалости не знает.

Фелука, или фелюга, – небольшое быстроходное и маневренное судно с косыми парусами.

Киш – французский открытый пирог.

L’homme porte en lui la semence de tout bonheur et de tout Malheur (фр.). – Человек несет в себе семя счастья и горя.

Désolé de vous déranger (фр.). – Извините за беспокойство.

Le clochard (фр.) – нищий, бродяга.

Le cocu (фр.) – рогоносец.

Великий князь Николай Николаевич-младший – первый сын великого князя Николая Николаевича-старшего и великой княгини Александры Петровны; внук Николая I; Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны, после был главнокомандующим Кавказской армией.

Chagrin dure toute la vie (фр.). – Боль от утраты длится всю жизнь.

Первый деревянный мавзолей построили за несколько дней по проекту А. В. Щусева ко дню похорон Ленина – 27 января 1924 г. Второй деревянный мавзолей (более монументальный, того же архитектора) был похож на современный и существовал до 1929 г.

Первым советским танком был танк «Рено-Русский». За образец был взят трофейный танк «Рено ФТ-17», захваченный красногвардейцами в ходе боев за Одессу. Производство «Рено-Русского» по инициативе Ленина было начато на заводе «Красное Сормово», где образец разобрали и на его основе разработали отечественные узлы и агрегаты. Большой удачей было то, что в России оказались два инженера-француза, сочувствующие новой власти и, главное, имевшие опыт работы на заводе «Рено». Первый «Рено-Русский» появился в 1920 г.; всего было выпущено 15 машин.

Rira bien qui rira le dernier (фр.). – Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Открытый в мае 1883 г. музей изначально назывался Музеем имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича. Впоследствии его переименовали в Императорский Российский исторический музей имени императора Александра III. После Октябрьского переворота, в ноябре 1917 г. музей стал называться Государственным Российским Историческим музеем. В феврале 1921 г. ему было присвоено современное название: Государственный исторический музей.

Telle vie, telle mort (фр.). – Собаке собачья смерть.

Nunquam petrorsum, semper ingrediendum (лат.). – Ни шагу назад, только вперед.

L’homme porte en lui la semence de tout bonheur et de tout Malheur (фр.). – Человек несет в себе семя счастья и горя.

Adieu (фр.). – Прощайте.

Французский писатель, автор антигерманской тетралогии о Первой мировой войне. В конце жизни писатель обратился к русской революционной тематике и создал «русский цикл», состоящий из нескольких романов.

Sois honnêt avec toi-même, Face à la vérité (фр.). – Будь честен с самим собой, взгляни правде в глаза.

C’est vrai (фр.). – Это правда.

Rencontrerons-nous dans les cieux (фр.). – Встретимся на небесах.

Le temps perdu ne se rattrape jamais (фр.). – Ушедшее время не вернешь.